Владимир Амфитеатров-Кадашев

СТРАНИЦЫ ИЗ ДНЕВНИКА

Публикация С.В.Шумихина

Автор публикуемого текста родился 26 августа (ст. ст.) 1888 в местечке Смела Киевской губ. Он был старшим сыном писателя Александра Валентиновича Амфитеатрова от брака с певицей и преподавательницей музыки Александрой Николаевной (рожд. Левицкой). Учился в 8-й московской им. Г.П.Шелапутина гимназии и Императорском Московском университете, на историко-филологическом факультете.

Как литератор Амфитеатров-младший прочно и, вероятно, заслуженно забыт. Хотя отец и аттестовал его в письме к Амфитеатровой-Левицкой из Италии, куда сын приехал к нему: «Разносторонности поразительной, прочитал уйму /.../, историк, филолог...», крупных произведений Амфитеатров-Кадашев не оставил. Его литературный дебют состоялся в 1906 в журнале «Киевский театрал», но постоянно заниматься литературною работою он начал лишь шесть лет спустя, с 1912 в сытинском «Русском слове», сначала в Москве, а затем, с ноября 1914 по май 1916, в Риме, где был помощником своего отца, в то время состоявшего корреспондентом этой газеты «для всего Средиземноморского района». Среди попыток крупных литературных работ этого периода стоит отметить перевод романа Петрония «Сатирикон», сделанный совместно с К.А.Лигским, но оставшийся в рукописи. Вернувшись в 1916 в Россию, Амфитеатров-Кадашев сотрудничал в Петербурге в отцовских «Русской воле» и «Биче», «Вольности», «Новом Сатириконе»; в Москве — в «Новостях дня» (был помощником редактора), «Народоправстве», «Накануне» (не смешивать с позднейшим берлинским сменовеховским изданием). После революции оказался на «белом» Юге, где тоже печатался во множестве газет: в Харькове — в «Возрождении»; в Царицыне — в «Волгодонском крае»; в Ростове-на-Дону — в «Донской волне», «Приазовском крае», «Жизни»; в Симферополе —- в «Таврическом голосе»; в Ялте — в «Ялтинском курьере»; в Новочеркасске — в «Донских ведомостях» (в течение ноября 1918 — января 1919 был фактическим редактором газеты); в Екатеринославе — в «Екатеринославском вестнике». В 1920 редактировал газету «Южный курьер» в Ялте. Увлеченный кинематографом, он возглавил киноотдел Отдела пропаганды (бывшего Освага, т.е. Осведомительного агентства при председателе Особого совещания, сочетавшего пропагандистскую, деятельность против большевиков с функциями контрразведки), принял участие в создании нескольких фильмов. Отдельной книгой выпустил в Ростове под псевдонимом Роман Макошин брошюру «Что сделала Добрармия?» Затем — обычный путь русских беженцев — эвакуация из Крыма в ноябре 1920, Константинополь, Прага, Берлин, в конце жизни — снова Италия.

За границей Амфитеатров-Кадашев сотрудничал в «Руле» (Берлин), «Новой русской жизни» (Гельсингфорс), «Сегодня» (Рига), «Эхо» (Ковно) и др. газетах, печатался в альманахах. В Праге в 1922 в Славянском издательстве вышли его «Очерки истории русской литературы», в Берлине в том же году в издательстве Е.А.Гутнова две крошечные книжки рассказов «Зум-зум» и «Фрачник с хвостом».

По крайней мере до декабря 1930 Амфитеатров-Кадашев, циркулируя между Прагой и Берлином, участвовал в деятельности эмигрантских литературных объединений в Чехословакии («Круг», «Далиборка»). В дальнейшем он окончательно переехал в Германию. Сблизился с русскими нацистами, объединившимися вокруг газеты «Новое слово»[1]. Приветствовал на ее страницах тоталитарные режимы Европы: Франко, Салазара; успел откликнуться добрым словом на нападение Германии на СССР. Бедствовал. Есть сведения, что в конце жизни страдал психическим расстройством. Умер 23 февраля 1942 в Леванто (Италия), где за четыре года до этого скончался его отец.

Такова сухая биографическая справка, за которой изломанная жизнь и путь от фронды правительству Николая II, обличения «заразы антисемитизма» до полного принятия фашизма — в начале как движения, а позже и как режима.

Обеспеченная, безбедная молодость Амфитеатрова-Кадашева (в первую очередь благодаря крупным гонорарам отца, плодовитого и популярного писателя), проведенная в прекраснейшей стране Европы, близкое знакомство с писательской элитой — Горьким, Буниным, Леонидом Андреевым, с теми политэмигрантами из России, которые гостили то у Горького на Капри, то у Амфитеатрова в Кави де Лаванья, близ Генуи (среди них такие знаменитости, как Герман Лопатин и Владимир Бурцев), дружба с Зиновием Пешковым, женившимся в конце 1910 на Л.П.Бураго (машинистке А.В.Амфитеатрова), приемным сыном (точнее, крестником) М.Горького и братом будущего председателя ВЦИК Я.М.Свердлова, — все это слилось в некую «демократическую идиллию». Спустя несколько дней после столь чаемого Амфитеатровыми падения самодержавия эти «демократические» настроения без остатка смыла волна яростной ненависти к «российской свободе» в том выражении, какое она приняла после Февраля. Амфитеатров-père[2], впрочем, держался несколько дольше — в своем журнале «Бич» в номере, вышедшем после июльского выступления большевиков 1917, он писал, в свойственном ему стиле Тартарена из Тараскона:

Я, по крайней мере, покупаю револьвер — на случай обратного въезда Николая II или Михаила II в Петроград. Потому что этого позорного дня я пережить не намерен, а вы, продажные подлецы немецкой службы, и вы, бездарные слюнтяи у растерянной власти, делаете — одни активно, другие пассивно — все, чтобы дева свободы умерла изнасилованною, а потаскуха монархия вновь открыла в Зимнем дворце свой веселый дом.

Впрочем, говорить о синхронности дневниковых записей с внутренним самоощущением Амфитеатрова-fils’a[3] 1917 года приходится с большой осторожностью — о чем чуть ниже.

В 1924 в Праге Амфитеатров-Кадашев собрал вместе свои дневники и записные книжки, расположил их в хронологической последовательности и переписал в 11 одинаковых тетрадок. Опытный газетчик, он подсчитал количество букв в каждой тетрадке, выставил на последней странице их число, после чего продал их незадолго до того образовавшемуся (в рамках так называемой «русской акции»{1} чехословацкого правительства) Русскому заграничному историческому архиву. В 1945 архив был вывезен Советской Армией из Праги (это называлось «добровольным возвращением культурных ценностей СССР») и лег в архивный спецхран, большей частью ЦГАОРа, частью в другие «специальные» хранилища. Несколько десятилетий к отдельным из этих документов могли обращаться только единичные, проверенные историки, вроде автора книги «Агония белой эмиграции» Л.К.Шкаренкова. Нельзя утверждать с уверенностью, но возможно, что материалы РЗИА в какой-то степени использовались для оперативной разработки попавших в поле зрения МГБ—МВД русских эмигрантов Восточной Европы. В 1964 в результате малопонятных движений в структуре тогдашнего Главного архивного управления «Коллекция ЦГАОР СССР» (во имя секретности так назывался теперь РЗИА) подверглась дальнейшему дроблению — кстати, вопреки одному из важнейших принципов архивного дела, который в данном случае был нарушен с удивительной легкостью. При этом «политические» фонды остались в ЦГАОРе, а архивные фонды литераторов поступили в ЦГАЛИ СССР, пополнив его спецхран. В 1991 фонд 2279 (В.А.Амфитеатрова-Кадашева) в РГАЛИ был рассекречен.

Поскольку мы имеем дело со списком дневника (пусть и авторским), а отнюдь не с копией, возникает вопрос, насколько аутентичны записи Амфитеатрова-Кадашева оригиналу, скорее всего, безвозвратно утраченному. Психологически трудно предположить, чтобы человек литературы, каким был Амфитеатров-Кадашев, избежал искушения «подправить» свой текст при переписывании. Редактирование, впрочем, и не скрывается: часть текста вычеркнута (такой текст мы восстанавливаем в косых скобках); из одной тетради вырезано около 10 листков (судя по зачеркнутому заголовку — посвященных поездке в Москву на Государственное совещание в августе 1917), — то есть правился уже отпрепарированный, переписанный текст. Записи кое-где снабжены Амфитеатровым-Кадаше- вым лаконичными подстрочными примечаниями и указаниями на сделанные купюры типа: «Далее выпущено столько-то строк личного характера». Естественно предположить, что автор мог задним числом изменить свои оценки тех или иных событий, сделать себя более «проницательным» и «всеведущим», чем это было в действительности. Однако ни подтвердить, ни опровергнуть такое подозрение, при отсутствии оригиналов дневников и записных книжек, уже, по-видимому, никогда не станет возможным.

* * *

Отдельные фрагменты дневников Амфитеатрова-Кадашева публиковались в периодической печати: в газете «Сегодня» (1994. 22 марта); «Литературной газете» (в составе подборки «Рассекреченный спецхран: История в подробностях» — 1994. 20 июля); в «Независимой газете» (1995. 31 октября) и в «Общей газете» (1995. 9-15 ноября. №45). Все газетные публикации были подготовлены автором этих строк.

В настоящем издании записи Амфитеатрова-Кадашева печатаются с сокращениями приблизительно одной трети авторского текста. Исключены, кроме целого ряда мелких записей, большие фрагменты, в основном те, где Амфитеатров-Кадашев передавал с чужих слов рассказы о событиях, очевидцем которых не был (например, рассказ композитора В.В.Щербачева о неудачном наступлении Краснова и Керенского на Петроград после Октябрьского переворота); а также ряд менее исторически значимых эпизодов, вроде лекции Амфитеатрова-Кадашева о положении литературы в Совдепии «Запечатленные уста», прочитанной в октябре 1918 в Харькове, где доклад вызвал побоище среди расколовшейся по политическим симпатиям публики, описания жизни гостиницы «Золотой Якорь» в Ростове и характеристики ее постояльцев и др. Возможно, со временем будет осуществлено полное издание этих «записок контрреволюционера».

Текст передается в основном в соответствии с правилами современной орфографии, за исключением тех случаев, когда речь идет о сохранении индивидуальных авторских особенностей. Подстрочные примечания — авторские, там же приведены переводы иноязычных выражений, выполненные публикатором.

1917

28 февраля

События налетели так нежданно, грозно и радостно, что дух захватило и ничего понять нельзя. Еще вчера, услышав от М.А.Ашкинази[4] о том, что в Питере казаки стреляли в полицию, я подумал: «А ведь, пожалуй, придется убрать Протопопова{2}!» А сегодня вопрос поставлен уже чуть ли не о уходе династии. Узнал я об этом так. Вернувшись из воинского присутствия, я часа в три вышел на Тверскую. На углу Камергерского Юрий Константинович Арцебушев[5]. «Как в Питере?» — «Плохо. Форменная революция. Бунтуют преображенцы, волынцы, семеновцы». Иду дальше. Около «Бома»{3} встретил Савельева{4} из «Русского слова». «Поздравляю!» — «С чем?» — «Разве не знаете: в Петербурге объявлено Временное правительство: Милюков, Маклаков, Родзянко. Идите в редакцию! Все узнаете». Мне показалось: снежная улица полезла куда-то горбом вверх, на мгновение потемнело в глазах. Стремглав кинулся в редакцию, — и странным был обычный вид Тверской: накрашенные дамы, важные господа в бобрах, офицеры, мальчишки-разносчики. Еще никто не знает о том, что случилось землетрясение, гибель Атлантиды. /.../ В «Русском слове» смятение. «Правда? Правда?» — «Правда!» — орет Костя Новицкий{5}, кидаясь мне на шею. — «Войска подошли к Государственной Думе, к ним вышли Керенский и Чхеидзе. Войска взяли "на караул". Чхеидзе командует петроградским гарнизоном». — «А у нас, в Москве?» — «У нас, я думаю, Мрозовский{6} будет лить кровь!» На это Борис Брио[6] довольно скептически заметил: «Ну, какая там кровь! Ясно, что все кончено». Поднялся наверх, к Авреху[7]. Еще хочется проверить. «Кажется, превращаемся в ситуайенов?» — «Определенно...» Выйдя из редакции, помчался на извозчике домой. По дороге говорил с извозчиком о чем-то очень обыкновенном, а в горле пересыхало от неодолимого волнения. Когда ворвался, именно ворвался в квартиру, тетя Леля, сидящая в столовой, испуганно спросила: «Что случилось?» — такой взбаламученный был у меня вид. Задыхаясь, я еле выговорил: «Конец монархии! В Петербурге — Временное правительство!» Тетя ахнула, побежала к маме{7}, дававшей уроки. Все были донельзя взволнованы. От волнения я не мог сидеть на месте, поминутно бегал к телефону /.../. Вечером отправился на балетный концерт /.../. По дороге в театр нас атаковали мальчишки: «Важные события в Петрограде!» Но в телеграммах не было ничего, кроме Высочайшего указа об отсрочке заседаний Государственной Думы. В театре царило волнение: все устремлялись к только что приехавшему из Питера Дранкову{8}, но он ничего путного не знал: видел беспорядки на улицах, но уехал ранее того, как Дума решила взять власть в свои руки. /.../ После концерта отправились к Кате[8], где пили чай, и от Кати пошли в редакцию узнавать новости. Узнали только о взятии Багдада и что завтра газеты не выйдут — забастовка. Аврех сказал: «По-моему, газетной забастовки не должно быть даже в день Страшного суда». Совершенно верно! Ужинали в [Литературно-художественном. — С.Ш.] Кружке: Катя и я. Нового здесь тоже ничего не было. Говорили только, что император покинул Могилев. В.А.Гиляровский{9} долго и подробно расспрашивал о событиях и, чтобы не уронить престижа «короля репортеров», делал вид, будто знает гораздо больше меня, да не хочет сказать. Когда я упомянул о нежелании казаков стрелять в народ, он сказал многозначительно: «Я в этом был уверен». Мне невольно вспомнилась папина острота, что бывают казаки донские, кубанские, уральские, а В.А.Гиляровский — тот самый le vrai cosaque russe[9], о которых пишут в заграничных романах.

1 марта

День небывалой волны впечатлений, переживаний... Встал ни свет ни заря /.../ — торопился на освидетельствование к воинскому [начальнику. — С.Ш.]. По дороге все обычно: утреннее безлюдье, редкие прохожие. У воинского тоже по-старому; собрали нас и отправили на Таганку — осматриваться. Но уже на Таганке обозначились первые признаки смятения: часов в 9 прибыл какой-то молодой человек, восторженно рассказывавший о забастовке. «Я сейчас шел мимо Добровых и Набгольц, и вдруг из ворот вырвались ребята, прямо к Бахрушину, оттуда к Михайлову, к Тиде и на Дербеневку{10} — как волна, прямо как волна». Часам к 10 заметили странное скопление трамваев на площади: громко звеня, они тянулись целыми поездами. Кто-то догадался: «Забастовали! Идут в парк!» Наконец, около 12-ти, площадь вдруг покрылась народом — шли рабочие от Катыка, Эрманса и других фабрик Спасского района. Тут произошло нечто неописуемое: мгновенно все, ожидавшие осмотра, ринулись на улицу, причем помчались и двое уже разоблачившихся, совершенно забыв о своем голом образе. Едва остановил их писарь криком: «Куда вы? Простудитесь!» Толпа окружила двух бородачей-крестоносцев{11} и отняла у них винтовки. Но бородачи так слезно просили вернуть им винтовки, что толпа сжалилась. Часа в 2, после осмотра, я вышел на улицу и поразился: никогда я не видел такой Москвы, она кипела, даже в самых тихих переулках, народом, словно черные муравьи, снующим по тротуарам. Но движение по мостовой было довольно слабое: редко проезжал извозчик, почти не было видно автомобилей. Мне все-таки удалось найти извозчика, который рассказал, что к Городской думе стекается огромная толпа. Действительно, когда мы переехали Воскресенскую площадь, она была залита народом. Над толпою веяли и реяли алые знамена; как-то странно было видеть эти революционные символы.

Вечером отправился к Сергею Алексеевичу Смирнову[10]. Там были Зильберберг и Раецкий[11]. Нового: переход одного полка на сторону народа и исчезновение царя. Он выехал из Могилева, но поезд его, по телеграмме Бубликова{12}, не подпустили к Питеру. В Бологом он свернул на Псковскую ветку и пропал неизвестно куда. Мрозовский объявил Москву на военном положении, но едва ли из этого что выйдет. Хотя гарнизон, в большинстве, еще не восстал, сидит запертый в казармах, но фактически у Мрозовского ни солдата. Часов в 11 поехали в «Утро России». Улица была совершенно пуста. Наши автомобили вихрем пронеслись мимо Градоначальства, боялись, что нас задержат. Но в Градоначальстве все было тихо и апатично.

В «Утре России» узнали, что арестован Щегловитов{13} и что московские газеты решили было выйти без цензуры, но «Русское слово» отказалось присоединиться к этому решению и завтра газеты опять не выйдут. /.../

2 марта

Проснулся поздно и поспешил на Тверскую. На углу Чернышевского — ободранный плакат: объявление Мрозовского об осадном положении. Подходя к Тверской, издали услыхал легкий хлоп аплодисментов и «ура!». Когда вышел на Тверскую, увидел следующее: тротуары полны народом, а посреди улицы медленно едет конный патруль; молодой казак, с круглым лицом, размахивая шашкой, взволнованно кричит: «Не бойтесь! Стрелять не будем!» В ответ «ура!» и аплодисменты. У «Бома» — столпотворение. Говорят об ответах Рузского{14} и Брусилова{15} на телеграмму Родзянки: Рузской ответил: «Долг свой перед Родиной исполнил», Брусилов: «Долг свой перед Царем и Родиной исполнил». Царя видели на станции Дно. Неизвестно, получил ли он телеграмму Родзянки, в которой М.В. умоляет его согласиться, во имя спасения династии, на уступки. Но, по-моему, с династией — слабо.

О царе никто не хочет слышать, отовсюду — республиканские возгласы. За конституционную монархию стоит одна Лидочка[12]. Все время мимо окон проходят войска: интендантцы, артиллерия, все стремится к Городской думе. Лидочка говорит, задумчиво глядя на них: «А ведь это — война до полной победы...» Но, в общем, в Москве положение неопределенное: Челноков ведет переговоры с Мрозовским, совершенно растерянным. В Кремле еще сидят солдаты, верные царю, на них направлены пушки перешедшей на сторону народа артиллерии. Но, конечно, бомбардировать Кремль никто не решится: правильно сказал Койранский{16}: «Нельзя начинать новую эпоху со святотатства». Не ясна позиция военных училищ и войск, сидящих в Покровских казармах.

Иду в «Утро России»: заседание редакторов решило — завтра выйти без цензуры, а сегодня вечером выпустить бесплатно информационный листок. Когда выхожу из редакции, на площади смятение. Какой-то конник отчаянно вопиет: «Ура! Кремль взят!» Ответное: «Ура!» Слышу итальянскую речь. Несколько итальянцев не понимают, в чем дело? Подхожу, объясняю. Благодарят: «Ah! Che bella revoluzione!» У «Бома» ораторствует Бонч-Томашевский{17}. Последние известия: арестованы кн. Голицын{18}, премьер Горемыкин{19}, Барк{20}, Кулицкий{21}, митрополит Питирим{22}; к императору посланы делегаты с требованием отречения от престола. Первое известие встречается аплодисментами, второе — тоже, но какими-то сдержанно-растерянными. Не верится еще как-то. Требовать отречения императора — смелость, от которой захватывает дух?

Возвращались домой — у Манежа огромная толпа. В чем дело? Встречаю Устра[13]. Объясняет: только что «взяли» Манеж. «Взял» его самолично Николай Александрович Бердяев{23}. Вошел внутрь и так грозно закричал на солдат: «Чего вы не сдаетесь?», что те мгновенно положили оружие. Военные училища тоже перешли на сторону народа — у Мрозовского не осталось ни одного человека, и ему остается только ждать ареста. Его посетил Челноков{24} с требованием послать государю телеграмму о необходимости уступок. Мрозовский отказался. Уходя, Челноков сказал: «Тогда сообщите государю, что народ захватил Кремль, где находятся гробы его предков»[14]. Вообще, дела монархии совсем плохи: Устр говорил мне, что он встретил А.Л.Байкова{25}, который в восторге от происходящего. Пуришкевич, находящийся сейчас в Городской думе, тоже, оказывается, признает необходимость и законность движения, оговариваясь, однако, что, по его мнению, не следует ставить династического вопроса на очередь. Уж ежели Байков и Пуришкевич...

Среди дня распространились тревожные слухи: будто бы на Петербург двинуты крупные силы из Финляндии, а на Москву идет Эверт{26}. К вечеру — успокоение: войска, направленные на Питер, перешли на сторону народа, а Эверт вообще, кажется, не двигался с места. /.../

3 марта

Не день, а сплошной карнавал, красный променад, праздник веселья неистощимого и восторга. Утром — Тверская, полная радостного народа, стремительность автомобилей, и всюду — алое, алое, алое. Нет человека, который не нацепил бы себе красного банта: единственные исключения — я и Лидин. Я не надел вполне сознательно: во-первых, есть что-то противное в том, что делают все, а во-вторых, все-таки красный цвет — цвет социализма, а я, несмотря на всю мою нелюбовь к погибшему режиму, по-прежнему продолжаю глубоко ненавидеть социалов.

В газетах — сплошной вопль восторга и торжества. Отречение императора, видимо, совершившийся факт. К вечеру о нем говорили вполне определенно: на углу Театральной площади какой-то господин громко провозглашал об «низложении» государя и провозглашении Михаила регентом. Интересно, что публика отнеслась к этому как-то равнодушно: словно все ждали чего-то большего, — и смена императора как будто никого не удовлетворила. Раздражение против Николая вообще огромно: даже такие умеренные люди, как М.В.Веревкина{27}, волнуясь, спрашивают:

— Отрекся? Отрекся?

Сожаление к царю я встретил лишь у Розочки Гольденблюм, которая заявила, без всяких оговорок, что ей жалко наследника — очаровательного мальчика, и что солдаты, шатающиеся сейчас по улицам, ей совсем не нравятся. Ходят слухи, будто бы Протопопов скрывается в Москве и его усиленно ищут, но пока не нашли. Зато проводили массами арестованных полицейских. На Тверской толпа на них глазела с любопытством, но не оскорбляла. На окраинах, говорят, были безобразнейшие сцены издевательства. Арестованы также градоначальник и Мрозовский. Юнкер Саблин{28} рассказывал мне, что александровцы так блестяще исполнили операцию окружения и захвата здания штаба, что даже арестованный Мрозовский выразил им свое восхищение.

Часа в 4 я пошел к Городской думе. По Тверской поперек улицы стояли цепи гимназистов и каких-то девчонок, норовивших никого не пропускать. Требовали каких-то «билетов». Впрочем, когда я называл себя представителем печати — пропускали беспрекословно. У Думы было совсем неинтересно: зачем-то раздавали кому попало винтовки и револьверы, без толку сновали солдаты и среди них крайне взволнованный кинорежиссер Гарри. Встретившийся мне Жорж Якулов{29} сообщил последнюю новость: в Москве образовался Совет рабочих депутатов, заседающий в доме генерал-губернатора. В это время раздалось: «Ура!» Я увидел медленно двигавшийся к Театральной площади автомобиль, в котором стоял что-то говоривший человек с приятным лицом. Я услышал только: «И свобода будет! И победа будет!» Это оказался член Государственной Думы М.М.Новиков{30}, специально прибывший из Петербурга для информации Москвы. А завтра ждут нового министра юстиции Керенского.

Пройдя опять через кордоны неизвестно кем расставленных поперек Тверской «малых сих», я отправился домой, несколько утомленный этим гамом и гвалтом. Вечером с Лелей[15] был в «Летучей мыши». После спектакля мы пошли в Алатр{31}. По дороге купили экстренное прибавление — последний Высочайший манифест Николая II. Никогда не любил я царствовавшего императора; но, должен признаться: стиль и тон манифеста весьма благороден. В «Алатре» к нам подошел М.М.Кринский, репортер «Утра России», и сообщил, что и Михаил отрекся в пользу народа. Будет республика! Утомили ли меня дневные события или разговоры с Лелей были слишком интересны, но я принял это исключительное сообщение как-то равнодушно и спокойно.

4 марта

«Утро России» перешибло все газеты: сегодня вся первая полоса занята описанием романтических приключений «вашего корреспондента», пробравшегося в царский поезд, следовавшего (переодевшись солдатом) в нем во время метания между Дном и Псковом, видевшего, как Шульгин и Гучков прошли в царский вагон и т.д. Все это — чистейшее арапство, конечно: «Ваш собственный корреспондент» — Александр Тамарин; одно имя гарантирует полное отсутствие правды в сем удивительном сообщении. У «Бома» спорят: где этот самый Тамерлан-Тамарин пропивал данные ему под отчет деньги, во время предполагаемой погони за царским поездом? Один уверяет, что у него хватило совести все-таки доехать до Твери и пьянствовать там. Другие же считают нелепой самую мысль о присутствии у Тамарина хоть какой-нибудь совести и предполагают, что пропой подотчетных сумм происходил в какой-нибудь московской трущобе. Раецкий, конечно, знает, что все, написанное Тамариным, — брехня, не мальчик же он в самом деле. Но тираж со 100000 скакнул до 350000! Победителей не судят. Впечатление в публике от тамаринского вранья — огромное: кроме нас, журналистов, все поверили этим несообразностям, и фраза государя о том, что он поедет в Ливадию разводить цветы, всеми повторяется со смехом, а заявление Нилова{32} о необходимости открыть фронт — с негодованием[16]. Другая сенсация — приказ по войскам Петроградского гарнизона, коим обезоруживаются офицеры, отменяется честь и т.д. Приказ издан Советом. Мне он очень не понравился, а военные, которых я видел, определенно говорят: «Это конец!» Вообще, многое мне начинает не нравиться: 1) сегодня вышла газета с.-д. большевиков, открыто призывающая к пораженчеству; 2) слишком много безобразия на улицах — эти летящие автомобили, в коих «людно и оружно» ощетинившись винтовками сидят солдаты, хотя никакой враг им не угрожает, эти увешанные алыми лентами мальчишки, вооруженные винтовками, которые они держат так, что при встрече с ними у меня невольно шевелится мысль: «Вот она, моя смерть идет!»; этот никчемушный народ, без всякого дела слоняющийся по улицам, — все это беспокоит и возмущает. Самое плачевное, что этот променад и бессмысленная трата бензина донельзя всем нравится. Сегодня встретил Котю Трубецкого[17], который рассказал мне о любопытном разговоре, подслушанном им на улице.

— Я хочу, чтобы была республика, — ораторствовал какой-то мастеровой, — но чтобы царем вместо Николая Александровича сидел бы Николай Николаевич.

Из дальнейшего выяснилось, что под республикой сей гражданин разумел не политическую форму правления, а некий бытовой уклад, сводящийся к dolce far niente[18], беспрерывному променаду и хорошему за сие жалованию. Третья причина, почему мне перестает нравиться революционный карнавал, — это то, что уже получило иностранное прозвище «эксцессы»: какие-то человеки ворвались в «Русские ведомости», захватили машины, отпечатали воззвание Совета. Другие человеки расположились как дома в типографии «Русского слова» и печатают там свои «Известия», третьи человеки, наконец, реквизировали помещение одного шантанчика, слопали весь балык в буфете и не хотят уходить, ибо помещение им нравится. Все это до крайности тревожно. Нехорошо тоже, что опять поднялся вой насчет буржуазии, тот самый вой, который погубил 1905 год! И слишком свободно допускается агитация против войны; правда, она не имеет никакого успеха, но все-таки, — вчера, например, в Обществе деятелей периодической печати два большевика, Фриче и Подбельский{33}, провели антивоенную резолюцию. Правда, сегодня Общество собирается вновь, чтобы бить отбой, но нехорошо все это...

Из других новостей: Временное правительство распорядилось созвать избранную на последних выборах Государственную Думу, выборы коей были кассированы Протопоповым. Кстати, Протопопов оказался в Петербурге и явился в Государственную Думу. Подобно другим арестованным, он направлен в Петропавловку. Известие об аресте митрополита Питирима — неверно. Питирима, правда, привезли в Думу, но здесь объявили свободным. В Москве арестован протоиерей Восторгов{34}, а также кинорежиссер Гарри, выпустивший совершенно идиотское воззвание с подписью: «За начальника штаба Гарри». По этому поводу Вера Зайцева{35} сказала: «А наш-то Гарри! Оказывается не просто, но "за начальника штаба"!»

Сегодня на Красной площади новый командующий войсками подполковник Грузинов{36}, бывший член Земской управы, октябрист, устроил парад. Говорят, что было до крайности эффектно, хотя в задних рядах замечалось безобразие: солдаты в строю курили и т.д. Я не пошел: толпа мне определенно начинает надоедать.

5 марта

Большие торжества по случаю приезда Керенского. /.../ судя по газетам, Керенский — молодец! Мне кажется, он именно тот человек, который сейчас может утихомирить страсти и довести страну до победы.

Вечером был на собрании литераторов в Художественном театре, под председательством Владимира Ивановича Немировича-Данченко. Перед открытием собрания Вл.Ив. сообщил о постановлении московских старообрядцев, признавших необходимость конституционной монархии. За республику не высказался никто.

Это, кажется, последнее антиреспубликанское выступление последних дней. Затем разговор коснулся постановления, уже аннулированного, Общества деятелей периодической печати. Фриче весьма подробно объяснял, что ничего тут страшного нет, что резолюцию, им предложенную, — не поняли, и когда князь Евгений Николаевич{37} крайне резко сказал о невозможности допускать выпады против войны, Фриче возразил с какой-то немного пугливой досадой: «Да никто и не желает мира! Все считают неизбежным продолжение войны!» Дальше говорил Брюсов. Он подчеркнул, что теперь мы не можем выполнить своего долга перед союзниками, что необходимо отказаться от гордых мечтаний 1917 года, поставить крест на свободе Армении, Бельгии, Чехии, Польши и других мелких народностей. Но, вместе с тем, он решительно высказался за продолжение войны, — ибо, в противном случае, молодой русской свободе грозит опасность быть задавленной немцами. Макс Волошин горячо протестовал против слов Брюсова. Настаивал на необходимости прежде всего сдержать данное слово верности, подчеркивая, что ни одно нарушение морали не остается безнаказанным. Затем приняли какую-то довольно бесцветную и общую резолюцию и разошлись. Я с Койранским, Ликиардопуло{38} и Арцебушевым пошел обедать в Трехгорный; за обедом все трое высказывались очень резко. Вообще в интеллигенции заметен весьма критический дух к событиям, известный правый уклон. Мое чувство глухого раздражения против того, что слишком уж много «товарищей» шляется по улицам и что всюду на первое место лезут какие-то хайлы, — испытывают многие. Но неудовольствие это соединено с какой-то робостью. Смелой критики не слышишь нигде.

Николай Николаевич удален с поста Верховного главнокомандующего. Конечно, нахождение династа во главе армии сейчас недопустимо и слишком опасно для революции. Но, с другой стороны, кто может справиться с охватившим солдат растерянным настроением? У него будет, хоть приблизительно, та популярность, какою пользуется великий князь? /.../

Вечером был у Е.В. Застал там брата ее мужа, офицера: тревожные разговоры о фронте; подлый приказ № 1-й уже сделал свое дело. То же самое говорил мне сегодня Костя Иванов. Уже совсем ночью, когда вернулся домой, около Никитских ворот возникла стрельба: кто в кого стрелял, никто толком не знает /.../

6 марта

Совет рабочих депутатов начинает вызывать во мне тошноту: Господи, какая болтовня, пошлая и несносная! Нисколько они не изменились с тех пор, как мы с ними сражались на университетских сходках. Петербургские газеты вышли наконец. «Русская воля» с огромным заголовком: «Да здравствует Республика!» Это, если не ошибаюсь, первое яркое декларирование республиканизма со стороны буржуазной печати. Аня{39} пишет, что в Питере — огромное ликование. /.../ Сегодня Временное правительство распорядилось заточить императора и царскую семью в Царском Селе. Конечно, эта мера — предусмотрительна, но, все-таки, на каком основании? Ведь государь не низложен, он свободно отрекся от трона, и Временное правительство — его законный преемник. Опять уступка à ces Messieurs de Soviet{40}! Вообще, Messieurs de Soviet начинают во мне возбуждать тошноту и ненависть! И вообще, вся эта канитель изрядно надоела: красные флаги и блудословие, блудословие и красные флаги. Блудословят даже умные люди: А.А.Яблоновский{41}, вообще-то глядящий довольно трезво (умно высмеян им Бонч-Бруевич с его проектом Красной гвардии), — сегодня разразился восторженным фельетоном по поводу какой-то девушки в автомобильном шлеме, с горящими глазами мчавшейся на грузовике, как «Дева Свободы». Эта «Дева Свободы» — Талька Гольденфарб, стерва. И глаза у нее горели не от революции, а совсем по иным причинам: под покровом алого знамени сосед ее вел себя тоже по-революционному...

Нестерпимы совершенно две вещи: грязь, которую бульварная печать выливает на императрицу, раскапывая всякие мерзости про Распутина, и уличные мистики у памятника Пушкину, где часами, с утра до вечера, толпа слушает нескладные речи доморощенных Катилин. Боже, что они несут. Что они несут! Вообще, все это невольно заставляет припоминать стихи Мережковского: «Но дурак никогда и нигде не умрет, но бессмертна лишь глупость людская». Сегодня распространились слухи о большой победе на фронте (дай-то Бог!) и о революции в Германии (ну, это чистейшее арапство!)

7 марта

Общее собрание литераторов в Юридическом собрании. Вопрос о захвате «Русского слова» и «Русских ведомостей». Два сотрудника последних приняли участие в захвате и помогали захватчикам печатать их воззвание. Собрание крайне бурное. Сотрудники «Русских ведомостей» оправдывались тем, что захватчики были вооружены, что сейчас — революция и что редактор Максимов — эксплуататор и буржуа. Им не дали договорить. Алеша Толстой барским баском рявкнул: «Что за хамство!», поднялся шум и иеремиады{42} социалистов прекратились. Кто-то попытался заикнуться о «заслугах пролетариата», но Бальмонт живо его срезал, сказав: «То, что случилось, — было единым в своей красоте порывом всех, — и никто, никто не смеет приписывать это только себе!»

Настоящая буря началась при обсуждении вопроса о «Русском слове». Крайне резкую речь произнес Раецкий, донельзя недружелюбно встреченный социалами. Его, не менее резко, поддержала Кускова{43}. Затем выскочил Костя Новицкий, которого прогнали, едва он заикнулся о классовом составе аудитории. Вид у Кости был лохматый и дикий, глаза горели, как у безумного. Удивил меня Осоргин{44}. Говорил очень уклончиво, чуть ли не оправдывая захват. Резолюцию приняли крайне резкую и назначили комиссию, которой поручили заняться «выставкой» захватчиков. Социалы ужасно хотели провести в комиссию Фриче, но мы его дружно провалили. Избраны — Кускова, Мельгунов{45}, Раецкий. /.../ Вечером пошел к Наташе Мануйловой[19], на мануйловскую квартиру; застал там Нину Александровну, жену Александра Аполлоновича{46}, только что приехавшую из Петербурга и уезжающую обратно. По ее словам, жизнь в Питере входит в свою колею. Не нахвалит Керенского: большая умница, единственный, кто может сдерживать крайних. Затем явилась Н.Н.Волохова{47}, сводная сестра Н.А. Эта меня разочаровала: она — интересная, но, как я ни вглядывался в нее, никак не мог почувствовать то, что таким гениальным порывом вырвалось у Блока:

Взор мой — факел — в выси кинут,

Словно в небо опрокинут

Кубок темного вина!

Был там еще присяжный поверенный Луи, очень остроумно говоривший очень пессимистические вещи. В армии, действительно, деется нехорошее: убийство Непенина{48} в Гельсингфорсе, кронштадтские своевольства и все растущая грубость солдат в отношении офицеров не предвещают ничего доброго.

Театры на этой неделе закрыты: соблюдают Крестопоклонную{49}. Это подчинение еще не отмененному закону, за нарушение коего никто не стал бы взыскивать, мне очень нравится. /.../

10 марта

Прочитал в «Известиях» телячий восторг по поводу того, что, когда Николай здоровается с солдатами, они ему отвечают: «Здравия желаем, господин полковник!» Не люблю я Николая, но такое отношение к нему и, в особенности, радость по этому поводу — хамство. Николай — не низверженный монарх, а отрекшийся, и сохраняет все права на внешний почет. Тяжко и неприятно это русское неуважай-корытство! Вообще поразительно моментальное исчезновение русского монархизма: у Николая не оказалось ни кавалеров Карла I, ни швейцарцев Людовика XVI. /.../ За последнюю неделю я слышал монархические речи лишь от молодых женщин, более или менее легкомысленных /.../ Но они, конечно, не в счет. Что это значит? Действительно ли монархия так прогнила, что от нее отвернулись даже самые ей близкие люди, всем ей обязанные? Или это просто слабость душевная заставляет людей бежать за успехом? Я еще могу понять Кирилла Владимировича{50}, нацепившего красный бант и приведшего флотский экипаж в Думу. Здесь могли быть «орлеанские мечты». Но как квалифицировать поведение конвоя, пальцем не шевельнувшего для защиты Николая?

Гучков издал приказ о допущении евреев к производству в офицерские чины, а также в военные училища. Это, конечно, правильно и справедливо, но едва ли можно отрицать, что «генерал-фельдмаршал Канторович» или «генерал от кавалерии Цибельзон» как-то... не звучит...

Вечером был на первой «революционной, бесцензурной» программе «Летучей мыши». Довольно слабо. «Сон статского советника Попова» — не смешно (хотя стихи и очень смешные); «Переплетчик» — не трогательно, хотя Борисов и старался. Удачны лишь «частушки» — в исполнении Салами и Дейкархановой{51}. Последний куплет, по-моему, пророческий:

Николая превратили

В гражданина в два часа...

Пропадай, моя телега,

Все четыре колеса!

Никиша{52} несколько сконфужен (мы с ним потом ужинали в Кружке). Обстановка спектакля торжественная: Никиша говорил речь, Сажин говорил речь, оба весьма патриотические: Никиша в стиле мужественном, Сажин — в стиле мармеладном. Хор пел кантату на слова Балтрушайтиса{53}, сочиненную Арганшиным. Публика — старая. Новых хозяев не было видно. Я пришел во фраке и не раскаялся: было много фрачников и дамских туалетов, — вообще, — не революционно.

11 марта

Крайне любопытные слова Гучкова о форме правления: «Конечно, республика. К английской монархии Россия еще не готова, ибо английская монархия более сложная и совершенная форма правления, чем республика». К князю Львову явилась Вера Фигнер и осведомилась: «Неужели в свободной России будет бесправна женщина?» Князю было неловко отказать даме, и он обещал «равноправие». /.../

Был днем на киносеансе современных событий{54}. Донельзя торжественно: Бонч-Томашевский говорил крайне революционную речь о новой эре, по окончании коей оркестр грянул «Марсельезу»: у Бонча — алый бант был приблизительно в 1/2 груди, а его Кира вырядилась в красное платье. Выступал еще какой-то член Совета — курносый и плюгавый. Народ — по особым приглашениям, избранный; представителям союзников устроили грандиозную овацию. Сама картина — любопытный документ; снята больше всего в Москве (в Питере, конечно, было не до съемок — при пулеметной стрельбе). Фотография скверная и слишком много виражей, но вообще недурно.

В Балтийском флоте появился какой-то «красный адмирал» Максимов{55}. Любопытно было бы узнать, откуда взялось такое огромное количество лиц радикально настроенных среди особ первых трех классов? Вот никогда не думал, что социализм так популярен у высших сановников Российской империи. /.../

12 марта

День величайшего променада — единения Армии с Народом. Для символического выявления сего Messieurs de Soviet решили: солдаты пойдут на демонстрацию не в строю, но под ручку с рабочими, шеренгами: рабочий-солдат, рабочий-солдат. По штатскому моему незнанию, я на эту затею было не обратил внимания, но Жорж Якулов разъяснил мне, что здесь — большое ехидство, огромный расчет — разбить строй, растворить воинский элемент в массе. Несомненно, Messieurs de Soviet это устраивают не зря: за последнее время они очень озабочены рознью между солдатами и рабочими. Брошен лозунг: «Не натравляйте солдат на рабочих!» Конечно, поведение Messieurs de Soviet понятно: им не могут быть приятными такие факты, как, например, явление Преображенского полка на Путиловский завод с приказом прекратить забастовку. Но совершенно непонятно поведение Messieurs de bourgeois. Почему-то они подчиняются призыву «не натравлять»: «Русская воля»{56}, например, сняла свой очень выигрышный плакат: «Рабочие, к станкам, солдаты уже в окопах!» Зачем эта уступчивость? Ведь нам только выгоден раздор между армией и пролетариатом, и следовало бы всячески раздувать сие кадило, пока и солдат не окончательно завертели Messieurs de Soviet. Любопытно: наши Робеспьеры хотели разрешить поднятие на сегодняшней демонстрации антивоенных лозунгов, но гарнизон заявил, что в таком случае он не выйдет на улицу. Пришлось свернуть знамена с «Долой войну!»

От демонстрации у меня осталось лишь одно реальное последствие: бронхит. /.../ Шествия меня совсем не захватили: что, собственно, хорошего в том, что двигается масса «черного народу», затаптывая грязью трамвайные пути так, что завтра, наверное, движения не будет? Единственное утешение: отсутствие антивоенных лозунгов и наличие знамен с надписью «Война до победы!» Такую надпись я видел на знамени одного завода, и такой плакат (колоссальный, от тротуара до тротуара) несли офицеры-республиканцы (среди них я заметил Халтурина — из Алексеевского училища — и Е.В., она, правда, не офицер, а только жена офицера и к тому же очень слабая республиканка, но почему-то шла в процессии). Знамена уже не просто куски красной материи, а со всячинкой: разрисованные, с эмблемами, вышитые золотом, но все это очень грубо, аляповато, по-базарному, по-пролетарски. Но как они поют «Марсельезу»! Обратили Руже де Лиля в частушку; сначала запевало затянет:

«Э-э-х, да, э-эх, да отречемся

От старого мира!» —

а затем толпа подхватит: «Вперед! Вперед! Вперед!» Должно быть, Руже де Лиль на том свете так же негодует, как негодовал на этом, когда марсельцы, штурмуя Тюильри, пели его песню. Ведь создатель величайшего революционного гимна был, как известно, монархист и контрреволюционер. Но какая несосветимая глупость слов русской «Марсельезы»! Более идиотского стихотворения, должно быть, никто никогда не писал. Вообще, не скажу, чтобы я остался доволен сегодняшним зрелищем. Лишь один момент меня позабавил: на ступеньках Иверской стоял человечек черного образа и несвежего вида и вопиял:

— Граждане свободной России! И что же это такое, они нас жмали, жмали, — уж барановый рог.

А из толпы откликалась душа созвучная: «Верно! Я сам заплатил приставу Сретенской части пятьсот рублей!» Совсем из нового, великолепного стихотворения Макса Волошина, которое мне вчера прочел Лидин:

На Рву, у места Лобного,

У церкви Покрова,

Возносят неподобные,

Нерусские слова.

/.../

9 апреля. Петербург

Почти месяц не делал записей, и теперь надо записать так много, что ужас! В Москве записям помешал сначала госпиталь /.../ В госпитале меня продержали, слава Богу, только три дня и отпустили вчистую, как, положим, и можно было ожидать. Изменение настроения в госпитале весьма приметное. Расцвел фельдшер Пчелкин. Он уже не просто сукин сын, а председатель комитета; взятки поэтому берет вдвое. У докторов вид сконфуженный, никаких признаков неуважения к ним пока не заметно: машина еще действует. Но вот-вот сорвется! Это чувствуется по какой-то внутренней хмурости, какому-то враждебному закрытию душевному, ощущаемому в каждом солдате. Кажется, у солдат есть своя мысль — одна, и к тому же глупая, но мысль эта всецело их захватывает, и тут стена, которую не прошибешь. Внешне они иногда как будто еще льнут к нам, спрашивают объяснений и советов, но это — лицемерие, игра какая-то: они уже все объяснили по-своему, придумали какой-то выход, где есть и «замирение» и «земля»... Я пробовал говорить с ними (по их инициативе, конечно: лезли, спрашивали, — сам бы я никогда к ним не пошел) и ощутил — мои слова падают в пустоту. Ибо они одержимы двумя страстями: «Скорей бы кончилась война» и резкою похотью к земле, к материальному благу. Когда я говорил им, ссылаясь на воззвание 15 марта, в котором Messieurs de Soviet призвали весь мир поцеловаться на радости, что в России — республика (документ, который займет на календаре место в истории русского идиотизма) — что войну нельзя кончить с бухты-барахты, ибо немцы не желают слушать наши мирные предложения, они сочувственно кивали головами, но — думали свое. И я чувствовал, что 1) не знаю языка, на коем следует с ними говорить; 2) что они — люди иной породы, не из моей России; 3) меня очень не любят. А еще чувствовал, что и я их совсем не люблю. Но все это еще пока под спудом, хотя иногда бывают срывчики. Так, когда нашу партию уже отпускали из госпиталя после осмотра, выступил какой-то член какого-то комитета и заявил: «Товарищи! Здесь, в госпитале, доктора нехорошие, слишком много солдат признали годными. Поэтому, когда придете в части, жалуйтесь своим комитетам, чтобы этих докторов отсюда убрали на фронт, а сюда прислали бы других». Такое заявление привело в полную ярость моего соседа-интеллигента. Говорил он вообще так благоразумно и в таком правом стиле, что я его счел за кадета. Оказался, к моему удивлению, с.-р. Впрочем, надо признаться, сейчас таких с.-р. немало. Другой срывчик: уже приметно некоторое расстройство, перебой организации. Например, солдат, долженствующий сопровождать нашу партию к воинскому начальнику, видя, что дело слишком затягивается, просто ушел, бросив толпу растерянных, в большинстве случаев не знающих Москвы солдат, посреди площади (сверх того — полою водою затопило все прилегающие к госпиталю переулки, и эти несчастные, которых я и с.-р. тщетно пытались привести в порядок, так и остались в недоумении посреди лужи). Мы же с с.-ром направились к воинскому самостоятельно, через Дворцовый сад, в котором встретили спокойно прогуливавшегося провожатого нашего. На наше негодование: «Что же ты, черт тебя забери, не ведешь партию?» — он равнодушно ответил: «А ну ее к дьяволу! Не велико золото. Если и пропадут, никто не заплачет».

К началу Страстной все московские дела были закончены, и следовало ехать в Питер. Но тут-то и начались мучения. Когда в понедельник я пришел на Николаевский вокзал, носильщик мне заявил: «Вряд ли, барин, уедете» — «А что, публики много?» — «Да нет. Публики — вы первый, а вот товарищей — видимо-невидимо». Действительно, 5 дней я пытался уехать и должен был отказаться от этих попыток из-за солдат, куда-то прущих в неимоверном количестве. Один весьма примечательный момент: в среду, на Страстной, я хотел уехать с Ярославского вокзала, взял билет via Рыбинск и вышел на платформу. То, что я увидел, — было потрясающе: все три перрона, длинными лапами протянутые от вокзала чуть ли не на 1/2 версты, серели и кишели сплошною массою шинелей. Когда я вышел на платформу, почему-то это скопище все глядело в мою сторону (поезд, что ли, подходил), и я вдруг увидел множество глаз, стеклянных и лишенных присутствия какой бы то ни было мысли. Это было поразительно: мгновенное острое пронзило меня впечатление — кишащей каши скуластых рож, вздернутых носов, низких лбов, и неопровержимо я почувствовал бесконечную, всецелую отчужденность от этого темного, бессмысленного множества, ощутил: «Вот они, варвары, грядущие разрушать мой дом, все, что я люблю», — мне вообще трудно определить мои ощущения, но это, несомненно, был какой-то поворотный пункт; я понял, что ненавижу и презираю то, что случилось и чему я сам так радовался доселе, несмотря на некоторые неудовольствия. Я догадался, что не случайные отступления портят революцию, но что для меня революция порочна в самой своей основе, и то, что мне не нравится, — ее естественное, неизбежное состояние. /.../

Революционный анекдот: оказывается, в день променада 12 марта Владимир Дуров{57} не только возил по улицами куклы Распутина и Протопопова, что запечатлено даже в «Искре», но и водил слона. Причем на слоне была алая попона с золотой вышитой надписью: «В борьбе обретешь ты право свое». Господи! Даже слоны вступают в партию социалистов-революционеров.

Уехал я из Москвы лишь благодаря счастливой случайности: встретил Ивана Алексеевича Бунина, у которого оказалось двухместное купе в «международном», и он любезно мне предложил 2-е место (международные пока забронированы от солдатни). Дорога была в высшей степени приятная: Иван Алексеевич говорил очень интересно, выпукло, красочно, умно. Блестящая характеристика Андреева: «Почти гениальный гимназист». Очень интересные наблюдения над крестьянским отношением к войне: «С первого дня они у нас, в Орловской, смотрели на войну с нескрываемым отвращением и мечтали лишь о мире». На будущее И.А. смотрит страшно мрачно: зная превосходно мужика, он говорит, что теперешнее подхалимство перед ним приведет к самым пагубным последствиям: голова закружится, если уже не закружилась, — и проснутся все бесы жадности, зависти, ненависти, коих в нашем богоносце — легион. Очень недоволен И.А. Горьким — вообще, и в частности тем, что он помянул имя И.А. в списках сотрудников «Новой жизни»{58} (она должна выйти через несколько дней): «При чем я в этой архаровской синагоге?»

12 апреля

Присматриваясь к Петербургу, я нахожу в нем значительную разницу с Москвою: в Москве тоже много робости, нерешительности перед революцией, тоже люди смеют лишь наполовину высказываться и даже наполовину думать. Но в Питере эта робость доведена до крайних пределов. В Москве все-таки чувствуется критический дух в отношении революции, в Питере — столько оговорок, что его совсем не заметно: все настойчиво твердят, что счастливы, как бы стараясь позабыть о чем-то главном — что есть несчастье; господствует дух умиления перед революцией — по существу уже неверный, фальшивый (хотя недавно еще был он — истинной правдой). Это очень заметно по папе: по существу, он вполне согласен с тем неприятием революции, какое есть у меня, по существу, его глубокое патриотическое чувство угнетено безмерно безобразием происходящего, но как часто его, если не пугает, то кажется [ему] слишком смелым безоговорочность моего отрицания революции. Он понимает, что я отнюдь не реакционер, желающий возврата к старому, что я лишь не приемлю нового, ибо оно — нестерпимо погано, — и все-таки ему не по себе, когда я атакую фетиши революции. Это понятно: слишком долго жила в нем мечта о революции, как светлом сне возрождения — и вдруг, вместо светлого сна — нечестие и развал. Не хочет верить, хочет спорить, в душе какое-то quand même[20]. В «Русской воле» неурядицы. Очень обострены отношения папы с Андреевым и с Гаккебушем{59}. Почти ежедневно у нас проходят совещания «папиной партии» — Тан{60}, Ашешов{61}, Адрианов{62}. Сегодня Тан, между прочим, произнес недурное mot[21]. Говорили что-то о запрещении газет. Я заметил: «Ну, это дела недалекого прошлого!» — «Или близкого будущего», — ответил Тан. /.../

14 апреля

У меня большая радость — я нашел полное созвучие в человеке, который мне сразу, при первой встрече, страшно понравился. Это — Виктор Севский{63}. Сегодня он у нас завтракал, и мы все время осторожно друг друга щупали, испытывая... И вдруг какая-то незначительная фраза, и мгновенно сделалось ясно: он — единомышленник, друг, свой... Он так же, как я, не приемлет революции... Часа три просидели мы, изливаясь в горьких жалобах. За обедом был Герман Александрович Лопатин{64}. С глубоким комизмом рассказывал, как его, в числе других шлиссельбуржцев, чествовали на вечере волынцев. — «Я полагал, нас посадят куда-нибудь в уголок, а они — вдруг ведут в царскую ложу. Публика заметила нас: — у-у! — вопит от восторга. Срам один! Терпеть я этого не могу! А тут еще посетители с поздравлениями: иностранные послы, Милюков во фраке, министры. Хуже всего — Керенский. Речь начал, и вдруг как схватит за руки Веру Фигнер и меня, и этакою тройкой — сам коренник, мы пристяжные — вскачь к барьеру! Я испугался, думал — так и перемахнем вниз, а он орет: "Вот они — творцы нашей свободы!" А публика: — у-у!» /.../

15 апреля

Был на журфиксе у барона Н.В.Дризена{65}. Довольно скучно. Профессор Рейснер{66} читал доклад о том, что революция принесет расцвет искусству. Доклад, словно кулебяка рисом, начинен цитатами, от Платона до «Известий рабочих и солдатских депутатов». Очень противный сладкий тон. Прений я не слушал; первым говорил Сологуб, но мы с Аней торопились не опоздать к концу заседания Республиканского союза{67}, не потому, что Союз нам был любопытен, но потому, что хотели вместе с нашими попасть в автомобиль и не тащиться на извозчике. Единственное, что было любопытно — Ларисса Рейснер{68}. Она хорошенькая, изящные ноги, прекрасные ресницы, но чересчур ломается — «режется на что-то», как говорят в добром городе Одессе.

Из армии поступают известия самые тревожные: комитеты захватывают все больше и больше власти, солдаты распускаются. В Петербурге это распутство заметно все больше и больше: трамвай почти исключительно переполнен солдатней, которая без цели и без смысла катается взад и вперед, притом бесплатно, не давая возможности ездить публике. Невский невероятно загрязнен, всюду толкутся продавцы с лотками и бездельные солдаты. Вообще, зрелище препоганое. Шибздики, заменявшие городовых, не в состоянии справиться с порядком. В результате — «самая свободная страна в мире» обогатилась новым замечательным явлением: «судом Линча». Вчера толпа разорвала двух воров; сегодня опять случай самосуда. Приятное известие одно: Америка вступила в войну. Быть может, это поможет скорее разорвать запутавшийся узел. Наши социалы, конечно, приписывают вступление Америки факту русской революции. Впрочем, они скоро и прохождение Венеры через диск Солнца объяснят радостью по поводу падения монархии. /.../

17 апреля

Все с большим и большим вниманием присматриваюсь к Герману Александровичу. Замечательный человек. Вот в ком нет ни капли той робости перед революцией, которая так явственна почти во всех. Резка, непреклонна его критика, и тем смелее, что он, конечно, в основе не может революции не сочувствовать: ведь всю жизнь отдал ей. Сейчас умеренность его взглядов поразительна: он высказывается за две палаты и решительно протестует против отчуждения земли без выкупа. Говорит: «Нужна аграрная реформа, а не аграрный грабеж». Лозунг «Без аннексий и контрибуций!» называет бессмысленною фразою, уничтожающей всякое оправдание войны. /.../

18 апреля

Первомайские торжества. Я, конечно, не пошел: довольно с меня чепухи, красных флагов, звонких лозунгов и т.д. Вышел на улицу лишь под вечер, видел великолепный «делоне-бельвилль»{69}, некогда принадлежавший императору, полный каких-то аховых физиономий из «торжествующего народа», а также группу людей, переполнившую меня чувством бескрайнего омерзения: это была толпа человек в 30 рабочих, самых обыкновенных мастеровых, но впереди шел типичный интеллигент «из народников»: косоворотка, соломенная шляпа, оловянные глаза, печально повисшие усы, узкий, высокий лоб, мочальная бородка — ходячее «Сейте разумное, доброе, вечное!» Он нес знамя и унылым голосом тянул: «Отречемся от старого мира», — тупо, с озлоблением, без малейшего подъема. Это был настоящий символ нашей пресловутой революции — такое яркое выражение ее всецелой мелкотравчатости, что меня затошнило и я снова почувствовал ненависть к «великой, бескровной, святой...» И почему она так нестерпимо бездарна? Вот 1 мая, ее праздник, почему же она, победительница, несущая свет миру, превращает свой праздник в гнетущую, несосветимую скуку? Все заперто, словно на город напала чума, — кино, рестораны, театры, — негде не то что повеселиться, — перекусить... Трамы не ходят, так что ходи пешком по необъятному Питеру. Единственное развлечение — шляться в процессиях потных, грязных людей, уныло тянуть глупые песни на ворованные мотивы и слушать пошлые слова, блудливую ложь демагогов. Каким болваном надо быть, чтобы это считать праздником?

19 апреля

Вместе с Севским зашел к Илье Василевскому{70} в «Журнал журналов». Илья находится в состоянии дикого транса, мечется по комнате (чуть по ошибке вместо чая из стакана не глотнул гуммиарабика из пузырька), вопит, что так дальше нельзя, интеллигенция должна сплотиться, чтобы дать отпор улице. Сплотиться, конечно, хорошо, но все-таки сплочение, рекомендуемое Ильей, какое-то странное: насколько я понял, его идеал газеты (он возобновляет «Свободные мысли») — полосатая зебра: чтоб рядом печатались статьи совершенно противоположного характера и, по возможности, друг друга облаивающие. Наглядный пример налицо: Илья с восторгом ухватился за мою статью «Боги жаждут» и, одновременно, взял статью Я.Окунева{71}, при обсуждении которой мы резко поругались (Севский потом смеялся, что я «ножницами едва не раскроил жиду брюхо»), так как статья эта — оправдание, если не призыв к дезертирству. Возвращаясь от Ильи, встретил наших, ехавших на заседание Республиканско-демократического Союза. Это учреждение, узнав о конфликте между отцом и «Русской волей», горячо стало на папину сторону, постановило отколоться от «Русской воли» и принять имя Республиканско-демократического Союза «Свободная Россия». Наши считают это большою победою, но я думаю, «Русская воля» даже не почешется. Велика важность, в самом деле, — какая-то кучка растерянных обывателей, не знающих, что им делать. Мало ли сейчас расплодилось совершенно нелепых союзов! Вчера я видел воззвание к «Осударям Новгородцам», в коем рекомендовали уроженцам Новгорода Великого, «меньшого брата» Пскова и Нового Торга объединиться с целью получения автономии для новгородских «пятин» и возвращения из Москвы вечевого колокола. Не знаю, что это — шутка или глупость? Пока единственный результат тот, что все эти союзы испакостили город своими плакатами: все стены облеплены прокламациями, желтыми бумажками, причем клеят совершенно не стесняясь, не обращая внимания на то, что этим портится архитектурная краса Питера; на великолепные колонны Конногвардейского бульвара жалко смотреть, так густо их мрамор заклеен революционным блудословием. Это, конечно, деталь, но именно в таких деталях — полное выявление «бескровной, великой, святой». Кстати, «великая» преподнесла новый сюрприз. Временное правительство с негодованием отвергло мысль, что оно не пустит в Россию пораженцев, и сейчас к нам жалуют Ленин со своею командою. Они едут через Германию, так как им союзники не дали визы. Всякое другое правительство мгновенно препроводило бы таких путешественников в места теплые. Но наши «бескровные», конечно, сие спокойно скушают, ибо такова воля Messieurs de Soviet. Больше: сегодня мне говорили, будто Милюков обратился с резкою нотою к Англии, требуя освобождения Троцкого, арестованного в Галифаксе, ибо его пораженческая деятельность ни с какой стороны не нравилась англичанам. Если дошли до этакой глупости, то... /.../

22 апреля

Господа, которых следовало бы, едва они появились в Торнео[22], как государственных изменников прямиком направить в Петропавловку, вместо достойной их дел каторги встречены почетным караулом и ослиным табуном «победоносного пролетариата», долго и подробно надрывавшего свои глотки в честь Ленина, завопившего: «Да здравствует гражданская война!» Вчера, возвращаясь с концерта, мы видели перед домом Кшесинской огромную толпу, на которую откуда-то кто-то наводил яркий голубой луч прожектора, очевидно, чтоб этот позор был лучше виден. К счастью, Василий[23] шел полным ходом, и эта мерзость мелькнула перед нами, как скверный сон, мимолетно. Концерт, на котором мы были, устраивался Обществом оркестрантов и музыкально был великолепен — соединенные оркестры Мариинской, Народного дома и Музыкальной Драмы, под управлением Малько{72} и Глазунова, великолепно исполнили «Воскресную увертюру», «Дубинушку», божественно пел Ершов — «Трепак» и арию из прокофьевского «Игрока». К сожалению, в большинстве, помимо вышесказанного, программа состояла из «песен свободы» разных народов. А. Мейчик{73} своим бегемотьим голосом пропела что-то на еврейском жаргоне, Боссэ{74}, за отсутствием у англичан «песен свободы» исполнил «It’s a long, long way to Tipperary»[24], причем аккомпанирующий Коутс{75} громыхал так, словно не на рояли, а на целом оркестре... Какая-то девица пропищала сначала по-итальянски, затем по-русски «Si scopron le tombe»[25]. В русском переводе «Va fuori d’Italia, va fuori, stranièr»[26]: «Пошел, иностранец, пошел же ты вон!» (потрясающе!). Петренко{76}, вышедшая в венке, пестрой плахте и красных сапогах, спела: «Гой, не дивуйтеся, добрые люди!» Горький читал две сказки — одну явно пораженческую, вызвавшую даже протесты, другую — лукавую, двусмысленную, с чуть заметной издевкой над революцией; эта мне понравилась. Но самое плачевное было — речи, революционное блудословие, которое мешало слушать музыку. Вообще, по-моему, теперешнее обыкновение устраивать концерты «с участием артистов государственных театров, а также Совета министров» ниже другого дела, как между «Умирающим лебедем» и «Куда, куда вы удалились?..» докладывать случайной публике «взгляд и нечто» насчет политических пертурбаций. Речи говорили Родичев{77}, Милюков, которому устроили грандиозную овацию, вынесли из залы на руках, и Скобелев{78}. Родичев и Милюков говорили умно, но чересчур содержательно, не без проклятой робости. Что же касается Скобелева — это просто болван. Решил, что на концерте музыкантов надо говорить о музыке, и понес околесицу. Заявил, во-первых, что «гнет царского режима до сих пор не позволял русской музыке развиться» (при этом сидевший за первым пультом Вальтер уронил голову на пюпитр, чтобы скрыть смех — перед таким вопиющим невежеством). Но «теперь, в свободной России, — пообещал Скобелев, — музыка расцветет, ибо почерпнет новые силы в единении с народом». Дальше пошла аллегория: эта лошадь с длинными ушами сравнил Россию с огромным оркестром, над которым властвовала палка ничтожного дирижера, но ныне мы низвергли дирижера и без палки грянем свободную симфонию. «Кто в лес, кто по дрова», — язвительно добавил сидевший рядом со мною В.В.Щербачев{79}. И такую балду наша левая почитала лидером своим в Государственной Думе! Единственная речь, которую я ждал с интересом, была речь Керенского. До сих пор я никогда не видал его, но чувствовал к нему большую симпатию; казалось, именно тот человек, который сможет утишить всех, направить мятущуюся волю народную в русло свободно-гармонических форм. Должен признаться: полное разочарование. Конечно, он оратор Божьей милостью, несмотря на неприятный лающий тон речи. Но под техникою слова — пустота, мыльный пузырь. Говорил 15 минут и не сказал ничего. А уж совсем разочаровал меня его ответ на приветствие секретаря Союза музыкантов Чернявского. Чернявский с болью и негодованием говорил о все растущей изменнической агитации, о людях, которые пятнают светлый праздник освобождения призывами к братоубийству, и просил ответить — прекратит ли облеченная всей полнотою возможностей революционная власть это безобразие? В зале во время речи Чернявского поднялся шум: большевики протестовали. Но мы их живо уняли. Ответ Керенского был таков, что я мгновенно потерял к нему всякое уважение: «Стоя на страже свободы, мы никому не можем и не желаем мешать высказывать их взгляды». Двусмысленность этого ответа, однако, не помешала публике разразиться дикой овацией (Керенского тоже вынесли из зала на руках). Вид у публики огорчительный: серо, неряшливо, грязно, одеты кое-как; толпа, а не публика. В январе на «Севильском цирюльнике», устроенном светлейшей княгиней Голицыной, было куда красивее. Вообще, почему революция так уродлива, неэстетична, страдает такой водобоязнью?

23 апреля

Сидел сегодня в столовой и, трепеща от негодования, читал «Новую жизнь» — самое склизкое, поганое, что существовало когда-либо в русской печати. Вдруг входит взволнованный папа: «Знаешь, Финляндский полк и рабочие сейчас окружили Мариинский дворец, требуют отставки Милюкова. Привел их этот сумасшедший Линде. Причина — нота о верности союзникам»{80}. Кинулся к телефону, соединился с Севским: действительно, в городе — безобразие, огромные толпы стремятся к дворцу, и ничто им не противопоставлено. В это время позвонил Владим. Влад. Щербачев. Спросил его — неужели в Петербурге нет ни одной воинской части, которая могла бы разогнать эту сволочь? Со свойственным ему политическим легкомыслием В.В. ответил: «Ишь, чего захотели! Конечно, нет». Позднее узнали: если бы и были — то ни к чему. Временное правительство, узнав, что идет толпа его свергать, единогласно постановило: ни в коем случае не прибегать к оружию. Находится немало идиотов, которые восхваляют эту глупость. Да что у нас в Мариинском дворце — власть, или толстовская колония, или общество методистов? Вообще, всеобщая робость перед улицей ужасна: юнкера не послушали Корнилова, приказавшего вывезти пушки на защиту правительства. И это сделали юнкера! Чего же ждать от солдатни!

Вечером, когда поехали в Союз, встретили на Литейном огромную толпу с плакатами: «Долой Милюкова!», «Долой империалистов!» Едва не задохся от гнева и отвращения. К счастью, позднее пришли более радостные известия: кто-то, придя в Союз, сообщил, что к Мариинскому дворцу сейчас подошло огромное множество народу, демонстрирующего за Милюкова. Это утешительно! Левые встречают отпор.

24 апреля

Вчерашние вечерние демонстрации несколько подбодрили правительство. Сегодня уже говорят: никакой отставки Милюкова и Гучкова не будет. Но большевики не сдаются: по слухам, будоражит Преображенский полк. В 6 вечера поехал с Аней в город. По дороге, на Марсовом поле видел группу людей, волочивших большое и, должно быть, тяжелое знамя с надписью «Вся власть Советам!» На Невском сновало множество народу. Но толпы, шествия не было. Везде кучки, оживленно спорящие. Вдруг какое-то движение: от Николаевского вокзала показалось шествие — впереди медленно плыл по воздуху огромный плакат с надписью: «Доверие Милюкову». Одновременно со стороны Адмиралтейства выехало несколько грузовиков, полных солдат, кричавших: «Да здравствует Временное правительство!» Их встретили с восторгом. Какой-то господин, седой и толстый, взволнованно кричал: «Спасайте во второй раз!» Это были преображенцы и волынцы во главе с прапорщиком Кирпичниковым, первым поднявшим восстание в Волынском полку в феврале{81}. Они присоединились к шествию. В это время с Конюшенной вывернулась группка со знаменем «Вся власть Советам!» Вела она себя скромно, шла вдоль тротуара, так что сначала ее как будто не заметили. Но вдруг какой-то студент крикнул: «Господа! Как можно пускать сюда этих субъектов?» Мгновенно образовалась изрядная толпа, которая накинулась на группу. Сторонники Советов, видя свою малочисленность, предпочли ретироваться: свернули знамя и исчезли, яко были. Наше шествие, влившись в многотысячную толпу, спокойно прошло по Невскому, свернуло на Морскую и залило площадь перед Мариинским дворцом сплошною черною массою; впереди шествия в автомобиле ехал М.М.Винавер{82}. На крики толпы из дворца вышел товарищ министра юстиции А.С.Зарудный{83}, объявивший, что правительство сейчас заседает в Военном министерстве, и пригласивший шествие последовать туда, «так как, граждане, ваша поддержка сейчас очень необходима Временному правительству». Мы двинулись на Мойку. Подошли к министерству как раз в ту минуту, когда к подъезду подъехал на автомобиле Керенский. Его окружили с просьбою высказаться «по моменту». Он наотрез отказался, сослался на отсутствие голоса и болезнь. Это очень типично для его поведения в эти дни: он, всегда бывший впереди, теперь куда-то спрятался. Говорят, что его подпись на ноте союзникам сделана как-то сбоку, чтобы было незаметно... Нельзя сказать, чтоб это очень поднимало его в моих глазах. Демонстрация ожидала появления кого-нибудь из министров, но нам надо было торопиться домой, и мы ушли.

На Невском встретили Севского, который рассказал о «подвиге» ростовского репортера Балиева{84}. Балиев, заметив толпу с красным флагом, так воспламенился, что ринулся на нее с кулаками, вырвал у знаменосца флаг и растоптал его ногами. Толпа ошалела на минутку, но потом опомнилась, и, вероятно, Балиеву пришлось бы плохо, если бы на выручку к нему не бросилось несколько студентов, за которыми последовала большая толпа гимназистов и офицеров. Произошла легкая свалка, «буржуи» разбили и обратили в бегство пролетариев. Драка была несерьезная, но совсем поздно на Невском разыгрались события более плачевные. Столкнувшиеся толпы обменялись выстрелами, есть убитые и раненые.

25 апреля

/.../ Вечером сегодня сидел у Н.Г.Смирнова{85} с Севским и некиим поручиком Масленниковым. Обсуждали необходимость создания боевой организации, которая бы активно, на западный манер, с барабанным боем, а при случае и со стрельбою, выступила бы против интернационализма, против Циммервальда, которым сейчас прожужжали все уши (кстати, «трудящиеся массы» убеждены, что Циммервальд — какой-то великий борец за «свободу народов»; в одном городке на демонстрации даже несли его изображение — приятного мужчину с черной бородой), — на защиту национализма. Но все это мечты. Что мы можем сделать, три молодых человека, без денег, без влияния? А «старшие» — дрейфят. Папа, когда я рассказал о нашем проекте, вполне его одобрил... и предложил «влиться в Республиканско-демократический Союз». Как будто это никчемное сборище старых дев и перепуганных обывателей может быть боевым! А ведь папа — гораздо смелее других! Воображаю, что запело [бы] большинство лидеров к.-д., если бы им предложили подобную организацию. А без такой организации — сломают нас социалы! Грызня «умеренных» с большевиками не должна обманывать: при всех «постольку-поскольку» «умеренные» столь же расположены съесть нас, как и большевики. Здесь спор «не о вере, а о мере» — под каким соусом мы окажемся вкуснее.

26 апреля

Сегодня уехал на два месяца в Ростов Севский. Очень жалко было с ним расставаться: мы так подружились. Днем — явление знатных иностранцев: за завтраком был князь Сципион Боргезе, славный своим знаменитым автомобильным пробегом Пекин — Париж. Так как этот пробег пересекал Россию, то итальянское правительство решило, что князь — лучший эксперт по русским делам, и послало его в Россию со специальной миссией. Князь, по натуре, — чудак и довольно взбалмошный барин (некогда, в 1912 году, его политическая деятельность в Риме наделала много шуму тем, что никто в ней ничего не понимал: князь умудрился сразу связаться с клерикалами, масонами, крайними правыми и радикалами, к тому же объявив себя социалистом, что не помешало ему в парламенте сидеть на правом центре, среди либералов Саландра; его выступления в палате, очень частые, пока парламент ему не надоел, всегда вызывали невероятный шум своею неожиданностью; ни с партийной дисциплиной, ни с политическим обычаем этот enfant terrible считаться не хотел, полагая единым критериумом своего поведения свою собственную сеньерскую волю). Нашей революцией князь очень недоволен, полагает, что она — определенно пораженческая, бунт против войны. Мы его разуверяли, но он не поддается: слишком убедительным был вчерашний и третьеводнишний гвалт. К Милюкову он, впрочем, относится без восторга: «Этот человек до того упоен, что он — министр, что, вероятно, даже не заметит, как у него стащат портфель». Единственным разумным выходом князь полагает присылку на русский фронт крупных союзнических сил. Говорит, что это необходимо для поддержки наших усталых войск, но сам, кажется, думает о другом: об унятии Messieurs de Soviet. (Кстати, этой опасности эсдурье{86} побаивается, вчера «День» что-то пролепетал о том, что надо делать революцию умно, а иначе — «придут английские штыки»). Сознаюсь откровенно, ничего не имел бы против. Но, конечно, — и Боргезе сие подтверждает, — все это «воздушные замки». Посылка союзнических войск невозможна ни фактически, ни политически. Между прочим, как раздражает иностранцев лозунг «Без аннексий и контрибуций!» Боргезе с пеною у рта говорит об этой глупости.

Вечером состоялось первое собрание редакционного коллектива «Бича» — мне очень понравился поэт Д’Актиль{87}, который, когда обсуждали, в каком виде представить Совдеп, сказал: «По-моему, в образе маскированного хама». И очень не понравился Василий Князев{88}, заявивший, что он желал бы «бичевать Милюкова и Гучкова», но, ввиду настроения редакционного коллектива, вынужден отказаться. Не понимаю, почему папе так нравится этот самовлюбленный плебей, надутый неврастеник, чуть ли не большевик и явный пораженец. Он, конечно, очень талантлив, но я уверен, что он — большой руки прохвост. Номер решили посвятить Временному правительству.

27 апреля

Посещения знатных иностранцев продолжаются: сегодня влетела, впорхнула, внеслась княжна Сашка[27]. Шику — видимо-невидимо: шелка шуршат, ботинки высотой до носу и такого лака, что в них можно глядеться, как в зеркало, надушена так, что у меня после поцелуя руки весь день на губах было ощущение чего-то душистого... Разговор высоко-политический: вращается в сферах. Только и слышно: «Керенский сказал...», «Я сказала...», «Милюков заметил...», «Я отметила...» Причина приезда княжны Сашки следующая: князь Петр, несмотря на свой анархизм, весьма недоволен оборотом, который принимает революция, и решил образовать некоторое содружество для ее спасения; приглашает в содружество папу. Любопытно одно замечание Александры Петровны{89}. Говорили о гибели П.В.Карповича{90}, утонувшего при переезде в Россию при катастрофе парохода, потопленного германской субмариной. А.П. сказала: «Особенно жалеть нечего. Одним пораженцем меньше!» Оказывается, Карпович, хотя открыто не выступал ни в печати, ни на собраниях, — занимал в военном вопросе позицию, близкую к Ленину. Впрочем, позиции теперь меняются довольно быстро: Е.Е.Колосов{91} говорил, что Маруся Спиридонова, пока ехала из Сибири, была ярою оборонкою, и в Красноярске вместе с ним, Колосовым, здорово сражалась против большевиков на митинге железнодорожников. А сейчас видевшие ее говорят, она — совсем полоумная от излишней левизны и орет: долой войну! Впрочем, она — вообще глупая, и вся ее слава, в сущности, основана на том, что ее в жандармском выпороли и изнасиловали (несколько странный предлог для славы!). Причем никто уже не помнит, что она, собственно, сделала и за что ее постигла такая печальная участь. Один из тысячи еще скажет: «За убийство Луженовского»{92}. Но кто такой Луженовский и почему его надо было убить — этого не помнит ни одна живая душа. Другой пример перевертня — Розенфельд-Каменев, который в Иркутске сейчас же после освобождения провозглашал «ура!» Михаилу, а теперь ходит в большевиках{93}. /.../

28 апреля

/.../ Вчера на Лиговке я видел следующую сцену: шел солдат, крепкий, молодой парень, в изрядном подпитии; рядом с ним шла женщина, тоже молодая, по виду — или мещаночка, или проститутка из дешевеньких, но не баба; они как будто ссорились. И вдруг молодая женщина совершенно спокойно сняла с солдата ремень, сложила вдвое и со всей силы наотмашь принялась стегать. Солдат сопротивления не оказывал, а только ускорял шаги, что ему плохо удавалось, благодаря подпитию. Замечательное зрелище солдата, избиваемого женщиной, привлекло огромную толпу, которая, зубоскаля и издеваясь, образовала некоторую процессию, следовавшую за солдатом. Никто, решительно никто не стал на сторону солдата: наоборот, раздавались поощрительные возгласы: «Так его, девушка, шпарь! Пусть не шляется зря! Житья от них, окаянных, нету!» Вдохновленная поощрением, девушка порола все с большим усердием, солдат только рукою отмахивался, пока они не дошли до какой-то подворотни, куда и скрылись. Черт знает что! И эдакое происходит среди бела дня, в столице — с представителем армии! /.../

30 апреля

Сборище у Ильи Василевского насчет телеграммы Родзянке. Ничего не вышло. Принцип «полосатой зебры», проводимый Ильею, привел к тому, что все дело ограничилось тремя часами спора. «Правых» было большинство: сам Илья, Венский{94}, Мирский{95}, Д’Актиль, Пильский{96}, какой-то бородатый еврей, мне не знакомый, и я. Левых: Бухов{97}, Зозуля{98}, Эм. Герман{99}, Волин{100}. Но так как такой вопрос, конечно, нельзя было решать по большинству голосов — то решили от посылки телеграммы отказаться. Бухов был крайне корректен, изысканно со мною любезен (я, таким образом, «лидерствовал» среди правой, заявив, что пора поднять голос против того разврата, который сейчас торжествует в политике, в быте, во всем; при этом Венский буркнул: «Да, хамят достаточно!»), но не шел ни на какие компромиссы. Эта левизна Бухова является причиной довольно странного явления — «полосатости» «Сатирикона»: они с Аверченко{101} (который настроен твердо и непреклонно) редактируют номера по очереди, и вот появляется один номер правый, другой — левый, потом опять правый, и так ad infinitum[28]. /.../

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

(в период 1 мая — 17 июня 1917 года я прекратил ведение правильного дневника и делал лишь отрывочные записи)

Вышел 1-й номер «Бича». Успех бешеный. Непреклонный, резкий тон выгодно отличает нас от вялости «полосатого» «Сатирикона» (кстати, Аверченко, коему, видимо, надоела его «коалиция» в журнале, совместно с Линским организовав небольшой журнальчик «Барабан», тона определенного){102}. Острота Д’Актиля, напечатанная в «Биче», что Николай II возбудил перед Временным правительством ходатайство о переименовании его в «Романкеса», вызывает всеобщий смех. Вообще, история с ходатайством Нахамкеса на Высочайшее имя о переименовании в Стеклова, погубила эту гадину (как ни старались социалы всех оттенков затушить дело){103}. Быть может, если бы фамилия этого господина не была так гнусна, это не произвело бы такого впечатления. Но Нахамкес, разрушающий приказом №1 русскую армию, — это слишком. «Тут что-то и от нахала, и от хама», — сказал недавно бывший у нас Бальмонт. /.../

Характерная особенность петербургских улиц сейчас — митинги, длящиеся иногда круглые сутки, благо — тепло и стоят белые ночи. Вчера я бродил до 3 ч. утра у нас, по Каменноостровскому и Большому. Впечатление ужасное: во-первых, большинство агитаторов до крайности подозрительны, почти несомненно они — германские шпионы; у многих заметен странный акцент, и то, что они говорят, столь явно идет на пользу неприятелю, что трудно увидеть здесь простую случайность. Построение их речи очень просто: они, подлаживаясь к толпе демагогическим обличением буржуазии, очень ловко переводят вопрос на то, что войны не надо, война, дескать, нужна лишь «образованным и господам», чтобы отвлечь народ от земли. Один из агитаторов, высокий, черный, мрачный, стоя на трибуне, все время повторял, тупо долбил одну фразу: «Нам не надо образовáнных — (и ударение на втором á) — нам не надо образовáнных, мы сами будем образовáнные...» Другой, когда я спросил его: «Вы русский?», вдруг страшно заволновался и полез за паспортом, тревожно повторяя: «Я самый настоящий русский, я самый настоящий русский!» Паспорта я смотреть, конечно, не стал. Мирский, бывший со мною, утешается, что успех этих господ весьма проблематичен: толпа, в большинстве, не оказывает им особого сочувствия, очень часто из нее выскакивают оппоненты, и не только из интеллигенции, но и рабочие, солдаты, приказчики... Однако я не столь оптимистичен. Во-первых, заметно и внешнее агитаторам сочувствие, правда, не всеобщее: я сам слышал, как один мастеровой сказал: «Что вы мне толкуете про заем свободы{104}, это заем не свободы, а победы!» — причем слово «победа» он произнес с таким отвращением, словно победа несет ему немедленную погибель. Во-вторых: постепенно, медленно, в темной массе накопляется злобное чувство недоверия и растерянности, еще не забыты старые навыки, еще страшно всецело поддаться на дьявольскую лесть, но агитаторы сулят столько приятного, а их противники говорят вещи, отнюдь не сулящие веселого житья, — и темный мозг, еще не окончательно соблазненный, уже тронут сомнениями. Это явственно ощущается, когда говорит интеллигент, барин. Протестов, правда, почти не слышно — разве единичные. Но слушают-то хмуро, между ним и толпою — стена. В-третьих: эта праздность, это бесцельное шатание по улицам и постоянность блудословия, вливаемого в уши, сама по себе величайший разврат, создающий благоприятную почву для всякой мерзости. В массе ослаблены задерживающие центры; разболтанная, упоенная бесстыдною демагогией социалистов всех оттенков, твердящих, что она — Хозяин, она находится в состоянии скрытой истерики и готова в бешеном припадке ринуться стадом за тем, кто посулит больше. Над большевиками недавно еще смеялись, но, кажется, этот смех прежде времени. «Умеренные» надеются на отрезвление народа, но, по-моему, это — категория «нетовая» /.../

_____

Первый номер «Красного знамени» почти готов{105}. Вышло очень интересно. Но только странно заглавие, поставленное, чтобы сохранить традицию любимого папиного детища, оно — внутренне совершенно не соответствует содержанию. Журнал, конечно, не «красный», а патриотический. В одном я только не согласен с папою: он в восторге от пьесы Арефина, до сих пор бывшей под цензурным запретом{106}. А по-моему — это тоска в чтении и будет невероятно тускло на театре. Пьеса, где все действующие лица — попы! Это же умереть, когда они появятся на подмостках и заговорят о камилавках! Великолепна папина статья — отклик на замечательную статью Изгоева. Папа почти всецело присоединяется к Александру Соломоновичу, хотя и оговаривается, что ему лично неприятен скептический в отношении революции тон Изгоева. Но общие выводы одинаковы (хотя Изгоев делает их сильнее): сейчас нет никакой контрреволюции, никакого монархизма, никто не желает возвращения бесславно павшего режима, но — нелепая политика левых, их потворство крайним лозунгам, их «laissez faire, laissez passer»[29] в отношении большевизма — создают почву, благоприятную для возникновения отрицательного отношения к революции. Оскорблено национальное чувство, и революция начинает отождествляться с позором России. Бальмонт позволил перепечатать несколько своих стихов из старого «Красного знамени». Но любопытно, что он убрал самые резкие: «Это не соответствует моему теперешнему настроению. Тогда я жаждал крови!» Сняты: «Есть такой большой болван...» и стихи, направленные против императора: Бальмонт не хочет, считает неблагородным нападать на низверженного. /.../

_____

Рене Маршан[30] повез меня и папу к Альберу Тома{107}. В приемной посольства встретили Mr. Плено{108}, который о «Mr. le ministre» отзывался довольно кисло: вероятно, его крупно-капиталистическому сердцу этот социалист совсем не приятен. Тома произвел на меня впечатление смутное: очень выдержан, ловок, дипломат, с той европейской гладкостью, которая очаровывает, ничего не давая. Социалист в нем заметен так же, как в китайском императоре. О событиях он говорил в духе вежливого оптимизма, по-видимому, они его тревожат. Но, конечно, эта тревога всецело относится к тому, что вдруг мы перестанем сражаться и покинем la belle France на произвол судьбы. Насчет Совдепа Тома отозвался скорее сочувственно, говоря, что там «теория» начинает уступать место «сознанию действительности». Но, вместе с тем, не без беспокойства отметил «увлечение, иногда чрезмерное, западноевропейскими течениями». «Я, — прибавил Тома, — большой поклонник нашей западной культуры, но не знаю, возможно ли ее всецело применять к такой оригинальной стране, как ваше отечество». О Милюкове Тома отзывался с большим сожалением, что противоречит упорным слухам, что Тома, как социалист, изрядно руку приложил к интриге против «ставленника буржуазии». Впрочем, быть может, это была только дипломатия — ведь перед ним сидели противники социализма.

_____

Все явственнее и явственнее сказываются плоды сентиментальной умиленности нашего «тишайшего князя»{109}. Уничтожив полицию в нелепо-интеллигентской уверенности, что «население само организует порядок», «тишайший князь-шляпа», с одной стороны, дал простор «полезной деятельности» мазуриков, а с другой — вынудил не верящее власти население прибегать к суду Линча. Изо всех концов страны несутся сведения об ужасающих самосудах, сопровождаемых нередко дикими зверствами. Особенно свирепа толпа в Петербурге, зачастую губящая невинных. Третьего дня едва не погиб Воля, сын г-жи Ал., живущей в нашем доме, мальчик лет 13-ти. Он, посланный матерью к одним знакомым, почему-то пошел в их дом по черной лестнице. Едва он успел подняться на несколько ступеней, как сверху стремглав сбежал какой-то человек, бросивший в угол что-то. Мальчик не обратил внимания и продолжал подниматься. Но через минуту на площадку из кухни выскочила какая-то кухарка, накинувшаяся на Волю с криком: «Стой! Стой!.. Ты украл поросенка?» Мгновенно из всех кухонь высыпали бабы, с угрозами накинувшиеся на мальчика. Тщетно он отнекивался, клялся, что никакого поросенка он не крал. Ему не верили, а когда к тому же в темном углу лестницы нашли криминального поросенка, то подняли нечеловеческий крик: «Подбросил! Подбросил!» На свое несчастье, Воля был очень просто одет — в солдатских высоких сапогах и простой рубашке, поэтому ему не поверили, когда он сказал, что пришел в гости к знакомым. «Врет! — кричали бабы. — Это совсем не господский мальчишка!» В довершение беды знакомых не оказалось дома, а прислуга, не зная Волю в лицо (он пришел к этим знакомым впервые), заявила, что никаких таких мальчишек у ее господ отродясь не бывало. Разъяренные бабы уже собирались волочить несчастного мальчика на улицу и «скликать народ», каковое действие, вероятно, кончилось бы зверским убийством. К счастью, одной горничной сделалось жалко насмерть перепуганного мальчика, и она стала уговаривать подруг отпустить его, только «поучив немножко». Бабы, поупрямившись, согласились, сердобольная горничная принесла плетку, Волю растянули на ступенях и жестоко выдрали. Это безобразие все-таки не кончилось, слава Богу, смертью. Но вчера же на Апраксином рынке вышел случай еще ужаснее. Какая-то баба подняла крик, что у нее вытащили деньги, обвиняя в этом стоявшего рядом с нею паренька — продавца папирос. Тот, струсив, кинулся наутек, но толпа его догнала, долго терзала и наконец швырнула в Фонтанку. Не прошло и получасу, как на рынок прибежала совершенно обезумевшая баба, крича, что зря загубили человеческую душу: деньги, которые она считала украденными, оказались забытыми ею на столе дома. Толпа пришла в великое негодование и, очевидно, для восстановления попранной справедливости, утопила в Фонтанке и бабу{110}. Наша знаменитая милиция, конечно, ничего не делала. Да и что могут делать эти слабосильные уроды, которыми командуют жиденята из неустроившихся помощников присяжных поверенных?

_____

Шофер автомобиля, в который хотел сесть Керенский, нагрубил и послал к черту министра. Керенский был весьма возмущен, но кто же посеял эти милые ягодки? Не надо было совать руку для пожатия сенатским курьерам, выявляя тем свой сугубый демократизм, не надо было подчеркивать плебсу, что «я, дескать, ваш брат, Исакий!»{111} Ведь, в сущности, ничего глупее и пошлее нельзя придумать, как это нарочитое популярничанье — вроде пространного объяснения прислуге Царскосельского дворца, что теперешние министры совсем не «высокопревосходительства», а просто «гг. министры» (Любопытно, что прислуга, выслушав керенские разъяснения, ответила: «Слушаем, Ваше высокопревосходительство»). Власть должна быть на пьедестале. А как только она смешивается с толпою, толпа начинает хамить. Нужно быть русским социалистом, чтобы не понять этого!

_____

В провинции делается черт знает что! Мужички полегоньку начинают попаливать усадьбы, но пока еще не без осторожности, хотя если Министерство земледелия, возглавляемое красавцем Витей{112}, не прекратит своей демагогии — «иллюминация» пойдет широкая. Гораздо хуже в городах. То там, то сям Совдепы пытаются захватить власть. В Кирсанове, Тамбовской губ., объявили... независимую республику во главе с каким-то лавочником. Эта дикая затея уже ликвидирована, не без пальбы, что дало повод «Новой жизни» патетически звонить о злодейских замыслах «буржуазии»: «В Кирсанове уже стреляли!» По-моему, однако, что только в Кирсанове! Вообще, всецело и всемерно присоединяюсь к Д’Актилю, написавшему стихотворение, оканчивающееся:

Экстренно требуется молодой человек

На амплуа Кавеньяка{113}.

Папа не принял этого стихотворения, заявив, что это значит желать расстрела рабочим. Не понимаю этой робости перед «трудящимися массами»! Я давно ощущаю совершенно ясно и определенно четко: главный враг наш, хуже немцев, — именно эта разнузданная сволочь, проклятая мастеровщина.

Гораздо труднее ликвидировать дело в Царицыне, который всецело терроризирован босяками и совершенно разложившимся гарнизоном, руководимым двумя отвратительными демагогами — Ермаком и Мининым. Царицынские безобразия превышают все возможное: достаточно сказать, что солдаты там катаются на трамвае, выставив в окно задние лапы, а в парке нередко прогуливаются совершенно голые: «Таперя слобода!» Но самое ужасное — Кронштадт. Здесь, с первых дней революции, после зверского избиения офицерства, власть всецело захвачена матросней во главе с полусумасшедшим лейтенантом Ильиным, паршивым декадентом, которого лучше всего характеризует претенциозность его псевдонима: Раскольников{114}, и жидом Рошалем{115}. Ими арестованы многие офицеры, безо всякого права и основания{116}. Наше правительство совершенно бессильно против своеволия, конечно. Но бессилен также и Совдеп. Его послов — Чхеидзе, Гоца и Скобелева — в Кронштадте приняли, что называется, «в ножницы». И в результате, вместо усмирения бунтующей сволочи — нелепые компромиссы: дескать, ими арестованные будут судимы, но их надо сначала перевести в Петербург. Матросня сначала поверила, но так как арестованных по прибытии в Питер немедля освободили, то следующую партию они уже не выпустили — и снова началась сказка про белого бычка. Кстати, мотивировка одного ареста: «Арестован за то, что дурак»... Странно, почему же до сих пор ходят на свободе Центральный Исполнительный комитет Совета рабочих и солдатских депутатов, редакция «Дела народа» и слишком многие прославленные ораторы современности?

_____

Приехала из Москвы Наташа Мануйлова. Был у нее в министерстве. Она настроена печально и тревожно: «Кто знает, быть может, нам придется пережить захват власти чернью?» По ее рассказам, Александр Аполлонович[31] совершенно отчаялся в возможности что-либо сделать и как-то пассивно отдается течению вещей: он почти бессилен предпринять что-либо в своем ведомстве, его окончательно допекли разные Чарнолусские, под давлением коих сделана идиотская замена орфографии{117}. Александр Аполлонович считает самым правильным уход в отставку, но Исполнительный комитет против разрыва коалиции, несмотря на явную ее бесполезность.

_____

С.С.Прокофьев{118} выступил с открытым письмом в газетах, в котором протестует против новой орфографии. Кто-то из ученых мужей иронически заметил: «Что-то до сих пор не протестовал ни один филолог, — а вот музыкант, личность некомпетентная, недоволен». Ответ Прокофьева блестящий: «Филологи не протестуют, потому что у них нет уха! Они не слышат, что "Ѣ" звучит по-другому, чем "е". А я, как музыкант, это слышу». /.../

По причинам органическим

Мы совсем не снабжены

Здравым смыслом юридическим —

Сим исчадьем Сатаны.

Широка натура русская,

Нашей прессы идеал,

Не влезает в формы узкие

Юридических начал.

Сегодня — блестящее доказательство справедливости этих язвительных алмазовских стихов. Некая почтенная дама принесла нам листки и бюллетени для выборов в районные думы. Всем, кроме, конечно, Лаурины{119}. И вот, увидев, что Лаурина осталась без бюллетеня, дама очень заволновалась и решила куда-то бежать, чтобы раздобыть бумаги, позволяющие Лауре «выполнить гражданский долг». Мы успокаивали даму, говоря, что никаких тут недоразумений нет: Лаурина, как итальянская подданная, конечно, не имеет избирательских прав. Но дама упорно твердила: «Здесь какая-то ошибка! Ведь право-то теперь — всеобщее». Что же касается Лауры, последняя никак не могла взять в толк, чего от нее хотят. Я объяснил ей, что это — выборы в municipio, к которым в России допускаются и женщины. Но увы! оказалось: Лаурина в первый раз в жизни слышит о том, что в municipio избирают кого-то. И это после 50 лет народоправства и парламентского строя! Наши девушки тоже мало поняли насчет выборов, категорически заявив, что голосовать не пойдут! «Пусть уж товарищи такими делами занимаются». /.../

_____

Два дня провел с Ваней Веревкиным, возвращавшимся из Финляндии в Москву: очень приятные дни. Ваня настроен оптимистичнее меня, надеется на Керенского, что тот в конце концов разгонит Совдепы. Думает также, что ему удастся подвигнуть армию на наступление, а тогда, в случае победы, которая неизбежна, ибо положение сейчас такое, что окажи наша армия усилие — и немцы лопнут, — фью! как полетят социалистишки! Что касается «Декларации прав солдата» и комитетов, то Ваня полагает: сейчас без этого, к сожалению, нельзя, хотя, конечно, это — неслыханное нарушение самого понятия Армии. Но придет победа — и это отойдет естественным порядком. (Между прочим, когда мы ехали с Ваней на вокзал, на Литейном какой-то солдат отдал ему честь; по этому поводу Ваня сказал: «Вот вопрос, меня нисколько не волнующий, быть может, потому, что мне самому гораздо больше приходилось отдавать честь, чем принимать ее»). На вокзале к нам присоединился Шура Мануйлов, которого я не видел с 1914 года. Он сообщил новость об уходе Коновалова{120} из кабинета, прибавив, что в министерских сферах, к коим Шура, конечно, приближен, сим ни капли не огорчены. Коновалов всех разочаровал: сначала левил, голосовал почти всегда с социалистами, а потом вдруг перепугался, растерялся, ринулся вправо. Сам Шура настроен сердито: «Кто как, а я — диктатурист!» Когда поезд отходил, Ваня не мог не сошкольничать: высунувшись из окна, завопил ко мне:

— Вова, Вова, иди через Циммервальд к Третьему Интернационалу!

_____

Разложение невоюющего воинства вызвало новое явление: ударников — образуются отряды добровольцев, которые среди всеобщего отупения, братания и подлости хотят продолжать борьбу с немцами. Это, конечно, высокий героизм, но не думаю, чтобы очень полезный: добровольческими отрядами нельзя сражаться с могущественной армией — только зря погибнут лучшие силы, самые честные, энергичные люди, которые очень могли бы пригодиться внутри страны. Демократия весьма поощряет это движение, полагаю, не без задней мысли: хочется отвлечь внимание настоящих патриотов на внешний фронт от внутреннего безобразия... Единственное, что в этом движении полезно — это образование женского батальона. Не потому, чтобы сия армада могла принести какую-либо пользу на фронте, но как демонстрация, живой укор: вот, до чего дошла Россия, если бабам приходится браться за оружие! Впрочем, боюсь, что распутство нашей нации достигло уже таких пределов, когда никакие укоры не смутят ее бесстыжих глаз. Но пока с ударницами возятся. Ольга Львовна Керенская{121} носится с Бочкаревой{122}. Последняя, между прочим, выступала и в папином Союзе: видом она — настоящий фельдфебель, говорит басом, ко своим воительницам обращается на «ты», вне всяких «деклараций». Светланов как меньшевик счел своим долгом подребезжать и в перерыве осведомился у нее, правда ли, что она таскает своих солдаток за косы? «Нет, не таскаю, — отрезала Бочкарева, — потому что они стриженые». Думаю, эта причина — единственная, и отнюдь не уверен, что в этом женском батальоне отсутствуют мордасы. Вид такой у Бочкаревой — мордасистый. Однако увлечение женскими батальонами огромное: из Москвы я получил 5 писем с вопросом: поступать или нет? Ответил: «Не поступайте, все равно ни Суворова, ни Юлия Цезаря из вас не получится». /.../

18 июня 1917 года

Отвратительный день: Messieurs de Soviet опять устроили променад, по несколько странной причине: открыт большевицкий заговор — произвести переворот и наградить нас великим счастьем в лице правительства Ленина—Зиновьева. Messieurs очень перепугались такой веселой перспективы, ринулись к казармам и заводам, забарабанили в 350 языков и уговорили «массы» не восставать. Чтобы массы не плакали и не скучали, решили сегодня пошляться по улицам с целью выявления единения пролетариата (хотя странное единение, если вчера чуть не подрались!). Я, конечно, на это игрище не пошел, только прогулялся по Каменноостровскому, видел, как какая-то сволочь тащила красную тряпку с надписью «Долой войну!» и еще какого-то черномазого жида на балконе дома Кшесинской (справедливость требует отметить, что жиду здорово свистели и кричали: «Немецкие деньги!»). Впечатление ужасное: что может быть гаже улицы, полной разнузданною, наглою, вонючею чернью! Под впечатлением дня написал стихи для «Бича»:

Ветер с моря воздух резко режет, —

В клочья рвет зеленый первый лист, —

Будоражит городскую нежить...

Вихри, гул, смятенье, шорох, свист...

Вот ползут, ползут змеею гибкой

Сонмы нечисти, отравленной и злой,

И взлетает к небу — злостью липкой

Крик надорванный: «Долой! долой! долой!»

И, как будто дьявольское пламя,

Проструив по ветру красный шелк,

Там и тут о древко бьется знамя,

Смут грядущих осеняя полк.

Ни устоя нету, ни преграды

Для разнузданных, для немощных когорт.

Нынче пир: на стогнах Петрограда

Правит бал болотный старый черт!

Рота черная сменяет с воплем роту,

Рота черная за ротою спешит, —

Сбросить хочет в древлее болото,

Волей Гения наложенный гранит.

Старый дьявол нынче торжествует,

Старый дьявол нынче тем и рад,

Над толпою пляшет и ликует,

Цепкой лапою схватил он Петроград.

И зовет на битву злое племя, —

Всех обиженных тяготами времен,

И в толпу бросает мщенья семя, —

Страстный вопль алеющих знамен.

Без конца ползет людская лава,

Но забыл Нечистый об одном:

Что на площади там Всадник величавый,

Весь исполненный и гневом, и стыдом.

Будет час. Воспрянет, вечно молод,

Грянет молнией рассчитанный удар, —

И спасет Он созданный Им Город

От злодейства дьяволовых чар.

Папа стихотворение одобрил, хотя и нашел в нем монархический привкус. К сожалению, не согласился на самую, по-моему, яркую и удачную строфу: «И как будто дьявольское пламя», сказав, что: «Не надо трогать красного знамени». Зато Д’Актиль и Мирский пришли в восторг именно от этой строфы.

19 июня

Неужели же счастье? Неужели же победа? Сегодня утром Володька, явившись из города, сообщил, что на Невском стоит огромная толпа народа, кричит «ура!» — будто бы разбиты немцы. Я немедленно после завтрака отправился в город. Сойдя с машины, повезшей Илларию Владимировну дальше, на углу Невского и Садовой я подошел к «Вечернему времени», где стояла общая возбужденная толпа. Как раз в момент, когда я подошел, в окне выставили новый плакат с известием о занятии нами г. Галича. Раздался взрыв аплодисментов. Какой-то офицер, широко расставя руки, исступленно закричал: «Ура! Да здравствует Россия!» Его дружно поддержали. В это время со стороны Николаевского вокзала показалась небольшая группа людей, кричавшая: «Граждане! Присоединяйтесь к нам!» Это шли алексеевцы. Скоро Невский наполнился оживленною, радостною толпою, которая двинулась к Мариинскому дворцу. Откуда-то появились оркестры. При повороте на Морскую с нами столкнулась другая толпа, над которой, рядом с красными тряпками, веяло трехцветное знамя. У меня даже сердце екнуло, радостно и тревожно, когда я увидел наш милый, забытый за пошлостью красных знамен, tricolor! В толпе весело говорили: «Смотрите, смотрите — национальный флаг!» К сожалению, так же, как и в апреле, правительство не сумело воспользоваться демонстрацией: к нам выслали какого-то товарища министра, который пролепетал нечто невразумительное. Мы, впрочем, ему поаплодировали. О, бездарная эрвачка! [?]

21 июня

Messieurs de Soviets делают вид, что они очень обрадованы победой: послали армии привет, однако, не забыв промямлить насчет «демократического мира». Конечно, это лицемерие. Они прекрасно понимают, что победа — их конец, и в глубине души все разделяют чувства «Новой жизни», истерически вопящей: «Смотрите! Смотрите! На Невском появился трехцветный флаг!» Одним словом — совсем по остроте Женьки Венского: «Но как обнаглела буржуазия! Она смеет кричать: "Да здравствует Россия!"»

Успех наш развивается: сегодня вечером получены новые телеграммы о захвате орудий и пленных. В «Би-ба-бо», где я был с Д’Актилем и Мирским, эту телеграмму читали со сцены под бешеные рукоплескания, оркестр грянул «Марсельезу», и было что-то глупое в том, что весть о русской победе мы слушали, стоя под чужой гимн. Снова (в который раз?) выявилась безнадежная бездарность революции, даже не создавшей своего гимна (впрочем, и французской революции гимн был дан роялистом и контрреволюционером). «Би-ба-бо» — театрик приятный, хотя до «Летучей мыши» ему далеко, но много смешного (грузинская песенка «Вот идут из-за угла три взъерошенных козла...» и др). Смелы номера политические: «Домашний Совдеп», «Фауст по-революционному» и т.д. Зло, и бьет революции прямо в ее пьяную, поганую морду!

Были у Немировича на обеде. Гр. Е.С.Тизенгаузен рассказала смешной случай: ее швейцар после революции стал при встречах лезть к ней с лапою для рукопожатия. Графиня пожимала «честную трудовую руку», но одновременно перестала давать швейцару на чай. Одно из двух: или «честная рука», или «рупь-целковый»... Сие оказалось достаточным, чтоб швейцар мгновенно сократил демократичность и даже вспомнил о «Вашем сиятельстве». Василий Иванович{123} мотует[32]: уверяет, что в своем докладе, который он намерен читать в папином Союзе, будет призывать «схватиться за ножи и идти на улицу».

Приезд Зины Пешкова{124}

Несколько дней тому назад Аня видела на Невском Зинку, но не поверила глазам своим: невозможно, чтоб он был в Петербурге и не дал знать нам. Но оказалось, Зинка действительно был в Питере, только проездом, прямо проскочив с французской миссией на фронт. Ныне же, вернувшись с фронта, первым делом примчался к нам, нагруженный подарками для дам — духами — и для детей. Для него как (хотя и недавнего, но всецело уже проникнутого воинским духом) офицера — Россия кажется нестерпимой: то, что сейчас существует на фронте, — не армия; солдаты разнузданны, офицеры запуганы настолько, что не решаются даже пользоваться последними остатками своего по инерции действующего авторитета. Например, следующий случай: Зина с одним полковником наблюдал проходившую часть: шли черт знает как, развалины, не солдаты. «Видите, видите!» — сокрушался полковник. «А вы бы попробовали им скомандовать», — посоветовал Зина. И что же, едва развалины услыхали командный окрик, как моментально долгая привычка взяла свое: подтянулись, дали ногу, пошли весело. И если бы наверху поддержали бы офицерство, быть может, оно сумело бы овладеть положением. Но, к несчастью, верхи только способствуют разложению. Верховный — умный, хитрый эгоист, делающий карьеру на подхалимстве к Совдепу, так же, как некогда делал ее в дни своего знаменитого, бессильного и зря разрекламированного «прорыва», на подхалимстве к государю{125}. Керенский — дребезжащий болтун, втайне боящийся офицерства, самовлюбленный, уверенный чуть ли не в том, что ему предстоит карьера Александра IV. Он очень популярен, но популярности этой грош цена: солдаты привыкли отождествлять его с той «слободой», которая губит армию. Керенский для солдата — знамя разложения, мира, унижения офицерства. И стоит солдату уразуметь, что Керенский все-таки хочет дисциплины и войны, — конец его популярности! Комиссары при армии — черт знает что: достаточно сказать, что в 12-й таковым состоит большевик Нахимсон{126}. Для характеристики их любопытен следующий случай: один из них, встретясь на вокзале в Смоленске с Зиною, язвительно сказал, указывая на Владимира с мечами, пожалованного Зине Брусиловым: «Орден получили? Не понимаю, как вы, еще так недавно бывший близким к социалистам, можете носить эти империалистические побрякушки?» — «И, заметьте, гордиться ими», — ответил Зина. И это говорил представитель правительства! Ну в какой стране возможен такой чиновник, кроме нашего Дуракова царства, где сейчас цензом для занятия видного поста считается пребывание на каторжных работах?

Восторженно отзывается Зина о Корнилове и, особенно, о командующем Юго-Западным фронтом генерале Деникине: это человек совершенно исключительный, как по широте политического кругозора, культурности, так и по военным дарованиям. Петербург удручает Зину до крайности. Особенно удручителен милый Зинин папаша (несмотря на все подлости и мерзости Алексея Максимовича, Зина продолжает питать к нему страстную любовь). Помимо «Новой Жизни», совершенно немыслимое окружение Горького — все эти Десницкие{127}, Гиммеры{128} и tutti quanti[33] сволочи. На Зину они шипели змеями. Достаточно сказать, что Иван Вольнов{129} даже не захотел с ним поздороваться, сказав: «Вы предались империализму, и я с вами больше не знаком». (В своих детских воспоминаниях Вольнов когда-то описывал, приблизительно на каждой странице по два раза, как его мальчишкою пороли; оказывается — мало, ума все равно не набрался). Да и «сам» хорош! Не угодно ли эдакий афоризм: «Я понимаю еще сражаться за Реймс: там собор есть. Но сражаться за Вятку? Что есть в Вятке?»

— «Да хотя бы тоже собор, замечательнейшая постройка Витберга{130}!» — ответил Зина. «Буревестник» несколько скис тогда.

Столкновение на редакционном заседании «Бича» с Князевым. Он вдруг поднял вопрос о возможности одновременного сотрудничества в «Биче» и «Маленькой газете», которая-де издается на монархические деньги. Метил, конечно, в Венского. Мы встретили заявление смехом. Венский заявил, что в «Маленькой газете» не только что монархических, но и вообще-то никаких денег нету: «Разве во сне их видим». Я не сдержался — очень уж возмутила меня эта выходка Князева — и сказал: «Вообще, я не вижу ничего особенно зазорного для лица, не отличающегося сугубым республиканизмом, — а наш милый Женя вряд ли очень добрый республиканец, — сотрудничать в газете, издающейся на монархические деньги. А вот писать в газете, издаваемой на немецкие деньги, — это действительно зазор!» Васька Князев вскочил с искаженным лицом: «Какая газета, по-вашему, издается на немецкие деньги?» — «"Правда", в которой вы сотрудничаете!»

— «Это оскорбление! — завизжал он. — Я не могу оставаться здесь, в контрреволюционном гнезде! Я ухожу!» Тут прорвало и папу: «Идите, Василий Васильевич, — сказал он, — но помните, что вы от честных людей уходите к предателям и негодяям!» Васька хлопнул дверью и вышел, ко всеобщему удовольствию; но, конечно, это все — одни штуки; сегодня он уже звонил, извинялся: еще бы, разве эта продажная тварь может лишиться сотни-другой рублей в неделю, набегающих ему в «Биче»[34]?

_____

Страшное крушение на линии Елец — Валуйки. Причина — совершенно исключительная, неслыханная: солдаты, переполнявшие поезд, потребовали, чтобы их пустили на занятую шедшим навстречу поездом линию, крича: «Перед солдатом все должно сворачивать!» Результат: столкновение двух поездов и гибель многих людей. /.../

Звезда закатившаяся — это пресловутый матрос Баткин. Еще месяц назад гремел: очень уже поразительна была «черноморская делегация» по сравнению с гнусностью балтийцев. Но с тех пор большевики пробрались и на Черноморье, в две недели разложили флот, разыгралась знаменитая сцена с Колчаком, когда адмирал, в ответ на требование сдать оружие, выбросил кортик в море, — «делегация» потеряла всякое значение, а тут еще обнаружилось, что Баткин такой же матрос, как я — японский император, что он, в сущности, из «еврейского анекдота»: «Ми — партия Поалей Цион, ми — рабочие завода "Новый Кадухес", ми — сознательные боевые матросы...» Тип он, конечно, арапский: шляется по клубам, бросая на стол огромные деньги, едва ли не казенные. Но ни в уме, ни в ораторском даровании ему отказать нельзя: Керенский его сильно побаивается как соперника-демагога. Рассказывают про следующую историю: однажды на вокзале, перед отъездом на фронт, Керенский заявил ему, что «государственные интересы требуют-де, чтоб Баткин остался в Петербурге». Баткин понял и снагличал: «Господин министр! Мы ведь можем выступать на разных митингах!» Но Керенский тоже понял и категорически воспретил Баткину ехать на фронт, что не помешало сему красавцу все-таки забраться в поезд и выступить, очевидно назло премьеру, на одном митинге с последним, стяжав успех — больший{131}.

_____

/Господи, когда наконец российский интеллигент перестанет питать «левый страх»? Ну что, например, В.В.Щербачеву — социализм? А однако никак нельзя было уговорить его голосовать [за] к.-д. Сунул список №3. Маня пишет, что на городских выборах тоже почему-то голосовала за плехановцев. У нас папа не пошел на выборы; убежден, что лишь потому, что голосовать за социалистов не может, а за к.-д. не хочет. Думаю, эта трусость сильно способствовала головокружительной победе с.-ров на муниципальных выборах. Шутка ли сказать — в Москве 100 с лишним гласных, абсолютное большинство! И так всюду, кроме, почему-то, Рязани, где к.-д. очутились на первом месте. В общем, выборы достойны Дуракова царства. Достаточно сказать, что, благодаря солдатским голосам, во многих мелких городах в Думу не прошло ни одного местного человека. Вчера видел одного господина из Ельни Смоленской губ. На крик вопиет: «У нас теперь и городской голова — солдат, и управа — сплошь солдатня местного запасного батальона, в пять раз превышающего население крохотного городка. А что эти пришлые люди понимают в ельнинских делах?» (Я лично думаю, что они не только ельнинских дел, а вообще ничего не понимают). Протекли выборы безобразно — с насилиями, мерзостью (в Москве сильно помяли милейшего Л.В.Успенского, в Егорьевске — зверски убили к.-д. кандидата); никогда при старом режиме «среди царившего среди нас царизма», как говорит Венский, ничего подобного не случалось. Но социалисты сейчас как воды в рот набрали. Еще бы, ведь эти мерзости дали им возможность победить!/

_____

Сегодня смешной случай: по улицам производился сбор в пользу Крестьянского Союза (эту манеру ходить с рукою — весьма приемлемую для благотворительных обществ, но пренеприличную для политических организаций, завели с.-ры). Сборщики почему-то приглашали: «Жертвуйте в пользу вашего Крестьянского Союза!» На углу Большого и Каменноостровского какой-то красномордый солдатище разлетелся к молоденькой, изящно одетой барышне, и вдруг получил раздраженный и смелый ответ: «Почему ваш Союз мой, если я — потомственная дворянка?» Красная морда опешила, а я, восхитившись смелостью барышни, подошел к ней и, извинившись, попросил разрешения поцеловать ручку. Она засмеялась и позволила. Затем мы с нею прошли два квартала, очень весело болтая. /.../

4 июля.

Началось! Сволочь выступила. Вчерашний день был днем огромной тревоги, хотя, как кажется, пока «пролетариат» еще не победоносен. До вечера все было спокойно: разговаривали о сенсации дня — уходе к.-д. из министерства, не выдержавших глупой щедрости, с которой социалы пожаловали хохлам автономию или даже «хведерацию». Я всецело, конечно, на стороне ушедших, хотя вполне согласен с папой, что здесь есть элемент «ничтожества». Когда вчера утром папа мне сказал об этом «ничтожестве», я было взъерепенился, но когда папа объяснил, что, по его мнению, к.-д. надо было не уходить, а подготовить государственный переворот, — вполне с ним согласился. Часов в семь мы выехали из дому вчетвером: папа, Иллария Владимировна, я и Данилка{132}. Они — в Музыкальную Драму на Бетховенский концерт, я — на Николаевский вокзал, отправлять в Ростов с кондуктором наши статьи. Доехали до Музыкальной Драмы совершенно благополучно, всю дорогу хохотали над сочиненной папой новой «Крокодилой»:

По улицам ходила

Большая крокодила, —

Увидела Чернова

И взвыла, как корова,

Она, она — догадлива была!

Увидев Нахамкеса,

Крестилась, как от беса,

Она, она — православная была!

На вокзале я, отправив пакет, остановился на подъезде, купил вечернюю «Биржевку» и только что хотел погрузиться в Пропперову{133} мудрость, как ко мне подскочил перепуганный насмерть Николай с воплем:

— Владимир Александрович! Скорее, большевики отбирают автомобили!

Я оглянулся и тут только заметил неимоверную сумятицу на площади. Машины, стоявшие у вокзала, с тревожными гудками улепетывали, кто на Лиговку, кто на Старый Невский. Большой «мерседес» у самого подъезда не успел удрать, и в него усаживалась, не обращая внимания на растерянные вопли шофера: «Да что же это, товарищи? Рабочего человека обижаете — за что?» — невеличке, але тепле компаньица: два солдата с винтовками, типичные русские болваны с красными мордами и бессмысленно вытаращенными глазами (они сели в самый экипаж), тип в кожаной куртке, усевшийся за шофера, и поместившееся рядом с ним отвратительнейшее существо — худое, со вздернутым носом и мочальными патлами вместо волос, с глазами стеклянными и пьяными жуткой ненавистью, в черной широкополой шляпе — настоящий представитель той клоаки, что называлась русской эмиграцией, словно только что вырвавшийся из Cafe d’Harcourt или с женевской «Каружки». Наше счастье, что мы приехали на «Абрашке»[35], а не на «оппеле»: из-за гнусного Абрашкиного вида большевики его не приметили, и мы могли улизнуть, конечно, не по Невскому, а в обход. Когда мы переехали Фонтанку около Летнего сада, Николай обернулся ко мне и с лицом, перекошенным от ужаса (в противность Василию, который не боится ни Бога, ни черта, а боится одну Лаурину, Николай почти лишен психологической категории, именуемой храбростью). Причина ужаса была ясна: по Марсову полю несся ощетинившийся штыками грузовик с красным знаменем «Долой 10 министров-капиталистов!» (Кстати, о десяти министрах: после ухода Коновалова «капиталистов» осталось девять, но не перешивать же знамена: компетентные в сем вопросе личности разъяснили: Керенский — тоже «капиталист»). Когда выехали на Троицкий мост, сердце мое екнуло: перед домом Кшесинской стояла огромная толпа. Ну, думаю, пропал «Абрашка»! К счастью, толпа занимала лишь сад и левую половину улицы, правая была свободна. Николай вихрем пронесся мимо, так что нас даже не заметили. На углу Большого и Каменноостровского встретили Аню и Лелю, садящихся на извозчика. Остановив Николая, я посоветовал им не ездить в театр. Они отнеслись к моим советам крайне легкомысленно. Аня даже потребовала, чтобы Николай их отвез, на что тот, совсем перепуганный, ответил: «Что вы, барыня, да разве можно? Машину отберут, самого поколотят. И вы куда поедете? Лучше оставайтесь дома!» — «Ну, вот еще, пропускать Бетховена из-за каких-то глупостей! — ответила Аня. — Извозчик, поезжай!»

Дома у нас я застал полную суматоху: какие-то личности (очень преступные личности) явились «реквизировать» автомобили[36]. Но шофера, «хитрые, как мухи», вовремя что-то вынули из машин и сделали их негодными. Зазевался лишь Азбелевский — и личности немедля в оную машину уселись и с гуком выехали на Песочную, но уже на углу Аптекарского «погибоша, аки обри», наехав на фонарный столб — столб погнулся, автомобиль разбился (что печально), личности искровянили морды (что радостно).

Из-за суматохи было очень сложно уложить детей спать: прибег к педагогическому приему, совершенно недопустимому, но безошибочному — дал им взятку шоколадом. Легли. Начал затем звонить по редакциям. В «Новом времени» мне сказали, что в городе неспокойно, происходят выступления; в «Речи» случайно подслушал доклад репортера Спиро: со страшным акцентом репортер сообщал, что в Гренадерском полку распространился слух, будто бы на фронте расстреляли двух дезертиров, гренадеры схватились за оружие и вышли на улицу. Часов в 10 вдруг поднялась страшная пулеметная трескотня; у нас по дому пошли зловещие слухи, будто бы рабочие с Петербургской и Выборгской двинулись в город и на мостах встретили правительственные войска. Страшно беспокоясь за наших, начал телефонировать в Музыкальную Драму, прося предупредить их, что автомобиля не будет и в городе неспокойно. Очень любезно обещали, на всякий случай попросили описать наружность: седой господин в черном, пожилая дама, две молодые дамы в белом и мальчик в солдатской гимнастерке и высоких сапогах. Но не исполнили. Наши пришли только к часу, никем не предупрежденные о моих звонках прошли пешком через весь город. Никаких мятежников, никаких правительственных войск не видели: только толпы растерянных обывателей, испуганно шарахающихся от непонятных выстрелов.

Сегодня утром продолжается та же чепуха: пальба такая, что, можно подумать, во всем городе идет кровопролитная резня, а на деле никаких боев нет. «Куда же стреляют?» — спросил я позвонившего во время завтрака Вл. Вл. [Щербачева] — «В планетную систему!» Правительство, усеченное и растерянное, сидит в Зимнем дворце, его никто не защищает, но никто на него и не нападает. Керенского нет — еще вчера укатил на фронт: по-моему, эти исчезновения в самые трудные минуты в высшей степени странны. За ним гнались большевики с плакатом «Долой Александра Кровавого!» (с какой стороны эта божья коровка кровава — сие есть тайна нашей крайней левой), но он успел улепетнуть. Совдеп, не менее растерянный, окружен толпой, которая сама не знает, чего хочет, и орет, как полоумная. Чернов произнес демагогическую речь самого гнусного содержания, заявив по поводу ухода к.-д.: «Скатертью дорога!»

Неприятное известие: сейчас звонил Смирнов. Он из окна своего министерства видел, как высадились кронштадтцы. Это плохо: эти ребята, пожалуй, внесут некий порядок в восстание.

5 июля

Нелепость продолжается: улицы полны бунтующими толпами, но, к счастью, напуганными, робкими, которые кидаются врассыпную от первого выстрела. Причем выстрелы производят обычно они сами. Сейчас явился с Невского репортер Поливанов, «раненый»: когда началась непонятная стрельба, публика в ужасе пала на мостовую и какая-то барышня заехала французским каблуком Поливанову прямо в переносицу. К несчастью, далеко не все раны так невинны: Поливанов видел, как везли нескольких несчастных, истекавших кровью. Говорят, есть и убитые. Трусость толпы поразительна. Сейчас звонил Д’Актиль и рассказывал, что вчера целая рота, шедшая по Невскому, от случайного выстрела кинулась, как баранье стадо, в подворотню дома, где помещается редакция «Свободных мыслей», причем кто-то случайно ткнул штыком стоявшую во дворе лошадь Ильи Василевского. Лошадь заклеили пластырем, и, к великому возмущению Д’Актиля, эта толстая свинья Василевский все-таки поехал на несчастном животном к себе на Новую Деревню, хотя кучер и протестовал. В общем, если бы нашелся настоящий человек, Петербург можно было бы успокоить в один час, одною ротою. Но беда, что нет человека. Половцев{134} — шляпа, слушающаяся Временного правительства, а Временное правительство, или, вернее, вьюн Некрасов{135}, занимается телефонными разговорами с Совдепом, который совершенно потерял голову — ни туды Микита, ни сюды Микита. Его сегодня едва не разогнали кронштадтцы, ворвавшиеся в Таврический и разодравшие ризы на Чернове. Красавца Витю спас Троцкий, возопивший: «Матросы! Краса и гордость русской революции! Кто здесь за насилие?» А жаль все-таки, что в суматохе Витю не прикокнули.

6 июля

Слава Богу, позор кончается! Спас дело Переверзев{136}. В ночь на сегодня он представил представителям гарнизона документальные данные о подкупе большевиков немцами, и возмущенные солдаты решили выступить против большевиков. Уже вчера казаки без труда (хотя, к сожалению, с ранеными и убитыми) рассеяли нестройную толпу на Миллионной и на Невском, а сейчас идет быстрое усмирение восстания. Юнкера без боя заняли дом Кшесинской{137}. Петропавловка, которой так боялись, что бабахнет по городу, сдалась без выстрела. Внушает опасение лишь Кронштадт. Молодец Переверзев. За это ему можно простить и дачу Дурново, и дом Кшесинской.

7 июля

Кронштадт сдался и выдал Рошаля, Раскольникова. Арестованы Троцкий, Луначарский. В Торнео, говорят, зацапали Коллонтайку. Но вместе с тем правительство не может и, главное, не хочет воспользоваться своей победой. Под давлением Совдепа, который сейчас занят одним: как бы спасти большевиков. В противовес правительственному следствию избрана какая-то совдепская следственная комиссия — все больше жиды и один даже с именем Крохмаль{138}. Левые газеты возмущаются «нарушением неприкосновенности членов Совета», выразившимся в аресте большевиков (это уже сущая нелепица — вообразили, что они и в самом деле «парламент»!). Ленин и Зиновьев скрылись, найти их не могут и, боюсь, не хотят. Керенский страшно популярен. Его зовут «единственным человеком» и уповают, как на Бонапарта после Маренго. Но он ведет себя странно: зачем-то спас от ареста эту гадину Нахамкеса, по слухам, накинулся на Переверзева за разглашение документов, хотя именно Переверзев спас положение. В этом Керенскому усиленно помогает Некрасов, с озлобленностью ренегата выявляющий «левое лицо». /.../

/О, несчастнейшая из стран земных! Только что спаслись от измены в Петербурге — новое злодейство, новая измена: победоносное наступление превратилось в паническое бегство совершенно распущенной солдатни, которая позорно улепетывает от немецких разъездов и «доблестно» грабит, насилует, убивает мирных жителей (ужасы еврейских погромов в Калите и Галиче превышают Кишинев). Положение так грозно и страшно, что даже Временное правительство услыхало отчаянный вопль Корнилова и Савинкова: вводится на фронте смертная казнь, убран лиса Брусилов, замененный непреклонным Корниловым. Боже, спаси Россию!/

А внутри России идет другой погром: демагогия Чернова и разжигание с.-ров сделали свое дело — вся страна пылает аграрными беспорядками, беспощадными, такими, каких не знали в 1905-1906 гг. В Рязанской губ. мужичье двигается целыми таборами, словно татарская орда, оставляя за собой пепел помещичьих усадеб. В Симбирске зверски убит кн. Вяземский, один из культурнейших помещиков. Ужасны беспорядки в Тамбовской губ., этой «вотчине» красавца Вити[37], где он почему-то окружен почти божеским уважением. А в Питере эс-эришки уверяют, будто бы «революционная демократия» сдерживает эксцессы. А старая дура бабушка Брешко-Брешковская наивно говорит: «Не понимаю, почему все так возмущаются разгромами. Ведь помещиков же предупреждали, чтоб они уезжали из усадеб».

Оправдание красавца Вити Советом министров — сплошной позор. Что этот нахал не понимает, что нельзя оставаться в правительстве, когда тебя обвиняют в издании журнала, направленного против твоей Родины («На чужбине») и в прикосновенности к вооруженному грабежу, — это естественно: на то он и В.М.Чернов, самый наглый из наших, с позволения сказать, «деятелей». Но не может Кабинет считать достаточною «реабилитацией» постановление, сделанное в тесном кругу «своих людей», объявленное без разъяснений, даже без опровержений: просто: «наветы», «травля» и... перед всеми стоит гражданин, чище снега альпийских вершин!

Похороны казаков, павших 3—6 июля

Зрелище величественное и трогательное. Совдепу очень этого не хотелось. Возникла идея, по пошлости и мерзости вполне достойная социалистических голов, — устроить общие похороны «жертв 3—6 июля», то есть смешать павших за Родину с гнусною большевицкою падалью. Но казаки так дружно встали против этой профанации, что социалистам пришлось поджать хвосты. Шествие растянулось бесконечное: венков видимо-невидимо, части на этот раз подтянулись и шли великолепно. Мы смотрели из окон Союза. Первоначально предполагалось, что Союз в полном составе примет участие в процессии, со знаменем. Но от этого отказались, так как казаки решили не допускать знамен в шествие (и правильно: довольно этих красных лоскутьев!). Поэтому только Василий Иванович, как почетный председатель, украшенный Георгием{139}, поехал к Исакию на отпевание, и там отличился, (если не врет!), заявив во всеуслышание: «Ну уж и министры у нас. Один порядочный человек — Керенский, да и тот, по правде говоря, никуда не годится!» Поведение Керенского на похоронах было довольно странно: все время хотел показать, что главный тут — он, а не мертвецы. На углу Садовой устроил импровизированный смотр: пропустил мимо себя войска, здороваясь с ними (все это не очень прилично). Красавец Витя кривлялся так, что это было противно. В соборе все время разыгрывал горе, а за гробом шел с таким трагическим видом, будто и впрямь убийство казаков его очень опечалило.

_____

Новая жертва Совдепу. Каринского{140} за его смелый доклад убрали{141}. Не привлекай к суду за государственную измену «товарищей слева»! Мотивировка по обыкновению идиотская: «За разглашение данных предварительного следствия», хотя даже дураку понятно, что эти данные не имеет права разглашать лицо частное, а следователь может, если считает нужным, их опубликовать. Вообще, большевиков выгораживают: новый министр А.С. Зарудный, как говорят, «сторонник освобождения». Любопытно сравнить эту мягкость в отношении государственных изменников со строгостями по отношению к бывшим министрам, коих держат в Петропавловке без предъявления обвинений, в условиях таких, какие не снились никакому царскому режиму. А между тем еще недавно у нас один из членов следственной комиссии говорил, хватаясь за голову: «Но ведь они ни в чем не виноваты, кроме превышения власти, а превышение власти можно найти у любого должностного лица!» И тем не менее, ни в чем не повинных людей держат в крепости. Самая свободная страна, черт бы ее побрал!

_____

Исключительные полномочия, возникшие после 3—6 июля, правительство с энергией, достойной лучшей участи, направляет исключительно на подавление «реакции». Перед Совдепом, перед Финляндией, перед хохлами — Керенский, как овца, но перед генералом Гурко или Вырубовой — молодец! герой! Закон о заграничной высылке пока применил: 1) к Гурко, придравшись к его частному письму к императору, в котором Гурко выражал свою личную преданность{142}. На деле тут другое: Керенский сводит с Гурко личные счеты; 2) к Вырубовой, Манасевичу-Мануйлову и еще нескольким столь же опасным для государства личностям. Гурко удалось выехать. Но Вырубову и К° в Гельсингфорсе или в Вихимякае задержала толпа матросни, которая потребовала, чтобы их вернули обратно, и правительство, столь властное в отношении к хромой женщине, позорно струсило перед пьяной бандой пиратов.

_____

Императора увезли в Тобольск. Говорят, что это дело рук красавца Вити. Я не очень люблю царя, но поступок с ним, конечно, безобразие. Революция не сдержала своего честного слова — отпустить государя за границу{143}. Впрочем, ведь «революция есть право на бесчестие». /.../

ДНЕВНИК. ПЕТЕРБУРГ

Октябрь 1917 — январь 1918

20 октября

Сегодня состоялось редакционное совещание «Вольности»{144}, обсуждавшее конфликт папы с издательством. Говорили долго, все без толку, ибо устранить главную, хотя и потаенную причину конфликта мы не в силах: вся беда в том, что сейчас для казаков папа слишком дорог — понадеялись они на деньги Ярошинского, не взяли, когда давал, а теперь — не дает, и первоклассный редактор им сейчас не под силу: поэтому-то интриги Львова-Абашидзе, этого Янкеля при Тарасах Бульбах, имели успех. А все-таки жаль, что нет Севского: он сумел бы уладить это дело. Обсуждение наше прервалось внезапным появлением Леви, взволнованно сообщившего, что Совдеп постановил взять власть в свои руки и что образован Военно-революционный комитет. Конечно, редакционные дела сразу были забыты: все вскочили, заговорили. Познанский и Ашешов высказывались оптимистически: по их мнению, не исключена возможность, что повторится июль — восстание будет усмирено. Пильский смотрит мрачнее: слишком непопулярен Керенский среди тех, кто мог бы его защитить; даже люди, отнюдь не считающие, что захват власти Совдепом будет полезен как толчок к реакции, полагающие, что это слишком дорогая цена, не пойдут защищать эту бесстыдную политическую б...

21 октября

Пока все спокойно. Interview Троцкого немного напоминает щедринского волка: «Может быть, я тебя съем, а может быть, и — ха-ха! — и помилую!» Но все-таки, видимо, в Смольном не решаются жечь все мосты. Ах, если бы сейчас нашелся настоящий человек! Но, увы, настоящий сидит в Быхове, в тюрьме{145}, а на истерическую дрянь из Зимнего никаких надежд. К тому же социалы крутят хвостом, Гоцлибердан «ведет переговоры»: слишком хочется этой сволочи «кабинета из 12-ти Пешехоновых»{146}, слишком они ненавидят нас. А тем временем в Смольном наглеют: желания торговаться все меньше и меньше; зачем торговля, если можно скушать и так? Однако выступление все еще под знаком вопроса. Многие надеются, что это — один шум, вроде как в опере: «Мы пойдем, мы убьем», а сами ни с места. В таком тоне, по крайней мере, высказался Миша Орлов, которого я встретил сегодня на Невском: он приехал с фронта и завтра уезжает в Москву.

23 октября

Отличилась наша революционная демократия! О, паршивые импотенты! О, квинтэссенция пошлости и мерзости! Болтуны, сволочь! Институтка из Зимнего прибежала в Предпарламент в полной истерике, граничащей с безумием. Вопила, что в городе готовится вооруженное восстание, и умоляла поддержать. Как ни гадок наш собственный Александр Македонский, но в данном случае его нельзя было не поддержать. И, тем не менее, поддержка пришла только с правой стороны, забывшей все гадости, все измены и предложившей резолюцию о полной поддержке Кабинета. Левые же предали свой же собственный Кабинет, приняв двусмысленную, уклончивую резолюцию. Правда, сейчас это вообще маловажно: по-моему, настали времена, когда вопрос решается пулеметной стрельбой, а не резолюциями, но в нашем блудословном Отечестве всякая брань на вороту висит, и, натурально, отказ Предпарламента хорошенько обложить большевиков может способствовать намерению Троцкого нас скушать. О настроении институтки говорят разное: кто уверяет, что она в боевом пылу — «Voici le sabre! voici le sabre! voici le sabre de mon pe-e-ere!»[38], — a кто — что совсем раскисла и, будто бы, уезжая из Мариинского дворца, изрекла, приглашая кого-то в Зимний: «Поедем ко мне, в последний раз пообедаем с шампанским». Пока власть приняла единственное решение: развести мосты, чтобы мастеровщина и всякая сволочь Выборгской и Петербургской сторон не пробралась в город. Вследствие сего папа вынужден был остаться ночевать у нас.

25 октября

Не знаю, чем кончится все это. Верю и надеюсь — не надолго, через неделю — конец! Но в Питере — они победили! Зимний, осажденный ими, долго не продержится, тем более, что, как сейчас рассказал Греков, Совет Союза казачьих войск распорядился убрать донцев, защищавших дворец. По слухам, ушли также юнкера 1-й школы и павлоны{147}. Трудно осуждать их за это: ведь им пришлось бы сражаться за правительство, сделавшее все возможное для унижения, оплевания армии и казачества (всего несколько дней ведь, [как] казаков глупо оскорбили, запретя крестный ход), за власть фактически социалистическую, левую, лишь количественно, а не качественно отличную от большевиков. Но, вероятно, если бы в правительстве было наличие воли к борьбе, и юнкера, и казаки остались бы и дрались храбро. Однако правительство мгновенно впало в паралич: вчера оно пальцем не пошевелило, когда большевики занимали Государственный банк, почтамт, вокзалы, телефонную станцию; сегодня, правда, утром юнкера отбили телефон и даже взяли в плен броневик, но очень скоро станция была отбита большевиками обратно. Сейчас получено известие, что безо всякого труда мгновенно захвачен Главный штаб. Правительство без боя очистило все позиции и дало запереть себя в Зимнем, в надежде, что откуда-то придет помощь. Институтка, по слухам, улепетнула: то ли труса празднует, то ли помчалась в Ставку за подмогой. Но вряд ли подмога подоспеет. А между тем оказать решительное сопротивление большевикам вовсе не так трудно; как ни малы правительственные силы, но, собранные в кулак, они могли бы без труда рассеять неприятеля. Ведь у большевиков в полном смысле слова ничего нет; гарнизон в большинстве держит нейтралитет и сидит в казармах. Большевистские отряды — банды всякой рвани. Правда, на помощь им приползла из Кронштадта «Аврора». Но велика ли ценность этой розовоперстой богини? Без офицеров, с плохо действующими машинами, она едва поворачивается и ее легко было бы мгновенно привести в христианскую веру несколькими удачными выстрелами береговой батареи. Вся беда в том, что некому собирать кулак. Те, кто может командовать в Зимнем, — Багратуни{148}, Полковников{149}, кн. Туманов{150} — растерянны, бездеятельны. Те, кто хочет, — совсем не импонируют и ничего не понимают. Ну какой же полководец назначенный чем-то вроде диктатора Николай Михайлович Кишкин{151}! Со шприцем для впрыскивания мышьяка я его очень представляю, но с пушкою???! Или — «военный генерал-губернатор Пальчинский{152}»? Или, наконец, тоже получивший какую-то воинскую должность милейший Петр Моисеевич Рутенберг{153}, который боится даже незаряженного пистолета? Ведь это же курам на смех, а тут хотят, чтобы за ними шли на смерть люди, ими непрерывно в течение 8-ми месяцев оскорбляемые в угоду как раз тем, кто сейчас осаждает Зимний. А насколько растерянны большевики и как, в сущности, нетрудно было бы с ними справиться, показывает то, что они до сих пор не арестовали ни одного из своих противников; захватили было, как пишут в газетах, «одно значительное лицо» — Прокоповича — и выпустили; захватили Грекова — и выпустили моментально, найдя на нем приказ казакам очистить площадь. Даже при разгоне Предпарламента (эта говорильня-блудильник смежила свои далеко не орлиные очи, не вызвав ни в ком сожаления), большевики преспокойно выпустили Милюкова, Алексеева{154}, Савинкова. Алексеева матросня даже титуловала «Вашим Высокопревосходительством»!

26 октября

Кончено: власти в России больше нет; прервана историческая традиция трехсот лет, тянувшаяся с 1613 года: вчера ночью большевики захватили Зимний, министры арестованы. Этого следовало ожидать, но как тяжело, как грустно! Оплеванная, изгаженная — погибла мечта. О падении Зимнего я узнал лишь сегодня утром. Вчера вечером мы, с ночевавшим у нас папой, отправились в «Вольность», сидели там до выпуска. За это время шел непрерывный телефонный звон: звонил Рутенберг, что не может выбраться из дворца и приехать к нам ночевать, как условились утром; звонила Иллария Владимировна, говоря, что на Песочной у них слышна сильная пальба и артиллерийские выстрелы (это палила «Аврора», свалившая решетку дворца). У нас в типографии на Лиговке пальбы не было слышно. Часов в 12 ворвалась в редакцию «борода»[39] и Михаил Шрейдер, сообщившие, что Городская дума постановила «умереть с Временным правительством»{155} и в полном составе двинулась к дворцу. (Сегодня выяснилось, что это торжественное шествие, затеянное, конечно, с.-рами, дойдя до арки Главного штаба, встретило обещание дать ему по шее и повернуло вспять, убоявшись пулемета). Около 2-х часов, когда номер был готов, мы с папой ушли из типографии. Перед уходом телефонировал в «Речь» и узнал, что Зимний не отвечает, хотя известий о падении его еще не было. На улицах было совершенно тихо — выстрелов не слышно, зловещий мокрый туман, проклятая петербургская мжичка висела в воздухе, и было как-то странно, жутко, неприютно. Изредка проносились автомобили, быть может, самые обыкновенные, мирные, но казались они злыми, враждебными.

Сегодняшний день убил меня своей обыкновенностью. Придя в 11 ч. в редакцию, узнал о большом и страшном: о пленении правительства, о ночной резне в коридорах Зимнего, о неистовствах над пленными (юнкеров почему-то пощадили и дали им возможность разбежаться, но, как говорят, над девушками женского батальона проделали невероятные мерзости и подлости). А на улицах все было каждодневное, как будто ничего не случилось: позванивая бегал трамвай, увешанный, как всегда, «гроздьями висельников», по тротуарной слякоти Невского, как всегда, высокими сапожками и ботинками выступали подкрашенные дамы, делая встречным мужчинам «глаз» — томно и ласково. Над Думою болтался большой плакат: «Вся власть Учредительному Собранию!», да у Полицейского моста виднелись остатки уже разобранной, уже ненужной баррикады — вот и все новое. А в остальном — как всегда. Я прошел весь Невский, дошел до Дворцовой площади, видел здание Зимнего, истыканное пулями, словно в оспе, поваленную решетку, пули, застрявшие в чугунном узоре ограды Александрийского столпа. На площади стояла большая толпа. Настроение у нее было смелое, отнюдь не подавленное. Издевались над неумением большевиков стрелять, открыто говорили, что «это ненадолго». Когда появился газетчик с вечерними газетами, в которых были глухие известия о каких-то столкновениях в Москве, вспыхнула настоящая радость: «Москва не позволит! Да и провинция тоже вряд ли одобрит такое безобразие! Фронт! Казаки!» И было ясно: переворот не испугал никого, контрреволюционная энергия, накопленная бесстыдною политикою Керенского, по-прежнему ищет форм, чтобы отлиться в протест, в движение, в акт. И вчерашние победители прекрасно сие сознают: несмотря на легкость своего успеха, они ему как будто не верят, как будто сконфужены. По крайней мере, бродя по городу, я не приметил ни малейшего их признака. Даже дворец как будто никем не охраняется. Но кто сможет оформить эту антиреволюционную энергию? /Нужен Человек, а наш Человек заточен в Быхове. О, гнусь и подлость проклятой девчонки во френче, социал-кокаиниста!/

28 октября

Сегодня утром папа уехал от нас: мосты наконец навели. Два последних дня у нас была форменная ночлежка: помимо папы, приюта попросил поручик Верцинский, один из адъютантов Верховского{156}, явившийся к нам с рекомендательным письмом Наташи Мануйловой (она успела заблаговременно выехать из Зимнего, прямо на вокзал и в Москву). Поручик — очень сдержанный, вежливый и приятный человек, производит, как все, близкие к Верховскому, впечатление двойственное: по взглядам, по всему — совсем наш, а вместе с тем горячо защищает «Александра Ивановича», который-де патриот и совсем не социалист. Здорово, должно быть, этот демагог умел втирать очки! Только кому — своему офицерскому окружению или «товарищам»? Или, быть может, и тем, и другим? Сочный мерзавец!

Во время взятия Зимнего поручик находился вне дворца, явился туда уже на другой день и застал полный разгром (который продолжается до сих пор — огромные толпы шныряют по дворцу, волокут что попало, гадят; по счастью, столь присущий «трудящимся массам» идиотизм является своеобразною защитою: накидываются, главным образом, на вещи малоценные, например, вывинтили все дверные бронзовые ручки, в твердом убеждении, что «у царя дверные ручки должны быть из чистого золота»). Так как у нас места из-за того, что в запасной комнате ночевал папа, не было, мы устроили поручика внизу, у Сережи[40]. Сегодня утром он ушел; мне его было очень жалко — при разгроме дворца он потерял все свое достояние. Сегодня явилась к нам с письмом от Васильевой еще одна потерпевшая от переворота — молодая девушка из провинции, солдат женского батальона, ищущая женского платья, так как ходить в форме ей сейчас опасно. С нею у меня вышел конфуз: Ани не было дома, когда она пришла, но уходя, Аня, предупрежденная Васильевой по телефону, сказала мне: «Дашь ей синее платье, что висит в углу шкафа, налево». Я так и сделал. Барышня удивленно посмотрела на платье, сказала: «Но ведь это же вечерний туалет!» Я ей ответил, что, к сожалению, у нас нет ничего другого. Она переоделась и, надо отдать справедливость, получился довольно смешной контраст между шелком еще парижского бального платья и солдатскими высокими сапогами барышни. На счастье, я ее оставил пить чай, и пока она мне за чаем рассказывала об ужасах взятия Зимнего, подошла Аня, которая разъяснила, что мы взяли платье хотя и синее, но не то, которое надо, после чего барышня опять переоделась и приняла вид более человеческий, тем более, что Аня нашла для нее и туфли, правда, чересчур легкие по нынешней погоде, теннисные, но все-таки не так выдающие занятие девушки, как солдатские сапоги. На меня она произвела впечатление ужасно тяжелое: нестерпимый страх в огромных голубых глазах. Про битву рассказывает мало: лежали за штабелями дров, стреляли в темноту, пока неприятель не обошел, и тогда попали в плен. Но о Павловских казармах рассказывает подробно, с нажимом и ужасом. К сожалению, слухи о мерзостях солдатни подтверждаются: это зверье выкидывало гнусности невыносимые — несчастных девушек терзали, пороли нагайками, гасили папиросы о тело, насиловали. Насчет расстрелов, о которых упорно говорят в городе, моя собеседница ничего сказать не могла. Она слышала какие-то залпы, которые солдаты объясняли так: «А это, ежели которая стерва больна, заразить может, ту расстреливаем!» Но, возможно, что это были лишь гнусные, подлые шутки двуногого зверя, наслаждавшегося страхом жертв и хотевшего еще оскорбить, унизить пленниц. По крайней мере, из партии, к которой принадлежала моя собеседница, ни одна женщина не была расстреляна. Зато мучения и насилия моя собеседница видела своими глазами, отчасти испытала. Видела она — очереди солдат, становившихся в затылок, — насиловать несчастных пленниц (две из них умерли), слышала подлые возгласы, одобрявшие одну из жертв, которая «двадцать третьего выдерживает», слышала грязные восторги этих скотов... Сама она каким-то чудом избежала этой участи, но не спаслась от другой муки: ее, в числе 18-ти других женщин, подвергли порке нагайками — гнусно и зверски, привязывали к скамейке и, заголив, секли беспощадно, под дикий гогот и рев совершенно обезумевшей толпы. О, Богоносец от Крафт-Эбинга! Непрощающим гневом горит сердце: яснее, чем когда-либо, ощущаю, что ненавижу — четко и холодно — этот проклятый, злобный, сатанинский народ, эту толпу бесстыжего зверя, извращенно-развратного, жестокого, подлого в самой субстанции своей. Им не «старый режим» нужен, а Навуходоносор какой-нибудь — только Великий Зверь может привести их в человеческий облик! И неужели они победили окончательно? Не верю, не верю! Это только Питер, изолгавшийся, проболтавший себя и Россию Питер! Страна не примет этого позора: в Москве действительно происходят крупные события: Родзянко, по слухам, образовал правительство, на улицах — бой. А главное — Он свободен! При первом известии о перевороте не то Духонин, не то Следственная комиссия освободила Его из Быхова, и сейчас Он на пути к Дону. Известие об этом я получил, когда у нас в столовой сидел поручик Верцинский (мне протелефонировал Мирский). Верцинский, услыхав, перекрестился и сказал: «Я не могу ждать от Корнилова ничего хорошего. Людей, близких к Верховскому, он, конечно, не примет. Но дай Бог ему всяческого счастья. Он один может спасти Россию!»

Большая запись без числа, сделанная, вероятно, 31.X или 1 .XI. 17 (примечание 1924 г.)

В волне событий не успеваешь опомниться. Кажется, разгром юнкерских училищ, подлый и гнусный, был последнею удачею большевиков. О нем я узнал, сидя дома (два дня не выходил, ибо улица противна, а по делу идти некуда: «Вольность закрыли — ночью на 30-е ворвались какие-то молодцы, разбросали шрифт и исчезли; закрыты также «Речь», «День», «Новое время»); целый день звонил мне Мирский, сообщал подробности — ужасные — о прыгавших из окон владимирцах, прямо под обстрел большевицких пулеметов, и т.д. Главная вина здесь падает, конечно, на «Комитет спасения» — то есть все на того же зловещего Гоцлибердана, который засел там и, по обычаю, глупит и бездарит. Данные для движения были благоприятные: юнкера могли явиться тем кулаком, который с размаха треснул бы по ничего не подозревающей большевицкой башке. Но разве социалисты могут что-либо путное сделать? Повинуясь распоряжению Комитета, юнкера лихо захватили Михайловский манеж... и остановились, ибо дальше не было ни плана, ни приказаний. А тем временем большевики захватили Гоца, у которого нашли подробно расписанную дислокацию. Результат: зря погибшие молодые жизни. Но — хочется верить! — это последняя победа большевиков: Керенский с крупными силами подходит к столице, войсками его — Уссурийской казачьей дивизией — командует ген. Краснов, тот самый, что был в Абиссинии и написал несколько детских путешествий. Большевики очень дрейфят: /.../ войска Керенского исчисляют в 10000, а с такою силою не справиться, а тут еще в резерве армия Чернова, организованная Главным армейским комитетом. /.../ Зато наше настроение сильно повысилось, оживилось: только бы умный подход, умелый руководитель — и Петербург бы воспрял. К сожалению, у нас вместо руководителей — социалистическая чепуха Комитета спасения. Повесили, идиоты, плакат «Вся власть Учредительному Собранию!» и радуются: победихом! Ничтожество этих господ угнетает: я два раза был в Городской Думе, где сейчас сосредоточена вся политическая жизнь города: невероятное va et vient[41] всякого народа. Растерянность с.-ров неописуема: с одной стороны — дикая досада, что лакомый кусок, восемь месяцев таявший во рту, так глупо выскользнул, с другой — страх перед «реакцией». Результат: два шага вперед, два назад. Хорошо еще, что от растерянности слушаются к.-д.: Шингарев говорит в Думе, как власть имущий, и кажется среди ничтожества социалов каким-то Гладстоном. /.../ Но все-таки иногда с.-ры спохватываются и вносят предложения, в корне нарушающие общую линию противодействия большевикам. Так, при обсуждении вопроса о созыве Совещания городских и земских деятелей, один из эс-эров предложил пополнить состав Совещания представителями Советов рабочих и солдатских депутатов. Несмотря на всю абсурдность этого дурацкого предложения (приглашать на Совещание тех, против кого Совещание направлено, — чисто социалистическая мысль!), — оно проходит. В другой раз какой-то с.-р. вдруг обеспокоился, что, в случае взятия Петербурга Керенским возможны репрессии... над большевиками, и предложил принять меры к «предотвращению пролития крови». Этому сантиментальному болвану (как это типично для русского интеллигента — пуще всего бояться, как бы не сделать больно разбойнику, залезшему в ваш дом и насилующему вашу дочь!) прекрасно ответил Винавер: «Я считаю, что победившая законная власть не только имеет право, но и обязана проявить неколебимую строгость».

Вообще, вид у Думы самый безнадежный — эта сплошная плюгавость второсортных «партийников» на скамьях «отцов города» (о котором они не имеют ни малейшего представления), — какое-то Cafe Pantheon в ухудшенном издании, ибо без девочек. Этот «господин городской голова», похожий на Меламеда «уф серебряном чепу»[42] (и что за извращенная мысль возглавить русскую столицу жидами!) — все это ужасно{157}. Добра от таких «вождей» не жди! А между тем настроение для борьбы есть. Чувствую лично по себе: с той минуты, когда в редакцию ворвался Греков и с таинственно-радостным лицом, бросив нам: «Хорошие вести!» — вбежал в папин кабинет, я непрерывно ощущал тревожную радость ожидания и готов каждую минуту претворить это чувство в действие. Но скажите же, господа водители, как? Куда идти, кого бить? Ведь нельзя же ограничиваться нелепыми, в сущности, разоружениями отдельных красногвардейцев на Невском, как это случилось сегодня в 4 ч., когда толпа, возбужденная известием о взятии Царского Села, вдруг ринулась на каких-то двух парней, отобрала у них винтовки и набила им морды? Интересно, что подобные чувства ощущают и люди, стоящие гораздо левее меня. В кулуарах Думы встретил Федора Августовича Степуна{158}. Возобновили московское знакомство. Так вот, Федор Августович, демократ, чуть ли не с.-p., заявил мне: «Я всецело примыкаю сейчас ко взглядам партии Народной свободы. Теперь надо действовать решительно, спасать государство, а не зудеть о кровопролитии!»

В Москве и провинции дела большевиков тоже неважны; на Дону — Каледин{159} объявил себя носителем верховной власти и диктатором; в Киеве Украинская Рада не допустила переворота, и на всей Украине большевики владеют лишь Харьковом; в Саратове и Иркутске идет бой; сведения о большевицкой победе в Москве оказались брехней: битва продолжается, причем наши завладели Кремлем, но известие о правительстве Родзянко — неверно.

В кулуарах Думы Петр Яковлевич Рысс{160}, услыхав о том, что в Симбирске какой-то поручик Иванов провозгласил себя диктатором, заметил не без язвы:

— Ну, теперь, того и гляди, что объявит себя диктатором или мой дворник Вавило, или Рихтер, председатель Василеостровского отдела партии социалистов-революционеров.

Какой-то эс-эрик, здесь присутствовавший, так и взвился:

— Что за сравнения!

— Если обидные, так только для Вавилы, — ответил Рысс, — ибо, по моему твердому убеждению, Вавило есть личность гораздо более почтенная, чем не только Рихтер, но и все с.-ры вместе взятые. И диктатором он будет лучшим, чем Керенский.

Опять рухнувшие надежды, целый склад обломков. Красновский поход — неудача. Москва — неудача. В сущности, и выборы — неудача. Правда, большевики в меньшинстве, но с.-рское большинство, при ничтожной фракции к.-д. — это конец, это безнадежность! А сначала казалось, по Петербургу, что дело пойдет так хорошо: четыре кадетских депутата на 5 большевиков и 1 эсэра! Папа не только голосовал за к.-д. вместе со всем домом, но и выступил с горячею статьею в «Вольности», призывая всех голосовать за к.-д. «Вольность», совсем было позабывшая, что у нее ведь имеется свой собственный список — казачий, напечатала. Но выборы в деревне погубили все: скотское стадо проклятого мужичья идиотским скопом двинулось голосовать за эс-дурье и, в результате — не Учредительное Собрание, а с.-ровский съезд, который, конечно, или поплетется в хвосте большевиков, или бесславно даст себя разогнать (ибо речам, что большевики не посмеют поднять руку на «избранников народа», верю плохо!). Любопытно, что я никак не мог уговорить Ольгу Иванову[43] пойти на выборы и положить бюллетень за к.-д. «Если нет такой партии, которая по-настоящему за царя, не хочу я голосовать!» Твердая женщина, молодец! И почему это наш народ хорош только тогда, когда он консервативен и предан хозяину. Ведь все «сознательные» — такая сволочь!

_____

Вчера любопытное знакомство — Мамонт Дальский{161}. Знакомство, конечно, в пьяном виде. Из редакции втроем, Пильский, Ашешов и я, отправились в погребок «Альказар» на Владимирском. Там встретили некоего авиатора Григоровича с женою, оказавшейся при близком рассмотрении Надей Любошиц, сестрой покойного Аркашки[44]. Поехали к ним «допивать», вышли от них в четвертом часу, и вдруг Пильский воспламенился — спать еще рано! идем к Дальскому, он живет здесь рядом! Ашешов, бывший уже на изрядном взводе, отстал, а мы вломились к Дальскому, где застали целую свору каких-то пьяных личностей: оказались анархисты. Сам Дальский меня очень заинтересовал — эдакий русский Кин, только без Киновского благородства, а с русскою подлинкою, которая иногда, ни с того, ни с чего, выльется в благороднейший порыв, в яркий жест. Его анархизм — форменная чепуха, конечно, от подлинного его невежества. Но, надо отдать справедливость, он до крайности терпим, спокойно слушал, как мы с Пильским его громили. Зато анархисты лезли на стенку. Они совсем неинтересны, так, шпана (не в смысле острожников, это было бы, может быть, любопытно), а просто — дурьи головы эстетствующих курсят и заверченных студентиков. В общем, пьяно, нелепо, по-русски и со скверным привкусом. Между прочим, анархизм анархизмом, a les affaires sont les affaires[45]. Пильский рассказывает, что Дальский, через анархиста Ге{162}, конечно, близкого к Смольному, сумел скупить почти все игральные карты (только что национализированные) и сейчас здорово ими расторговался. Компаньонами его по такой афере были Шаляпин и Коллонтай. Невеличка, але тепла компания! Два прохвоста (из них — один почти гениален, а другой просто гениален) и б...!

«Вольность» лопнула. Союз казачьих войск распался, большинство его денег бежало, денег нету. Положение было бы совсем пиковое, если бы не А.С.Эрманс, ставший во главе вечернего издания «Петербургского листка», пригласивший меня заведовать театральным отделом. «Листок» сейчас вообще пристанище всех погибающих{163}.

Большевики объявили к.-д. «вне закона». По этому поводу Горький в «Новой жизни» дико ругает то, к победе чего сам приложил руку, разразился филиппикой, назвав к.-д. «партией, сосредоточившей 80% мозга страны». Это так же справедливо, как и то, что социалисты сосредоточили 100% «безмозглия» страны.

Попытка собраться избранных членов Учредительного Собрания кончилась арестом Шингарева и Кокошкина, которые присоединены к министрам в Петропавловке. Какая неосторожность! Как можно было доверять «неприкосновенности»! Всецело правы казаки, не пускающие в Питер Каледина, тоже избранного в Учредительное Собрание. /.../

В Бресте начались мирные переговоры. Какой ужас, какой позор, какое низкое предательство! Немцы относятся к большевикам с нескрываемым презрением. Любопытно, что в «Известиях» приветственная речь Иоффе{164} Леопольду Баварскому{165} начата словами: «Господин Главнокомандующий!» А на деле не так: немцы пригрозили семь шкур содрать с делегации, если она посмеет хамить, и Иоффе преспокойно начал речь: «Ваше Королевское Высочество!» Об этом открыто рассказывает Е.А.Беренс, который, к моему великому удивлению, согласился войти в большевицкую делегацию в качестве эксперта по морским делам. Что совершенно нестерпимо — это наглость, с которой большевики обставили свою делегацию: эта бутафория якобы представителей от крестьян, рабочих и солдат (для крестьян нарочно выбрали этакого «пейзана» с длинною бородою, «седого, как лунь, и глупого, как бревно»), эта растрепанная дура Биценко{166}, которая, когда какой-то немецкий офицер хотел ей поцеловать руку, вырвала свою лапу (думаю, к удовольствию офицера). Какая жалость, что старое правительство помиловало ее после убийства Сахарова, вместо того, чтобы вздернуть. Было бы одной стервой меньше на Руси! /.../

_____

Сегодня папа под великим секретом сообщил мне о некоем заговоре, который организует Еллинский{167}. План такой: несколько летчиков, поднявшись с Невы на гидропланах, засыпят Смольный бомбами, а на другой день утром Питер проснется под новым, заранее составленным правительством (папа предполагает: премьер — А.Ф.Кони, министр торговли — В.И.Ковалевский, министр внутренних дел — В.Л.Бурцев, министр иностранных дел — Б.В.Савинков, военный министр — кто-нибудь из генералов, до прибытия Корнилова, который будет провозглашен президентом республики и назначит на этот пост кого-нибудь из своих друзей, статс-секретарь по казачьим делам — Б.Д.Самсонов, юстиции — И.С.Маргулиес, народного просвещения — сам папа, земледелия — Еллинский, финансов — Н.Н.Кутлер{168} или кто-нибудь из москвичей и т.д.). Еллинский сам хочет лететь и метать бомбы (воображаю!). Все это, конечно, совершенно детские игрушки: так перевороты не производятся. Но папа очень увлечен этой идеей, и я ему не противоречил. Скажем только, что, по-моему, хотя я и не знаток, подняться на гидроплане с замерзшей Невы нельзя.

_____

Погиб, как герой, и казак М.А.Караулов{169}, растерзанный солдатнею на ст. Прохладная. Защищался до последней пули. Жалко безумно: красочная была фигура — этакий Тарас Бульба, мог бы очень пригодиться России. И вот — несчастная погибель; уходят люди крепкие, патриоты. Недавно убили в Питере прапорщика Волка, того самого офицера со стальными глазами, про которого я, познакомившись с ним летом, сказал, что у него из глаз «Бонапартик смотрит, пока маленький. Но — он подрастет!» Увы, не подрос! /.../

Конец Учредительного Собрания

6 января 1918

Вспоминая вчерашний день, резюмирую одним словом: не жалко! А чтение газет о том, что было внутри Таврического, еще усиливает это чувство. Какая мерзость! Воистину, эти ничтожества, во главе с красавцем Витей{170}, стоили лишь хорошего пинка матросского копыта! (Интересно, что фамилия Железняк{171} уже однажды воспрославилась — при Уманской резне{172}!) Эта позорная трусость с.-p., это из кожи вон старание показать, что мы, мол, тоже революционеры (ведь они, сукины дети, стоя пели «Интернационал»!! Какая гадость!!)... Но подлее всего, конечно, отношение к демонстрации: уже когда «партия бомбы и револьвера» во внезапном припадке «непротивления злу» решила организовать безоружную демонстрацию, — стало ясным, что толка не выйдет. Но все-таки нельзя было ожидать такой гнусности, такой мерзости, какую выкинули с.-p.: послав несчастную толпу под расстрел, гг. лидеры и «избранники народа» во главе с Витей обошли опасное место стороной, в демонстрации не участвовали и явились в Таврический дворец другим путем. Я имел сомнительное счастье зреть сию замечательную картину. Получив поручение от «Петроградского голоса» дать фельетон об «улице», я с вечера забрался к Горовцам на Таврическую и переночевал у них. Утром мы с А.М. отправились ко дворцу. Перед ним стояла небольшая куча народу, человек в 200. Во дворе многозначительно поглядывали дула двух трехдюймовок. Толпа была сумрачная, злая. Сердито спорили с какой-то жидовкой, хорошо одетой, в плюшевой шубке и высоких сапожках, взобравшейся на сугроб и оттуда провозглашавшей что-то большевицкое. Было ветрено, скучно и безнадежно. В 11 часов началось шествие: рядами шли довольно сконфуженные «избранники народа», «единственные хозяева земли Русской». Только Чернов почему-то сиял, как солнце... В толпе жидко выкрикнули: «Ура!» Какой-то господин, видом как черный жук, столь заросший волосами, что они у него из ушей и ноздрей перли, уныло провозгласил: «Клянемся умереть за Учредительное Собрание!» Когда «избранники» входили за решетку, — по морозному воздуху точно орехи рассыпались: на Бассейной затрещали пулеметы по демонстрации. Чернов остановился, поднял руку и вскричал: «Что они делают! Что они делают!» «Избранники» скрылись во дворце. Нам тоже не дали долго прохлаждаться: откуда-то вылетели красномордые, страшные матросы, у их поясов болтались ручные гранаты. Они орали: «Расходись! Расходись!», — и мы, натурально, разошлись. Самое смешное: на лентах их шапок была золотая надпись «Заря Свободы». Хорошенькая «заря».

Вторично я явился к Таврическому, когда уже совсем смерклось: опять жидкая толпа, глазеющая на колоссальную, видную сквозь высокие окна люстру и гадающая, что там. А там в это время свершался позор: хулиганили пьяные большевики (особенно старалась эта стерва Розмирович{173}, жидовка, жена стервеца Крыленко), матросы наводили винтовки на председателя, а «российский Баррас{174}» (по меткому выражению Тана, хотя не совсем правильному: Баррас был прохвост, но с тою эффектностью, какая свойственна французу вообще и французскому дворянину в особенности; Чернов же — прохвост серый, как раз для русской провинции, для курсисток из Моршанска, «погибающих за великое дело любви», для акушерки Сарры Пироксилинчик, для самоучек из телеграфистов) притворялся, что все идет к вящей славе демократии, и торопливо проводил «основные законы». Стояли мы и глядели на люстру довольно долго. Я уже хотел было вернуться к Горовцам, ибо электрических люстр на своем веку перевидал достаточно, как вдруг в толпу шмыгнул какой-то тип, произнесший шепотом: «Иверскую привезли! Маруся Спиридонова приехала!» Кто-то ответил: «Ах, чтоб ей, стерве...» Тип обиделся, отбежал в сторонку и вдруг вынул свисток, свистнул пронзительно. Мгновенно откуда-то снова выскочила «Заря Свободы». Трахнул выстрел, кто-то метнулся в сторону, кто-то упал, — не знаю, раненый или просто поскользнулся. Я решил: с меня достаточно и «Зари», и «Свободы», — и отступил на заранее подготовленные позиции — поплелся в редакцию писать. Пробыл там часа два, сдал материал и отправился домой.

А через полчаса после моего ухода в редакции разыгралось черт знает что! Ворвались какие-то матросы с ордером Екатерингофского районного совдепа, объявили газету закрытой и учинили форменный погром: к счастью, удалось сберечь машины — отстояли рабочие, — но редакция и контора разгромлены совершенно: стулья, кресла, зеркала, столы — все погружено на автомобили и увезено неизвестно куда; мало того — деревянная перегородка изрублена топорами в мелкую щепу, сорваны телефонные аппараты. Наибольшее внимание почтенных гостей, конечно, привлекли несгораемые кассы. Долго возились они с ними, пытаясь пробить ломами, но ничего не добились. Сорвали злость на рукописях: изорвали в клочки весь архив, весь запас, весь загон и даже — метрическое свидетельство редактора... Уничтожили почти половину книг библиотеки... Самое главное, между прочим, что это не были большевики: когда позвонили в Смольный, оттуда ответили, что никакого распоряжения о закрытии и тем более разгроме «Петроградского голоса» не было отдано. Пильский уверяет, что это дело рук анархистов и что тут не без Мамонта Дальского. Недурными шутками занялся Мамонт Викторович!

Когда я вышел на Невский, там все было по-обыкновенному. Но на Знаменской площади увидел я зрелище совсем макаберное: толпа красногвардейцев, матросов, всякой рвани плясала вокруг большого костра, распевая:

Ешь ананасы, рябчиков жуй,

День твой последний приходит, буржуй!

(вот он, подлинный гимн нашей революции! О, «великая, бескровная, святая!»). В стороне стоял какой-то старик и горько плакал. Его окружили участливые люди. Оказалось — Красная гвардия и латыши отбирают у газетчиков газеты: только что вышел декрет Смольного конфисковать всю прессу. Костер на Знаменской — это горят конфискованные листки. Старик, сам газетчик, рыдал, однако, не о потере заработка, а из беспокойства о внуке, тоже газетчике, мальчике, которого красногвардейцы поймали и увели куда-то вместе с другими мальчишками. Беднягу утешали, но он все плакал, повторяя: «да что же это такое? Рабочему человеку житья не стало от товарищей проклятых!»

Сегодня я убедился, что беспокойство бедного старика о внуке было небезосновательным. Перед тем, как ехать обедать к папе, я вышел на Невский купить газет. Вдруг выстрелы, и по тротуарам в панике бегут газетчики, за ними — красногвардейцы. Суетня, суматоха. Один мальчик быстро юркнул в подворотню. Я за ним: «Продай газету! Не увидят!» Но он, в полной растерянности и исступлении, засовывая трубкою свернутые газеты за голенище сапога, завопил истошным голосом: «Нет, барин, простите, боюсь! Выпорют!» — «Что за глупости, — засмеялся я, — кто тебя выпорет?» — «Вчера уже пороли!» — продолжал возбужденно мальчик. «Да что ты врешь? Кого пороли?» — «Кого? Меня пороли, в комиссариате, обыкновенно как, разложили на скамье и выдрали. Привели в комиссариат нас много, газеты отняли, а потом драть: не торгуйте буржуйскими газетами! Кому двадцать розог дали, кому тридцать, кому пятьдесят. Я целых пятьдесят получил, сидеть теперь не могу!» — закончил мальчишка.

Вот это называется «Заря Свободы»!

БЕЛЫЙ ЮГ

Гетманская Украина

6 сентября 1918 г. Корюковка

/.../ Выехали мы из Москвы 1 сентября. Ночь перед отъездом была ужасна: не спал, волновался, вскочил в 6 часов утра и побежал на вокзал по запустелым и скучным улицам московским. На вокзале еще была Сахара, но это мне было на руку — легко нашел носильщика, обещавшего посадить в вагон, и записался в очередь на делегатские билеты. Последние могли нам достаться лишь чудом. Я уповал: эти билеты, к счастью, раздает не большевик, но обыкновенный помощник начальника станции, коего можно улестить моим членским билетом Московского профсоюза журналистов. Показать же этакую штуку большевику отнюдь не рекомендовалось: все равно, что зайти в охранное отделение и, предъявив партийное эс-эрское удостоверение, требовать на этом основании льгот и преимуществ.

Вид вокзала поверг меня в грусть: новый Брянский вокзал, здание не очень высокого вкуса, но с типично вокзальным шиком (стеклянная платформа, мрамор, фонтан) был обращен черт знает во что: мусор, фонтан завален окурками. В буфете — бурда под псевдонимом кофе и горькие лепешки из миндальной шелухи.

Когда возвращался с вокзала домой, встретил газетчиков с «Известиями», густо черневшими колоссальными заголовками первой полосы: очевидно, случилось что-то важное. Купил: оказалось, какая-то молодая женщина стреляла в Ленина, тяжело его ранив, а в Петербурге молодой человек убил Урицкого. Огромная радость. Жаль только, что Ленин лишь ранен. Но рана, видимо, тяжелая — авось, подохнет! (Перед нашим отъездом на вокзале распространился слух, что уже подох, но, к несчастью, здесь «Киевская Мысль» этот слух не подтверждает).

В два часа дня, простившись с мамою, отправились на вокзал. Здесь уже был ад — толпа солдатни, всякого народа, грязного, вшивого, от которого делалось страшно и тошно. Я встал в очередь на делегатский вагон. Полагаю, ничего бы тут у меня не вышло, если бы не г-жа Филипповская, весьма эффектная дама, актриса, которая тем временем, пока я стоял в очереди, познакомилась с Аней. Она обратила внимание на мой несчастный вид и сказала Ане, которую почему-то сразу возлюбила: «Смотрите, какой несчастный молодой человек! Совсем зеленый» (я уезжал из Москвы совсем больным). Узнав же, что я Анин муж, проявила энергию, ринулась к начальнику станции и в пять минут раздобыла нам два места в делегатском вагоне, причем, по счастью, у окна, на маленьком кресле, так что можно было спать.

Лишь выйдя на платформу, я понял, какое счастье ехать в делегатском вагоне. Вавилонское столпотворение на вокзале было раем в сравнении с тем, что творилось на платформе. У решетки, отделявшей дебаркадер от главной платформы, стояла густая толпа баб и девок — мужчин я почти не приметил, — которые с визгом напирали на решетку. А стоявший за решеткой красноармеец с размаха стегал нагайкой как-то прямо в эту ворчащую, вопиющую человеческую массу. Наши носильщики, приведя в колебательное движение чемоданы, обрушились на толпу с диким воплем: «Делегатский вагон!» Бабы мгновенно расступились (как оказалось впоследствии — не без задней мысли), красноармеец приоткрыл решетку, и мы были как бы вынесены на дебаркадер могучим напором сразу ринувшейся вперед массы. Красноармеец отчаянно завопил, нагайка с жирным чмоканьем зашлепала по бабьим спинам, но все-таки, пока грозному стражу удалось запереть решетку, несколько десятков счастливиц прорвались на перрон и, сразу повеселевшие, уже зубоскаля над стражем, ринулись к еще пустым вагонам. Мои опасения, что в делегатском вагоне надо будет очень осторожничать, дабы не попасться впросак с большевиками, оказались напрасными — в вагоне (старом, грязноватом вагоне II класса, с недействующим электричеством) не было ни одного большевика, ни одного «делегата» — все такие же ловчилы, как мы, грешные. Подозрительна была лишь одна барышня, очень хорошенькая, которая, стоя в очереди у кассы, чересчур громко жалела Ленина, причем стоявший рядом жид, препархатого образа и подобия, всячески старался возбудить в ней сочувствие и к Урицкому — «замечательному деятелю». Барышня отвечала: «Урицкого не знаю, а Ленина мне очень, очень жаль». Но после границы оказалось, что и эта барышня высказывала столь верноподданнические к рабоче-крестьянской власти чувства лишь по причинам процентных бумаг. Выяснилось, что будучи дочерью крупного полтавского помещика, она никакого вкуса к пролетариату не питает, но так как была начинена процентными бумагами, зашитыми и в кофточке, и в голенищах бывших на ней высоких сапог, то считала благоразумным всячески подчеркивать свою лояльность.

Помимо этого милого пирожка с процентными бумагами, в вагоне ехало несколько спекулянтов, М.А. и Ю.К.Арцебушевы со всем балетным выводком — Ленни Воронцовой, Марьей Михайловной[46], двумя дочерьми, Зиной Кариссо и двумя неизвестными молодыми людьми педерастического вида. /.../

Когда мы отъезжали от Москвы, я, глядя на золотой купол храма Христа, уплывавший в синь небесную, вдруг ощутил непреложно, что я очень не скоро вернусь в Москву. Странно, такое же чувство было у меня в 1914 г. — и что же? Три года прожил тогда вне России.

Путешествие наше текло благополучно. Я часто слышал, что в провинции, в глубине России, большевизм гораздо страшнее, чем в столицах. Вероятно, это так и есть, но из окна вагона все как будто по-старому: те же голубоватые, бедные просторы русские, «с красой заплаканной и древней». И диким кажется в этой мирной стране кровожадный плакат на стенке нашего вагона, призывающий к мести «за кровь тов. Ленина». Лишь на станциях бросалось в глаза какое-то унылое запустение: неметеная платформа, босоногие ребятишки, донельзя оборванные; они продавали лесные орехи — единственную снедь, которую можно достать на станциях (слава Богу, что у нас была курица и бутерброды!) Никаких осмотров в дороге не было. Только в Тихоновой Пустыни, ночью, в темный вагон вломилась какая-то орава. Сквозь сон я слышал торжествующий вопль: «Ага, мануфактура!» — и чей-то спокойный, с еврейским акцентом, ответ: «Оставьте, это мои ноги, а не мануфактура!»

Разговоры о границе были самые панические, но нам, по счастью, повезло. В Зернове госпожа Филипповская и я направились к комиссару тов. Когану, указанному г-же Филипповской в Москве в качестве отца и благодетеля. Г-жа Филипповская мгновенно и стремительно обрушилась на комиссара, загнала его в угол и, быстро говоря что-то (потом она призналась, что почти не понимала слов своих), тыкая комиссару в нос какими-то бумажками (боюсь, что это было свидетельство об оспопрививании), доказывала ему полнейшую необходимость пропустить нас без осмотра. Тов. Коган был весьма великолепен, черен, как жук-рогач, то, что называется в Одессе «красавец», — в желтых крагах, декольтированный, с расстегнутым, по матросскому обычаю, воротом. Был ли он польщен тем, что к нему обратилась «прекрасная дама», или просто ошарашила его г-жа Филипповская, только он без труда отдал распоряжение пропустить нас без осмотра. Торжествующе вернулись мы к нашим вещам и начали их грузить на подводу: вдоль насыпи уже стоял ряд подвод с возницами-мальчишками; погрузили мы быстро, паренек у нас попался юркий, разбитной, и в таких высоченных сапогах, что г-жа Ф. спросила его, смеясь: «А кто из вас выше — ты сам или твои сапоги?»

/.../ Наконец мы выбрались в поле и медленно поехали по проселку, слушая, как наши юные возницы восхваляют преимущества переезда через границу на их пунктах Зернов — хутор Михайловский. В то время, когда в других местах нейтральная зона — то есть пространство, где нет никакой власти и только разбитые параличом не занимаются разбоем, — достигает 30—70 верст, здесь ее ширина лишь 4 версты. Притом дорога идет все время открытым полем, так что немцам видно все как на ладони, и в случае нападения они могут подать мгновенную помощь. В таких разговорах мы переехали через какую-то канаву, оказавшуюся границей. Несказанно чувство, охватившее меня в эту минуту, — подлинный восторг освобождения. Оглянувшись в сторону Совдепии, я погрозил ей кулаком и крикнул: «Чтоб ты лопнула!» Через несколько минут, у околицы, к нам приблизились два немецких солдата. Странно было видеть иностранных, да еще вражеских солдат здесь, в такой коренной, глубокой Руси, «откуда три года скачи, никуда не доскачешь». Весьма вежливо спросили паспорта, одна минута на просмотр — «Bitte, meine Damen und Herren!» — и мы вкатили в хутор Михайловский, типичное село при сахарном заводе, очень похожее на Корюковку. /.../

Переночевав у одного железнодорожника, на другой день выехали — до Конотопа — теплушками. Путь был очарователен, несмотря на неудобства. Радостным покоем веяло в сердце от знакомого хохлацкого пейзажа — белых хаток и пирамидальных тополей, от веселой ласковости сытого народа, так непохожего на хмурую, несчастную толпу Совдепии. Занимались мы по преимуществу едой: на каждой станции покупали что-нибудь съестное, и тут я впервые понял, почему люди с давних лет обоготворяют хлеб: чувство, с которым я вкушал его, было очень близко к благоговению. В Конотопе пришлось ждать целый день, протекший в блаженной лени, затем последовала довольно трудная ночь пути (хотя немцы пустили нас в свой вагон, и мы ехали довольно спокойно). Я совсем не спал, только впал на мгновение в какое-то полуобморочное состояние, из-за которого не заметил, как мы переехали через Десну и, очнувшись, до смерти перепугался — не миновали ли мы Низковку. Но оказалось, что мы стоим в Макошине, которого я не узнал из-за темноты. По дороге беседовал с двумя солдатами-саксонцами. Было радостно слышать от них выражения бесконечной ненависти и презрения к большевикам: «О, diese verflukte Bande!»[47] На рассвете прибыли в Низковку и, после двухчасового ожидания, наконец попали на Корюковский поезд. В 10-м часу были в Корюковке. Радость приезда омрачилась печальным известием: Шура[48] арестован по какому-то дурацкому доносу. Главная причина ареста то, что Шура, в бытность его уездным комиссаром Временного правительства в Соснице, велел арестовать участников съезда землевладельцев. Но сделал это он лишь затем, чтоб спасти их от расправы с ними разъяренного мужичья, собиравшегося разгромить земельную управу, где происходило заседание, и немедленно, как только буяны разошлись, арестованные по приказу Шуры были освобождены.

7 сентября

В газетах сообщение о том, что большевики объявили в России «красный террор» и что в Петрограде расстреляны, в отмщение за смерть жидовской гадины Урицкого, 500 человек ни в чем не повинных. О, проклятые, проклятые! А в Киеве с ними разговаривают, и Шелухин{175} выражает от имени гетмана сочувствие раненому Ленину (этот изверг, к сожалению, еще не подох!) Для освобождения Шуры следовало бы обратиться к Демченко{176}, бывшему члену Государственной Думы, с которым Аня познакомилась в Риме, когда, при посещении Рима парламентской русской делегацией, он был с визитом у нас в Palazzo Massimo[49] (я тогда уже был в Париже). Демченко скоро должен приехать в Корюковку, но для ускорения дела Аня решила ехать в Киев, предварительно заглянув в Макошино к тете Леле.

8 сентября. Корюковка

Аня уехала. В газетах ужасы: расстреляны тысячи. В числе их Мухин (в Петербурге), с женой которого Аня в Петербурге всего несколько недель назад сговаривалась о совместной поездке на Украину. Не менее печальны известия с Волги: по-видимому, большевики действительно взяли Казань. Все это очень волнует. Здесь же — тишь да гладь, да Божья благодать. Ласковая осень, совсем похожая на лето, людское сочувствие, тишина.

10 сентября. Корюковка

Известие о расстреле А.А.Виленкина{177}. Жалость и негодование; бедный! Вот уж не ожидал, что этот энглизированный, блестящий человек, с изрядным налетом снобизма, кончит жизнь мучеником! Я с ним сравнительно мало встречался (познакомился в 1913 году на одном из воскресений Грифа{178} — в этом Ноевом ковчеге, где можно было встретить губернского предводителя дворянства и рядом... Маяковского; потом мы очень весело кутили в «Аквариуме», за несколько дней до нашего отъезда за границу, затем, по возвращении, я его встречал в Москве, уже георгиевским кавалером и гусаром; в Петербурге он был у нас на новоселье, когда мы переехали на Николаевскую), но каждая встреча сохранялась в памяти, как блестящий фейерверк острых словечек, любопытного разговора, не без некоторой внешней эффектности выпуклого, красочного «рассказа». Causeur[50] он был удивительный. Смерть его для меня неожиданна, но я не скажу, чтобы она была неестественна: несомненно, в нем, под налетом сноба и скептика, жил какой-то героизм, какое-то рвение душевное, в страшный час революции не могшее не привести к смертной катастрофе. Еврей по религии и национальности, он был подлинным русским патриотом — и не мог вытерпеть позора Родины. Такие евреи, как он и Каннегисер{179}, лучше всех воплей о правах человека доказывают неправоту антисемитизма — и возможность дружественного соединения России с еврейством, — если даже при старом угнетении среди евреев могли появляться настоящие патриоты, значит, дело небезнадежно. Вспоминаю: в Петербурге, когда я высказал мысль — не было бы полезно, чтобы большевики низвергли Керенского и довели революцию до абсурда, Александр Абрамович ответил: «Вероятно, это было бы полезно, но мне здесь один момент не нравится: это когда меня будут вешать»... Словно напророчил, бедный! Вместе с ним расстреляли В.С.Лопухина, брата Петра Сергеевича.

11 сентября

Расстрелян П.И.Пальчинский[51]. Интересный был человек, живой. Помню его в Cavi di Lavagne, еще эмигрантом, но уже завязавшим крупные связи с торговым миром России, бывшим комиссаром Русской плавучей выставки (по восточным морям). Производил тогда великолепное впечатление — бодрым восприятием жизни, крепким американизмом каким-то. /.../

14 сентября

Аня вернулась. В Киев она не попала, все время пробыла в Макошине у тети Лели, которая почему-то решила, что лучше дождаться приезда Демченки в Корюковку.

В Корюковке произведены новые аресты: на этот раз немцами, а не державной вартой{180}. Кажется, попали в цель: арестовано несколько рабочих и гимназистка, которую все здесь зовут просто Варка. Эта компания, действительно, большевички. Любопытно, что Варка во время большевиков принадлежала к числу их противников, и они однажды чуть ее не убили, когда она на каком-то торжестве выступила с речью против Советской власти. Но стоило придти немцам, и Варка, сдуру, мгновенно перешла налево. Арест ее вызывает большой восторг среди корюковского общества. Интересна вообще здесь эволюция взглядов. В прежнее время корюковская интеллигенция здорово левила (это понятно, так как на 2/3 она состоит из евреев). Теперь же, в особенности у доктора, слышишь такие речи, что ой-ой-ой! Впору казачьему есаулу! А между тем, никаких особенных зверств большевики здесь не вытворяли. Вообще, большевизм был лимонадный: ни одного расстрела, ни одной конфискации «излишков»... Но достаточно было этим хамам влезть в квартиры, грубо, издеваючись, по-мужицки, чтобы интеллигенты поняли, какая такая штука «народоправство» и благословили саксонского солдата, их от народоправства избавившего. Кстати, о саксонцах: главная улица Корюковки (на ней можно утонуть в грязи, и количество свиней, ее обитающих, — несколько преувеличенное) теперь называется Wettin-Strasse. Улица саксонской династии в Черниговской губернии! Довольно дико!

В Киеве опять сорвали флаг с большевистской миссии. Шелухин извинялся. Какая глупость эти извинения! Вести себя, «как в хорошем доме», с разбойниками и сволочью! Доведет это миндальничанье до веселых дел! /.../

23 сентября. Харьков

Наконец, найдя приют, возобновляю прерванную запись. Из Корюковки мы выехали 20 сентября и два дня — 20 и 21-го — провели в Макошине у тети Лели /.../ Поезд пришел в Харьков с опозданием, и мы великолепно выспались. Странно было ехать в чистом, прекрасном вагоне I класса, залитом электрическим светом, с постельным бельем, водою в умывальниках и чистою уборною (особенно — последнее; иногда мне кажется, что главным завоеванием революции является загрязнение общественных уборных). В коридоре, пока не освободилось место, я проторчал часа два, но не жалею, так как попутчики попались любопытные. Во-первых, помещик, имение коего расположено в пограничной полосе. Настроен пессимистически. Приходится жить на военном положении, ибо не проходит дня, чтобы не переходили границу. Равным образом и наша варта, и немецкий лейтенант частенько совершают набеги на Совдепию; вообще, пограничная война не прекращается. Но это цветочки, ягодки будут впереди. Стоит немцам уйти, и большевики в три недели дойдут до Киева; у них скоплены достаточные силы и, кроме того, блестяще подготовлено восстание в кажущихся мирными и тихими пограничных уездах. Конечно, пока немцы (ими помещик не нахвалится) остаются на Украине — безопасность полная, но... можно ли так безоглядно надеяться на немцев? «Unsere Lage ist glänzend, aber Hoffnungslos»[52], сказал недавно Мумм{181}. И на Балканах, говорят, начались неудачи. Время еще есть — подготовиться к отпору, и сейчас немцы уже не противились бы, а содействовали организации сопротивления большевикам, так как немцам очень бы хотелось снять часть своих войск с Украины. Но — киевское правительство словно ослепло: ничего не делает, украинофильством отталкивает от себя те круги, на которые могло бы опереться, и только умеет клянчить у немцев новые и новые кредиты.

Другой разговор с прокурором, высланным румынами из Кишинева, хотя он и бессарабский уроженец. Негодуя, рассказывал о гадостях, творимых этою знаменитою нацией над русскими: вся огромная культурная работа, производившаяся за сто лет Росией, пошла насмарку, закрываются русские школы, запрещается русский язык, чиновников безжалостно гонят со службы, и — самое гнусное — воображают себя «европейцами», а нас варварами. До чего мы дожили! Какая-то Румыния, не страна, а публичный дом, где «все женщины дают, а все мужчины берут», смеет издеваться над нами!

В Харькове мы устроились фантастически. Целый день метались по отелям, от самых шикарных до трущоб: ни одной комнаты. Наконец Аню приютила семья швейцара одних меблирашек в своем помещении — огромном подвале, где может разместиться целый полк. А я случайно встретил Сережу Михнева из «Сатирикона» и переночевал в каких-то ни с чем не сравнимых трущобе и клоаке. Но, так как ночь была ужасной: на грязной постели, под охи и ахи Михнева, почти умирающего (перенюхался кокаину), то сегодня я тоже пристроился у швейцара.

В редакциях меня встретили приветливо: в «Южном крае» — любезно, а в «Возрождении» даже с восторгом. Вручил в «Возрождении» статьи, написанные в Корюковке.

24 сентября. Харьков

Не знаю, верны ли мои наблюдения над Украиной — слишком мало я прожил в деревне, но кажется мне, что положение тревожное. Правительство таково, что, не будь немцев, его давно бы опрокинула «la révolution de mépris»[53]... Что же касается до народа — то большевизм, безусловно, на пути к изживанию, но еще не изжит. Двумя соблазнами страшна революция: соблазном материальных благ и соблазном вольности. Мужики увидели почти в своих руках землю — раз, и почувствовали себя не только равными панам, а выше их — два. Это и стало психологиею революции. Немцы круто оборвали обе мечты, и мужики успокоились. Многие говорят, что только внешне. Не думаю, — насколько я могу судить, успокоение малороссийского крестьянина есть глубокое психологическое явление, но успокоение это вытекло не из удовлетворения достигнутыми результатами, а из ихней бесплодности. Еще в Москве Анна Яковлевна Селицкая рассказывала мне, как крестьянка, приехавшая из их имения, говорила: «Ох, барыня, тихо теперь стало, при немцах, хорошо. Но и жутко же». Если немецкая оккупация продлится долго (на ясновельможного, как такового, я не возлагаю решительно никаких надежд), — безусловно, это ощущение жути, это сознание бесплодности побежденных претворится в привычку; мечта о полноте материальных благ удовлетворится вместо всей земли тем «куском аграрной реформы», которую гетман бросит мужикам, а сознание «наша взяла!» уступит место прежнему ощущению пана как существа высшего. Но горе, если немецкая оккупация прервется скоро! Тогда снова воспрянут злые мечты плебса — и беспощадным пожаром запылает Малороссия, ибо теперь будет месть, будет форменный поход гуннов на культуру.

26 сентября

Приехал Д’Актиль: радостная встреча. Мгновенно перезнакомил меня с харьковской богемой: нечто вроде шпаны. Собираются в кафе «Ренессанс». Но денежно здесь, видимо, можно устроиться: предлагают читать лекцию, Д’Актиль затевает журнал «Анчар», а один журналист (увы! фамилия его — Ландышев!) предлагает мне редакторство новой газеты... /.../

ХАРЬКОВСКАЯ ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

Мелкие записи (сентябрь-октябрь 1918 г.)

Прибывшие из Москвы (Равич, Бураковский) передают о последних минутах Ройд-Каплан{182}. Оказывается, она все время в камере молчала, лежала на койке, повернувшись носом к стенке и не произносила ни одного слова. Расстрел ее был обставлен с великой торжественностью: вдруг распахнулись двери и на пороге появились латыши, волочившие за собой громыхавший пулемет.

Зачем был этот пулемет, неясно, так как убили они Каплан из револьвера. На их возглас Каплан встала и молча, не глядя на сидевших вместе с нею женщин, закуталась в большую черную шаль и пошла вслед за латышами. Едва она переступила порог, как раздался громкий выстрел из револьвера: ее убили тут же, в коридоре{183}. Еще ужасней была обставлена казнь молодой m-lle Фриде, артистки. Бедная девушка страстно хотела жить и вырывалась из рук палачей. Тогда озверевшие латыши принялись рубить ее саблями и выволокли, истекающую кровью, на двор, где и прикончили. Надзиратели не позволили вымыть ее кровь с пола камеры, говоря, что это — «в назидание прочим». /.../

Видел высокопримечательную личность — расстрелянного человека, артиста Камерного театра Глубоковского{184}. Это одна из жертв идиотского заговора Локкарта{185}. Пьяница, кокаинист Глубоковский запутался в эту историю и, получая от осла Локкарта большие суммы, кутил напропалую в сообществе других заговорщиков: длинного фон Мекка из Дикой дивизии и пр. О конспирации эта веселая компания не имела ни малейшего представления; не знала даже, что это за зверь и чем его кормят: они шлялись в «Стрельну», где, кроме самой распрекрасной матросни, никто не бывал, и, нализываясь, вопияли на весь ресторан, что скоро это б...ство кончится, и никто другой, как они, будут вешать Леву Троцкого. Конечно, в результате все попались и были приговорены к расстрелу. Их увезли в парк, дали по ним залп и ушли, не закопавши. Глубоковский был только ранен, очнулся, дополз до сторожки сторожа, который оказался сострадательным человеком и укрыл его. Оправившись немного от ран, Глубоковский бежал в Харьков, куда и прибыл без особых приключений. Здесь он возбуждает всеобщее внимание. /.../

В газетах сообщение немецкого командования о том, что в Новозыбкове по приговору военно-полевого суда повешена Рая Хавкина{186}, 22-х лет, — за шпионство. Погибла личность примечательная; сожаления, однако, ее смерть не вызывает, так как виселица, несомненно, наилучшая награда ее талантам. Хавкина занимала пост пограничного комиссара Чрезвычайки в Унече и отличалась 1) свирепостью, 2) честностью: она не присваивала себе ограбленных с проезжающих вещей, но, собрав достаточную их толику, отвезла в Москву и повергла к стопам Ленина (это было незадолго до покушения Каплан). В Москве были так удивлены, что долго не хотели верить: еще бы, нашлась честная чекистка! Свирепость Хавкиной при допросах лиц подозрительных достигла неимоверных размеров: она, например, делала бритвой надрезы на теле допрашиваемых и поливала эти царапины одеколоном.

В Харькове сейчас живет одна дама, сын которой, 13-летний мальчик, до сих пор, хотя уже более месяца прошло с тех пор, как она в Харькове, не может оправиться от последствий хавкинского обращения. Перед отъездом из Москвы на вокзал кто-то из провожающих привез этому мальчику небольшую французскую записку от его старой гувернантки. В записке не было ничего, кроме нескольких ласковых слов. Мальчик прочел записку и спрятал в сапог, забыв даже о ней. На границе в Унече им сначала повезло: Хавкина была в добром настроении и выпустила их почти без осмотра. Но, к несчастью, в последний момент она приметила листок, торчащий из голенища у мальчика. Заинтересовавшись, Хавкина извлекла листок и, так как по-французски не разумела, потребовала перевода. Мать мальчика перевела. Но так как никто из большевиков, по незнанию языка, не мог подтвердить перевода, то Хавкина велела арестовать и даму и мальчика, а вечером на допросе потребовала настоящего перевода. Дама клялась и божилась, что перевод верный, Хавкина не верила и грозила «своими мерами», то есть пыткой. Так как дама, при всем желании, не могла убедить злодейку, то в результате началась пытка, утонченная и гнусная. Понимая, что мучение сына для матери будет тяжелее, чем самые горшие страдания, Хавкина, приказав крепко держать несчастную женщину, велела растянуть мальчика на скамье и пороть. Тщетно билась и умоляла о пощаде несчастная мать — мальчика беспощадно секли розгами, а потом сама Хавкина, в садистическом безумии, хрипло выкрикивая какие-то слова, с горящими глазами схватила тяжелую плеть и принялась стегать окровавленное тело мальчика. Насколько безжалостна была порка, показывает то, что после ее окончания голенища сапог несчастного мальчика были полны кровью. На другой день повторилось то же самое: мальчика секли на глазах матери, пока он не лишился чувств (между прочим, мальчик был крепкий, здоровый, сильный). На третий день Хавкина, призвав несчастных страдальцев, объявила, что, если они не дадут «настоящего перевода», она прикажет сечь мальчика шомполами, пока его не запорют насмерть, а потом велит расстрелять мать. Нервы матери не выдержали, она упала в обморок. Это и спасло их. Пока ее приводили в чувство, в комнату, где происходила расправа, явилась другая чекистка, подруга Хавкиной, до сих пор отсутствовавшая. Случайно оказалось, что она знает французский. Хавкина дала ей записку, она подтвердила правильность перевода — и Хавкина, не без раздражения, распорядилась освободить страдальцев. Но положение несчастной дамы было все-таки невыносимо: у нее отобрали все вещи и все деньги, и она осталась на улице Унечи с сыном, который после истязания не мог сделать ни шагу. К тому же тревожила, мучила мысль: а вдруг Хавкина опять переменит милость на гнев и снова велит арестовать, для новых мук. Необходимо было бежать, а как убежишь? По счастью, нашелся добрый человек, еврей, который, сжалившись над несчастными, украдкою на подводе перевез их на немецкую сторону. Этот случай мне рассказала молоденькая актрисочка, сама побывавшая в лапах Хавкиной всего недели полторы назад. Хотя актрисочка (не знаю ее фамилии, зовут Наташей) отделалась легче и по натуре, видимо, существо кроткое, тем не менее, узнав о смерти Хавкиной, она перекрестилась и сказала: «Нехорошо радоваться чужой смерти, но слава Богу, что этого зверя больше нет в живых!» История актрисочки тоже прелюбопытная. Она ехала с компанией миниатюрных актеров, в числе коих имелся «угадыватель мыслей». В Унече они успели сунуть взятку, и их хотели было пропустить с багажом, мгновенно. Но вдруг, рассказывает Наташа, на платформу, где мы стояли, вышла молодая женщина, хорошенькая, высокая, со странными зелеными, какими-то пустыми глазами, очень ярко выраженная еврейка, одетая в солдатскую гимнастерку, короткую юбку, высокие сапоги. На поясе револьвер, в руках плетка. Это была Хавкина. Почему-то она заподозрила в нас контрреволюционеров, и все наши труды и взятки пропали даром. Нас арестовали и повели в Чрезвычайку. Здесь мы долго убеждали Хавкину в своей аполитичности. Она не верила. В разговоре мы упомянули о присутствии среди нас угадывателя мыслей. Хавкина улыбнулась и сказала: «Хорошо, вот если он угадает мои мысли, я вас отпущу. А если нет — всех к стенке!» Вероятно, мы погибли бы, если бы, к счастью, нас, ввиду переполнения арестных помещений, не разместили на селе, где мы успели собрать некоторые сведения и сплетни о Хавкиной. Оказывается, что у нее был любовник совершенно противоположных взглядов, ныне сражающийся в Добрармии. Угадыватель решил идти va banque. Да, я забыла сказать, что для пущего удобства угадыватель все время притворялся французом, не понимающим по-русски (на деле он был одесский еврей и говорил по-русски не хуже нас с вами). И вот на другой день разыгралось следующее. Мы пришли к Хавкиной. Угадыватель взял ее за левую руку и, с сосредоточенным видом, медленно выдавливая слова, начал говорить. Я переводила, тоже, по возможности, медленнее, все время его переспрашивая, чтоб дать ему время старательнее обдумывать слова. Сначала он нес какую-то ерунду. А потом вдруг сразу, быстро: «Вы думаете о вашем любовнике! Он в Белой армии! Вы думаете о нем день и ночь!» Хавкина вздрогнула, словно ее вытянули хлыстом, покачнулась, побледнела, крикнула: «Дальше!» Но наш угадыватель, не будь дурак, отбросил ее руку и с криком «не могу больше!» повалился на землю в совершенном изнеможении. Хавкина круто повернулась, крикнула: «Дать им пропуск!» и ушла. Тут мы обнаглели; решили: надо выручать багаж. Делегаткою к Хавкиной послали меня. Она сидела за столом, злая, сумрачная, расстроенная. Я ей объяснила, в чем дело; она посмотрела на меня пустыми глазами, спросила резко, на «ты»: «Ты жива?» Я растерялась. «Ну, и благодари судьбу, а не лезь ко мне с глупостями. Пошла вон!» Так мы багажа и не получили.

Брусиловский, издатель «Анчара», знакомый с немцами, рассказывает со слов какого-то лейтенанта, что конец Хавкиной был подстроен. Немецкие пограничные офицеры, возмущенные ее зверствами, решили положить им конец, и, выследив однажды, когда она с небольшим конвоем объезжала нейтральную полосу, перешли границу и взяли ее в плен, предъявив ей обвинение в том, что она поймана на украинской территории как шпионка. Это было неверно, но не в том заключалось дело. Ее отвезли в Новозыбков (протест большевиков, присланный из Унечи, остался без последствий), военно-полевой суд мгновенно вынес смертный приговор, и Хавкину повесили на путях ст. Новозыбков, причем вместо виселицы на сенных весах. Перед смертью эта жестокая женщина безумно струсила, отбивалась от солдат, пыталась бежать, так что ее пришлось на руках поднять до петли. /.../

Записи

/.../ Был у только что приехавшего А.А.Мануйлова. Постарел он, осунулся, очень печален. На Украину смотрит мрачно. О Шуре{187} не имеет никаких сведений. Насчет большой газеты говорит уклончиво: по-видимому, поста редактора не примет.

Ведов{188} привел к нам Э.А.Дубоссарского{189}, петербургского присяжного поверенного, к.-дета, которого встретил у министра торговли Гутника /.../. Э.А. когда-то, в 1917 г., в дни «уличных митингов», славился умением сбивать с толку агитаторов левой, изобретших некий преехидный прием: перебивать неприятного им оратора совершенно нелепыми вопросами, например: «Это все хорошо, а вот как ультиматум?» Оратор обычно терялся, и толпа сразу проникалась к нему презрением: «Ультиматума не знает, а туда же лезет!» Но Дубоссарский обычно на такую чушь отвечал не меньшею чушью, вроде: «Ультиматум — это что, а вот как вы насчет статукво?» Не ожидавший отпора агитатор терялся в свою очередь, и, конечно, толпа мгновенно переходила на сторону его противника: «Тоже выискался умник! Суется с неумытым рылом! Небось, про статукво не знаешь? Эй, кто поближе, дайте ему по шее!» Мне Дубоссарский очень понравился: умен, воспитан и интересен в разговоре. Рассказывал много любопытного про Крым, где живет постоянно, и про Добрармию. Крым сейчас учреждение опереточное: правительство гр. Татищева{190} — тень власти, даже по сравнению с министрами ясновельможного пана гетмана, ген. Сулькевич{191} — просто немецкий губернатор. Всем заправляют германцы, которые весьма популярны, ибо держат себя выше похвал, корректно и сдержанно. Ихнее командование издало прелюбопытный приказ, который был прочтен в частях, — не иметь победоносного вида, чтобы не раздражать население. Но местная общественность, тем не менее, настроена антантофильски и крепко связана с Добрармией. С с.-рами, к.-детами удалось достигнуть некоего единения; вообще, крымские с.-р. изрядно поправели, с ними можно разговаривать, не то что c.-д., безнадежно погрязшие в доктринерстве. О Добрармии Дубоссарский отзывается восторженно: пламенный порыв патриотизма, геройство, жертвенность. Но, к сожалению, эти чувства свойственны далеко не всему населению занятой добровольцами территории: в то время, как казаки настроены резко антибольшевистски, мужики, иногородние, в тайниках души вздыхают по красным и очень не любят «кадет» — так называют на Кубани добровольцев. Дубоссарский толком не мог добиться, откуда произошло это название — от партии или от кадетских корпусов? /.../

Какая ужасная случилась глупость! Ночью арестовали Д’Актиля, неизвестно за что. Арестовали его немцы, украинская власть здесь ни при чем. Наоборот, староста поспешил сообщить немецкому командованию самые лучшие сведения о Д’Актиле. Я навестил его (он не в тюрьме, а в верхнем этаже общества «Россия», обращенного немцами в арестный дом). Очень бодр, весел, надеется, что через несколько дней недоразумение рассеется. Проводит время в спорах с коммунистами — соседями по камере и жалуется, что очень надоели своей тупостью. Просит, не покладая рук, работать над «Анчаром», чтоб №1 не замедлил выйти. /.../

Контрабандисты

Вчера прочел в газете известие о расстреле, при попытке перейти границу, Евгения Венского, а сегодня встретил его на Сумской — живого, конечно. Известие о расстреле сфабриковано Фаюткиным. Сей последний — личность высокопримечательная. Горький пьяница, с рожею разбойника из Брынских лесов, бывший сотрудник курской черносотенной газеты и член Союза Русского народа, он почему-то в Харькове сделался источником чуть ли не всей информации о Совдепии для всех харьковских газет. В редакциях превосходно осведомлены, что фаюткинские «собственные корреспонденции» сочиняются в кавказских погребках Харькова и что их сенсационность прямо пропорциональна количеству спиртных напитков, Фаюткиным поглощенных, но они всегда «бумисты» — и их печатают. Специальность Фаюткина — расстрелы; еще недавно он напугал весь Харьков новостью о расстреле патриарха, ныне опровергнутой. Увидев Венского, я был очень обрадован, что он оказался жертвой лишь фаюткинских зверств, а не рабоче-крестьянского правительства, и на радостях мы отправились в какой-то мрачный погреб, где нашли «убийцу» Венского Фаюткина в компании с молодой женщиной, довольно красивой, по-моему, еврейкой (хотя в разговоре она, не стесняясь, за каждым словом садила «жида»), одетой странно — в очень хороший каракулевый сак, в щегольские сапоги, со складками на палевых голенищах, но почему-то вместо шляпы — в пестрой, красной с желтыми разводами, шелковой шали. При даме находился мальчишка лет 15-ти, в солдатской гимнастерке, в сапогах, которым она, называя его на «ты», хотя он ей «выкал», весьма командовала. Время от времени в погребок спускались какие-то личности, довольно подозрительного образа, которые отводили даму в угол и что-то шепотом ей докладывали с очень почтительным видом: тут были — молодой офицер, два юнца с томными, кокаинными глазами, старая жидовка, намазанная девица и две неопределенных рожи, судя по выражениям, лишь случайно не сидящие в арестантских ротах. Дама выслушивала их, затем отдавала какое-то быстрое приказание, и они мгновенно исчезали. Наблюдая эти странности, я полушутя пропел из «Кармен»: «Здесь, кажется, притон для всех контрабандистов?» — «Совершенно верно! — осклабился Фаюткин. — Это наша хозяюшка, Кармен наша! Не бойтесь, голубка, Владимир Александрович — свой человек, при нем — можно!»

Все это было так любопытно, что я оставил без протеста не очень-то лестное причисление меня к «своим» для Фаюткина и контрабандистов людям и постарался добиться от харьковской Кармен откровенности. Она, очевидно, убежденная рекомендацией Фаюткина, оказала мне большое доверие и подробно рассказала историю своей жизни. Еще год назад она была самой обыкновенной дамой, мужниной женой, без малейшего признака авантюризма. После большевистского переворота она с мужем, банковским служащим, лишившимся места, решили пробираться на юг, к тетке, жившей в Сумах. Доехав до Харькова, узнали, что тетка умерла, а небольшое поместье дотла разорено и сожжено крестьянами. Они остались в Харькове, еще занятом большевиками. Муж пытался устроиться на службу, но неудачно. Бегая по делам, он схватил испанку и, промучившись с недельку, отдал Богу душу. Жена осталась одна, без копейки, в незнакомом городе. В довершение бед, накануне занятия города немцами, на нее в темном переулке напали раклы{192} и буквально раздели догола, оставив на ней только чулки, и то потому, что убежали, заслышав чьи-то шаги. Казалось, пришла полная погибель. Но в это время ей встретился человек, предложивший стать его агентом по перевозке всяческой контрабанды в Совдепию и обратно. Выбора не было — и скромная дама превратилась в Кармен. Сначала она работала в качестве агентки, затем стала компаньонкой, и теперь наконец хозяйкой собственного «предприятия». Сейчас она уже не переходит границу, предоставляя это агентам, но с мая по сентябрь она совершила не менее 15-ти поездок в разные места Совдепии. Обычно ей сопутствовало счастье — попалась она всего два раза, причем в первый дело обошлось сравнительно благополучно: наскочила на сластолюбивого комиссара и, как это ни было неприятно, расплатилась с ним за освобождение своим телом; во второй — вышло хуже; на этот раз она везла из Москвы не товар, а изрядное количество зашитых в пояс бриллиантов, за перевоз коих брала с находившихся уже на Украине владельцев 25 % — сумму огромную. Чека как-то проведала об этом, и на границе, в Курске, ее задержали — на этот раз для отвращения подозрений она ехала в поезде, как обыкновенная пассажирка. Но в момент ареста бриллиантов у ней уже не было: словно предчувствуя беду, она передала их следовавшей в том же вагоне другой контрабандистке, имевшей фальшивые документы члена большевистской партии. В Курске quasu-коммунистку пропустили свободно, а нашу даму, Елену Евгеньевну З., арестовали.

— Вначале я отнеслась очень спокойно к аресту, — рассказывала Елена Евгеньевна, — бриллиантов при мне не было, и, как меня ни обыскивали, ничего подозрительного найти не могли. Я возмущенно отвякивалась, скандалила, требовала освобождения. Но, очевидно, у них были слишком точные сведения; меня не отпустили, а посадили в одиночку, куда на другой день явилась для допроса латышка ужасного вида, которая, безрезультатно побившись со мною часа два, начала меня пытать. Если бы вы знали, как она меня мучила: жгла пятки на огне, хлестала стеком, тушила о грудь папиросу, выворачивала суставы, вкладывала пальцы в дверную щель, колола иглою плечи — еще теперь все мое тело в шрамах. Боль была нестерпимая, и часто мне хотелось сознаться, все равно теперь они не могли догнать мою ложную коммунистку. Но меня удерживала мысль, что, признайся я, они со злости меня непременно расстреляют. Поэтому я продолжала, несмотря на мучительство, отрицать даже само существование бриллиантов. Наконец латышка оставила меня в покое и ушла. Вероятно, на другой день она возобновила бы пытку, но, на мое счастье, Фаюткин, узнавший о моем аресте, пустил в ход все, чтобы добиться моего освобождения. Сам он многого сделать не мог, так как жил конспиративно, собираясь задать лататы. Но в его руках были нити нашей организации, и он нажал на некоего коммуниста, коему мы платили изрядное жалование за содействие нашей контрабанде. Этот коммунист, сфабриковав подложную телеграмму из Брянска об аресте там женщины с бриллиантами, убедил начальника Чека в полной моей невиновности и освободил меня в ту же ночь. Самое ужасное было то, что после перенесенных мук я не могла двигаться и осталась в Курске. Правда, наш коммунист нашел для меня пристанище, по его уверениям, совершенно безопасное, но все-таки три дня, пока я отлеживалась в этом «безопасном» месте, были для меня хуже пытки. А затем я нашла способ перебежать через границу. После этого я прекратила поездки, действую через агентов.

Контрабандное предприятие поставлено в высшей степени широко: есть агенты, перевозящие продукты (это, между прочим, самое безопасное — риск только в том, что продукты могут отобрать, да слегка при этом двинуть в зубы прикладом); есть специалисты по доставке оставленных в Совдепии бежавшими владельцами ценностей (это — опасно); есть, наконец, агенты особые, о которых Елена Евгеньевна говорила неохотно, вскользь, — как мне кажется, работающие в немецкой контрразведке (эти, конечно, рискуют головой). Мальчик в солдатском наряде оказался, например, специалистом по перевозке писем. Судьба его сходна с судьбой самой Елены Евгеньевны. Он хорошей, интеллигентной семьи, учился в Пятигорске, когда грянул октябрьский переворот, в то время как его семья — мачеха и две сводные сестры — жили постоянно в Москве. Будучи отрезан от своих, мальчик решил с ними соединиться и, с большими трудностями, добрался до Москвы, но здесь оказалось: мачеха и сестры выехали неизвестно куда. В Москве у него не было знакомых, он очутился на улице, без денег и, вероятно, погиб бы, если бы на него не наткнулась Елена Евгеньевна и не «приспособила его к делу». Теперь он каждый месяц не менее трех раз переходит границу, перенося, за хорошую плату, корреспонденцию на Украину и обратно. Ему удалось найти почти безопасный путь, а именно: он доезжает до ст. Полтенская, откуда идет пешком до Десны (это недалеко, верст 11) и затем на лодке спускается вниз по течению до Украины. Берега никем не охраняются и ловить сего своеобразного почтальона некому. Только однажды его захватил разъезд, как раз тогда, когда он собирался отчалить от берега. Но так как он успел спрятать письма на дне лодки, то дело обошлось пустяками: его выпустили, правда, наградив несколькими ударами нагайки (но на такие «пустяки» кто же обращает внимание?).

Записи

/.../В Киеве совсем ополоумели. В такой трудный момент не нашли ничего лучше, как нажать в украиноманскую сторону. Гетман отверг предложение большинства кабинета проводить политику федерального объединения с Россией и резко противобольшевистскую линию, предложение, за которое высказались все, кроме Лизогуба{193} и Кистяковского{194}. Кабинет подал в отставку, и новое министерство будет составлено, вероятно, из «щирых». От щирости закокетничали даже с Винниченко{195}, которого принял гетман. Любопытно, о чем пан Павло разговаривал с этой продажной тварью, политической б... на содержании Вены. Одновременно хотели велико создать автокефалию. Святые морщатся, но, вероятно, создадут: ведь «несть власти...», даже в том случае, если власть эта — гетман Скоропадский.

Из совдеповского быта: председатель исполкома говорит меланхолически: «Вот, товарищи, когда выставляли у нас угощение, всегда бывал пленум, а как перестали — никогда кворума не соберешь».

Прибежал ко мне перепуганный Ведов. Брусиловский отказался издавать журнал наподобие «Синего». Ведов обиженно заметил, что он уже собрал материал для первого номера. Брусиловский весьма благородно сообщил, что он считает своим долгом оный материал оплатить. Ведов тогда впал в транс: ведь на деле у него нет ни строчки, а тут — живые деньги. Умолял меня помочь ему сочинить до завтра №. Я сначала отказался от эдакой арапской штуки, но Ведов так приставал, что я согласился, написал первую главу романа «Любовница Дракона» (второй главы, конечно, не будет), Ведов выкопал какой-то свой рассказ. Затем достали несколько стихов и, наконец, сочинили «разные разности» — неимоверную чушь о тыкве «Президент Вильсон», о голубых бегемотах, будто бы открытых в Африке, изображение особого колокола, автоматически возвещающего о восходе солнца (действительно, необходимое изображение!) и т.п. чепуха. Хохот при сочинении был великий. /.../

Приехал в Харьков Милюков. Я присутствовал на его докладе на закрытом заседании к.-д. партии. Сущность доклада: необходимость объединения всех антибольшевистских фронтов. Невозможно дальше терпеть, чтоб гетман сепаратно сговаривался с Красновым (в Скороходове), чтобы каждый генерал образовывал особую армию, чтобы на востоке не знали, что делается на юге. О союзниках Милюков отзывается сдержанно: «В 1917 году все их представители настаивали, чтобы мы объединились с большевиками на предмет сокрушения немцев». Интересны сведения об Уфе. Оказывается, план издания Директории был выработан еще летом в Москве, совместно правыми и левыми. Но успехи чехословаков так вскружили голову с.-рам, что они, забыв о Директории, начали мечтать опять всецело захватить власть в свои руки, что и случилось на Волге и что было главной причиной поражения «Народной армии». По счастью, Сибирское правительство, состоящее в большинстве из к.-д., сумело сделать оппозицию волжским социалам, — и, в результате, в Уфе удалось достичь компромисса: наконец осуществилась давняя мысль о Директории и, самое главное, отпала ответственность вновь избранного правительства перед Учредилкой первого созыва. Но все-таки, социалисты и здесь не могли обойтись без надувательства: вместо предполагаемой троицы — одного правого, одного левого, одного военного, — выбрана пятерка с подавляющим социалистическим большинством: два с.-р. (Аргунов{196} и Авксентьев{197}), один беспартийный социалист (Вологодский) и военный, ген. Болдырев, коего тоже надлежит причислить к левым, ибо в 1917 году «он усиленно махал красным флагом». К.-д. же представлены В.А.Виноградовым, человеком без авторитета и не крупным деятелем. Единственное, что несколько смягчает левизну Директории, это то, что Вологодский сильно поправел и сейчас социалист лишь по имени. Но, как бы то ни было, Н.И.Астров{198}, намечавшийся в Директорию как представитель к.-д., ввиду таких результатов уфимского компромисса, решил, с полного согласия Центрального комитета, в Сибирь не ехать и остаться в Екатеринодаре.

Почти две недели ничего не записывал: погибал; лопнули, рухнули все надежды на кабаре, журналы, газеты. Одно за другим не выходили намеченные предприятия: большая же газета промышленников, которая могла бы все спасти, по-прежнему стоит на мертвой точке. В поисках редактора уцепились было за Чирикова, но Евгений Николаевич почему-то отказался. А тут подоспели, настигли великие события: германская революция. Пока в ней нет ничего страшного. Немцы понимают, что если рассовдепятся, то погибнут, и совдеп их умеренный (хотя все-таки тяжело: неужели же надо было создавать такую великую культуру, науку, искусство, породить Гете, Канта, Бетховена, Вагнера — только затем, чтобы в Берлине сидел Совет рабочих и солдатских депутатов?). Внешне революция заметна лишь в трагическом виде офицеров и в некоторой небрежности, с какою солдаты ходят по улицам. Но внутренне — очень тревожно: теперь немцы нас защищать не станут, гетман — совершенно бессилен... Правда, все верят в скорый приход союзников: промежутка не будет — так твердят все. Ну, а если будет? Недаром сволочь подняла голову: рабочие забавляются забастовками — день сидим без воды и света, но завтра забастовка прекратится, что[бы] послезавтра возобновиться вновь; на юге — форменная Жакерия. Надо бежать, чувствую всем существом, а как убежишь? Денег нет совсем: Музикус тянет с лекциями и еще неизвестно, смогут ли они состояться? Больно тревожно!

Спасен. Слава Богу! Телеграмма от Севского: «Войсковое правительство предлагает пост редактора "Донских Ведомостей"». Выезжаю немедленно (денег удалось достать, продав Сене Покрассу{199} несколько стихотворений для романсов. И комичен же был Сеня, когда, закрывая глаза от восторга, пел трогательным голосом: «Вас увижу вновь, любви больной, усталой, изысканно-ненужная мечта»!). Уф! Кончил муки. Между прочим, вчера, перед получением телеграммы, я нашел на Павловской площади подкову. Вот и не верьте после этого приметам! /.../

«КРАСНОВСКИЙ» ДОН

(ноябрь—декабрь 1918 г.)

I. Записная книжка

Дорога до Никитовки — пренеприятная. /.../ По дороге давка, к счастью, лишь до ближайшей станции, дальше свободно (от Бахмута возможно было прилечь и заснуть), всеобщее антибольшевистское настроение (быть может, потому, что вагон II класса, — то есть, фактически, он IV-классный, но на нем плакат: «Се лев, а не собака» — «Только для гг. пассажиров I и II кл.»), много офицеров, едущих на призыв по гетманской мобилизации к своим участкам. Наклон мысли у них смутный: с одной стороны — надо организовываться, чтобы не пустить большевиков, с другой — гетмана никто не понимает; без немцев — гетман бессмыслица... Краснова понимают, Деникина очень понимают и сочувствуют вполне и всецело, но пан Павло, увы! как-то никак не приемлется по-настоящему...

Кстати: mot фон Менгельбера{200}: «Execellenz, как вы относитесь к гайдамакам?» — «Да как можно относиться к людям, у которых из головы растет хвост?{201}»

Дорога вообще в порядке, но чувствуется некоторое запустение: явно, что наводившая порядок рука ослабла... Большие станции — Изюм, Бахмут, Никитовка — недурны: светится электричество, чисто, в буфетах еда; полустанки и даже средние станции, вроде Змиева, — отврат! тьма, грязь, керосиновая коптилка в единственном числе на весь «вокзал». Ехали густыми лесами; по этому поводу веселенький разговор: о разбойниках. Шалят здорово — отчасти дезертиры, отчасти — молодые парни окружных деревень. Открытого восстания здесь не было во все время германской оккупации, но разбойная гверилья процветала, благодаря густым лесам по Осколу, даже в дни наибольшей германской непреклонности. Один из сопутников, молодой офицер, мелкопоместный из-под Славянска, говорил, что все лето они у себя в усадьбе несли форменную караульную службу, спали не раздеваясь, с оружием, — веселая жизнь! У нас, в Черниговщине, — этого, слава Богу, — нету!

Еще любопытный разговор, со всей полнотой выявляющий неизреченную бездну гениальности и здравого смысла у правителей Державной Украины... После Бахмута к нам подсел старичок-кондуктор, принявшийся слезно жаловаться на то, что, прослужив 30 лет на Южной дороге, теперь никак не может привыкнуть к Северо-Донецкой: и жалованье меньше, и там он был обером, а здесь — младшим и т.д. Мне старичок понравился — настоящий трудящийся человек, не из «пролетариата», не смотрит на труд лишь как на средство шантажа хозяина. Во время большой забастовки (в мае) он был вполне сознательным «штрейкбрехером». И Управление Южной дороги отблагодарило старика тем, что при сокращении штатов уволило его в первую очередь.

Ехавший с нами инженер (кажется, важная шишка), внимательно расспросивший старика и обещавший ему помочь, говорил не без горечи: этот случай не единичен, сплошь и рядом выгоняют служащих, которые в дни большой забастовки исполняли свой долг, а на их место сажают чуть ли не большевистских агитаторов... Когда слышишь эдакое, начинаешь сомневаться насчет возможности появления у нас столь чаемого мною Суллы...

Никитовка{202}: толчея в зале, сконфуженные немцы: у офицеров — вид подлинно трагический, солдатня — растеряна и не знает, что делать — то ли сохранять «Deutsche Tapferkeit und Biederkeit»[54], некогда столь восхищавшие Карлейля, то ли следовать примеру русских товарищей и мгновенно «окерензониться»... Насчет Tapferkeit уповаю слабо: думаю, без Вильгельма — никакие Tapferkeit’ы немыслимы, но и «Declaration des droits de l’homme et du soldat»[55] (столь же идиотская, сколь и ее прототип, сочиненный в 1789 году), вероятно, не пройдет, просто потому, что с «декларационами» ни один немец живым с Украины не выйдет.

Вообще же декларацион, к несчастью, делает большие успехи: говорят о «выступлении большевиков» в Юзовке и в Мушкетове, а в Никитовке я читал газетку, издающуюся в Енакиеве (сверхбольшевистское гнездо!) — декларацион на 70%! Газета левоменьшевистская, пишут там те же харьковские Сацы и Коны, но тон — куда харьковскому «Пути»! Казалось, воскресла, недоброй памяти, не к ночи будь помянута, горьковская «Новая Жизнь»: особенно ненавидят добровольцев, такие слова загнуты по адресу Деникина, что меня охватило полное бешенство...

Коллекция mots в Никитовке обогатилась новым анекдотом (рассказывал какой-то поручик соседке):

«— Дед, а дед, что теперь твой внук делает?

— Служит, батюшка, служит, хорошая служба!

— Да где служит?

— А в бандах, батюшка, в бандах...»

Чем не декларацион?

Одна попутчица уверяла меня, будто Никитовский вокзал замечателен тем, что на нем арестовали Бочкареву, когда она пыталась перейти большевистский фронт, направляясь к Корнилову. Не знаю, так ли это? Про Бочкареву писали, будто она расстреляна. Если правда — жалко.

Конечно, ее затея с женским батальоном была чепуха, освященная лишь трагедией конца, ужасом октябрьской ночи на Дворцовой площади, — но, вместе с тем, были у Бочкаревой и пафос, и подлинное страдание за Россию, и большая любовь к ней, и, главное, — презрительная храбрость души: когда большевички, провокационно проникшие в батальон, попытались устроить там непотребство, она, недолго думая, приказала их разложить и всыпать каждой по 50 розог (а это было в июне 1917!); когда, при отправке ее батальона на фронт, рабочие начали забрасывать девушек-солдат камнями, Бочкарева выхватила шашку и одна ринулась на толпу. «Трудящиеся массы» бежали мгновенно и с излишней поспешностью.

Харцызск: идиотское впечатление — таможня и просмотр паспортов посреди России. Визы для въезда на Дон у меня не было (да и получить ее в Харькове невозможно, так как нет никакого учреждения, которое ее выдавало бы), но после разговора с казачьим офицером, предъявления документов — телеграммы от Войскового правительства, приглашающего редактировать «Донские Ведомости» и редакционного билета «Вольности», он стал любезен, повторял: «Милости просим на широкий Дон!», долго тряс руку. Сообщил: в Новороссийске уже высадились дикие новозеландцы (он почему-то полагает, что они черного цвета). Если так — мои надежды на Суллу опять повысились.

В буфете за завтраком (буфет весьма обилен — балыки, икра, и все недорого), разговор с тремя инженерами из Макеевки. Инженеры — мелкие, но настроены антибольшевистски до предела. /.../

О Макеевке (иначе, город Дмитриевск) говорят с сокрушением: шахтеры и рабочие спят и видят красные флаги, власть Советов и т.п. декларацион. Усиленно приглашали меня приехать туда с лекцией...

Дорога: отраднейшее впечатление настоящего порядка. Во всем сразу чувствуется, что здесь — не бутафория «неньки Украины», не «Веселая вдова», существующая милостью оккупантов, а некоторый, органически налаженный, свой собственный, от коренной почвы выросший строй. Впрочем, поезд идет скверно. В вагоне — антибольшевистские разговоры, — единодушие ровное: дама с перигидролевыми волосами, тихий спекулянт в рыжих гетрах, полька неизвестного звания и совсем молоденькая девушка, у которой убили жениха в Ледяном походе. Барышня произвела на меня впечатление огромное: когда рассказывала о гибели жениха, о бегстве из Тульской губ., где у них была разгромлена взбесившимся «богоносцем» усадебка, — сердце мое нестерпимо горело жалостью и гневом. О, Господи, «что они сделали с моею Россией!», как сказала Савинкову одна молодая девушка[56].

Поражала бедная барышня каким-то светлым приятием тяжкого пути своего: даже в рассказе о смерти жениха не слышалось ропота, а только пламенный порыв к жертвенности, к спасению Родины...

Да, пожалуй, именно такие праведные мальчики и девочки спасут нашу несчастную Блудодейницу — получше диких новозеландцев...

Декларациона в вагоне почти не приметно: только когда тихий спекулянт, прочитав в газете список новых расстрелянных «в порядке красного террора», начал возмущаться казнью нескольких женщин (в числе их погибла в Москве Л.Кастальская. Бедная Би-ба-бо![57] Что могло совершить это существо, столь далекое от политики? За что ей выпал венец мученицы?).

II. Дневник

14 ноября

Сегодня утром приехали в Новочеркасск с Севским. Немедленно отправились в редакцию, где я познакомился с редактором Н.А.Казминым — рыжебородым Сахаром Медовичем, который принял нас сверхлюбезно, мгновенно согласился на мои условия, выдал аванс, принял предложенные мною кандидатуры Бедова и Венского и долго извинялся, что редактор — он, а не я, объясняя сие исключительно своим казацким происхождением. Он обещал быстро найти мне комнату, пока же предложил приют у себя на квартире.

После редакции мы втроем направились на прием к Краснову. На площади перед атаманским дворцом к Севскому подошел какой-то необычайно уверенный господин в английской форме, говоривший громко и решительно. Физиономия его показалась мне знакомой. Услыхав, что Севский зовет его Алексеем Федоровичем, я догадался, что это — знаменитый Аладьин{203} — первый тенор российской левизны в 1906 году, а ныне губернатор той самой Саратовской губернии, которая некогда посылала его брать сверхреволюционные «до» в Первой Думе. Губернаторство его, впрочем, того же типа, что и гетманство Скоропадского: «Веселая вдова»...

На приеме у Краснова пришлось долго ждать. Севский познакомил меня с И.А.Родионовым, автором «Нашего преступления», ныне редактирующим в Новочеркасске мрачно-черносотенную газету «Часовой», в сотрудники коей следовало бы пригласить с того света Амана, Навуходоносора, Тита, Торквемаду — столь она антисемитична{204}! Несмотря на свою правизну, Родионов весьма тепло вспоминал моего отца, у которого когда-то начинал работу в «России». Мое сообщение о значительном поправении отца, а особенно о том, что отец сделался антисемитом, привело Родионова в полный восторг. Дальше разговор перешел на донские события. Родионов долго восхвалял организаторский талант Краснова, спел панегирик начальнику Донской армии ген. С.В.Денисову{205}, на коем сосредоточена вся ненависть и проклятия «донской оппозиции», и ожесточенно ругал Добрармию и Деникина за республиканизм. Уверял, будто бы своими ушами слышал, как Деникин однажды сказал: «Что бы ни случилось, — а династию Романовых восстанавливать я не охотник. Эта игра сыграна». Озлобленность Родионова против Добрармии, общая для всех правонастроенных казаков, огорчила меня донельзя: какое безумие подобная распря, раздор, политиканствующие дискуссии в столь тяжкий период, когда с красными далеко не окончено, когда опасности растут. Но в одном пункте я совершенно с Родионовым согласен: это вопрос о нашем фырканье на Краснова за «измену союзникам». Доктринерское непонимание обстановки. Сговор с немцами спас Дон. Это поняли те простые казаки Гундоровской станицы, которые, подняв восстание против большевиков, по постановлению станичного схода послали делегатов к приближающимся немцам с просьбою поспешить на помощь, но этого почему-то не хотят понимать очень умные люди в Екатеринодаре. А вместе с тем, патриотизм гундоровцев, нынче образующих один из лучших полков Донской армии — Гундоровский георгиевский, — конечно, вне всякого сомнения. Между прочим, Родионов рассказал о довольно злом mot Денисова. Однажды Драгомиров{206} в припадке раздражения назвал Донскую армию «немецкой содержанкою» за то, что она получает снаряды от немцев. «Позвольте, — ответил Денисов, — но ведь половину снарядов мы отдали вам. А скажите, как называются люди, с которыми содержанки делятся тем, что заработали?» Это очень нехорошо и зло сказано: мне определенно сделалось тошно и неприятно от этакого анекдота. Но, конечно, факт остается фактом: наличие немцев на Юге России не только спасло так или иначе связавшиеся с ними Дон, Крым и Украину, но в значительной мере способствовало и августовским успехам Добрармии. И политически, конечно, непримиримый антигерманизм Главного командования был ошибкой; Милюков в летней своей ориентации стоял на вполне земной, здоровой почве, тогда как «верность союзникам» всегда оставалась беспочвенною мечтою. Тем более, что весьма проблематична величина ответная — «верность союзников»; я лично не могу забыть ни петербургских разговоров во французском посольстве в ноябре 1917 года, когда нам рекомендовалось забыть все разногласия и, под руководством большевиков, идти в бой за «belle France», так как сия красавица есть ценность столь великая, что ради нее следует погибать, о себе не заботясь: одним словом — «dulcius et decorandum est pro Gallia mori»[58], — ни того, что летом 1918 года в Москве говорили военные представители союзников. Ведь даже Иван Николаевич Эрмеш, при всей его пламенной ненависти к большевизму, помню, никак не мог понять нашей непримиримости и находил, что если бы большевики разорвали с немцами, они мгновенно превратились бы в национальное русское правительство. А дурацкое восстание левых эс-эров привело милейшего Ивана Николаевича в превыспренный раж, и он искренне недоумевал, почему мы не хотим стать рядом с Кацом-Камковым{207}, Юрой Саблиным и Маруськой Спиридоновой (ведь они кричат «Долой Германию!» и убили Мирбаха). О совершенно таком же отношении к большевикам представителей союзников в период до Бреста говорил и Милюков на заседании к.-д. партии в Харькове, незадолго до моего отъезда. Любопытно, что, по словам Севского, ген. Алексеев, незадолго до смерти, подумывал о переговорах с немцами.

Беседа моя с Красновым продолжалась недолго и никаких особых политических вопросов не затрагивала. Впечатление он на меня произвел прекрасное: в нем есть что-то нерусское (даже внешним видом, грассированной речью, лоском манер он похож на иностранного генерала), и эта нерусскость составляет именно те качества, какие, по-моему, необходимы для Суллы: способность к эффекту (и любовь к нему), заостренность воли, желание практически пользоваться выкинутыми на соблазн отвлеченностями (чего, например, совсем не было у «Керензона», хотя никто не извергал столько соблазняющих отвлеченностей), вообще, полное отсутствие каратаевской «круглости», этого расплывчатого хаоса, хляби. Краснов — весь «линеен», весь подчеркнут, и в этом главное его достоинство, ибо из Каратаевых — Сулл не получится — никак.

На Севского Краснов тоже произвел огромное впечатление. «Это человек!» — сказал он, выйдя из кабинета атамана.

15 ноября

Первый день работы в редакции. Положение черт знает какое: никакой организации и никаких сил, информация поставлена из рук вон плохо, — киевские, одесские газеты получаем только случайно, пробавляемся Ростовом и Екатеринодаром. Сводки Добрармии и Донармии, конечно, поступают аккуратно, но о фронтах Директории — сведения вроде как бы о Пелопонесской войне. Репортажа — никакого. Казмин ничего не смыслит. Вообще, хорошо еще, что сознает свое ничтожество. Слава Богу, что типография приличная: есть ротационка (реквизированная у ростовских c.-д.; этим трюком Краснов в свое время погубил газету Васильева и Петренко{208}, «не нарушив свободы слова»), довольно калошистая, но действует все-таки, хороший штат, прекрасный метранпаж. В общем, работы уйма: придется сидеть в редакции от 12 до 3, от 5 до 8 и потом ночью, на выпуске. К счастью, выпуск заканчивается рано, часам к 12-ти. Сегодня две сенсации:

1) манифест Скоропадского о федерации с Россией; если ясновельможному удастся провести это — да простится ему «Веселая вдова»;

2) приказ ген. Денисова о том, что мятежные села в Таганрогском округе будут — в случае, если что не так, — отравлены газами. Впечатление от приказа, надо сказать, отвратительное... Совсем этого не нужно, усмирить мятежное село можно и менее «культурными» способами, а большевикам новый предлог для воплей о белом варварстве. Тем более, что все это — одна словесность: никогда никаких газов ни на какое мятежное село не пустят.

Познакомился с генеральшей Болдыревой, женой сибирского главнокомандующего. Рассказывает про Сибирь идиллически: полное единение всех сил для борьбы с большевиками, уфимский компромисс вполне выяснил положение, Директория сильна, и с.-р. слушаются правых (в последнем сильно сомневаюсь!). Приятно одно ее сообщение: оказывается, сведение о крупной роли на Сибирском фронте ген. Черемисова — утка газетная. Г-жа Болдырева с великим негодованием отвергает даже самую мысль о возможности для ее мужа сотрудничать с этим предателем, погубившим ноябрьское наступление Краснова на Петербург в 1917 году. Бывший вместе с г-жой Болдыревой поручик Пешехонов рассказал любопытные вещи про Савинкова и Лебедева{209}. Оба, оказывается, отнюдь не в фаворе. Первому не прощают Ярославля, — и правильно поступают, ибо более нелепой авантюры, более преступной затеи — поднять восстание в городе, к которому ниоткуда не могло прийти помощи, нельзя придумать. Защита Ярославля, конечно, одна из самых героических страниц белого движения, но безумие этого предприятия от сего не уменьшается. Что же касается Савинкова, то он и в героизме-то не участвовал: испарился, аки дым, едва сделалось ясным, что дело проиграно. И исчез погано: подделав телеграмму, которой будто бы Нуланс{210} вызывал его в Вологду. Лебедеву же не прощают Казани. Правда, казанская операция привела к захвату золота. Но общий план был столь неудачен, что в результате, кроме потери города, ничего получиться не могло. Вообще, с.-рский мореплаватель выплыл «из-за острова на стрежень» в достаточной мере бездарно.

По рассказам Пешехонова выходит, как будто, что с.-ры, по крайней мере, правые, — поумнели. Символ поумнения — трехцветная кокарда, принятая в армии. Любопытно: и тут с.-рам хотелось побаловаться красненьким, и первоначально они предполагали опрокинуть наш tricolor, то есть, чтобы белая полоса была внизу. Однако это вызвало столь резкий протест, что пришлось не только оставить сии реформы, но Лебедев даже издал грозный приказ по поводу опрокидывания национальных цветов на мачтах волжских пароходов. В приказе Лебедев писал: «Чтобы это безобразие прекратилось».

Пешехонов — очень милый молодой человек, сын Алексея Васильевича. Но ничего от «Русского Богатства», от нашей радикальной «честности», от всей этой нестерпимой пошлости «стояния воплощенной укоризной», которая заставляла В.В.Розанова так остро ненавидеть (и по заслугам!) «Короленок и Пешехоновых». /.../

18 ноября

С Украины тревожные вести: восстание в Харькове и Конотопе, слухи о взятии Киева и даже Одессы украинцами. В Харькове выступил какой-то атаман с примечательной фамилией Балбоган{211}. /.../

Газета налаживается понемногу: нашли прекрасного военного обозревателя, полк. Добрынина, появились в редакции местные к.-д.: Б.А.Бартошевич (Бошич), бывший член II Думы А.И.Петровский{212}, человек растерянно-испуганный, и М.М.Казмичев{213}, председатель Совета присяжных поверенных, провинциальный beau parleur[59], неглупый, но одержимый страстью к беллетристике, — пишет видимо-невидимо стихов. Нашли репортеров — москвича Кубанского и некоего Успенского. Последний почему-то, войдя в редакцию, приветствовал меня столь радостно, что Казмин решил — это мой старый друг, и, так как мои желания сейчас в редакции — категорический императив, сразу дал Успенскому жалованье. А я хорошенько даже не помню, где видел этого самого Успенского — то ли в Москве, у «Бома», то ли в Харькове, в «Ренессансе». Тон газете даю боевой, резко антисоциалистический и, вместе, настолько либеральный, что довольна и «оппозиция» (хотя, вообще, «либерализм» этой оппозиции довольно сомнителен). Кроме вышеуказанных, есть еще один сотрудник — Филиппенков, молодой офицер, веселый малый, сочиняющий довольно милые эпиграммы. Вот одна:

Будет ли Петлюра или Ленин,

Самостийность или Совнарком,

Результат событий неизменен:

В Кишиневе предстоит погром.

В настоящее время Филиппенков, как военный юрист, состоит следователем по большевистским делам. Рассказывает много курьезов из первых времен донской военной юстиции, когда во главе ее стояли ничего не ведавшие есаулы и хорунжие. Например: на ст. Евстратовке был задержан мальчишка-газетчик, у которого в голенище сапога нашли номер московских «Известий». Производивший допрос хорунжий из простых казаков тщательно заполнил все графы опросного листа: имя, лета, место рождения и т.д., но в графу «мера пресечения» занес нечто совсем неожиданное: «80 розог». Когда же принимавший у него дело Филиппенков, расхохотавшись, объяснил ему, что в данном случае «пресечение» ничего общего с розгами не имеет и является лишь указанием на способ, препятствующий преступнику избежать наказания, хорунжий философски заметил:

— Ну, положим, после восьмидесяти розог он далеко не убежит. /.../

III. Из записной книжки

Роман Лазарев

Едва ли не главная прелесть жизни на «белом» Юге (оставляя в стороне булку, вино и копченую рыбу) — это ее романтичность: не то Тридцатилетняя война, не то Смутное время — вообще, декоративно, красочно. Например, такая фигура, как «народный герой» Роман Лазарев, «беспутный, но милый», как его официально, в приказе по армии, назвал Краснов. Из простых казаков, кажется, даже не бывший офицером, в момент весеннего восстания 1918 года, Лазарев собрал небольшой отряд, с которым лихо партизанил, истребляя красных в районе Усть-Медведицы и Хопра. Отряд состоял из отчаяннейших головорезов, людей не столько даже храбрых, сколько лишенных малейшего представления об опасности. Любопытно, что среди этих головорезов находилась и одна «головорезка», совсем молоденькая гимназистка-казачка, которая, одетая по-мужски, в высоких сапогах, гарцевала рядом с Лазаревым и принимала участие в боях. Наличие ее в отряде Лазарев объяснял крайне романтично:

— Она меня вдохновляет. Перед боем я посмотрю ей в глаза, а потом уже кидаюсь!

Красные трепетали перед Лазаревым так, что достаточно было его имени, чтобы обратить их в бегство. Неуспеха он не знал, с кучкою своих архаровцев рассеивая даже крупные единицы большевиков. Войну вел на свой страх и риск, не желая считаться ни с какими штабами и планами и оставляя военную добычу «на дуван» своим молодцам. Однажды им удалось захватить в плен обоз, в котором находилась коляска комиссара, и в ней кипы денег, общею суммою миллиона на два. Из денег этих до Усть-Медведицы доехало лишь несколько тысяч. Ибо Лазарев, усевшись в коляску, приказал гнать лошадей во всю прыть и начал метать деньги по ветру летевшему за ним во весь опор отряду. Причем громко вопиял: «Всё — моим орлам! всё — моим орлам!»

В первый период восстания, когда все делалось партизански, Лазарев был и полезен, и уместен. Но когда начала организовываться правильная армия, наличие подобного сокровища сделалось весьма неудобным, и ген. Фицлаурову было поручено ликвидировать лазаревский романтизм. Дело было деликатное, не только потому, что лазаревцы отнюдь не желали прекращать свою вольную жизнь, но и потому, что общественное мнение Усть-Медведицы было определенно за Лазарева. Усть-Медведицкие дамы даже устроили целую демонстрацию: скопом отправились к Фицлаурову просить, чтобы Лазарева оставили в покое, и так надоедали генералу, что он пригрозил облить их водою. Холодною.

Два случая, полно характеризующих Лазарева

1. В его отряде имелся оркестр, постоянно игравший любимую песню Романа «Бабочки, козявочки...» Эта музыкальная энтомология надоела офицерам отряда, и однажды за пирушкой в Усть-Медведице между Романом, приказавшим в сотый раз играть «Бабочки», и его адъютантом, хотевшим поразнообразить репертуар, возникла ссора. Дело было в изрядном подпитии, спорщики взбеленились, схватились за оружие, — и в результате Лазарев убил адъютанта. Убивши, долго каялся и устроил торжественные похороны, во время коих произнес следующую надгробную речь:

— Прости, милый Саша, что я убил тебя. Но, сам понимаешь, что если бы я не убил тебя, ты бы меня бабахнул! Так уж лучше я тебя, чем ты меня!

При этом — горько рыдал.

2. Федор Дмитриевич Крюков{214} напечатал в Усть-Медведицкой газете статью с призывом несколько сократить Романовы порывы. Статья была мягкая (ныне Федор Дмитриевич, после потрясений революции, знать не хочет ни о былом радикализме в думской фракции трудовиков, ни об участии в «Русском Богатстве» и эн-эсской партии, и, хотя принадлежит к «донской оппозиции», но к самому правому ее крылу, настолько правому, что в день 25-летия своей литературной деятельности принял от Краснова награду — чин действительного статского советника; принимая во внимание, что 90% этой деятельности падает на революционное народничество, результат получается довольно пикантный; впрочем, Федор Дмитриевич, конечно, прав: раз человек эволюционировал от социализма к определенному монархизму, — почему бы ему не принять награды от монархически настроенного атамана?), — но Лазарев обиделся и на мягкую статью. Осведомился: «Какою рукою он писал эту статью?» — «Конечно, правою». — «Ну так вот, правую руку я ему и отрублю...»

К счастью, явившись к Крюкову со столь смертоносным намерением, Лазарев внезапно раскаялся:

«Увидев светлого старца, — повествовал он впоследствии, — гордость Вольного Дона, я почувствовал себя злодеем и, поклонившись ему в ноги, покинул его дом. Живи, старик, с двумя руками, пиши, старик, правой рукой!»{215}.

Кстати, о другой романтической фигуре Дона — о знаменитом Кузьме Крючкове{216}, первом георгиевском кавалере Великой войны, именем которого назвали папиросы и пароход «Ропита», лихую и действительно красивую физиономию которого печатали на первой странице «Искры» и к которому помчалось на фронт несколько столичных дам, на предмет модного романа (из этого, кажется, ничего не вышло). Здесь — «облетели цветы, догорели огни». Кузьма сейчас ничем не славен: произведенный в офицеры, воюет где-то на Царицынском фронте с большевиками, совершенно не выделяясь из общей массы{217}. /.../

Продолжение дневника

23 ноября

Насчет Киева Агеев{218} соврал, но Одесса, кажется, действительно в руках Петлюры. Вообще дело плохо! Заняты Белая Церковь, Корсунь, Винница, Черкассы, Александровск. Киев не сегодня-завтра очутится в кольце. А с севера вот-вот нагрянут красные. По крайней мере, сегодня есть сообщение о занятии ими Глухова. Хуже всего, что на Украине закипает анархия. Снова выплыли Махно, Маруська Никифорова{219} и другие герои, обладающие «достоинствами великими, но которым на земле одна награда — виселица». В Мелитополе земская управа постановила пригласить Добрармию. Принимая во внимание, что Мелитопольская управа, конечно, эс-эрская (еще от Временного правительства), сие означает: здорово, очевидно, могут залить сала за шкуру. В Крыму низвергают Сулькевича. Ну, этого Махмуда Турецкого не жалко! Низвергают его оригинально: губернская управа уведомила соответствующим отношением за номером, что она больше его не слушается. Сулькевич предлагает «октропровать конституцию», но тщетно: неизбежна его выставка!

В Павлограде — мужицкое восстание. Под красным флагом собрались на площадь, отслужили молебен за здоровье Ленина, разгромили жидов и пошли сражаться под знаменем Интернационала «за землю и волю»! «О, rus! О, Русь!», о, «сознательный гражданин-избиратель»!

25 ноября

На Украине все хуже и хуже. В Киеве студенты устроили демонстрацию против гетмана. Конвой бабахнул залпом — несколько человек убито, судя по фамилиям — исключительно жиденята.

26 ноября

Киевский расстрел студенческой демонстрации вызвал попытку протеста в Ростовском университете /.../ Сегодня ростовский градоначальник выпустил по поводу университетских событий приказ поистине замечательный: ничего подобного в официальном документе мне никогда не приходилось читать. Начать с того, что приказ облачен в форму... открытого письма к Р.Э.Альбам{220}, студентке, главной агитаторше за забастовку. Так приказ и начинается:

— Ребекка Эльяшевна!

Дальше идет искреннее изумление, почему столько шуму из-за киевского убийства — «ведь мы-то в Ростове никого не убивали, а если Вы хотите протествовать против всякого убийства, то не забудьте смотаться в Новую Зеландию. Там тоже кого-то убили...» Заканчивается приказ гордым заявлением, что «у нас на Вольном Дону есть своя свобода, свой Атаман и Круг, и никакой другой свободы мы, таки да, не хотим!»

Хохот приказ вызвал большой (между прочим, ему нельзя отказать в логичности), но, au fond[60], он, конечно, безобразие. Во-первых, со стороны этической: это похоже на издевательство над павшим врагом, особенно неприличное, потому что дело идет о молодой женщине. Ведь эта самая Альбам сейчас сидит в тюрьме, на допросах ее, конечно, дерут, а в близком будущем ей предстоит военный суд — и или расстрел, или виселица (так как вина Альбам не только в забастовке, она оказалась видною большевичкою). А затем, вообще, насколько пристало представителю государственной власти соперничать с Аркадием Тимофеевичем [Аверченко]? Кажется мне: надлежит Сулле и его сподвижникам быть величественными, статуарными, а не фиглярить, как в кабаре.

Между прочим, ростовский градоначальник ген. Греков — вообще какой-то конферансье от полицейского ведомства (что, впрочем, не мешает ему держать Ростов в большом порядке). Его приказы — какие-то фельетоны. Так, однажды он разразился трогательным воззванием к ворам: «Воры, мазурики, мошенники, раклы! Соберитесь ко мне на митинг и покайтесь! Не то худо будет!» В другом приказе, по поводу непорядков в гостинице, Греков возмущался, что «некоторые гостиницы, не довольствуясь клопами, блохами, тараканами, еще мышей завели», недоумевал: «зачем вам эти постояльцы? все равно за комнату они не платят. Одна невыгода» и приказывал: «клопов, мышей, тараканов и прочих бесплатных жильцов извести беспощадно!» Заканчивался приказ многозначительным обещанием: «Буду проверять исполнение приказа лично. Что это значит, сами знаете».

28 ноября

Приехали наши — Аня, Ведов, Венский. Едва выбрались. На Украине — черт знает что!

19 ноября[61]

Петлюра осаждает Киев, в Одессе высадились союзники, большевики захватили Новгород-Северск[ий]. Но у нас удачи: взят Борисоглебск, Поварино и осада Царицына продвигается успешно. Волнение по поводу Украины все-таки большое: уход немцев обнажает наш правый фланг, вызывая растягивание фронта. Пока на Украине нет большевиков, это еще полбеды. Но вряд ли можно сомневаться, что заваренная Петлюрой каша приведет к большевизму. В Ростове по этому поводу нечто весьма близкое к панике. Вера Александровна, жена Севского, даже воскликнула: «О, Господи! Значит, опять, как в прошлом году, в феврале "они" будут здесь!» Типун ей на язык!

Познакомился с полковником Я.М.Лисовым{221}, бывшим начальником Политического отдела при Алексееве. Человек умный, выдержанный, тип настоящего русского офицера в лучшем смысле этого слова. Он записался седьмым в Добрармию и в дни Ледяного похода оставался в Ростове — главою добровольческой контрразведки. Другое знакомство: Елизавета Дмитриевна Богаевская, вдова Митрофана Петровича{222}, дама, пользующаяся на Дону величайшим почтением. Но у меня осталось от нее впечатление самое неприятное: по-моему, кривляется, позирует.

Приезжал в Новочеркасск Венский (он поселился в Ростове). Увидел «Часовой» Родионова и пришел в дикий раж:

— Вот настоящая газета! Готов сотрудничать даром — из сочувствия!

И тут же напечатал два стихотворения против жидов. Родионов, конечно, принял с восторгом. Венский укрылся под псевдонимом «Инна Чеботарева», и теперь его все зовут «Инночкой» (то есть те немногие, кто посвящен в эту смешную тайну, — все, конечно, поклялись хранить сугубое молчание, а не то жидовня слопает бедного Женьку — «хуже Андрюши Ющинского»{223}, как сокрушенно говорит Женька). Стихи очень смешны. В одном рефрен:

Тридцать тысяч Циперовичей,

Тридцать тысяч Канторовичей.

Тридцать тысяч Лембич-Бровичей

И семьсот один Гордон!

Воображаю свирепство Лембича, когда прочтет: его благородную шляхетскую фамилию «поляка знатного рода» употребили как жидовскую! /.../

22 ноября

Мы взяли Лиски и теснее сжимаем круг вокруг Царицына. Но на Украине — беда! В Крыму образовалось правительство: Набоков{224}, Никонов{225} и т.д. Все в высшей степени прилично. Но воображаю самодовольствие Винавера, когда его титулуют «Вашим Высокопревосходительством»!

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

Юрочка Саблин{226}

В Ростове с Севским вспоминали Юру Саблина — большевистского главковерха, который не расстрелял ни одного человека и ел в неограниченном количестве шоколадные конфеты. Этот мальчишка, действительно, колоритная фигура нашей дурацкой эпохи.

Помню его в Москве в первые дни революции, юнкером. Тогда не было еще никакой левизны, а только слишком рьяное устремление за маленькими актрисочками, вроде Жени Гославской, Шуры Робэн{227} и т.д., и т.д.

Помню, приехав на Московское совещание в августе 1917 г., я как-то у «Бома» заговорил с Юрочкой как с единомышленником и был весьма потрясен, услыхав от него речи не только красные, но даже багряно-пурпурные.

Потом, уже в Харькове, я слышал от Бураковского, что как раз в это время начала вскрываться Юрочкина левизна, дотоле потаенная. Оказывается, залевил Юрочка еще в мае месяце, но, обращаясь преимущественно в кафе «Бом», где настроение было отнюдь не революционное (девчонки, [тапеты?]{228}, не исключая даже евреек, просто стояли за царя), — таил свои чувства. Настоящею причиною Юрочкина полевения едва ли не была Робэн. Погибал по ней Юрочка (она действительно хорошенькая, и была модна сверх меры: юбка шириной с Царь-Колокол, сапожки высотою чуть ли не до носу и т.д.), а она ему натянула нос. И разочарованный любовник пошел искать утешения в разрушительных теориях.

Уже в сентябре он выступил в Петербурге на демократическом представлении в Александринке с кровожадными речами, а в дни октябрьского восстания оказался московским Катилиной. Помню, тогда кто-то сострил, что октябрьская борьба на улицах Москвы была «кружковской ссорой». Один из завсегдатаев Литературно-художественного Кружка, Юрочка Саблин, выкатил на Тверскую пушку и почал палить в Александра Николаевича Вознесенского{229} и Жоржа Якулова, которые тоже немало вечеров в Кружке просидели.

Подвиги Юрочки в октябрьские дни извергли его из лона московской богемы, которая в те поры пылала контрреволюционным гневом, жаждала реакции и молила о возвращении еще год назад ненавистной монархии. Однажды был случай, когда Юрочка, войдя к «Бому», поклонился знаменитому угловому столику, где всегда заседали писатели, актеры и т.д. — и никто ему не ответил на поклон. А сидели там: Матусевич{230}, Пессимист{231}, Аминадо{232}, Койранский, Зайцев и кто-то из дам.

Извержение из лона богемы окончательно отдалило Юрочку от Робэн и, с горя, он направился на поля битвы — добывать славу. «Иль на щите, иль со щитом!»

Сначала — поход на Дон. Надо отдать справедливость, здесь Юрочка вел себя порядочно; на его совести нет ни одного расстрела, ни одного зверства; он только читал стихи, ел шоколад и норовил не терять личные знакомства с «буржуями», которым нередко помогал. Был настолько «нашим», что Борис Абрамович Гордон{233} не побоялся привести его к скрывавшемуся Севскому: любопытное было свидание большевистского главковерха и спасавшегося от расстрела контрреволюционера! Тон, которым Юрочка отзывался о большевиках, был такой, что Севский почти серьезно предлагал ему:

— Юрий Владимирович, плюньте вы на вашу сволочь, переходите к нам!

Думаю, в те времена только невыгода имущественная и карьерная удержала Юрочку от перехода к белым: ибо отвращение, возбуждаемое в нем красными, действительно было сверхмерно.

После Дона — поход на германцев. Но тут Юрию Владимировичу не повезло. Романтически решив дать немцам бой под Полтавой, Юрочка двинулся навстречу им с огромною толпою всякой сволочи. И, подлинно, «было дело под Полтавой»: после первой же артиллерийской очереди Юрочкина армада брызнула так, что опомнилась только за Белгородом. Сам Юрочка отнесся к такому результату довольно юмористически; помню, встретив его в Москве, я привел его в полный восторг вопросом:

— Что, Бонапарте, вы, кажется, начали прямо с Ватерлоо?

В другой раз один журналист осведомился, правда ли, что он в бою под Полтавой потерял двести пятьдесят семь пулеметов?

— Клевета буржуазной печати! — ответил Юрочка. — Не двести пятьдесят семь, а двести семьдесят пять!

Находился он в это время в опале у Кремля и весьма фрондировал, нарочно подчеркивая свое милосердие к белогвардейцам, предрекал Коммунии скорую гибель и настойчиво требовал продолжения войны с немцами до победного конца. Особенно ему хотелось нагрянуть на Финляндию. На митингах он уверял, что причиной этой пылкой воли является гр. Маннергейм — «мучитель Красной Финляндии», но в действительности, кажется, больше всего хотелось ему покорить под ноги финнов потому, что Робэн в это время бежала в Гельсингфорс.

Помню, тогда я с ним встретился: войдя к «Бому», я заметил Левушку Никулина{234}, он же Анжелика Сарьянова, сидящего с каким-то человеком во френче, и направился к нему. Узнав во френченосце Саблина, я хотел было на попятный, но было уже поздно. Юрочка встал и с крайне смущенным видом, растерянно улыбаясь и еще словно боясь протянуть руку, сказал:

— Вы меня, кажется, не узнаете? Саблин! А я вам привез привет от человека, которого считают мертвым, от Севского.

Я уже знал, что известие о смерти Севского ложно, но возможность поговорить с человеком, видевшим недавно Вениамина Алексеевича, потрясла меня и заставила как-то примириться с Юрочкой. Я поздоровался с ним, и мы говорили около часа.

В дальнейшем я, впрочем, стремился избегать этих встреч, но от сплетника Равича, шнырявшего везде и всюду, довольно подробно знал, «как живет и работает Юрий Владимирович Каталина».

Жизнь была безобразная, а работа одна: сломя голову носиться на автомобиле, ежедневно сшибая по «дежурной старушке». Ухаживал он тогда за Татьяной Павловой; Таня соответствовала: во-первых, она тогда собиралась бежать на Юг, и ей нужна была заручка, чтобы вывезти драгоценности, а во-вторых, — «са fait tant de plaisir et coûte si peu»[62].

Кроме того, устраивал какие-то афинские вечера, с выпивоном и кокаином, на которые собиралась компания аховая: махровое комиссарье, до знаменитого сотрудника Дзержинского — Делафара{235} (этот Делафар носил космы до плеч, бархатную куртку, писал стихи и уверял, будто бы он — французский маркиз, потомок крестоносцев; полагаю, что крестоносцем он был наоборот: те — шли в Палестину, а он — вышел из Палестины) включительно — с одной стороны, а с другой — девчонки от «Бома», маленькие артисточки кино и миниатюр, консерватории и т.п., «Мими и Мюзетты» московской богемы. Принимая во внимание тогдашнее настроение Мими и Мюзетт, соединять их с коммунистами было далеко не безопасно. Однажды едва не «кончился пир их бедою»: Делафар, опоздавший на вечер, почему-то отказался от водки. Одна из Мюзетт тогда довольно резко ему бросила:

— Видно, много крови выпил со своим Дзержинским, что не хочешь человеческого питья?

Делафар рассердился, и Саблин, чтобы замять скандал, попросил Мюзетту спеть что-нибудь.

— Спеть? — уже почти обезумевшая от кокаина и гнева, завизжала Мюзетта. — Хорошо, я спою! Я с-п-о-ю!

И, поднявшись, запела... «Боже, Царя храни!..» Мгновенно все остальные Мюзетты вскочили и поддержали певицу. На счастье, комиссары сидели за столом без оружия. Иначе, вероятно, Мюзеттам пришлось бы тут же окончить свой бабочкин, легкомысленный век. Делафар и другие большевики заметались в полной ярости, вопя: «Арестовать! К стенке! Шомполами!» К счастью, Саблину удалось завладеть положением, как-то навести порядок без кровопролития... Но с тех пор вечера прекратились.

Во время дурацкого восстания левых эс-эров Саблин оказался единственным умным человеком среди этого ослиного табуна. А именно, когда повстанцы взяли в плен Дзержинского, он настаивал, чтоб этого мерзавца немедленно повесить, и указывал для сей цели на весьма уютную акацию во дворе Покровских казарм. Болваны его не послушали, посадили Дзержинского в казарму под охраной матросов, а через два часа Дзержинский, распропагандировав своих сторожей, ударил повстанцам в тыл.

После усмирения восстания Саблин бежал на Волгу, где пытался войти в сношения с самарскими учредиловцами. Из этого ничего не вышло. Арестованный в Саратове, он был доставлен в Москву, где просидел в тюрьме недолго.

Дополнение (из записной книжки 1919 г.)

В Харькове нежданно выплыл старый знакомец Юрочка Саблин. Такой же штукарь, как и раньше. Перед приходом добровольцев сидел в тюрьме за то, что на заседании Совдепа, прочитав прокламацию Махно с призывом «рiзати паниiв, попiв та жидiв», заявил буквально следующее:

— Расходясь с товарищем Махно в некоторых частностях, я всецело и всемерно присоединяюсь к его взглядам на разрешение еврейского вопроса.

Когда «красному Харькову» пришлось туго, Юрку освободили и сразу произвели в главковерхи. Юрка ездил на фронт и, вернувшись через несколько дней в Харьков, выступил в Совдепе с отчетом о положении на фронте. Отчет был длинный и тона совершенно спокойного: на Изюмском направлении то-то, а на Купянском — то-то. Начал его Юра в 11 ч. утра. А кончил часа в два пополудни таким ошеломляющим выводом:

— Итак, резюмируя стратегическое положение, мы должны констатировать, что не позже, чем в 4 часа дня сегодня неприятель займет город Харьков.

Можно представить, что произошло в Совдепе! Ошибся Саблин только на два часа: наши вступили в Харьков не в 4 ч., а в 6 ч. вечера.

РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ЗНАМЕНИТОСТИ НА ДОНУ

Керенский

На Дону есть некоторая «историческая загадка», столь же любопытная, как вопрос о происхождении Лжедимитрия: был ли или не был на Дону Керенский в ноябре 1917 года? Полковник Лисовой, в те поры начальник Политического отдела Добрармии, рассказывает:

— Однажды утром мои наблюдатели сообщили мне, что в Новочеркасск приехал Керенский; с вокзала он направился куда-то в город (причем его потеряли из виду), а затем появился в «Центральной гостинице». Я не поверил: очень уж невероятно было, чтоб Керенский осмелился явиться в лагерь злейших своих врагов, но мои наблюдатели, знавшие его в лицо, клялись и божились, что это он. Я приказал его не трогать и установить только самое тщательное наблюдение за гостиницей, где он остановился. К сожалению, таинственному лицу, очевидно, приметившему слежку, удалось как-то ускользнуть из гостиницы незамеченным. По крайней мере, я, явившись в «Централь» часа через два, не застал таинственного постояльца, записавшегося каким-то неприметным именем. Затем один из моих наблюдателей видел его на вокзале, но, не имея инструкций, задержать не решился.

А вот рассказ покойного Митрофана Петровича Богаевского:

— Однажды рано утром, когда я еще лежал в постели, прислуга сообщила мне, что меня хочет немедленно, по важнейшему делу, видеть какой-то господин. Я велел узнать его фамилию, и прислуга вернулась с карточкой: «Александр Федорович Керенский». Конечно, я вскочил, как ужаленный. Быстро одевшись (на это ушло не более 3-х минут), вышел в гостиную, но незнакомца уже и след простыл. Была ли это чья-нибудь шутка или действительно Керенский являлся ко мне — до сих пор не знаю.

Савинков

Из рассказов Севского: Савинков на Дону был в загоне. Хорошо относился к нему лишь Корнилов, великодушно забывший предательство в августовские дни 1917 года. Для Каледина Савинков был просто чужд — всем своим обликом; Богаевский видел в нем честолюбца и авантюриста; Деникин не доверял ему, помня август. Настроение у Савинкова было самое контрреволюционное; часто он говорил гораздо правее, чем многие генералы. Бездействие (его никуда не пускали), видимо, его мучило, и он покинул Дон с облегчением. Любимым его занятием было играть в шахматы в кафе «Централь».

Любопытно, что Керенского он всегда в разговоре называл «Керензон», тогда как Корнилов всегда именовал Керенского «Александром Федоровичем».

Матрос Баткин

Матрос Баткин держался на Дону лишь авторитетом Корнилова, который почему-то страстно любил этого арапа. Остальные ему не доверяли и, кажется, не без основания: по крайней мере, Севский рассказывает, что дня за два до падения Новочеркасска, когда добровольцы уже ушли за Дон, Баткин, без копейки денег оставшийся в Новочеркасске, говорил Севскому, мечась по номеру «Европейской гостиницы»:

— Как вы думаете, если я поеду навстречу Голубову{236}?

— Зачем?

— Да все-таки, он левый с.-р, я — правый с.-р. Быть может, сговоримся?

— Если вы хотите испробовать, выдержит ли первая осина тяжесть вашего тела, — поезжайте!

Недоумения Баткина разрешились неожиданным явлением посланца от Корнилова с деньгами. Не без цинизма заявив: «Оказывается, быть коммивояжером прогоревшей контрреволюционной фирмы не так невыгодно», Баткин направился в армию, весь Ледяной поход болтался по обозам. После смерти Корнилова Деникин выставил его из армии в два счета. Он попал в плен к большевикам, которые его пощадили. Говорят, будто за то, что он выдал им место погребения Корнилова и тем дал возможность устроить гнусное надругательство над прахом героя. Это неверно: не потому, что считаю Баткина неспособным на такую подлость, но потому, что хоронившие Корнилова так ненавидели Баткина, что никогда не посвятили бы его в эту тайну. /.../

Мелкие записи конца ноября 1918

Дело генерала Носовича, коменданта большевистского Царицына, взятого в плен при летней осаде этого города, кончилось страшным позором для ген. Денисова, командующего Добрармией. Носович на суде неопровержимо доказал, что он делал все, чтобы сдать Царицын белым и что только полный невежда в военном деле мог не понять этого. «Я подносил вам Царицын на блюде, — заявил Носович, — не моя вина, что вы его не взяли». Суд оправдал Носовича, тем явно осудив бездарность Денисова /.../

Ребекка Альбам, приговоренная военным судом к высылке в Совдепию, убита конвойными на станции Евстратовка. Убийство вызвано тем, что она закричала: «Да здравствует Советская власть!» Полагаю, однако, и без этого казачки ее пристукнули бы.

/.../ Известие о смерти Германа Александровича Лопатина — безумно жалко! Конечно, нет ничего удивительного, но сознание, что больше не увижу этого великолепного старика, очень тяжело. Человек — глубоко трагический: похоронить на 22 года свои могучие дарования в Шлиссельбурге, чтоб на склоне лет понять, что погубил себя из-за мерзости! Большего гнева против революции я не встречал ни в ком: неодолима была эта обида. Написал большую статью его памяти, в которой подчеркнул, что для нас, правых, Герман Александрович всегда останется близок, потому что он был патриот, и что его борьба со старым режимом вдохновлялась не отвлеченной мечтой Революции, но чувством подлинной горячей любви к России, которую, как он верил, императорское правительство ведет к гибели.

Вспомнил некоторые словечки Германа Александровича.

«России необходима аграрная реформа, а не аграрный грабеж по программе Чернова» (Г.А. был сторонником выкупа), «Эсдуры» — слово, обозначавшее совокупность с.-р. и с.-д. /.../

Любопытная черта из жизни Германа Александровича: большое, искреннее уважение к Александру II — за личную храбрость и пренебрежение к опасности, выказанные при покушениях на его жизнь.

В 1911 году, в Феццано, Герман Александрович говорил нам по поводу университетской забастовки: «Совершенно не понимаю такого способа борьбы — не учиться».

КОНЕЦ ГЕТМАНА

(Из записной книжки)

Конечно: Киев пал. Скоропадский исчез неизвестно куда, московский бухгалтер{237} на белом коне въехал в город, и Рафес на вокзале приветствовал от имени еврейского народа сего полководителя от гроссбухов, занимающегося по преимуществу погромами, благодаря за освобождение от власти, при которой ни одного погрома не было. Чего можно ждать от петлюровцев, ясно показывают два случая, от каких все сердце горит негодованием: подлое убийство Келлера{238} и не менее подлая бомба, брошенная в Педагогический музей, где были заточены взятые в плен офицеры, недоуменно защищавшие гетмана. Прощаясь с властью, гетман меланхолически заявил в универсале, что «Бог не дал мне счастья сохранить Украину для порядка и культуры». Думаю, Бог тут ни при чем, виною — собственная дурость; опять на Бога надеялись, а сами плошали в квадрате, в кубе, в 177-й степени... Скоропадскому была дана возможность создать русский Пьемонт, а он создал «Веселую вдову», опереточное представление... Немцы мешали? Чепуха! Среди самих немцев было два течения: одно, с Темферихом, Гоффманном, фон Эйхгорном, настаивало на немедленной ликвидации большевизма, другое (фон Гинус) — считало выгодным их [большевиков] поддерживать. А к Украине, к тем, кто стоял в Киеве у власти, они не могли не питать доверия: ведь германофильство у русских верхов на Украине было общее; да только ли верхов? Все, носящее крахмальные воротнички и умеющее ставить «ять», где надо, понимало: лишь немецкий часовой защищает его от страшной участи Совдепии, и никогда, ни за какие союзнические журавли в небе, не пошло бы на дурацкий соблазн «восстановления Восточного фронта» — слишком тепло было с немецкой синицей в руках. Конечно, немцы осторожничали и не поощряли укрепление Украины, но если бы Скоропадский и его окружение действовали бы умнее, они все-таки могли бы добиться того, что Малороссия не осталась бы беззащитной.

Вместо этого все время господствовало положение, так блестяще охарактеризованное Красновым после скороходовского свидания{239}: «По блеску штабных и адъютантов я предположил, что попал ко двору могущественного монарха. Однако конвоировали нас все время немцы».

Едва ли можно сомневаться, что первоначально Скоропадский действительно мечтал о Пьемонте{240}. Но затем — понравилось быть монархом. «Светлость» (о которой догадались после того, как Фердинанд Болгарский приветствовал Павло как «Son altesse serenessime»[63]), сердюки, барон Мумм в качестве посла, венок от Вильгельма на гроб годовалого ребенка-сына, поездка в Германию с царскими почестями — все это вскружило голову, — и первый план «положить Украину к ногам его величества» (Шульгин довольно язвительно в свое время попросил гетмана «уточнить вопрос, о каком величестве идет речь? ведь император германский и король прусский — тоже величества») заменился намерением, так доподлинно определенном в смешном греческом анекдоте: «Я готовлю рыбу для мы, а Яни скушал ее для я». Нелепая мысль — скушать Малороссию «для я» всецело завладела гетманскими кругами, и вот началась «Веселая вдова». Пан Павло забормотал что-то невразумительное насчет «национального вопроса» (на этот бормот ему прекрасно ответил генерал Залесский{241}: «Эх, Павел Петрович, да что ты смыслишь в национальном вопросе! Твое дело командовать: "К церемониальному маршу!" Это ты знаешь!»), и появилось на свет Божий незаконнорожденное дитя — правое украинофильство, самостийность, построенная даже не на буржуазно-городском, сколько на крупно-землевладельческом укладе. Удивительно, что такую глупость придумал чиновник, коего в Москве, по справедливости, считали умницей, хотя и не без прохвостизма — Игорь Александрович Кистяковский. Московский адвокат, ни слова не говорящий по-хохляцки, он вообразил, что Малороссия может существовать без Севера, сохраняя при этом строй романовской монархии. Большего непонимания придумать себе трудно: подобная идея не могла нравиться даже помещикам, ибо, конечно, среди них «самостийника» днем с огнем не сыщешь, а если какой попадется — то уже форменный идиот. А для низов программа была отвратительна социально и непонятна политически. Ибо украинство имеет некоторые шансы на существование только в качестве двоюродного брата большевизма, радикального течения с социалистическим уклоном, отнимающего у помещиков землю и двусмысленно обещающего грабеж буржуев. Да и тут — оно только переходная ступень к Коммунии, Совдепии, которая, перешибив его революционностью, конечно, рано или поздно отправит Петлюру и Винниченко ко всем чертям. Как можно было не понять, что украинство — такая же революция, как и «черный передел», и что для преодоления революции прежде всего необходимо было «пьемонтизировать» Украину. Вместо этого затевали Державную Украинскую Академию, назначали министров, которые возвращали бумаги, написанные по-русски, «на непонятном иностранном языке» (вроде этого идиота и мерзавца Шелухина, который, прослужив несколько лет при царе членом Одесской судебной палаты, вел переговоры с Раковским{242} через переводчика{243}); блестящие гвардионцы, Корнбут-Дашкевич, Щербицкий и другие, и русский-то язык знавшие плохо, ибо привыкли к парижскому argot, вдруг «забалакали на державноi мовi», раздалось требование вернуть из Третьяковской галереи все картины, написанные на украинский сюжет (!!!). Личностей, вроде Петлюры, Винниченки и т.п. каторжан, выпустили на волю и даже начали им делать глазки. Вообще, неисчислима мера глупостей, проделанных этим, извините за выражение, «правительством». Не найдя политического базиса (не фантасмагории, марева, миража) — не нашли и социального. По существу, хлеборобное движение было весьма умно задумано, расчет — на хозяйственного скопидома — верен. Но расчет так и остался в проекте, на деле же были аресты парней (с обязательною поркою), отцы коих являлись организаторами хлеборобных союзов, нелепые конфискации (подольский помещик, который, при помощи немцев, буквально ограбил три деревни, отбирая не только свое расхищенное добро, но прихватывая и крестьянскую «худобу») и т.д., и т.д. Конечно, суровое усмирение восстаний в Киевщине и в районе Екатеринослава было неизбежно, но то, что зря проделывали в местностях вполне спокойных, не только возмутительно, но и глупо. Лучший пример — арест Шуры [А.А.Семенова] — лояльнейшего и спокойнейшего человека. Правда, его скоро выпустили и извинились, но, в конце концов, такие случаи были не единичными. И в результате — вместо создания крепкой власти — какой-то веселый пантомим, под охраной померанского гренадера. А ушел гренадер — и кончился пантомим: пожалуйте в пасть красному зверю. Пишу «красному зверю» вполне сознательно: ибо Винниченко и Петлюра лишь мгновенный переход к большевизму, маленькая заминка на торжественном шествии Лейбы Троцкого (кстати, большевиками уже заняты: Конотоп, Путивль, Сумы, Белгород), ибо стихия, поднявшая Петлюру, та же самая, что большевизм: ненависть к барам.

НАЧАЛО ДОНСКИХ НЕУДАЧ. АНАРХИЯ НА ЮГЕ

(Записи начала декабря 1918 года)

Английского генерала Пуля{244} на Кубани станица Старо-Минская избрала почетным казаком, под фамилией Пуленко. Генерал снялся в казачьей форме и послал свой портрет в Англию сестре. Почтенная леди, увидев своего брата в черкеске, упала в обморок, воскликнув: «Увы! Мой брат стал большевиком!» /.../

На Кавказском фронте выдвигается новая знаменитость, полковник, бар. П.Н.Врангель, блестящий кавалерист, поставивший конницу на первое место в гражданской войне.

_____

Восхищен Красновым: при вручении Зюльгарскому (калмыцкому) полку нового знамени, в день крупного буддистского праздника, атаман издал эффектнейший приказ, в самом что ни на есть далай-ламаистическом стиле; тут и о «великом Будде», и о «поруганных алтарях», и о «священном желтом цвете», и даже что-то насчет лотоса. Конечно, несколько странно видеть Сакья-Муни в качестве «благословителя мечей», но на калмыков приказ произвел огромное впечатление, что и требовалось.

_____

Господи! Какие чудаки водятся на свете: приходил ко мне в редакцию донской историк С[авелов]. Принес статью, в коей доказывается, что казаки суть потомки... Артемиды Эфесской. Доказательство: герб Дона — «олень, пронзен стрелами», и священное животное Артемиды — олень. Правда, Артемида, как известно, была девственница, и потомкам, как будто, неоткуда взяться. Но историк неколебим, лукаво усмехается: «А Эндимион? Согласитесь, что тут дело нечисто». Согласился. Не все ли равно?

_____

Любопытная подробность: у недавно арестованного большевистского шпиона нашли инструкцию, по которой ему вменялось в обязанность «вращаться среди буржуазного общества» (в чемодане его обнаружены модные костюмы, фрак, смокинг, тонкое белье и т.д.) и «сеять в нем тревогу, недовольство, разлад», отнюдь, однако, не восхваляя Совдепию. Причем инструкция подчеркивала, что он не должен пытаться ни раздобывать военные сведения, ни организовывать местных большевиков. У него одна цель — нагонять уныние и страх на «верхи». Вот это пропаганда! Не то, что у нас!

_____

В сегодняшнем сообщении Штаба Добрармии о взятии Одессы (с треском выставили украинскую сволоту!) мне больше всего понравилась фраза «совместно с союзными войсками». Если французы действительно хотят помощью нам расквитаться за Марну — это великолепно! Бои в Одессе были жестокие, но, к счастью, особых потерь нет. /.../

_____

Скверные известия с нашего фронта: украинская армия вынуждает растягивать фронт. Наступление зимы вызвало распад в плохо одетой армии. Вся надежда на союзников, а они ни гу-гу! В Яссах происходит какая-то безлепая болтовня: консул Энно{245} (по-видимому, мошенник) распинается, врет, сулит небывалое{246}. А между тем, казакам так прожужжали уши союзническою помощью, что если эта надежда окажется обманутой — произойдет Бог знает что! /.../

Добрармия победоносно идет по Кавказу: взяты Минеральные Воды. Зато у нас средне, даже ниже среднего: оставили Старобельск, Беловодск и как-то незаметно перешли к большевикам недавно захваченные Лиски. Под Царицыным, правда, удачи: блестящий захват Сарепты. Но не исключена возможность, что ввиду общего отступления придется пожертвовать Царицыным и снять осаду. Настроение пакостное: многие уже видят в освобождении Северного Кавказа лишь тот плюс, что таким образом откроется поле для отступления донцев. Есть куда бежать!

_____

Рассказ нашей новой хозяйки (мы переехали из клоаки «Золотого якоря» на частную квартиру — чудную, живем, словно в Петербурге). Во время занятия большевиками Новочеркасска ее сын, четырнадцатилетний мальчик, стоял у ворот их дома. Мимо шло два красноармейца. Вдруг к ним подбегает уличный мальчишка и, указывая на Колю, говорит: «А вот партизан!» Красноармейцы хватают Колю, ведут его в Военное училище расстреливать. По счастью, когда они остались втроем в манеже училища, у красноармейцев не оказалось патронов. Оставив одного стеречь Колю, другой пошел за патронами. Коля, обладавший огромной силой, воспользовался случаем, с размаху дал по уху оставшемуся красноармейцу, так что тот свалился замертво, и, зная наизусть закоулки огромного сада училища, без труда удрал домой, откуда родители поспешили переправить его на хутор. Недавно Коля встретил на улице выдавшего его мальчишку и расправился с ним своим судом: не пожаловавшись ни властям, ни даже родителям мальчишки, отлупил его самым подробным образом.

_____

Анархия на Украине растет — вовсю разгулялись атаманы и батьки, пылает помещичья Малороссия, грабятся города и, конечно, идет чудовищный еврейский погром. (На последнее теперь вообще мода даже в просвещенных Европах: погромы в Варшаве, в Чехии, в Румынии. «Часовой» от этого в диком восторге. Какая злая глупость! /.../). Снова воскресли старые знакомые недоброй памяти 1917 года — Махно, Маруська Никифорова. О последней ходят целые легенды. Уверяют: она генеральская дочь, за что-то мстящая своему «кругу»; или — незаконнорожденная, объявившая войну обществу вообще, — «черная тень Революции». Все это — бредни и чепуха. Биография Маруськи довольно примечательна, но с другой стороны: семнадцатилетней девчонкой это многообещающее существо уже попало на каторгу за полууголовный, полуполитический «экс», каких в то время (1911 г.) бывало много. С каторги она удрала, очутилась во Франции, где ее подвели под политическую, и здесь опять попала уже на французскую каторгу за дела хорошие: опять вооруженный грабеж. (Об этом мне в Риме рассказывала несчастная Гиацинтова, сидевшая в каторжной тюрьме в Марселе вместе с Маруськой, с той только разницей, что Гиацинтова была жертвой судебной ошибки, а Маруська сидела поделом). В 1917 году срок Маруськиной каторги кончился, и она помчалась в Россию, где революция открывала ее талантам новое, весьма широкое поприще. При Керенском она, правда, ничем себя не выявила, но, едва воцарился Совдеп, как в Херсонской губ. (родина Маруськи; между прочим, она вовсе не дочь генерала, конечно, а просто девка из мелкомещанской семьи) возник «вольный казачий отряд анархистов», предводительствуемый Маруськой. Девка красивая, безусловно лихая, она, одетая в полумужской костюм, в короткой юбке, в высоких сапогах, с револьвером за поясом, скакала на лошадях, возбуждая восторг в разных проходимцах, составлявших ее шайку. Первоначально она основалась в Елисаветграде, с твердым намерением хорошенько обчистить этот богатый город. К счастью, рабочие огромного завода «Эльворт» не позволили сделать этого; в возникшей между ними и Маруськой войнишке победителями оказались рабочие, так что она должна была поспешно удалиться к востоку, по дороге ограбив Александровск, где воспрославилась реквизицией в свою пользу всех шелковых чулок в городе. Затем болталась при большевиках на Дону и Кубани, после взятия Туапсе бежала в горы — и след ее пропал. А теперь опять вынырнула на Украине, опять совершает нечеловеческие жестокости: под Мелитополем, после нападения на поезд, ею собственноручно застрелено 34 офицера! Рядом с нею орудует Махно, тоже каторжанин, бывший народным учителем.

Добавление 1919 года, сделанное в Ялте

В Севастополе повесили Маруську Никифорову. Оказывается, она не успела выскочить из Крыма при его занятии добровольцами и жила, скрываясь, где-то на Корабельной с новым своим мужем. По ее словам, она больше ни в какую политику не мешалась. Однажды ее на улице узнали два паренька, раньше участвовавшие в ее бандах, а ныне — солдаты Добрармии. Желание выслужиться, а также злоба на Маруську за то, что она однажды велела их выпороть, заставили ребят выследить ее и донести по начальству. На суде Маруся держалась великолепно: совершенно спокойно приняла смертный приговор, заявив: «Да что вы можете еще со мною сделать — только вздернуть!» Так же спокойно встретила она и казнь. Прощаясь с мужем (он приговорен к вечной каторге), она, правда, заплакала, но затем сдержалась, бодро стала на скамейку, сама надела себе на шею петлю. /.../

Когда Каледин после ноябрьской победы над большевиками въехал в Ростов, толпа встретила его бурными рукоплесканиями. Он сказал тихо и грустно: «Не надо аплодировать, господа. Ведь пролилась братская кровь». /.../

Любопытнейшее сообщение (у Севского, от ген. Алферова): в период германской оккупации Краснов будто бы хотел открыто занять сепаратистскую позицию и объединить вокруг себя Дон, Кубань, Терек, весь Северный Кавказ с границей по Волгу, провозгласив себя Великим герцогом Юго-Востока. Здесь будто бы кроется главная причина столь раздражающих Добрармию «аннексионистских» поползновений атамана на Балашов, Воронеж, Царицын, Ставрополь и т.д. Звучит все это крайне фантастично. Но... какой фантастики мы не видели в наше дикое время. /.../

НОВОЧЕРКАССК [конец декабря 1918 — январь 1919]

Новочеркасск гораздо скучнее Ростова, но в нем я чувствую себя приятнее, ибо, в противность безличному Ростову, у коего, если и есть лицо — то хамская харя, Новочеркасск обладает своим собственным лицом, оригинальным и не лишенным благородства. Приятен, прежде всего, внешний его вид: широчайшие улицы, почти все с бульварами посередине, маленькие особняки, утонувшие в садах, огромное пространство Соборной площади с недурным византийским собором (но, к сожалению, внутри — сухая аляповатая роспись какого-то натуралистического немца), с бронзовым Ермаком, протягивающим сибирскую корону, со скромным домом Дворянского собрания. Нравится мне и встопорщенная тополями острая стрела Платовского проспекта, с простым атаманским дворцом, над которым веет ало-сине-золотой флаг, с благородным, белоколонным домиком гауптвахты, с крыльца которой тонко дилинькает колокол, когда мимо проходит генерал, с марциальными эмблемами музея и казенною гладкостью Областного правления. Люблю я и то, что со всех сторон обступают город степные дали, что они синеются в конце каждой прямой улицы, а с вокзальной горы открываются взору, подобно бескрайнему морю, сейчас, поздней осенью, — буро-зеленому. Даже в утлых домишках окраин, как-то нелепо, словно стадо обшарпанных козлов, карабкающихся на красные глинистые склоны, есть что-то чарующее, — и любопытен контраст их жалкой скудости и царственно высящимся над ними неоампирным зданием Политехникума. Во всем этом есть стиль, провинциальный, небольшой по внутреннему объему, но свой, выдержанный. Стильна и толпа новочеркасская, если можно назвать толпою редких прохожих на его пустынных улицах: претенциозно одетые дамы, мужчины в фуражках с кокардами, здоровые дети, с лицами круглыми, словно румяные яблоки, казачки пригородных станиц, красивые, ражие, — и военные, военные, военные. Вообще, из каждой щели здесь прет быт, и быт оригинальный — с оттенками той особой выдержки, которую дает только строевая дисциплина. В каждой мелочи здесь чувствуется не расплывчатость российского провинциального житья, а какая-то сжатость, словно все ожидают команды. Человек здесь, как общее правило, красив и здоров (особенно мужчины — рослые молодцы, прекрасно сложенные; женщины хуже, ибо в них не чувствуется женственности, они слишком «валькирии»), но в этой красоте чувствуется что-то лошадиное, или нет — конское: сразу видно, что вы — среди расы всадников, садящихся в седло чуть ли не на другой день после рождения; здесь ведь на вопрос «Ездите ли вы верхом?», на который в России в 80 случаях из 100 услышите отрицательный ответ (особенно от женщин), отвечают: «Да» с некоторым удивлением, как будто бы вы осведомились: «Пьете ли вы чай?» или: «Едите ли вы хлеб?» От конского этого здоровья уклад здесь сытый, ровный, любят покушать и угостить, благо богатство родной земли позволяет щеголять угощением — каймаками и вином, икрою и копченою рыбою. Вообще живут в свое удовольствие, с удобствами: не думаю, что во многих русских провинциальных городах средней руки (каков, в конце концов, Новочеркасск) было бы столько квартир, снабженных всею техникою последних лет — ваннами, канализацией, электричеством, центральным отоплением, водопроводом и т.д. Причина понятна: чуть не половину города составляют особняки, которые воздвигнуты пенсионерами-чиновниками, войсковыми старшинами в отставке и т.д. Мечтою каждого интеллигентного казака было на старости иметь домик в Новочеркасске, и когда эта мечта осуществлялась, то, конечно, старались строиться со всевозможным комфортом. И интеллектуальная жизнь была здесь не в загоне: библиотека гораздо лучше ростовской, про музей и говорить нечего. (Ростовский музей — это не музей, а какой-то дом Плюшкина. Достаточно сказать, что там в качестве редкостей выставлена моя фотографическая карточка, а карточки Бедова нет лишь потому, что он никак не мог собраться с деньгами, чтобы увековечить в фотографии свою пьяную рожу. Это не шутка: заведующий сим удивительным музеем, невероятный чудак, возымел намерение составить коллекцию «знаменитых иностранцев, посетивших Дон» и был так любезен, что сопричислил Бедова и меня к этой категории). Театр в прежние времена был одной из лучших провинциальных сцен: до сих пор новочеркассцы горделиво подчеркивают, что Комиссаржевская начинала карьеру у них. Сейчас это, конечно, упало: я был в драме, был в оперетте, — очень любительски, провинциально. Зато маскарад в местном клубе мне понравился: эти гишпанки и цыганки с бумажными цветами в волосах и в красных, обшитых блестками кофточках, китаянки в ситцевых капотах, толстушка в русской рубахе и высоких сапогах, явно позаимствованных у младшего брата, черная «Ночь» с елочною звездою в волосах, эти разговоры: «Маска, я тебя знаю», — все это очень смешно, словно из «Мелкого беса». В прежнее время Новочеркасск, вероятно, был совсем вне политики. Но теперь политика на первом месте: как же, столица — со «сферами», со «двором»! «Сферы» и «двор» — всецело изобретение Краснова. Насчет его мечтаний о герцогской короне — вероятно, врут. Но что он любит разыгрывать владетельного князя, что у него есть страсть обставлять власть некою декоративною пышностью (этого совсем не было у Каледина) — несомненно. Новочеркассцы тянутся за атаманом, и каждая Марья Павловна и Надежда Сидоровна старается завести «салон», где бы решалась «высокая политика». Качественная разница между «высокой политикой» и прежними чаепитиями под аккомпанемент сплетен невелика. Но Марьи Павловны уверены — их «салоны» спасают Дон и Россию. А которые почестолюбивее, так убеждены, что от их «салонов» изойдет спасение миру. Конечно, особой важности эта болтовня не имеет, но жалко, что сплетнический элемент часто вызывает недоразумения и трения между теми, кто сейчас отнюдь не должен ссориться. Нельзя отрицать, что салоны сильно способствовали обострению вражды между атаманом и оппозицией. Особенно постарались в этом смысле салоны Е.Д.Богаевской и Л.А.Сидориной.

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

Разговор с Севским о казачьем монархизме: ошибочно думать, что республиканская идея глубоко проникла в казачьи души и что казаки искренние демократы, в смысле февраля 1917 года. Наоборот, Февраль им ненавистен, ибо Февраль — это суд над Калединым, объявление казачества «подозрительным по контрреволюции», засилье иногородних, обиды Керенского Союзу казачьих войск, посягательство Петербурга на основные права казацкие и, как эпилог, — первое вторжение большевиков. Но не менее глубока другая ошибка: на казачьей ненависти к Февралю строить монархические надежды. Больше: всякая монархическая пропаганда безумно раздражает казачество, пугает его, и тот, кто талдычит о царе, — делает дело опасное и неверное, совершенно не понимает казацкой психологии. Казаки, в массе, твердо уверены, что единственная законная власть — власть династии Романовых. Но не менее тверда уверенность казаков, что фактически сейчас восстановление этой власти немыслимо. Реалисты и практики, они боятся реставрации, ибо в глубине души считают свое поведение в 1917 году преступным, мятежным, подлежащим наказанию. А так как быть наказанным никому не хочется, то у них, естественно, рождается желание: пусть законная власть не приходит, постараемся как-нибудь устроиться без нее, по-свойски. Севский рассказал интересную иллюстрацию этих чувств. Во время захвата Новочеркасска красными приехал на Дон молодой казак, рассказавший, будто в Киеве на вокзале он встретил Николая II, и Николай сказал ему: «Как приедешь на Дон, передай этим сукиным детям, что я скоро вернусь на царство, и тогда покажу им, где раки зимуют». Рассказ был явно нелеп и, тем не менее, произвел огромное впечатление: на другой день из Голубовских красных частей дезертировало не меньше одной трети...

_____

Умение Краснова делать эффектные жесты поразительно. На летнем Круге он победил оппозицию едва ли не исключительно тем, что возмущенно швырнул пернач на стол, как бы отказываясь от власти. Это вышло так непосредственно, естественно, что только через некоторое время ошалевший Круг сообразил, что этот непосредственный жест на деле был тщательно обдуман заранее: ведь атаман не ходит постоянно с перначом, пернач надлежало заранее принести из музея. Но было уже поздно: Краснов добился вотума доверия. Конфликт этот возник из-за И.А.Родионова, в то время ведшего официоз правительства, конечно, в крайне монархическом духе, вызвавшем недовольство казаков на фронте и способствовавшем большевистской агитации. Интересно, что, победив оппозицию, в этом вопросе Краснов фактически уступил: Родионов был удален (в утешение ему создали «Часовой»), и «Донские ведомости» перешли к Казмину.

_____

Успех Добрармии на Кавказе удивителен: большевистских сил, этой постоянной угрозы нашему тылу, больше не существует; горские племена, вошедшие в союз с большевиками (ингуши, часть осетин — любопытно, в союз с красными вступали исключительно племена, не имевшие аристократии, тогда как племена аристократические — черкесы, кабардинцы — наоборот, отчаянно сражались против Совдепии), ныне присоединяются к нам. В этом отношении много помог Шкуро, умевший поладить с дикими людьми: les beaux esprit se rencontrent[64]. Его трюки действительно великолепны: под Владикавказом один пленный ингуш, конвоируемый двумя казаками, вдруг выхватил у одного из конвойцев шашку, ранил его и поскакал, но был пойман. Вероятно, казаки его тут бы и прикончили, если бы случайно их не встретил Шкуро. Узнав, в чем дело, он велел выпустить пленника на свободу, сказав: «Иди, джигит, ты — славный воин. Ты знаешь, что никогда не подобает мужчине преклоняться перед врагом». Результат: на другой день два аула присоединились к нам, ибо увидели, как сказал мулла, приветствуя Шкуро, что «ты — препоясан мечом».

_____

Тревога растет: красные уже почти под Каменской, а в нашей армии — разложение. Севский говорил, что на днях будут двинуты в бой последние резервы — отборные полки, на которые можно положиться, — Георгиевский Гундоровский, Лейб-атаманский, Калмыцкий Зюльгарский. Но если они лягут ненужной жертвой? Ведь у красных силы очень большие. Краснов на Круге произнес крайне пессимистическую речь: довольно прозрачно сказал, что мы одни, как перст, ибо союзнической помощи не будет. Французы были готовы выслать отряд, но президент Вильсон запротестовал во имя «невмешательства во внутренние дела русского народа». О, американский осел! О, проклятая ложь гуманитаризма!

_____

Положение Краснова делается все неувереннее. Если до сих пор ему многое прощалось, по принципу: «победителей не судят», то сейчас, когда он почти побежденный, когда созданная им с таким трудом Донская армия разлагается, нападки оппозиции делаются все смелее, и за ним сейчас стоит только Черкасский округ.

_____

Киев взят большевиками. Недолго командовал бухгалтер, ныне в панике удирающий в Винницу, чтобы через неделю бежать куда глаза глядят. Вообще на западе триумфальное шествие большевиков: ими взята Нарва, в Латвии они заняли Ригу, покончив со «свободной Латвией», неудержным потоком стремятся к Вильне. Украина фактически вся в их руках, несмотря на присутствие призрачной власти Петлюры (его «войско» сосредоточено между Белой Церковью и Корсунью). Лишь Одесса и Крым держатся штыками оккупантов; у нас же уже нету сил защищать все фронты. Вчера проследовали первые эшелоны добровольцев для занятия Донецкого бассейна. Даст Бог, выручат! Но дело трудное: большевики уже взяли Бахмут, Славянск, Никитовку, Лозовую, угрожают Мариуполю, стоят почти на западной границе Дона.

О КСЕНИИ ГЕ

При взятии Кисловодска нашими погибли анархист Александр Ге и его жена Ксения, видная комиссарша. Александра Ге я один раз видел в Петербурге, мельком. Тогда им восхищался Петя Пильский, несмотря на свою правизну, вращавшийся почему-то в анархистских кругах — с Борисом Верхоустинским и Мамонтом Дальским. Потом, в Москве, Ге верховодил в Купеческом клубе, пока большевики не усмирили анархистов. Тогда он бежал на Кавказ, где помирился с Советской властью. При приближении добровольцев он остался, уповая на то, что местные буржуи его защитят (он действительно во время красных свирепств спас достаточное количество «наших», среди коих были крупные имена, титулы и т.д.). Весьма возможно, что, попади он на суд, его оправдали бы или, в крайнем случае, приговорили к легкому наказанию. Но его поручили отвезти в Пятигорск двум казакам Кисловодской станицы, а с этой станицей у Ге были давние счеты. В результате — «попытка к бегству» и застреленный Ге. Его многие жалеют. Зато ни одного голоса сожаления по поводу казни его жены. Хорошенькая женщина, русская, из хорошей семьи, дочь генерала, она была подлинным чудовищем жестокости и жадности. По ее ордерам расстреляны десятки людей. Ею ограблены сотни. Самое же ужасное: по ее настоянию исполком решил провести социализацию женщин — а именно: как наркомздрав Ге выработала проект, что для предотвращения распространения среди Красной армии венерических болезней необходимо обязать женщин буржуазного класса трудовой повинностью особого рода: по карточкам делать их любовницами красноармейцев. По счастью, приказ не успели привести в исполнение: Шкуро взял Кисловодск и освободил несколько десятков женщин, уже арестованных по распоряжению Ксении Ге. Но до чего же русские любят зубоскалить! По поводу этого ужасного декрета уже составлен анекдот: будто бы Ксения распорядилась арестовать всех хорошеньких женщин в Кисловодске, и вот одна дама приходит домой заплаканная. «В чем дело?» — «У-у-у, меня не арестова-а-а-ли!»

После взятия Группы нашими, Ксения осталась, не бежала со своими, почему — непонятно, на пощаду ведь она надеяться не могла. Суд приговорил ее к повешению. Одна дама, с которой я вчера познакомился в «молнии», рассказывала мне подробности казни: Ксения умерла очень мужественно, до последней минуты не теряла самообладания, уже стоя под виселицей, воздвигнутой на базаре (казнили ее публично, при большом скоплении народа), сказала конвоирующему ее офицеру: «Я счастлива умереть за мою правду. Вы ее не знаете, у вас есть своя, другая правда, но верьте, моя победит вашу». Дама, рассказавшая мне об этом, на казни не присутствовала, но труп Ксении видела еще висящим. «Лицо ее совсем не было обезображено, только красное очень» (повесили ее попросту, без белого мешка, в своем платье, очень шикарном, синего шелка, в лаковых великолепных ботинках). Когда Ксению сняли с виселицы, разыгралась отвратительная сцена: толпа, как сумасшедшая, ринулась добывать кусок веревки, которая, как веревка от висельницы — штука более редкая, чем веревка от висельника, — вероятно, должна принести особую удачу. И в этом безобразии приняли участие очень интеллигентные люди.

Кроме Ксении вздернули еще несколько пойманных комиссаров, но, в общем, казней было немного. Зато пороли направо и налево всех мало-мальских причастных к павшей власти (учесть число выдранных не представляется возможным, так как порка происходила не публично). Перепороли горничных «Гранд-Отеля», которые действительно шпионили за «буржуйками», выпороли даже одну даму, квартирантку рассказчицы, особу довольно легкомысленную, в большевистские дни флиртовавшую с комиссарами. Впрочем, тут главную роль сыграло не столько возмездие за «красный flirt», сколько своеобразное, а Іа Сологуб и Н.Н.Евреинов, толкование Виктором Леонидовичем Покровским{247} понятия утех любовных. Дама, ничего не имевшая против того, чтобы сменить окраску flirt’a с красного на белый, начала делать глазки его превосходительству, и так успешно, что В.Л. пригласил ее к себе в вагон на ужин. Дама помчалась, чая богатых и обильных милостей, и угодила в героини последнего акта Луисовской «La femme et le pantin»[65]: вместо любовного пантомима — дерка, от которой несчастная три дня лежала в постели спиной кверху.

Любопытно, что рассказ об этом безобразии в нашем вагоне не вызвал никакого возмущения. Вся публика в один голос заявила: «Правильно! Так и надо таких дряней, что с комиссарами путаются!» Особенно суровы были женщины, выказавшие живейшую радость по поводу жалкой участи легкомысленной кисловодской особы.

Не везет Краснову: кто-то ткнул кинжалом Агеева. Предполагать здесь участие атамана нелепо: покушение на Агеева сейчас — только невыгодно Краснову. Павел на Круге взял столь высокий тон, что для атамана было бы полезнее сохранить сего противничка для внушения ужаса оппозиции, которая об агеевской левизне говорит с неудовольствием. Но, конечно, Агеев, раненный накануне обещанных «разоблачений», бьет по атаману без промаха. Удар так верен, что Севский высказал даже предположение, а не смастерил ли это покушение на себя сам Павел? С него ведь станется!

ПАДЕНИЕ КРАСНОВА

Дневник

4 февраля 1919 г.

Вчера, сорвавшись ни свет ни заря, помчался на вокзал встречать Деникина. Было еще очень рано — вокзал совершенно пустой. При мне приехал Богаевский{248}, которого встретили с таким уважением (караул гаркнул: «Здравия желаю, Ваше высокопревосходительство!»), что я невольно подумал: «Чего это Африкану воздают божеские почести?» Узнал, что раньше 12-ти поезда главнокомандующего ждать нельзя, и вернулся домой пить кофе. Дома сияющая Агнесса Михайловна (она принадлежит к оппозиции) сообщила мне потрясающую новость: Краснов больше не атаман. (Этим и объясняются божеские почести Африкану, на основании Конституции принявшему атаманскую должность). Падение Краснова случилось в ночь со 2-го на 3-е. Заседание Круга было до крайности бурное. Оппозиция, не трогая самого атамана, резко нападала на его окружение, главным образом на Денисова, обвиняя его в неумелом ведении войны. У рядовых оппозиционеров это не было тактическим приемом, они действительно не хотели смены атамана в столь трудный момент, и если бы Краснов пожертвовал Денисовым, вероятно, атаманского кризиса не было бы. Но Краснов уперся, заявил, что недоверие Денисову есть недоверие ему, атаману, хотя Круг несколько раз подчеркивал, что атаману он доверяет и только требует смены его окружения, его советчиков. В сущности, Краснов повторил, только без театрального жеста, летний трюк с брошенным Кругу перначом. Но — non bis in idem[66]. Хотя заявление об отставке произвело большое впечатление, им Краснов не столько улучшил свое положение, сколько помог тем из своих врагов, лидеров оппозиции, которые отставки хотели. В закрытом заседании страстная агитация этих врагов, а также (говорят злые языки) и парамоновские деньги сделали свое дело: лишь новочеркассцы и ростовцы остались верны Краснову, отставка была принята большинством 200 против 93. Узнав об этой сенсации, я поспешил на вокзал, где уже собрались всевозможные нотабли. Был здесь и Годаев с киноаппаратом. Нотабли находились в ужасном волнении: Краснов помчался навстречу Деникину с просьбою о вмешательстве; передавали, что Драгомиров, при всей своей ненависти к Краснову, страшно недоволен его отставкою. Никто не сомневался, что, если Деникин прикажет, — Круг должен будет перевыбрать Краснова: сейчас Дон всецело зависит от добровольцев. Только Парамонов{249} ходил веселый, жевал свои вечные яблоки (почему-то он всегда покупает самые скверные, кислятину, от которых мгновенно на зубах оскомина), напевая что-то невозможное: «Тум-тум-тум». Он-то знал наверное, что Деникин не вмешается. Сказал мне: «Главное сделано: убрали! Теперь осталось только большевиков прогнать!» Часов в 12 лихо подкатил поезд. Годаев закрутил ручку аппарата, на перроне началось смятение, Африкан быстро вошел вместе с Парамоновым в вагон главнокомандующего. Они оставались там минут 20, потом вышли вместе с Деникиным. Краснов шел третьим, уступив второе место Африкану. Вид у него был совершенно спокойный, как будто ничего не случилось. Поздоровавшись с караулом, Деникин сел в автомобиль и уехал во дворец на совещание. В два часа началось заседание Круга. Я с Годаевым находились в зале. К сожалению, из-за света нельзя было произвести съемку. Заседание открылось речью Василия Акимовича Харламова{250}, громким голосом провозгласившего: «Ваше высокопревосходительство, дорогой Антон Иванович! Наконец-то мы видим вас в нашей казацкой среде!» Говорил В.А. хорошо, с чувством (его белый шарф-галстух, столь для него типичный, трепетал и развевался, словно огромная бабочка), — о национальных задачах, о необходимости единения всех сил для достижения свободы и порядка, о борьбе до победы. Не менее пылко говорили и остальные ораторы: речи их были сплошным воплем о помощи изнемогающему Дону. Особенно трогателен был простой казак-старик, почти со слезами нескладно пробормотавший: «Всё разорили... Убивают... Невмоготу. Жить нельзя. Помогите, ваше высокопревосходительство!» Говорил еще Бадьма Уланов{251}, как всегда искренне и пламенно; он заявил, что мирный, тихий народ калмыцкий, всегда живший с казачеством, как брат с братом, взялся ныне за оружие и не положит его, пока хоть одна пядь общей родины, донской земли будет занята красной нечистью. Исаак Быкадоров{252}, эффектный со своею черною повязкой, приветствовал конец пагубного раздора и несогласий, столь много вредивших общему делу. Подчеркнул, что казаки не мыслят освобождения Дона вне освобождения России.

Деникиным я невольно залюбовался. Все время, пока к нему обращались с речами, он стоял прямо, навытяжку, как воплощение воинской доблести и дисциплины. Ответ его был прост и благороден. Он говорил как победитель, но без хвастовства. Внушительно заявил, что не будет, не хочет мешаться в казачьи внутренние дела, тем дав понять красновцам, чтобы не надеялись на его поддержку. Подчеркнул, что Россия никогда не забудет доблестнейших сынов своих — детей Вольного Дона, которые скоро вместе с кубанцами добровольцами пойдут освобождать Москву. Закончил речь Деникин сообщением, что им уже отдан приказ значительным силам идти на выручку Дона. Когда смолкла овация, длившаяся несколько минут, Харламов, поднявшись, заявил громким голосом:

— Господа! Главнокомандующий приехал! Все колебания, рассеяны! Довольно слов! Приступим к полезной работе на благо России и Дона!

5 февраля

Вчера на Круге выступали представители Кубани и уралец, с величайшими трудностями пробравшийся на Дон. Речь представителя кубанских горцев кн. Девлет-Гирея была разумна, государственна и приятна, но Иван Макаренко{253} развел такую демагогию, что хоть святых вон выноси. Долго плакался на интриги монархистов, которые «хотят причислить к себе и нашего дорогого генерала Деникина, хотя он не с ними, совсем не с ними!», и требовал обязательной федерации: «Да здравствует великая Россия, но с перегородками!» — закончил он. По этому поводу Севский язвительно заметил: «Еще бы Макаренке не заботиться о перегородках. Без перегородок самое большее, на что он может надеяться, — пост исправника в Крапивине, а при перегородках — он государственный контролер!» Кубанский «хведерализм» привел в полное смущение уральца. «Что это, кубанцы, с ума сошли? У нас на востоке ни одного слова от казаков в таком духе не услышишь». Про восток уралец говорит оптимистически. Начавшееся наступление Колчака исправляет все беды, причиненные бездарностью с.-ров, со своею «Народной армией» дурацки потерявших прошлым летом Волгу. Путешествие уральца на Дон — целая эпопея в духе Майн Рида. Он проехал верхом от Уральска до самых степей, по безводным пустыням, дважды попадал в буран, по льду перешел Волгу. Уже на правом берегу он заблудился в астраханских степях, потерял коня и едва не погиб. Его подобрали два всадника, коих, по дикому виду, он принял за большевистский разъезд. Каково же было восторженное удивление, когда, приведенный к начальнику, он заметил на последнем погоны! Разъезд оказался донским.

Наблюдал кулуары Круга — любопытно: картину эти законодатели, сразу демократичные и консервативные, полные свободного духа и, одновременно, дисциплинированные по-военному, представляют замечательную. Интересен был главный буддийский жрец, маленький калмык, коего калмыки окружали величайшим почетом, — в желтой мантии и высокой шапке-тиаре белого цвета. В буфете он сидел вместе с архиепископом Гермогеном и, мирно беседуя, пил чай. Картина высокой веротерпимости!

8 февраля

Вчера последний акт атаманского кризиса: вступление в должность Африкана. Он избран подавляющим большинством: оппозиция этим не особенно довольна. Парамонов сказал мне даже с досадою: «Вот, на мгновение отлучился из Новочеркасска, и не того атамана выбрали. Надо было Сидорина, а выбрали Африкан Петровича». Но Сидорин получил прекрасную компенсацию: он, на место Денисова, назначен главнокомандующим Донской армии.

Провозглашение Богаевского атаманом прошло довольно скромно, не так, как провозглашение Каледина и Краснова, — не на площади, а в соборе. Но все-таки зрелище красивое. Красиво было колыхание знамен и сероватых, словно ковыль, бунчуков на соборной лестнице, эффектен церемониальный марш, с лихо печатающими шаг, в такт потрясая серебряными кистями, лейб-атаманцами, со стройными рядами гундоровцев, зюльгарцев. Милы были бой- и герл-скауты, особенно последние, маршировавшие с упоением. Но какая великая вещь — воинская выправка! Ведь Африкан Петрович по внешнему виду увалень. А как легко, как грациозно шел он в марше, как изящно отдал честь знаменам своим золотым перначом, который весит до 15-ти фунтов. (Большевики в свое время весь Новочеркасск перерыли, отыскивая эту золотую штуку, но она, конечно, была увезена Поповым{254} в Степной поход). Вчера же покинул Дон Краснов. Он хочет отдохнуть в Батуме, а затем думает предложить свои услуги на каком-нибудь другом антибольшевистском фронте. У Колчака, говорят, его не особенно желают. По всей вероятности, он поедет в Северо-Западную армию, под Петербург. В Новочеркасске его чествовали адресом и банкетом, на который явились и кое-кто из оппозиции. То же было в Ростове. Итак, донской Бонапарт нашел свое Ватерлоо и свою Святую Елену. Но, в то время как падение Скоропадского не вызвало никаких сожалений, о Краснове не могут не пожалеть даже его враги. Он делал много ошибок, но был человеком недюжинным, прекрасным организатором, тонко понимавшим казачью психологию, и заслуги его перед Доном и перед Россией, конечно, велики. И главная заслуга — отсутствие политического страха, той робости перед «идеологией», которая, к сожалению, так характерна для слишком многих деятелей русских. Краснов не побоялся «нарушить верность союзникам», когда этого требовали интересы Дона, и не побоялся потом сказать, что и «нарушая верность» он «помнил о союзе». Посмотрим, что даст новый атаман? Интересно, что даже такой заядлый красновец, как И.А.Родионов (его «Часовой» прикрылся, конечно, не в порядке «закрытия», а просто отобрали казенную бумагу и выставили из типографии; в «Донских ведомостях» Казмин попытался было подлизаться к победителям, но тем не нужна была шушера; выставка его неизбежна; «Донские ведомости», вероятно, перейдут к Ф.Д.Крюкову), говорит, что «Африкан Петрович — превосходный человек, и в глубине души — наш, монархист».

ОСВАГ

Дневник (январь—февраль 1919 года)

19 января

Новочеркасский период нашей жизни кончен; мы не сразу переедем в Ростов, но я уже принял предложенное мне место заведующего кинематографом в только что учрежденном Отделе пропаганды Добровольческой армии, во главе коего стал Н.Е.Парамонов. Вчера вечером мне принесли письмо В.А.Харламова, приглашавшее меня пожаловать сегодня к 10 утра к Николаю Елпифидоровичу в Ростов. Хотя мне нездоровилось и не хотелось бросать работы, тем не менее, это было слишком занимательно и любопытно, — и я поехал в Ростов. Здесь предварительно явился к Севскому, который сначала, по своему обыкновению, разыгрывал меня, притворяясь, будто бы ни о чем не ведает. Но затем разъяснил: Добрармия решила образовать Отдел пропаганды, по образцу существовавшего за границей в период войны. Во главе отдела поставлен Н.Е.Парамонов, которому Севский предложил меня в качестве управляющего кинематографическим отделением. Сам Севский вместе с Ф.Д.Крюковым получают посты тов. министра, то есть помощников Парамонова.

Вечером состоялось свидание с Парамоновым: он оставил у меня самое приятное впечатление — энергичен, деловит, не любит даром тратить слов — эдакий русский янки. План его строить Отдел как коммерческое предприятие, а не как бюрократическое учреждение, вполне правилен. Весьма резонно он говорил:

— Даровой пропаганде не поверит ни один дурак. Но когда он заплатит за листовку грош, это всецело преисполнит его уважением и верою в «купленное» слово.

В кинематографе он смыслит мало, вернее, ничего не смыслит, не знает даже разницы между позитивом и негативом. Сказал, что налицо сейчас имеется 5000 метров пленки (какой — негативной или позитивной, или и той и другой, объяснить, по вышесказанной причине, не мог), и был несколько удивлен, когда я ему ответил, что 5000 метров — это все равно что ничего. Кроме того, пленка, как оказывается, принадлежит Донскому правительству. Придется ее «добывать» (хотя это нетрудно). Николай Елпифидорович усиленно настаивает на том, чтобы как можно скорее поставить фильму, изображающую взятие Новочеркасска Голубовым и расстрел Назарова{255}. Сценарий напишет Севский.

Я изложил мой план Николаю Елпифидоровичу в следующих чертах.

Кинематографическая деятельность Отдела должна распадаться на три сферы:

1) хроника событий, к которой нужно будет приступить немедленно;

2) большие картины «американского» типа, с определенной антибольшевистской тенденцией (самое существо «великого немого» вполне допускает тенденцию; обладая возможностью выявления лишь наиболее простых чувств, каждая фильма, в сущности, строится на коллизии очень примитивно понятого Добра и Зла. Поэтому в кино может быть сильно и художественно оправдано то, что во всяком другом искусстве — нестерпимо);

3) комедии, для коих наша современность дает богатейший материал. (Например, знаменитый случай с мошенником, выдавшем себя в каком-то медвежьем углу Совдепии за «товарища Либкнехта» и достигшем божеских почестей).

Последние два вида фильм могут быть осуществлены двояким способом: или при помощи собственных сил, что сложнее, так как надо организовать труппу и, самое главное, построить ателье, коего в Ростове, конечно, не имеется (снимать на площадке при широком производстве, а производство — должно быть широким, — конечно, немыслимо); или же путем сдачи «на подряд» постановок по нашим сценариям крымским фирмам

— Ханжонкову, Ермольеву etc. Это выгодно в смысле быстроты, но, конечно, едва ли фирмы станут так заботливо относиться к нашим заказам, как к своим собственным постановкам и поэтому надлежит, начав с «подрядного способа», постепенно готовиться к организации собственной фабрики.

Все положения мои были Николаем Елпифидоровичем одобрены.

21 января

Парамонов прислал ко мне некоего мичмана Семенова, оператора, состоящего при небольшом, имеющемся в Екатеринодаре, «Осведомительном бюро», то есть начальной ячейке нашего Отдела. Главенствует в этом бюро проф. С.С.Чахотин. Семенов — подхалимистый тип, совсем не похожий на морского офицера, сообщил мне вещи довольно печальные: пленки негативной у них нет совсем, а позитива... одна катушка! Зато есть два оператора; считается, что в Новочеркасске, у Донского правительства, имеется еще оператор Годаев, а сегодня ко мне явился некий шкуринец Белокуров, тоже бывший в мирное время оператором у Ханжонкова, с предложением снимать фронт и военные действия. Всего у нас четыре оператора; на первое время хватит. О лаборатории тоже не приходится особенно хлопотать: в Ростове есть лаборатория при прокатной конторе братьев Петровских, правда, слабосильная, но пока обойдемся (я уже был у них и встретил самое широкое радушие). Но вертеть без пленки нельзя, купить ее тоже; очевидно, помимо командировки в Крым, надо будет кого-нибудь командировать за границу. Сказал об этом Парамонову. Ответ: «Ну, что же? Вот вы и поедете и в Крым, и за границу». Я едва мог скрыть свою бешеную радость: неужели же давняя исполнится мечта, я опять увижу мою милую, мою любимую Европу, о которой так мучительно тосковал все эти годы, с тех пор, как на свое несчастье вернулся в Россию?

Сегодня у Парамонова видел некоторых будущих сотрудников Отдела — уморительно смешного своею важностью Сватикова, М.С.Воронкова и т.д. Парамонов развивал перед нами свою программу. По его мнению, пропаганда должна быть поставлена так, чтобы незаметно проникла во все области жизни, охватила бы весь быт целиком, пронзила бы все мысли и притом осталась бы неприметной, чтобы люди поддавались ей, ее не примечая. Причем она не должна быть партийной, под нее надо подвести широкий общественный базис, — от умеренных социалистов (их представитель — Сватиков) до монархистов (таковых в Екатеринодаре сколько угодно). Все это совершенно верно. Между прочим, подход к делу у Парамонова довольно циничен. Он смотрит на вещи просто: ничем нельзя, не следует брезговать. Сегодня он высказал, например, мысль о необходимости образования особых секретных агентов, которые должны проникать в Совдепию и вращаться среди коммунистов. Севского, с его строгою нравственою чистотой, это покоробило. Но едва ли Парамонов не прав. Заседали мы сегодня на парамоновской квартире, в знаменитом особняке, где когда-то зародилась Добрармия. Ведь Парамонов был некогда ее крестным отцом и почти единственным финансистом. При всей своей скупости, он отдал ей большие средства и нередко бывал ее спасителем. Я.М.Лисовой рассказывает следующий случай: в середине декабря 1917 года положение армии было критическое, в кассе не оставалось ни копейки, и Алексеев заявил, что если до 4-х ч. дня Николай Елпифидорович не привезет денег, то он подпишет приказ о роспуске армии. «И вот, — рассказывает Лисовой, — мы напряженно ждали, стоя у окон атаманского дворца в Новочеркасске, приезда Парамонова. Без десяти четыре он подъехал на скверном извозчике и, словно дразня наше нетерпение, крайне долго расплачивался. Наконец, расплатившись, вошел во дворец, таща огромный мешок. В мешке было полмиллиона рублей, собранных ростовской буржуазией. Армия была спасена». Севский к этому рассказу прибавил любопытные подробности о том, как производился сбор. Парамонов собрал ростовских промышленников и заявил: так, мол, и так, единственная наша защита может погибнуть, если мы ее не поддержим. Многие охотно пошли навстречу: Борис Абрамович Гордон расщедрился на целых 200000! Но многие, труся перед уже недалекими большевиками, отказались дать деньги. Парамонов ничего не сказал, но отметил их в сердце своем. И вот, когда большевики были прогнаны, и началась настоящая жизнь, с купцами, не давшими денег, вдруг стали приключаться несчастья: то вдруг откажут в верном кредите, то опротестуют векселя и т.д. Это мстил Парамонов; при его всевластии на Дону (он, как паутиною, опутал весь торгово-промышленный мир) это большого труда не стоило. Перепуганные буржуи кинулись к нему на поклон, и теперь он заставил их пожертвовать в Добрармию во много раз больше, чем требовалось в декабре. /.../

28 января. Ростов

Пропаганда уже перебралась в свое помещение, и нам отвели квартиры в реквизированных комнатах /.../ Екатеринодарцы приехали, но держатся гордо, уклончиво, на нас фырчат. С ними явился Лембич, долго и подробно вравший мне о своих подвигах на всех фронтах, до Пенелопонесской войны включительно. Приехал из Ставрополя Илья Сургучев, а из Крыма Ф.М.Купчинский. Последний добивается поста «наместника пропаганды» в Крыму. Сургучев же вместе с Родичевым должен ехать за границу. План, который он мне развивал, довольно неожиданный. — «Пропагандировать так просто — это глупо! Надо действовать по-иному. Я проеду в Париж, сейчас же вызову свою переводчицу. Она переведет мою новую драму, ее примут в театр, поднимется шум и бум, и вот тогда-то я начну пропаганду: дам interview о большевиках и т.д.» Боюсь, что, пока дело дойдет до interview — или мы возьмем Москву, или нас загонят в Черное море. /.../

Февральские записи (без числа)

Сегодня, по настоянию Парамонова, екатеринодарцы выдали мне, наконец, все делопроизводство моего Отделения. Сплошная чепуха, ни одной бумаги, из которой можно извлечь толк: все больше рапорты гр. Монигетти-Ностиц, упорно желающего быть командированным за границу для покупки пленки. Но сейчас это праздный разговор: ныне граф, находясь в Крыму, на своей «Эгалите», все равно передумал ехать, найдя какое-то другое дело, но выгоднее. Просматривал я бумаги в комнате, где С.Н.Сирин экзаменовал агитаторов, направляемых в Ставрию (наше помещение еще не отремонтировано). Экзамен этот — уныние безнадежное. При мне признали годными совершенно городскую барышню, фитюльку, которую мужики не станут даже слушать, и мальчишку-гимназиста, а забраковали солдата, настоящего, от земли, сына зажиточного крестьянина, у которого большевики вырезали семью и разорили дом, и который свой человек, земляк именно в тех местностях, куда направляются агитаторы. Причина: первые здорово вызубрили сириновский курс, а второй не знал тонкостей с.-р. земельной программы. Какая вечная, неизбывная интеллигентщина! Надо быть русским интеллигентом, чтобы не понять, что для пропаганды вовсе не надобно знать все программы, а надо быть близким среде, в которой действуешь. Ну что общего между ставропольскими мужиками и фитюлькою-барышней или гимназистом? Их просто не послушают, не поверят им. А провалившемуся парню, горящему ненавистью, лично испытавшему, что такое большевизм, этому своему человеку поверили бы, поняли бы его. Когда подумаешь, что так составляется одна из важнейших агитационных экспедиций, — тошно становится.

_____

Разговор с Чахотиным: на вид Чахотин — милый, скромный, воспитанный человек. Но какую чушь он нес! Развернул передо мною колоссальную диаграмму в пять красок, с линиями и шарами. По диаграмме этой кинематограф оказывается где-то на задворках, четвертой ступенью Художественного отдела. Чахотин весьма красноречиво изъяснял мне необходимость и сплошной агитационной цепи: брошюра — плакат — прокламация — кино, а по диаграмме выходило на 11 служащих канцелярии... 3 оператора! Вот и замыкай тут «агитационную цепь»! Кроме того, кинематограф при таком положении дел оказывается в зависимости от трех инстанций: Отдела, товарища министра и самого шефа. Это то дело, которое не может не быть независимым!

_____

Дела на фронте все хуже и хуже. В Донецком бассейне большевики напирают. Нами оставлена Юзовка и, по слухам, Мариуполь. Беспокойно, но настоящей тревоги почему-то нет. Быть может, потому, что большинство военных спокойно. «Деникин разрешает стратегическую задачу, — сказал мне сегодня Иловайский, — и на мелкие неуспехи не стоит обращать внимания».

11 февраля

Умер от тифа Роман Кумов — бедный, бедный! Еще несколько дней назад мы с ним сидели у нас в Новочеркасске. Ужасно жалко его: такой хороший, талантливый, скромный. Севский страшно огорчен. Решил поехать со мною в Новочеркасск, лично возложить венок. На вокзале наша поездка едва не рухнула: у кассы стоял такой хвост, что мы убоялись. К счастью, выходя из подъезда, встретили Е.Д.Богаевскую, Л.А.Сидорину и ген. Алферова, предложившего довезти нас в вагоне Главнокомандующего Донской армией. Путешествие вышло приятнейшее: превосходный вагон, веселая беседа: Л.А.рассказывала о сибирских кушаньях, чисто чеховская «Сирена». На фронте — печально: занята Каменская и Усть-Медведица.

12 февраля. Новочеркасск

Сегодня похоронили Кумова. Похороны были торжественные, на счет правительства, в присутствии атамана и членов Круга, с воинскими почестями, музыкой и т.д., хотя Кумов был не военный казак. Впервые видел я, что русского писателя хоронят с воинскими почестями, и это было очень трогательно. Вечером, повидавшись с Парамоновым, крайне свирепым, ибо у него на рудниках открылись большевистские шашни (лютовал: «А всё бабье! Такое проклятущее!»), выехал в Ростов. Отдал Парамонову написанный в последние дни сценарий «Кольцо Дракона» — довольно ловко сделанную американского типа фильму, только вместо благородных ковбоев — добровольцы и барышня, а вместо злодеев — большевики и другая барышня, влюбленная в добровольца и из ревности переходящая к красным, но в последнюю минуту ценою своей жизни спасающая любимого.

_____

Севский устроил Венского редактором «Народной газеты», издаваемой Пропагандой. Вышел номер 1-й, в котором Венский разошелся во весь свой трепаческий дух. Одни заголовки чего стоят! Например, телеграмма (оказавшаяся, конечно, уткой), будто бы Эльбрус возобновил вулканическую деятельность и задымился, озаглавлена: «Тебя только еще недоставало!» Многие фыркают, но едва ли это не тот тон, который нужен солдату на фронте и уличной городской толпе.

_____

Мой сценарий произвел фурор: Парамонов без разговоров распорядился выдать мне за него 2000 руб., а екатеринодарцы сменили гнев на милость: сегодня был у меня длинный разговор с зав. художественным отделом Воротынцевым и его помощником Загородником. Мы договорились, подружились и выработали общий план действий, при котором кино-отделение получает необходимую независимость. Они признались, что очень меня побаивались: «Помилуйте, входит в кабинет министра без доклада, составляет какие-то особые планы — явный интриган». Иловайский сказал, что мой сценарий необходимо воплотить в первую очередь.

_____

Дружба моя с екатеринодарцами укрепилась настолько, что они предложили мне, помимо киноотделения, взять на себя редактирование юмористического журнала «Кактус», который предполагает издавать Художественный отдел. Я согласился, обусловив свое вступление, во-первых: согласием Севского, так как ни в коем случае я не хочу делать конкуренции «Донской волне»; во-вторых, расширение программы — из чисто юмористического в общелитературный. Севский, конечно, согласился, сказав: «Если Пропаганда хочет издавать журнал, конечно, редактором должны быть вы, а не Голубев-Багрянородный!» Голубев-Багрянородный — молодой футурист, фигура арапо-комическая, осел, который предназначался (увы!) мне в помощники к «Кактусу».

_____

Парамонов уехал в Екатеринодар, вернется — иль на щите, иль со щитом: или утвержденным министром, или в отставку! Интригу против него ведет, главным образом, К.Н.Соколов{256}, подхалим Драгомирова. А последний ненавидит Парамонова за фразу «Я был с армией с первого дня ее, когда она стояла на краю гибели, вы же, Абрам Михайлович, приехали уже после, на готовенькое». Перед отъездом Парамонов утвердил выделение кино в самостоятельное целое, а также программу и смету «Кактуса» /.../

Пропаганда

Наша Пропаганда — это такой Babel sombre au science, roman, fabliaux, la cendre latiniet, la poussière greque le mêlaient[67], что голова закружится. С утра коридоры гудят толпою — всякого зверя, чистого и нечистого, по семи пар. Вихрем носятся барышни, офицеры звенят шпорами, скучают каракулевые головы из разряда тех москвичей, про которых Яшка Южный в Москве когда-то острил: «Менделевич — беженец. Отчего же он беженец? От воинской повинности он беженец!» Толчея такая, особенно в нижнем коридоре, что пока поднимешься к себе на третий этаж, тебя перехватят семьдесят семь человек и сделают семьдесят семь предложений: один хочет достать пленку, другой пристает со статьей для журнала (сейчас только ленивый не затевает журнала, в надежде на то, что Пропаганда в конце концов отпустит субсидию) и т.д. Впрочем, у себя наверху я не засиживаюсь: нашу комнату еще ремонтируют, штат отделения не определен еще окончательно, и делать нам нечего. Спускаюсь вниз, где к 12-ти часам Содом достигает наивысшего напряжения: около дежурного офицера (им бывает или поручик Бродисский, вежливый, воспитанный, кажущийся настоящим кадровым офицером, хотя он — сын богатого еврея, ростовского к.-д., и погоны заслужил лишь в Ледяном походе; или поручик Федоров, увы! — далеко не блещущий вежливостью, самоуверенный тип «екатеринодарского тыла», главная забота коего, чтоб между ним и фронтом лежало пространство не менее 200 верст) толпятся чающие приема у шефа. Тут и владельцы типографий, облизывающиеся при одной мысли о колоссальности заказов Пропаганды, и разные прожектеры — кинематографические, артистические, художественные: художники с карикатурами и плакатами, писатели с брошюрами и статьями, с планами газет и журналов, «ходоки» с мест, доказывающие, что именно на их город и уезд надо обратить особое внимание, и что никто лучше их самих не организует там пропаганды; наконец, просто чающие мест просители. Здесь околачивается Роковицкий, мелькает Ардов{257}, уповающий, что Пропаганда поддержит его «Журнал женщины» (в этом удивительном издании помещена перепечатка моего фельетона из «Донских ведомостей» о Кастальской под таким заголовком, что я, прочитав, едва со стула не свалился: «Женщина на плахе»! Черт знает что! «Мировой боевик» какой-то, а не статья!), важно потряхивая бородою проходит И.И.Митропольский, щеголяет черкескою Ника Туземцев. Большинство этих чающих приема не получит ни сегодня, ни завтра; даст Бог, если добьются в следующую среду. Ибо шеф, конечно, опоздает, придет часа в два, в шубе и в калошах, пожевывая свои вечные кислые яблоки, скроется в кабинете и начнет принимать доклады нас, главных служащих, разговаривая подолгу, так что для посторонних посетителей останется не более часу или 45 мин. Но они явятся завтра, и снова в коридорах будет шум и суета, словно в улье. Толчея усиливается еще тем, что большинству служащих пока нечего делать: не готовы помещения, не окончательно распределены штаты, и, тем не менее, все считают своим долгом посещать министерство, толочься в коридоре, где шумно, весело, можно узнать много новостей и еще больше сплетен. Кроме того — уйма ничем пока не занятых барышень, слоны слоняющих и охотно делающих глаз: господа офицеры звякают шпорами вокруг стройной, как тонкий стебель, скромной и изящной Зины Лагуна; Людмила Рудова припадает к встречному и поперечному со своими стихами (это вроде менингита) и томно воздыхает:

Ах, искателя романтики

Мне пошлет меж вами рок?

Кто мои развяжет бантики,

Кто мне снимет башмачок?

Охотников что-то не видно, хотя она совсем недурна, но уж больно поэтична! Зато вокруг сестер Селиховых — Ирины Сергеевны и Ольги Сергеевны Стрельниковой, всегда толкучка. Они действительно интересны: у них решительные лица, дикие, горящие глаза, какая-то лихость в каждом движении. Обе — казачки родом, участвовали в Степном походе (Ольга Сергеевна — георгиевский кавалер) и только недавно покинули армию (Деникин сейчас воздвиг гонение на наших валькирий, но, думаю, ненадолго: как обойдется без валькирий Шкуро или Покровский?) В костюме обе соблюдают некоторый воинственный стиль: brutailleur’oк[68], но tailleur[69] напоминает форму: в сапогах, правда, изящных, городских, но высоких, внатяжку, с голенищами. Все эти дамы и девицы в большинстве предназначены для участи тихой и скромной: стучать на машинках. Но С.Н.Сирин убежден, что подобное занятие невозможно без диссертации. Всех девиц заставили прослушать двухнедельный курс «политических наук» и потом написать сочинение на темы, весьма отдаленные от «ремингтона», как-то: «Сущность понятия исторического процесса», «Психологические факторы народных движений» и т.д. Воображаю, что написала об историческом процессе Людмила Рудова! Хорошо еще, что Сирин всякое сочинение, как бы оно ни было написано, награждал «весьма», а то мы, пожалуй, остались бы без ремингтонисток. /.../

Система Тейлора

С.С.Чахотин — личность в высшем смысле примечательная: новый герцог Лоран из «Маскотты» — необычайность несчастий, с ним приключающихся, совершенно удивительна. Приехал в Сицилию работать на Мессинской биологической станции — на другой день стряслось Мессинское землетрясение 1908 года, и Сергей Сергеевич сутки пролежал под развалинами. Приехал на Корсику, пошел гулять и попал в плен к последней еще существующей шайке некогда столь славных корсиканских бандитов. Полжизни прожил в Германии, в 1913 году уехал и не нашел для возвращения времени, более удобного, чем... 31 июля 1914 года! Конечно, зацапали. Оправдывался: я-де у вас десять лет прожил. Отвечают: «Знаем и не сомневаемся, что вы шпион. Так долго жить в стране, уехать перед войною и накануне ее объявления опять оказаться на нашей территории! Самое шпионское поведение!» Едва выпутался. Убегая в 1917 году от большевиков на Дон, в Черткове с большим трудом избежал ареста, но выкарабкался и сел в поезд (в те времена, в самом начале казацко-большевистской войны, при Каледине, еще существовало сквозное железнодорожное сообщение между Севером и Югом). Но, когда поезд уже подходил к Миллерову, где стояли казаки, последний вагон, в котором ехал Чахотин, вдруг отцепился и по инерции покатился обратно к красным. Одним словом, не жизнь, а сплошной «жук в молоке», как у Лорана в «Маскотте». Последним «жуком в молоке» Сергея Сергеевича является попытка ввести в Пропаганду систему Тейлора, которую С.С. фанатически обожает. Результат самый «жуковый»: система концентрации рабочей энергии, быстрого использования рабочего времени обратилась в нудную канитель, куда более продлинновенную, чем даже обычное русское бюрократическое колесо. Внешне эта система выражается в следующем:

1) . У дверей каждого отделения повешен... семафор. Когда в комнату входит «циркулятор» (то есть, попросту, мальчишка-курьер) с бумагами для подписи, семафор опускается, и больше ни одной бумаги поступить в отделение не может, пока, подписанные, они не будут вручены «циркулятору» для дальнейшего следования. Тогда семафор поднимается: путь для бумаг свободен. «Циркулятор» же во время пребывания бумаг в соответствующем отделении отлучаться не имеет права, но должен сидеть под семафором на особой табуретке, украшенной надписью: «Стул циркулятора». Дать циркулятору рубль и сказать ему: «Петя, сбегай мне пока что за папиросами», — преступление, равное оскорблению величества. В отделениях, которые далеки от Чахотина, эта чушь, конечно, не соблюдается, и применение у семафоров одно: ремингтонные девчонки, когда им скучно, забавляются тем, что поднимают и опускают его. Но поближе к Чахотину все это соблюдается и задерживает бумаги невероятно.

2) . Все барышни (во избежание докладов) носят на груди разноцветные билетики, смотря по чину: имеющие право входа к начальнику — синий, к помощнику — красный и т.д. — увы! — до желтого включительно. Эти нагрудные знаки еще понятны, но вот что составляет тайну более глубокую, чем учение гностиков: каждый, явившийся с докладом к высшему, вручает ему картонный билет соответствующего цвета, в обмен на который начальник выдает из стоящей перед ним коробки со множеством разноцветных билетов другой кусок картона. Все это вносит путаницу и вызывает смех и раздражение против Чахотина: его сильно недолюбливают, хотя он, необычайно вежливый, культурный, скромный и симпатичный своим болезненным и каким-то робким видом, безусловно, нелюбви не заслуживает. Но хорошие его качества видны лишь самым близким к нему людям, а большинство видит чепуху «тейлоризации» и смеется. Парамонов, как практик и деловик, его просто не выносит. Между ними идет ожесточенная борьба, и, говорят, Чахотин всецело поддерживает екатеринодарский натиск на шефа. Но люди проницательные представляют, что и здесь получится «жук в молоке» — если победит Парамонов — Чахотина «уйдут». Если победит Чахотин — его тоже «уйдут».

XVII. РОСТОВСКАЯ ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

(февраль—март—апрель 1919 года)

/.../ Тревожные слухи растут, хотя на фронте несколько лучше: на западе отбили Мариуполь и Юзовку, в центре — попридержали большевиков на Донце, на востоке отбросили их от Великокняжеской{258}. Видел сегодня сестру милосердия, только что вернувшуюся из освобожденной станицы. Рассказывает ужасы — по улицам валяются трупики маленьких калмычек, разрубленные пополам. Тем не менее, тревога растет, нехорошо в Европе: вчера передавали как верное известие, будто бы в Англии вспыхнула революция, Ллойд-Джордж убит, король и парламент арестованы, провозглашена республика. Это, конечно, чепуха. Но все-таки любопытно, что жиды, сообщившие мне об этом в «Гротеске», говорили с нескрываемой радостью. Никак не могу понять, почему у этой расы такая приязнь к «республикам»? /.../

_____

Шеф из Екатеринодара явился побежденным. К.Н.Соколов повел против него бешеную атаку, обвинял его в потворстве социалистам (Сватикову), в заполнении министерства евреями, в левизне и т.д. Хотя все это вздор (ну какой Сватиков социалист! просто толстый болван, — хотя, впрочем, это часто, если не всегда, совпадает), — Драгомиров поддержал Соколова. Особое совещание в большинстве голосовало против Николая Елпифидоровича (Астров воздержался), и Николаю Елпифидоровичу осталось только подать в отставку. С ним вместе уходят Севский и Крюков, протестуя «против оскорбления, нанесенного казаку», как сказал Севский. Уходит, само собой разумеется, и Сватиков. И — самое неожиданное — уходит Чахотин, вдруг возмутившийся «недопустимым отношением к Парамонову». Лембич поспешил возвестить екатеринодарской газете также об уходе моем, и Павловского, и В.А.Знаменского. Действительно, мы подали прошения об отставке (Севский меня от этого сильно отговаривал, находя, что это совсем не нужно), но Парамонов их отклонил. Со мною он был до крайности любезен, видимо, его тронула моя солидарность, и, читая мое прошение, он все время напевал «тум-тум-тум», что у него является знаком наивысшего довольства. Прошения не принял, заявив: «Вы, Владимир Александрович, нужны Отделу, и Константин Николаевич (то есть Соколов) был бы очень недоволен, если бы я вас выпустил».

_____

Мое отделение наконец сформировано: я добился прекрасной комнаты, рядом, за перегородкой, устроили маленький зал для просмотра и некий эмбрион лаборатории, отчего у нас сладко пахнет грушевой эссенцией. Многие говорят: тяжело! Но я люблю этот профессиональный запах, так же, как и другой профессиональный запах — типографской краски. А самое главное, мы, несмотря на суматоху, успели составить первую картину, конечно, типа «Патэ-журнала» (сюда входит — портрет Корнилова и его изречения, похороны жертв в Пятигорске, день 3-го февраля в Новочеркасске). Думаем на следующей неделе начать показывать в «Soleil».

Валькирии

Одной из особенностей южных армий является большое количество женщин, сражающихся в наших рядах. Этого, говорят, нет ни у Колчака, ни на других фронтах.

В Ростове постоянно встречаешь молодых девушек и дам, одетых в солдатскую форму, иногда (даже чаще) с офицерскими погонами (их легко производят). Я имел удовольствие знать многих лично: очень любопытно. Явление это, в сущности, не новое, наблюдавшееся еще во времена Большой войны, но сейчас страшно участившееся. Насколько я могу судить, здесь мы имеем дело с тремя типами, с тремя побуждениями.

Во-первых, казачки — они, по самой натуре своей, мужественны и воинственны, дочери военной доли: с детства умеют ездить верхом, стрелять, закалены и здоровы. И, в сущности, нет ничего неестественного, что, когда их домам, их родной земле начала угрожать погибель, они схватились за оружие, тем более, что настроены казачки гораздо крепче, непримиримее и смелее, чем их мужья и братья. Но казачек-добровольцев почти не видно в тылу, они остаются на фронтах, причем очень часто совмещают роль солдата с ролью сестры милосердия. В бою — с шашкою, с винтовкой, после боя — с бинтом и ватою. Нередко, по миновании опасности, они мирно возвращаются к домашнему очагу. Это безусловно, самый чистый, героический, благородный тип наших Жанн Д’Арк.

2). Романтические головки из интеллигентных и аристократических семей. Романтизм здесь бывает самых разнообразных градаций — от беззаветного горения, патриотического порыва, до полубезумной истерики. Возбудители его тоже разнообразны: встречается патриотизм чистого вида, как у Али Д., у которой я впервые в жизни встретил ощущение Родины как живого существа (очень интересная, вообще, девушка, с огромным мистическим опытом); но чаще патриотизм бывает смешан с чувством личной любви к определенному человеку — мужу, жениху, любовнику; такова была кн. Черкасская, убитая под Таганрогом, неразлучно следовавшая за своим, тоже впоследствии погибшим, мужем, такова Джульетта Добрармии (как ее называли) — Нина З., не захотевшая расстаться при оставлении Ростова в 1918 г. с женихом (ему было 19, ей 17 лет), мужественно переносившая все тяготы Ледяного похода и трогательно погибшая вместе с женихом в одном бою; такова Золотая Люся, очаровательное существо, в которое был влюблен весь ее отряд, но которая любила только своего жениха, молодого поручика, и пожертвовала за него жизнью: больной тифом он был оставлен в пустой хате и попал в лапы большевиков вместе с не хотевшей его покинуть Люсей. Видя неминуемую гибель, она придумала такой героический выход: выдала больного за мужика, хозяина хаты, намекнув, чтобы замести следы, что офицер спрятан где-то в другом месте. Большевики поверили, оставили больного в покое и подвергли Люсю жестокой пытке, добиваясь, где же офицер? Люся все снесла и не выдала. Наш разъезд, налетев на хату, истребил большевиков и нашел бессознательного тифозного и истерзанную до полусмерти Люсю.

Они были спасены, но, к несчастью, кроткая девушка не вынесла мучений и умерла через несколько дней. Такова, наконец, М.Н.Т. — скромная, черноволосая дама с печальными глазами, похожая в форме на студента-первокурсника, жена видного адвоката в одном из городов Северного Кавказа. Она влюбилась в офицера, остановившегося у них во дни короткого (прошлым летом) занятия ее родного города Добрармией; влюбилась мгновенно: coup de force, бросила семью и с той поры неотлучно следует за новым избранником.

Иногда, впрочем, побуждения бывают далеки от любви. Например, одна барышня, еще совсем девочка, гимназистка шестого класса, ушла в армию, чтобы искупить грех старшего брата, ярого большевика. А зарубленная в схватке под Белой Глиной баронесса Ольга де Боде стала солдатом из чувства мести: в 1917 году на ее глазах (институтки предпоследнего класса) мужики вырезали всю ее семью — отца, мать, сестру с мужем и двух маленьких детей сестры; ее спасла старая нянька. Баронесса, воспитанная в военной семье, прекрасная спортсменка, лихо ездящая, стреляющая, владеющая саблей, — наиболее прославленная из «валькирий». Про нее рассказывают много смешного: как Корнилов поймал ее за хорошим делом — носилась на коне по улицам занятого села и на лету шашкой смахивала головы гусям, — и как Верховный чуть не предал ее суду за мародерство. Дело, конечно, обошлось, но все-таки, когда армия вернулась летом 1918 г. на отдых на Дон, Марков вспомнил о гусях и засадил баронессу на две недели на гауптвахту. В другой раз баронесса явилась причиной того, что «maman» Смольного едва не окочурилась от ужаса — в самом деле, разве не ужасно: в приемную института в Новочеркасске входит молоденький офицерик, и все институтки с визгом бросаются ему на шею! К счастью, «maman» вовремя разглядела, что офицер-то на деле — де Боде. Но рассказывают про нее и страшное: ужас, пережитый при погибели семьи, сделал из этой юной девушки существо неодолимой жестокости, которая смущала даже старых вояк. Де Боде хладнокровно и беспощадно расправлялась с пленными, правда, никогда не подвергая их лишним мучениям. Но очевидцы говорили мне, что нестерпимо жутко было видеть, как к толпе испуганных пленников подскакивала молодая девушка и, не слезая с коня, прицеливалась и на выбор убивала одного за другим. И самое страшное в эти минуты было ее лицо: совершенно каменное, спокойное, с холодными, грозными глазами. Погибла де Боде тоже «валькирически» (хотя валькирии и «не погибаемы») — в лихой рукопашной схватке с «красными казаками» Миронова.

3) Авантюристки. Здесь тоже много градаций, начиная от «гулящих женок» какого-то «валленштейновского» типа, вроде той рыжей проститутки, что до сих пор по ночам шляется по Садовой в гимнастерке и высоких сапогах, а в армии околачивалась, пока не вздумала однажды нацепить... полковничьи погоны (тогда ее подвергли наказанию розгами и выставили), — до авантюристок, не лишенных некоторой внутренней красоты, какого-то лихого порыва, удальства, легкомыслия (внешняя красота среди наших валькирий — явление тоже частое: большинство — хорошенькие), — этаких героинь кинематографического стиля. Есть среди них и неприятные: война, конечно, грубит, принижает женщину, но есть и сумевшие найти иногда почти очаровательный тон, в котором военное странно мешается с женственным. Неприятна, например, довольно известная Женька-наездница, самое прозвище которой указывает на не особо уважительное отношение к ней. Это женщина лет 32-х, рыжая, высокая, полная, со смуглым лицом, к добродетели никакого касательства не имеющая; вообще — «много было у тебя, женщина, мужей, и тот, который у тебя сейчас, — тебе не муж!»{259}. Она груба, говорит нарочито по-мужски, пьет водку, словно вахмистр, руку тыкает в губы, словно хочет вышибить зубы, подвыпивши может пустить даже матерное слово (а уж «курвы», «стервы», «сволочи» так и сыплются с языка). Ее рассказы про фронт неприятны: по-моему, она садистка. Очень нехороши были у нее глаза, когда недавно она повествовала о том, как по ее распоряжению пороли в Бахмуте молодую жидовку, дочь ее хозяев, за то, что нашли у нее открытку с Карлом Марксом. И рассказ о казни двух коммунистов мне тоже не понравился: какие-то сладострастно-пустые и неприятно-тревожные были у нее глаза в это время, и слишком часто срывался короткий, захлебывающийся смех. Сейчас Женька без дела, из армии ее удалили, живется ей довольно туго (некоторые ее приятели пытались всунуть ее ко мне в Киноотдел, но я благоразумно уклонился), со злости она целыми днями тиранит своего десятилетнего сынишку, архаровца и шалопая (каковое тиранство подтверждает мое предположение о садизме).

Совсем другой тип — Олечка Гэс де Кальвуэй — еще совсем девчонка, замечательно хорошенькая и изящная, фарфоровая какая-то. Биография ее довольно любопытна: в 1916 году она с сестрою, обе гимназистки, выгнанные из всех ростовских гимназий, удрали из дому на фронт, по причине (как рассказывала Ольга), «что мама нас каждый вечер драла ремнем, и хотя за дело, но нам это не нравилось». На фронте обе сначала были сестрами милосердия (Наташа до сих пор таковая, хотя из разряда тех, про коих говорят: «Сестра-то она сестра, даже больше, чем сестра, но при чем тут милосердие?» и которые, конечно, даже не снились miss Найтингайль), затем вышли замуж. Про мужа, очень кратковременного, Олечка выражается всегда: «Этот мерзавец». В конце 1917 года, уже расставшись с «этим мерзавцем», Олечка увязалась за Кубанской армией в поход, после оставления Екатеринодара достигла почестей высоких: была ординарцем или, как у нас говорят, «адъютантессою» Покровского (в числе многих, слишком многих). Затем, во время иногда возникающего гонения на валькирий, ее выперли из армии. Однако скоро назначили опять — в команду службы связи при Шкуро. Здесь вышел пресмешной анекдот. Рапортует Олечка: «Ваше превосходительство! Явилась для связи!» А Шкуро окинул ее взглядом с ног до головы и отвечал: «Не сомневаюсь!»

Мне лично Олечка доставила массу хлопот. Однажды я сказал Ваське Белокурову, что, вероятно, мы будем организовывать труппу, и нам понадобится актриса хорошенькая, умеющая ездить верхом, лихая, которая бы могла прыгнуть на ходу в мчащийся поезд, переплыть, одетая, реку и т.д. Васька заявил, что ему ведома одна такая, и немедленно, со шкуринскою поспешностью, дал Олечке в Екатеринодар служебную телеграмму: «По получении сего предписывается Вам отправиться в гор. Ростов-Дон и поступить в распоряжение начальника Киноотделения Отдела пропаганды». Я об этом ничего не знал, и велико было мое удивление, когда однажды, придя на службу, встретил у себя в отделе нечто среднее между опереточной хористкой travesti и мальчишкою, очень изящное, которое, вытянувшись во фронт, отрапортовало:

— Согласно предписания ротмистра Белокурова явилась в распоряжение вашего превосходительства.

Мое превосходительство, услыхав сей, неслыханный в стенах Пропаганды титул (у нас ведь даже шефов все звали по имени отчеству: «Николай Елпифидорович», «Константин Николаевич»), несколько смутилось и объяснило Олечке, что мне, собственно говоря, с нею делать нечего, так как вопрос о труппе — это история долгая. Олечка мгновенно слиняла и, чуть не плача, объявила, что Белокуров ее погубил: у ней нет ни квартиры, ни денег, и она не знает, что ей делать. Собственно говоря, мы для нее ничего сделать не могли, но она, растерянная, бедная, была так мила в своем френче и высоких лаковых сапогах, что мы подняли неимоверную бучу и легкомысленно устроили ей квартиру и занятие в кассе нашего отделения. Воротынцев было заупрямился контрассигнировать мой приказ: как старый кадровый офицер он терпеть не может всякого баловства, вроде женщин-солдат; но не бывало еще случая, чтобы упрямство милейшего Николая Николаевича не было преодолено. Подписал, сказав со вздохом: «Ну, назначим ей подъемные 25 руб., пока она не начнет зарабатывать поночно». К счастью, дня через три Олечка действительно нашла знакомых офицеров, и финансирование ее существования исчезло из сметных граф Отдела пропаганды. Одновременно с этим она сменила форму на женское платье, главным образом, чтобы не смущать молодых ребят, своих недавних сверстников по гимназическим балам и даже детским играм. А то, действительно, выходило смешно. Сидит какой-нибудь девятнадцатилетний в «Чашке чаю», а Олечка перед ним вытягивается:

— Господин поручик, разрешите остаться!

Еще недавно в вальсе кружились, если не пирожки из песка на бульваре лепили, и вдруг: «господин поручик»!

XVIII. РОСТОВСКАЯ ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

(апрель—май 1919 года)

Большое огорчение: покойник Годаев оказался никуда не годным оператором. Все его снимки, как деникинские, так и каменские — никуда, испорченная пленка. И ради этих скверных снимков погиб человек! Несомненно, он заразился тифом во время поездки в Каменскую. Жалко бедного старика!

_____

Вслед за Ллойд-Джорджевскими «островами» и категорическим отказом от реальной помощи живою силою — новый удар: французы оставили Одессу. Этому как-то не верится даже: такая могучая армия, и вдруг — бегство перед рванью... Виною, видимо, какие-то таинственные события в Париже: Клемансо внезапно пал, во главе кабинета стал Вивиани{260}, но на другой день опять что-то случилось: Клемансо вернулся, а Вивиани, как пишет «Приазовский край», предан военному суду. Понять ничего нельзя, но факт остается фактом: Одесса оставлена, и престиж союзников подорван безнадежно. Хорошо нас отблагодарила Франция за спасение Парижа! Этого мы ей никогда не забудем. У нас положение на фронте — хуже скверного: большевики, очевидно, отчаявшись перейти Донец, напирают на линию Царицын—Тихорецкая, очевидно, в надежде разрезать наш фронт, оторвать Кавказ от Дона.

_____

Вчера, на Корниловском вечере, распространились слухи о победе. Подтверждения еще нет, но, кажется, какой-то успех действительно достигнут. Дай-то Бог! Вечер был очень интересен. Первую часть — речи Юзефовича, Знаменского, Лисового — я не слушал: мне сейчас скучны все речи! Но концерт был приятен: оркестр под управлением Ник. Ник. Кедрова весьма мило сыграл шопеновский марш и финал из «Орлеанской девы», а Н.Н.прекрасно прочитал два стихотворения М.Волошина: «Святая Русь» и «Demetrius Imperator». Стихи — почти гениальны. Юрий Николаевич[70], правда, съязвил, что эти стихи могли быть встречены такою же овацией, какою их встретили у нас, и там, в Москве — но это, хотя и не лишено совсем известной доли вероятия, все-таки снобистический парадокс, к которым так склонен милейший Ю.Н.

2 апреля

Поездка в Новочеркасск — сплошное очарование: синее море разлива, среди которого изумруды островов, степь, вся в тюльпанах (их казаки любовно называют «цветы лазоревые», хотя они всегда или желтые, или красные, и никогда — не голубые), Новочеркасск, упоенный клейким запахом распускающихся тополей, веселый, радостный... Ездил я к Сидорину за разрешением музыки на предстоящем сеансе нашем в «Soleil». Семенов разрешил сеанс, но разрешение музыки зависит от командующего. Вообще, какая чепуха этот траур, закрытие всех театров, декретированный Кругом! Конечно, следовало покончить с пьяным безобразием кабаков и кафе-шантанов, которых расплодилось видимо-невидимо, но какая нелепость закрывать драматический театр, запрещать концерты и кино! Главное, что фронт этого вовсе не хотел: офицеры, приезжающие в отпуск, дико ругаются, что они не могут культурно, приятно провести вечер, отдохнуть, побывав в театре или посетив один из тех очень недурных концертов, которые устраивала филармония. В результате этого запрещения приехавшим на побывку вечером некуда деваться, кроме «погребков», где, окромя зеленого змия, ничего путного не достигнешь. Севский приложил много стараний, чтобы добиться отмены этого дурацкого распоряжения; к сожалению, эта мера, придуманная Ф.Д.Крюковым (как не стыдно! литератор!), так понравилась серому большинству Круга, что атаман не решился воспользоваться правом veto. Ф.Д. оправдывается тем, что закрытие театров ему рекомендовал какой-то старик, явившийся прямо из станицы, олицетворение «vox populi». Хорошенькое оправдание! Культурный человек слушается какого-то мужика, ничего, конечно, в театре не смыслящего.

С Сидориным поладил быстро: принял он меня с очаровательной любезностью, мгновенно подписал обе бумажки — и о музыке, и о выдаче нам спирта. Тогда меня вдруг осенило внезапное вдохновение, и я обратился к нему с ходатайством вообще разрешить нам сеансы в двух кино (одно — в Ростове, одно — в Новочеркасске), причем показывать не только нашу хронику, но и обыкновенные картины художественного характера. Он согласился безо всякого труда, прибавив, что вообще он противник закрытия театров, но ничего не может поделать с Кругом. Радость моя омрачилась известием, полученным от Карташева. Бело-Калитвенская победа не принесла никакой пользы: дело донельзя лихое, — конный отряд в 300 человек, даже не казаков, мальчиков — партизан-гимназистов, студентов, реалистов, рассеял во много раз сильнейшие силы большевиков и завладел Морозовской, но, не поддержанный никем, за отсутствием сил, был вынужден отступить. А самое скверное — большевики перешли Маныч и заняли Богаевскую, стало быть, находятся в 16-ти верстах от Новочеркасска, достичь коего не могут только потому, что, на наше счастье, эти 16 верст сейчас — озеро полой воды: спасает старик Дон свою землю! Когда я спускался с горы к вокзалу, признаки близости большевиков ощущались очень ясно. Стоял нежный голубой вечер, тонкою дымкой окутывавший город и необъятную ширь разлива; в церкви звонили, и по улицам двигались редкие прохожие со свечками — такими ясными, такими прозрачными в безветрии тихого вечера. Все было полно миром, благостью, — и вдруг, в это умиление, в эту тишь, Karfreitagzauberei[71] гулко донеслось по воде раскатистое рычание пушки. Больно сжалось сердце, и стало не страшно, а как-то бесконечно-грустно: неужели же дикое варварство революции ворвется сюда, в эту благость? На вокзале Карташев разъяснил мне, что пушки — приятные: наша флотилия из двух пароходов и четырех блиндеров подошла к Богаевской по разливу и обстреливает большевиков.

Обратный путь в «молнии» был очень интересным из-за рассказов Бориса Александровича[72], который очень подробно повествовал о первых днях революции. Интересны его замечания об образовании Временного комитета Государственной Думы. Оказывается, в минуту создания этого учреждения, никто из депутатов, уговаривавших Родзянко взять власть, не мотивировал этого необходимостью революционно противопоставить царскому правительству некий эмбрион грядущего Временного правительства. Все, не исключая Керенского, требовали от Родзянки возглавления Комитета не для разжигания, но для умиротворения революции. «Мне лично, — говорил Б.А., — самым страшным казалась возможность грабежа винных погребов и складов. Если бы толпа, и так полубезумная, перепилась бы, произошло бы нечто ужасное, полный разгром города, резня». Родзянко долго упирался и согласился только, когда ему сообщили о переходе на сторону восставших Преображенского полка. Причем ошибочно видеть здесь часто высказывавшееся предположение, будто бы Родзянко открыто стал на сторону революции, когда увидел, что у нее имеется военная сила. У Родзянки по-прежнему была лишь одна мысль — об успокоении революции, но, узнав, что революционный дух перенесся в армию, он понял, что если безвластие продолжится, бунт примет такие размеры, что с ним не справиться. И тогда он решился на революционный шаг: образование Комитета Государственной Думы. Согласившись, Родзянко заявил всем присутствующим: «Господа, помните, что вы должны мне обещать полное свое повиновение! В особенности это относится к вам, Александр Федорович!» Керенский ответил: «Что касается до меня, то за себя лично я даю обещание и сдержу его. Но, Михаил Владимирович, что мы будем делать с тем, что сейчас бурлит там», — и Керенский указал в сторону зала, где уже заседал наскоро сформировавшийся Совдеп. Любопытны рассказы Бориса Александровича о настроении делегатов, ездивших к государю. Шульгин был по-настоящему глубоко потрясен и угнетен случившимся, Гучков же, хотя ему, как монархисту, свержение монархии не могло быть приятным, почти сиял: во-первых, он еще надеялся, что жертва государя может остановить революцию, а во-вторых, он так глубоко лично ненавидел государя, что не мог почти скрыть своего удовольствия при виде несчастия врага. О знаменитом «Приказе №1» — этом гнуснейшем произведении Нахамкеса и Соколова, Б.А. рассказывает следующее: все разговоры о том, будто бы Гучков одобрил этот приказ, — сплошное и злонамеренное вранье. Дело обстояло так: в Комитет Государственной Думы явился представитель даже не Совдепа, а только военной комиссии оного, который, показав проект приказа, спросил: «Что вы об этом скажете?» (любопытно, что этот monsieur вовсе не был видным членом левых организаций: это был просто-напросто какой-то рядовой тип из «сознательных»; вообще, помимо Нахамкеса и Соколова, в военной комиссии вообще, в составлении «Приказа №1» в частности, не принимал участия ни один видный социалист. Эту мерзость сочинили «знакомые незнакомцы», в суматохе и попыхах завладевшие настроением толпы. В Комитете Государственной Думы пришли, конечно, в ужас, и Борис Александрович заявил, что подписаться под этим Комитет Государственной Думы не может, хотя и не отрицает необходимости реформы военного быта. Вообще же он просит, чтобы без предварительного сговора с ними ничего не выпускать, касающееся армии. Тип хмуро выслушал, буркнул: «Обойдемся и без вас. Тем лучше!» и исчез. Потом, когда приказ появился, Комитет Государственной Думы пытался его аннулировать, но ничего из этого не вышло. В то время как «Приказ № 1» беспрепятственно был опубликован, распоряжение Комитета о его неподтверждении не было даже напечатано, ввиду отказа наборщиков, вызванного постановлением военной комиссии Совдепа.

_____

Чуть-чуть вместо красного яичка на Пасху не получили Красной армии: большевистскому разъезду удалось проскочить с разведкою до самой линии Ростов—Тихорецкая и повредить путь, так что сообщения не было около двух часов. Разъезд, конечно, чушь: повертелся и исчез, но в Батайске известие о нем вызвало дела прескверные: в этом большевистском гнезде всерьез вообразили «Наша взяла!» и подняли восстание. Так как в данную минуту ростовский гарнизон есть величина, стремящаяся к нулю, то батайское выступление было очень опасно: батайцам, будь у них хоть капля организации, ничего не стоило бы захватить город. Конечно, их бы вышибли, но скандалиссимус и резню они могли бы устроить изрядную. К счастью, в это время случайно через Ростов следовал на запад эшелон Покровского. Бросились к нему. Покровский с обычной лихостью налетел на Батайск и в полчаса привел его в покорность. Значительно слабее было то, что произошло потом: Покровский так же лихо начал производить суд и расправу — вздернул одиннадцать человек, около восьмидесяти отправил в Новороссийск на работы, а баб и подростков, в количестве нескольких десятков, торжественно выпорол на главной площади. В общем, конечно, строгие меры были необходимы, но вот беда: со своею лихостью Покровский повесил не тех, кого следовало. В числе казненных имелось два агента нашей контрразведки, на которых Покровскому донесли (очевидно, тайные большевики) как на «красных». Попытка спасти этих несчастных, предпринятая местным священником, не удалась: разошедшийся Покровский едва не повесил и попа. Сейчас по этому делу наряжено следствие, и вряд ли Виктор Леонидович отвертится от суда, вполне, впрочем, заслуженного.

_____

После Одессы — Крым: все разговоры о том, что будто бы французы укрепили Перекопский перешеек, — оказались bluff[73] — большевики без труда проникли на полуостров, союзники драпанули столь же стремительно, как и из Одессы, наши укрылись за Акманай. Перед уходом англичане взорвали 2/3 нашего флота. Правительство почему-то отвезли прямо в Константинополь; кто говорит, что Деникин не хотел их принять, кто уверяет, что почему-то союзникам были бы неприятны такие свидетели на территории Добрармии.

_____

Наконец первый сеанс — очень удачно, картина пятигорских жертв потрясающа. Публика, наголодавшаяся без зрелищ, валом валит в «Soleil». Завтра хотим начать сеансы в Нахичевани, а на следующей неделе откроем «сезон» теми картинами, что прислал из Юзовки Белокуров. Вообще, мы смогли бы прекрасно развернуться, если бы сейчас не были «обезглавлены». Новый шеф, К.Н.Соколов — самый странный министр в мире; был в своем ведомстве только один раз, а затем уехал в Екатеринодар, где и будет проживать постоянно. Помощник его, Энгельгардт, к нашему художественному отделу не имеет никакого отношения, мы отнесены в ведение второго товарища министра, на пост коего, вероятно, будет назначен проф. Гримм (Эрвин Давидович{261} или Давид Давидович{262} — до сих пор уяснить не могу: все говорят — ректор Петербургского университета, но ведь оба были ректорами), который только что бежал из Крыма и сейчас находится еще в Геленджике. Самое печальное в этих переменах и неурядицах то, что как-то незаметно сошла на нет предполагаемая полная независимость Киноотделения. То, что было главным залогом нашего успеха, — самоокупаемость, — сейчас объявлено «невозможным». И мы должны валить в общую кассу огромные доходы, которые, как видно по первым сеансам, будем получать, и, будучи единственным доходным предприятием Освага, тем не менее, клянчить о каждой копейке, добиваться увеличения очень скупо нам отпускаемых кредитов etc., etc... Но, все-таки, я доволен кино: штат у меня подобрался прекрасный — делопроизводитель Петров, братья Минервины, обе барышни — так называемые Кино-Катя и Кино-Женя, до мальчика Вани (a devant[74] «циркулятор») включительно — народ работящий и милый. Лодырей только двое — Семенов и горе-футурист Голубев-Багрянородный. Гораздо хуже обстоит дело с «Радугой». Первый номер вышел очень красив, но какой-то пустой, а главное, я никак не могу разобрать, чего хотят от журнала наверху. То ли это должна быть агитационная листовка, только на веленевой бумаге, то ли культурный, художественный журнал?

_____

В наши печальные дни единственное утешение — успехи Колчака: взяты Пермь, Бугульма, Бугуруслан, — войска адмирала подходят к самой Волге, так глупо потерянной из-за глупости с.-ров в прошлом году. Лисовой мне говорил, что не исключена возможность некоторой стратегической кадрили, а именно, что Колчаку удастся выбить красных из Москвы, они, отступая, собьют нас, и получится этакое «changez vos places!»[75] — вместо «Красного Севера» и «Белого Юга» — «Красный Юг» и «Белый Север». Люди предусмотрительные уже начали перебираться к Колчаку. Уехал Семенчуков, уезжает с Гришиным-Алмазовым{263} Лембич.

Рассказы одесских и крымских беженцев

Встретил Н.С.Великатову, которая, при близком рассмотрении, оказалась Наташей Розенберг, той самой черноволосой шалуньей, с которой мы некогда в Одессе детьми вместе учились танцевать у М-me Медведевой. Она едва выбралась из одесской эвакуации, рассказывает ужасы. Никто не ожидал, что французы уйдут, еще за два дня до начала эвакуации их командование уверяло в полной неприступности города — и вдруг! — объявление, что, ввиду перемены правительства во Франции и невозможности кормить город, французы покидают Одессу. Паника, начавшаяся в городе, была неописуема, толпы людей в отчаянье стремились к гавани, на пароходы, где их третировали, как скот, черные сенгалезцы били прикладами рвущуюся к судам толпу, никто ничего не понимал... В городе уже начались грабежи, на окраинах мгновенно образовались ревкомы, еврейская самооборона, организовавшаяся будто бы для предотвращения погрома и насилия, начала нападать на отдельных добровольцев. Н.С. долго и тщетно пыталась добиться посадки на пароход; когда же это не удалось, присоединилась к отряду Тимановского, который вместе с польскими легионерами был, в сущности, брошен французами на произвол судьбы. Отряд начал отступление на Маяки. В дороге, в предместье, его обстреляла еврейская самооборона, которая, при отступлении поляков, обнаглела настолько, что не только попукивала из-за угла, но даже попыталась «начать наступление». К счастью, «гоноровые паны», увидев такую неожиданную отвагу со стороны «пшеклентых жидув», пришли в неистовство, опрокинули самооборону и задали здоровую трепку жидам на улицах, по которым проходили. Дорога до Маяков под проливным дождем, по размякшему чернозему, была ужасна, но самое ужасное ждало в Маяках: сволочи румыны отказались впустить отряды (сначала требовали разоружения, что было в высшей степени странно со стороны «союзников», а затем просто заявили, что не впустят). Положение было аховое: отряды скопились на узкой косе, поливаемые с двух сторон — проливным [дождем] с неба и волнами с моря; каждую минуту могли нагрянуть преследователи-большевики, а возможности обороняться не было. К утру румыны смилостивились и разрешили пустить поляков. К счастью, «гоноровые паны» оказались хорошими товарищами и заявили, что без русских они не пойдут. Это, а вернее, приказ французского военного атташе, подействовало: румыны открыли свою территорию для отступающих: сняли пулеметы, выставленные против бегущих. О причинах падения Одессы, по словам Н.С., общий голос таков: французы продали Одессу большевикам. Фриденберг и окружавшая его жидовская компания через посредство Веры Холодной (которую потом отравили, как неудобную свидетельницу) снюхались с тайным Совдепом и получили огромные суммы из Москвы. Для того, чтобы надуть Ансельма{264}, который был честный солдат, но разумом не быстр и, кроме устава строевой службы, во всех остальных науках и политиках «несведущ и глуп», — Фриденберг сфабриковал подложную телеграмму о падении Клемансо. Не знаю, можно ли верить этим рассказам вполне, но несомненно, что в падении Одессы есть что-то нечистое. Недаром Д'Ансельм сейчас отставлен от командования, а Фриденберг предан суду. /.../

_____

Новая «одесситская» встреча: В.Луи. Ну, этот мальчик не пропадет! Выбрался из Одессы на шхуне, через две недели после занятия ее большевиками, у которых даже послужил малую толику, но не понравилось: «не люблю, — говорит, — когда меня ставят к стенке». Рассказ его о первом свидании с «батькою Григорьевым» уморителен. «Учреждение, в котором я служил, — Ликвидационная комиссия грунтовых путей Румфронта, — послало меня, как самого ловкого арапа, "информироваться" у новой власти, — рассказывал Луи. — Поехал с интересом: любопытно было взглянуть, что это за непобедимая пришла сила, перед которой в панике улепетывала союзная 60000-я соединенная армия с тяжелой артиллерией и танками (ведь как бежали! как драпали!) Приехал на Одессу-Заставу, увидел человек пятьсот оборванцев, сброда такого, что и представить трудно. Батька оказался в вагоне, стоявшем на путях. Пошел туда, встретила меня сестра милосердия, очень мало похожая на того ангела доброты и кротости, каким, в принципе, должна быть "сестрица". Не скрою, что она была в кожаной куртке и высоченных сапогах, на поясе у нее висел револьвер, а в руках она держала нагайку. Голос ее был отнюдь не сладкозвучен, но хрипел явно с большого перепоя. Она провела меня в купе, где сидел ражий детина в туфлях на босу ногу и в расстегнутой рубахе, так что была видна волосатая грудь. Узрев меня, он икнул и осведомился: "Чего тебе?" Я лично не мог припомнить, когда мы сошлись с сим почтенным синьором "на ты", и из благоразумия ответил ему "на вы", объяснив, что являюсь представителем учреждения внепартийного, делающего общегосударственное дело и обладающего крупным имуществом, которое надо охранить. С этими словами я подал батьке длиннейшую опись казенного добра, находящегося на нашем попечении. "Ну, да мне до этих глупостей вообще дела нет! — отрезал Григорьев, — а вот тут у вас (он ткнул пальцем в опись) — две бочки бензина есть. Так пришли!" Этим аудиенция окончилась, и батька вышел на площадку произносить речь своим архаровцам. Должен признаться, я ничего не понял, ибо она состояла из различных, крайне виртуозных вариаций матерной брани. Но доблестное войско, столь устрашившее 60000-ю соединенную армию ген. Д’Ансельма, видимо, прекрасно понимало, что хотел сказать их предводитель, и всецело одобряло его глубокие мысли».

На мой вопрос, правда ли, что французы продали Одессу, Луи выпучил глаза: «Да неужели об этом еще можно спрашивать? Какая другая причина могла заставить 60000 в панике убежать перед толпою всякого сброда, для которого было достаточно роты солдат и одного орудия?» Но вину Верочки Холодной Луи отрицает: «Послушайте, мы с вами знали покойную лично, и вам, конечно, небезызвестно, что ее мыслительные способности были недостаточны не только для шпионского предприятия, а даже для уяснения четырех правил арифметики. Тут дело было проще. В ее салоне — подлинном Ноевом ковчеге, где толклись все, Фрайденбергу было очень удобно встречаться с тайными агентами большевиков, а когда сделка была заключена, то высокие договаривающиеся стороны решили убрать хозяйку дома, где они договаривались. Не потому, что она была им очень уж опасна, но просто на всякий случай. Зная моральный уровень высоких договаривающихся сторон, вы не найдете этого, конечно, невероятным. Ну, и отправили бедную Верочку ad patres».

Думаю, Луи прав, и очень рад, что бедная Верочка не оказалась изменницей Родине.

АПРЕЛЬСКИЕ ЗАПИСИ

(без числа)

Счастье опять, кажется, начало улыбаться нам: успехи на Западном фронте, восстание в северных округах, прибытие эшелонов, образованных из частей, находившихся во Франции.

Отряды эти имеют вид блестящий: давно не видали мы такой выправки, такого четкого шага — прямо старорежимные солдаты. Но про внутреннее их настроение отзываются неважно — они в Новороссийске ответили приветствовавшему их Деникину: «Здравия желаем, господин генерал!» — и эта керенская реминисценция произвела весьма неприятное впечатление.

_____

Крым полетел. Неприступность Перекопа оказалась пуфом, а союзники сдрейфили хуже, чем в Одессе. Неудивительно: французы совершенно, как говорят, разложились. 18-го числа (то есть 1 мая) их матросы шлялись по Севастополю с красными флагами, греки по ним стреляли. /.../

_____

Восстание в северных округах области — не утешительная выдумка, а действительный факт. Летчики, посланные на разведку, долетели до Филоновской и Уриженской и сообщают, что весь север охвачен огнем восстания. Это очень важно. Большевики вынуждены оттягивать туда крупные силы и, вместе с тем, не могут быстрым ударом покончить с центром, взяв Родов и Новочеркасск, так как наступлению мешают разлившиеся воды (вот когда сказались обещанные Красновым «бурные воды Дона, Медведицы, Хопра, Маныча и Сала»). Восстание очень широко: за оружие схватилось поголовно все казацкое население и, что особенно важно, — половина иногородних. Красные, конечно, свирепствуют, повстанцы отвечают им тем же. Не будучи в состоянии уловить восставших, большевики обрушиваются на их семьи: так, в одном хуторе, откуда ушло в повстанцы решительно все мужское население, большевики вырезали их семьи, в Верхне-Донецком округе советская власть объявила, что за действия повстанцев отвечают все члены их семей — мужского рода старше 11-ти лет, а женского — старше 16-ти. И это не пустая угроза: в Мало-Калитвенской расстреляно 50 казачек, в Бураевском хуторе повешено более 40 человек, в том числе несколько девушек и четыре мальчика в возрасте 12—13-ти лет, в Нижне-Курмоярской станице большевики выгнали впереди фронта почти все женское население, прикрываясь от наступающих повстанцев их женами, сестрами, невестами. Но все эти зверства не спасают красных: воодушевление и ненависть повстанцев растет. Летчики передают случаи, как десятилетний мальчик с опасностью для жизни пробрался через большевистские форпосты, чтоб доставить сведения инсургентам, как молодая казачка была поймана большевиками (и, конечно, тотчас же убита) в то время как перерезывала проволоку полевого телефона; в вышеописанном ужасном Курмоярском случае женщины, стоявшие между двух огней, кричали повстанцам: «Не бойтесь, стреляйте, — лучше от вашей пули за Дон умереть, чем погибать от жидов!»

_____

Приехал наконец Гримм. Оказалось: Эрвин Давидович. В разговоре со мною заявил, что он «в кинематографии не понимает ни уха, ни рыла». Это меня окрылило сильно: быть может, дадут нам ту необходимую самостоятельность, без которой наше отделение зачахнет.

_____

Господи, какое счастье! Наконец-то настоящая большая победа: под Торговой мы вдребезги разнесли большевиков. Бой был упорен и труден. Говорят, Деникин взял винтовку и пошел в рядах, как простой солдат. По мнению Лисового, битва эта еще не решает участи кампании — это не генеральное сражение, но, во всяком случае, спасен Ростов, спасен Новочеркасск, спасена Кубань. На западе тоже хорошо: успехи в Донецком бассейне. Чеченцы кн. Мурада, взяв Юзовку, повольничали насчет жида, и в таком масштабе, что сего героя из повестей Марлинского предали суду. И правильно!

Слухи о падении Керчи — чепуха. Держится крепко, хотя Дыбенко бросает на Акманайские позиции огромные силы, но позиции хорошо укреплены, и все напрасно. Кроме того, сильно помогают англичане: «Emperor of India» стоит в Черном, a «Karadoc» в Азовском море и кроют красных по квадратам. Единственная опасность для Керчи — каменоломни, в которых: 1) укрываются разные сволочи, тревожащие наш тыл (еще недавно им удалось захватить на прогулке нескольких офицеров и дам из семейств гарнизонного начальства, которые затем были выменяны на нескольких пленных большевиков); 2) по ним возможно зайти в тыл к нашим. Конечно, вряд ли главные силы Дыбенки решатся на подземное путешествие по этому тысячелетнему, еще от скифов, лабиринту, но небольшие отряды, вероятно, смогут проникнуть в Керчь.

XIX. ПЕРИОД ПОБЕДЫ

(Май—июнь 1919 года)

Освобождена Константиновская молодецким ударом Донской флотилии. Для характеристики, насколько обрыдли большевики населению, примечателен такой факт: в Константиновской имелся урядник, которого в станице ненавидели, — мерзавец и взяточник. Так вот, этого-то мерзавца население на руках пронесло по улицам городка, восклицая: «Ура!» Севский, мать которого все большевистское время оставалась в Константиновской, рассказывает много любопытного о времени владычества красных в станице. Взял ее, оказывается, константиновский уроженец, из иногородних, хулиган-мальчишка, выгнанный из реального училища, Костька Пулаткин. Вступив в станицу во главе непобедимой армады рабоче-крестьянского войска, сей воевода (от роду 23 года) первым делом послал некоей константиновской барышне, за которой прежде ухаживал и был отвергнут, следующую цидулу амурного характера: «Дорогая Леля! Предлагаю Вам руку и сердце. В случае отказа — расстрел!» Барышня ответила согласием (довольно естественным), но поставила непременным условием венчание в церкви. Костька условие принял, заявив, что и он сам «собачьего обычая не хочет и не терпит». Обстоятельства свадьбы — нечто гомерическое: Костька прибыл в церковь в фаэтоне директора того самого реального училища, из коего его некогда выставили, запряженном тройкою белых коней и покрытом коврами. Причем рядом с Костькой стоял граммофон, который, все время, заводимый Костькой, гремел: «Славься ты, славься, наш русский царь!» После свадьбы состоялось грандиозное пьянство, окончившееся скандалом. Молодой произнес тост за революцию, закончив его патетическим возгласом: «Бей жидов!» и немедленным выявлением сего принципа в действии — заушением сидевшего рядом с ним еврея-комиссарчика. Возникла перестрелка, во время которой было двое раненых тяжело и изрядно поцарапана новоиспеченная Madame Пулаткина. Неудивительно поэтому то чувство сожаления о муже, которое теперь выказывает эта дама:

— Ах, зачем Костьку не поймали белые! Теперь бы его вздернули, я была бы вдова, — а то так неудобно: замужем за большевиком и развестись с ним, проклятым, не могу! /.../

_____

Новая победа! Блестящей кавалерийской атакой корпус Врангеля расколошматил большевиков под Великокняжеской (сам Врангель, со стеком в руке, скакал на левом фланге). Событие это, по словам авторитетов, крупнее Торговой: это полный разгром всего левого большевистского фланга, открывающий нам путь на Царицын. Успешны наши действия в Донбассе. А в Крыму большевики напрасно пытаются взять Керчь. Не помогла им даже хитро задуманная операция с каменоломнями: они проникли в город неожиданно, из-под земли появившись в самом центре его (выходы из каменоломен в Керчи имеются чуть ли не в каждом дворе), но наши спохватились вовремя и живо ликвидировали безобразие. Жаль только, что все-таки большевикам удалось убить кое-кого из офицеров. В числе других погиб представитель нашего Освага — капитан 2-го ранга Белли. Его убили, очевидно, с заранее обдуманным намерением, ибо во время нападения он не был дома, но убийцы, несомненно, знавшие обстоятельства его жизни, бросились к одной даме, у которой должен был находиться Белли. Даме этой едва не удалось спасти его, уверив убийц, что при первых же выстрелах он выбежал на улицу. Но, к сожалению, Белли, будучи человеком очень храбрым, вместо того, чтобы спокойно сидеть в шкафу, куда его спрятала дама, выскочил из своей засады и с криком: «Вот вам, мерзавцы!» ухлопал одного из красных. Конечно, остальные его убили. /.../

_____

Вчера — великое торжество: освящение первого агио-поезда. Поезд обставлен прекрасно с внешней стороны, но сомневаюсь, чтоб внутренняя соответствовала. Гримм ничего умнее придумать не мог, как этим агио-поездом дать взятку «Вечернему времени», ожесточенно травившему Пропаганду (entre nous soit dit[76], не без оснований): начальником поезда назначен Ксюнин{265}, и сегодня «Вечернее время» сразу сбавило тон. Сам Ксюнин, пожалуй, еще не большая беда: он из сословия de prokhvosti, но умен, хороший организатор, талантливый журналист. Ужасно его окружение: Ведов, Казмин и т.п. арапы. Торжество освящения с молебном и последующим пышным завтраком (с шампанским etc.) мне не понравилось (конечно, sauf salnipauf[77], как всегда на пропагандных веселостях — великолепный). На торжество пожаловал и наш знаменитый министр-невидимка К.Н.Соколов, произнесший за шампанским страстную апологию деятельности нашего министерства. Речь была в высшей степени неубедительна: все упреки Отделу, увы! — слишком часто справедливые, К.Н.изволил объявить «недоброжелательством, злопыхательством» и т.д., — и так восхвалял нас, что можно было подумать, что только Освагу мы сейчас обязаны победою: не конница Врангеля, дескать, главная удаче причина, а наши брошюры и плакаты. Еще хуже была речь Казмина, который, нализавшись, вдруг выскочил, когда его никто не просил, и понес что-то сладко-медовое, гнусное донельзя и малопонятное.

За молебном меня насмешили две вещи. Во-первых, поведение гг. начальства: все стояли идиотами, никто, решительно никто не догадался лба перекрестить, даже когда на панихиде запели «вечную память», опустились на колени не крестясь — замечательное зрелище! Второй смех: включение в торжественный язык службы безобразных неологизмов нашего времени. Когда дьякон возгласил: «Отделу пропаганды при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России и агио-поезду сему — многая лета!» — это было ужасно неуклюже и безвкусно.

_____

Сегодня был в большой злости и ругался: и так у нас мало пленки, а дурак Белокуров тратит ее на совершенно непроизводительные вещи; не разнес его только потому, что, одновременно с глупейшим, он снял вещь замечательную: Шкуро в бою. Глупость же заключается в следующем: он снял картину военного суда над двумя комиссарами — русским и китайцем, и комиссаршей. Суд — это еще полбеды, но, увлекшись, Васька запечатлел на пленке и исполнение приговора — повешение китайца и порку комиссара с комиссаршею. Этого, конечно, показывать нельзя, так что только зря пропала сотня, кажется, метров! Зрелище довольно отвратительное: еще смертная казнь производит не такое страшное впечатление: от беззвучного экрана и азиатского хладнокровия казнимого китайца как-то не верится, что это по-настоящему лишают жизни человека. Только волнение офицера, распоряжающегося повешением и все время нервно теребящего какой-то сверток, который он держит в руках, указывает, что тут не инсценировка. Порка комиссара тоже сносна: лежит парень на земле, и его настегивают. Но совершенно невыносимо зрелище порки комиссарши: она, ражая девка, в кожаной куртке и высоких сапогах, бьется в руках казаков, они волнуются, валят на землю, задирают юбки и шпарят нагайками по голой заднице, на которой выступают длинные полосы. Черт знает что! Гримм, сегодня смотревший сие произведение во время посещения отделения генералом Май-Маевским{266}, даже отвернулся от экрана, а потом говорит: «Это черт знает что вы там наснимали!» Что же касается до толстого дяди Мая, то он был, по обычаю, пьян и, кажется, плохо соображал: где? что? и как? К нам он отнесся в высшей степени любезно. Я ему подсунул бумажку с приказом об оставлении у меня в отделении всех служащих офицеров как незаменимых специалистов (сейчас идет весьма строгий просмотр «embusquers»[78]). Посопел, подписал и затем, почтительно приложившись к ручкам всех моих девчонок, пробормотал что-то вроде благодарности «за интересное зрелище» и отбыл восвояси со своим маленьким по росту, но великим по арапству Макаровым{267}.

_____

Радость великая: Харьков пал. Еще утром наш посыльный мальчишка Ваня принес это счастливое известие. Но мы не поверили и шутя стали дразнить мальчишку: «Смотри, как бы с тебя за ложные известия не спустили бы штанцев к голенищам и не всыпали бы сотни две горячих!» Однако оказалось, мальчишка прав. В 12 ч. в окне Освага появилась официальная телеграмма о взятии Харькова. Обедая в «Гротеске», я высказал мысль, что, если бы Осваг был настоящим учреждением, а не собранием шляп, он бы сейчас устроил большую радостную манифестацию. Владимир Ленский, обедавший с нами, мгновенно вдохновился и помчался в министерство организовывать шествие. Я думал, что Гримм и Энгельгардт поколеблются. Но, против ожидания, они оказались на высоте. Дали согласие. Манифестация все-таки не состоялась. Когда явились к П.Г.Семенову за разрешением, тот выпучил глаза: «Вы с ума сошли! Что вы хотите, чтобы к шести часам вечера начался жидовский погром?»

_____

Кому суждено быть повешенным, тот не утонет: это выражение весьма, по-моему, подходит к Федору Баткину. Когда, после падения Одессы, он явился в Ростов, то являл образ сконфуженный, особенно после нелегального доклада в «Гротеске», когда от него ждали подробного отчета о падении Одессы, а он, вместо фактов, растекся мыслью по древу насчет необходимости соблюдать верность союзникам и пагубности германофильства. Все знали, как к нему относится Деникин, некогда, немедленно после смерти Корнилова, выставивший из армии и приказавший арестовать, едва покажется в районе Добрармии. И вот вчера прихожу в кассу Пропаганды и вижу: стоит Федор перед кассой, а кассир отслюнивает ему несметные суммы. В чем дело? Оказывается, сей успел уже пробраться к Деникину, в короткое время ошармировал его и добился ассигновки на организацию какого-то странного учреждения — нечто среднее между народным университетом и частною контрразведкою. Польза от сего для армии — проблематична, но для Баткина — несомненна.

_____

Нет теперь в Ростове человека, который не устраивал бы собственного Освага и собственной контрразведки. Помимо Баткина, который будет орудовать в Новороссийске, имеется еще такое заведение полк. Резанова{268}, учреждение хитрое и небезопасное. Вчера я смотрел в «Пассаже» агитационный спектакль, организованный сим заведением, и вполне согласился с Энгельгардтом, который от имени нашего министерства возбудил перед властями ходатайство о запрещении сего зрелища. Бог знает что такое!

Упокойники в гробах говорили спасибо, что умерли и не видят эдакого! На сцене Чека, звероподобная большевичка пытает героиню, порет ее нагайками (судя по естественно-раздирательным крикам, ее, должно быть, вдохновившись, настегивали по-настоящему), затем врывается белый отряд, предводимый добровольцами, освобождает героиню (она, очевидно, символизирует Россию) и на сцене вешает большевиков! Замечательное зрелище! Публика покидает театр в настроении таком, что, пожалуй, крикни кто-нибудь: «Бей жидов!» — и от Бол. Садовой ни синь-пороху не останется. Другое предприятие Резанова более хитроумно и, вероятно, полезно: он издает... «Известия Совета рабочих депутатов» — то есть печатает в Ростове по новой орфографии, соблюдая точно внешний вид, большевистские газеты, которые потом отправляются на фронт для распространения в рядах противника. Внешне это совсем красные газеты, и статьи все самого большевистского тона, но, внимательно вчитавшись, вы сразу почувствуете ненависть к большевикам. Затея хитрая и неглупая, но, боюсь, слишком тонкая для красноармейских мозгов. Недавно на эту удочку попался не красноармеец, а писатель и интеллигент Ф.Д.Крюков. В резановских «Известиях» появилась статья о роли евреев в революции, составленная ловко: будто бы некий М.Коган доказывал, что упреки евреев в том, что они не участвуют в революции, часто раздающиеся из уст красноармейцев, ни на чем не основаны. «Правда, — признавался Коган, — евреи действительно совсем не участвуют в непосредственной защите революции, их не встретите в рядах войск, но русский рабочий и крестьянин не должен забывать, что вообще-то святое дело революции направляется евреями, что они занимают самые ответственные посты начальников, что они ведут мир к революции и т.д., и т.д.» Так вот, Федор Дмитриевич принял эту провокацию за подлинную статью большевика и разразился статьей в «Донских ведомостях» такого содержания: «Я, конечно, не антисемит, но, все-таки, нельзя терпеть такого жидовского нахальства и т.д.».

_____

Вчера повесили в Ростове Лидию Зевкину. Это была преехидная большевистская агитаторша. Во время большевистского восстания в Ростове в 1918 г. она сумела, притворившись агентшей Добрармии, проникнуть в тайные белые организации и вести там провокационную работу. Будучи очень хорошенькой, она легко увлекала мальчиков, из коих почти сплошь состояла тогда добровольческая разведка; притворяясь единомышленницей, выпытывала, где у них спрятаны документы и погоны, а потом выдала их на смерть. Так погибло не менее пятнадцати офицеров. Несколько недель назад ее арестовали на Темернике и, конечно, не помиловали. На суде она держалась нагло, бросила суду: «Ну, что ж, вы меня повесите, а ваших мальчишек не воскресить!» Говорят, что ее казнили способом очень жестоким: перед повешением пороли так беспощадно, что на виселицу пришлось ее, уже полумертвую, нести на руках. Это, может быть, враки, положим.

_____

Новая радость: взят Царицын. Дважды тщетно осаждавшийся «красный Верден», гнездо революции и всякой мерзости, наконец-то пал. Наши войска, ведомые Врангелем, проявили неодолимое геройство. Большую роль сыграли танки, уничтожившие сильно укрепленные позиции красных и вызвавшие огромную панику. Сопротивлялись красные отчаянно, и недаром, как говорят, за Царицын Врангель получил английский орден Бани: это было трудное и лихое дело.

Население встретило наших восторженно, хотя не так страстно, как в Харькове, где был полный триумф. Гусенко{269}, въехавший [в Харьков] вместе с генералом Май-Маевским, рассказывает, что его автомобиль почти доверху был засыпан цветами, так что трудно было дышать, и голова разболелась от пряного запаха. Люди кидались целовать копыта лошадей, многие рыдали. Этот энтузиазм не удивителен, если вспомнить, что выделывали в Харькове большевики. Чрезвычайка тамошняя, руководимая безумным Саенко, — это верх непревосходимого злодейства. Во дни взятия Харькова погиб полковник Рябцев (Киров){270}, некогда помощник Верховского, с.-р. и неудачный предводитель защиты Москвы от большевиков в 1917 г. Убили его таким образом: к нему явилось несколько офицеров, объявили его арестованным и повели будто бы в тюрьму, а по дороге пристрелили. Это, конечно, самовольный акт некоей организации бывших защитников Кремля в октябрьские дни, и, как всякое самовольство, заслуживает всяческого осуждения. Но, вместе с тем, нельзя не признаться, что Рябцев заслуживает пули — его нерешительность, граничащая с изменой, в свое время была главной причиной московского поражения. В Ростове говорят открыто, что если где-нибудь нам попадется Верховский, то его тоже убьют (и поделом!). Но, кажется, этот господин преспокойно ныне служит у большевиков в тылу, а на фронте встретить его вероятия мало. Другой изменник, Березовский-Оленин, как-то вывернулся. Кажется, ему удалось притвориться, будто бы он фактически не способствовал, но мешал обороне Харькова красными.

Взятие Харькова принесло еще одну смерть — Н.Н.Синельникова, убитого на дуэли братом актрисы Валерской{271}. Валерская — жена Глаголина{272}, державшегося при большевиках ниже всякой критики, устраивавшего какие-то похабные и кощунственные зрелища, дружившего с Чекою и т.д. В день вступления добровольцев Валерская (ранее во всем соответствовавшая мужу) с цветами вышла встречать наших. Н.Н.Синельников подошел к ней и резко потребовал, чтобы она ушла, так как ей здесь не место. Брат Валерской, служивший офицером в наших войсках, тогда вызвал Синельникова на дуэль и убил его. Это возбудило большое негодование в офицерстве — из-за полубольшевички погиб замечательный человек, — и обратило внимание властей на всю эту историю. Глаголин сейчас арестован, идет следствие, но, вероятно, его оправдают[79].

Кстати о театрах: самый унылый трофей харьковской победы — труппа Художественного театра с Книппер и Качаловым, игравшая на гастролях в Харьковском театре и не эвакуировавшаяся с большевиками.

_____

Дурацкая барановская история: ротмистр Баранов{273}, сын знаменитого нижегородского губернатора{274}, крайний монархист, не принимающий сейчас производства, потому что «чин имеет право жаловать лишь Государь Император, а не генерал-лейтенант Деникин», вызвал на дуэль Энгельгардта. Причина та, что, по мнению Баранова, Энгельгардт — автор «Приказа №1». Это совершенно дурацкая сплетня, конечно, но Баранов человек отчаянный, крепко стоит на своем и ничего не желает слушать. На днях Энгельгардт подписал так называемый «Приказ №2» — попытка (впрочем, довольно слабая и жалкая) хоть немного отвратить гибельные последствия подлого сочинения Нахамкеса и Соколова. Но Баранов ничего не желает слышать, вопиет на весь Ростов: «Энгельгардт — убийца тысяч русских офицеров!» и т.д. Положение бедного Бориса Александровича самое пиковое: с одной стороны, он, как офицер, не может отказаться от дуэли, а с другой, конечно, немыслима дуэль человека, занимающего столь ответственный и высокий пост, с обалделым безумцем. Деникин, говорят, распорядился арестовать Баранова, но приказ был потом отменен, отчасти по просьбе Энгельгардта, отчасти по настоянию некоторых сочувствующих Баранову офицерских кругов. В общем — глупо и ненужно.

_____

Первый выезд агио-поезда — сплошной позор. Приехали в Великокняжескую[80], только что освобожденную от большевиков, голодную, — и ничего лучшего не придумали, как пригласить находившихся в это время в станице двух английских летчиков на пиршество и перепиться на глазах у собравшегося около поезда народа до положения риз. А напившись, устроить уже совершеннейшее неприличие: выпустить Ведова и сволочь Казмина с речами. Оба пьяные несли какую-то околесицу. Ведов читал стихи совершенно нецензурного содержания, а Казмин, забравшись на крышу вагона, вдруг заорал: «Да здравствует советская власть!» Тем не менее, вместо того, чтобы репрессировать этот безобразный состав, они получили высочайшее одобрение Шлее и Гримма и теперь поговаривают об образовании второго агио-поезда, во главе коего станет такой «шейх арапского племени», как Владимир Ленский. Кроме того, будет еще агио-пароход по Дону, а у многих слюнки текут при мысли о морском агио-пароходе. Это затея совершенно арапская. Предполагается взять один из пароходов «Ропита» и, соответственно украсив его агитационными картинами, плавать за границу, на предмет обработки европейского общественного мнения. Но сила тут не в общественном мнении, конечно, а в том, чтобы заняться контрабандой: вывозить за границу зерно, табак, получать заграничные товары и вообще спекулировать... /.../

_____

Убийство Рябовола{275} — событие глубоко печальное, хотя этого спекулянта, политического и настоящего, отнюдь не жалко. Но это убийство (быть может, вовсе не политическое, а «на дамской почве», — по крайней мере, многие уверяют, что тут виновата не столько кубанская самостийность, сколько г-жа Хотинская, как известно, бывшая вместе с Рябоволом в момент убийства; я в это не очень верю: ну кто станет убивать человека из-за эдакой стервы и б...?) — необычайно обострило рознь между казаками и добровольцами, рознь нелепую, раздуваемую зря с обеих сторон типами вроде Баранова, вопящими, что казакам надо прислать «наказного атамана», и кубанскими леваками, которые действительно вообразили, что «я — республика, я — Америка». Конечно, кубанским нотаблям очень лестно быть министрами и брать взятки совершенно гомерических размеров, но, с другой стороны, нельзя же забывать, что Кубань все-таки пока еще Россия. А наши тоже хороши! Забывая все, сделанное казачеством для победы над большевиками, они чего-то «задаются», не всегда тактично тыкают казакам в нос «единую, неделимую etc.». Естественная реакция: раздражение против «наброда», который ест казачий хлеб etc. Все это очень печально, и нелепое убийство Рябовола, ныне приписываемое казаками газетной травле Кубанской Рады прессой Освага, еще усугубляет эти печальные обстоятельства. /.../

_____

Володька Чеботарев, вернувшийся из агитационной поездки в Св. Крест[81], рассказывает, что было довольно затруднительно уверять население, что мы несем правовой порядок, когда на каждом фонаре болтался висельник. Правда, висельники эти были мерзавцы и ничего, кроме петли, не заслужили, но все-таки положение получалось препикантное.

Юбилей «Донской Волны»

Очень хорошее торжество: я так рад за милого Севского, большая работа коего наконец получила признание. Целый год, начав почти без средств, он, не покладая рук, работал и создал журнал, действительно являющийся энциклопедией борьбы с большевизмом, принесший белому движению пользы куда больше, чем весь Осваг со всеми его Гриммами и Шлее. Конечно, «Волна» недостаточно осведомлена о фронтах Восточной Сибири и т.д., но для Юга она незаменимый источник, ясно выявляющий всю ту безграничную доблесть, которую проявили и проявляют «последние русские», не побоявшие[ся] ринуться [в бой] с приявшей знак Антихриста Родиной. Чествовали Севского очень торжественно. Сначала был банкет в «Астории» — там я не присутствовал, — организованный различными организациями. На обеде были и «осважные», несмотря на их тайную неприязнь к Севскому. Гримм даже произнес неожиданно теплую речь. После банкета в «Астории» состоялся банкет у Данилы Белова, данный «Донской Волной» поздравителям. Было все честь-честью: отслужили молебен (во время коего Сургучев, к ужасу стоявшего рядом с ним Шлее, подпевал хору низким басом: «Победе благоверному Императору нашему» и т.д., хотя служили, конечно, по-новому, с «христолюбивым воинством»), затем было вкусно, пьяно и речисто. Семилетов преподнес Севскому «самую большую награду, какую он вправе дать» — возвел его в чин урядника. Это было очень трогательно: Севскому, взволнованному, счастливому, прикрепили погоны (выглядевшие довольно странно на черном штатском жакете), оркестр грянул «Всколыхнулся, взволновался...» С этими погонами в конце ужина едва не вышел печальный инцидент: нализавшийся Венский вдруг обиделся: «Почему на русском писателе и человеке "самостийные" погоны?» и начал ругаться. К счастью, казаки, хоть и изрядно выпившие, поняли, что это спьяна, сдуру, и никаких грустных последствий это не имело. Вообще же тон был совершенно примирительный, как с казачьей, так и с русской стороны. Знак к этому подал я, произнесши речь на тему, что главная заслуга Севского и «Донской Волны» — это слияние общегосударственного патриотизма. «Я не верю, — говорил я, — и никогда не поверю, что те печальные недоразумения, которые сейчас возникли между казаками и людьми общегосударственного направления, были серьезны. Они — лишь досадная тень, которая сокроется и развеется, как дым. Ибо — верю я — ни один казак не забудет, что столетиями был он носителем славного русского имени, и ни один русский не посмеет посягнуть на вольности казачьи после того, как казачество так блестяще, так самозабвенно и доблестно показало свою верность Родине». Семилетов ответил мне очень пылко и благодарно, закончив речь восклицанием: «Да помнят все, что мы — русские казаки!» А после вдохновенной речи Г.В.Петтера, вспомнившего 1613 год, когда донское ополчение шло освобождать Москву, и призвавшего к тому новому единению, которое 300 лет назад спасло Русь, — генерал Поляков ответил кратко и резко: «То, что называют самостийностью, существует лишь в нескольких головах, и все казачество называет головы эти — головами безумцев!»

Разошлись очень поздно — около четырех часов утра, в состоянии сверхвеселом.

Примечания

1

Издавалась на деньги германского правительства; во главе ее стоял журналист В.М.Деспотули, сын преподавателя русского языка и истории Керченской гимназии.

Прим. публ.: Деспотули Владимир Михайлович (1885—1977) — русский белоэмигрант, издатель русскоязычной газеты «Новое слово» в Германии (издавалась в Берлине в 1933—1944). Родом из семьи русско-греческого происхождения. В эмиграции в Германии (через Константинополь) с 1920. В период Третьего Рейха, пользуясь связями с нацистами, помогал своим друзьям еврейского происхождения эмигрировать из Германии. Арестован гестапо в ходе кампании против Народно-трудового союза российских солидаристов по подозрению в сотрудничестве с английскими шпионскими сетями (сам Деспотули не был членом НТС, однако в редакции было много сотрудников, входивших в данную организацию). После допроса гестапо поместило его под домашний арест. После поражения Германии он был арестован советскими властями и в течение 11 лет находился в лагерях (в то время как жена, Эльфрида Эмильевна, физик по профессии, находилась в заключении в Восточной Германии). После освобождения в 1955 жил в Западной Германии до своей смерти в 1977.

2

père - отец (фр.) — Прим. публ.

3

fils - сын (фр.) — Прим. публ.

4

Ашкинази Михаил Александрович (1863—1936) — прозаик, поэт, журналист. В 1917 — московский корреспондент газеты «Русская воля».

5

Сотрудник "Времени" и художник.

Прим. публ.: Арцебушев Юрий Константинович (1877—1952) — художник, издатель журнала «Зритель», автор альбома «Лики семнадцатого» (1917-й год в портретах Ю.К.Арцебушева). М., 1991.

6

Заведующий московским отделением "Русского слова".

7

Аврех Александр Федорович (ум. 27.03.1937 в Париже) — журналист, заведующий военным и иностранным отделами газеты «Русское слово».

8

Е.Н.Веревкина, урожденная Телижинская, жена самого близкого моего друга.

9

Настоящий русский казак (фр.) — Прим. публ.

10

Впоследствии государственный контролер последнего кабинета Временного правительства.

Прим. публ.: Смирнов Сергей Алексеевич (1883—?) — до революции один из совладельцев Т-ва Ликинской хлопчатобумажной мануфактуры, крупный банкир и предприниматель. 26.10.1917 был арестован в Зимнем дворце вместе с другими министрами Временного Правительства и заключен в Петропавловскую крепость. Освобожден в нач. 1918, эмигрировал во Францию.

11

С.С.Раецкий, редактор "Утра России".

Прим. публ.: Раецкий Савелий Семенович (1883—1925) — заведующий московским отделением газеты «Утро России», тов. председателя правления Общества деятелей периодической печати и литературы, редактор «Известий Московского Военно-промышленного комитета». После Октябрьской революции заболел психическим расстройством. Его состояние усугубилось из-за гибели в 1925 его 16-летнего старшего сына Виктора, случайно застреленного товарищем при упражнении в стрельбе из винтовки. Спустя какое-то время, после нескольких неудавшихся попыток покончить с собой, Раецкий выбросился из окна 5-го этажа.

12

В данном случае - Лидочка - не лицо женского пола, а В.Г.Лидин, советский писатель, ныне сотрудник "Известий".

Прим. публ.: Лидин Владимир Германович (настоящая фамилия Гомберг; 1894—1979) — русский советский писатель, библиофил. Один из создателей легенды о посмертной судьбе Н.В.Гоголя.

13

Н.В.Устрялов, мой университетский товарищ, впоследствии профессор Пермского университета и основатель "сменовеховства".

Прим. публ.: Устрялов Николай Васильевич (1890—1938) — приват-доцент Московского университета по кафедре государственного права. В период Февральской революции — активный член кадетской партии. Впоследствии в Омске возглавлял Отдел пропаганды при правительстве Колчака. В 1921 принял участие в сборнике «Смена вех», где большевизм объявлялся национальной судьбой России. В 1922 Устрялов заведовал библиотекой на КВЖД, в 1925 посетил СССР и публиковал свои путевые заметки в журнале «Новая Россия», в 1935 в связи с продажей КВЖД Японии вернулся из Маньчжурии в СССР. Не был, подобно другим сотрудникам КВЖД, немедленно арестован как «японский шпион», а получил пост профессора в МГУ, публиковался в советской печати (статья, посвященная новой советской конституции). Арестован в 1937, вероятно, погиб в заключении.

14

Впоследствии выяснилось, что М.В.Челноков никогда этих слов не говорил.

15

Сестра моей жены

16

Любопытно, что эта дикая ложь врезалась в память общества; еще до сих пор я встречаю людей, твердо уверенных, что Николай II действительно сказал фразу о цветочках. Боюсь, что эти цветочки, измышленные пьяным репортером, "войдут в историю".

17

Кн. Н.С.Трубецкой, мой университетский товарищ, ныне профессор в Вене и "евразиец".

Прим. публ.: Трубецкой, кн. Николай Сергеевич (1890—1938) — языковед, славист.

18

Сладкое безделье (итал.).

19

H.С.Мануйлова, жена сына А.А.Мануйлова, сестра моего друга И.С.Веревкина.

20

и всё же (фр.).

21

словцо (фр.).

22

Торнио — городская коммуна в Финляндии, в провинции Лаппи. В апреле 1917 — город на границе между Швецией и Россией, где были досмотрены и допрошены пассажиры «пломбированного вагона», возвращавшиеся из Швейцарии в Петроград. — Прим. публ.

23

Наш шофер.

24

«Путь далек до Типперери» (англ.) — ирландская солдатская песня.

25

«И вот вскрываются могилы» (итал.) — первая строка итальянского гимна.

26

«Вон из Италии, вон, чужеземец» (итал.).

27

А.П.Лебедева, дочь князя П.А.Кропоткина, известного анархиста.

28

До бесконечности (лат.).

29

Попустительство (фр.).

30

Французский журналист, ныне коммунист, а в то время весьма право настроенный человек.

31

А.А.Мануйлов, министр народного просвещения.

32

Острит (от фр. le mot — острота, словцо).

33

Все до одного (итал.).

34

Впоследствии, в большевицкий период, Василий Князев описал этот эпизод в «Красной газете», наврав с три короба, будто бы я запустил в него графином, а мой отец кричал и топал ногами: «Вон отсюда, мерзкий большевик!» Мне, заблаговременно выбравшемуся из советского рая, эта брехня была глубоко безразлична, но на моем отце, тогда находившемся в Петербурге, такой донос мог отразиться плачевно. Думаю, Князев именно и добивался (к счастью, неудачно) исхода плачевного. Что можно ожидать от человека, который на митингах вопиял:

— Товарищи! Мой сыночек, — (спекуляция своим ребенком — одна из отвратительнейших черт Князева), — мерзнет без одеяла, тогда как у буржуя такого-то (следовал точный адрес) одеяло есть! Товарищи, помогите вашему поэту, отберите у буржуя одеяло и отдайте мне!

35

«Абрашкою» почему-то у нас в семье именовался маленький, но очень паршивый автомобиль, который подавался в случаях, если большой «оппель» бывал употребляем нашим шофером для других целей.

36

При доме, в котором мы жили, на Песочной ул., был большой гараж, так как почти все жильцы обладали машинами.

37

В.М.Чернов.

38

«Вот шпага! вот шпага! вот шпага отца моего!» (фр.).

39

Некто г. Бреннер, прозванный так в нашей семье за необыкновенно длинную рыжую бороду.

40

С.С.Беляев, молодой композитор, владелец дома №44 по Николаевской, где мы жили.

41

Сутолока (букв.: взад-вперед; фр.).

42

"в серебряной цепи" — (искаж. украинск.)

43

Наша кухарка.

44

А.С.Любошиц, один из моих товарищей по Шелапутинской гимназии.

45

дела делами (фр.).

46

Довольно известная танцовщица M.M. Юрьева.

47

О, эта проклятая шайка! (нем.).

48

А.А.Семенов, мой двоюродный брат, директор сахаро-песочного завода в Мериневке.

49

Palazzo Massimi alle colonne — старинный дворец в Риме, в котором в 1915-1916 гг. жила наша семья.

50

Собеседник (фр.).

51

Известие, к счастью, оказавшееся ложным.

Прим. публ.: Арестованный ВЧК в июне 1918 П.И.Пальчинский был объявлен при начале «красного террора» (в сентябре того же года) заложником, но не был тогда расстрелян, а в феврале 1919 освобожден. Расстреляли его десять лет спустя, в 1929.

52

Наше положение блестяще, но безнадежно (нем.).

53

Революция презрения (фр.).

54

Немецкая отвага и честность (нем.).

55

«Декларация прав человека и солдата» (фр.).

56

На этом восклицании был построен фельетон Б.В.Савинкова в "Русских Ведомостях" незадолго до гибели газеты (в мае или июне 1918 г.).

57

Л.В.Кастальская - молодая артистка кинематографа, хорошо ведомая всей московской "богеме", известная под прозвищем Би-ба-бо (хотя нисколько не походила на эту уродливую куклу и отличалась привлекательной внешностью). Расстреляна большевиками безо всякой вины, по какому-то доносу 4 ноября 1918 г. в Петровском парке.

58

Нет ничего более сладостного и достойного славы, чем умереть за Галлию! (лат.).

59

краснобай (фр.).

60

по существу (фр.).

61

До сих пор записи дневника датировались, по украинской привычке, новым стилем. С 19.XI/1.XII я перешел на стиль старый, принятый на Дону.

62

«это приносит столько удовольствия и стоит так дешево» (фр.).

63

его светлость (фр.).

64

Проницательные умы сходятся (фр.).

65

«Дама и клоун» (фр.).

66

Не следует повторяться (лат.)

67

Первобытное столпотворение, роман, сплетни, смесь латинского праха и греческой пыли (фр.).

68

От фр.: brutal — грубый, зверский.

69

костюм (фр.).

70

Ю.Н.Семенов, редактор газеты «Жизнь», издаваемой Отделом пропаганды.

71

Канун Страстной Пятницы (нем.).

72

Б.А.Энгельгардт, назначенный в то время помощником управляющего Отделом пропаганды.

73

обман, блеф (англ.).

74

Прежде (фр.).

75

Поменяйтесь местами! (фр.).

76

между нами говоря (фр.).

77

Возможно: sauf salvenauf — пей залпом (груб., нем.).

78

тыловики (фр.).

79

Это сбылось: военный суд оправдал Глаголина.

80

В наст. время — Пролетарск, город в Ростовской области России. — Прим. публ.

81

В наст. время — Будённовск, город в Ставропольском крае России, административный центр Будённовского муниципального округа. — Прим. публ.

Комментарии

1

«Русская акция» — это помощь, осуществляемая и финансируемая Чехословацкой республикой (ЧСР) с 1921 по 1934. Она была направлена на помощь будущей (без большевиков) России в деле сохранения и подготовки кадров интеллигенции. Рассчитывали, что молодые инженеры вернутся в ближайшее время в Россию, займут там ведущие посты и будут вести выгодную для чешской промышленности политику. Для осуществления «Русской акции» в ЧСР создавались десятки различных комитетов. Их координационным центром стал Земгор (Объединение российских земских и городских деятелей). В результате Прага в те годы стала настоящим «Русским Оксфордом» и первым научным и учебным центром для русских эмигрантов (бесплатное образование, стипендия): 2 гимназии, 4 института, 3 научных учреждения. В 1924 работало около 150 русских профессоров. Не только в Праге, но и в других странах русского «рассеяния» все желающие белоэмигранты и их родственники могли получить образование за счет русских благотворительных фондов и меценатов. В 1934 «Русскую акцию» свернули, так как ЧСР установила дипломатические отношения с СССР. — Прим. публ.

2

Протопопов Александр Дмитриевич (1866—1918) — последний министр внутренних дел царского правительства (со 2.12.1916). На занимаемом посту проявлял слабость и нерешительность, что способствовало развитию трагических процессов в политической жизни страны начала 1917. Вечером 28.02.1917 добровольно явился в Таврический дворец и был препровожден в Министерский павильон. С марта по сентябрь 1917 находился в заключении в Петропавловской крепости, затем некоторое время под охраной в лечебнице для нервных больных с версией о "ненормальности". После Октябрьского переворота переведен в Таганскую тюрьму Москвы. Расстрелян ЧК 27.10.1918 «по административному усмотрению», без суда. — Прим. публ.

3

Кафе «Бом», владельцем которого был один из участников знаменитого дуэта клоунов «Бим-Бом» М.А.Станевский, помещалось на Тверской, д. 37. После эмиграции хозяина и национализации кафе, с ноября 1919 в помещении «Бома» открылось оформленное Г.Б.Якуловым знаменитое «Стойло Пегаса», совладельцем которого стала «Ассоциация вольнодумцев» (московских имажинистов) в лице С.А.Есенина, А.Б.Мариенгофа, В.Г.Шершеневича. Здание не сохранилось.

4

Савельев Алексей Иванович (1883—1923) — российский и советский фотограф, мастер репортажной и портретной фотографии. Автор фоторепортажей о революции 1905, Февральской и Октябрьской революциях 1917; фотопортретов Л.Н.Толстого, К.А.Коровина, И.Д.Сытина и др. — Прим. публ.

5

Новицкий Константин — журналист. — Прим. публ.

6

Мрозовский Иосиф Иванович (1857—1934) — генерал от артиллерии, командующий войсками Московского военного округа в 1915—1917. Во время Февральской революции 1.03.1917 посажен под домашний арест, а 10.03.1917 уволен от службы по болезни с мундиром и пенсией. Его сменил подполковник Грузинов, затем эту должность занял полковник К.И. Рябцев. После Октябрьской революции эмигрировал во Францию, умер в Париже. — Прим. публ.

7

Амфитеатрова (рожд. Левицкая) Александра Николаевна (1858—1947) — певица, учительница пения, артистка Большого театра. Первая жена А.В.Амфитеатрова. — Прим. публ.

8

Дранков Александр Осипович (до 1913 — Абрам Иосифович) (1886—1949) — фотограф, кинооператор, продюсер, один из пионеров российского кинематографа, колоритнейшая фигура столичного дореволюционного бомонда. Основатель первого в России киноателье, где в 1908 был снят первый русский игровой фильм «Стенька Разин» («Понизовая вольница») — по мотивам народной песни «Из-за острова на стрежень...» Эмигрировал в 1920, с 1922 — в США, в последние годы жизни работал фотографом в Сан-Франциско. — Прим. публ.

9

Гиляровский Владимир Алексеевич (1853—1935) — русский и советский писатель, поэт, фельетонист, беллетрист, драматург, литературовед, журналист, краевед Москвы. Автор знаменитой книги "Москва и москвичи", описывающей традиции, быт и нравы Москвы второй половины XIX — начала XX столетия. — Прим. публ.

10

Здесь и ниже названы московские промышленные и торговые предприятия: «Т-во чугунолитейного и машиностроительного производства Доброва и Набгольц», «Т-во кожевенного производства Ал.Бахрушина и сыновей», торговый дом «Михайлов Федор и сын», шоколадная фабрика и торговый дом «Л.Ф. и Э.Тиде и К°», папиросная фабрика А.Катыка, «Московское акционерное о-во производства аптекарских и химических товаров К.Эрманса и К°».

11

Имеются в виду воины-ополченцы, на шапках у которых нашивались кресты.

12

Бубликов Александр Александрович (1875—1941) — инженер-железнодорожник, член 4 Государственной думы, представитель крупной торгово-промышленной буржуазии. В качестве комиссара Временного комитета Государственной Думы 28.02(13.03).1917 приказал остановить царский поезд, вышедший из Ставки в Царское Село и по железнодорожному телеграфу оповестил начальников всех железнодорожных станций страны о том, что власть перешла к Государственной Думе. По решению Временного правительства 8.(21).03.1917 в составе делегации комиссаров Государственной Думы прибыл в Могилёв для ареста бывшего царя и препровождения его в Царское Село. В сентябре 1917 выехал во Францию, в дальнейшем проживал в США. — Прим. публ.

13

Щегловитов Иван Григорьевич (1861—1918), русский государственный и общественный деятель, министр юстиции (1906-15), председатель Советов монархических съездов. Был причастен к организации дела Бейлиса (1911-13), поддерживал деятельность Союза Русского народа. 6.07.1915 был уволен от должности министра, но не потерял при этом расположения императора и 1.01.1917 был назначен председателем Государственного совета. В ходе Февральской революции первым из видных государственных деятелей империи, еще вечером 27 февраля, был арестован и стал пленником Министерского павильона Таврического дворца. С 1.03.1917 по 26.02.1918 находился в заключении в Петропавловской крепости, затем перевезен в Москву; расстрелян в ходе красного террора. — Прим. публ.

14

Рузский Николай Владимирович (1854—1918) — генерал. Сыграл выдающуюся роль в отречении Николая II. По воспоминаниям графа Фредерикса, присутствующего при отречении Николая II, известным в изложении графини М.Э.Клейнмихель, Н.В.Рузский будто бы грубым насилием принудил колеблющегося царя подписать заготовленное отречение от престола. Рузский держал Николая II за руку, другой рукой прижав к столу перед ним заготовленный манифест об отречении и грубо повторял: «Подпишите, подпишите же. Разве Вы не видите, что Вам ничего другого не остаётся. Если Вы не подпишете — я не отвечаю за Вашу жизнь». Николай II во время этой сцены смущённо и подавленно смотрел вокруг. В 1917 гордился своей ролью в отречении императора, но позднее высказывал сожаление, что нарушил в те дни присягу и не поддержал императора. Арестован 11.09.1918 в Ессентуках красными. Отказался возглавить части Красной армии, ссылаясь на неприятие войны «русских с русскими». По данным белогвардейской комиссии по расследованию преступлений большевиков, 01.11.1918 был выведен на Пятигорское кладбище в составе группы заложников и зарублен кинжалом чекистом Г.А.Атарбековым. Генерал, согласно показанию свидетеля, скончался после пяти нанесённых ему ударов, не издав при этом ни единого стона. — Прим. публ.

15

Брусилов Алексей Алексеевич (1853—1926) — русский и советский военачальник. С марта 1916 — главнокомандующий Юго-Западным фронтом. Выдвинулся в число лучших полководцев Первой мировой войны, приобрел особую известность за разработку и проведение наступления русской армии летом 1916 («Брусиловский прорыв»). После Февральской революции — сторонник продолжения войны до победного конца. В мае 1917 назначен Верховным главнокомандующим русской армией. После смещения с этого поста в июле 1917 остался в распоряжении Временного правительства.

С 1920 в Красной армии. С мая 1920 возглавлял Особое совещание при главнокомандующем всеми вооружёнными силами Советской Республики, вырабатывавшее рекомендации по укреплению Красной армии. В сентябре 1920 совместно с М.И.Калининым, В.И.Лениным, Л.Д.Троцким и С.С.Каменевым подписал воззвание к офицерам армии барона Врангеля. В воззвании содержался призыв к прекращению Гражданской войны и гарантировалась амнистия всем, переходящим на сторону советской власти.

«Обращение Брусилова» многими из противников советской власти было воспринято как предательство: «Изменил России, предал народ Брусилов! — так сколько же за ним пойдёт слабых и колеблющихся? Насколько это воззвание произвело на непримиримых страшное и подавляющее впечатление, — в такой же противоположной мере сильно это подействовало на колеблющиеся массы». — Прим. публ.

16

Койранский Александр Арнольдович (1881—1968) — поэт, художник. После Октябрьской революции эмигрировал; в США редактировал английский перевод книги К.С.Станиславского «Моя жизнь в искусстве». — Прим. публ.

17

Бонч-Томашевский Михаил Михайлович (1883—1921?1939?) — театральный, а с 1915 — кинематографический режиссер. Принимал участие в постановках футуристического «Союза молодежи»; снял в 1916 несколько фильмов с участием А. Вертинского. В 1918 был главным режиссёром Киевского театра «Дом интермедий». По сведениям В.Мыльниковой: «В 1918 после установления на Украине Советской власти основал в Киеве "Студию экранного искусства", в которой преподавали Н.Евреинов, А.Вознесенский, М.Кольцов и В.Юренева. С 1919 работал режиссёром кинопроизводства «Красная Звезда» при киносекции Наркомвоена УССР. В 1919 работал главным режиссёром Киевского оперного театра «Музыкальная драма». В том же году поставил 6 агитфильмов. В 1980-х годах его дочь свидетельствовала, что на рубеже 1921—1922 он был арестован чекистами; дальнейшими сведениями о его судьбе семья не располагает. — Прим. публ.

18

Голицын, кн. Николай Дмитриевич (1850—1925) — сенатор, член Государственного совета, перед Февральской революцией председатель Совета министров. 4.03.1917 заключен в Петропавловскую крепость; давал показания Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. По окончании следствия 13.03.1917 освобожден. После захвата власти большевиками остался в России, зарабатывал на жизнь сапожным ремеслом и охраной общественных огородов. Хотя политической деятельностью не занимался, в 1920—1924 дважды арестовывался органами ВЧК-ОГПУ по подозрению в связи с контрреволюционерами. После третьего ареста в феврале 1925 в связи с «Делом лицеистов» по постановлению Коллегии ОГПУ был расстрелян 02.07.1925 в Ленинграде.

19

Горемыкин Иван Логгинович (1839—1917) — министр внутренних дел в 1895—1899, председатель Совета министров в 1906, 1914—1916. После Февральской революции 1917 был арестован. Допрашивался в Чрезвычайной комиссии Временного правительства, в мае 1917 с учётом возраста был амнистирован. В административном порядке выслан из Петрограда. Убит в Сочи вместе с женой, дочерью и зятем во время разбойного нападения банды преступников на его дачу.

20

Барк Петр Львович (1869—1937) — последний министр финансов царского правительства. В эмиграции принял в 1935 подданство Великобритании. — Прим. публ.

21

Кулицкий — предположительно, Евгений Феофанович, начальник Петроградской таможни.

22

Питирим, митрополит, в миру Павел Окнов (1858—1919). В ноябре 1915 по настоянию императрицы Александры Федоровны и Г.Е.Распутина назначен митрополитом Петроградским и Ладожским и архиепископом Свято-Троицкой Александро-Невской лавры. Активно участвовал в придворных интригах вокруг назначения Б.В.Штюрмера на пост председателя Совета министров. 28.02.1917 задержан и препровожден в Министерский павильон Таврического дворца. После заявления Питирима о намерении сложить с себя сан митрополита был отпущен в Александро-Невскую лавру «на покой». Через несколько дней уехал в Пятигорск, где оставался вплоть до декабря 1918, благополучно пережив дни красного террора. Затем перебрался в Екатеринодар, где вскоре скончался; похоронен в Екатеринодарском соборе. — Прим. публ.

23

Бердяев Николай Александрович (1874—1948) — русский философ, автор оригинальной концепции философии свободы и (после Первой мировой и Гражданской войн) концепции нового средневековья. Был семь раз номинирован на Нобелевскую премию по литературе (1942—1948). В 1920—1922 дважды подвергался аресту ЧК, его допрашивали лично Дзержинский и Менжинский. После высылки из СССР 29.09.1922 на так называемом «философском пароходе» жил сначала в Берлине, а с 1924 и до смерти — в Кламаре под Парижем. — Прим. публ.

24

Челноков Михаил Васильевич (1863—1935) — потомственный почётный гражданин, владел кирпичными заводами под Москвой. Принадлежал к купеческому роду Челноковых. Один из лидеров кадетской партии. В сентябре 1914 — марте 1917 — московский городской голова. После Октябрьской революции член подпольного антибольшевистского «Правого центра», затем в 1919 эмигрировал. Жил в Югославии, умер под Белградом. — Прим. публ.

25

Байков Александр Львович (1874—1943) — статский советник, проф. Московского университета и преподаватель университетского курса в лицее Цесаревича Николая. Придерживался крайне правых политических взглядов. 23.08.1922 выслан за границу на «философском пароходе "Обербюргермейстер Гакен"». Умер в Париже.

26

Эверт Алексей Ермолаевич (1857—1918) — русский военачальник, генерал от инфантерии, главнокомандующий армиями Западного фронта (1915—1917). После Февральской революции снят с поста и уволен от службы. После убийства Урицкого и объявления красного террора 20.09.1918 арестован ВЧК. Убит 12.11.1918 «при попытке к бегству». — Прим. публ.

27

Верёвкина Марианна Владимировна (нем. Marianne von Werefkin; 1860—1938) — русская художница, представительница экспрессионистского течения в живописи. С 1912 жила в Швейцарии. — Прим. публ.

28

Саблин Юрий Владимирович (1897—1937, расстрелян) — левый эсер, затем коммунист, военный деятель, командарм.

29

Якулов Георгий Богданович (Жорж Якулов, 1884—1928) — русский и советский художник армянского происхождения, живописец, график, декоратор, сценограф, теоретик искусства. Умер в Ереване от воспаления легких на фоне туберкулеза. — Прим. публ.

30

Новиков Михаил Михайлович (1876—1965) — депутат 4-й Государственной думы от Москвы, кадет, доктор зоологии. В 1922 в составе большой группы представителей русской интеллигенции был выслан в Германию («Философский пароход»), в 1923 переехал в Чехию. В Праге участвовал в организации и возглавил Русский народный университет. С 1935 профессор Карлова университета. С 1949 жил в США. — Прим. публ.

31

Московский артистический кабачок, по типу «Бродячей собаки» и «Привала комедиантов», председателем которого состоял Л.В.Собинов. См., напр., описание встречи в «Алатре» нового 1918-го года: Дон-Аминадо. Поезд на третьем пути. М., 1991. С. 193-194.

32

Нилов Константин Дмитриевич (1856—1919) — генерал-адъютант, флаг-капитан Гвардейского экипажа, член Высочайше учрежденного Комитета по устройству военного флота, командир речного Яхт-клуба. Один из наиболее приближенных к императору людей, по должности флаг-капитана сопровождал его во всех морских и речных поездках. Во время Первой мировой войны также постоянно находился при Николае II. Во время Февральской революции арестован, находился в заключении в Петропавловской крепости. 24.03.1917 уволен в отставку. После Октябрьской революции остался в России. Расстрелян большевиками в 1919. — Прим. публ.

33

Подбельский Вадим Николаевич (1887—1920) — советский государственный и партийный деятель, член партии большевиков с 1905. Нарком почт и телеграфов РСФСР (с 1918 по 1920). По официальной версии, в конце января 1920, во время субботника, напоролся ногой на старый гвоздь, вследствие чего произошло заражение крови. По неофициальной, стал жертвой контрреволюционного покушения. Похоронен в Братской могиле на Красной площади в Москве.

34

Восторгов Иван (Иоанн) Иванович (1864—1918) — священник Русской православной церкви, протоиерей. Проповедник, церковный писатель, миссионер, видный деятель монархического движения, председатель Русской монархической партии. Слух о его аресте после Февральской революции оказался ложным. После прихода к власти большевиков резко критиковал их деятельность в своих проповедях, призывал православных немедленно объединяться в «дружины пасомых» для защиты церкви. Арестован ЧК 30.05.1918 и публично расстрелян 05.09.1918 в порядке "красного террора" в Петровском парке в Москве.

35

Зайцева (рожд. Орешникова) Вера Алексеевна (1879—1965) — жена писателя Б.К.Зайцева.

36

Грузинов  Александр Евграфович (1873—1918) — подполковник, земский деятель, октябрист, командующий войсками Московского военного округа после отстранения Мрозовского. Утонул 9.09.1918 под Новочеркасском.

37

Трубецкой, кн. Евгений Николаевич (1863—1920) — философ, правовед.

38

Ликиардопуло Михаил Федорович (1883—1925) — переводчик Оскара Уайльда, секретарь журнала В.Я. Брюсова «Весы». После Октябрьской революции эмигрировал.

39

Жена Амфитеатрова-Кадашева — Анна Николаевна (рожд. Смирнова). А.В.Амфитеатров писал Горькому 11 июня 1913: «А старший сын у меня женился — на ком, собственно говоря, не знаю. Что-то, говорят, высоко декадентское... Ну, что ж, каждому времени свой круг...» (Литературное наследство. Т.95: Горький и русская журналистика XX века. Неизданная переписка. М., 1988. С.430). В Праге она покинула мужа, уйдя от него к писателю Осипу Дымову, много старше его, что вызвало изумление и пересуды в эмигрантской среде.

40

этим Господам из Совета (фр.) — Прим. публ.

41

Яблоновский(-Снадзский) (Александр Александрович 1870—1934) — русский писатель, редактор, беллетрист. В 1918, во время существования Украинской державы, жил в Киеве, публиковался как фельетонист в газетах «Утро», «Вечер» и «Киевская мысль». В январе 1919, во время петлюровской оккупации Киева, бежал в Одессу, где в марте стал одним из учредителей и сотрудников газеты «Наше слово» (вышло всего три номера, газета прекратила существование после взятия Одессы войсками атамана Никифора Григорьева). Приехав в Ростов-на-Дону, стал сотрудничать с местными белогвардейскими изданиями («Парус» и др.). В марте 1920, во время Новороссийской эвакуации частей ВСЮР, был вывезен из Новороссийска в Египет. В 1921 переехал из Египта в Берлин, в 1925 — в Париж. — Прим. публ.

42

Долгая и скорбная жалоба. Слово иеремиада было придумано в 1700-х годах во Франции как jérémiade и было отсылкой к «Плачу Иеремии» из Ветхого Завета. — Прим. публ.

43

Кускова Екатерина Дмитриевна (1869—1958) — экономист, публицист.

44

Осоргин (наст. фам. Ильин) Михаил Андреевич (1878—1942) — писатель. После Октябрьской революции выступал против политики большевиков. В 1922 выслан из СССР на «философском пароходе".

45

Мельгунов Сергей Петрович (1879/80—1956) — историк, публицист. С 1922 в эмиграции. Автор книги "Красный террор в России" и др.

46

Речь идет о семье министра народного просвещения в первых двух составах Временного Правительства Александра Аполлоновича Мануйлова (1861-1929). Его сын Александр (Шура) — товарищ Амфитеатрова-Кадашева по Московскому университету.

47

Волохова (рожд. Анцыферова, по сцене Волохова, в замужестве Волохова-Крамова) Наталья Николаевна (1878—1966) — драматическая актриса, автор воспоминаний о Блоке (1961), адресат циклов стихотворений Блока «Снежная маска» и «Фаина».

48

Непенин Адриан Иванович (1871—1917) — вице-адмирал, командующий Балтийским флотом с 1915. Растерзан толпой солдат и матросов. Это убийство вызвало протест даже в немецких газетах, что было отмечено Лениным в «Письмах издалека» как симптом единения буржуазии воюющих сторон против «революционных масс».

49

Третья неделя Великого поста. — Прим. публ.

50

Великий князь Кирилл Владимирович (1876, Царское село —1938) — второй сын великого князя Владимира Александровича, третьего сына императора Александра II, и великой княгини Марии Павловны; двоюродный брат Николая II.

В дни Февральской революции Кирилл Владимирович, вместо поддержки Николая II, стал первым из членов императорской фамилии, нарушивших присягу царю. По воспоминаниям ряда современников 01.03.1917 Кирилл Владимирович перешёл на сторону революции, надев «красный бант». и заявив, что он лично и вверенная ему воинская часть перешли на сторону Государственной думы и рады происходящей революции. Его поведение в дни революции впоследствии ставилось ему в вину его противниками. По их мнению, намеренное участие в заговоре против императора или поддержка заговора по закону о престолонаследии должны были лишить его и его потомков права претендовать на российский престол, что не помешало ему и его потомкам впоследствии самим претендовать на российский престол несмотря на запрещающий это закон о престолонаследии Российской империи.

8.03.1917 Временное правительство отдало приказ об аресте Николая II и его семьи. Кирилл Владимирович в знак протеста подал в отставку. Вскоре он нелегально выехал в Финляндию, которая тогда ещё оставалась в составе Российской империи, где у него родился сын Владимир, после смерти отца унаследовавший главенство в Императорском доме.

После расстрела в 1918 в Екатеринбурге Николая II и его семьи, а также его брата Михаила Александровича, Кирилл Владимирович оказался старшим в генеалогическом порядке членом Императорской Фамилии. 31.08.1924 он, несмотря на то, что Советский Союз уже был признан некоторыми государствами, на правах старшего представителя династии провозгласил себя Императором Всероссийским под именем Кирилла I. Это решение было поддержано не всеми русскими монархистами. — Прим. публ.

51

Дейкарханова Тамара Христофоровна (1889—1980) — Актриса, педагог. Родилась в Москве в семье армянского врача и французской домохозяйки. Ученица школы при Первой студии Московского художественного театра (МХТ) набора 1907 г. Друг семьи ведущего актера МХТ В.И.Качалова. Играла в альма-матер. Прима театра миниатюр «Летучая мышь» Никиты Балиева. Эмигрировала. Жила преимущественно в Югославии. В 1929 уехала в США. Профессор Колумбийского университета. Организовала Русский театр в Америке. Вместе с А.Тамировым открыла студию грима. В 1935 создала собственную Студию-школу драматического искусства. Уже совсем пожилой (семидесяти шести лет) играла Анфису в вызывавших острые споры «Трех сестрах» (спектакль Ли Страсберга, подготовленный в «Actors Studio», 1965). — Прим. публ.

52

Балиев Никита Федорович (имя при рождении — Мкртич Балян) (1877—1936) — актёр, режиссёр и легендарный конферансье, основатель и директор пародийного московского театра «Летучая мышь», французского Le Théâtre de la Chauve-Souris и бродвейского Chauve-Souris.

53

Балтрушайтис Юргис Казимирович (1873—1944) — русский и литовский поэт-символист и переводчик, дипломат.

54

Имеется в виду, вероятно, фильм «Великие дни Российской революции», снятый коллективом операторов и изображающий события 28 февраля — 4 марта 1917 (см. о нем: Росоловская Ванда. 1917 год в документах кино-хроники // Новый мир. 1937. №11. С.300-303).

55

Максимов Андрей Семенович (1866—1951) — вице-адмирал в 1914, после Февральской революции матросами и солдатами Гельсингфорса избран командующим Балтийским флотом и, как писал А.И.Деникин в «Очерках русской смуты», находился «всецело в руках мятежного исполнительного комитета Балтийского флота» (Вопросы истории. 1990. №7. С. 110).

56

«Русская воля» — ежедневная политическая, общественная и литературная газета, выходившая в Петрограде в 1916-1917. Ведущим публицистом и фактическим редактором газеты был А.В.Амфитеатров. Л.Н.Андреев с августа 1916 заведовал в газете отделами беллетристики, критики и театра (см. его письмо к брату, полное восторгов от «финансового великолепия» сделанных ему предложений: Литературное наследство. Т.2. М., 1932. С. 181), а с 13 апреля 1917, когда в результате конфликта в редакции, описываемого далее в публикуемом дневнике, Амфитеатров-отец вышел из газеты, — стал ее главным редактором. Существуют доказательства, что «Русская воля» тайно финансировалась правительством и департаментом полиции (тайный агент полиции журналист И.Ф.Манасевич-Мануйлов принимал участие в создании газеты, судя по опубликованным его допросам. См.: Падение царского режима. Л., 19241926. T.I. С.42; T.IV. С. 152-157). Кроме того, деньги на издание дали несколько крупнейших российских банков. Имелось в виду под видом либерального издания, с привлечением ведущих литературных сил (кроме Л.Андреева и А.Амфитеатрова — И.Бунин, А.Куприн, Ф.Сологуб, А.Н.Толстой и др.)» выражать интересы руководителей русской тяжелой промышленности. По формулировке Ленина, была «одной из наиболее гнусных» буржуазных газет, «основанной на заведомо темные деньги» и «служащей худшим из капиталистов». Ю.Г.Оксман констатировал: «Февральская революция помешала превращению в петлю провокационного узла, завязанного в "Русской воле"» (Оксман Ю. «Русская воля», банки и буржуазная литература // Литературное наследство. Т.2. М., 1932. С. 165-186).

57

Речь идет о знаменитом клоуне и дрессировщике Владимире Леонидовиче Дурове (1863-1934), который в цирковых номерах «нападал на бюрократизм, произвол, взяточничество царской России» (Театральная энциклопедия. Т.2. М., 1963) и, как видно, увлекался злободневной тематикой и после падения самодержавия.

58

«Новая жизнь» — газета «левых меньшевиков» (социал-демократов «интернационалистов»). Выходила в Петрограде с апреля 1917 по июль 1918 под ред. Горького, который опубликовал в ней цикл своих статей «Несвоевременные мысли».

59

Гаккебуш (после начала Первой мировой войны сменил фамилию на Горелов) Михаил Михайлович (1874—1929) — журналист, фактический главный редактор «Биржевых ведомостей» в 1906—1916.

60

Тан (наст. имя и фам. Натан Менделевич Богораз) Владимир Германович (1865—1936) — прозаик, этнограф. После Октябрьской революции в своих публицистических статьях, печатавшихся в журналах «Россия» и «Новая Россия», выступал как сменовеховец (т.е., за примирение и сотрудничество с Советской Россией). В 1930-х первый директор Музея религии в Казанском соборе Ленинграда. Умер от тромбофлебита. Двоюродный дядя советской правозащитницы Ларисы Богораз (1929—2004).

61

Ашешов Николай Петрович (1866—1923) — журналист, писатель.

62

Адрианов Сергей Александрович (1871—1942) — литературный критик, публицист, переводчик.

63

Севский Виктор (лит. псевдоним Вениамина Алексеевича Краснушкина; 1890?—1920) — публицист. По происхождению из донских казаков. Сын художника А.3.Краснушкина. Редактор-издатель выходившего на территории Всевеликого Войска Донского при атамане П.Н.Краснове в 1918—1919 журнала «Донская волна», автор брошюры «Генерал Корнилов» (Ростов, 1919). По всей видимости, арестован и погиб после взятия красными Ростова в 1920. О его расстреле упоминает писатель Глеб Алексеев в письме к издателю берлинского журнала «Новая русская книга» А.С. Ященко от 21.03.1921 (см.: Русский Берлин. Париж, 1983. С.97).

64

Лопатин Герман Александрович (1845—1918) — революционер-народник. Скончался от онкологического заболевания 26.12.1918.

65

Дризен (Остен-Дризен), барон Николай Васильевич (1868—1935) — русский мемуарист, историк театра. С 1919 в эмиграции: сначала в Финляндии, затем — во Франции.

66

Рейснер Михаил Андреевич (1868—1928) — социолог, историк, правовед, профессор. Отец Л.М. Рейснер.

67

Демократический республиканский Союз — эфемерная партия, созданная в первые дни революции при газете «Русская воля» стараниями Амфитеатрова-отца. После выхода А.В.Амфитеатрова из редакции «Русской воли» существовал при редакции журнала «Красное знамя». Его программа сформулирована в приложении к 1-му номеру журнала (см.: Красное знамя. 1917. №1. С. 110-111).

68

Рейснер Лариса Михайловна (1895—1926) — русская революционерка, писательница и поэтесса, журналистка, дипломат. Выросла в богатой петербургской семье, с юности попала в столичную богему. В 1916-17 пережила бурный роман с Н.С.Гумилевым. В 1918 вышла замуж за Фёдора Раскольникова, заместителя наркомвоенмора Троцкого по морским делам, и вступила в РКП(б). В декабре 1918 становится комиссаром Генштаба Военно-Морского флота РСФСР. "Революционная биография" сделала из Рейснер символ «женщины русской революции»: её образ послужил для Вс. Вишневского прототипическим источником для создания знаменитой «Оптимистической трагедии». Вместе с тем, записи воспоминаний на ее счет моряков таковы, что пересказывать неловко. Зимой 1920-21 в голодном и холодном Кронштадте супруги Раскольниковы вели образ жизни, который самым мягким словом определялся бы как «нескромный». Да, конечно, давно уже существовали пайки для «ответственных работников», «госдачи» и т.п., однако новоявленная традиция предписывала никак это не афишировать, тем паче не хвалиться. А супруги-революционеры расположились в богатом особняке, завели обширный штат прислуги, устраивали на прежний манер «приемы», на коих мадам любила блистать нарядами. После разрыва с Раскольниковым была гражданской женой Карла Радека. В 1926 внезапно заболела тифом и скоропостижно скончалась в возрасте 30 лет.

69

Отметим любопытное историческое сближение: марка автомобиля была названа по фамилии конструктора, на дочери которого — графине Комбетт де Комон — женился вторым браком в феврале 1933 Зиновий Пешков (см.: Пархомовский М.А. Сын России, генерал Франции. М., 1989. С.237).

70

Василевский (псевд. He-Буква) Илья Маркович (1882—1938) — журналист, фельетонист, литературный критик. В 1907—1911 издавал в Петербурге понедельничную общественно-политическую и литературную газету «Свободные мысли», в 1915—1917 редактировал «Журнал журналов». Был женат первым браком на Л.Е.Белосельской-Белозерской, впоследствии ставшей женой М.А.Булгакова; вместе с ней эвакуировался с войсками Врангеля из Крыма в Константинополь, потом переехал в Париж, позднее в Берлин. Пытался возобновить в Париже, а затем в Берлине издание «Свободных мыслей» (вышло около десяти номеров в 1920 во Франции и всего два номера в 1921 в Германии). В конце августа 1923 вместе с женой возвратился в РСФСР. Активно работал в советской печати. Репрессирован, расстрелян.

71

Окунев (наст. фам. Окунь) Яков Маркович (1882—1932) — писатель-фантаст, стоял у истоков жанра научной фантастики в СССР. Умер от сыпного тифа.

72

Малько Николай Андреевич (1883—1961) — дирижер, в 1920 — нач. 1930-х — директор Ленинградской филармонии и профессор консерватории. Позднее эмигрировал.

73

Мейчик Анна (Александра Давыдовна; 1875—1934) — певица Мариинского театра; в 1922 эмигрировала.

74

Боссе Гуальтер Антонович (1877—1953) — певец (бас), режиссер и педагог. С 1910 — в Мариинском театре.

75

Коутс Алберт (1882—1953) — дирижер. Англичанин по происхождению, родился и вырос в Петербурге, в 1911—1917 был главным дирижёром Мариинского театра. После прихода большевиков к власти, в апреле 1919 эмигрировал в Великобританию.

76

Петренко Елизавета Федоровна (1880—1951) — певица, солистка Мариинского театра в 1905—1915.

77

Родичев Фёдор Измайлович (1854—1933) — русский земский и политический деятель, последователь либерализма, адвокат. Один из основателей партии кадетов, член всех четырёх созывов Государственной думы (1906—1917). В одной из речей в Думе назвал виселицу «столыпинским галстуком» — выражением, которое в дальнейшем стало крылатым. В 1917 был избран членом Учредительного собрания. После захвата власти большевиками подвергался аресту. Проживал в Петрограде, скрываясь на квартирах друзей. С 1919 — в эмиграции во Франции, затем в Швейцарии. Умер в Лозанне. — Прим. публ.

78

Скобелев Матвей Иванович (1885—1938) — один из организаторов Петроградского Совета.

Прим. редактора: Скобелев Матвей Иванович (1885—1938) член РСДРП, меньшевик с 1903, депутат IV Государственной думы, один из лидеров социал-демократической фракции. В 1917 — заместитель Председателя Исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, один из лидеров эсеро-меньшевистского блока Петросовета. В мае — августе — министр труда Временного правительства. Октябрьскую революцию принял сдержанно. Осудил разгон Учредительного собрания, членом которого он был избран от Закавказья, и расстрел демонстрации протеста. Но затем официально отошёл от меньшевиков, В 1918 уехал в Закавказье. В 1920 эмигрировал из Грузии во Францию. Там содействовал установлению торговых сношений Советской России с Францией и Бельгией. В 1922 вступил в РКП(б). С 1925 — в Москве, на советской работе. 29.07.1938 приговорён Военной коллегией Верховного суда СССР к расстрелу по обвинению в участии в террористической организаци.

79

Щербачёв Владимир Владимирович (1887—1952) — русский и советский композитор и музыкальный педагог. Был дружен с поэтом В.В,Маяковским. — Прим. публ.

80

Имеется в виду нота П.Н.Милюкова державам Антанты, в которой декларировалось, что Россия будет участвовать в мировой войне до полной победы.

81

Тимофей Иванович Кирпичников, унтер-офицер Запасного батальона Лейб-гвардии Волынского полка. «Принято считать, что именно с его выстрела, которым был убит начальник Учебной команды батальона капитан Лашкевич, и начались события 27 февраля 1917 года — первого дня революции, — пишет В.Дуров. — За это Кирпичников был награжден самим генералом Л.Г.Корниловым, тогдашним командующим Петроградским Военным округом, Георгиевским крестом 4-й степени...» — Военная быль. 1994. №5(134). С. 19. Далее автор упоминает другую версию (со слов внука Корнилова Л.А.Шапрон-дю-Ларрэ), что убийцей якобы был один из вольноопределяющихся батальона, а Т.И.Кирпичников к революционным событиям отношения не имел, став жертвой «рекламной шумихи» прессы того времени. Это предположение не убедительно, учитывая размах «рекламной шумихи» — цветной портрет на обложке «Солнца России» (1917. №19) с подписью: «Первым поднял знамя восстания, за что и награжден Георгиевским крестом», портрет работы знаменитого фотохудожника М.С.Наппельбаума (поместившего, кстати, на страницах «Солнца России» целую галерею портретов виднейших деятелей Февраля — от Керенского до командирши женского батальона смерти Бочкаревой). В 1918 Кирпичников явился к командиру Корниловского полка А.П.Кутепову, изъявив желание служить в Белой армии, — и по приказу Кутепова был расстрелян.

82

Винавер Максим Моисеевич (1862 или 1863—1926) — один из лидеров партии кадетов, гласный Петроградской городской думы. Весной 1919 вошел в Крымское правительство в качестве министра внешних сношений, вел переговоры с союзным командованием о защите Севастополя от наступающей Красной армии. Вместе с Крымским правительством был эвакуирован союзниками при захвате Крыма большевиками в 1919.

83

Зарудный Александр Сергеевич (1869—1934) — адвокат, сын сенатора С.И.Зарудного. При Временном Правительстве — сенатор, товарищ министра юстиции.

84

Балиев Никита Федорович (имя при рождении — Мкртич Балян) (1877—1936) — актёр, режиссёр и легендарный конферансье, основатель и директор пародийного московского театра «Летучая мышь», французского Le Théâtre de la Chauve-Souris и бродвейского Chauve-Souris.

85

Смирнов Николай Григорьевич (1890—1933) — писатель. После Октябрьской революции организовал в Калуге театр революционной сатиры, был его режиссером, писал для него пьесы и скетчи. Получила известность экранизация его романа 1930 года «Джек Восьмеркин — американец».

86

Слово, обозначавшее совокупность социал-революционеров и социал-демократов. — Прим. публ.

87

Д’Актиль — псевдоним Анатолия (Носона-Нахима) Адольфовича (Абрамовича) Френкеля (1890—1942) — поэта, переводчика. Как сообщает статья в словаре «Русские писатели. 1800—1917»: «В кон. 1917 переехал в Ростов-на-Дону, где печатал заметки в поддержку большевиков в местной газ. РСДРП "Наше знамя" и работал в эстрадном т-ре "Кривой Джимми" вместе с Д.Я. Покрассом, с к-рым после освобождения города 1-й Конной армией (1919) перешел на службу в ее Политотдел. В сов. время написал тексты "Марша конницы Буденного" и "Марша энтузиастов", мн. песен Л.О. Утесова, либретто оперы И.О. Дунаевского "Дороги к счастью", выпускал сб-ки полит, и антирелиг. сатир. Умер в блокадном Ленинграде».

88

Князев Василий Васильевич (1887—1937) — поэт-сатирик. Постоянный автор журнала «Сатирикон» в 1908—1913. Репрессирован, расстрелян.

89

Кропоткина (в браке — Лебедева) Александра Петровна (1885—1966) — дочь П.А.Кропоткина. Исследователь биографии Кропоткина пишет о ней: «После смерти отца развелась с Б.Ф.Лебедевым и уехала сначала во Францию, а затем в Англию. Вскоре вышла замуж за американского журналиста Лоримера Хаммонда. С начала 30-х гг. постоянно жила в Нью-Йорке. Занималась переводами на английский язык сочинений Ф.М.Достоевского и Л.Н.Толстого...» (Старостин Е.В. П.А.Кропоткин (1842—1921): Библиографический указатель печатных трудов / [Ротапринт]. М., 1980. Т.2. С.225).

90

Карпович Петр Владимирович (1874—1917) — эсер, член боевой организации.

91

Колосов Евгений Евгеньевич (1879—1937) — журналист, историк, сотрудник «Русского богатства». Несколько раз арестовывался при царском правительстве. Гостил в Италии у А.В.Амфитеатрова в Кави ди Лаванья. Был избран членом Учредительного собрания. В 1920—1930-е как бывший эсер неоднократно арестовывался ГПУ—НКВД, а в 1937 в омской ссылке, по свидетельству Ю.Г.Оксмана, был расстрелян в местной тюрьме.

92

Луженовский Гавриил Николаевич (1870—1906) — старший советник Тамбовского губернского правления, лидер правой монархической тамбовской организации «Группа русских людей», начальник отряда по подавлению крестьянских волнений. 16.01.1906 на платформе железнодорожной станции в Борисоглебе ранен М. Спиридоновой четырьмя выстрелами и через месяц скончался. Покушение было сделано по решению Тамбовского губернского комитета партии социалистов-революционеров.

93

В своих мемуарных заметках Лидия Осиповна Дан упоминает об этом ныне прочно забытом эпизоде: «Сталин тоже был на Ангаре, но в другом, более глухом месте. В Ачинск он попал или перед самой революцией, а вернее, уже после "амнистии", возвращаясь в Россию, и в Ачинске встретился с Каменевым, и они вместе оттуда посылали телеграмму великому князю Михаилу Александровичу» (Из архива Л.О.Дан. Амстердам, 1987. С. 104). Телеграмма в печати не появилась (по мнению Д.И.Зубарева, сообщившего мне процитированную выдержку, ее мог задержать работавший в редакции «Известий» В.Д.Бонч-Бруевич). Сам факт ее подачи отрекшемуся «в пользу народа» Михаилу Александровичу от ссыльных большевиков получил в то время широкую огласку (см., напр.: С.А.Есенин: Материалы к биографии. М., 1992. С.251- 252, 412). Авторы биографии Есенина, отец и сын Куняевы, делают на основании этого фантастическое допущение, что Есенин был убит в «Англетере» по приказу Л.Б.Каменева, которому А.И.Тарасов-Родионов, дескать, доложил содержание своего разговора с Есениным, в том числе и о якобы имеющемся у Есенина «компромате» на Каменева — подлиннике упомянутой телеграммы (Куняев Сергей, Куняев Станислав. Сергей Есенин / Серия «Жизнь замечательных людей». М., 1995. С.535-536).

94

Венский (Фролов) Евгений (наст. фам. Пяткин Евгений Осипович, 1884—1943, умер в лагере) — поэт-сатирик, пародист, фельетонист. Сотрудник «Сатирикона» и «Нового Сатирикона» и множества других изданий. Первый псевдоним — по имени известного петербургского ресторана «Вена», излюбленного места предреволюционной литературно-артистической и художественной богемы. После окончания гражданской войны широко сотрудничал в советских изданиях, несмотря на то, что его сотрудничество в белой печати вызвало публичное негодование Демьяна Бедного, — почему-де Венский, подобно Гумилеву, не расстрелян? Уже 1.05.1922 в качестве репортера газеты «Красное знамя» (по иронии судьбы одноименной с журналом А.В. Амфитеатрова) Венский присутствовал на параде в Москве. Публиковался в сатирических журналах «Смехач», «Бегемот», «Крокодил». В соавторстве с В.П. Катаевым, Ф.Ф. Эккертом и К.Д. Грековым написал первую советскую «политоперетту» «Атлантида» (пародия на роман П. Бенуа и язвительное высмеивание белой эмиграции). В 1926 издал два сборника рассказов («Опиум» и «Реальный метод»). В последние годы жизни работал над не сохранившимся романом о Фаддее Булгарине. Арестован 17.10.1942 в Москве, осужден на 5 лет лагерей. По официальным данным, 4.11.1943 умер, разбитый параличом, от дистрофии в Красноярской краевой больнице (см.: Вечерняя Москва. 1989, 3 января).

95

Мирский-Гецевич Борис Сергеевич (псевд. Борис Мирский, 1892 — 1955) — русский и французский юрист и публицист историк права. До 1918 года работал приват-доцентом Петроградского университета, преподавал международное право. Сотрудничал с рядом сатирических журналов той поры. В 1920 эмигрировал во Францию. Печатался в многочисленных эмигрантских изданиях и французской периодической печати. Во время Второй мировой войны жил и работал в США.

96

Пильский Петр Моисеевич (1876—1942) — прозаик, литературный и театральный критик. В мае-июле 1917, в канун революционных событий, совместно с Куприным редактировали ежедневную газету с ярко выраженной антибольшевистской ориентацией «Свободную Россию». В 1918, при большевиках, после ряда острых фельетонов и статьи «Смирительную рубаху!» был арестован и отправлен в военную тюрьму. Ему приписывалась «цель вызвать в массах недоверие к Советской власти и враждебное к ней отношение». Дело было передано в ревтрибунал; Пильского выпустили из тюрьмы с подпиской о невыезде. Однако он бежал в Киев, затем в Херсон, оттуда через Румынию пробрался в Прибалтику. С 1920 — в эмиграции в Латвии, где снискал славу «золотого пера» русской прессы Латвийской Республики. Сотрудничал с газетой «Сегодня», которая нарабатывала репутацию одного из передовых органов печати в русских эмигрантских кругах. В мае 1940, примерно за месяц до ввода советских войск в Латвию, перенёс инсульт, вследствие чего был парализован. Когда по распоряжению советской администрации была запрещена газета «Сегодня» и начались аресты её сотрудников, пришли и к Пильскому. Однако ввиду его тяжёлого физического состояния арестовывать его не решились, ограничившись конфискацией личного архива. Последние полтора года жизни Пильский находился в беспомощном состоянии, требующим постоянного за ним ухода. Скончался 12.12.1941 года, уже когда Рига была оккупирована немецкими войсками.

Вот как он видел Пильского русско-американский публицист М.Л.Слоним: «Были в нём замашки и привычки богемы, он дневал и ночевал в кафе и ресторанах, обожал разговоры до утра в каком-нибудь литературно-артистическом клубе, любил возбуждение от вина, атмосферу дружбы, споров и ссор, перекрёстный огонь шуток и эпиграмм, игру флирта и влюблений, беспорядок и толчею случайных вечеринок и непринуждённых пирушек».

97

Бухов Аркадий Сергеевич (1889—1937) — писатель-сатириконец. В 1918 оказался на польской территории, жил в Каунасе, редактировал газету «Эхо»; в 1927 возвратился в СССР, сотрудничал в советских сатирических журналах. С 1928 — секретный сотрудник ОГПУ-НКВД[1]. С 1932 работает в журнале «Крокодил». В 1937 арестован, расстрелян.

98

Зозуля Ефим Давыдович (1891—1941) — писатель. В 1923 вместе с М.Кольцовым основал журнал «Огонёк» (был составителем номеров, постоянным автором, позднее организовал книжную серию «Библиотека „Огонька“»). С началом Великой отечественной войны пошёл в ополчение рядовым, два месяца служил в артиллерии, затем получил назначение во фронтовую газету. Военный корреспондент газеты 31-й армии «Иду на врага». Умер от ран 3 ноября 1941.

99

Герман Эммануил Яковлевич (псевд. Эмиль Кроткий; 1892—1963) — поэт-сатирик, эпиграммист. Судя по опубликованным в период между Февральской и Октябрьской революциями стихотворениям, занимал в те годы антибольшевистские позиции. С 1931 (с перерывом) — постоянный автор московского журнала «Крокодил». И.Ильф и Е.Петров вывели Кроткого в романе «Золотой телёнок» под именем фельетониста Гаргантюа.

«Он подошел к призадумавшемуся Хираму и стал что-то с жаром ему объяснять. Хирам принялся слушать, но скоро убедился, что ровно ничего не может разобрать. Между тем Гаргантюа, поминутно поправляя что-нибудь в туалете Хирама, то подвязывая ему галстук, то снимая с него пушинку, то застегивая и снова расстегивая пуговицу, говорил довольно громко и, казалось, даже отчетливо. Но в его речи был какой-то неуловимый дефект, превращавший слова в труху. Беда усугублялась тем, что Гаргантюа любил поговорить и после каждой фразы требовал от собеседника подтверждения.

– Ведь верно? – говорил он, ворочая головой, словно бы собирался своим большим хорошим носом клюнуть некий корм. – Ведь правильно? Понятно?

Только эти слова и были понятны в речах Гаргантюа. Все остальное сливалось в чудный убедительный рокот. Мистер Бурман из вежливости соглашался и вскоре убежал. Все соглашались с Гаргантюа, и он считал себя человеком, способным убедить кого угодно и в чем угодно.»

100

Волин Юрий Самойлович — писатель, в годы революции сотрудник ряда сатирических изданий.

101

Аверченко Аркадий Тимофеевич (1881—1925) — писатель.

102

«Барабан» — еженедельный сатирический журнал, выходивший в 1917 — начале 1918 под редакцией М.С.Линского. В журнале печатались ведущие сотрудники «Нового Сатирикона»: Арк. Аверченко (под своей фамилией и множеством псевдонимов), художник А.Радаков, а также Амфитеатров-Кадашев, Виктор Севский, Бор. Мирский, Бор. Флит.

103

Перед Февральской революцией Ю.М.Нахамкис подал прошение на высочайшее имя о изменении фамилии, ввиду ее неблагозвучности, на Стеклов. Сведения об этом стали достоянием газет, и дооктябрьские сатирические журналы всячески обыгрывали этот эпизод с «Нахамкесом-припадающим» (по принятому началу прошения: «Припадая к стопам Вашего Величества... »).

104

«Заем свободы» был выпущен Временным Правительством постановлением от 27 марта 1917 для финансирования участия России в мировой войне. Заем был рассчитан на 54 года из 5% годовых, при начальной цене облигации 85 р. Из политических партий против «Заема свободы» агитировали только большевики, но, несмотря на санкционированную властями кампанию в его поддержку (см., напр.: Лукоморье. 1917. №19/20 — где весь номер был наполнен материалами в поддержку займа, лозунгами типа «Бей штыком, но бей и рублем»), в народе «заем» не пользовался ни малейшим успехом.

105

«Красное знамя» — журнал, продолжавший тот, что издавался А.В.Амфитеатровым в эмиграции в Париже в 1906-1907. Возобновленный в мае 1917 в Петрограде как двухнедельный «орган республиканской мысли», журнал вышел тремя номерами (последний №3/4 — сдвоенный). Позицию Амфитеатрова-старшего в то время характеризует набор откровенно эсеровских лозунгов на последней странице 1-го номера.

106

Арефин Сергей Яковлевич — писатель, публицист, собиратель песен донских казаков. Имеется в виду его комедия «Митра (Сцены из жизни захолустья)», помещенная в №1 «Красного знамени». О полной нецензурности пьесы для театра и просьбе к Арефину переделать ее в повесть (что не было исполнено) писал Горькому В.А.Тихонов 29 сентября 1912 (см.: Литературное наследство. Т.95: Горький и русская журналистика начала XX века. М., 1988. С.751).

107

Тома Альбер (1878—1932) — французский политический деятель. Министр вооружений и промышленности А.Тома прибыл в Петроград со специальной миссией 10 апреля 1917. См. подробнее в воспоминаниях французского посла (Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991).

108

Плено Павел Иванович — фабрикант, председатель правления и директор-распорядитель московского т-ва Ралле и К° (ныне — парфюмерная фабрика «Свобода»), близкий знакомый Амфитеатрова-Кадашева.

109

Имеется в виду кн. Львов Георгий Евгеньевич (1861-1925), премьер-министр первого состава Временного Правительства (до 8 июля 1917). П.Н.Милюков писал о нем в своих воспоминаниях: «Надо признать, что выбор князя Львова главой революционного правительства был столь же неудачен, сколько он был в свое время неизбежен. Гамлетовская нерешительность, прикрытая толстовским непротивленчеством и облеченная в слащаво-елейный, официально-оптимистический стиль, — это было прямо противоположно тому, что требовалось от революционного премьера».

110

История явно из разряда мифов. Ср. с рассказом писательницы Ирины Владимировны Одоевцевой (1895—1990) (из интервью для Радио "Свобода" к 50-летию революции в России, записал проф.А.Н.Малышев в 1964—1966):

"И вдруг, если кто-нибудь закричит: "Ах, он у меня украл кошелек!", сейчас же делали самосуд. ... рассказывали, например, такую вещь. Какой-то человек ехал в поезде и закричал: "У меня украли деньги!" "Кто украл?" "Вот этот мальчишка!" Мальчишку тут же убили. Через пять минут этот человек говорит: "Да нет, я ошибся - вот мой кошелек!" Тогда и его сбросили с поезда.

111

Ср. в письме Амфитеатрова-старшего к М.Горькому от 8 июня 1908, после прочтения «Матвея Кожемякина»: «Если позволите несколько мелких отметок, то вот: 1) Не Исаию, но Исакия. Это из Печерского патерика. "Наш еси, брате Исакие, воспляши с нами!" Отсюда — "Наш брат Исакий"» (Литературное наследство. Т.95. М., 1988. С.204). Имеется в виду пустынник Исакий, которого черти заставляли играть и плясать под музыку (Киевско-Печерский патерик по древним рукописям. Киев, 1870. С. 14-15).

112

То есть Виктором Михайловичем Черновым.

113

Кавеньяк Луи Эжен (1802-1857) - французский генерал и государственный деятель, главный организатор расправы над парижскими рабочими во время подавления Июньского восстания 1848 года.

114

Раскольников (наст. фам. Ильин) Федор Федорович (1892—1939) — советский военный и государственный деятель, советский писатель и журналист, дипломат. После Февральской революции руководил кронштадтской газетой «Голос правды», был председателем Кронштадтского совета. В октябрьские дни — участник боев под Пулковым. С 1918 зам. наркома по морским делам, член реввоенсовета Восточного фронта, член РВСР. В 1919-20 командовал Волжско-Каспийской военной флотилией. В 1920-21 командовал Балтийским флотом. В 1921-23 полпред в Афганистане. В 1930-38 полпред в Эстонии, Дании, Болгарии. В 1938 был отозван. Остался за рубежом. В 1939 написал знаменитое «Открытое письмо Сталину», в котором обличал репрессивную сталинскую политику в отношении конкретных лиц прежнего руководства большевистской партии и рядовых советских граждан. Заочно объявлен "врагом народа". Скончался в Ницце при подозрительных обстоятельствах (выпал из окна 5-го этажа).

115

Рошаль Семен Григорьевич (1896—1917) — участник революционного движения в России. Член партии большевиков с 1914. По заданию ЦК РСДРП (б) направлен в Кронштадт, где в марте 1917 избран председателем горкома РСДРП (б) и членом Исполкома Кронштадтского совета. Играл ключевую роль в привлечении балтийских матросов на сторону большевиков. Участник захвата Ставки Верховного Главнокомандующего и убийства генерала Н.Н.Духонина. В декабре 1917 был направлен Лениным в качестве комиссара Совнаркома на Румынский фронт для организации фронтового военно-революционного комитета. В ходе переговоров с командующим фронтом генералом Д.Г.Щербачёвым был арестован румынскими властями по обвинению в подготовке восстания в русской колонии в Яссах. 8(21).12.1917 был выдан членам тайной офицерской организации, действовавшей на Румынском фронте, и был последними убит при невыясненных обстоятельствах

.

116

Подробностей о кронштадтских событиях после падения монархии сохранилось немного. В основном, кроме прессы тех лет, сведения черпаются из воспоминаний Ф.Ф.Раскольникова «Кронштадт и Питер в 1917 году», написанных с большевистской точки зрения («Матросы, солдаты и рабочие, вырвавшись на простор, мстили за свои вековые унижения и обиды»). Приведем еще одно свидетельство — отрывок из неопубликованных воспоминаний флотского врача М.М.Мелентьева «Мой час и мое время» (хранятся в РГАЛИ):

«Предгрозовое состояние Февральской революции в Кронштадте почувствовалось числа 25-26 февраля. Ползли из Петрограда тревожные, расплывчатые слухи, никому не ясные, никому не понятные. Жизнь продолжала идти своим чередом. 26 февраля встречали нового командира Кронштадтского порта. Был большой парад, были разговоры об этом новом назначении и не было ясного сознания надвигающихся событий. Как ни близок был Петроград, в Кронштадте, по-видимому, даже самые высокие власти не отдавали себе отчета в петроградских событиях. Числа 27 февраля адмирал Вирен прислал доктору Вержбицкой манную крупу для раздачи больным детям рабочих. В этот же день вечером в Кронштадтском Морском собрании на какой-то скучной лекции я видел представительного красавца, начальника штаба адмирала Бутакова и подумалось мне еще: ну как это в такое беспокойное время адмирал может тратить свои часы на такие пустяки? А на следующий день стало известно, что на 1 марта адмирал Вирен назначил на Якорной площади города собрание рабочих со своим участием. Вечером 28 я был зван в гости к главному санитарному инспектору порта доктору М.М. Обезьянинову. Были званы человек 6-7, часть из них играла в карты, часть сидела в гостиной у камина, но на душе у всех было неспокойно, было тревожно. Говорилось как-то вполголоса, никто ничего не знал верного, но приехавший из Петрограда в этот день полковник Юркшусов, управляющий делами госпиталя, привез уже ясно звучащие слова: "Тревога и революция". Их не повторяли, но их уже знали. За ужином в прекрасной большой столовой матросы в белых перчатках и белых куртках подавали на громадных блюдах сибирскую рыбу нельму и жареных фазанов. Пили вино. Пытались развлечься, но развлеченье не приходило. Я, между прочим, сказал, что с утра собираюсь пойти на Якорную площадь на собрание рабочих, созываемое Виреном. Присутствовавший доктор А.С.Иванов, человек мне крайне далекий и неприятный, попросил меня по дороге зайти за ним. Вернулся я домой в начале второго ночи. Все было тихо. А утром, когда я встал в восьмом часу и выглянул на улицу, улица была полна народу, и не обычного, кронштадтского, а совсем нового. Я подождал немного своего вестового — он не шел. Мне не терпелось, я оделся и вышел. Толпы народа заполняли все улицы и шли к центру. Дальше я встретил колонну армейцев, затем матросов, разнобойно одетых, идущих не в ногу, но добродушных и веселых. Они мне кричали: "Идем с нами!" Я в тон отвечал: "Поворачиваю". Чести никто не отдавал, да о ней уже не могло быть и речи.

У Иванова я застал "смятение и ужас". "Ночью, часа в три, восставшие матросы вошли во дворец Вирена, вывели его раздетым и разутым в ров у Морского собора и, надругавшись жестоко над ним, убили. Там же убит и начальник штаба Бутаков. А сейчас на судах и экипажах идет расправа с офицерами. Многих из них уже спустили под лед, других арестовали".

Новости были потрясающие. Дальше идти было некуда, ни в прямом, ни в переносном смысле. Я переждал несколько минут и пошел в госпиталь. Там события шли также с головокружительной быстротой. Докторская комната шумела встревоженными голосами. Каждую минуту входил новый глашатай происходящих событий. Всем стало ясным, что старое кончилось и началось новое. Но зачем только так страшно началось? Наспех выбрали нового главного доктора госпиталя Иванова, ни почему иному, как за быстроту восприятия происходящего. А он — это олицетворение новой жизни, истерик и морфинист, беспрерывно пил стаканами эфирно-валерьяновые капли и своими безумными глазами наводил еще больший страх и большее смятение.

Не успел я вернуться домой, как увидел идущих ко мне двух матросов из санитарной роты с винтовками за плечами. Я открыл им дверь и спросил, чего они хотят. "Мы пришли за оружием", — ответили они мне. Оба были уже навеселе, оба держались и сконфуженно, и развязно вместе с тем. Один из них, играя револьвером, сказал мне: “Ничего ведь не стоит сейчас пристрелить вас. И ответа за это не будет никакого. Да мы вас уважаем и не тронем“. Другой одел мои белые перчатки, лежавшие на столике в передней, и, любуясь собою в зеркало, попросил подарить их ему. Оба же закончили просьбой дать им выпить. У меня ничего не было, но они увидели денатурированный спирт на полке в кухне и выпили по стакану. На этом мы и расстались.

Весь этот день в городе и на судах продолжалась расправа, главным образом, с флотским командным составом. Сухопутные офицеры пострадали значительно меньше. Врачей не тронули ни одного, только сняли с работы двух стариков, бурбонов и взяточников, да отстранили главного доктора Обезьянинова. /.../ Кто был вдохновителем и руководителем событий этого дня в Кронштадте — не знаю. Несомненно, здесь было много стихийного, слепого и страшного мщения. Роковую роль в жестокостях играли женщины, работницы порта. Эта слабая часть человеческого рода оказалась неумолимой и жестокой, и своими истерическими и исступленными воплями: “Бей его, бей!“ побуждала мужчин к убийствам и расправе там, где они этого и не предполагали делать. Я сам был свидетелем, как группа матросов вела капитана первого ранга Степанова в тюрьму. Ничего плохого за этим человеком не числилось, и вели его добродушно и мирно, выполняя задачу этого дня. И вдруг навстречу куча разъяренных баб, угорелых от крови и массового убийства: “Бей его, бей! Куда ведете? Одним меньше будет“. И бросились, и начали бить человека, совсем им незнакомого, не сделавшего им ни малейшего зла. Через минуту бесформенная масса валялась на снегу.

К вечеру во внутреннем дворе госпиталя высилась громадная куча обезображенных людских тел с офицерскими погонами. Шел снежок и тихо засыпал этот трофей революции, а женщины лезли через заборы, стояли у всех щелей, любопытствовали, смеялись и оскверняли своими нечистыми побуждениями самое важное в жизни каждого человека — смерть. /.../

Минувший день совершенно изменил не только вид города, внешний вид людей и все формы человеческих отношений, но изменил всего человека в целом. Вернее, не “изменил“, а “проявил“ человека, выявил его скрытое, таящееся в глубине, забитое положением и всякого рода соображениями. И вдруг все это спало, и человек предстал без надстроек. Зрелище это было пугающим".

117

Реформа правописания была проведена уже при большевиках, в начале 1918.

118

Прокофьев Сергей Сергеевич (1891—1953) — русский и советский композитор, пианист и дирижер, народный артист России (1947). В 1918-36 жил за рубежом. В 1936 с семьёй окончательно переехал в СССР и обосновался в Москве. Народный артист РСФСР (1947). Лауреат Ленинской премии (1957) и шести Сталинских премий (1943, 1946 — трижды, 1947, 1952).

119

Лаурина — итальянская горничная Амфитеатровых, мать внебрачной дочери А.В.Амфитеатрова — Сабины, сошедшаяся после 1917 с одним из амфитеатровских шоферов. О ней и о Сабине см. подробнее: Даманская А. На экране моей памяти / Прим. публ. О.Р.Демидовой // Лица. Биографический альманах. Вып.7. М.,; СПб., 1996. По указателю.

120

Коновалов Александр Иванович (1875—1948) — промышленник, министр Временного Правительства. С начала 1918 в эмиграции во Франции.

121

Керенская Ольга Львовна (в девичестве — Барановская, 1886—1975) — дочь русского генерала. Первая жена председателя Временного правительства А.Ф. Керенского, мать его двух сыновей. После Октябрьской революции осталась без средств к существованию, набивала папиросные гильзы табаком на продажу. Подвергалась арестам, обыскам, высылке под надзор ЧК. В частности, рязанские чекисты утверждали, что в "заговоре рязанских контрреволюционеров 1918 участвовала жена Керенского", что является мифом. В августе 1920 по полученным через эстонского консула фальшивым паспортам на фамилию Петерсон как эстонская гражданка выехали с двумя детьми в Эстонию, при этом у неё украли часть драгоценностей. Проживала в Великобритании, работала машинисткой, волонтером женской неправительственной организации. Автор мемуаров.

122

Бочкарева Мария Леонтьевна (1889—1920) — одна из первых русских женщин-офицеров (произведена во время революции 1917), поручик. В мае 1917 с разрешения Временного правительства и Верховного главнокомандующего сформировала первый в истории Русской армии ударный женский батальон смерти, отличившийся на русско-германском фронте и в конце распущенный в связи с фактическим развалом фронта и произошедшей Октябрьской революцией. Кавалер Георгиевского креста. В 1920 арестована и расстреляна органами ЧК в Красноярске. По другой версии, до 1927 проживала под чужой фамилией на КВЖД, пока не разделила участь русских семей, насильственно депортированных в Советскую Россию.

123

Речь идет о писателе Василии Ивановиче Немировиче-Данченко (1845-1936), которому А.В.Амфитеатров посвятил свой роман «Жарцвет», старшем брате режиссера МХТ Вл.И.Немировича-Данченко. Осенью 1922 Вас.И.Немирович-Данченко добился от Наркомпроса командировки за границу для работы в зарубежных архивах над трудом «Народные вожди, трибуны и мученики Революции» и в СССР не возвратился. Тизенгаузен Елена Самсоновна (1880-?), графиня, которую он представлял своей племянницей, фактически — жена, сопровождала его в эмиграции.

124

Пешков Зиновий Алексеевич (Свердлов Залман Мовшевич, 1884—1966) — генерал французской армии, кавалер пятидесяти правительственных наград, старший брат Я.М.Свердлова и крестник Максима Горького. Еще подростком порвал со свердловской семьей. Через знакомство с Горьким рано втянулся в политику. В 1901 вместе с Максимом Горьким был подвергнут аресту по обвинению в использовании мимеографа в целях революционной пропаганды. В 1902 принял православие, став Зиновием, и получил от Горького, который был его крёстным отцом, отчество и фамилию — Пешков. Одно время исполнял секретарские обязанности у А.В.Амфитеатрова (отца автора настоящих «Дневников»). В 1904 эмигрировал в Канаду, затем в США и Италию, главным образом проживал у Максима Горького, фактически усыновившего его. В дальнейшем, на почве конфликта с гражданской женой Горького М.Ф.Андреевой, эмигрировал во Францию. Связей с оставшейся в России семьёй не поддерживал. Когда бывший личный секретарь Сталина Борис Бажанов бежал из СССР и встретился во Франции с Пешковым и хотел сообщить ему новости о его двух братьях и сестре, живших в России, тот ответил: «…что это не его семья, и что он о них ничего знать не хочет». Участник двух мировых войн. В 1915 потерял в сражении под Верденом правую руку. В 1927 А.В.Амфитеатров писал: «Когда Зиновий, без правой руки, возвратился в Италию, мы были в Риме. Италия отнеслась к нему сперва довольно кисло. Жена встретила его нехорошо. Горький, по поводу его увечья, написал ему ледяное письмо в том смысле, что, не будучи военным человеком, он не может сочувствовать военным героям». Несмотря на инвалидность, в дальнейшем дважды участвовал в операциях Иностранного легиона в Марокко. Служил на дипломатических должностях. В 1950 вышел в отставку в звании генерала корпуса.

125

Речь идет об Алексее Алексеевиче Брусилове (1853-1926), главнокомандующем армиями Юго-Западного фронта, осуществившем в мае—августе 1916 наступление, известное как «Брусиловский прорыв». Был назначен Верховным главнокомандующим 22.05.1917.

126

Нахимсон Семен Михайлович (1885—1918) — большевистский партийный деятель, председатель Ярославского губисполкома, расстрелянный мятежниками (по одной из версий — зарублен шашками в гостинице «Бристоль») в самом начале мятежа в Ярославле 6.07.1918.

127

Десницкий Василий Алексеевич (1878—1958), революционный деятель, советский литературовед. Социал-демократическую работу вёл с 1897 в Нижнем Новгороде, Москве, на Урале и на юге России, в 1903—09 большевик. В 1917 один из основателей газеты меньшевистского направления «Новая жизнь»; до марта 1918 член ВЦИК от партии социал-демократических интернационалистов («новожизненцев»). В 1919 от политической жизни отошёл.

128

Суханов (наст. фам. Гиммер) Николай Николаевич (1882—1940) — меньшевик, публицист, аграрник, историк. В 1920-х занимался исследованиями в области экономики сельского хозяйства. В 1930 арестован и в 1931 приговорён к 10 годам тюрьмы по делу т.н. «Союзного бюро меньшевиков». В 1937 вновь арестован по ложному обвинению в связях с немецкой разведкой и в 1940 расстрелян.

129

Вольнов, Иван Егорович (наст. фам. Владимиров; 1885—1931) — рус. писатель. Род. в семье крестьянина-бедняка. Преподавал в сельских школах Орловщины. Чл. партии эсеров. Начал печататься в 1911—12. Участник Гражданской войны. в 1911 и 1928-1929 посещал М.Горького в Италии, который положительно оценил его творчество. По одной версии, умер от алкоголизма, по другой версии, был убит.

130

Витберг Александр Лаврентьевич (1787—1855) — архитектор.

131

Федор Исаакович Баткин — матрос 2-й статьи, политический авантюрист. Сведения об этой яркой фигуре периода революции и гражданской войны пришлось собирать буквально по крупицам: до сих пор нам остаются неизвестны точные даты его рождения и смерти. Его упомянул М.А.Волошин в стихотворении «Матрос», и из записной книжки Волошина В.Купченко извлек его отчество, больше нигде в литературе не упоминаемое (см.: Новое литературное обозрение. 1996. №17. С.273-274). А.И.Деникин вспоминал о Баткине: «Довольно интересный тип людей, рожденных революцией и только на ее фоне находящих почву для своей индивидуальности. По происхождению — еврей, по партийной принадлежности — эсер, по ремеслу — агитатор. В первые дни революции поступил добровольцем в Черноморский флот, через два-три дня был выбран в комитет, а еще через несколько дней ехал в Петроград в составе так называемой черноморской делегации» (Деникин А.И. Очерки русской смуты // Белое дело. Кн.1. М., 1993. С. 117).

Ф.Раскольников, называя Баткина «фиктивным моряком», писал: «Фактически никогда не служивший во флоте, Федор Баткин, кокетничая новой, только что выданной из цейхгауза форменкой и голландкой, бия себя в грудь, пытался разыгрывать роль старого "морского волка", бесстыдно выступая от имени моряков Черноморского флота, патетически восклицал "Мы, матросы... Мы, черноморцы...", сопровождая эти самозванные возгласы обычным барабанно-патриотическим пафосом социал-оборонческих речей» (предисловие к кн.: Жуков В.К. Черноморский флот в революции 1917-1918 гг. 2-е, доп. изд. М., 1932. С.4).

В заметке «За что был расстрелян Баткин?» за подписью «Иностранец», в неатрибутированной газетной вырезке, вклеенной в альбом М.А.Сувориным, Баткин назван «провокатором». Сведения о раннем периоде биографии Баткина явно измышлены «Иностранцем». Ни студентом-эмигрантом в Швейцарии, ни пассажиром «запломбированного вагона», привезшего в Россию Ленина и других эмигрантов, Баткин быть никак не мог. Он действительно был студентом-техником, но жил в Севастополе; его дружеские отношения с адмиралом Колчаком восходят к митингу в городской управе Севастополя 5 марта 1917, то есть задолго до прибытия в Петроград поезда с эмигрантами. Однако сведения о конце Баткина весьма любопытны:

«...полностью выполнивши свою первую задачу сначала революционной, потом патриотической пропаганды, Баткин вместе с остатками русской армии попал в изгнание, раскаялся, признал советскую республику и начал службу рабоче-крестьянской власти.

После сманивания в Совдепию генерала Слащова-Крымского Баткин вошел в доверие к уполномоченному ВЧК тов. Виленскому и предложил ему при содействии группы левантинских импортеров-спекулянтов провести вторую рискованную операцию: привезти пленниками в советскую Россию видных лиц из группы командования Добровольческой армии.

/.../ Баткину был выдан крупный аванс в иностранной валюте, а его посредникам, левантинским купцам-импортерам, обещана от Крымского Внешторга лицензия на два парохода с мукою, сахаром и разными колониальными товарами, необходимыми голодавшему Крыму. /.../ все это было оговорено, принято и закреплено при участии заведовавших Крымским отделом Внешторга лже-коммунистов Долженко и Меметова.

Спекулянты-левантинцы согласились провести часть плана заговора, оплатить часть расходов и организовать возможность увоза пойманных добровольческих вождей на зафрахтованном ими пароходе.

Опьяненные головокружительным успехом и крупными средствами, попавшими им в руки, Баткин и ближайший его сподвижник, артист-куплетист Богданов, стали вести широкую жизнь, слишком заметную на фоне пришибленного и голодного в те дни Крыма. Баткин часто ездил по курортам Крыма с молодой красивой дамой в бриллиантах и дорогих мехах. Заметно подвинулись и коммерческие дела его брата, лавочника-самогонщика.

Эта неосторожность Баткина сгубила все дело, т. Виленского и его участников. Председатель Крымчека Ротенберг, заклятый враг конкурировавшего с ним Виленского, на основании донесений своих агентов, арестовал всю компанию за два дня до отъезда Баткина в Константинополь на пароходе "Альбатрос".

Баткину не помог особый мандат о его неприкосновенности /.../. Обыски установили факт растраты авансов и связи со спекулянтами. Вся организация закордонного заговора села в подвалы Севастопольского Чека. Из группы спекулянтов-левантинцев, однако, попался лишь чешско-подданный Чех, осужденный позднее коллегией Крымчека к семи годам тюремного заключения и умерший впоследствии от тифа в симферопольской тюрьме.

Баткин и Богданов по приговору Крымчека были расстреляны в ее подвалах, а Виленский отправлен в распоряжение ВЧК в Москву» (РГАЛИ. Ф.459. Оп.З. Ед.хр.366. Л.84).

132

Амфитеатров Даниил Александрович (1901—1983) — средний сын А.В. Амфитеатрова. «С 1922 состоял в личной охране Муссолини (отряд "Мушкетеров вождя"), одновременно в 1923 закончил римскую консерваторию "Santa Cecilia" по классу О.Респиги, затем — композитор и дирижер, с 1938 — в США, после Второй мировой войны вернулся в Италию» (Минувшее. Вып.13. С.95).

133

Проппер Станислав Максимилианович (1855—1931, в эмиграции) — статский советник, коммерции советник; редактор-издатель ряда изданий, в том числе и газеты «Биржевые ведомости» (с 1880), выходившей дважды в день: утренним и вечерним выпуском.

134

Половцев Петр Александрович (1874—?) — генерал, командующий войсками Петроградского военного округа летом 1917. Умер в эмиграции.

135

Некрасов Николай Виссарионович (1879—1940) — инженер-путеец, член ЦК кадетской партии, лидер ее левого крыла. С марта по июль 1917 - министр путей сообщения Временного правительства, с июля по сентябрь - министр финансов. В период июльского кризиса 1917 вышел из партии кадетов и 8.07 занял пост заместителя министра-председателя Временного Правительства (т.е. А.Ф. Керенского). С сентября 1917 занимал пост генерал-губернатора Финляндии. После Октябрьской революции жил и работал в Уфе под фамилией Голгофский. Был опознан как бывший министр Временного правительства и арестован. После освобождения работал в кооперации и преподавал. В 1930 приговорен к 10 годам, освобожден в 1933. Вновь арестован в 1939; расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда.

136

Переверзев Павел Николаевич (1871—1944) — адвокат, общественный и государственный деятель. Во время Первой мировой войны был начальником санитарного отряда петербургской адвокатуры. В описываемый период — министр юстиции во Временном Правительстве, после Октября в эмиграции во Франции.

137

Амфитеатров-Кадашев имеет в виду нерешительные действия П.Н.Переверзева по отношению к анархистам-коммунистам, захватившим летний особняк П.Н.Дурново, и большевикам, занявшим под штаб Военной организации дворец балерины Кшесинской (здания были очищены только в качестве ответной меры на неудавшееся большевистское выступление 4-5 июля 1917).

138

Крохмаль Виктор Николаевич (1873—1933) — общественный и политический деятель, участник революционного движения в Российской Империи с 1890-х годов. По партийной принадлежности социал-демократ, после II съезда РСДРП — меньшевик. С осени 1900 г. агент «Искры», один из руководителей киевского комитета РСДРП. 9.2.1902 арестован в Киеве, бежал из Киевской тюрьмы, перебрался за границу. В ноябре 1903 нелегально вернулся в Россию. В мае 1917 на Всероссийской конференции меньшевистских и объединённых организаций РСДРП избран членом ОК РСДРП. В 1917 входил в состав Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства по расследованию противозаконных действий представителей царского режима, следственной комиссии бюро ВЦИК по расследованию июльских событий 1917 в Петрограде, Чрезвычайной следственной комиссии по делу генерала Л.Г.Корнилова. В 1921 жил в Петрограде, работал юрисконсультом в Центросоюзе. Местными чекистами характеризовался как "кооператор" и "активный" партийный работник. В 1921 арестован, в ноябре того же года освобожден. С марта 1922 юрисконсульт Петроградской областной конторы Всероссийского кооперативного банка. В августе 1922 включен в составленный ВЧК список лиц, подлежавших высылке из Петрограда (позднее высылка была отменена). С марта 1930 работал юрисконсультом в Ленинградском управлении "Совколхозстроя". В декабре 1930 вышел на пенсию.

Крохмаль упоминается в мемуарах начальника Московского охранного отделения П.П.Заварзина:

"Председателем допрашивающей нас комиссии был социал-демократ В.Н.Крохмаль, по одну сторону его сидел генерал-лейтенант военно-судебного ведомства, а по другую — член Петроградской судебной палаты. Почтительные позы этих двух членов комиссии и их осторожный шёпот «на ушко» Крохмалю, указывали на то, что передо мною крупный «сановник» Временного правительства и что ему докладываются о моей неблагонадёжности. Я сидел скромно. Судьба изменчива! Председатель Крохмаль ныне в тюрьме у большевиков!.. А тогда, в Таврическом дворце, я, смотря на него, живо воскресил в памяти все подробности его ареста в Киеве в 1902 и многократных допросов". — Заварзин П.П. Работа тайной полиции. Париж, 1924.

139

Вас.И.Немирович-Данченко принимал участие в военных действиях во время русско-турецкой войны 1877-1878, в сражениях на Шипке, под Плевною, при зимнем переходе через Балканы и получил солдатский Георгиевский крест.

140

Каринский Н.С. — в 1917 прокурор Петроградской судебной палаты.

141

Ср. в работе американского историка свидетельство, опирающееся на воспоминания В.Д.Бонч-Бруевича: «Днем 4 июля работник министерства юстиции Н.С.Каринский конфиденциально сообщил об этом [о разоблачениях П.Н.Переверзева. — С.Ш.] В.Д.Бонч-Бруевичу, который незамедлительно поставил в известность Ленина. Однако тот, по свидетельству Бонч-Бруевича, уже об этом знал» (Рабинович А. Кровавые дни: Июльское восстание 1917 года в Петрограде. М., 1992. С.218).

142

Речь идет о Гурко Василии Иосифовиче (1864-1937) — генерал-майоре Генерального штаба, командующем Западным фронтом, сыне генерал-фельдмаршала И.В.Ромейко-Гурко, героя русско-турецкой войны 1877-1878. Б.А.Энгельгардт писал в своих воспоминаниях: «Гурко ни одной минуты не мирился с революцией, он был вынужден считаться с нею как с неизбежным злом, и это ясно сказалось в его письме к царю, в котором он сокрушался о перевороте, перевернувшем вверх дном все былые отношения в России. Письмо это попало в руки Временного правительства, и Гурко был снят с командования».

143

6 марта 1917 Временное Правительство в лице П.Н.Милюкова запросило через английского посла Дж. Бьюкенена мнение Лондона о возможности выезда Николая II с семьей в Великобританию. Согласие было получено, но вскоре английское правительство уклонилось от дальнейших шагов.

144

Газета «Вольность», орган Совета Союза казачьих войск в Петрограде, издавалась под ред. А.В.Амфитеатрова в конце 1917 года. Амфитеатров-сын занимал в ней пост зав. иностранным отделом, а также ведал театральной хроникой.

145

Имеется в виду Л.Г.Корнилов, вместе с другими участниками ликвидированного выступления заключенный в монастырь в гор. Быхове.

146

А.Р.Гоц, Ф.И.Дан и М.И.Либер на газетном сленге того времени именовались «Гоцлибердан». Алексей Васильевич Пешехонов (1867-1933), бывший сотрудник журнала «Русское богатство» и один из основателей партии народных социалистов, после Февральской революции состоял членом исполкома Петроградского Совета и участвовал в разработке условий, на которых представители Совета соглашались войти в правительство, — вероятно, отсюда упоминание о «кабинете из 12-ти Пешехоновых».

147

То есть юнкера Павловского военного училища.

148

Багратуни Яков Герасимович (1879—1943) — генерал-майор русской армии. После Февральской революции принадлежал к числу сторонников демократических преобразований в армии. С 12.07.1917 — начальник штаба Петроградского военного округа. Был противником выступления генерала Л.Г.Корнилова, вместе с Барановским (шурином А.Ф.Керенского) сочинил радио «Всем, всем, всем» об измене Корнилова и отрешении его от поста верховного главнокомандующего. 25.10.(07.11.)1917 был назначен на должность главнокомандующего войсками Петроградского военного округа вместо проявлявшего нерешительность полковника Г.П.Полковникова. Однако и он не смог переломить негативное развитие ситуации — после сдачи большевикам штаба округа подал в отставку и был арестован большевиками у Зимнего дворца. Находился в заключении в Петропавловской крепости, 15.12.1917 был освобождён. В 1918—1919 в Баку активно занимался формированием армянского армейского корпуса. В период армяно-азербайджанского противостояния занимал ряд ведущих должностей во временных армянских правительствах. В 1919 входил в состав делегации Армении на Парижской мирной конференции в качестве советника. С 1920 в эмиграции в Англии.

149

Полковников Георгий Петрович (1883 — 1918) — главнокомандующий войсками Петроградского военного округа в сентябре — октябре 1917, полковник. 25 октября (7 ноября) 1917 отстранен Временным правительством от должности за «нерешительность» в борьбе с восставшими и заменен его начальником штаба генералом Я.Г.Багратуни. Участвовал в организации антисоветского юнкерского мятежа 1917, после разгрома которого бежал на Дон. В марте 1918 был арестован органами Советской власти в Задонской степи и по приговору революционного трибунала казнен.

Генерал П.Н.Краснов, атаман Всевеликого войска Донского: «Полковников — продукт нового времени. Это — тип тех офицеров, которые делали революцию ради карьеры, летели, как бабочки на огонь, и сгорали в ней без остатка.… 34-летний полковник становится главнокомандующим важнейшего в политическом отношении округа с почти 200000-ною армиею. Тут начинается метание между Керенским и Советом и верность постольку поскольку. Полковник помогает большевикам создать движение против правительства, но потом ведёт юнкеров против большевиков. Много детской крови взял на себя он…»

150

Туманов Георгий Николаевич (Туманян, Туманишвили, 1880—1917) — полковник, генерал-майор при Временном правительстве. Происходил из знатного армяно-грузинского рода Тумановых. Активный участник Февральской революции 1917, с конца февраля — помощник председателя Думской военной комиссии. Когда военным министром стал А.Ф.Керенский, он назначил Туманова одним из своих помощников. Убит на улице Петрограда в ходе Октябрьской революции.

Полковник С.А.Коренев, так описывает это событие: «…Прав оказался Туманов, когда ожидал он общей гибели, которую готовили нам "предатели или идиоты" и сам он, бедняга, одним из первых пал жертвою этого предательства. В тот самый день, когда я вёл переговоры с Полковниковым и Багратуни, на несколько лишь часов позже меня, к вечеру, Туманов тоже отправился в Штаб округа, чтобы информировать о положении дел. Когда он вышел обратно, то команда примкнувшего к большевикам Волынского полка захватила его почти у самой арки Главного Штаба, откуда юнкера в то время уже отошли, и отвела его в свои казармы к Поцелуеву мосту. С того времени Туманов потерялся. Из его близких в Петрограде оставалась только его невеста. Вместе с нею мы предприняли поиски исчезнувшего и, наконец, числа 2—3 ноября, нашли его в мертвецкой Обуховской больницы. Голова у него была вся исколота штыками, один глаз выбит, нос перерублен, проколота шея и перебиты рёбра. В таком виде его мёртвого, предварительно сняв с него сапоги и вырвав серебряный академический значок с френча, — убийцы сбросили в Мойку, откуда труп и попал уже в мертвецкую. По нашим сведениям оказалось, что, когда Туманова арестовали, то в полку, куда его привели, не знали что с ним делать. Но в это время во двор полка ввалилась гурьба матросов, вытащила из караульного помещения и тут же на дворе истязала и издевалась над ним около полутора часов, а потом добив, сволокла в реку».

151

Кишкин Николай Михайлович (1864—1930) — российский политический деятель, один из лидеров партии кадетов. По профессии — врач-физиотерапевт. Был совладельцем и директором водолечебной и электролечебной клиники в Москве, затем санатория. После Февральской революции 1917 комиссар Временного правительства в Москве. С 25.09.1917 министр государственного призрения Временного правительства. 25.10.(07.11.)1917, получив от Временного правительства полномочия для наведения порядка в Петрограде, с подчинением ему всех военных и гражданских властей, снял с должности проявлявшего нерешительность главнокомандующего войсками Петроградского военного округа полковника Г.П.Полковникова и назначил на его место более энергичного генерала Багратуни, однако в тот же день вместе с другими министрами был арестован и заключён в Петропавловскую крепость. Весной 1919 освобождён. С 1923 работал в курортном отделе Народного комиссариата здравоохранения РСФСР. Неоднократно арестовывался.

152

Пальчинский Петр Иоакимович (1878—1929) — товарищ министра торговли и промышленности, председатель Особого совещания по обороне государства.

153

Рутенберг Петр (Пинхус) Моисеевич (1878—1942) — инженер, сын купца, окончил Петербургский Технологический ин-т, по политической принадлежности — эсер. Организовал казнь Г.А.Гапона в Озерках в 1906, после которой, спасаясь от ареста, в 1907 эмигрировал (под видом брата М.Ф.Андреевой с конспиративной кличкой «Василий Федоров») на Капри; встречался с Горьким и Л.Н.Андреевым, которому подсказал тему рассказа «Тьма», гостил и у Амфитеатровых в Кави ди Лаванья. Опубликовал за границей свои воспоминания «Убийство Гапона». В авг. 1915 создал в Нью-Йорке «Еврейский социалистический комитет» для агитации в пользу созыва еврейского конгресса для решения вопроса о Палестине и о национальных правах русских, австрийских и румынских евреев. До Февральской революции жил в Генуе; вернувшись в Россию, стал в октябре 1917 помощником Н.М.Кишкина — уполномоченного по водворению порядка в Петрограде, одним из организаторов защиты Зимнего дворца. После Октября уехал в Палестину, отошел от политической деятельности, разрабатывал планы обводнения и электрификации юга Палестины.

154

Алексеев Михаил Васильевич (1857—1918) — генерал, один из организаторов отречения Николая II. Верховный главнокомандующий в период 11.03— 22.05.1917, организатор Добровольческой армии (ноябрь 1917). Скончался в Екатеринодаре (Краснодаре) 8.10.1918 от воспаления легких.

155

Впрочем, кн. В.А.Оболенский, свидетель событий, в своих воспоминаниях отвергает, что Городская дума голосовала вопрос — умереть или не умереть за Временное Правительство и постановила — умереть: «такого пошлого постановления мы не сделали. Забыть этого я не мог бы» (Оболенский В.А. Моя жизнь. Мои современники. Париж, 1988. С.555).

156

Верховский Александр Иванович (1886—1938) — военный министр Временного Правительства. Первым поставил вопрос о сепаратном мире с Германией. По политическим предпочтениям — эсер. С 1919 в Красной армии. С 1931 неоднократно репрессировался, освобождался, вновь арестовывался и в конце концов был расстрелян по обвинению в антисоветской деятельности.

157

Имеется в виду Шрейдер Григорий Ильич (1860-1940) — публицист, земец, эсер. С 30 июля 1917 — петроградский городской голова.

158

Степун Федор Августович (1884—1965) — публицист, философ, автор мемуаров.

159

Каледин Алексей Максимович (1861—1918) — русский военачальник, генерал от кавалерии, войсковой атаман Донского казачьего войска, деятель Белого движения. Он же «вторая шашка России» (первой шашкой был граф Келлер). Возглавил антибольшевистский мятеж 25.10.1917. После ряда тяжелых поражений от войск большевиков признал положение противников Советской власти безнадежным, сложил свои полномочия атамана и в тот же день, 29.01.1918, покончил с собой (застрелился).

160

Рысс Петр Яковлевич (?—1948) — журналист, по партийной принадлежности народный социалист. Умер в эмиграции в Париже.

161

Дальский (наст. фам. Неелов) Мамонт Викторович (1865—1918) — русский актер. В романе «Хождение по мукам» А.Н.Толстой написал о нём: «Душой этих ночных кутежей был Мамонт Дальский, драматический актер, трагик, чье имя в недавнем прошлом гремело не менее звучно, чем Росси. Это был человек дикого темперамента, красавец, игрок, расчетливый безумец, опасный, величественный и хитрый. За последние годы он выступал редко, только в гастролях. Его встречали в игорных домах в столицах, на юге, в Сибири. Рассказывали о его чудовищных проигрышах. Он начинал стареть. Говорил, что бросает сцену. Во время войны участвовал в темных комбинациях с поставками. Когда началась революция, он появился в Москве. Он почувствовал гигантскую трагическую сцену и захотел сыграть на ней главную роль в новых «Братьях-разбойниках». Со всей убедительностью гениального актера он заговорил о священной анархии и абсолютной свободе, об условности моральных принципов и праве каждого на все. Он сеял по Москве возбуждение в умах…»

Погиб в Москве 21.06.1918: сорвался с подножки трамвая, отправляясь в гости к Шаляпину.

162

Ге (наст. фам. Голберг) Александр Юльевич (?—1919) — анархист-коммунист, журналист. Родился в Германии. После Октябрьской революции — в России, член ВЦИК 3-го и 4-го созывов. С мая 1918 — председатель ЧК Кисловодска, с июня — член правительства Северо-Кавказской советской республики. Убит 21.01.1919.

163

Амфитеатров-старший в своих неопубликованных воспоминаниях «Дом Литераторов в Петрограде 1919-1921 гг.» писал об этой газете: «Уцелевший дольше всех соседей, благодаря своей черносотенной публике, этот ничтожный и презираемый "Петроградский листок" торчал над всеобщим потопом журналистики, как одинокий крошечный островок. И, подобно зверям, бегущим от наводнения, собрались и столпились на нем всевозможные живые обложки распущенных редакций, изчезнувших изданий. Во главе газеты стал видный литератор, популярный и заслуженный критик А.А.Измайлов. В газете начали появляться статьи Ф.К.Сологуба, Д.С.Мережковского, Вас. Ив. Немировича-Данченко, А.И.Куприна, П.П.Гнедича, В.Ф.Боцяновского, модных поэтов, профессоров университета, публицистов из закрытых больших газет "Речи", "Дня" и др. /.../ Как бы ни странно показалось, но мы, писатели с именами, не только не подняли тираж "Листка", но, напротив, уронили его. Наша привычная публика не успела прийти к нам под старую сомнительную вывеску, а для былой публики "Листка", уличной, мы оказались мудрены, и она отхлынула от газеты» (Встречи с прошлым: Сборник материалов РГАЛИ: Вып.8. В печати).

164

Иоффе Адольф Абрамович (1883—1927) — советский государственный и партийный деятель, глава делегации на переговорах о мире с Германией в Бресте. Будучи смертельно больным (полиневрит), в 1927 покончил жизнь самоубийством.

165

Леопольд Баварский, принц — генерал-фельдмаршал, главнокомандующий немецкими войсками Восточного фронта в 1917—1918.

166

Биценко Анастасия Алексеевна (1875—1938) — член партии эсеров, убийца генерал-адъютанта В.В. Сахарова, усмирявшего аграрные беспорядки в Саратовской губ. Была приговорена к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Освобождена после Февральской революции; член советской делегации на Брест-Литовских мирных переговорах. Репрессирована, расстреляна.

167

Еллинский — предположительно, Андрей Семенович, полковник, военный инженер.

168

Кутлер Николай Николаевич (1859—1924) — общественный деятель, кадет, член ЦК партии, автор аграрной программы кадетов, один из руководителей Общества экономического возрождения России. Впоследствии «сменил вехи», сотрудничал с Советской властью, участвовал в подготовке и реализации денежной реформы 1922—1924.

169

Караулов Михаил Александрович (1878—1917) — казак, есаул, выпускник филологического факультета Петербургского университета, автор книг по истории терского казачества, депутат 2-й и 4-й Государственных Дум (в последней примыкал к блоку «прогрессистов»). После Февральской революции — комиссар Временного Правительства; 13.03.1917 избран атаманом Терского казачьего войска и возглавил Войсковое правление, отказавшись от поста комиссара Временного Правительства. Убит 13.12.1917 на станции Прохладная при попытке повернуть эшелон дезертиров, бегущих с Кавказского фронта.

170

Чернов Виктор Михайлович (1873—1952) — русский политический деятель, лидер партии эсеров, первый и последний председатель Учредительного собрания. В 1920 нелегально выехал из страны, жил в Эстонии, Латвии, Чехословакии, Франции. В 1940 выехал в США.

171

Железняк (Железняков) Анатолий Григорьевич (1895—1919) — матрос, участник Первой мировой войны, анархист.

172

Имеется в виду Железняк (или Зализняк) Максим, гайдамак, поднявший восстание в Малороссии в апреле 1768 и, после взятия Умани, учинивший там кровавую резню поляков и евреев (по некоторым польским источникам, было убито до 20000 чел.).

173

Розмирович Елена Федоровна (1886—1956) — советский партийный и государственный деятель, в марте 1918 — председатель следственной комиссии Ревтрибунала при ВЦИК. В конце жизни — директор Государственной библиотеки СССР им. В.И.Ленина.

174

Баррас Поль (1755—1829) — один из организаторов термидорианского переворота во Франции в 1794.

175

Шелухин Сергей Павлович (1864—1938) — юрист, историк, поэт, член Украинской Центральной Рады. Подробнее о нем см. в воспоминаниях гетмана П.П. Скоропадского (Минувшее. Вып.17. По указателю)

176

Демченко Всеволод Яковлевич (1875—1933) — русский инженер, предприниматель и политический деятель. Во время Февральской революции был в Киеве, 1 марта принимал участие в совещании в Киевской городской управе, образовавшем при управе Комитет общественных организаций. Тогда же выехал в Петроград. По должности председателя Киевской уездной земской управы был назначен уездным комиссаром Временного правительства.

После Октябрьской революции жил в Киеве. После занятия Киева большевиками был избит при попытке оказать сопротивление экспроприаторам, от расстрела его спасло бегство красных из города. В 1918 сотрудничал с администрацией гетмана Скоропадского, входил в антибольшевистский Совет государственного объединения России, играл большую роль в Союзе промышленности, торговли, финансов и сельского хозяйства. В ноябре 1918 с правом совещательного голоса участвовал в Ясском совещании с представителями Антанты.

В 1919 эмигрировал, в 1921 находился в Австрии, в 1924 проживал в Висбадене. Умер в Логастрелло (коммуна Комано) в Италии.

177

Виленкин Александр Абрамович (1883—1918) — народный социалист, до Октябрьского переворота — член ЦИК Советов и председатель армейского комитета 5-й армии Северо-Западного фронта, офицер-кавалерист, затем работал в «Московском союзе евреев-воинов». О его храбрости («Виленкин был лишен чувства опасности») писал встретившийся с ним на фронте поэт В. Шершеневич в своих воспоминаниях «Великолепный очевидец». Был своим человеком в кругах московской литературной и артистической богемы. Сын А.В. Тырковой-Вильямс, участник «Союза защиты родины и свободы», за принадлежность к которому был расстрелян Виленкин, вспоминал: «Среди самых ярых противников Советской власти можно было встретить почти джентльменское отношение к большевикам. Так, например, известно, что у Виленкина /.../ во время личного допроса его Дзержинским был револьвер. Виленкин знал, что он обречен. Держал себя на допросах с большим достоинством, сказал Дзержинскому, что большевики мерзавцы, но почему-то не нашел возможности пустить пулю в лоб главному вдохновителю Чека» (Борман А.А. Москва — 1918: Из записок секретного агента в Кремле / Прим. публ. В.Г. Бортневского и Е.Л. Варустиной // Русское прошлое. Кн.1. [Л.,] 1991. С. 136).

178

Имеются в виду литературные вечера у Сергея Алексеевича Соколова-Кречетова (1878-1936) — поэта и владельца издательства «Гриф».

179

Каннегисер Леонид Иоакимович (1896—1918) — поэт. Совершил убийство председателя Петроградской ЧК М. Урицкого, мстя за расстрел своего близкого друга, офицера В.Б. Перельцвейга. Расстрелян предположительно в октябре 1918.

180

Так называлась полиция гетманской Украины.

181

Посол Германии в Киеве в 1918.

182

Каплан Фанни Ефимовна (при рождении Ройтблат Фейга Хаимовна (1890—1918) — эсерка. Официальная версия говорит, что она покушалась на жизнь Ленина 30.08.1918 и была по приказу Я.М. Свердлова расстреляна 3.09.1918 в Кремле. Скорее всего, Ройтблат-Каплан не совершала и, по состоянию зрения, не могла совершить покушения; вопрос об организаторах, мотивах и исполнителях этого террористического акта остается пока открытым и нуждается в серьезном исследовании.

183

Сведения о смерти Ф.Каплан, передаваемые Амфитеатровым-Кадашевым, легендарны; на самом деле она была расстреляна в кремлевском дворе комендантом Кремля П.Мальковым.

184

Глубоковский Борис Александрович (псевд. Борис Веев; 1894—1934) — актер Камерного театра, режиссер, критик, писатель. После взятия Красной армией Харькова вернулся в Москву; был близок к имажинистам, печатался в журнале «Гостиница для путешествующих в прекрасном». В 1925 осужден на 10 лет по делу «Ордена русских фашистов», отбывал наказание на Соловках, где руководил лагерным театром ХЛАМ, за что срок ему был сокращен с 10 до 8 лет. Подробнее см.: Резникова И. Православие на Соловках. СПб., 1994. С.95; Театр ГУЛАГа. М., 1995. Умер в Москве, похоронен на Ваганьковском кладбище неподалёку от Есенина.

185

Локкарт Роберт Гамильтон Брюс (1887—1970) — с января 1918 глава специальной английской миссии при Советском правительстве сначала в Петрограде, затем в Москве. Один из главных участников т.н. «заговора послов» (август 1918). Был выслан в Англию в обмен на арестованного там М.М.Литвинова, в 1932 издал в Лондоне воспоминания «Мемуары британского агента», впоследствии написал еще несколько книг (подробнее о нем см. в книге Н. Берберовой «Железная женщина»).

186

В действительности «Хавкина» не была казнена. Речь идет о Фруме Ефимовне Хайкиной (1897—1977), жене героя гражданской войны Николая Щорса. Возглавляла пограничное подразделение ЧК в г.Унеча (Брянская обл.), выполнявшем функции пункта таможенного пропуска. Также являлась членом Унечского ревкома (высшего органа гражданской и военной власти) и была фактически первым лицом на станции и в её ближайших окрестностях. Деятельность Хайкиной описывали "враждебные" мемуаристы:

…комендант Унечи — знаменитая курсистка товарищ Хайкина сначала хотела меня расстрелять. — За что? — спросил я. — За то, что вы в своих фельетонах так ругали большевиков. (Аркадий Аверченко, Фельетон «Приятельское письмо Ленину»)

…-Здесь главное лицо — комиссарша X. Он назвал звучную фамилию, напоминающую собачий лай (Хайкина/Хавкина). X(айкина) — молодая девица, курсистка, не то телеграфистка — не знаю. Она здесь всё. Сумасшедшая — как говорится, ненормальная собака. Зверъ, — выговорил он с ужасом и с твёрдым знаком на конце. — Все её слушаются. Она сама обыскивает, сама судит, сама расстреливает: сидит на крылечке, тут судит, тут и расстреливает. А когда ночью у насыпи [расстреливают], то это уже не она [там работал, как видно, ревком]. И ни в чём не стесняется. Я даже не могу при даме рассказать, я лучше расскажу одному господину Аверченке. Он писатель, так он сумеет как-нибудь в поэтической форме дать понять. Ну, одним словом, скажу, что самый простой красноармеец иногда от крылечка уходит куда-нибудь себе в сторонку. Ну, так вот, эта комиссарша никуда не отходит и никакого стеснения не признаёт. Так это же ужас! (Тэффи, «Воспоминания»).

С 1919 и в дальнейшем жила под партийным псевдонимом Ростова. После Гражданской войны занимала руководящие должности на различных крупных хозяйственных объектах. После того, как о Щорсе вспомнил Сталин, получила квартиру в Доме на набережной. Умерла в 1977 в возрасте 80 лет.

187

Речь идет о сыне министра народного просвещения Временного Правительства, университетском товарище Амфитеатрова-Кадашева.

188

Ведов Борис Ефимович, писатель. После 1920 — в эмиграции.

189

Дубоссарский (прав. — Дубосарский) Эммануил Абрамович (1879—1920) — присяжный поверенный, кадет. После Октябрьской революции с большим трудом перебрался из Петрограда в Керчь. В 1920, при эвакуации Крыма армией Врангеля отказался покинуть родину. В Керчь вступили большевики. Комендантом Керчи был назначен матрос Лукьянов, участник убийства Кокошкина и Шингарева, которого еще ранее изобличал в этом Дубосарский. 25.12.1920 арестован ВЧК вместе со всей керченской организацией партии кадетов. На следующий день, в ночь на 27 декабря, арестованные, в количестве 178 человек, были выведены за город, где их расстреляли.

190

Татищев, граф Борис Алексеевич (1876—?) — статский советник, камергер, директор канцелярии МИД, в 1918 глава Краевого правительства Крыма.

191

Сулькевич Матвей Александрович — русско-татарский генерал, глава правительства Крыма при германской оккупации, ставленник немцев. По воспоминаниям Розы Георгиевны Винавер: «Сулькевич /.../ старался возбудить сепаратизм в татарском населении и даже мечтал присоединить Крым к Турции» (Винавер Р.Г. Воспоминания жены члена 1-й Государственной Думы М.М.Винавера. Нью-Йорк, 1944; отпечатано на ротаторе).

192

Ракло - украинское вульгарное слово, заимствованное из немецкого языка, распространенное на Харьковщине и Полтавщине, что означает: мошенник, босяк, вор, «мелкий преступник из села». Народная этимология выводит происхождение от имени св. Ираклия, вымышленного покровителя харьковской бурсы в XVIII веке. — Прим. публ.

193

Лизогуб Федор Андреевич (1851—1928) — член правительства гетмана П.П.Скоропадского, министр иностранных дел.

194

Кистяковский Игорь Александрович (1876—1940) — юрист, доцент Московского и Киевского университетов, кадет, член украинского правительства при П.П.Скоропадском, где сменил Ф.А.Лизогуба на посту министра иностранных дел Украины. Умер в эмиграции.

195

Винниченко Владимир Кириллович (1880—1951) — украинский писатель и политический деятель. Зам. председателя Украинской Центральной Рады и автор почти всех ее законодательных актов и деклараций, в том числе трех Универсалов. 10.06.1917 возглавил первое украинское правительство, не признавшее СНК РСФСР. Гетманства не признал, 28.06.1918 был арестован, но на другой день по распоряжению П.П. Скоропадского освобожден. Ведя переговоры с гетманом о вхождении в правительство, на деле с Н.Е.Шаповалом и С.В.Петлюрой стал вдохновителем его вооруженного свержения. Стал во главе Директории, руководившей повстанческим антигетманским и антигерманским движением на Украине. Вынужденный Петлюрой и его окружением уйти с этого поста, эмигрировал в Австрию.

196

Аргунов Андрей Александрович — член Комуча (Комитета членов Учредительного собрания) в Самаре.

197

Авксентьев Николай Дмитриевич (1878—1943) — эсер, был на Уфимском государственном совещании, в сентябре 1918 избран председателем Временного Всероссийского правительства (Директории).

198

Астров Николай Иванович (1868—1934) — один из лидеров партии кадетов, бывший московский городской голова, один из организаторов и руководителей «Национального центра» (антибольшевистской кадетской организации). Летом 1918 выехал из Москвы на Юг для переговоров с ген. М.В. Алексеевым о координации действий московского подполья и Добровольческой армии.

199

Покрасс Сеня (Самуил Яковлевич; 1897—1939) — композитор, старший брат известных советских композиторов Даниила и Дмитрия Покрассов. Написав песню «Красная армия всех сильней» (1920), эмигрировал; в США получил известность своей музыкой к кинофильмам, особенно к диснеевской «Белоснежке и семи гномам».

200

Командир 1-го германского корпуса, занимавшего Харьков.

201

Намек на головные уборы гайдамаков.

202

Никитовка — станция Донецкой железной дороги, главная станция города Горловка Донецкой области. — Прим. публ.

203

Аладьин Алексей Федорович (1873-?) — член Государственной думы 1-го созыва, лидер Трудовой группы, где выступал как крайний левый и громил с трибуны царское правительство. В.Розанов писал: «Аладьин с криками в 1-й Думе неужели очень старался о народе. /.../ Конечно, "Я", и "Человек“, и "походил бы мне Горемыкин в лавочку“. Больше ничего и вся "государственная идея"» (Литературная учеба. 1989. №2. С.89-90). После роспуска 1-й Думы на время исчез с политического горизонта. Незадолго перед войной появились его корреспонденции из Лондона — причем, к общему удивлению, в такой правой газете, как «Новое время». Вскоре после революции Аладьин появился в Петрограде, а затем перебрался в Могилев, где находилась Ставка верховного главнокомандующего и где он бывал часто принят Л.Г.Корниловым. Вместе с другими участниками корниловского выступления был арестован (см.: Минувшее. Т.12. С.22) и некоторое время находился под арестом в Быхове. Существовали серьезные подозрения, что еще до войны Аладьин был завербован англичанами и выполнял секретные задания английской разведки.

204

Родионов Иван Александрович (1886—1940) — писатель. По происхождению из донских казаков. В свое время (1909) Амфитеатров-старший крайне критически отозвался не только о его документальной книге «Наше преступление. (Не бред, а быль)», назвав ее «одной из самых гнусных и бесчеловечных книг», но и о личности автора (подробнее см.: Литературное наследство. Т.95. Указ. изд. По указателю). Содержание книги — документальный рассказ об убийстве пьяными крестьянами своего односельчанина и о чрезмерно мягком наказании циничных убийц, получивших по 6 месяцев условного тюремного заключения. Повесть по инициативе А.Ф.Кони выдвигалась на соискание Пушкинской премии АН, хотя и не была премирована. В декабре 1911 Родионов примкнул к заговору против Г.Е.Распутина, организованному иеромонахом Илиодором. Писатель отличался стойким антисемитизмом, считая, что Россия гибнет от двух главных причин: евреев и алкоголя (см. его доклады в Русском Собрании, изд. отдельной книгой: Родионов И.А. Два доклада: Неужели гибель? Что же делать? СПБ.: тип. т-ва «Новое время», 1912). После разгрома врангелевской армии эмигрировал; умер в Германии в полной нищете. Предпринятые в последнее время попытки привлечь кандидатуру Родионова в качестве «истинного» автора «Тихого Дона» (у Родионова в 1914 вышла одноименная книга очерков, что, возможно, подтолкнуло журналистов к скоропалительным выводам) — совершенно неосновательны (см., напр.: Час пик (СПб.). 1989. №4; Огонек. 1993. №17).

205

Денисов Святослав Варламович (1878—1957) — с мая 1918 по февраль 1919 управляющий Военным и Морским отделами Всевеликого Войска Донского и командующий Донской армией.

206

Драгомиров Абрам Михайлович (1868—1956) — генерал от кавалерии. См. о нем подробнее в прим. 90 Б.И. Колоницкого к воспоминаниям В.В. Шульгина (Лица: Биографический альманах. Вып.5. С.306).

207

Камков (наст. фам. Кац) Борис Давидович (1885—1938) — один из лидеров партии левых эсеров. В Советской России неоднократно арестовывался и ссылался. В 1938 расстрелян.

208

Петренко — ростовский журналист (издатель газеты вместе с Васильевым), социал-демократ.

209

Лебедев Дмитрий Антонович (1883—1921) — генерал-майор (1918), откомандированный в 1918 А.И.Деникиным личным представителем к штабу А.В.Колчака. В мае—августе 1919 — начальник штаба и военный министр правительства Колчака. Убит на Дальнем Востоке.

210

Нуланс Жозеф (1864—1939) — посол Франции в России.

211

.Балбоган (Болбочан?) — вероятно, имеется в виду полковник петлюровской армии Петр Федорович Болбочан (1883—1918), расстрелянный по приговору военно-полевого суда в 1919 за участие в антипетлюровском заговоре.

212

Петровский Андрей Иванович (1867—?) — присяжный поверенный, депутат 2-й Государственной думы от Области Войска Донского.

213

Казмичев Михаил Матвеевич (1897—1960) — кадет, председатель Совета присяжных поверенных. Поэт, переводчик. После окончания гражданской войны переехал в Ленинград, занимался художественным переводом. Его стихотворение включено в антологию «Строфы века» (М., 1995). Упомянут уже в качестве ленинградского поэта в «Записях для себя» И.М. Басалаева (Минувшее. Вып.19. С.426).

214

Крюков Фёдор Дмитриевич (1870—1920) — русский писатель, казак, политический деятель; статский советник. Депутат Государственной думы Российской империи первого созыва в 1906. Участник Белого движения. Известен тем, что, по мнению некоторых исследователей, написал «первоначальный текст» трёх первых книг (шести частей) и всей 7-й части романа «Тихий Дон» (официально автором романа считается Михаил Шолохов). В 1920 отступал вместе с остатками Донской армии к Новороссийску. Известно, что Фёдор Крюков на Кубани заболел сыпным тифом, но сведения о его кончине расходятся. Одни говорят, что он умер 20.02.1920 от тифа или плеврита и был тайно похоронен. Согласно другой информации, он был убит и ограблен Петром Громославским, будущим тестем Шолохова. — Прим. публ.

215

О конце Р.Лазарева писал возвратившийся в СССР военный прокурор Донской армии И.М.Калинин: «В Крыму Лазарев попался наконец в руки правосудия, будучи схвачен в Симферополе с поличным. Этот милый мальчик, приятный красновскому сердцу шалун, продавал на базаре дрожки и лошадей только что убитого и ограбленного им за городом извозчика! Таково было последнее художество видного донского партизана. Умер он по приговору военно-морского суда, мужественно, насвистывая перед вырытой могилой любимую песню» (Калинин И.М. Под знаменем Врангеля: Заметки бывшего военного прокурора. Ростов-на-Дону, 1991. С. 127).

216

Крючков Кузьма Фирсович (1890—1919) — казак, приказной (ефрейтор) 3-го Донского казачьего Ермака Тимофеевича полка, первый по времени заслуживший Георгиевский крест 4-й степени во время Первой мировой войны. В 1919 смертельно ранен, воюя на стороне белых во время Вешенского восстания. — Прим. публ.

217

«Ропит» — Российское общество пароходства и торговли. Подвиг казака Кузьмы Крючкова заключался в том, что сторожевой дозор из 4-х рядовых казаков во главе с ним наткнулся на немецкий разъезд из 22-х кавалеристов; в бою Крючков лично убил офицера и 10 всадников, получив 16 ранений. К концу войны Крючков имел 2 Георгиевских креста, 2 медали и чин подхорунжего. Во время гражданской войны возвратился на Дон, где за боевые отличия в восстании против большевиков был произведен в чин хорунжего; погиб в бою под дер. Лопуховка Саратовской губ.

218

Агеев Павел Михайлович — кадетский деятель, представитель «левой оппозиции» на Дону, носивший в правых кругах кличку «красный попугай», министр земледелия в Южно-русском правительстве. Его младший брат Александр (1897—1922), бывший адъютант ген.В.И.Сидорина, ставший в эмиграции в Болгарии членом «Союза возвращения на Родину», был убит по приказанию В.Л.Покровского черкесами его личной охраны за то, что разоблачил в эмигрантской прессе планы последнего о десанте его отряда из Варны на Кубань.

219

Никифорова Мария Григорьевна (1890—1919) — из крестьян, бывшая политкаторжанка, анархистка; в 1918 работала в Пролеткульте. Возглавила повстанческий «1-й вольно-боевой отряд по борьбе с контрреволюцией».

220

Альбам Ревекка Эльяшевна — в нояб. 1917 служила в санитарном отряде в Ростове-на-Дону. См.: Памятник борцам пролетарской революции, погибшим в 1917—1922 гг. М.; Л., 1925. С. 11.

221

Лисовой Я.М. — полковник Генерального штаба, входил в редакцию журнала «Донская волна». В эмиграции редактировал «Белый архив».

222

Богаевский Митрофан Петрович (1881—1918) — брат А.П.Богаевского, тов. Войскового атамана А.М.Каледина, по чьей инициативе Казачий Круг провозгласил 20.10.1917 независимость Области Войска Донского (до образования в России правительства, приемлемого для казаков), после смерти Каледина — председатель Войскового правительства донского казачества. Пользовался огромным уважением и почетом среди казаков, в своих речах и статьях не раз излагал историю и проблемы донского казачества, почему А.И. Деникин в своих мемуарах «Очерки русской смуты» и называл его «Баяном Донского казачьего войска». Арестованный 6.03.1918 большевиками в станице Великокняжеской, был затем расстрелян в Ростове-на-Дону. В его честь была названа станица Богаевская.

223

Ющинский Андрей (1898—1911) — 12-летний ученик приготовительного класса Киево-Софийского духовного училища, убитый 12.03.1911 в Киеве в районе исторической местности Лукьяновка. Тело подростка, покрытое сорока семью колотыми ранами, нанесенными «швайкой» (большим шилом), было в значительной степени обескровлено. Убийство Ющинского послужило поводом для черносотенных организаций и правых партий выдвинуть т.н. "ритуальную" версию убийства (якобы Андрей был ритуально убит евреями, чтобы получить христианскую кровь для изготовления мацы) и развязать широкомасштабную антисемитскую кампанию, вылившуюся в "дело Бейлиса", которое, как и "дело Дрейфуса" во Франции, приобрело колоссальный международный резонанс. В результате сложного и длительного судебного процесса обвиняемый 37-летний Менахем-Мендель Бейлис был оправдан. Убийство подростка так и не было раскрыто.

224

Набоков Владимир Дмитриевич (1869—1922) — государственный деятель, член «Союза Освобождения» и ЦК кадетской партии, единственный из кадетов, избранный в Учредительное собрание по Петроградской губ., с 15.11.1918 по 15.04.1919 — министр юстиции Крымского краевого правительства Соломона Крыма. Затем — в эмиграции, где был убит в Берлине при покушении на П.Н.Милюкова. Отец писателя В.В.Набокова.

225

Никонов Сергей Андреевич (1864—1942) — по партийной принадлежности эсер, министр просвещения в Краевом правительстве Крыма. Скончался во время блокады Ленинграда.

226

Саблин Юрий Владимирович (1897—1937) — русский революционер (эсер, левый эсер, с 1918 большевик), советский военный деятель. Родился в семье книгоиздателя В.М.Саблина. Образование получил в Московском коммерческом институте. В 1916 ушел на фронт добровольцем. В 1917 окончил школу прапорщиков. После Февральской революции 1917 вошел в число членов ЦИК и был активным участником Московского вооруженного восстания. Назначенный командиром 1-го Моск. рев. отряда, воевал против А.М.Каледина.

В 1918 был командующим 4-й армией Украинского фронта, затем комиссаром Московского района Западной завесы и членом ВЦИК. 6-7 июля 1918 года в Москве стал одним из военных руководителей выступления левых эсеров против Советского правительства, заключившего Брестский мир. После подавления левоэсеровского мятежа Саблин был осужден на 1 год, но за былые революционные заслуги амнистирован ВЦИК.

Разойдясь с левыми эсерами, командовал отрядом, полком, дивизией, бригадой, проявив отчаянную храбрость во время боев против А.И.Деникина и П.Н.Врангеля. В 1919 вступил в РКП(б) и, будучи делегатом Х съезда партии, участвовал в подавлении Кронштадтского мятежа. В 1923 окончил Военную академию и Высшие академические курсы. В 1925 учился в школе летчиков. В 1927 занимался на курсах усовершенствования комсостава. С 1931 служил начальником управления военно-строительных работ и являлся комендантом укрепрайона. В 1935 произведен в комдивы. Был репрессирован во время "большого террора". Реабилитирован посмертно.

И.А.Бунин писал о назначении Саблина военным комиссаром Московского района:

"Юрка Саблин, — командующий войсками! Двадцатилетний мальчишка, специалист по кэкуоку, конфектно-хорошенький…"

(запись в дневнике, 25.02.1918)

Упоминается в «Хождении по мукам» А.Н.Толстого:

"Со стороны Страстной площади наседал с большевиками Саблин. Рощин знал его по Москве ещё гимназистиком, ангельски хорошеньким мальчиком с голубыми глазами и застенчивым румянцем. Было дико сопоставить юношу из интеллектуальной старомосковской семьи и этого остервенелого большевика или левого эсера, — черт их там разберет, — в длинной шинели с винтовкой, перебегающего за липами того самого, воспетого Пушкиным, Тверского бульвара, где совсем ещё так недавно добропорядочный гимназистик прогуливался с грамматикой под мышкой… Рощин сам залег за пулеметом… и когда опять выскочила из-за дерева тонкая фигура в длинной шинели, полил её свинцом. Саблин уронил винтовку и сел, схватившись за ляжку около паха".

Любопытно, что его имя как литературного героя сохранялось в изданиях романа 1937—1956 годов, когда имя самого Саблина как реальной исторической личности было под запретом.

Отзыв коменданта московского Кремля Павла Малькова:

"…Вообще-то говоря, Саблин был по натуре неплохим парнем — пылким, непосредственным, хотя и ввязался в левоэсеровскую авантюру и даже играл активную роль в мятеже. Ему было всего 25—26 лет, не больше. Он потом пересмотрел свои позиции и перешёл к нам. В годы гражданской войны сражался в рядах Красной Армии, был красным командиром. Рассказывали, вроде воевал неплохо".

Александр Вертинский о роли Саблина в харьковских событиях 1—3.01.1919:

"… Однажды вечером в Доме артистов появился заросший бородой Юрка Саблин — левый эсер. Оказалось, что он «взял» Харьков! Именно «взял» — как берут со стола серебряную ложку и прячут в карман. Ибо Харькова, по-моему, никто не защищал. Боёв никаких не было… <…> Он был преисполнен важности и делал загадочное лицо. Нам, во всяком случае, он был не страшен. Его отряд вскоре ушёл куда-то дальше. В городе утвердилась советская власть.

Юрка Саблин — наш приятель по Москве. Он был внуком старика Фёдора Адамовича Корша и вырос в нашей актёрской среде. Многие из актёров помнили его ещё ребёнком. Поэтому встретили мы его как своего…"

Из книги Якова Липковича «Писательский юмор»:

«Сидят три приятеля: некий революционер Саблин, награждённый орденом Красного Знамени № 5, Владимир Маяковский и Велимир Хлебников. Каждый говорит о себе. Саблин: „Таких, как я, в стране — пять!“. Маяковский: „Таких, как я, — один!“. Хлебников: „Таких, как я, — вообще нет!". — Прим. публ.

227

Робэн Александра Абрамовна — московская актриса, танцовщица.

228

Читается предположительно. Возможно, имеется в виду французское слово tapette — жаргонное обозначение педерастов.

229

Вознесенский Александр Николаевич (1879—?) — актер театра «Летучая мышь», театральный журналист и рецензент, драматург, редактор-издатель журнала «Маски».

230

Матусевич Иосиф Александрович (1879—?) — сотрудник журнала «Рампа и жизнь», драматург.

231

Пессимист (а также упоминаемая ниже Анжелика Сарьянова) — псевдонимы писателя Льва Вениаминовича Никулина (Ольконицкого; 1891-1967).

232

Аминадо (Дон-Аминадо) — псевд. писателя Аминада Петровича Шполянского (1888—1957).

233

Гордон Борис Абрамович — инженер-технолог, директор-распорядитель и директор правления крупных табачных фабрик («Лаферм» и Т-ва на паях «Колобов и Бобров»), перед революцией — член правления Петроградского экспортно-импортного акционерного общества.

234

Никулин Лев Вениаминович (наст. фамилия — Олькени́цкий; 1891—1967) — русский советский писатель, поэт и драматург, журналист, военный корреспондент. Ранние стихи были объединены в его первый сборник «История и стихи Анжелики Сафьяновой» (1918), в связи с чем получил прозвище «Анжелика Сафьянова». Автор популярного романа «Мёртвая зыбь», впервые осветившего знаменитую Операцию «Трест» и вскоре экранизированного. Сталинская премия третьей степени (1951/52) — за роман «России верные сыны» (1950). — Прим. публ.

235

Делафар (собственно, De la Fare) (1890-1919) — потомок французского аристократического рода (по А.Дюма, к этому роду принадлежал Атос в «Трех мушкетерах»), чьи предки эмигрировали в Россию во время французской революции 1789 года. Анархист-коммунист, с января 1918 служил в ВЧК: комиссаром ВЧК при Государственном банке в Петрограде, секретарем отдела по борьбе с преступлениями по должности. С марта 1918 — член коллегии ВЧК. Тогда же отправлен на подпольную работу в Одессу. В столкновении с французскими интервенционными властями был ранен, захвачен в плен и в мае 1919 расстрелян. См. упоминание о нем: Равич Н.А. Революционер должен мечтать... // Рыцарь революции: Воспоминания современников о Ф.Э.Дзержинском. М., 1967. (Сообщено А.С.Велидовым).

236

Голубов Николай Матвеевич (1881—1918) — «войсковой старшина, артиллерист, мятежная душа; в эпоху борьбы за Казачий Присуд сыграл гнусную роль предателя» (Казачий словарь-справочник. Т.2. М., 1992; репринт. издание: Кливленд; Сан-Ансельмо, 1966—1970, сост. А.И.Скрыловым и Г.В.Губаревым). Отличавшийся исключительной храбростью, участник русско-японской, Балканской и Первой мировой войн, Голубов перешел к большевикам. «Трудно предполагать в нем искреннего сторонника большевиков, — пишут историки казачества. — Что он хотел, не выяснилось до конца его дней. Вернее всего, в его действиях нашла отражение основная установка его хаотической натуры: оппозиция ради самой оппозиции. /.../ Неизвестно, стал ли он членом какой-либо партии, себя называл "старым социалистом-революционером"» (Там же. С. 129). Убит во время митинга выстрелом из револьвера в затылок.

237

С.В.Петлюра (1879—1926), подвергаясь политическим преследованиям на Украине за принадлежность к Революционной Украинской партии, в начале 1900-х переехал в Москву, где служил бухгалтером в страховом о-ве «Россия», причем снимал квартиру в доме о-ва на Лубянке — в том самом комплексе зданий, который после революции заняли и занимают по сей день органы ВЧК—ГПУ—НКВД—КГБ—ФСБ.

238

Имеется в виду граф Федор Артурович Келлер (1858—1918) — командир 3-го конного гусарского корпуса, который — отказавшись присягать Временному Правительству — был отстранен от командования. Переехал в Харьков, где жил при германской оккупации. Последовательный монархист, он отверг предложения принять высокий командный пост в прогерманской Южной армии и республиканской Добровольческой армии. По предложению ряда правых членов б. Государственной Думы, образовавших «Совет обороны Северо-Западной области», он согласился возглавить Северную армию, независимую от германского командования и монархическую. Осенью 1918 Келлер, по предложению гетмана Скоропадского, возглавил «все вооруженные силы, действующие на территории Украины», но уже 14 ноября был отстранен от командования за свой «антифедерализм» и открытое противодействие «самостийности». Вскоре в Киев вошли войска Директории, а Скоропадский бежал, переодевшись в немецкую форму. Келлер был арестован и содержался в Михайловском монастыре. В 4 часа утра 8.12.1918, при переводе из монастыря в Лукьяновскую тюрьму, на Софийской площади в центре Киева, у памятника Богдану Хмельницкому Келлер вместе с двумя своими адъютантами выстрелами в спину были убиты конвоировавшими их петлюровцами.

Под командованием графа Келлера служил Донской атаман П.Н.Краснов.

239

«Скороходовское свидание» П.П.Скоропадского и П.Н.Краснова на небольшой станции между Полтавой и Харьковом в середине октября 1918 описано Скоропадским в его воспоминаниях (см.: Минувшее. Вып.17. С. 105).

240

Амфитеатров-Кадашев имеет в виду, что Украина могла бы сыграть во время гражданской войны главную роль в деле воссоединения «единой и неделимой» России, подобно тому, как в середине XIX в. центром движения Рисорджименто в Италии был Пьемонт, — но не сделала этого, увлекшись «самостийностью».

241

Залесский — возможно, имеется в виду генерал-майор Андрей Иванович Залесский.

242

Раковский Христиан Георгиевич (1873—1941) — председатель СНК УССР в 1918—1923. Один из организаторов советской власти на Украине, что сопровождалось массовыми репрессиями против ее интеллигенции. В 1927 на XV съезде ВКП(б) исключен из партии за участие в троцкистской оппозиции, в 1935 восстановлен, в 1937 вновь исключен. В январе 1937 арестован, в 1938 военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к 20 годам лишения свободы, 8.09.1941 ею же приговорен к расстрелу, расстрелян 11.09.1941.

243

Причем сам Шелухин помогал переводчику. — Прим. публ.

244

Пуль Фредерик — генерал-майор, командовал в 1918 британскими экспедиционными войсками в Архангельске.

245

Энно Эмиль — капитан французской армии. Участник Первой мировой войны на Румынском фронте. Возглавлял французскую секретную службу на Украине. Представитель держав Антанты в Украинской Народной Республике в 1917 и в Украинской Державе в ноябре 1918. Французский вице-консул в Киеве с особыми полномочиями и консул в Одессе в 1918—1919. Русофил. Один из инициаторов проведения Ясского совещания. Сторонник Белого дела. — Прим. публ.

246

Совещание в Яссах проходило с 16 по 23 ноября 1918, а затем было перенесено в Одессу, где завершилось 6 января 1919. В нем принимали участие делегаты «Союза государственного объединения России», «Национального центра», «Союза возрождения России» и представители держав Антанты — дипломаты и военные. Русская делегация призвала союзников немедленно ввести свои вооруженные силы на Юг России (в Одессу и Николаев), заявила о необходимости восстановления единой и неделимой России (без Польши и Финляндии) в границах до 1914, непризнании созданных под влиянием Германии «независимых» государственных образований, необходимости единого командования белых войск и признании приоритета в борьбе против советской власти за Добрармией. Однако преодолеть противоречия между участниками совещания, а также убедить державы Антанты отказаться от переориентации с Деникина на «верховного правителя России» Колчака не удалось.

247

Покровский Виктор Леонидович (1889—1922) — генерал-лейтенант, по происхождению отношения к казачеству не имел, но стал видной фигурой гражданской войны на Кубани благодаря стечению обстоятельств и собственным качествам. Во время Первой мировой войны служил в 10-м Малороссийском гренадерском полку, а также в качестве летчика-наблюдателя в военной авиации; есть сведения, что именно Покровский, а не П. Нестеров, первым в истории авиации применил в воздушном бою таран. После Октябрьского переворота бежал на Кубань, формировал там партизанские отряды. В январе 1918 после боя под Энемом произведен из капитанов в полковники. Через 2 месяца Покровский уже генерал-майор, а позднее, уже в Добровольческой армии, командовал дивизией, а затем был поставлен во главе Кубанского корпуса. С декабря 1919 по февраль 1920 — командующий Кавказской армией Вооруженных сил Юга России. Последовательно выступал противником казачьего сепаратизма (разгром Кубанской Краевой Рады и казнь священника Алексея Кулабухова). См. о нем: Казачий словарь-справочник. Т.2. М., 1992; Калинин И.М. Под знаменем Врангеля: Заметки бывшего военного прокурора. Ростов-на-Дону, 1991. С.67-68. Эмигрировал в Болгарию. Там в ноябре 1922 готовил десант для высадки на Кубани (см. справку об Агееве П.М. в наст, указателе). Застигнутый со своим отрядом болгарской полицией на границе Македонии, Покровский погиб в перестрелке.

248

Богаевский Африкан Петрович (1872—1934) — Донской атаман, последний из выбранных на этот пост в пределах Донского края. Был женат на вдове графа Келлера — Надежде Васильевне (рожд. Перрет), погибшей в Белграде при бомбардировке города авиацией союзников во время Второй мировой войны. Автор «Воспоминаний» о 1918 годе (Нью-Йорк, 1963).

249

Парамонов Николай Елпифидорович (1876—1952) — крупный промышленник, меценат, издатель. По происхождению из казаков. С 1896 учился на юридическом факультете Московского университета, основал в Ростове-на-Дону издательство «Донская речь» при одноименной газете, издавал книги культурно-просветительного содержания — в 1903 выпустил свыше 60-ти названий книг и брошюр, причем «Что делать?» Чернышевского и сочинения Лассаля цензура запретила. В 1906—1907 он был официальным издателем журнала «Былое». Удачными финансовыми операциями сколотил совместно с братом к 1917 капитал в 10 млн. руб. На Кубани принял на короткое время от П.Н. Краснова пост управляющего Отделом торговли и промышленности. В эмиграции жил и умер в Германии, в Байрейте. «Свое участие в подготовке революции на склоне лет признавал ошибкой, говорил откровенно: "Лучше бы этого не было"» (Казачий словарь-справочник. Т.2. С.259).

250

Харламов Василий Акимович (1875—1957) — депутат Государственной Думы всех 4-х созывов от области Войска Донского. Монархист, член партии кадетов. С 1918 — председатель Донского Круга, активный участник Белого движения. С 1920 жил за границей (в Белграде и Праге). После Второй мировой войны эмигрировал в Аргентину, где участвовал в образовании Казачьего союза и Антикоммунистического центра. Умер в Буэнос-Айресе в результате несчастного случая). — Прим. публ.

251

Уланов Бадьма Наранович (1880—1969) — российский присяжный поверенный, член Всероссийского учредительного собрания, Калмыцкий общественный деятель. В мае 1918 - феврале 1919, при правлении атамана П.Н.Краснова, участвовал в юридическом обосновании основных законов Всевеликого Войска Донского. С февраля 1919, во время правления атамана А.П.Богаевского, стал членом Донского правительства. С 1920 в эмиграции, жил в Чехословакии, с 1956 — в США). — Прим. публ.

252

Быкадоров Исаак Федорович (1882—1957) — генерал-майор, историк, тов. председателя Донского Круга, член Верховного Круга Дона, Кубани и Терека. Сторонник независимости Кубани, изменивший свое мнение во время эмиграции.

253

Макаренко Иван Леонтьевич (Жорж; 1882—1945) — кубанский политический деятель, сторонник независимости Кубани. Погиб в эмиграции в Праге, во время антифашистского восстания 6.05.1945 от шальной пули.

254

Попов Петр Харитонович (1868—1960) — сын донского историка, генерал от кавалерии, Донской походный атаман (назначен на этот пост после самоубийства А.М.Каледина 12.02.1918). При атамане А.П.Богаевском состоял премьером Донской республики, но, как пишет «Казачий словарь-справочник», «из-за расхождения с атаманом в кардинальных вопросах: по конфликту Кубань—Деникин и по возглавлению Добрармии, вышел в отставку, с пожизненным титулом Походного атамана». 13.03.1920 назначен представителем Донского атамана в Константинополе. В эмиграции (в Болгарии, Франции, США) бедствовал; в Америке, где в конце 1930-х провел несколько месяцев в тюрьме по подозрению в том, что он германский агент, в конце жизни работал поваром.

255

Назаров Анатолий Михайлович (1876—1918) — донской казак, участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Генерал-майор, походный, а затем войсковой атаман Донского казачьего войска. Расстрелян 18.02.1918 после взятия Новочеркасска казачьими полками, перешедшими на сторону красных, под командованием войскового старшины Н.М.Голубова. — Прим. публ.

256

Соколов Константин Николаевич (1883—1927) — журналист (до революции заведовал иностранным отделом в «Речи», писал под псевд. К. Дверницкий), юрист (читал лекции по государственному праву в С.-Петербургском университете). Сменил Н.Е. Парамонова в должности начальника Отдела пропаганды. Автор книги «Правление генерала Деникина» (София, 1921), публикаций «Кубанское действо» и «Попытка освобождения царской семьи» в «Архиве русской революции». Умер в Софии 24.03.1927.

257

Ардов Виктор Ефимович (1900—1976) — писатель-сатирик. Литературную деятельность начал в журнале «Новый Сатирикон» около 1917 (в КЛЭ его литературный дебют сдвинут к началу 1920-х, когда Ардов поселился в Москве, и упоминаются только советские издания).

258

В настоящее время — город Пролетарск Ростовской обл.

259

Неточная евангельская цитата ("...ибо у тебя было пять мужей, и тот, которого ныне имеешь, не муж тебе..." - Иоанн 4, 18).

260

Вивиани Рене — в 1915—1917 министр юстиции Франции.

261

Гримм Эрвин (Александр) Давидович (1870—1940?) — историк, профессор Санкт-Петербургского университета, последний в истории Российской империи ректор университета (1911—1918). Был членом партии кадетов и после Октябрьской революции был вынужден уехать из столицы в Киев, затем — в Одессу, откуда в январе 1919 морем переправился в Севастополь, где стал старшим советником в Министерстве внешних сношений в составе правительства Крыма. В апреле 1919 после падения Крымского правительства переправился в Новороссийск, а затем в Анапу, где жила его семья. Стал сотрудником Отдела пропаганды в правительстве А.И.Деникина, в декабре 1919 вышел в отставку.

В январе 1920 эмигрировал сначала в Константинополь, затем, в мае, в Болгарию, где преподавал в качестве профессора в Софийском университете. Участвовал в сменовеховском движении. В 1922 стал активным членом «Союза возвращения на родину» и в июле 1923 был выслан из Болгарии, став одним из первых эмигрантов, вернувшихся на родину, в СССР.

Поселился сначала в Москве, в 1930 переехал в Ленинград. В августе 1938 арестован; обвинён по ст. 58-6, 10, 11 УК РСФСР: «…состоял в партии кадетов, проводил националистическую, контрреволюционную пропаганду, являлся одним из организаторов подпольной организации». Заболел; 16.07.1939 «ввиду подтверждённой психической болезни» дело в отношении него было прекращено и с июля 1939 по февраль 1940 он находился на принудительном лечении в психиатрической лечебнице им. Фореля. Через несколько дней после выписки скончался. Возвратился в 1925 из эмиграции. См. подробную справку о нем (но без указания на службу в Отделе пропаганды) в кн.: Анциферов Н.П. Из дум о былом. М., 1992. С.473-474.

262

Гримм Давид Давидович (1864—1941) — правовед, юрист. Старший брат Эрвина Давидовича Гримма. В эмиграции в Праге в 1920—1927 был профессором Русского юридического факультета.

263

Гришин-Алмазов Алексей Николаевич (1887?—1919) — командующий войсками Добровольческой армии в районе Одессы и губернатор Одессы. См. о нем подробнее в воспоминаниях В.В. Шульгина (Лица: Биографический альманах. Вып.5. По указателю).

Прим. публ.: Гришин-Алмазов Алексей Николаевич (1880—1919) — русский военный деятель, один из руководителей белого движения в Сибири в 1918. Основатель и первый главнокомандующий Сибирской армии. Из-за разногласий с представителями союзнических миссий уехал на юг, в Добровольческую армию. Одно время был комендантом города Одессы. В мае 1919, пересекая Каспийское море с важными документами от генерала Деникина для адмирала Колчака, застрелился, чтобы избежать большевистского плена.

264

Д’Ансельм Филипп (1864—1936) — командующий войсками Антанты на Юге России. Подробнее о нем см. в воспоминаниях В.В. Шульгина (Лица: Биографический альманах. Вып.5. По указателю).

265

Ксюнин Алексей Иванович (1880—1938) — журналист, сотрудник «Нового времени», а затем издававшегося М.А.Сувориным «Вечернего времени». Покончил с собой в эмиграции в Париже, когда узнал о том, что генерал Н.В.Скоблин (муж певицы Н.В.Плевицкой) — агент НКВД, сыгравший главную роль в организованном НКВД похищении в Париже главы Русского общевоинского союза ген. Е.К.Миллера.

266

Май-Маевский Владимир Зенонович (1867—1920) — генерал-лейтенант (1917), командующий 3-й добровольческой армией (с дек. 1918), преобразованной весной 1919 в Донецкую группу войск. Командовал Добрармией в мае—ноябре 1919; отстранен от должности и заменен П.Н.Врангелем в декабре 1919. Умер в Севастополе 30.10.1919.

267

Макаров Павел Васильевич (1897—1970) — легендарный "Адъютант его превосходительства".

Рано остался сиротой (отец, кондуктор товарных поездов, погиб в 1903 при крушении поезда) и с малых лет работал. Поэтому нормального образования не получил, окончил экстерном 4 класса реального училища. В 1916 добровольцем записался в царскую армию, где стал младшим офицером, окончив школу прапорщиков. Участвовал в боях, был ранен. После демобилизации и февральской революции оказался в Крыму. Вместе с большевиками участвовал в создании частей Красной гвардии. Под Мелитополем уходя от наступающих немцев наткнулся на патруль белогвардейцев. Назвался штабс-капитаном, хотя в царской армии был только прапорщиком. Был зачислен в Добровольческую армию. Несмотря на отсутствие образования (писал с орфографическим ошибками) и хороших манер, сумел попасть в доверие к командующему армией Май-Маевскому. Тот назначил его своим адъютантом. Злые языки в штабе говорили, что назначение произошло благодаря тому, что Май-Маевский любил «заложить за воротник», а Макаров всегда мог обеспечить командующему «горючее». Адъютант имел большое влияние на генерала, достаточное для того, чтобы манипулировать им в вопросах назначения офицеров, в частности, ему удалось убедить Май-Маевского избавиться от начальника конвоя, подозрительно относившегося к выскочке-капитану. Генерал настолько доверял Макарову, что принял на службу ординарцем его брата Владимира, тоже являвшегося большевиком (однако позднее спасти новоявленного ординарца от смерти после разгрома контрразведкой большевистского подполья он не смог). О связях самого Павла Макарова с большевиками-подпольщиками известно лишь со слов его самого. В своих воспоминаниях он пишет, что пытался сообщить в штаб Красной Армии о своём положении, но были ли эти сведения переданы, он не знал. После ареста брата (руководителя Крымского подполья) адъютант Май-Маевского сам был арестован, смог бежать и вскоре возглавил 3-й Симферопольский партизанский полк (отряд) в составе Крымской повстанческой армии.

После занятия Крыма красными частями был направлен на работу в ЧК, где занимался борьбой с бандитизмом. Позднее работал в милиции, затем в Управлении исправительно-трудовых учреждений при Наркомате юстиции Крыма. В 1927 вышла книга воспоминаний Павла Макарова «Адъютант генерала Май-Маевского». За два года она выдержала пять изданий.

В конце 1920-х была создана специальная комиссия для проверки участвовавших в гражданской войне бывших красноармейцев, красных партизан и т.п. Не избежал такой проверки и Макаров. После выхода его мемуаров от бывших подпольщиков поступали многочисленные разоблачительные письма. В 1929 по результатам проверки фактов, содержащихся в книге, Павел Васильевич был исключён из рядов красных партизан и лишён персональной пенсии. При этом сыграло свою роль и злоупотребление алкоголем. В 1937 был арестован НКВД и пробыл в местах заключения два года. В ходе следствия также проводилась проверка фактов, изложенных в его книге. Выяснилось, что часть из них не соответствует действительности, однако приговор был весьма мягким (два года заключения «за призыв к подрыву Советской власти»; с учётом уже проведённого в тюрьме времени был сразу выпущен на свободу). Спустя несколько месяцев после вынесения обвинительного приговора определением судебной коллегии Верховного суда РСФСР был оправдан за отсутствием в его действиях состава преступления, лжесвидетели и работники госбезопасности были привлечены к ответственности.

Во время Великой Отечественной войны стал одним из организаторов партизанского подполья, возглавил 3-й Симферопольский партизанский отряд.

После войны книга о приключениях адъютанта генерала Май-Маевского обрела вторую известность. По её мотивам создавались литературные произведения, делались театральные постановки. Однако о самом Макарове в них практически не упоминалось. Он пытался добиться хотя бы ссылок на свою книгу, но это приводило лишь к конфликтам с литераторами. Своего пика этот конфликт достиг, когда в 1968 в журнале «Вокруг света» появился сценарий телевизионного фильма «Адъютант его превосходительства» под авторством Болгарина и Северского. Также вышла книга Игоря Росоховатского на ту же тему «И всё-таки это было». В фильме «Адъютант его превосходительства» капитана Кольцова — прототипом которого является Павел Макаров — сыграл актёр Юрий Соломин. — Прим. публ.

268

Резанов, полк. — вероятно, имеется в виду полковник Александр Семенович Резанов, до революции — сотрудник «Нового времени» по военному отделу. Эмигрировал.

269

Гусенко — возможно, имеется в виду Владимир Владимирович Гусенко, перед революцией исполнявший должность адъютанта Московского комендантского управления.

270

Рябцев (Киров) К.И. (1879—1919) — начальник штаба Московского военного округа (с июля 1917), в сентябре—октябре 1917 — командующий Московским военным округом. В октябре 1917 вел переговоры одновременно и с большевистским 56-м полком, и с юнкерами в Манеже, руководил штурмом Кремля. После занятия Кремля юнкерами в Кремль не вернулся.

271

Валерская (наст. фам. Мельницкая) Елена Константиновна (1888—1966) — актриса, жена Б.С.Глаголина.

272

Глаголин (наст. фам. Гусев) Борис Сергеевич (1879—1948) — драматург, режиссер, артист-новатор, один из первых кинематографистов России, теоретик театра. В статье о нем в биографическом словаре «Русские писатели. 1800—1917» Д.М. Магомедова, со ссылкой на «Вестник театра» (1919. №36), упоминает, что в 1919 при занятии Добрармией Харькова Глаголин был предан военно-полевому суду по обвинению в «красной агитации». В 1928 эмигрировал.

273

Баранов Александр Николаевич (ум. 1923) — потомственный дворянин, выпускник Пажеского корпуса, участник Первой мировой войны, штабс-ротмистр Ингушского конного полка «Дикой дивизии». Журналист Н.Н. Брешко-Брешковский в своей книге «Дикая Дивизия» писал: "Баранов, единственный из русских в Ингушском полку… безупречно мог носить кавказскую форму. Его тонкая талия была создана для черкески, и в ней, будучи среднего роста, он казался много выше".

После окончания Гражданской войны в России эмигрировал во Францию. В июле 1923 от безысходности покончил с собой в Париже. — Прим. публ.

274

Баранов Николай Михайлович (1837—1901) — нижегородский генерал-губернатор в 1883-1897, затем сенатор.

275

Рябовол Николай Степанович (1883—1919) — до революции председатель правления Черноморско-Кубанской ж. д., с декабря 1917 — председатель Кубанской краевой Рады. Автономист и «самостийник», выступавший за вхождение Кубани в «освобожденную от большевиков» Россию на федеративных началах. 13.06.1919 был убит в ростовской гостинице «Палас-Отель» неизвестными в военной форме у дверей своего номера. Убийцы найдены не были; С.В. Карпенко в своих примечаниях к переизданию записок бывшего военного прокурора Калинина пишет, что, по косвенным данным, убийство совершили чины Отряда особого назначения специального боевого террористического подразделения генерала П.Н. Врангеля (см.: Калинин И.М. Указ. соч. С.334).

Content

Владимир Амфитеатров-Кадашев
СТРАНИЦЫ ИЗ ДНЕВНИКА
Публикация С.В.Шумихина

1917

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

Приезд Зины Пешкова

ДНЕВНИК. ПЕТЕРБУРГ Октябрь 1917 — январь 1918

БЕЛЫЙ ЮГ Гетманская Украина

ХАРЬКОВСКАЯ ЗАПИСНАЯ КНИЖКА Мелкие записи (сентябрь-октябрь 1918 г.)

«КРАСНОВСКИЙ» ДОН (ноябрь—декабрь 1918 г.)

I. Записная книжка

II. Дневник

III. Из записной книжки

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ЗНАМЕНИТОСТИ НА ДОНУ

КОНЕЦ ГЕТМАНА (Из записной книжки)

НАЧАЛО ДОНСКИХ НЕУДАЧ. АНАРХИЯ НА ЮГЕ (Записи начала декабря 1918 года)

НОВОЧЕРКАССК

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

О КСЕНИИ ГЕ

ПАДЕНИЕ КРАСНОВА Дневник

ОСВАГ Дневник (январь—февраль 1919 года)

XVII. РОСТОВСКАЯ ЗАПИСНАЯ КНИЖКА (февраль—март—апрель 1919 года)

XVIII. РОСТОВСКАЯ ЗАПИСНАЯ КНИЖКА (апрель—май 1919 года)

АПРЕЛЬСКИЕ ЗАПИСИ (без числа)

XIX. ПЕРИОД ПОБЕДЫ (Май—июнь 1919 года)

Примечания

Комментарии