Максим Оськин

Брусиловский прорыв. 1916 год

© Оськин М. В., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Введение

1916 год Первой мировой войны – это год надежд и разочарований для обеих противоборствующих сторон – блока Центральных держав (Четверной блок) и блока Антанта.

Каждый из противников рассчитывал в 1916 г. завершить войну. Разумеется, завершить своей собственной победой. Каждый из противников намеревался использовать свои козыри для достижения поставленной цели – техническое преимущество у Германии и ее союзников против численного перевеса держав Антанты.

Соответственно, по-разному ставился способ достижения цели – победы в войне в кампании 1916 г.:

– перехват стратегической инициативы и попеременный вывод из войны союзников противостоящей коалиции – у германского Большого Генерального штаба;

– прорыв оборонительного фронта врага одновременно на всех фронтах и принуждение врага к капитуляции вследствие исчерпания человеческих ресурсов – у большого междусоюзного совета (Великобритания, Франция, Россия) в Шантильи.

С целью разгрома противника немцы и их союзники намеревались нанести сокрушительные удары по тому врагу, что мог быть разбит в сравнительно короткие сроки. Германские армии должны были втянуть французов в борьбу вокруг Верденского укрепленного района, обескровить Францию и вынудить ее просить мира. После этого разгром Российской империи и успешное противостояние оставшейся без континентальных союзников Великобритании представлялись несомненным. Австрийские армии должны были вывести из войны Италию. Турки обязывались предпринять широкомасштабное наступление на Кавказе и в Месопотамии, чтобы побудить русских (Кавказ) и англичан (Месопотамия) бросить на эти второстепенные фронты свои резервы.

Поражение вооруженной силы противника в стане австро-германцев предполагалось, прежде всего, за счет лучшей технической оснащенности австро-германских сил, превосходства германской военной машины по сравнению с французской, и австрийского руководства по сравнению с итальянским. Восточный (Русский) фронт после кампании 1915 г., тяжелейшей для Российской империи, не предполагался австро-германцами в качестве активной наступательной силы.

В свою очередь, союзники по Антанте наконец-то, впервые с начала войны, сумели договориться о координации своих действий на европейских фронтах. Эта координация требовалась для того, чтобы использовать основной козырь Антанты на текущий момент – численность живой силы. Объединенными во времени ударами на всех фронтах союзники по Антанте рассчитывали добиться одновременного преимущества на всех стратегических направлениях, прорвать оборону врага и, разгромив австро-германские вооруженные силы в маневренной борьбе, одержать окончательную победу в чрезмерно затянувшейся войне.

Общее наступление предполагалось на первую половину лета – июнь – июль. Причем наступать должны были все – французы, англичане и бельгийцы на Западном (Французском) фронте, итальянцы – на Итальянском фронте, объединенная группировка союзников – на Салоникском фронте и, наконец, русские – на Восточном (Русском) фронте.

По итогам кампании надежды противников по мировому противостоянию оказались призрачными: окончить войну в 1916 г. своей победой ни одна из противоборствующих сторон не сумела. Австро-германцы не сумели обескровить неприятеля и по очереди вывести Западный, Итальянский и Восточный фронты из борьбы. В свою очередь, державы Антанты так и не сумели прорвать оборону врага и вывести боевые действия из «позиционного тупика», ставшего характерным явлением Первой мировой войны.

Тем не менее обе стороны добились определенных и порой немалых успехов. Так, союзники все-таки вынудили немцев ввести в дело последние резервы и к началу 1917 г. перейти к стратегической обороне на всех фронтах. Австро-германцы же, воспользовавшись несогласованностью действий союзников, последним неимоверным напряжением сил смогли разгромить и оккупировать вступившую в августе 1916 г. в войну на стороне Антанты Румынию.

Нетрудно видеть, что как австро-германцы, так и союзники по Антанте в своих стратегических расчетах рассматривали Восточный фронт как второстепенный. Причина этому – тяжелейшие поражения кампании 1915 г., понесенные русской действующей армией в период Великого отступления из Польши. В 1915 г. англо-французские союзники, по выражению Д. Ллойд Джорджа, «предоставили Россию ее собственной судьбе», и Российская империя оказалась в одиночестве против австрийских и германских армий, перенесших главный удар на восток. Сдав западные губернии Литвы, Польши и Западной Белоруссии, и понеся громадные потери в живой силе, русские солдаты и офицеры осенью 1915 г. все-таки сумели остановить победное продвижение врага в русские пределы, закончить кампанию контрударами на ряде участков Восточного фронта и обеспечить продолжение участия Российской империи в Первой мировой войне.

Ни лукавые друзья, ни упорные враги не верили, что после 1915 г. русские сумеют предпринять что-либо существенное, будучи обречены на локальные несильные удары. Именно поэтому австро-германцы наметили свое наступление во Франции (германцы) и Италии (австрийцы), а англо-французы рассчитывали, что русские сумеют оттянуть на себя хотя бы часть резервов противника. Казалось бы, что итоги Нарочской операции марта 1916 г. подтверждают прогнозы: своими атаками в районе озера Нарочь силы двух русских фронтов сумели приостановить германский напор на Верден, но потери, понесенные русской стороной (80 000 человек) без малейших видимых результатов, не внушали оптимизма.

Пережив непродолжительный нарочский кризис, немцы возобновили штурм Вердена, а австро-венгры с удвоенной энергией приступили к подготовке удара по Италии. Теперь, как казалось, уже Центральный блок может быть уверенным в своих надеждах – французы оборонялись под Верденом, готовившиеся к наступлению на Сомме англичане не имели подготовленных резервов, а широкомасштабное австро-венгерское наступление в Италии (одновременный удар и на Изонцо и в Трентино) обещало непременный успех.

И в этот момент на стол вновь была брошена карта Восточного фронта – 22 мая 1916 г. четыре русские армии Юго-Западного фронта, которым командовал генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов, взломав австрийскую оборону на более чем трехсоткилометровом фронте, бросились вперед – на запад. И снова, как в лучшие времена августовской кампании 1914 г., австрийцы покатились из Галиции, в панике бросая технику и обозы, массами отступая перед русскими войсками и сдаваясь им в плен. И только просчеты русского командования и немедленная переброска на восток всех наличных германских резервов сумели остановить победоносное русское наступление.

Да, в 1916 г. союзники по Антанте так и не сумели добиться поставленной цели – разгрома противника. Немцы и их союзники сумели удержать оборону. Однако вторая главная задача была выполнена – отныне австро-германцы уже не имели резервов, способных быть брошенными хотя бы в локальное наступление на одном из участков любого из европейских фронтов. Стратегическая инициатива перешла в руки Антанты, и подготовка к кампании 1917 г. для Германии и ее союзников начиналась в предкатастрофической обстановке.

Причина этому – властное влияние Русского (Восточного) фронта, в период подготовки к наступлению 1916 г. уже, казалось бы, практически сброшенного со счетов. Именно Восточный фронт сломал австрийскую военную машину (отныне австрийцы не смогут наступать даже в Италии без поддержки немцев) и оттянул на себя все германские резервы, «ударом в затылок» остановив «верденскую мясорубку» и всемерно способствовав английскому наступлению на Сомме.

Потребовалось все германское коварство, вся безответственность российских революционных партий, вся ложь русской буржуазно-либеральной оппозиции, чтобы в феврале 1917 г. в стоявшей на пороге победы Российской империи началась Великая Русская революция, сведшая на нет весь героизм, весь труд и всю кровь Брусиловского прорыва. От этого значение наступления русских армий Юго-Западного фронта в 1916 г. не умаляется. Только выведя Россию из войны при помощи своих пособников, весной 1918 г. немцы смогут организовать свое заведомо опоздавшее наступление во Франции.

Первой «ласточкой» окончательного поражения агрессора – Германской империи – стала Битва на Марне августа – сентября 1914 г. Эта тенденция была твердо закреплена итогами кампании 1916 г., вырвавшей стратегическую инициативу из немецких рук. И здесь немалая, если не решающая, роль принадлежала Восточному фронту – наступлению южнее Полесья, вошедшему в историю под наименованием Брусиловского прорыва.

Глава 1. Подготовка наступления на восточном фронте

Начало года: Нарочская операция

Несмотря на очевидные успехи стран Центрального блока в кампании 1915 г., перспективы борьбы по-прежнему внушали опасение военно-политическому руководству Германии и Австро-Венгрии. С одной стороны, за 1915 г. Восточный фронт был отодвинут еще на 250–300 км на восток от Берлина и Вены. Турки сумели удержать Дарданеллы, нанеся при этом ряд поражений англо-французским войскам: блокада Российской империи продолжалась. Была окончательно уничтожена Сербия, что передало в руки немцев значительные ресурсы Балканского полуострова.

Но с другой стороны, отсидевшиеся в 1915 г. в своих окопах англо-французы наконец-то перевели экономику на военный лад, привлекли к участию в войне свои многочисленные колонии и доминионы (только Канада дала Великобритании до 600 тыс. добровольцев). Французы насытили свои армии техническими средствами ведения боя, в особенности пулеметами и тяжелой артиллерией. Англичане, в свою очередь, вышли на завершающий этап формирования своих сухопутных вооруженных сил, которые к середине 1916 г. уже могли быть переброшены на материк из метрополии.

К тому же оставалась и пусть понесшая ряд поражений, но все еще могучая Российская империя. Не сумев вывести Россию из войны, германцы убеждались, что русские также не теряли времени зря. Перевод экономики страны на военные рельсы, союзные поставки, очередные массовые призывы в армию означали, что русские продолжат упорную борьбу и в 1916 г. Император Николай II, лично занявший в августе 1915 г. пост Верховного главнокомандующего, невзирая на поражения, все-таки не пошел на сепаратные переговоры через многочисленных посредников, с которыми входили в контакт германские представители. Все это означало, что война на два фронта станет характерным явлением и в кампании 1916 г.

Между тем резервы Германии к началу 1916 г. исчислялись всего в 25 резервных дивизий[1]. Следовательно, на активные действия одновременно на двух фронтах немцы не могли рассчитывать. Поэтому в германской Главной квартире вновь, как и зимой 1915 г., встал вопрос о том, где предпринять нанесение главного удара, а где ограничиться стратегической обороной. Помимо прочего, активность действия подразумевала владение стратегической инициативой, так что место, время и фронт удара следовало выбирать как можно быстрее, пока союзники сами не перешли в наступление сразу и на Западе и на востоке.

По мнению начальника штаба Полевой Ставки германского командования Э. фон Фалькенгайна, в 1916 г. англо-французы должны были непременно перейти в наступление. Возросшая мощь западных союзников во всех отношениях (от людей до техники) позволяла им развернуть широкомасштабные наступательные действия. В то же время наступательная инициатива русских была существенно подорвана. Но ведь и понесшие большие потери австрийцы, всегда служившие для германцев громадным подспорьем в операциях на востоке, уже не обладали той силой, что в 1914 г.

Поражения 1914 г. и тяжелое наступление 1915 г. не прошли даром для вооруженных сил Двуединой монархии. Кроме того, австрийцы в 1916 г. готовились к решительному наступлению в Италии, решив ограничиться на Восточном фронте обороной. Поэтому широкомасштабное наступление на Москву или Киев окончательно распылило бы австро-германские армии по бескрайним русским просторам. Объединенное наступление на востоке не имело значимых перспектив. Удар по Петрограду, даже в случае успеха, не сулил больших дивидендов, так как это потребовало бы использования не только всех наличных резервов, но и новых перебросок германских войск из Франции, где союзники по Антанте деятельно готовились к наступлению. Маловероятное занятие немцами Петрограда означало выход англо-французов на Рейн и поражение Германии в войне.

Таким образом, у немцев, как и в 1915 г., по сути, не было альтернативы. Они в любом случае обрекались на решительное наступление на западе так же, как годом ранее должны были бить на востоке, чтобы спасти Австро-Венгрию от крушения. Теперь же опасность нависала над самой Германией.

Сознавая это обстоятельство, генерал Фалькенгайн отчетливо понимал, что на наступление по всему фронту против англо-французов у него теперь уже нет сил. Операции 1914–1915 гг. окончательно подчеркнули, что немцы теперь способны лишь на удар на ограниченном участке фронта, так что следовало бить там, где противник будет непременно защищаться: иначе говоря, следовало бить по тому пункту, который в любом случае подлежит обороне со стороны неприятеля. В таком случае можно было, пользуясь своим техническим превосходством и качеством войск, вынудить врага втянуться в своеобразную борьбу на истощение, что, возможно, сможет заставить противника пойти на сепаратные переговоры. Этим местом был избран важнейший политический и оперативно-стратегический район системы французской обороны – крепость Верден.

Уже 8 февраля 1916 г. представитель французского командования в русской Ставке П. По передал начальнику штаба Верховного главнокомандующего (наштаверх) М. В. Алексееву письмо французского главнокомандующего Ж. Жоффра с просьбой об оказании помощи. Накануне, 7 февраля, 5-я германская армия кронпринца Вильгельма бросилась на Верден. К этому времени немцы значительно расширили фронт атаки по реке Маас, так как план захвата Вердена ускоренной атакой провалился, и обе стороны втянулись в кровопролитные изнуряющие бои на большом фронте вокруг Верденского укрепленного района. Положение французов под Верденом было критическим, но генерал Жоффр не терял уверенности в своих силах, поэтому главной его просьбой стояло не допустить перебросок германских войск с Восточного фронта под Верден, дабы не произошло перелома в пользу немцев.

Всего через три дня, 11-го числа, в русской Ставке прошло совещание высшего командного состава: кроме членов Ставки (Верховный главнокомандующий, наштаверх, генерал-квартирмейстер) в совещании приняли участие командующие всех фронтов, военный министр и главный полевой интендант. На заседании М. В. Алексеев довел до сведения присутствующих просьбу французского союзника и отметил, что русский план удара по Австро-Венгрии в направлении на Будапешт совместными действиями союзников из Галиции (русские) и от Салоник (англо-французы) был отвергнут французами. Причина – сохранявшееся с начала войны желание французского командования искать решения борьбы исключительно на фронтах, где стоят немцы. В этом случае – в Бельгии и Северной Франции.

Таким образом, союзники, отказавшиеся после провала Дарданелльской операции 1915 г. от «стратегии непрямых действий», если пользоваться терминологией Б. Лиддел-Гарта, настаивали, чтобы и русские также наносили удары, прежде всего по немцам. При этом вящее неравенство русских армий с германцами в технических средствах ведения борьбы и качестве войск и командования отвергалось англо-французами как несущественный фактор. Главное – перемалывать германские резервы, пусть и с большими в сравнении с немцами потерями. Совещание высказалось за скорейшее проведение операции армиями Северного и Западного фронтов в общем направлении на Вильно. Генерал Алексеев также отметил, что, кроме русских, помочь французам под Верденом некому.

Дело в том, что англичане отказались помочь французам отвлекающим немецкие резервы наступлением на Сомме. Так что мало того, что германское командование теперь могло усилить свою 5-ю армию за счет ослабления пассивных участков фронта, но и за счет перебросок на запад закаленных боями 1915 г. ветеранов из России. Не оказав должной помощи русским в 1915 г. (ни одна германская дивизия, вплоть до середины сентября, когда наступательные операции немцев увязли в белорусских болотах, не была переброшена на запад), теперь французы вновь просили удержать на востоке все те силы, что стояли там к началу нового года.

В свою очередь, русская Ставка по-прежнему охотно шла на поводу у союзников, непременно одобряя те решения, что принимались на межсоюзнических конференциях. Казалось бы, что совместное планирование должно соблюдать выгоды всех участников коалиции в той или иной степени. Но надо отметить, что, во-первых, эти решения всегда предусматривали приоритетность Западного (Французского) фронта перед всеми прочими. Это обстоятельство признавалось непререкаемым просто потому, что Западный фронт, с точки зрения лидеров коалиции, англо-французов, был главным.

Необходимо оговориться, что поскольку русские, бывшие в финансовой зависимости от союзников, также считали главным именно Западный фронт, то он и оставался таковым на протяжении всей войны. Ведь предоставление русской стороне кредитов для покупки вооружения шло под существенные проценты, хотя русская кровь во имя требований союзников предполагалась «бесплатной». Иными словами, и долги придется отдавать с процентами, и требования кредитора выполнять. С каждым годом войны эта зависимость усиливалась, так как союзники спешили связать Российскую империю, которая после победы естественным ходом дел становилась наиболее вероятным гегемоном в Европе, обязательствами, характерными для второразрядной державы.

В результате сложившейся системы взаимоотношений внутри Антанты русское Верховное командование не сумело настоять на переносе основных усилий коалиции на восток, где противник был скован необходимостью действовать на огромном пространстве, и где поэтому операции заведомо носили широкий размах и позволяли перейти к маневренной войне, в которой у Антанты, обладавшей большим человеческим ресурсом, было явное преимущество. Если в позиционной войне австро-германцы могли положиться на свое превосходство в технике, то в маневренной войне это сразу же утрачивалось, и единственным преимуществом коалиции Центральных держав становилось только качество командования.

Во-вторых, межсоюзные решения выполнялись самими западными союзниками лишь тогда и в той мере, когда им самим это было выгодно. В отличие от русских, выполнявших общекоалиционные обязательства, практически вне зависимости от собственной выгоды, согласно предварительно достигнутым договоренностям, англо-французы вовсе не отличались жертвенными порывами. Так, в середине 1915 г. на первой англо-французской конференции, где присутствовали и русские представители, было предположено помочь русским, изнемогавшим под неприятельскими ударами в Польше и Галиции. Однако французский главнокомандующий Ж. Жоффр просто принял это «к сведению». Лишь в конце сентября, когда германское наступление на востоке уже выдыхалось, французы сделали попытку предпринять наступательные операции в Шампани и Артуа.

Такое положение создавалось потому, что французы и британцы давали русским то, чего у них не было: военную технику, промышленное оборудование, финансовые займы. Пользуясь своим преимуществом использования ресурсов всей планеты за счет многочисленных колоний, англо-французы умело рулили русской политикой и стратегией так, как это было выгодно им самим.

Если сильно корить англичан все-таки нельзя, ибо в 1915 г. они имели на материке только экспедиционные силы, развернув мощные сухопутные армии лишь к лету 1916 г., то французам понадобилось целых два месяца, считая с первых умоляющих просьб о помощи, чтобы оказать русским хотя бы минимальную выручку. Надо ли говорить, что никакие обязательства морального порядка не могли оказать влияния на генерала Жоффра и французское правительство? Что было бы с Францией, начни русские вторжение в Восточную Пруссию не в августе, а в октябре 1914 г.? Где тогда остановились бы германские армии: на Марне или, быть может, на Луаре, а то и на франко-испанской границе?

Теперь же, как и всегда, когда помощь требовалась западным союзникам, все было наоборот. Бесспорно, спасая союзника, русские спасали и себя. Но вот потребовать от союзника аналогичных действий также было бы неплохо. Как и всегда, русские сразу же откликнулись на просьбы союзника: 7 февраля немцы начали наступление на Верден, а уже 5 марта русские предприняли наступление на озере Нарочь.

Тенденцию русской зависимости от англо-французов отметили и враги в лице Э. фон Фалькенгайна: «Не было никакого сомнения, что атаки со стороны русских были предприняты только под давлением их западных союзников и для их поддержки. Никакой ответственный начальник, не находящийся под внешним принуждением, не мог бы столь малоценные войска вести против столь прочно оборудованных позиций, какими располагали немцы. Если бы даже были достигнуты первоначальные успехи, их нельзя было использовать при состоянии дорог в это время года…» Можно добавить к этому, что «ответственные начальники» в лице генералов А. Н. Куропаткина и А. Е. Эверта как раз очень охотно поддержали вынужденное под давлением союзников решение Ставки о производстве Нарочской наступательной операции.

В течение десяти дней, 10–15 марта, русские армии Северного и Западного фронтов безуспешно пытались штурмовать германские позиции. Неподготовленная к наступлению местность, фактическое отсутствие артиллерийской поддержки, вообще недостаток времени для организации удара привели к тому, что операция захлебнулась в крови. Русские потеряли до 90 тыс. чел., в том числе 20 тыс. – убитыми. Армии Северного фронта – около 60 тыс. 10-я германская армия потеряла в 9 раз меньше.

Эти сто пятьдесят тысяч убитых и раненых – жертва русских для облегчения положения своих союзников под Верденом, в 1915 г. не пошевеливших и пальцем в наиболее тяжелые для русских войск летние месяцы Великого отступления. Действительно, немцы приостановили свой натиск на Верден на целых две недели, что позволило французам перегруппировать свои силы, а также подтянуть резервы и технику. А. А. Керсновский отметил: «Двести тысяч русских офицеров и солдат окровавленными лоскутьями повисли на германской проволоке, но сберегли кровь тысячам французов. К апрелю 1916 г. за Верден легло в полтора раза больше русских, чем французов»[2].

О. Р. Айрапетов справедливо отмечает, что стремление идти навстречу союзникам в стратегических вопросах с каждым разом все более и более превращало Восточный фронт во второстепенный: «Нарочское наступление – результат ошибочного завышения приоритета союзнического долга, неправильного выбора направления главного удара, сделанного под давлением Франции и Великобритании, технической неподготовленности к операции такого масштаба. Ответственность за это можно равномерно распределить на императора, начальника штаба его Ставки и Военного министра. Кроме того, эта операция показала несостоятельность в новых условиях весьма распространенной в русской армии теории превосходства духа над техникой»[3]. Отсутствие самостоятельной стратегии – это всегда «избыточная» и напрасная кровь десятков, если не сотен, тысяч солдат и офицеров.

Неудача мартовского наступления на озере Нарочь, выявившая массу недостатков в подготовке войск и боевой технике, тяжело повлияла на сознание солдат и офицеров, лишний раз давая доказательства того, сколь трудно бороться с немцами. Борьба с могучим противником – только для сильных духом, привыкших умирать, но не покоряться неизбежности. Действенным выходом из создавшейся ситуации объективной невозможности осуществить прорыв неприятельского укрепленного фронта и затем развить успех на десятки и сотни километров в глубину мог стать перенос главного удара на Восточном фронте в кампании 1916 г. против австрийцев. По качеству своей боевой подготовки, силе духа солдат и офицеров, вооружению русские неизменно превосходили австрийскую сторону. И, главное, ни русские военачальники, ни русские солдаты не боялись австрийцев вообще: психология также оказывалась на стороне русских.

Поэтому еще в конце 1915 г., приступая к первоначальному этапу наметок оперативно-стратегического планирования на кампанию 1916 г., М. В. Алексеев намеревался сосредоточить главную русскую группировку южнее Полесья, на Юго-Западном фронте против австрийцев. Развить успех были призваны громадные конные массы. Однако под давлением союзников русское политическое руководство было вынуждено перенести главный удар севернее Полесья, в полосу обороны германских армий.

Не сумев отстоять собственной точки зрения и, главное, независимого военного планирования, русская сторона была обречена на добычу малых успехов большой кровью, подобно англо-французам. И если учесть, что русские армии в техническом отношении в большой степени уступали противнику, то эта кровь должна была бы быть еще большей.

Русская армия к весне 1916 г.

1915 г., второй год войны, стал самым тяжелым для Российской империи, взвалившей на себя непосильную ношу участия в мировой бойне. В ходе Великого отступления русских армий противнику была отдана вся русская Польша, часть Литвы, часть Западной Белоруссии и Западной Украины; сдана обратно большая часть завоеванной в 1914 г. Галиции. Была потеряна масса боевой техники: русские армии к началу 1916 г. имели на своем вооружении меньше артиллерии и пулеметов, чем в июле 1914 г.

К началу войны в русской армии числилось 5588 3-дм легких полевых орудий и 4157 пулеметов. К началу 1916 г. эти цифры составляли соответственно 4,3 тыс. 3-дм легких полевых орудий и более 4 тыс. пулеметов системы Максима. Правда, в войсках числилось еще и две сотни пулеметов системы Кольта. Также на вооружении было и некоторое количество неучтенных трофейных пулеметов[4]. Офицер 13-го лейб-гренадерского Эриванского полка вспоминал, что если в 1915 г. в полку было всего 5–6 пулеметов, то уже весной 1916 г. – пулемет был в каждой роте, а то и по два пулемета на роту[5].

Количество пулеметов к 1 февраля 1916 г.: системы Максима – 4558, Кольта – 553, Мадсена – 326, Гочкиса – 2, переделанные под русский патрон трофейные – 372, не переделанные трофейные – 521. Военное министерство ожидало поставок из-за границы до 1 июля 1917 г. – 34 850 пулеметов, а пока – поступит к 15 апреля с русских заводов – 1375, поступит с 15 апреля по 15 июня – 1200. Действительно, постепенно войска насыщались этим оружием. К 15 ноября 1916 г. в действующей армии насчитывалось уже 13 903 пулемета, в том числе 10 445 системы Максима, 1261 – Кольта, 459 других систем, 1738 – трофейных[6].

Количество пушек представляло собой следующие цифры к 1 февраля: легкие – 4587 (в ремонте – 1192), горные – 406 (13), 48-линейные гаубицы – 585 (73), 6-дюймовые скорострельные гаубицы – 297 (52), 42-линейные скорострельные пушки – 72 (38), прочие тяжелые орудия – 516, прочие крепостные старые пушки – 325[7].

Легкие орудия имели по более чем тысяче снарядов на единицу, тяжелые – около полутысячи. Избыток снарядов составляли «исключительно шрапнели»[8]. Из приведенных цифр видно, сколь велики были потери русской армии в технике за полтора года войны: за первые полтора года войны войска получили 6136 пулеметов (в том числе 1057 из-за границы) и 1703 полевых 3-дм орудия.

Главной потерей первых полутора лет войны, конечно, была кровь сыновей России. Потери в живой силе превзошли все предвоенные расчеты и ожидания. Никто не мог предположить, что человеческие потери будут так велики, и что две пятых этих потерь будут составлять пленные. С начала войны по 1 ноября 1915 г. русскими армиями было потеряно 4 360 000 чел., в том числе 1 740 000 пленными. Из этих потерь 2 386 000 (54 %) было утрачено в ходе Великого отступления с 1 мая по 1 ноября 1915 г.[9]

Проблемой стало то обстоятельство, что за данный период времени русская действующая армия утратила весь свой кадр, в том числе и в офицерском составе. В 1915 г. погибли последние кадры, что еще оставались в войсках к началу кампании. 1 423 000 чел. состава кадровой армии, бывшей до войны, растаяли еще до начала Великого отступления, в операциях 1914 г. и зимней кампании в лесах Восточной Пруссии и на горных склонах Карпат. Теперь же, в ходе кампании 1915 г., страна потеряла почти весь обученный запас, вообще бывший в стране до войны. В строю оставались единицы тех, кто проходил военную службу до войны: действующая армия приняла характер милиционной армии.

Поэтому к началу 1916 г. главной проблемой стало то, что для воспитания и обучения новых контингентов, которые, повторимся, никогда ранее не держали в руках оружия, не хватало учителей. То есть офицеров и унтер-офицеров, в своем большинстве уже истребленных в кровавом горниле боев. Так, перед войной кадровый офицерский состав насчитывал около 43 тыс. чел. Вместе с призванными в ходе мобилизации офицерами запаса и произведенными поручиками в июле – августе количество офицеров дошло до 80 тыс. Потери в 1914–1915 гг. составили 45 115 офицеров[10].

Участник войны пишет: «Число офицеров было совершенно недостаточным. В полках оставалось не более 15–20 кадровых офицеров; выбывших заменила полная энтузиазма молодежь, вступавшая в военные училища в 1914 г.; а их поредевшие ряды пополняла молодежь последующих выпусков из военных училищ и школ прапорщиков, уже носившая в себе элемент усталости от войны, появившейся в России в 1915 г. Некомплект офицеров был велик: командир роты мог радоваться, если у него было два взводных командира – часто бывал только один; на прочих взводах стояли унтер-офицеры»[11].

Причины поражений были слишком очевидны: явная нехватка оружия, боеприпасов и технических средств ведения боя. Те, кто предпочел борьбу сдаче в плен, жаждали расчета за понесенные унизительные поражения, ставшие следствием не отсутствия отваги, а кризисной нехватки патронов и снарядов. Пережив критический момент, в России вновь готовились наступать. Так, в конце января на станции Дрисса проходил царский смотр частей 1-го кавалерийского корпуса В. А. Орановского. Перед императором Николаем II прошли 8-я и 14-я кавалерийские дивизии, Сибирская казачья дивизия, 1-я и 2-я самокатные роты, сводный пехотный батальон новообразованной 124-й пехотной дивизии. Вечером 30 января император записал в своем дневнике: «Все части представились в прекрасном виде, конский состав в отличных телах. Одежда и снаряжение прямо щеголевато».

Российская промышленность, преодолев свои трудности, с каждой неделей наращивала объемы выпуска военной продукции. Многое давали и поставки союзников (хотя, конечно, и несравнимо с техническим обеспечением англо-французских армий на Французском фронте). И все-таки вооружения и боеприпасов не хватало – недаром сотни тысяч винтовок, поставленных из-за границы, немедленно поступали в войска, создавая разнообразие систем и калибров, что затрудняло снабжение частей боеприпасами. Приходилось обучать людей в тылах устаревшими винтовками, а на фронт отправлять иностранные винтовки, варьируя их по армиям и фронтам.

Нельзя забывать, что значительные потери понес и неприятель. Это сказалось уже хотя бы в том, что наступление австрийцев в Галиции и германцев в Литве осенью 1915 г. было остановлено контрударами. Неприятель явно выдохся, разбросав свои силы по необъятным просторам западной окраины Российской империи, и теперь следовало вновь идти на запад.

Зимой 1915/16 г. русские армии Юго-Западного фронта провели сравнительно удачные частные операции под Чарторыйском (8-я армия) и на реке Стрыпе (7-я и 9-я армии). Невзирая на большие потери русских, австро-германцам также был нанесен значительный урон, на ряде участков противник был отброшен вглубь своей территории. Но, самое главное, эти бои показали, что время поражений прошло: русские снова могут наступать и побеждать.

Великое отступление 1915 г., выведшее из строя последних кадровых солдат и унтер-офицеров, проблемы, связанные с пополнением армии и снабжением ее оружием, не позволили русскому командованию заблаговременно приступить к планированию операций на 1916 г. Сначала следовало укрепить армию. К 1 февраля 1916 г. численность действующей армии достигла 6,2 млн чел., к 1 апреля, незадолго до начала наступления – 6,3 млн, к 1 июля, в разгар боев на Восточном фронте – 6,8 млн (в начале войны – 3,5 млн; к 1 апреля 1915 г., перед Великим отступлением – 4,2 млн чел.)[12].

В том числе на Юго-Западном фронте к 30 января налицо было 10 268 офицеров и 603 571 солдат при 553 535 винтовках. Притом значителен был приток пополнений. С 15 января по 1 февраля фронт получил 259 маршевых рот – 64 750 чел.[13]

22 марта отвечавший за русскую стратегию наштаверх М. В. Алексеев доложил императору Николаю II свои соображения относительно оперативно-стратегического планирования на лето 1916 г. Наряду с прочим генерал Алексеев указал, что существует значительная опасность удара противника по войскам Юго-Западного фронта, ввиду незначительности перевеса русских в живой силе на этом направлении: по мнению генерала Алексеева, русские армии были вдвое сильнее противника севернее Полесья (Северный и Западный фронты) и только на шестую часть – южнее Полесья (Юго-Западный фронт). Однако австрийцы справедливо полагались гораздо более слабым противником, нежели германцы.

В связи с этим М. В. Алексеев предложил сосредоточить стратегические резервы Ставки севернее Полесья таким образом, чтобы их можно было быстро перекинуть и на Юго-Западный фронт. В докладе, в частности, указывалось, что «гвардейский отряд [два армейских корпуса], по своей громоздкости и перегруженности тыловыми учреждениями совершенно не может выполнять роль такого подвижного резерва. Соображения Юго-Западного фронта должны предусматривать возможность такого наступления противника, и фронту нужно быть готовым к отбитию удара, приняв меры к скорейшему окончанию формирования и боевой подготовки новых дивизий».

Русское командование учло опыт поражений предшествовавшего периода, проистекавших не в последнюю очередь из того факта, что противник, как правило, всегда был сильнее на направлении главного удара, хотя в целом Вооруженные Силы Российской империи в численном отношении и превосходили силы врага. Эти недостатки управления приходилось восполнять героизмом и самопожертвованием войск, то есть большой кровью. Установление позиционного фронта на востоке глубокой осенью 1915 г. и начало немцами Верденской операции на Западном фронте, наряду с полученной передышкой в операциях, позволили Ставке создать к весне 1916 г. стратегические резервы, исчисляемые в почти 30 % всех Вооруженных Сил[14].

Теперь следовало максимально выгодно распорядиться своими войсками, чтобы сокрушить противника, подобно тому, как в предшествовавшем 1915 г. австро-германцы гнали измотанные отступлением русские армии на восток. Следовало воспользоваться тем, что немцы переносили свои усилия на запад, под Верден, а австрийцы готовили большое наступление в Италии. Следовательно, уже в марте Алексеев мог быть твердо уверенным в том, что в ближайшей перспективе австро-германское наступление на Восточном фронте не повторится.

Выходило, что пассивно ожидать неприятельского удара было бы смерти подобно: техническое преимущество по-прежнему оставалось на стороне врага, хотя уже и далеко не в той степени, что в 1915 г. Мобилизация русской промышленности на оборону, проведенная в ходе Великого отступления, позволила стране дать действующей армии достаточное количество винтовок и легких трехдюймовых орудий, со сравнительно приличным запасом патронов и снарядов. Пулеметов и тяжелой артиллерии все еще не хватало, но подразумевалось, что после прорыва неприятельской обороны и перевода военных действий из позиционного состояния в маневренную плоскость превосходство врага будет нивелировано русской численностью и мощью кавалерии.

Действующая армия остановилась на зиму в тех же порядках, что были намечены в 1915 г., когда немцы переносили удары с одного направления на другое. Так как крупномасштабные боевые действия осенью шли на виленском направлении, то понятно, что армии Западного фронта имели наибольшую численность. Таким образом, русские силы распределялись соответственно стратегическим направлениям. Севернее Полесья стояли войска Северного фронта, прикрывающего петроградское стратегическое направление, и Западного фронта, обеспечивающего московское стратегическое направление. Южнее Полесья располагались армии Юго-Западного фронта, стоявшие на киевском стратегическом направлении.

Полесье, разделяющее собой Восточный фронт на две части, есть район лесисто-болотистого бассейна реки Припять. Общее протяжение Полесья по параллели равно 300 км, причем его восточная часть, которая удерживалась русскими, является гораздо более труднодоступной и малонаселенной, нежели его западная часть. В итоге в тех условиях, когда войска могли продвигаться в лесах и болотах Полесья лишь по нескольким плохим дорогам, без малейшего признака на маневр, этот район заведомо сбрасывался со счетов при определении наступательных ударов. Зато для мелких отрядов диверсионного свойства район Полесья представлял собой обширное поле для активной деятельности. Особенно труднодоступным участком стал лесисто-болотистый массив, известный под наименованием Беловежской пущи.

Отсутствие шоссейных дорог в данном районе не могло питать тылы наступающих войск, а потому ни одна из сторон не строила надежд на ведение активных действий в болотах и озерах Полесья. Единственным значительным средством передвижения в районе Полесья является железнодорожная сеть, которая чрезвычайно развита по сторонам от лесного массива, но практически нигде не пересекает его, будучи по преимуществу представлена рокадными (идущими вдоль географических меридианов) линиями.

Самой значимой линией в самом Полесье была только связь между Мозырем и Бобруйском. Помимо лесов и болот, в Полесье раскинулись целые озерные системы: между Полоцком и Лепелем, и в верховьях Припяти. Пространства данного района не просыхают летом и вполне замерзают зимой. Также этот район отличается крайней бедностью всех видов местных средств в смысле продовольствия и фуража[15].

Таким образом, нельзя удивляться тому, что в районе Полесья не могло вестись крупных боев, а само Полесье считалось условной границей, делящей весь театр военных действий на две части, к северу от которого стояли русские Северный и Западный фронты, а южнее – Юго-Западный. Соответственно, в критический момент развития наступательной операции нельзя было рассчитывать, что соседние фронты помогут друг другу непосредственной активностью, так как локтевая связь между армиями Западного и Юго-Западного фронтов отсутствовала, вследствие географического фактора. Рокитненские болота (иное наименование Полесья), раскинувшись в широтном направлении на 500 с лишним верст, позволяли маневрировать исключительно рокадными железными дорогами, которыми русская сторона была чрезвычайно бедна.

Немцы не зря остановили свое наступление именно на пороге Полесья, сохранив для своих войск пресловутую локтевую связь, опиравшуюся на железнодорожную сеть, дополненную в течение позиционного «сидения» с ноября 1915 г. узкоколейными железными дорогами. Таким образом, ведение русскими наступательных действий означало разрозненные операции впредь до возможного соединения армий Западного и Юго-Западного фронтов на западной оконечности Полесья, в глубине неприятельского тыла. Примерно – в районе крепости Брест-Литовск. Но для этого еще требовалось взломать мощную оборону противника, а затем еще и развить тактический успех в оперативный прорыв.

Со стороны противника, соответственно, севернее Полесья, стояли германские дивизии, а южнее – по преимуществу австрийские войска, кое-где подкрепленные немецкими частями. Позади австро-венгерского фронта, ближе к стыку между армиями союзников по Центральному блоку, располагалась германская армейская группа А. фон Линзингена, служившая резервной «пожарной командой» для австрийского союзника. В свою очередь, на некоторых наиболее труднодоступных участках германского фронта находились австрийские дивизии, выведенные сюда взамен отданных на австрийский фронт немецких подразделений.

Сознавая, что австрийцы по своим боевым возможностям и качеству уступают германцам, германское командование старалось сосредоточить германские войска, находившиеся в австрийской полосе ответственности, в узлах коммуникаций, прилегавших к наиболее опасным направлениям. Центром же общего фронта, разделявшим войска Западного и Юго-Западного фронтов, а также австрийцев и немцев, являлся Ковельский укрепленный район, прикрытый болотистой поймой реки Стоход.

По русским данным, на 16 марта силы противника на Восточном фронте исчислялись в 1 061 000 чел., из коих 620 тыс. штыков и сабель располагались севернее Полесья. Южнее Полесья стояли три австрийские армии эрцгерцога Фридриха, усиливаемые германской армией А. фон Линзингена. От Пинска до Немана оборонялась группа принца Леопольда Баварского: 9-я германская армия с придачей венгерских частей. В Литве и Восточной Пруссии находились три армии П. фон Гинденбурга.

Русские силы насчитывали в своем составе 1 732 000 штыков и шашек, в том числе – 1 220 000 севернее Полесья. Северный фронт А. Н. Куропаткина (466 тыс. чел.), Западный фронт А. Е. Эверта (754 тыс. чел.), Юго-Западный фронт А. А. Брусилова (512 тыс. чел.) расположились на 1200-километровом фронте от Рижского залива до русско-румынской границы[16].

В начале 1916 г. произошли перемены в командовании фронтов, которые кардинальным образом повлияли на ход будущей кампании. На должность главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта (главкоюз), вместо Н. И. Иванова был назначен командарм-8 А. А. Брусилов. Штаб-офицер штаба Юго-Западного фронта Н. Н. Тилли в своих мемуарах отметил, что Н. И. Иванов – «вздорно-властный человек», «будучи очень ревнив к власти и занимаемому посту, высказывал часто зависть и недоброжелательство в отношении людей, успехи которых могли, по его мнению, обратить на них, обходя и главнокомандующего, внимание признание сильных мира сего». Это прежде всего – Брусилов. Когда Иванов узнал о замене его Брусиловым, он впал в истерику, обвиняя Брусилова в подсиживании, и попытался оспорить свое смещение, адресуясь к командующему императорской Главной квартирой графу В. Б. Фредериксу. Иванов даже был согласен видеть главкоюзом командарма-9 П. А. Лечицкого, но лишь бы не Брусилова. Однако инициатором замены был М. В. Алексеев, который всегда был «на стороне Брусилова, расценивая его как исключительно знающего, решительного и твердого военачальника»[17]. 14 марта Брусилов получил извещение Алексеева о новом назначении.

Этой переменой император Николай II, занимавший пост Верховного главнокомандующего, подчеркивал, что желает добиться победы в предстоящей кампании: военная несостоятельность Н. И. Иванова стала вполне ясной, как только его начальник штаба М. В. Алексеев отправился руководить армиями Северо-Западного фронта весной 1915 г. Деятельность генерала Иванова во время Великого отступления, его панические настроения, усугублявшиеся с каждым новым поражением, неумение организовать армейскую операцию 7-й армии зимой 1915/16 г., отказ от наступления в кампании 1916 г. окончательно склонили Николая II к мысли о необходимости перемены главкоюза.

Тем не менее к мнению бывшего главкоюза продолжали прислушиваться. Н. И. Иванов почему-то был твердо убежден в непригодности войск Юго-Западного фронта к наступлению и способными лишь к обороне. Это мнение было тем более странным, что нажим австро-германцев осенью 1915 г. производился в основном на войска Северного и Западного фронтов. К тому же передышка зимы 1915/16 г. давала повод к оптимизму. Быть может, на мнение старого генерала повлияло сравнительно неудачное наступление войск 7-й и 9-й армий на реке Стрыпа в декабре 1915 г.?

Однако положение дел обстояло вовсе не так плохо, и на Юго-Западном фронте это превосходно знали. Так что новый главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта А. А. Брусилов, гораздо лучше Иванова знавший реальное положение дел, держался совершенно противоположного мнения. На первом же свидании с Верховным главнокомандующим в своей новой должности, в конце марта в Каменец-Подольске, где располагался штаб Юго-Западного фронта, новый главкоюз в почти категорическом тоне потребовал от императора предоставления инициативы действий и постановки наступательных задач. Этот подход как нельзя лучше соответствовал межсоюзным договоренностям и твердому решению М. В. Алексеева о широкомасштабном наступлении русских армий Восточного фронта в 1916 г.

Предварительное планирование

План действий армий Восточного фронта на кампанию 1916 г., безусловно, мог быть только наступательным. После провала германской идеи вывода Российской империи из войны в 1915 г. резервы врага перебрасывались на Запад. В феврале немцы бросились на Верден, начиная ту бессмысленную операцию, что получит наименование «Верденской мясорубки». Становилось ясно, что на востоке в 1916 г. австро-германцы ограничатся стратегической обороной. Так что единственно верный план действий – только безоговорочное наступление.

Помимо стратегии существовал и фактор престижа: русские войска оправились от поражений 1915 г., и теперь надо было рассчитаться с врагом за понесенное унижение предшествующей кампании. В действующую армию шли пополнения, техника, боеприпасы. В письме супруге от 9 февраля командарм-8 А. А. Брусилов писал: «Теперь у нас есть решительно все, что нужно: полные ряды и много запаса людей, винтовок вдоволь и сколько угодно снарядов и патронов. Войска притом хорошо за зиму обучились. Офицеров и унтер-офицеров также довольно. Одним словом, армия в таком порядке, в каком никогда не была с начала кампании»[18]. Помимо прочего, страна уже начинала уставать от войны, а потому требовалось если и не закончить войну в 1916 г., то, как минимум, получить крупную победу, дабы обеспечить внутриполитические активы монархического строя в годину тяжелых испытаний.

Также пассивное ожидание вполне могло привести к новому удару немцев на каком-либо участке фронта, что в корне разрушало наступательные планы русской Ставки. И, соответственно, наоборот – русское наступление, даже в том случае, если глубокого прорыва неприятельского фронта и не получится, логически приводило к срыву наступательных планов противника, перехватывало инициативу действий и не позволяло немцам маневрировать своими резервами между Французским и Русским фронтами.

В начале 1916 г. у М. В. Алексеева был принят на вооружение несколько иной план кампании, нежели тот, что был впоследствии доложен императору в качестве основополагающего. Первоначально генерал Алексеев намеревался сосредоточить главную группировку войск на Юго-Западном фронте. Затем должен был последовать мощный удар усиленным кулаком в Галицию и далее – на Карпаты, от рубежа Ровно – Проскуров. При этом для успеха такого крупномасштабного наступления союзники должны были предпринять одновременное с русскими наступление через Сербию и Македонию от Салоник. Пунктом встречи должен был стать Будапешт.

В тылу Юго-Западного фронта М. В. Алексеев предполагал сосредоточить всю ту конницу, что возможно будет собрать в кулак – несколько полнокровных кавалерийских корпусов. И после прорыва фронта неприятеля сто тысяч русских сабель должны были хлынуть на галицийские просторы, так пригодные для действий кавалерии[19]. Вне сомнения, при умелом руководстве, русская конница должна была просто-напросто размять копытами бегущего противника. Главное – опрокинуть врага и побудить его к беспорядочному отступлению, напоминающему бегство. Вполне вероятно, что в случае принятия такого плана штаб Ставки так или иначе приходил к мысли о создании конных армий, способных стать оперативными соединениями в тылу неприятеля, отступающего под фронтальным натиском русской пехоты.

Таким образом, целью кампании 1916 г. наштаверх первоначально ставил вывод из войны Австро-Венгрии. Бесспорно, что генерал Алексеев превосходно сознавал разницу между австрийцами и германцами. Удар по более слабому противнику вынудил бы немцев распылять свои резервы по всей Галиции, при этом не будучи особенно сильными в любой точке. Такой план безоговорочно отдавал инициативу действий в руки русских: австрийцы уже в 1915 г. не могли сражаться без помощи немцев, так неужели же они смогли бы самостоятельно вырвать у русских инициативу?

Но для достижения подобного успеха надо было заранее сосредоточить все резервы и тяжелую артиллерию на Юго-Западном фронте, так как в плане перебросок противник явно превосходил русскую сторону, ибо в его руках находились все те немногочисленные рокадные (меридиональные) железнодорожные линии, что вообще существовали на Восточном фронте. Следовательно, русские должны были использовать всю заблаговременно накопленную мощь первого удара в самом начале наступления: уступая противнику в маневрировании резервами, вся мощь удара должна была быть сразу сконцентрирована в наступающих войсках, еще при сосредоточении ударных группировок.

Можно видеть, насколько изменился подход новой Ставки к стратегическому планированию. Ведь ранее все русские планы операций, как правило, исходили из того, насколько они будут служить общекоалиционному делу. Возможно, что это и правильно, однако такой подход верен, когда все союзники придерживаются такой же стратегии. Даже понимая зависимость страны от западных держав, генерал Алексеев (безусловно, с одобрения императора Николая II) старался снизить издержки союза России с Антантой настолько, насколько представится возможным. Ведь многие русские генералы, чиновники и, разумеется, общественность продолжали считать усилия Российской империи в войне «жертвой», необходимой для общесоюзного дела.

Однако точно так же, «жертвой», только в несколько ином смысле, русских считали и англо-французы. По мере ослабления России и усиления Запада союзники требовали все больше и больше, вынуждая русских идти на неизбежные уступки (взаимное ослабление России и Германии в ходе Первой мировой войны было только на руку Великобритании и Франции), ввиду слабости нашей страны в военно-экономическом и внутриполитическом отношении. Невзирая на то, что планирование М. В. Алексеева было не только стратегически верным, но и единственно возможным для русской армии, страдающей от недостатка технических средств ведения боя, союзники отклонили план русских и вновь настояли на нанесении главного удара на Восточном фронте по Германии.

Действительно, русское планирование подлежало предварительному согласованию с союзниками. На декабрьской (6–8 числа) 1915 г. междусоюзнической конференции в Ставке французского командования, в Шантильи, состоялись заседания относительно совместных действий в предстоящей кампании 1916 г. И было решено, что «убедительные результаты будут достигнуты, если наступление армий коалиции будут проводиться одновременно или с таким небольшим разрывом во времени, что враг не сможет перебрасывать силы с одного фронта на другой». При этом союзное командование в качестве основополагающего тезиса опять-таки выдвинуло уже набившее оскомину утверждение, что, мол, французы и англичане упорно бьются с главным врагом – немцами – потому и русским также необходимо вновь наступать против немцев. Союзники будто бы забыли, что их действия еще не приносили ровно никакого результата в наступательных боях ни на одном фронте, кроме колониальных, а между тем русские всегда успешно били хотя бы австрийцев.

Англо-французы всегда выступали против планов русского наступления в Австро-Венгрию, не собираясь понимать, что разгром австрийцев гораздо вернее подорвет германскую мощь, нежели пустые удары по Германии, защищаемой превосходными и блестяще оснащенными техникой войсками. Англо-французы вовсе не собирались способствовать распространению влияния Российской империи где бы то ни было, считая уже и дипломатическую уступку Галиции и Черноморских проливов в пользу России чрезмерными. Разумеется, что, напротив, союзники считали переход в свои руки всех германских колоний, Малой Азии, Персидского залива, Эльзас-Лотарингии и Саара вещью само собой разумеющейся. Понятно, что «в активизации операций против Австрии силами русского Юго-Западного фронта и возложении важных задач на салоникские армии, они [союзники] не без причины усмотрели стремление самодержавия укрепиться на Балканах»[20]. Таким образом, подоплекой такого «непонимания» выступала Большая Политика.

Итак, направление русского главного удара было решено и без русских – только в Германию. Теперь оставалось избрать способ действий и участки прорыва неприятельских оборонительных рубежей. Помимо требований союзников в отношении непременного наступления и германская печать вовсю кричала о новом наступлении на Восточном фронте весной 1916 г. Поэтому наштаверх, на чьей ответственности лежала тяжесть оперативно-стратегического планирования, взял за аксиому тезис о невозможности обороны и желательности наступления, дабы предупредить возможный удар противника и не допустить повторения кампании 1915 г. Безусловно, Алексеев учел, что немцы не смогут одновременно наступать на двух фронтах (Верденская операция к апрелю уже набирала обороты), а австрийцы вообще не способны к самостоятельному наступлению, без германской поддержки.

Но и без чисто военных соображений для большой страны и великой державы пассивные действия всегда гибельны. Нельзя быть везде одинаково сильным, поэтому единственно правильным решением было наступление, чтобы вырвать у врага инициативу действий. Именно это решение было единогласно принято всеми союзниками по Антанте. Да и внутреннее положение Российской империи, шатавшееся вследствие борьбы между надламываемым войной царизмом и буржуазно-либеральной оппозицией за власть, настоятельно требовало победы, причем такой победы, что должна была стать залогом окончания войны. Таким образом, в этом плане генерал Алексеев интуитивно предугадал характер планирования кампании 1916 г.

Делая выводы в отношении стратегического планирования предстоящей летней кампании, в своем докладе на имя императора Николая II от 24 марта Алексеев указал, что «к решительному наступлению без особых перемещений мы способны только на театре севернее Полесья, где нами достигнут двойной перевес в силах». Ударные группировки расположенных севернее Полесья Северного (215 тыс. чел.) и Западного (480 тыс. чел.) фронтов должны были по сходящимся направлениям соответственно от Двинска и Молодечно нанести комбинированный удар на Вильно, развалив неприятельский фронт надвое.

Следовательно, главный удар должны были наносить армии Северного и Западного фронтов, как того требовали союзники. Как пишет в своих воспоминаниях командир 2-го гвардейского корпуса Г. О. Раух, «рассматривая вопрос исключительно с точки зрения чистой стратегии, следует, конечно, признать, что виленское направление представляло давление на важнейшего противника – немцев, и притом в направлении для них наиболее чувствительном и опасном, а потому являлось решением вопроса правильным. Однако оно грешило в одном – оно не вытекало из всей совокупности обстановки на пространстве всего нашего фронта и совершенно не было согласовано с требованиями тактики, а потому являлось научным решением в безвоздушном пространстве». Раух считал, что данное решение было принято под влиянием одного из ближайших сотрудников Алексеева, профессора-теоретика В. Е. Борисова, который увлекался чистой стратегией, малоприменимой на практике – «благодаря этому требования широкой стратегии получили в Ставке довлеющее значение, не считаясь достаточно с требованиями тактики, то есть практической жизни»[21].

К сожалению, дело было отнюдь не в Борисове, а в союзниках по Антанте. Вполне логично Алексеев пришел к выводу, что в кампании 1916 г., раз уж главный удар будет производиться севернее Полесья, Юго-Западный фронт должен получить вспомогательную задачу. При этом армии Юго-Западного фронта должны были перейти в наступление после прочих фронтов, дабы сковать стоявшего против себя противника (преимущественно австрийцев), не допустив перебросок неприятельских резервов вдоль фронта.

Далеко не последнее место в докладе было отведено обоснованию необходимости перехода стратегической инициативы под контроль русских. В частности, Алексеев отметил: «Возникает вопрос, как решать предстоящую нам в мае задачу: отдать ли инициативу действий противнику, ожидать его натиска и готовиться к обороне, или наоборот – упредив неприятеля началом наступления, заставить его сообразоваться с нашей волей и разрушить его планы действий». Указав, что «оборона требует такого же расхода людей и материальных средств, как и наступление», а «противник все равно не даст нам времени и возможности спокойно закончить накопление наших материальных средств», М. В. Алексеев подчеркнул, что протяженность Восточного фронта чересчур велика для успеха оборонительных действий. Таким образом, следовало «готовиться к наступлению в начале мая, чтобы упредить противника, нанести ему удар, заставить его сообразоваться с нашей волей, а не оказаться в тяжелом полном подчинении его планам, со всеми невыгодными последствиями пассивной обороны». Помимо прочего, Алексеев упомянул, что «тяжелая организация наших дивизий и корпусов», а также «малое развитие путей сообщения» уменьшают численное превосходство, вследствие чего необходимо иметь численный перевес над неприятелем на ударных участках в 5–6 раз. Что касается тактики, то наштаверх напомнил об ошибках прошлых боев, где основная масса войск в бою обычно бездействовала, части вводились в сражение «пакетами» даже в наиболее решительные моменты операции[22].

Этот доклад и лег в основу предварительных соображений по планированию операций на лето – осень 1916 г. Накануне назначенного совещания по планированию операций на предстоящую кампанию, 31 марта, генерал Алексеев доложил императору Николаю II, что британские союзники будут готовы не раньше конца июня, а потому «едва ли желательно и нам начинать решительное наступление задолго до вступления в дело союзников». Он указал, что в таком случае немцы вновь смогли бы перебросить свои резервы с запада на восток.

К предстоящим боям следовало подготовиться как можно более тщательно, так как на кампанию 1916 г. союзниками по Антанте возлагались большие надежды. Весной, чтобы создать у неприятельской агентуры впечатление, что готовится крупная операция на Балканах, по наиболее близким к фронту железнодорожным магистралям шла планомерная переброска войск и техники на Юго-Западный фронт, но большая часть этих эшелонов была пустой. В то же время отправляемые на фронт войска, равно как и перебрасываемые из глубины империи резервы, направлялись на Северный и Западный фронт через Московский железнодорожный узел.

Совещание 1 апреля в Ставке

Совещание 1 апреля окончательно определило действия армий Восточного фронта в кампании 1916 г., поставив цели и задачи перед высшими командирами, и определив характер оперативно-стратегического планирования на лето 1916 г. Именно для выработки и постановки таких целей и задач оно, собственно говоря, и созывалось. Так что само собой разумеется, что в заседаниях совещания должны были принять непосредственное участие высшие чины русской военной машины.

На совещании в Ставке Верховного командования, начавшемся в 10.00 утра, из высших военных лиц Российской империи присутствовали Верховный главнокомандующий император Николай II, полевой генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович, начальник штаба Верховного главнокомандующего М. В. Алексеев, генерал-квартирмейстер штаба Ставки М. С. Пустовойтенко, военный министр Д. С. Шуваев, бывший главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта Н. И. Иванов, главнокомандующий армиями Северного фронта А. Н. Куропаткин, главнокомандующий армиями Западного фронта А. Е. Эверт, главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта А. А. Брусилов, начальники штабов фронтов: генералы Н. Н. Сиверс, М. Ф. Квецинский, В. Н. Клембовский.

Хотя император Николай II формально и председательствовал на совещании, однако от руководства прениями он по своему обыкновению уклонился, выполняя, как и ранее, обычную функцию: утверждение своим авторитетом Верховного вождя армии и страны выводов совещания. Твердые бескомпромиссные решения были не в характере императора Николая II, да к тому же Генеральный штаб не привлекался к разработке операций, ибо с начала военных действий наиболее талантливые генштабисты убыли в действующие войска. Оставшиеся же в Главном управлении Генерального штаба кадры получили только лишь задачу материально-технического и людского обеспечения действующей армии.

Таким образом, главная роль в выработке основных положений оперативно-стратегического планирования на предстоящую кампанию отводилась М. В. Алексееву как наштаверху и ближайшему сотруднику императора на данный момент времени. Тем не менее, в связи со сложными иерархическими отношениями внутри русского генералитета, авторитет генерала Алексеева никоим образом не мог быть приравнен к авторитету самого царя Николая II. В итоге своим уклонением от выражения собственной активной позиции в отношении плана военных действий Верховный главнокомандующий существенно понижал непосредственную ценность совещания 1 апреля как практического руководства дальнейшими операциями на Восточном фронте в 1916 г.

Вдобавок и сами по себе эти совещания в Ставке не несли в себе той решительности и беспрекословности в принятых решениях, что так выгодно будет отличать Ставку ВГК периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Как впоследствии писал А. М. Зайончковский, «на этих совещаниях чувствовалось отсутствие единой направляющей воли, которая была способна, выяснив ясно создавшуюся обстановку, поставить определенное решение и заставить привести его в исполнение. Военный совет главнокомандующих имел характер какого-то академического собеседования, на котором произносилось много умных и дельных речей, кончавшихся, после некоторого торга, принятием согласительного решения, отдающего, как всякое такое решение, специфическим запахом полумер. Главнокомандующие отбывали с этих совещаний без твердого убеждения в необходимости исполнить указанное, а, напротив, с мыслью о том, что оно может быть и отложено. Короче, советы в Ставке оставляли широкое место для эгоистических побуждений, которые, к сожалению, не чужды даже высоким в нравственном отношении образцам человечества»[23].

С самого начала заседания М. В. Алексеев доложил, что русские армии Восточного фронта в обязательном порядке будут наступать в предстоящей кампании, а потому необходимо теперь же выработать план согласованных действий. Указав направление главного удара, который должен был производиться войсками Западного фронта (на Вильно), Алексеев добавил, что Северный фронт будет содействовать наступлению Западного фронта, а Юго-Западный фронт перейдет от обороны к наступлению, как только обозначится успех севернее Полесья.

Следовательно, с самого начала было твердо признано, что наступление станет главным видом боевых действий русских войск в кампании 1916 г., и потому не совсем понятно, почему те, кто, как будет показано ниже, выступал против наступления, не были немедленно отчислены со своих постов. В противном случае штабу Ставки следовало разрабатывать такой план операций, что соответствовал бы воле и духу высших командиров.

По окончании доклада М. В. Алексеева главкосев А. Н. Куропаткин и главкозап А. Е. Эверт высказались против наступления, предложив держаться строго оборонительных действий, раз уж войскам по-прежнему не хватает технических средств ведения боя, в особенности тяжелой артиллерии. Нехватка пушек усугублялась пестротой: в тяжелой артиллерии было 14 различных образцов пушек и 6 – гаубиц, причем «большинство пушек было старых систем, большинство гаубиц – новых. Огромное разнообразие образцов артиллерии, использовавшихся в войсках, затрудняло обучение личного состава и снабжение боеприпасами». Для устранения недостатков в снабжении «было введено обозначение батарей определенными литерами в зависимости от того, орудиями какой системы они вооружены»[24].

Главкосев и главкозап совершенно справедливо отметили, что держаться точки зрения французов не стоит, ибо союзники бездействовали все лето 1915 г., когда германцы наносили измотанным кризисом вооружения русским армиям поражение за поражением. Следовательно, теперь, когда тяжелой артиллерии в войсках по-прежнему катастрофически не хватает, что и выявила неудача наступления на озере Нарочь, новое наступление также обречено на провал. Куропаткин заявил даже, что «прорвать фронт совершенно невероятно, ибо их укрепленные полосы настолько развиты и сильно укреплены, что трудно предположить удачу». Эверт заметил, что «неудача произведет тяжелое впечатление не только на войска, но и на всю Россию… при недостаточном материальном обеспечении войск, задача на них возложенная, не может быть выполнена»[25].

Итак, главным недостатком признавалась нехватка тяжелой артиллерии, а также и боеприпасов. Эверт не постеснялся даже заявить, что, зная качество германских войск, он не сможет удержать занятой неприятельской полосы даже при трехкратном превосходстве в силах, в случае вражеского контрудара. Посему оба комфронта настаивали на строго оборонительных действиях, пока, по крайней мере, не будет достигнуто техническое равенство с врагом.

Учитывая сравнительные возможности русской и германской промышленности (все равно насыщение немцами Французского фронта техникой имело какой-то предел, после чего все резервы хлынули бы на восток), можно было дожидаться, что называется, «до второго пришествия». И опять-таки, если затяжка войны в чисто экономическом плане играла на Антанту, то Российская империя выпадала из этого ряда: накопившиеся внутри страны противоречия требовали своего скорого разрешения, а эти мероприятия откладывались императором «до победы», чтобы никакие реформы не выглядели «вынужденными», по примеру Первой Русской революции 1905–1907 гг.

Как видно, главнокомандующие русскими фронтами, превосходно понимая, что наступать, так или иначе, но придется, ибо межсоюзные договоренности предполагали наступление на всех фронтах, попытались саботировать принципы общесоюзной стратегии. С субъективной точки зрения главкосев и главкозап были правы, с объективной же – нет, так как Российская империя все равно уже взяла на себя обязательства обязательного наступления в кампании 1916 го. Экономическая зависимость России от западных союзников требовала и зависимости русской стратегии: поглощенные узкоэгоистическими побуждениями, генералы не желали понять и принять этого.

Мнения генералов Куропаткина и Эверта, высказанные на первоапрельском совещании в Ставке, только подтвердили положения доклада М. В. Алексеева царю от 31 марта. Еще тогда генерал Алексеев сообщил императору Николаю II, что Эверт считает, что удар должен наноситься на каком-либо одном фронте, так как для общего наступления не хватит сил и резервов, техники вообще и тяжелой артиллерии в частности. Сам же Алексеев полагал, что необходимо нанести «два удара на расстоянии в 125–150 верст один от другого», причем главный – армиями Западного фронта[26].

Фактически наштаверх предложил проведение стратегической операции силами по крайней мере двух фронтов. С развитием военного искусства в условиях мирового противоборства, подразумевающего использование в военных действиях многомиллионных армий, постепенно становилось ясно, что результаты стратегического значения могут быть достигнуты лишь в операциях групп армий (фронтов, по русской терминологии).

Первые попытки таких действий были предприняты еще осенью 1914 г. в ходе Варшавско-Ивангородской операции, но тогда Ставка по очереди передавала ответственность за исход событий на решающем направлении разным фронтам. Конечно, стратегическая операция силами групп армий еще не получила своего теоретического обоснования (да и сами русские фронты еще являлись слишком громоздкими для проведения подобных мероприятий оперативно-стратегического характера), но она уже нащупывалась эмпирически наиболее выдающимися полководцами противоборствующих сторон, к которым, без сомнения, принадлежал и М. В. Алексеев.

В отличие от планов генерала Алексеева, как видим, генерал Эверт склонен к старому способу: один мощный удар на всем Восточном фронте. Надо сказать, что своя логика в таких взглядах, безусловно, присутствует: неутешительные итоги Нарочской операции отчетливо выявили, что прорыв укрепленной полосы неприятеля сопряжен с громадными потерями, а качество войск и их командования может не позволить развить возможный успех. Кроме того, нехватка снарядов и тяжелой артиллерии для одновременного наступления на всех фронтах побуждали отдельных командиров заботиться о сохранении технических средств и боеприпасов, дабы не оказаться к исходу кампании в ситуации, схожей с серединой весны 1915 г., накануне Горлицкого прорыва.

С точки зрения общестратегической, взгляды Эверта и Куропаткина также были в чем-то принципиальны: союзники не торопились оказывать помощь России в 1915 г., но зато теперь, с началом Верденской операции немцев, англо-французы рьяно настаивали на русской помощи. Было бы справедливо расплатиться с такими союзниками той же монетой, что они сами платили русским. Тем более, что победа Германии в Первой мировой войне гораздо сильнее била по западным державам, нежели по русским: победа немцев так или иначе означала победу Континента над Атлантизмом. Отлично сознававшие это союзники старались одновременно и разгромить Германию, и максимально ослабить Россию, также всегда бывшую представителем державы – Континента.

Однако внутреннее положение Российской империи, где либеральной оппозицией велась антиправительственная пропаганда, где все еще не был разрешен аграрный вопрос, где вспухала гнойными нарывами масса других самых что ни на есть насущных вопросов, требовало побед. А достижение побед не было возможно без широкомасштабного наступления на Восточном фронте. Да и избавиться от подчинения союзникам русские так и не смогли, хотя теперь русская Ставка все-таки старалась обеспечить себе хоть часть независимости и самостоятельности.

Поэтому наштаверх и избрал (да, если честно, и не мог не избрать) в качестве приоритетного решения стратегическое наступление на кампанию 1916 г., а потому это решение было бескомпромиссным и не могло быть отменено. М. В. Алексеев понимал, что, в политическом отношении, после поражений 1915 г. требуется решительная победа, и желательно против Германии, а не австрийцев, которых русские и ранее успешно били.

Но все-таки оппозиция наступательным планам была слишком велика и вполне могла склонить Верховного главнокомандующего на свою сторону, что на деле сказалось бы паллиативом и компромиссом. Логическим следствием такого подхода оказывалась бы неудача и резкое ухудшение отношений с союзниками. Генералу Алексееву требовалась поддержка перед лицом императора, также решительно настроенного, и он ее нашел в лице нового главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта А. А. Брусилова, который категорически заявил, что следует наступать, что его фронт будет наступать в обязательном порядке, и если это не так – то просит отставить его со столь высокого поста за ненадобностью.

Дальнейшее обсуждение плана предстоящей кампании постановило, что общая готовность фронтов к наступлению должна быть к середине мая. Все же главный удар передавался на Западный фронт, а Юго-Западный фронт должен был способствовать армиям Эверта и Куропаткина. Следовательно, настойчивость главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта, не пожелавшего остаться в стороне от предполагавшегося широкомасштабного наступления, не только побудила планировать общее наступление по всему фронту от Балтики до Карпат, но и сломала сопротивление других главкомов, не желавших наступать в принципе. А. И. Деникин в статье 1931 г. в «Русском инвалиде» писал: «Только заявление ген. Брусилова, что он уверен в успехе и просит „или сменить (его), или разрешить двигаться одновременно с Западным фронтом“, побудило Ставку согласиться на серьезную демонстративную операцию Юго-Западного фронта, предоставив ему для такой цели достаточные технические средства»[27].

Таким образом, А. А. Брусилов должен был наступать только после успеха Северного и Западного фронтов. Однако после решительных возражений нового главкоюза (здесь его вынужденно поддержали и прочие главнокомандующие фронтами) было решено, что Юго-Западный фронт будет наступать первым, предваряя главный удар севернее Полесья. Это должно было притянуть все свободные резервы австро-германцев против Юго-Западного фронта, после чего у немцев не хватило бы людей для парирования решающего наступления на Западном фронте. При этом резервы и артиллерия с большей частью боеприпасов отправлялись на Западный фронт, армии Северного фронта получали незначительное усиление, а Юго-Западный фронт должен был рассчитывать только на свои собственные силы, так как его удар предполагался вспомогательным.

Именно поэтому, потому что Юго-Западный фронт не получал усиления резервами и тяжелой артиллерией, главкоюз и настаивал на том, чтобы наступление всех трех фронтов было бы одновременным. В таком случае немцы не смогли бы оказать австро-венграм поддержки своей техникой, а с той силой, что располагалась напротив армий генерала Брусилова, последний был полон решимости разобраться самостоятельно.

Брусилов оказался единственным, кто твердо и бесповоротно поддержал генерала Алексеева в избранной стратегии общего наступления на Восточном фронте в кампании 1916 г. Это делает ему честь и говорит о незаурядном личном мужестве полководца, понимающего, что только обороной война не выигрывается. В это время в тылу ходили слухи о неустойчивом положении Брусилова, о его вероятной замене. В письме домой от 3 апреля главкоюз опроверг опасения: «После декабрьских боев положение Щербачева свелось на нет, и он мне совсем не был конкурентом, о нем никто не думал… Единственный соперник был Рузский, а совсем не Щербачев… Мое положение прочное, государь ко мне очень милостив и вполне мною доволен»[28].

Но мало этого: именно под давлением А. А. Брусилова, решительно поддержанного М. В. Алексеевым, на 1916 г. намечалось общее наступление всех русских фронтов, то есть всей той вооруженной силы, что стояла на востоке к этому времени. Следовательно, решения совещания 1 апреля пошли еще дальше, нежели то накануне предполагал и сам М. В. Алексеев: не главный и вспомогательный удары севернее и южнее Полесья соответственно, а общий, решительный, комбинированный удар всех трех фронтов (пусть и с различным характером частных задач). И это – лишь благодаря позиции, занятой генералом Брусиловым. Без поддержки главкоюза наштаверх, вполне возможно, и не думал бы предложить и принять столь радикальный и смелый вариант.

Преимущество русских было только в живой силе, поэтому для успеха кампании требовалось отказаться от позиционного «прогрызания» фронта противника, как это делали бесполезно несшие громадные потери англо-французы, и перенести военные действия в маневренную плоскость. Точно так же русские войска действовали в 1914 г., когда численным превосходством и отвагой солдат и офицеров русские армии успешно сражались с немцами, обильно снабженными техникой. Только в этом случае единственный русский козырь получал свой шанс.

Но для ведения маневренной войны требовалось сначала успешно преодолеть оборону неприятеля. Такая возможность с высокой вероятностью на успех предоставлялась исключительно на Юго-Западном фронте, против которого находились австро-венгерские вооруженные силы. Качественная подготовка австрийских войск была столь низка, что даже при их превосходстве в технических средствах русские армии всегда били австрияков. Лишь своевременная поддержка немцев, «вкрапливавших» свои подразделения на особо опасных направлениях, позволяла австрийцам хоть как-то держаться. Однако в 1916 г. Верден и Итальянский фронт отвлекли на себя как германские, так и австрийские резервы.

То есть Ставка должна была планировать нанесение главного удара именно на Юго-Западном фронте. Сломав австрийцев, русские войска заходящим к Польше левым крылом Восточного фронта (направление на Брест-Литовск), так или иначе, вынуждали немцев отказаться от позиционной войны, в которой тяжелая германская артиллерия была самым надежным козырем обороны, и переходить к маневренным операциям. Здесь хочется сразу немного забежать вперед и отметить, что даже генерал Брусилов не смог преодолеть в себе психологии «позиционности» и в кампании 1916 г. предпочел штурм Ковельского укрепленного района маневренным действиям на львовском направлении. Так что не было в достатке нужных людей и на самых высоких и ответственных командных постах.

Но все-таки, все-таки главкозап и главкосев были обязаны в максимальной степени подготовить наступление и ударить так, чтобы опрокинуть противника. Напомним, что наступление севернее Полесья было предрешено давлением англо-французов на русскую сторону! Следовательно, генералы Куропаткин и Эверт обязаны были максимально эффективно подготовить наступательные операции армий своих фронтов. Удар все-таки имел шансы на успех: надо было только прорвать оборону неприятеля и выйти на оперативный простор.

Действительно, прорыв германской обороны сулил громадные потери, однако после его свершения парировать наступление русских противнику было бы фактически нечем: немцы были связаны под Верденом, а с середины июня еще и на Сомме. Следовательно, большая кровь на первом этапе операции должна была обернуться крупной победой русских в ходе развития дорого доставшегося успеха. К сожалению, А. Е. Эверт выбрал компромиссный вариант – нерешительное наступление и, как следствие, до ста тысяч бесполезных потерь.

Так почему не было сделано соответствующего планирования, в смысле передачи главного удара на Юго-Западный фронт? Есть несколько основных причин. Во-первых, и в-главных, усиливающаяся зависимость Российской империи от союзников вынуждала русскую Ставку подчинять свои оперативно-стратегические планы давлению со стороны англо-французов. Критическое положение союзников под Верденом побуждало М. В. Алексеева готовить сильный удар против немцев. А по совместительству этот удар вполне мог стать и главным.

Французы категорическим образом отвергли вариант совместного наступления в Венгрию через Галицию (русские) и сквозь Балканы от Салоник (союзники). Алексеев был вынужден искать компромисс между собственными замыслами удара по Австро-Венгрии и удара по Германии, чего так требовали союзники. И в данном вопросе М. В. Алексеев получил всяческую поддержку главкоюза: вопреки всему и вся А. А. Брусилов настаивал на одновременном наступлении всеми тремя фронтами, лишь разделив задачи разных фронтов на главные и второстепенные.

Как представляется, Ставка должна была бы сразу спланировать главный удар на стыке Западного и Юго-Западного фронтов, с передачей резервов и тяжелой артиллерии не только Эверту, но и Брусилову. В этом случае, на наш взгляд, достижение успеха было бы более реальным, нежели совместные действия Западного и Северного фронтов (особенно, если учесть, что армиями Северного фронта руководил прекрасный и лично смелый человек, но бездарный полководец генерал Куропаткин). Возможно, что в этом случае русскому военно-политическому руководству и удалось бы отстоять такой план перед союзниками.

Справедливо, что направление удара на Луцк оказывало наиболее эффективную поддержку итальянцам и имело наибольшие последствия для австрийцев. Но Брусилов не имел резервов, чтобы перевести тактический успех в стратегический прорыв, и потому сконцентрировался на ковельском направлении, чтобы действовать совместно с Западным фронтом А. Е. Эверта[29]. По данному вопросу блестяще высказался уже в эмиграции один из участников войны: «Брусиловское предложение давало возможность совершить красивый и победный маневр охвата: по прорыве линии противника у Луцка идти на Ковель и, обходя болотистое Полесье, двигаться на Брест-Литовск, охватывая таким образом германские силы, противостоящие Эверту. Но прорыв у Луцка надо было произвести не 2, а 12 армейскими корпусами, усиливши Брусилова за счет Куропаткина и Эверта. А дать Брусилову десяток корпусов значило бы ослабить силу того удара (пресловутый „Южный поход“), которого так желало Всесоюзное совещание. Обход через Будапешт был отвергнут, охват через Ковель был бы опротестован Парижем – остается лишь лобовой удар, то есть второй план генерала Алексеева с незначительной поправкой генерала Брусилова»[30].

Во-вторых, все-таки генерал Михаил Васильевич Алексеев не был гением. Он был лучшим стратегом Российской империи начала XX столетия, но возможно, что он и также не видел особой разницы между врагами. По крайней мере – кардинальной разницы – ведь излюбленная англичанами стратегия непрямого действия не имела распространения в России, где военачальники привыкли к выдающемуся качеству русских войск и их численности. Под влиянием союзников в России также утвердилось убеждение, что «стратегия размена» есть одна из выгоднейших форм ведения войны. А уж в том, что у Антанты солдат куда больше, нежели у Центрального блока, сомневаться не приходилось.

В-третьих, это хорошо рассуждать сейчас, глядя с высоты прошедшего времени на ошибки предков. А что было думать и делать тогда, в далеком 1916-м? Военная машина любого государства подразумевает наличие структур, которые занимаются аналитикой в отношении опыта войны, дабы приспособить его к сиюминутным нуждам и поставить себе на вооружение. Эти структуры именуются Генеральным штабом. Так вот, в России подавляющее большинство генштабистов находились в действующей армии, и потому они не могли полноценно заняться обобщением хода военных действий.

Кажется, что в таком случае можно было бы собрать нужных людей в военном ведомстве. Но и само Военное министерство представляло собой сверхбюрократическую, косную структуру, вследствие чего оно и было отстранено Ставкой от военного планирования во всех сферах. Добавим еще, что в России «наверху» традиционно не принято прислушиваться к мнению и суждению «низов». В таких случаях поступают просто: «под сукно». Так что никакие рационализаторские предложения по управлению войсками и вопросам стратегии и оператики не могли дойти до военных «верхов».

Достаточно вспомнить, что выдающийся российский военный ученый, «русский Клаузевиц», А. А. Свечин, бывший уже до войны видным военным теоретиком, по собственной инициативе попросился из Ставки в строй. Наконец, в Российской империи того периода не оказалось высокопоставленного военного гения, способного в одиночку встать наперекор всей закосневшей от времени военной машине: потому-то тогда вздыхали о «белом генерале» – М. Д. Скобелеве.

Таким образом, в конечном итоге директива Верховного главнокомандующего о предположениях относительно предстоящего наступления, от 11 апреля за № 2017, гласила, что главный удар будут наносить армии Западного фронта. Армии Северного и Юго-Западного фронтов оказывают содействие, нанося удары с надлежащей энергией и настойчивостью, как для производства частных прорывов в оборонительной линии противника, так и для поражения находящихся против них сил неприятеля. И все-таки эта директива впервые предусматривала одновременное стратегическое наступление всех трех русских фронтов от Балтики до Карпат.

Понятно, что при обозначении на ударных участках прорывов масштабного успеха противник начинал общее отступление на всем Восточном фронте, подобно тому, как отходили русские в 1915 г., и тогда уже все русские армии всех трех фронтов переходили к общему наступлению. Следовательно, стратегическое наступление признавалось как главное средство успеха в кампании 1916 г., тем более, что русская Ставка рассчитывала сломить сопротивление неприятеля уже в Галиции и Польше. Это последнее означало, что после глобального поражения вооруженных сил противника последует окончание войны, и для этого не нужно будет «походов» на Берлин и Вену. Разработанный план наступления, по характеристике военного историка, был смелой, передовой мыслью для того времени: «Однако ее осуществление на практике упиралось в нерешительность, в боязнь наступления, проявлявшуюся у главнокомандующих Эверта и Куропаткина, и безволие Алексеева, допустившего [впоследствии] торг о сроке наступления и его неоднократное откладывание; план одновременных ударов оказался разрушенным»[31].

Как видим, Юго-Западный фронт получал не только важную, но и в какой-то мере организующую задачу, так как от его действий в немалой степени зависело планирование прорыва на Западном фронте. Брусилов добился своего, поддержав Алексеева в активности Восточного фронта в предстоящей летней кампании. Тем не менее «Ставка и командование фронтом, организуя прорыв, не разработали четко выраженной идеи операции, не планировали ее по глубине и оперативно не увязывали действий фронтов и армий… Все внимание русского командования направлялось на разрешение тактических вопросов без учета средств и способов превращения тактического успеха в оперативный»[32].

Подготовка операции

Получив утверждение на самом высоком уровне – в Ставке Верховного командования, – подготовка наступления логично переносилась на прочие этажи военной машины действующей армии. Уже 5 апреля, всего лишь через четыре дня после получения карт-бланша на прорыв, А. А. Брусилов провел в Волочиске совещание с начальниками входящих в состав Юго-Западного фронта армий, то есть непосредственно со своими подчиненными. Генерал Брусилов должен был довести до сведения своих командармов результаты совещания в Ставке, решения этого совещания, и совместными усилиями разработать ту схему действий армий Юго-Западного фронта в предстоящем наступлении, что послужит костяком при составлении фронтовой наступательной операции.

И тут, как четырьмя днями ранее в Ставке, на более низком уровне, А. А. Брусилов вновь столкнулся с неверием высших командиров в собственные силы. Из четырех командармов целых два (половина!) – командарм-8 А. М. Каледин и командарм-7 Д. Г. Щербачев – объявили, что рассчитывать на успех вряд ли стоит надеяться. Командарм-11 В. В. Сахаров пассивно соглашался с точкой зрения главкоюза, и лишь заместитель командарма-9 С. А. Крылов (сам командарм П. А. Лечицкий был болен) от имени своего начальника выразил полное согласие на наступление с решительными целями.

Положение Брусилова оказалось очень и очень непростым: вновь пришлось прибегнуть к убеждениям, а то и угрозам. Когда Щербачев уже согласился, Каледин по-прежнему продолжал сомневаться в успехе. И тогда главкоюз просто пригрозил А. М. Каледину сменой или передачей главного удара в другую армию (с самого начала подразумевалось, что главный удар будет поручен 8-й армии, как стоявшей на стыке с армиями Западного фронта, наносившего главный удар вообще, то есть чтобы способствовать усилиям фронта генерала Эверта). Ни быть отстраненным, ни отказаться от главного удара честолюбивый Каледин не согласился, и, значит, Брусилов сумел-таки склонить своих подчиненных к производству наступления. После этого главкоюз безусловно заявил, что сам приказ о необходимости и неизбежности наступления обсуждению не подлежит, а потому требования к войскам будут самые решительные.

Проведя совещание с командармами по поводу решений Ставки относительно плана предстоящей кампании, А. А. Брусилов приступил к непосредственной подготовке наступления своего фронта. Главкоюз, прежде всего, исходил из поставленной перед вверенными ему войсками задачи – нанести поражение противостоящему противнику и развитием успеха попытаться отвлечь на себя часть неприятельских резервов. Эта задача, в первую голову, должна была решаться за счет тактики. А именно – прорыв фронта врага на ряде участков, дабы втянуть в сражение на уничтожение большую часть противостоящих войсковых единиц австрийцев.

Именно прорыв укрепленного фронта австро-венгров ставился в качестве приоритетной задачи. Предполагалось, что развитие достигнутого успеха в глубину будет производиться совместно с армиями Западного фронта, наносящими главный удар, и, значит, при непосредственном руководстве со стороны Ставки Верховного командования. Сознавая, что даже первая задача – прорыв – есть дело весьма трудное, что подтверждали неудачи 7-й и 9-й армий на Стрыпе и 2-й и 10-й армий на Нарочи, А. А. Брусилов полностью сосредоточился на тактической составляющей операции своего фронта. Тем более, что именно это наиболее соответствовало поставленной задаче.

Если штаб Западного фронта, наносивший удар на одном участке (но зато – мощнейший удар), должен был подумать и об оперативном развитии успеха, то штаб Юго-Западного фронта должен был, в первую очередь, озаботиться разгромом всех тех неприятельских войск, что вообще находятся перед армиями Юго-Западного фронта. При таком подходе на развитие успеха в глубину не оставалось бы ни резервов, ни дополнительной техники, так как удар должен был бы наноситься во всех четырех армиях фронта. Советский исследователь справедливо подмечает: «Операция начинается с тактического акта, чрезвычайно трудного по своему выполнению – прорыва неприятельского укрепленного расположения, исход которого может резко повлиять на соотношение сил – сразу же изменить стратегическую обстановку, то есть вызвать у обороняющегося такие потери в живой силе и материальной части, которые стоят проигрыша многодневной полевой операции»[33].

При этом подготовка операции производилась совершенно отличным от прошлого неудачного опыта образом. Если на Северном и Западном фронтах командующие избирали один участок для наступления, дабы использовать всю артиллерийскую массу по максимуму в одном месте, то главкоюз решил подготовить для прорыва ударный участок в каждой армии из четырех, плюс участки прорыва в нескольких корпусах одной армии. Таким образом, безусловно, распылялись силы русских армий, но зато одновременно распылялись и неприятельские резервы: следовательно, перевод военных действий в маневренную плоскость давал преимущество русским, имевшим общее численное превосходство.

Правда, здесь нельзя не отметить в качестве недостатка в организации предстоящего наступления, что вопрос о совместных действиях ударных групп смежных армий штабом фронта даже и не ставился. Каждая армия должна была действовать самостоятельно, что, прежде всего, отвечало задачам, поставленным перед Юго-Западным фронтом Ставкой: сковать неприятельские резервы южнее Полесья и привлечь на себя новые резервы противника, дабы всемерно облегчить главный удар, наносимый армиями Западного фронта.

Как уже говорилось, главный удар в войсках генерала Брусилова должна была наносить 8-я армия, стоявшая на стыке Западного и Юго-Западного фронтов, в общем направлении на Луцк. Следующими целями являлись Ковель и, наконец, при полном успехе прорыва – Брест. Три прочие армии «проводили вспомогательные наступления, целью которых было частично исправить линию фронта, нанести максимальный ущерб противнику и не допустить переброски его войск с собственных участков фронта. Это должно было упростить Каледину решение задачи»[34].

При этом предполагалось, что в 20-верстной полосе атаки будет сосредоточено до 150 тыс. штыков, поддерживаемых возможным максимумом тяжелой артиллерии. Дабы проконтролировать подготовку к наступлению, Брусилов лично осмотрел местность на предполагаемом направлении главного удара в 8-й армии, а на прочие участки выезжали его доверенные лица из штаба фронта.

Бесспорно, что русские военачальники столкнулись с нелегкой проблемой: организация прорыва сильно укрепленной неприятельской обороны, состоявшей из двух-трех оборонительных полос. Как говорит военная теория, участок, избранный для прорыва, должен иметь несколько благоприятных условий во имя реализации успеха. И именно это, наряду с непосредственной подготовкой вверенных им войск, и должны были учесть русские командиры.

В числе прочих, главнейшие условия, необходимые для успеха прорыва, должны предусматривать, чтобы избранный участок предстоящего наступления:

«1) лежал на таком направлении, которое позволило бы маневрирующей части ударной группы при развитии прорыва быстро достигнуть решительных результатов;

2) представлял собой местность, благоприятную для выполнения задач прорывающей и маневрирующей частей ударной группы…;

3) имел выгодные условия для артиллерийской работы;

4) имел бы выгодные местные условия для занятия прорывающей частью ударной группы исходного положения для атаки, скрытного размещения артиллерии, скрытного сосредоточения войск, наносящих главный удар, а также более или менее укрытого ближнего тыла для питания боя;

5) важно, чтобы участок, избранный для прорыва, в то же время являлся участком наименьшего сопротивления противника»[35].

Напротив избранных участков прорыва сосредоточивались артиллерия и резервы. При этом первоначально А. А. Брусилов рассчитывал и на маневрирование. Так, в районе Ковеля главкоюз предполагал создать угрожающие «клещи» одновременным движением в этот район и с юга, от Луцка, который предполагалось захватить с ходу главными силами, и с севера движением 4-го кавалерийского и 46-го армейского корпусов, поддержанных легкой артиллерией. Штабом фронта подразумевалось, что угроза окружения вынудит неприятеля отступить от Ковеля без боя.

Сроком окончательной подготовки армий Юго-Западного фронта к производству наступления Брусилов назначил 10 мая, так как окончательный срок операции еще не был выбран Ставкой, да и зависела эта дата от многих причин политического и военно-технического характера. За полтора месяца подготовки следовало подтянуть и качество войск. Например, к 1 апреля некомплект офицеров составлял около 2 тыс. чел., в том числе в пехоте 1751. А к началу прорыва пехота фронта насчитывала 11 289 офицеров, 837 275 солдат и 698 350 винтовок[36].

Между тем план атаки неприятельской обороны в том виде, в каком он разрабатывался штабом Юго-Западного фронта – прорыв в каждой из армий – был подвергнут критике «сверху». В частности, М. В. Алексеев сомневался в успехе армий Юго-Западного фронта одновременным прорывом обороны противника в нескольких направлениях. Однако генерал Брусилов ручался за успех, а сам удар фронта все-таки был вспомогательным. Памятуя, что главной задачей Юго-Западного фронта ставится не допустить перебросок на направление главного удара, наносимого армиями Западного фронта, Алексеев, в конечном счете, согласился с точкой зрения главкоюза.

Оперативное планирование наступательных операций фронтов в сжатом виде было отражено в общем документе по армиям Восточного фронта. Как говорилось выше, 11 апреля, за подписью императора, генерал Алексеев отдал директиву по фронтам о предстоящем наступлении в кампанию 1916 г. Верховный главнокомандующий, в частности, повелевал: «…главный удар будут наносить армии Западного фронта. Армии Северного и Юго-Западного фронтов оказывают содействие, нанося удары с надлежащей энергией и настойчивостью как для производства частных прорывов в неприятельском расположении, так и для поражения находящихся против них сил противника… Юго-Западный фронт, тревожа противника на всем протяжении своего расположения, главную атаку производит войсками 8-й армии в общем направлении на Луцк…»

В свою очередь, генерал Брусилов в директиве по армиям фронта указал, что Юго-Западный фронт обязывается оказывать содействие Западному фронту энергичным наступлением. То есть основной целью войск ставилось отвлечение на себя австро-германских резервов и разгрома противостоящего русским армиям неприятеля. По поводу оперативного творчества командармов на ближайшие сроки главкоюз указал: «Удары на фронтах армий ввиду ограниченности транспортных средств придется вести накоротке, стремясь, прежде всего, нанести поражение живой силе противника»[37].

Таким образом, как это ни парадоксально, но малая густота железнодорожной сети вынудила командующего фронтом в качестве основного объекта приложения сил войск в операции назначить разгром живой силы врага, а не занятие географических рубежей, как то было принято при Ставке первого состава. Конечно, отчасти этому способствовали и перемены в Верховном командовании, вызвавшие отказ от наиболее одиозных негативных аспектов стратегии прежней Ставки под руководством великого князя Николая Николаевича.

Помимо прочего, главкоюз вполне мог рассчитывать на моральный настрой своих армий. Войска Юго-Западного фронта рвались в бой, будучи уверены в успехе, так как наступать им предстояло не на германцев, а на австрийцев. По замечанию офицеров, те части, что хоть раз дрались с немцами, были убеждены в легких победах над войсками Двуединой монархии. Поэтому войска, желавшие бить именно австрийцев, всегда имели веру в успех наступления[38].

Убежденность в успехе главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта подкреплялась выбором командиров, большинство из которых он знал лично, и потому мог на них вполне рассчитывать. Командарм-8 А. М. Каледин в 1914–1915 гг. являлся прямым подчиненным Брусилова, который тогда командовал 8-й армией. Командармы-11 и -7 в первый год войны воевали в составе 3-й армии, тесно взаимодействовавшей с 8-й армией генерала Брусилова и периодически оперативно подчинявшейся командарму-8. Командарм-9 П. А. Лечицкий, так же как и А. А. Брусилов, всю войну провел на Юго-Западном фронте, где 8-я и 9-я армии сражались бок о бок. В памятке к письму Алексеева от 3 мая Брусилов отмечал, что скептицизм в возможности успеха всегда развивается под влиянием неудач. Поэтому единственным лечением является победа, для достижения которой необходим тщательный выбор начальствующего состава, с устранением всех негодных начальников[39]. Представляется, что к моменту наступления главкоюз должен был быть довольным своими подчиненными.

Неприятельские позиции, на которых австро-германцы находились с осени 1915 г., были сильно укреплены ими за это время: командование Центральных держав в кампании 1916 г. предполагало вести большие сражения на западе, в то время как на востоке им предстояло обороняться. Стало окончательно ясно, что наступать на обоих фронтах немцы не могут, поэтому им следовало заранее выбирать, где наступать, а где обороняться. Так что оборонительные рубежи на Восточном фронте тщательно готовились противником к предстоящим боям, чтобы сдержать напор русских, пока немцы будут драться во Франции, а австрийцы – сокрушать Италию.

Австро-германские рубежи состояли из трех полос обороны, каждая из которых сама по себе являлась сильно укрепленной позицией: пулеметные точки, скрытые артиллерийские батареи, замаскированные минометные позиции, развитая система ходов сообщения. В тылу укрепленной полосы проводились узкоколейные железные дороги, дабы войска не испытывали перебоев со снабжением на любом атакуемом участке. Каждая позиция, в свою очередь, состояла из двух-трех линий окопов.

Проволочные заграждения, к части из которых был подключен электрический ток, фугасы, минирование подступов, также были характерными признаками 9-месячного укрепления австро-германской оборонительной полосы на австро-русском участке Восточного фронта. Все это готовилось для встречи русских атак, хотя немцы и рассчитывали, что к крупномасштабному наступлению русские в 1916 г. не будут готовы. Нехватка тяжелой артиллерии в России не была секретом для стран Четверного союза.

Поэтому штабом Юго-Западного фронта проводилась большая подготовительная работа как по учебе войск, так и по фортификационному строительству. Как впоследствии сообщал один из участников прорыва, в указаниях по армиям фронта штаб генерала Брусилова требовал, чтобы «армии теперь же приступили к методической подготовке операции, положив в основу:

а) скрытность подготовки операции;

б) постепенность перегруппировок войск в соответствии с принятым планом действий, с тем чтобы быть в готовности для атаки не позже 1 мая;

в) участки, избранные для развертывания ударной группы, должны быть соответствующим образом и заблаговременно подготовлены;

г) начальствующим лицам надлежит тщательно изучить путем личных разведок местность, на которой их частям придется действовать;

д) план операции должен быть детально разработан в штабе армии и заблаговременно сообщен непосредственным исполнителям.

При этом указывалось, что атака должна быть проведена по строго обдуманному и рассчитанному плану, причем намеченный план разрабатывать в деталях не в кабинете по карте, а на месте показом, совместно с исполнителями атаки от пехоты и артиллерии»[40].

Для выдвижения войск на исходные перед началом наступления рубежи использовались наступательные плацдармы, взятые как пример с Французского фронта, где союзники и не могли иными способами прорвать оборону германцев. Строительство плацдармов подразумевало максимально возможное сближение исходной линии атаки с окопами врага. Этим понижались потери при атаке на ровной местности под сосредоточенным огнем пулеметов и артиллерии обороняющейся стороны: в данный момент потери атакующей стороны были наибольшими. Инициатором создания инженерных наступательных плацдармов выступил Константин Иванович Величко – начальник инженерного корпуса Юго-Западного фронта.

Технология использования плацдармов для атакующего боя в своих основных чертах разрабатывалась еще в 1915 г. Ставя целью войск овладеть укреплениями противника и разбить, не дав оправиться, «Инструкция об общей атаке», разработанная в Ставке специально для подготовки наступления, делала упор на том, что в условиях позиционной войны «местность должна быть подготовлена так, чтобы допускать начало атаки на близком от противника расстоянии, непрерывное снабжение людьми, продовольствием, патронами, быструю эвакуацию раненых в тыл, свободное перемещение артиллерии». Подготовка местности для атакующих частей и заключалась в строительстве плацдармов, которые должны были располагаться за общим фронтом.

Предполагалось, что «до момента атаки пехота будет находиться укрыто в плацдармах, которые располагаются за фронтом и доставляют ей свободу развертывания». «Инструкция», предписывая начальнику находиться вместе с войсками, а не на специально оборудованном пункте в тылу, чтобы всегда иметь возможность повлиять на постоянно меняющуюся обстановку, вне жесткой зависимости от первоначальных планов, требовала, что каждый пехотинец должен быть снабжен 250 патронами, 2-дневным запасом продуктов и несколькими ручными гранатами.

Русское командование, безусловно, вынесло определенный опыт из неудавшихся атакующих действий англо-французов на Западном фронте, которым союзники делились с русскими. И, в связи с этим, упомянутый документ рекомендовал указывать в качестве цели продвигающимся вперед частям не линию окопов, а «предметы, расположенные на местности в тылу укрепленной позиции противника, овладение коими подтвердит, что достигнут первый результат, а именно – линия, занимаемая противником, прорвана». Успех контратак обороняющейся стороны, действующей в знакомых условиях, был правилом на всех фронтах Мировой войны. Поэтому было необходимо обеспечить «безостановочность в действиях», дабы атакующие цепи не задерживались в занятых окопах, а продвигались дальше, и содействие атаке со стороны артиллерии. Так что «Инструкция» определяла первой обязанностью своих орудий «во что бы то ни стало привести к молчанию батареи противника», чтобы максимально снизить эффективность и мощь неприятельских контратак.

Был учтен и опыт неудачного для русских наступления армий Северного и Западного фронтов у озера Нарочь в марте 1916 г. Со ссылкой на французский опыт в апреле месяце в Ставке была составлена «Записка по поводу выполнения операций на Юго-Западном фронте в декабре 1915 г. и Северном и Западном фронтах в марте 1916 г.». В этом документе указывалось, что «успешному выполнению атаки должно предшествовать сближение с противником примерно на сто саженей окопами и устройство исходного положения в виде укрепленных плацдармов по определенно выработанному плану…»[41].

С другой стороны, отвлечение солдат для производства земляных работ привело к некоторому пренебрежению стрелковым обучением, хотя было очевидно, что австро-германцы уже не в состоянии провести широкомасштабное наступление на Восточном фронте. При этом исходные плацдармы готовились во всех армейских корпусах – то есть на 19 участках. Причина тому – желание главкоюза в максимальнейшей степени соблюсти фактор неожиданности, так как резервов для Юго-Западного фронта не было (резервы самого фронта – две дивизии). Конечно, это не могло вызвать у войск большого энтузиазма. Один из участников войны (кадровый офицер) вспоминал: «Какое это унижение для воина, зарыться в землю!.. Какая подавленность духа от сознания, что ты обратился в крота!»[42]

Между тем фортификационные работы являются «пробным камнем дисциплины»[43]. Австро-германцы, создавая непреодолимые укрепления на всех фронтах, отнюдь не готовились исключительно к обороне. Напротив – в кампании 1915 г. – наступление на Восточном фронте; в кампании 1916 г. – удар германцев на Верден и австрийцев – в Италии. Сам факт упорной фортификационной деятельности русской армии весной 1916 г. говорит, что командованию удалось переломить негативные последствия поражений Великого отступления, укрепить войска дисциплиной и во всеоружии морального духа готовиться к новому широкомасштабному наступлению.

К.-Г. Маннергейм вспоминал, что перед прорывом «мы приступили к необходимым подготовительным мероприятиям, используя опыт, накопленный на фронте во Франции». Брошюры с французским опытом привнесли в психологию русского командования убеждение в преимуществе позиционности над маневром. Поэтому, даже когда русские вырывались на маневренный простор, начальники гасили этот порыв очередным окапыванием на достигнутых рубежах. Во многом по этой же причине подавляющее большинство русских военачальников считали Французский фронт главным фронтом войны, и такой подход приводил к тому, что мы не использовали своих шансов во вкладе в разгром врага, отдавая их союзникам. Например, капитан Топорнин, во время войны проводивший эксперименты с управлением ружейным огнем, писал: «Плацдармы связывают движение, затрудняют управление, облегчают неприятелю пристрелку и стрельбу на разрушение (по ходам сообщения). Потери войск в ходах сообщения действуют более плохо на дух, нежели в открытом поле. Но яма, ход сообщения тянет к себе – развивает стремление прятаться, падает активность духа, теряется наступательный порыв… и все-таки плацдармы имеют на войне место, а стрельбу бракуют!»[44]

Тем не менее строительство плацдармов помогало избежать огромных потерь на первом – самом ответственном этапе атаки. Именно в момент сближения атакующих масс пехоты с неприятельскими позициями наступавшая сторона несла наибольшие потери от пулеметного и артиллерийского огня противника. Сближение с окопами врага до минимальной величины – нескольких десятков шагов – позволяло снизить и потери до наивозможного минимума. Известный отечественный ученый-фортификатор В. В. Яковлев после войны писал: «Инженерные плацдармы, особенно в 7-й армии, были весьма близки к французским плацдармам, устроенным в Шампани осенью 1915 г. Однако, они имели свои особенности, согласованные с местными условиями, находившимися в распоряжении техническими средствами и боевым построением войск. Сближение с противником производилось более осторожно, чем у французов… Устройство боевых плацдармов (боевых и ложных), произведенное по требованию генерала Брусилова по всему фронту, достигло своей цели: австрийцы почти везде были захвачены врасплох. Они не имели возможности определить истинное место прорыва»[45].

Подготовка большого наступления не может быть секретом для неприятеля. Австрийцы превосходно понимали, что русские готовятся к удару, но, во-первых, они рассчитывали на мощь своих оборонительных рубежей, а во-вторых, было неизвестно направление главного удара. Распределение немногочисленных резервов вдоль фронта, с передачей их в подчинение армиям и корпусам, конечно, не могло послужить средством для развития вероятного успеха, но зато и противник не мог точно угадать направление главного удара.

Каждый корпус готовил свой собственный наступательный плацдарм, а то и не один, что позволило русской стороне прекрасно скрыть сосредоточение сил и артиллерии. Как впоследствии говорил начальник разведывательного бюро австрийской армии М. Ронге, австрийцы знали о готовящейся атаке, но не ожидали такого удара: «Наше командование довольно уверенно ожидало наступления. За долгий период затишья позиции были сильно укреплены; это должно было компенсировать увод лучших частей на тирольский фронт. Тяжелая артиллерия тоже была снята с русского фронта, но часть ее уже возвращалась назад»[46].

В итоге, несмотря на то, что австро-венгры готовились к отражению наступления, они были разбиты, так как произвести перегруппировку своих собственных резервов австрийское командование не имело возможности – не имелось информации о направлении главного удара русских. Поэтому на ударных участках русские войска имели не только численное, но и зачастую техническое превосходство, что позволило прорвать оборону противника на нескольких участках, а затем слить прорывы в широкий наступательный фронт.

И все-таки очевидно, что успех наступления зависел не только от фортификационных работ, но и от обучения войск, а также от степени взаимодействия артиллерии с пехотой. Если в 8-й армии, предназначавшейся для производства главного удара, преимущественное внимание отдали занятиям с войсками (пусть зачастую это обучение ограничивалось лишь стрельбой и шагистикой), то в 7-й и 11-й армиях копали землю, изматывая физические силы солдат и офицеров. Так, только в ударном 2-м армейском корпусе 7-й армии на фронте в 7 км было вырыто земли на 65,5 км сооружений.

В то же время в 9-й армии основной упор был сделан на работу артиллерии, чем руководил выдающийся русский артиллерист полковник В. Ф. Кирей, чьи брошюры, посвященные правилам артиллерийской стрельбы, распространялись в войсках всего фронта. Во имя результата была резко нарушена иерархическая лестница – артиллерийским ударом армии командовал всего лишь полковник, зато знаний у которого было больше, чем у всего артиллерийского генералитета 9-й армии вместе взятого. Помимо того, инспектор артиллерии 9-й армии организовал и артиллерийскую атаку и в соседней 7-й армии. В 8-й и 11-й армиях артиллерийский удар организовывался инспектором артиллерии 8-й армии М. В. Ханжиным.

Что касается артиллерийских средств, то следовало учитывать превосходство противника в артиллерийском отношении. Не имея в своем распоряжении должного количества тяжелых батарей, главкоюз старался с максимальной пользой использовать то, что у него было. Об артиллерийском обеспечении предстоящего прорыва заботилась и Ставка. В начале мая великий князь Сергей Михайлович обратил внимание на тот факт, что «ввиду предстоящих новых больших формирований в артиллерии и значительного некомплекта офицеров в артиллерийских частях, это чрезвычайно затрудняет своевременное укомплектование вновь формируемых частей соответствующим личным составом». Генерал-инспектор артиллерии признал необходимым: 1) прекратить переводы артиллерийских офицеров в другие рода оружия, штабы и управления, 2) всех прикомандированных артиллеристов возвратить в свои части, 3) призвать офицеров запаса в запасные артиллерийские подразделения[47].

Характерно, что русские артиллеристы, в первую голову, стремились нанести невосполнимый ущерб неприятельской пехоте, а потом уже думать о проведении контрбатарейной борьбы. Для достижения всех поставленных перед артиллерией задач, при подготовке прорыва русские концентрировали артиллерийские батареи на намеченных участках, тем самым добиваясь некоторого превосходства над артиллерией противника, стоявшей рассредоточенно и относительно равномерно по всему оборонительному фронту. А. И. Верховский вспоминал: «Кирей в 1916 г. в своих атаках всегда старался дать полное количество орудий для борьбы с пехотой и лишь остальное уделял борьбе с артиллерией врага. И так как плотность батарей у австрийцев была часто невелика – 6–8 орудий на километр, то постепенным переносом огня ему удавалось разрешать все задачи»[48].

Таким образом, в артиллерии делалась ставка на качество стрельбы и массированную, но точную предварительную пристрелку. На свои позиции артиллерия была выдвинута ночью, за несколько дней до наступления, где и была тщательно замаскирована: при этом тяжелая артиллерия выдвигалась на заранее пристрелянные рубежи всего за сутки до удара. Как пишет Е. З. Барсуков, русские артиллеристы «быстро усвоили, что прорыв укрепленной полосы противника – это не полевой бой, в котором обстановка оценивается на ходу, почти молниеносно, а заблаговременно продуманная и строго рассчитанная операция. Если при атаке в маневренных условиях, особенно во встречном бою, нельзя предусмотреть все действия артиллерии в быстро меняющейся обстановке, если в этих условиях всякая попытка точного расписания заранее обречена на неудачу и даже вредна, так как она связала бы только инициативу артиллеристов, то при прорыве укрепленных полос, наоборот, залог успеха – в строго продуманном плане, в точном распределении задач отдельных батарей, в неукоснительном и методическом выполнении боевого расписания»[49].

Для непосредственного боя за окопы – использование массированного ружейного и пулеметного огня, ибо армии Юго-Западного фронта имели больше пулеметов, нежели полагалось. Утаив в 1915 г. ряд трофеев, захваченных у противника, войска передавали в официальные отчеты меньшие цифры, чем были на самом деле. Кроме того, армии получили специальные пулеметные команды, вооруженные пулеметами иностранного производства, придававшиеся отдельным соединениям. В частности, 7-я армия получила 14 пулеметных команд «Кольт», 8-я армия – 18 команд «Кольт» и 1 ополченскую пулеметную команду, 11-я армия – 4 команды «Кольт», 9-я армия – 3 команды «Кольт» и 1 ополченскую команду[50].

Насыщение армий пулеметами объясняется просто. В русских войсках не хватало легкой артиллерии сопровождения, минометов, траншейных пушек. То есть того оружия, что должно было усилить огневую мощь стрелковых подразделений. Было сделано все, что можно, но возможности эти являлись весьма ограниченными. Поэтому, чтобы увеличить плотность огня, войска получили отдельные пулеметные команды, имевшие отличавшееся от общепехотного оружие, с собственными боеприпасами.

Первоначальной задачей артиллерийских батарей ставилось уничтожение проволочных заграждений, где должны были быть проделаны проходы для возможности пехотной атаки. Затем все виды орудий обязывались разрушить вражеские укрепленные точки на первой и второй линиях обороны, причем главное внимание здесь отводилось уничтожению пулеметных гнезд. И лишь с началом общей атаки артиллерия, особенно тяжелая и дальнобойная, переносила свой огонь вглубь неприятельского расположения, по резервам противника и третьей линии укрепленной полосы. Тогда же русские переходили и к контрбатарейной борьбе, так как неприятельская артиллерия должна была неизбежно раскрыть себя при отражении атаки русских армий.

Предполагалось, что пехота, ворвавшись в окопы неприятеля, будет продолжать атаку вплоть до захвата второй линии окопов, где ей и надлежало закрепляться. Для «очистки» окопов от остатков неприятельских подразделений создавались специальные команды; также не забыли и о создании отдельных частей для закрепления на захваченных позициях, так как линейная пехота, после передышки, должна была продолжать атаку.

Закрепление во взятых окопах врага производилось с учетом опыта тактики неприятеля: противник, теряя первую полосу, организовывал артиллерийский огонь по прорвавшимся и застрявшим на захваченной полосе русским. Затем тяжелые батареи расстреливали нейтральную полосу, чтобы не допустить подхода резервов. И, наконец, производился мощный контрудар, в ходе которого бралась масса пленных, не могущих отступить.

Таким образом, командование Юго-Западного фронта позаботилось о заблаговременном закреплении на взятых позициях и о непрерывном наступлении, дабы вынудить врага отступить, впасть в панику и не суметь организовать никаких активных контрмер (контрудар), ограничившись пассивной одноэшелонной обороной. Для этого наступавшая линейная пехота делилась на волны атаки, где первые две неприятельские линии захватывались первой и второй волнами, а атака третьей линии и преследование отдавались в руки третьей и четвертой волн наступления русской пехоты.

Смысл наступления «волнами» заключался не только в восполнении обескровленной атаки резервами. В ходе атаки части и подразделения часто перемешиваются и теряют ориентиры в глубине неприятельской обороны, которая была прорвана этой атакой. Между тем от понимания обстановки зависит дальнейшее использование атаки: преследование отступающего врага или отражение удачной контратаки опомнившегося неприятеля.

А. А. Свечин, сам участвовавший в Брусиловском прорыве в качестве командира 6-го Финляндского стрелкового полка, указывал: «Русский фронт представляет особую поучительность в том отношении, что здесь часто имели место относительно глубокие атаки (4–6 км). Мне пришлось руководить четырьмя такими успешными атаками в роли командира полка. Первое замечание, которое они вызывают – никогда нельзя знать, куда попадет рота, которая понеслась вперед. Под влиянием различных факторов (пулеметный обстрел, наличие подступа, обнаружение ценного трофея в виде не успевшей отступить батареи и т. д.) отдельные перволинейные пехотные части, если наступление ведется не по рубежам, а нацеливается в глубину, легко сбиваются с направления даже на 45° и могут оказаться в конце атаки на несколько километров в сторону от цели»[51].

Для непосредственного взаимодействия пехоты и артиллерии на поле боя в армиях Юго-Западного фронта была образована батальонная артиллерия в составе минометов, бомбометов и 37-мм пушек, а также часть полевых батарей передавалась в распоряжение полковых командиров передовой линии. Разумеется, что распределение артиллерийских средств не было равномерным по всему фронту готовящейся атаки.

На ударную (то есть предназначенную для прорыва в первом эшелоне) дивизию полагалось 54 легких 3-дюймовых орудия, 24 гаубицы, 8 6-дюймовых мортир, 4 дальнобойных пушки. Итого – до 90 орудий различных калибров. Прочие пехотные дивизии имели меньше артиллерии. В войсках же Западного фронта, где предполагалось наносить главный удар, а ключевые неприятельские укрепления были сплошь бетонированы, ударная дивизия имела до 200 орудий.

Для обеспечения взаимодействия пехоты и артиллерии артиллерийские представители, вплоть до инспекторов артиллерии армии, должны были присутствовать на соответствующих командных пунктах от батальонного до армейского уровня. Централизованное управление артиллерийским огнем логично повлекло за собой и создание специальных групп артиллерии, каждая из которых имела свою собственную задачу на своем участке фронта: контрбатарейная борьба, разрушение оборонительной системы неприятеля, огневые удары по пехоте врага. Участник войны, характеризуя подготовку русских войск к наступлению, согласно с теми правилами, что были разработаны штабом фронта, указывает: «Самым важным в этих правилах было то, что подготовка к прорыву переставала быть делом, касающимся только одной атакующей части, будь то корпус, дивизия, полк, а становилась общим делом всей армии, которая обязана была исчерпать все средства для обеспечения успеха. Ответственность за проведение операции ложилась не на одного исполнителя, а и на руководителя. Каждому роду войск была очерчена его роль, а для многострадальной пехоты, которая за свой порыв при атаках платилась неисчислимыми жертвами, было установлено, как принцип: без соответствующей инженерной и артиллерийской подготовки укрепленной позиции не штурмовать… пехотной атаке должна была предшествовать артиллерийская…»[52]

Главной же тактической «новинкой» стало образование при пехотных полках артиллерии сопровождения, что сразу же повысило самостоятельность пехоты в наступлении. Данный поворот в период Первой мировой войны произошел впервые: до наступления армий Юго-Западного фронта в мае 1916 г. в русской армии не использовалась артиллерия сопровождения при наступлении. Результатом отсутствия орудий в первых порядках пехоты становилось то обстоятельство, что пехота попадала под сосредоточенные удары неприятельской артиллерии и пулеметов и несла большие потери.

Напомним, что австро-германские оборонительные линии строились на расстоянии 5–8 км друг от друга, дабы не подвергать укрепления обеих линий артиллерийскому обстрелу одновременно. То есть при отражении контрударов, на которых и строилась германская оборона в сочетании с огнем, русская пехота, ворвавшаяся в неприятельские окопы, оставалась без поддержки своей артиллерии. Максимум, что могли сделать артиллеристы – это организовать огневую завесу дальнобойными орудиями, которых категорически не хватало.

Именно так произошло под Барановичами в июне 1916 г., что послужило одной из основных причин провала операции, в отличие от наступления на Юго-Западном фронте, несмотря на огромное превосходство войск главкозапа Эверта над врагом в живой силе. У Брусилова атакующая пехота получала постоянную своевременную поддержку: артиллерия сопровождения подчинялась непосредственно командирам полков первого эшелона атаки.

В числе орудий сопровождения пехоты оказались и горные орудия образца 1909 г. Перед войной в русской армии числилось 526 горных трехдюймовых орудий образцов 1904 и 1909 гг. В годы войны Петроградский и Путиловский заводы дали войскам еще более 1400 пушек. Эти орудия использовались в боях 1914–1915 гг. в Карпатах и на Кавказском фронте. Теперь же они действовали в полевых войсках, где чрезвычайно пригодились, так как могли вести перекидной огонь, подобно гаубичному: «Благодаря массе (в полтора раза меньшей, чем у полевой пушки обр. 1902 г.), расчет легко перемещал орудие вручную, двигаясь в боевых порядках пехоты. Это очень помогло летом 1916 г., во время Брусиловского прорыва, когда горные пушки подавляли точки противника во второй линии обороны и на запасных позициях»[53].

Штабом Юго-Западного фронта было учтено и то обстоятельство, что в предшествовавших боях стремившаяся овладеть артиллерией противника пехота обычно несла большие потери, а затем подоспевшие резервы неприятеля контратакой захватывали расстроенные войска. Теперь захват вражеской артиллерии возлагался только на отдельные особо для того назначенные роты. Такое «разделение труда» повышало как качество управления, так и темпы наступления. Таким образом, главкоюз старался в максимальной степени организовать взаимодействие пехоты и артиллерии, сознавая, что качество пехоты по сравнению с 1914 г. ухудшилось.

Наряду с общим обучением пехотинцев, значительное внимание уделялось и подбору людей для атаки. Из образовавшегося сверхкомплекта людей при каждом полку были сформированы резервные роты для немедленного восполнения убыли в атакующих полках в период ближайших боевых действий. Всех этих людей тщательно готовили в тылу к предстоящим боям.

Русские командиры не могли допустить того, что происходило в 1915 г., когда безобразно подготовленные резервисты без боя сдавались в плен, а в боях погибал кадр пехотных полков. Как говорит один из участников наступления, служивший в 32-м армейском корпусе, «за месяц до начала операции корпус был отведен в глубокий армейский резерв, где подвергся тщательной фильтрации и муштре. Солдаты из старших возрастов были изъяты и направлены в тыловые учреждения. С остальными в частях производились строевые и полевые занятия с применением технических средств борьбы, по специально разработанным программам. В полках были сформированы специальные команды гранатчиков, проходивших практический курс бомбометания»[54].

Вместе с обучением войск французской тактике наступления («волнами»), к тому времени уже устаревшей, делалось все возможное, чтобы лить кровь по минимуму. Например, из ветвей граба плелись плетни для того, чтобы преодолевать неразрушенные проволочные заграждения. Паллиатив – но не хватало пушек. Строились плацдармы, максимально сближавшие русские исходные позиции с австрийскими линиями окопов, дабы возможно меньшее время бежать в атаку по открытому пространству под пулеметным огнем неприятеля. Раздавались ножницы для резки колючей проволоки. А чтобы не задерживать развития атаки в захваченных окопах, создавались гренадерские команды, на плечи которых возлагалась обязанность «зачистки» взятых оборонительных рубежей.

Особенное внимание было обращено на транспорт. Транспортные возможности и усилия железнодорожных войск ограничивали даже простое продвижение русских войск вперед. Поэтому говорить о широкомасштабном маневре на упреждение действий неприятеля армиями фронта было тем более бессмысленно. Противник все равно везде и всюду успевал быстрее. Поэтому генерал Брусилов старался укомплектовать подразделения фронта до полного штата, не оставляя сильных фронтовых резервов, рассчитывая, что корпуса должны будут сами, при минимальной поддержке небольших армейских резервов, прорывать оборону, а затем преследовать врага. В любом случае, неприятель мог быстрее сосредоточить свои резервы в нужной точке. Нехватка сил не позволяла главкоюзу образовать сильные фронтовые резервы, и Брусилов передал все войска в армии для образования армейских резервов, оставив во фронтовом резерве (ближе к 8-й армии, где наносился главный удар) только две пехотные дивизии.

Таким образом, замысел предстоящего наступления армий Юго-Западного фронта строился на:

– совместном и теснейшем взаимодействии всех родов войск,

– непосредственном участии в подготовке и проведении операции начальников всех уровней и степеней,

– одновременном ударе по всему фронту силами всех четырех армий, входивших в состав фронта,

– обдуманном использовании опыта боевых действий не только на Восточном (Русском) фронте, но и на Западном (Французском).

Согласно предварительной директиве Ставки, наступление армий Юго-Западного фронта должно было начаться за несколько дней до наступления армий Северного и Западного фронтов, чтобы неприятель успел перебросить южнее Полесья хотя бы часть своих общих резервов, располагавшихся в тылу, в железнодорожных узлах. Предварительные сроки наступления намечались на первую декаду июня. Потери периода затишья, конечно, были относительно невелики – с 15 апреля по 1 мая на всем фронте было убито 9 офицеров и 693 солдата, пропало без вести – 9 и 365, ранено – 33 и 3785, заболело 158 и 14 542. Но вернулось по выздоровлении 273 офицера и 16 378 солдат[55].

Между тем положение дел неожиданно изменилось. 11 мая М. В. Алексеев сообщил А. А. Брусилову о поражении итальянцев под Трентино и запросил готовность войск Юго-Западного фронта для начала наступления. В телеграмме из Ставки сообщалось: «Итальянцы потерпели в Трентино неудачу, которая может обратиться в катастрофу, если австрийцы будут продолжать операцию достаточными силами. Союзники, особливо итальянцы, настоятельно просят нашего содействия переходом в скорейшее наступление хотя бы только войсками Юго-Западного фронта, дабы принудить австрийцев оттянуть против нас часть сил, собранных ныне на итальянском фронте… Начать общую атаку в данное время мы не можем, но произвести удар Вашим фронтом против ослабленных войск противника представляется выгодным в виде начала общей операции и крайне желательным для оказания действительной помощи итальянцам, положение которых, по-видимому, продолжает ухудшаться. Прошу Вас спешно уведомить, когда могут быть закончены фронтом подготовительные работы для производства атаки австрийцев по намеченному плану».

Брусилов был, что называется, «всегда готов». После нескольких телефонных переговоров, где генерал Брусилов настаивал на одновременном наступлении и Юго-Западного и Западного фронтов, М. В. Алексеев назначил атаку на 22-е число. Как писал сам главкоюз, «Юзфронту же разрешалось лишь, по его собственному почину, перейти в наступление с исключительной целью – задержать на своих местах противостоящего противника, почему Юзфронту и не было ничего дано. Для выполнения этой задачи я и подготовил свой фронт сообразно с данной ему целью».

18 мая наштаверх отдал директиву за № 2703, где подводились окончательные итоги в отношении предстоящего наступления русской действующей армии на Восточном фронте в весенне-летней кампании 1916 г. Наступление армий Юго-Западного фронта А. А. Брусилова назначалось на 22 мая, в связи с просьбами итальянского союзника. Наступление армий Западного фронта А. Е. Эверта, наносившего главный удар, должно было начаться 28-го или 29-го числа. Армии Северного фронта А. Н. Куропаткина обязывались провести демонстративные действия в Рижском районе, а также нанести вспомогательный по отношению к Западному фронту удар, дабы затем действовать по обстановке, как только прояснятся результаты главного удара.

В этот день русский военный агент в Италии полковник О.-П. К. Энкель сообщил в Ставку, что итальянцы совсем растерялись и готовят к эвакуации тылы и тяжелую артиллерию, не надеясь удержать австро-венгерские войска в Трентино. Безусловно, итальянское командование намеревалось продолжать сопротивление, но воля к победе у итальянского главнокомандующего Л. Кадорна уже была поколеблена неприятельским наступлением, тем более, что оно велось в двух направлениях – в Трентино и на Изонцо. Вдобавок значительную роль играли и закулисные игры союзного военно-политического руководства: итальянцы намеревались перевалить бремя ответственности за исход борьбы в Италии на Российскую империю. Энкель телеграфировал Алексееву: «…оробев и потеряв веру в себя, [итальянская] Главная квартира взывает о помощи к России, но при этом желает прикрыться флагом общих интересов союзников и снять с себя всякую ответственность перед страной и союзниками, что бы ни произошло. Если Россия выступит немедленно, и итальянцы будут спасены, то Главная квартира и армия окружат себя ореолом славы перед страной, а Италия не обяжет себя долгом благодарности перед нами. Если мы выступим, а итальянцы, тем не менее, будут разбиты, то будет виновата Россия, оказавшая недостаточное давление на своем фронте. Если мы не выступим немедленно, а итальянцы будут разбиты, опять-таки всецело будем виноваты мы»[56]. О «виновности» англичан или французов, разумеется, не могло быть и речи.

Как известно, на деле был реализован первый сценарий из указанных полковником Энкелем. Второй сценарий будет реализован в конце года в отношении Румынии, выступившей с двухмесячным и ставшим ненужным запозданием, а виновницей ее разгрома, естественно, оказалась Россия, хотя к вступлению в войну румын склоняла Франция, а французские инструкторы фактически возглавляли румынские штабы.

Резерв Юго-Западного фронта, как говорилось выше, состоял всего-навсего из двух дивизий: 126-й пехотной дивизии Г. А. Левицкого, стоявшей в районе Ровно (то есть – к 8-й армии), и 12-й пехотной дивизии Г. Н. Вирановского, расположенной в районе Должок (к 9-й армии). Также в резерв 8-й армии была выведена 2-я Финляндская стрелковая дивизия Ф. Ф. Кублицкого-Пиотуха. Этого количества войск явно не хватало, и потому Ставка пошла навстречу просьбам Брусилова. Алексеев все-таки учитывал, что Юго-Западный фронт будет наступать несколько преждевременно, а потому, возможно, ему потребуется ввести свои резервы в дело ранее положенного времени.

Вдобавок главкоюз ведь должен был вынудить неприятеля остановить свои атаки в Италии. Поэтому к переброске с Северного фронта на Юго-Западный фронт был предназначен 5-й Сибирский корпус Н. М. Воронова (начало прибытия в Клевань, Ровно и Здолбунов к исходу 25 мая), а также с Западного фронта – Кавказскую кавалерийскую дивизию князя С. К. Белосельского-Белозерского (директива от 18 мая). Тогда же генерал Алексеев приказал Северному фронту выделить в резерв Ставки 1-й армейский корпус В. Т. Гаврилова.

Итак, буквально за месяц до начала общего наступления на Восточном фронте дело внезапно осложнилось. Австрийцы перешли в наступление на Итальянском фронте в Трентино, и итальянцы покатились назад, под мощными ударами австрийской артиллерии. В российском тылу австрийские успехи были восприняты с опаской, как и неудача на Нарочи. Вместо работы на фронте оппозиция лишь нагнетала обстановку, разнося слухи о новом наступлении неприятеля. Например, перлюстрированное цензурой письмо от 16 мая из Москвы утверждало, что «общественное настроение в Москве не очень бодрое. Все понимают, что очень скоро начнется наступление немцев с колоссальными силами… То, что произойдет в июне и июле, будет иметь огромное влияние на события ближайшего будущего»[57]. Наверное, успех Брусиловского прорыва стал для таких лиц невероятным сюрпризом.

Часть австрийской артиллерии была взята с Восточного фронта, что, безусловно, несколько ослабило то неравенство в мощи артиллерийского огня, которым обладали австрийские армии, стоявшие перед русским Юго-Западным фронтом (хотя неравенство это все равно продолжало сохраняться). Общесоюзные интересы требовали помощи гибнущей Италии именно со стороны русских: во-первых, вследствие того, что в Италии наступали австрийцы, а во Франции солдат Двуединой монархии не было. Во-вторых, ввиду того, что англо-французы, разумеется, еще не успели как следует подготовиться к наступлению.

Для производства этого удара австрийцы существенно ослабили Русский фронт. Полагая, что русские армии надломлены в 1915 г., а укрепленные полосы непреодолимы, австрийское командование перебросило в Италию лучшие соединения – 3, 10, 34, 43, 59, 13-ю пехотные дивизии. Туда же ушла и значительная часть тяжелой артиллерии. К началу наступления Юго-Западного фронта в Италии австрийцы держали 35 дивизий, а в России – 39.

Таким образом, на востоке австрийцы не имели стратегического резерва, и все расчеты австрийского главнокомандующего (номинальный главком – эрцгерцог Фридрих) Ф. Конрада фон Гётцендорфа были построены на несокрушимости обороны. Непосредственно перед переброской войск в Италию сам генерал Конрад объехал все армии Восточного фронта и убедился, что те готовы отбить любую русскую атаку. Русские знали об этом. Генерал-квартирмейстер Юго-Западного фронта М. К. Дитерихс, отвечавший в том числе и за разведку, 21 мая перед прорывом доносил в Ставку об убежденности австрийцев, что «на Русском фронте серьезного наступления летом не будет, а лишь демонстрация»[58].

Нельзя не сказать, что немцы подошли к вопросу стратегической обороны на Восточном фронте даже более ответственно, нежели австрийцы. Так, 15 мая, то есть всего лишь за неделю до начала наступления Юго-Западного фронта, начальник германского Полевого Генерального штаба Э. фон Фалькенгайн, встревоженный английской подготовкой наступления на реке Сомма, на встрече с Ф. Конрадом фон Гётцендорфом указал, что оголение Восточного фронта ради удара в Италии опасно. Конрад, ответив, что раз немцы сами не дали австрийцам своих войск для победы в Италии, о чем их просила австрийская сторона (9 дивизий), указал, что австро-венгерские позиции на востоке столь сильны, что любое русское наступление непременно захлебнется.

Соответственно с договоренностями, союзники обратились к русским, ибо сами не были готовы ни к наступлению, ни к непосредственной переброске в Италию своих резервов. Как указывал генерал Алексеев в докладе императору Николаю II от 3 мая, союзники потребовали «немедленного перехода в наступление русской армии». По просьбе итальянской стороны французы и англичане предприняли давление на русских, так как лишь русские могли отвлечь на себя австрийские резервы, либо вынудить Конрада предпринять обратные переброски из Италии на восток. Некоторые телеграммы итальянской стороны, в частности, гласили: «Если давление австрийцев будет продолжаться с той же силой, положение наше может стать очень опасным и может заставить нас выбрать новую позицию еще далее в тылу, что, безусловно, лишит нас возможности перейти в наступление на Изонцо одновременно с русской и другими союзными армиями. Единственным средством для предотвращения этой опасности является производство сейчас же сильного давления на австрийцев войсками южных русских армий». Или: «Итальянская Главная квартира самым энергичным образом настаивает на том, чтобы русская армия немедленно начала наступление на австрийском фронте, и утверждает, что нынешнее затишье в действиях русских армий создает весьма серьезную опасность для союзников».

Наштаверх считал, что выполнение «немедленной атаки» по просьбе Италии, в связи с неподготовленностью войск и бедности в тяжелой артиллерии, «не обещает успеха». «Такое действие поведет только к расстройству нашего плана во всем его объеме», сообщал генерал Алексеев Верховному главнокомандующему. Однако король Италии Виктор Эммануил III обратился с личной просьбой к императору Николаю II, и тот не смог отказать коронованному собрату.

Надо сказать, что к середине мая 1916 г., в преддверии готовящегося наступления, действительно, Восточный фронт бездействовал: французы дрались под Верденом, а итальянцы уже потерпели поражение в Трентино. Англичане готовились к прорыву на Сомме. Следуя приказу императора, Алексеев запросил штаб Юго-Западного фронта, после чего доложил царю, что «Брусилов сможет начать артиллерийскую подготовку уже 19 числа»[59]. Сам главкоюз 17 мая писал супруге: «На днях наступают грозные события, от оборота которых будет зависеть судьба России»[60].

Главкоюз пытался воспользоваться ситуацией для усиления своего фронта. Ведь применяемая генералом Брусиловым тактика прорыва неприятельской обороны (на широком фронте, во всех армиях, на девяти корпусных участках) не позволила штабу Юго-Западного фронта иметь сильные резервы. Исходя из этого, Брусилов, ссылаясь на преждевременность наступления, вследствие просьб Италии, просил подкрепить его армии. Прежде всего, главкоюз подумал об усилении 11-й армии, настаивая на немедленной переброске одного корпуса в район Проскурова.

Сознавая справедливость просьб генерала Брусилова, тем не менее, Алексеев отказал главкоюзу, хотя и принял во внимание отсутствие резервов на Юго-Западном фронте. В докладе на имя императора от 13 мая генерал Алексеев по данному поводу заметил: «Некоторое упреждение в начале атаки не должно, однако, изменять общего плана наших действий, уже намеченного и одобренного на совещании 1 апреля. Поэтому назначение от того или другого фронта корпуса войск в распоряжение генерал-адъютанта Брусилова не может быть допущено без ущерба подготовки удара на главнейшем направлении. Можно допустить одно – выделение в непосредственное распоряжение Вашего Императорского Величества, кроме гвардии, по одному корпусу на Северном и Западном фронтах для спешной переброски впоследствии в район Ровно или Проскурова для развития успеха атаки и расширения первоначальной задачи, возложенной на Юго-Западный фронт. Тогда, быть может, можно будет несколько ограничить размер операции, намеченной в Двинском районе, или даже ограничиться здесь сильными демонстративными действиями… Юго-Западный фронт должен выполнить атаку своими силами, обеспечив соответствующей группировкой превосходство на главном направлении, т. е. в VIII армии, не рассчитывая теперь на усиление его корпусом за счет других фронтов. Подготовка к атаке должна быть закончена 19 мая…»

19 мая русские получили сообщение от русского представителя при союзном командовании, что союзники откладывают свое наступление, так как обвиняют друг друга в нежелании наступать. В то же время, если бы немцы первыми ударили на Восточном фронте, то русское наступление будет неминуемо сорвано[61]. В итоге наступление на Восточном фронте ранее запланированного срока было окончательно предрешено на самом высоком уровне. К счастью, требование главкоюза к командармам быть готовыми к середине мая было выполнено вверенными ему войсками в должном объеме.

Безусловно, русское Верховное командование колебалось в правильности избранного решения, опасаясь новых поражений, так как печальный опыт 1915 г. был еще свеж в памяти. Вечером 18 мая в разговоре по прямому проводу наштаверх сообщил главкоюзу, что наступление армий Западного фронта откладывается до 25-го числа. Подготовка к наступлению началась на Юго-Западном фронте с 11-го числа, и ее окончание первоначально намечалось на 19 мая. В связи с этим генерал Алексеев предложил перенести начало наступления на 22 мая. Главкоюз согласился, но предупредил, что эта отсрочка должна быть последней, чтобы не вносить в войска разложение.

Накануне намеченного удара, вечером 21 мая в разговоре по прямому проводу Алексеев, переживавший за успех, ввиду того, что Верховным главнокомандующим состоял сам император, теперь несший львиную долю личной ответственности за ход боевых действий, предложил Брусилову отложить атаку и подготовить наступление на одном участке. Мотивация – более верный и испытанный предшествовавшими боями метод достижения успеха прорыва неприятельской обороны. Главкоюз в резкой форме отказался от этого предложения, и тогда М. В. Алексеев, видя, что А. А. Брусилов твердо уверен в успехе, от имени царя со спокойной душой приказал начинать операцию.

Последнее требует некоторого объяснения. М. В. Алексеев, после занятия императором Николаем II поста Верховного главнокомандующего, стал бояться даже разумного риска, который он мог вполне допускать ранее на посту главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта. Престиж царского имени должен был оставаться на недосягаемой высоте, а война, между тем, затягивалась. Еще на первоапрельском совещании генерал Алексеев смог убедиться в психологической неустойчивости ряда высших командиров, чисто эмоционально боявшихся наступления. Так что не представляется удивительным, что наштаверх поинтересовался психологическим состоянием главкоюза.

Получив заверение в уверенности, твердости и непоколебимости Брусилова, Алексеев мог с легким сердцем начинать предполагаемое стратегическое наступление на Восточном фронте, почином к чему служило наступление армий Юго-Западного фронта. Уверенность в успехе была велика. Например, министр земледелия А. Н. Наумов, посетивший Ставку 20 мая, за два дня до начала наступления Юго-Западного фронта вспоминал: «Общее настроение в Ставке, сравнительно с прежним, я нашел более бодрым и уверенным. Да и сам генерал Алексеев казался значительно спокойнее, проявляя не только большую общительность, но даже приветливость»[62].

Весной 1916 г. в тылу было спокойно, а население страны настроено весьма оптимистично. Улучшение ситуации в армии, прекращение отступления, насыщение действующей армии техникой – все это в письмах на родину передавалось солдатской массой вглубь империи. Донесения с мест в МВД в один голос говорили, что новые призывы встречаются спокойно, что «народ в массе своей желает во что бы то ни стало довести войну до победоносного конца». Например, подобное донесение из Костромы от 23 мая указывало: «Такому спокойному общественному настроению много способствуют письма нижних чинов из действующей армии, свидетельствуя о хорошем и бодром настроении в армии и о полной надежде на победу»[63].

Армиям Юго-Западного фронта, изготовившимся к наступательной операции, оставалось только подкрепить эти настроения в тылу победой. Штабы армий Юго-Западного фронта: 8-я армия – Ровно, 11-я армия – Волочиск, 7-я армия – Гусятин, 9-я армия – Каменец-Подольский. Штаб фронта – Бердичев.

Согласно мысли главкоюза, главный удар должна была наносить 8-я армия А. М. Каледина на северном фасе фронта, дабы слить свой удар с армиями Западного фронта. Также большие надежды возлагались на 9-ю армию П. А. Лечицкого, которая должна была действовать на южном фасе фронта, рядом с Румынией. Втягивание Румынии в войну на стороне Антанты было важной целью русского командования и союзной политики в целом. Центральные армии – 11-я и 7-я – получали задачу вспомогательных ударов, дабы не допустить маневрирования резервами вдоль атакуемого фронта со стороны неприятеля.

В связи с намеченным планом действий на главном операционном направлении, львовском, строилась сравнительно слабая группировка. Зато главные усилия переносились на правый фланг, в 8-ю армию, долженствовавшую поддержать наступление Западного фронта, хотя генерал Брусилов превосходно знал как о позиции А. Е. Эверта, так и о волевых качествах М. В. Алексеева. Также войска 9-й армии, долженствовавшие побудить к вступлению в войну Румынию, обрекались на втягивание в Южные Карпаты, хотя гораздо более целесообразным после успешного прорыва стал бы поворот 9-й армии на север, дабы вынудить противника отступать в центре.

С другой стороны, возросшая мощь технических средств ведения боя в 1914–1915 гг. отчетливо выявила безуспешность глубокого прорыва, в случае, если противник обладал могучей артиллерией. Огромные потери отнюдь не покрывали возможных успехов такого наступления: понижение боеспособности армий играло против наступавшего. Посему генерал Брусилов, возможно, и ставил войскам Юго-Западного фронта задачи прорыва на сравнительно ограниченную глубину, не забывая и о том, что главный удар все равно наносить Западному фронту.

Планирование русскими фронтовой операции как прорыва укрепленных позиций противника на широком фронте, вне сомнения, сковало оперативную свободу австрийского командования в смысле маневрирования резервами в пределах полосы наступления армий русского Юго-Западного фронта. Но и только. Опять-таки, собственным планированием не занимались и командующие армиями. Как считает исследователь, планирование действий войск со стороны командармов не могло привести к оперативным успехам на фронте, ограничившись исключительно тактическими победами, так как не ставилась задача дальнейшего развития наступления после удачного прорыва. «Это было по существу чисто фронтальное сражение с нанесением ударов на широком фронте и с ограниченными целями разбить живую силу противника и овладеть его позициями»[64].

Прорыв осуществлялся на 4 армейских и 9 корпусных участках в 450-километровой полосе (в дальнейшем полоса наступления армий Юго-Западного фронта расширилась до 550 км, достигнув глубины в 8–120 км). Каждый армейский корпус, если он не использовался для участия в главном ударе, должен был производить частную вспомогательную атаку, дабы принцип сковывания сил противника по всему фронту был использован в наибольшей степени. В ночь на 22 мая специальные команды разведчиков и подрывников приступили к уничтожению искусственных препятствий перед неприятельскими позициями в местах, намеченных для прорыва.

Общее соотношение сил и средств в полосе наступления армий Юго-Западного фронта исчислялось примерно в 573 300 штыков и 60 000 сабель у русских против 448 150 штыков и 27 300 сабель у австрийцев. Против 1770 полевых и 168 тяжелых орудий у русских, австрийцы могли выставить 1300 полевых и 545 тяжелых орудий. По другим данным, русские имели в своих рядах 603 184 штыка, 62 836 сабель, 223 000 бойцов обученного запаса и 115 000 безоружных при 2017 орудиях, 2480 пулеметах и 13 взводах бронеавтомобилей против 592 330 штыков и 29 764 шашек при 2731 орудии у австрийцев. Можно привести и такие цифры, где австрийцы имеют существенное превосходство над русскими в пехоте и технике: 573 307 штыков, 60 036 сабель при 2372 пулеметах и 1928 легких и 168 тяжелых орудиях у русских, против 597 330 штыков, 29 884 сабель при 2563 пулеметах и 2747 легких и 374 тяжелых орудий у австрийцев. Австрийцы дают исчисление собственных сил в 573 300 штыков и 20 000 сабель при 2690 орудиях и 2258 пулеметах[65]. Каким бы цифрам ни следовать, можно сделать два важных вывода. Во-первых, русские намеревались наступать, не имея решительного превосходства даже и в численности (максимум преимущества в живой силе – 15 %). Во-вторых, в технических средствах ведения боя и, особенно, в тяжелой артиллерии (один к трем в пользу неприятеля), русские уступали австро-венгерским войскам. И, наконец, сама-то оборона – готовившиеся более полугода оборонительные рубежи – тоже ведь чего-то стоила.

Разумеется, австрийцы знали о готовящемся наступлении русских: скрыть подготовку подобного масштаба было просто-напросто невозможно. Однако, во-первых, они верили в непреодолимость своих оборонительных линий, что наглядно доказали неудачные русские атаки конца 1915 – начала 1916 г. Австрийские рубежи обороны накануне наступления Юго-Западного фронта, как правило, имели 8–10 рядов кольев и 4–5 рядов рогаток – все это было густо переплетено колючей проволокой. В августе начальник инженеров Юго-Западного фронта К. И. Величко в своем обзоре захваченных позиций противника отметит: «Схема австрийских укрепленных полос представляет собой ряд сильных узлов, находящихся в артиллерийской связи между собой, а в промежутках – несколько сплошных рядов окопов, подступы к которым обстреливаются фланговым артиллерийским огнем и пулеметным – из изломов и специальных капониров, расположенных в окопах промежутка. Их дополняет система отсеков, опирающихся на узлы». Правда, надо сказать, что успех русского прорыва на обоих флангах – в 8-й и 9-й армиях – облегчило то обстоятельство, что тыловые позиции перед Луцком и у Коломыи были укреплены всего в одну линию[66].

Во-вторых, австрийское командование чрезвычайно полагалось на свое превосходство в тяжелой артиллерии. Русские армии существенно уступали неприятелю в тяжелых орудиях. По данным А. А. Строкова, это: 76 против 174 на участке 8-й армии, 22 против 159 на участке 11-й армии, 23 против 62 на участке 7-й армии, 47 против 150 на участке 9-й армии. Все-таки более чем трехкратное превосходство у обороняющейся стороны. И при этом австро-венгерское командование сетовало, что из 7-й армии К. фон Пфлянцер-Балтина много тяжелых батарей было выведено на Итальянский фронт. 7-я австрийская армия противостояла 9-й русской армии. То есть трехкратное превосходство войск генерала Пфлянцер-Балтина в тяжелой артиллерии представлялось недостаточным.

И, наконец, в-третьих, австро-германскому командованию не очень-то верилось, что после тяжелейших поражений 1915 г. русские смогут провести мощное наступление. Неудачные русские атаки, с большими потерями, конца 1915 г. на Стрыпе и марта 1916 г. в районе озера Нарочь как нельзя лучше подтверждали это предположение. Например, 14 мая, за неделю до начала русского наступления, в штаб-квартире австро-венгерской армии в Тешене начальник штаба армейской группы «Линзинген», оборонявшейся на луцко-ковельском направлении, генерал-майор Штольцман заявил, что считает «исключенной возможность успеха русских». Каждая ревизия, проводимая высшими штабами в отношении качества подготовки обороны на Восточном фронте, подтверждала этот вывод: «Все офицеры генерального штаба и инженерных войск, посланные для осмотра оборонительных сооружений, высказались благоприятно относительно всего виденного. Равным образом, и маршал Линзинген, в мае осматривавший боевые окопы… нашел все в полном порядке. Поэтому, с точки зрения главного командования, казалось, что и у Луцка все было подготовлено наилучшим образом для отражения грозящего наступления. Теперь войска даже хотели русского наступления, так как ожидание сильно действовало на нервы»[67].

Готовясь к оборонительным боям на Восточном фронте, австро-германское командование имело все необходимые сведения – от примерной численности русских армий до времени наступления. Австрийцы знали даже, что главный удар на Юго-Западном фронте будет наноситься против Луцка силами 8-й русской армии. Другое дело, что Конрад был уверен в успехе обороны – неудачи русских на Нарочи и на Стрыпе были еще свежи в памяти. А. А. Свечин говорит, что удар на Стрыпе, невзирая на внешний неуспех, имел позитивный результат: «Блестяще отбив наше наступление, австрийское высшее командование получило иллюзию неуязвимости австрийского фронта для русской армии и перебросило лучшие части пехоты и многие тяжелые батареи с Русского фронта в Тироль, где подготавливалось наступление против итальянцев. Таким образом, последние неудачи русских явились лучшей подготовкой для летних прорывов под Луцком и в Буковине – так называемого Брусиловского наступления»[68]. Противником скорее предполагалось, что русские просто попытаются отвлечь внимание австро-германцев от Западного и Итальянского фронта не слишком мощными, локальными ударами.

Глава 2. Юго-западный фронт: Луцкий прорыв

Наступление 8-й армии

Около трех часов утра 22 мая во всех армиях Юго-Западного фронта началась мощнейшая артиллерийская подготовка, возвестившая разбуженным австрийцам о предстоящем решительном наступлении русских на русско-австрийском фронте. Распределенная по фронту поэшелонно сравнительно многочисленная русская артиллерия била по заранее намеченным целям, стремясь нанести неприятелю максимальный урон уже в период огневого удара. При этом сами армии должны были наступать разновременно, пользуясь результатами артиллерийской подготовки. Так, от начала ударов русской артиллерии до первой пехотной атаки прошло времени: в 8-й армии – 29 часов, в 11-й армии – 6 часов, в 7-й армии – 45 часов, в 9-й армии – 8 часов.

Главная роль в предстоящей операции отводилась войскам 8-й армии А. М. Каледина, которая, став, по сути, ударной армией, должна была сыграть в наступлении решающую роль. В 8-ю армию была передана треть пехоты фронта (13 дивизий) и половина тяжелой артиллерии (19 батарей). Равномерное распределение австрийским командованием своей тяжелой артиллерии по фронту всей армии сослужило плохую службу. Именно здесь русским в наибольшей степени удалось разрешить проблему взлома эшелонированной неприятельской обороны, при примерно равном (прежде всего, в огневом отношении) соотношении сил и средств.

Бесспорно, что теория прорыва укрепленной полосы противника в условиях позиционной войны еще не была разработана должным образом. Боевые действия по прорыву мощной обороны неприятеля пока еще строились на опыте войск и их военачальников. Только в кампании 1918 г. опыт действий русских армий Юго-Западного фронта будет использован союзниками и противниками в маневренных операциях на Западном фронте. Пока же следовало возлагать надежды на превосходство в силах и средствах на избранном для главного удара направлении. То есть там, где концентрировались для атаки войска наиболее сильной армии – 8-й.

Согласно теоретическим выкладкам, разработанным уже после войны, к ударной армии предъявляются следующие основные требования:

«1). Осуществление начального удара, обеспечивающего быстрое преодоление оперативной обороны противника;

2). Проведение в дальнейшем последовательных операций на глубину, обеспечивающую разгром и уничтожение в целом основной неприятельской группировки;

3). Преодоление в ходе этих операций (в условиях меняющейся обстановки) максимального сопротивления противника;

4). Обладание высокой оперативной подвижностью, обеспечивающей беспрепятственное и непрерывное развитие маневра в глубину.

Первое из этих условий, то есть успешное преодоление оперативной обороны противника, в свою очередь, предъявляет к ударной армии два основных требования: а) безотказный прорыв тактической обороны противника и б) ликвидацию неприятельских оперативных резервов. В свете этих двух последних требований и в целях переключения тактических успехов в успех оперативного масштаба, ударная армия должна располагать возможностью осуществить оперативное воздействие на всю глубину оборонительного расположения противника. Это требование является важнейшим и решающим; без предъявления такого требования исчезает самый смысл применения ударных группировок оперативного масштаба»[69].

Части 8-й армии А. М. Каледина, состоявшие из 13 пехотных и 7 кавалерийских дивизий, насчитывали в своих рядах 225 тыс. бойцов при 716 орудиях (напомним, что противник на всех направлениях против всех русских армий имел значительное превосходство в тяжелой артиллерии). На направлении главного удара на 16-км фронте Носовичи – Корыто стояли два ударных корпуса, 8-й и 40-й армейские, в составе 80 батальонов и 257 орудий. Противостоявшие русской 8-й армии австрийские войска 4-й армии эрцгерцога Иосифа-Фердинанда имели 147 тыс. штыков и сабель при 549 орудиях.

Война сама производила отбор военачальников – оба противостоявших друг другу командарма вступили в войну в меньших чинах. При этом, если 42-летний эрцгерцог Иосиф Фердинанд в 1914 г. командовал усиленным 14-м армейским корпусом (4 пехотных дивизии) – так называемая «группа Иосифа Фердинанда», то 53-летний Алексей Максимович Каледин вступил в Первую мировую войну в качестве командира 12-й кавалерийской дивизии. Теперь же, спустя всего лишь два года, этим людям доверили уже командование армиями.

Подготавливая наступление, командующий армиями фронта, разумеется, должен был с наибольшим тщанием готовить прорыв на главном направлении, который наносила 8-я армия. Именно поэтому А. А. Брусилов лично побывал в расположении 8-й армии, когда готовился участок для главного удара. Понятно, что от успеха войск 8-й армии зависели и дальнейшие действия других армий, и даже в какой-то мере – успех армий Западного фронта, которому передавался главный удар в действующей армии. Тем более, что все равно львиная доля артиллерии и резервов Юго-Западного фронта находилась как раз в 8-й армии.

Войска 8-й армии атаковали на день позже своего соседа, 11-й армии, 23-го числа (в этот день, кстати, в Ставку из Успенского собора Московского Кремля по распоряжению царя была доставлена икона Владимирской Божьей Матери), чтобы лучше подготовить производство прорыва шквальным артиллерийским огнем. Поэтому артиллерийская подготовка шла целых 29 часов, вминая все живое в неприятельских окопах в землю. В 9.00 утра первые 6 русских дивизий пошли на штурм полуразрушенной оборонительной полосы противника.

При этом плотность войск в 8-й армии была наибольшей: на фронт атаки каждой дивизии приходилось всего 2,5 версты. Артиллерийский удар по неприятельской обороне в период Брусиловского прорыва осуществлялся по методу, предложенному В. Ф. Киреем, который непосредственно в ходе операции находился в частях 9-й армии. Исследователь говорит: «Заслуживает внимания впервые разработанный подполковником Киреем способ подготовки огня артиллерии. Он заключался в том, что каждая артиллерийская батарея и отдельные орудия получали координаты заранее выявленных целей и заблаговременно готовили по ним данные. Для введения противника в заблуждение в ходе ведения огня были спланированы переносы его на вторую линию позиций и ложные паузы, обычно предшествующие началу атаки. В результате в течение 8-часовой артиллерийской подготовки русская артиллерия полностью подавила огневую деятельность противника и разрушила его укрепленные позиции, что позволило атакующим почти без потерь прорвать вражескую оборону»[70].

На острие удара находились 8-й армейский корпус в составе 14-й (В. И. Соколов) и 15-й (П. П. Ломновский) пехотных дивизий, усиленных 4-й Финляндской стрелковой дивизией (без 16-го полка) В. И. Селивачева. Всего в корпусе насчитывалось 38 тыс. штыков при 164 пулеметах и 134 орудиях (в том числе 20 гаубиц и шесть 4-орудийных тяжелых батарей). Помимо 8-го корпуса, плечом к плечу с ним атаковал 40-й армейский корпус генерала Кашталинского (вследствие престарелости комкора-40 войсками фактически руководил его начальник штаба М. М. Бутчик).

Подразделения 40-го корпуса также не были обижены в артиллерийском отношении. Так, наносившая главный удар 4-я стрелковая дивизия получила 40-й мортирный дивизион, две батареи 18-го тяжелого дивизиона, 8-ю батарею 6-й тяжелой бригады и 10-см гаубичную батарею. Как комментирует это насыщение русских войск техническими средствами ведения боя начальник 4-й стрелковой («Железной») дивизии А. И. Деникин, «никогда за всю войну Железная дивизия не обладала такой мощной техникой, и нам казалось, что, в условиях Русского фронта, мы достаточно сильны для прорыва и победы». В течение 36-часовой артиллерийской подготовки батареи 4-й стрелковой дивизии выпустили 27 700 снарядов: «Первый раз наша артиллерия получила возможность выполнить основательно ту задачу, которая до тех пор достигалась ценою лишней крови»[71].

Именно 40-й армейский корпус достиг наибольших успехов. К вечеру этого дня корпус вклинился в оборону врага на глубину до двух километров, буквально раздавив центр 4-й австрийской армии. Стрелки – 2-я (Ю. Ю. Белозор) и 4-я (А. И. Деникин) стрелковые дивизии – атаковали с такой яростью, что противник не мог не дрогнуть. Неудивительно, что именно соединения 40-го корпуса окажутся впереди прочих.

Напор русских частей, бросившихся вперед после соответствующей артиллерийской подготовки, не смогли сдержать никакие фортификационные укрепления. Участник этих боев, служивший во 2-й стрелковой дивизии, так характеризует австрийские укрепления: «Шагах в 500 примерно перед нами простиралась укрепленная линия окопов и перед нею полоса проволочных заграждений в 16 рядов кольев, последние ряды которых были на самом бруствере. Местами окопы были двухъярусные и укреплены железобетонными кубами, почти в метр по сторонам. В общем, австрийцы, будучи на чужой земле, не жалели на оборудование позиций ни русского леса, ни русских сел и использовали все максимально и для укрепления позиций, и для удобного в них пребывания»[72].

В ковельском направлении наступали 30-й армейский корпус (71-я (А. П. фон Будберг) и 80-я (М. Д. Китченко) пехотные дивизии) генерала Зайончковского, которого всегда хвалил сам А. А. Брусилов, и 39-й армейский корпус (102-я и 125-я пехотные дивизии) генерала Стельницкого. За три дня ожесточенных боев эти войска отбросили врага за реку Стырь, после чего 16-й стрелковый полк Железной дивизии ворвался в Луцк на плечах бегущего неприятеля. Полностью Луцк был взят после тяжелого ночного боя частями 15-й пехотной дивизии П. Н. Ломновского (8-й корпус) и 4-й стрелковой дивизии (40-й корпус) А. И. Деникина. Одним из первых в Луцк ворвался командир 15-й автомобильной пулеметной роты георгиевский кавалер штабс-капитан Сыробоярский, тяжело раненный в бою за Луцк.

В состав 4-й австрийской армии входили 2-й (Ю. Кайзер) и 10-й (Г. Мартини фон Матастов) армейские корпуса, корпус генерала Фата, кавалерийский корпус Л. фон Хауера, польский легион генерала Пухальского, германский резервный корпус Г. фон Гронау. На счастье русских, успеху наступления споспешествовали трения между австрийцами и германцами.

Дело в том, что немцы постепенно подбирали к рукам управление австрийскими войсками, как более слабого союзника. Разумеется, что военно-политическому руководству Двуединой монархии наметившийся германский диктат не мог нравиться, но отступать было поздно. Недоразумения на личностном уровне сказывались и в оперативном отношении. В частности, немцы не осведомляли австрийцев о своих действиях на Французском фронте, считая, что это только их дело. О начале Верденской операции было сообщено австрийскому командованию буквально накануне удара.

Точно так же австрийцы втайне от немцев планировали наступление в Италии, и потому германцы, считая, что русское наступление обречено на неуспех (после Стрыпы и Нарочи), не только ослабили собственные силы на Восточном фронте во имя наращивания удара по Вердену, но вывели и свои войска из австро-венгерских укрепленных линий. Между тем ослабление австрийцев на востоке в артиллерийском отношении (тяжелые батареи уходили в Италию) делало соотношение сил в артиллерийском огне более благоприятным для русских, хотя и все равно австро-венгры имели преимущество, но теперь уже не столь впечатляющее. Поэтому в составе австро-венгерских линий осталось лишь две германские дивизии, в 4-й армии, чтобы прикрывать ковельское направление – корпус генерала Гронау.

Прикрываясь мнением о непреодолимости созданных укрепленных полос, австрийцы ввели в заблуждение и себя, и своего союзника. После переброски части сил и средств в Тироль ставка делалась на пехоту. И в 1916 г. австрийские корпуса почти всегда состояли из 3 пехотных дивизий (у русских – только ударные корпуса). Конечно, русские дивизии были больше по численности, нежели австрийские (16 батальонов против 12), но вот артиллерии в австрийском корпусе, безусловно, получалось больше. Вдобавок, для усиления численного состава австрийских армейских корпусов, в их состав могли вливаться ландштурменные бригады или кавалерийские дивизии (если австрийцы имели кавалерийские корпуса, то они всегда были сводными, составляемыми на период конкретного сражения).

И еще. Всего-всего разведка, конечно, знать не может. Но количество тяжелой артиллерии в составе русского Юго-Западного фронта противник знал достаточно полно. Австро-венгерское командование не могло поверить, что штурм будет предпринят без превосходства в тяжелой артиллерии. Перевозка ее на Юго-Западный фронт должна была быть разгадана разведкой, и раз этого не происходило, то Ф. Конрад фон Гётцендорф и счел, что русский удар не может увенчаться успехом.

Австрийцы были уверены, что русские атакуют исключительно для проформы, дабы попробовать оттянуть на себя какую-то часть австрийских резервов из Италии. Именно так русские действовали в момент Нарочской операции марта месяца, и тогда немцы приостановили атаки на Верден, вплоть до выяснения масштабов русского наступления. Русские были отбиты, но французы успели подкрепить гарнизон Вердена.

Повторять ошибки германцев Конрад не намеревался, как не собирался и отказываться от продолжения наступления в Трентино. Но на этот раз он ошибся – русский Юго-Западный фронт ударил разом, ударил без преимущества в тяжелой артиллерии (перевозок не было, почему австрийское командование и было так спокойно), и одержал выдающийся успех, поставивший Австро-Венгрию на грань военной катастрофы, а самого Конрада – в роль просящего о помощи.

В любом случае, австрийцам не помогли ни укрепления, ни превосходство в тяжелой артиллерии. Исход сражения в полосе атаки 8-й армии решился всего за три дня. Именно 25 мая была окончательно разгромлена 4-я австрийская армия. Тогда же 14-я пехотная дивизия В. И. Соколова форсировала реку Стырь, 30-й армейский корпус переправился через реку Иква, а 4-я стрелковая дивизия заняла Луцк. За четыре дня с начала русского наступления 4-я австрийская армия потеряла не менее 82 тыс. чел., в то время как потери 8-й русской армии составили 33 тыс. чел. К 29 мая австрийский 10-й армейский корпус имел в своем составе не более 3 тыс. штыков (менее одного полка!).

В течение первых нескольких дней после начала атаки в 8-й армии были достигнуты столь грандиозные успехи, что уже давно не выпадали на долю стран Антанты. Австрийские позиции в центре удара были прорваны на фронте в 80 км и на ряде участков аж на 30 верст в глубину. Все то, что оказалось под ударом русского молота, было либо уничтожено, либо стало трофеем победителей. Как впоследствии вспоминал начальник штаба Юго-Западного фронта В. Н. Клембовский, «пленные австрийцы показывали, что потери их распределяются так: в первой линии окопов – 85 % убитых и раненых и 15 % пленных; во второй линии – по 50 % каждой категории; в третьей линии – все 100 % пленных»[73].

Результаты наступательного порыва русских армий южнее Полесья были столь впечатляющи, что позволяли надеяться на решительный перелом в ходе войны уже в ходе кампании 1916 г., буде наступление продолжится с неослабевающей энергией, а почин солдат и офицеров Брусиловских армий будет поддержан и другими фронтами. Именно на это, по-видимому, рассчитывали и в Ставке. Уже на следующий день после начала наступления армий Юго-Западного фронта М. В. Алексеев сообщил военному министру Д. С. Шуваеву, что начавшееся сражение «явится, вероятно, решающим в ходе войны… Армия вправе рассчитывать, что ее труды и жертвы встретят поддержку в развитии энергии нашего центра, иначе жертвы будут напрасны»[74].

Как видно, наштаверх отлично сознавал, что даже успешная операция одного из фронтов не создаст решительного перелома в ходе войны, что для этого необходимо совместное наступление всех трех русских фронтов. Выиграть войну силами одного, пусть даже и самого сильного, фронта было невозможно. Поэтому-то оперативно-стратегическое планирование кампании и подразумевало стратегическое наступление на Восточном фронте усилиями всей русской действующей армии, объединенной в группы трех фронтов – Северного, Западного и Юго-Западного. Успешный почин армий Юго-Западного фронта в двадцатых числах мая стал первой удачной ласточкой в ряду предстоящего общего наступления на востоке.

Прорыв неприятельской укрепленной полосы, по сравнению с той рекламой, что давалась австрийцами об ее неприступности, дался русским сравнительно легко. Одной из основных причин такого успеха русского прорыва явилось господство в австрийской армии взглядов К. фон Пфлянцер-Балтина о неприступности первой линии обороны при условии ее максимальной насыщенности войсками. Уже после войны уполномоченный германского Верховного командования при австрийской Ставке генерал Крамон говорил, что Пфлянцер-Балтин вообще пользовался в армии «довольно печальной репутацией». По словам Крамона, переданным отечественным исследователем, в войсках «составлялись песенки о его стремительном, порывистом и беспокойном командовании, о его вечном движении взад и вперед, при котором безо всякой осмотрительности разрывались военные единицы на мелкие группы, где смешивались все языки монархии. Сосед не понимал соседа, и командование в бою требовало больше лингвистических познаний, чем боевого глазомера»[75].

С другой стороны, сам Ф. Конрад фон Гётцендорф называл Пфлянцер-Балтина «своим лучшим командующим армией». Эта оценка базировалась как раз на действиях командарма-7 в ходе боев за Карпаты зимой 1914/15 г. и в кампании 1915 г… Наверное, столь крупный и, несомненно, умнейший военачальник, как Конрад, не мог ошибаться радикальным образом.

Вся соль заключалась в том, что в период позиционного затишья 1915/16 г. австрийцы сосредоточили главные усилия по возведению фортификационных сооружений на первой линии обороны. Это-то и стало главной ошибкой: «Все силы ушли на длившиеся месяцами работы по постройке первой позиции. Вторая позиция уже не могла быть оборудована так тщательно, так как на это не хватало рабочих рук. Третья позиция была нанесена на картах штаб-квартир большей частью в виде кое-как устроенных окопов или в виде линии. Вся позиционная система походила на броневой купол с сильной внешней стеной и слабыми внутренними переборками»[76].

Если немцы строили свою оборону на мощных контрударах из глубины обороны по своей же первой линии, захваченной противником, то австрийцы полагали, прежде всего, удержать первую полосу, где и нанести неприятелю поражение. Следовательно, вторая и третья линия укрепленной полосы неприятеля были слишком слабы, и потому, когда русские ворвались в первую линию, австрийцы не смогли удержаться в глубине своего расположения.

Конечно, неприятель имел в первой линии сильные узлы обороны, которые и задержали атаку ряда русских частей, пулеметные точки и замаскированные скрытые артиллерийские батареи наносили русским тяжелые потери. Но, тем не менее, удачный прорыв сразу на ряде участков фронта немедленно поставил австрийцев перед фактом поражения: организация же прорыва в войсках Юго-Западного фронта была превосходной. Участник войны пишет: «Несмотря на правильность идеи, положенной в основание укрепления позиций, а именно сильных узлов сопротивления, как основания позиций, – существенным промахом, как показал боевой опыт, со стороны австрийцев было перенесение всей обороны в первую линию и пренебрежение маскировкой, то есть были нарушены как раз те требования к укрепленной позиции, кои выдвинулись боями на Французском фронте под Верденом и на р. Сомме»[77].

Причина подобного неверного подхода к тактике обороны укрепленной полосы у генерала Пфлянцер-Балтина крылась в его собственной оценке боев в конце 1915 г. В ходе русского наступления на Стрыпе русских 7-й и 9-й армий русские атаки разбились об оборону 7-й австрийской и Южной германской армий. Пфлянцер-Балтин и в конце 1915 г., и теперь, в мае 1916 г., командовал 7-й армией. Переоценив силу сопротивления австрийских войск, мощь их укреплений и недооценив качественную подготовку русских солдат и офицеров, Пфлянцер-Балтин сделал вывод о непреодолимости австрийских оборонительных рубежей.

Здесь следует отметить, что практически вся русская оборонительная система также зиждилась на неодолимости первой оборонительной линии. Иными словами, данная система была вообще свойственна для Восточного фронта. Уже после войны выдающийся отечественный инженер Д. М. Карбышев также отмечал, что в условиях малой насыщенности Русского фронта средствами прорыва (тяжелая артиллерия, не говоря уже о танках, вообще отсутствовавших на востоке), эшелонирование обороны в глубину было, в принципе, не столь уж и необходимым. Данный вывод опирался на личный военный опыт инженера – подполковник Д. М. Карбышев в 1916 г. руководил позиционными работами в 8-й армии Юго-Западного фронта.

Другое дело, что раз австро-германцы в кампании 1916 г. намеревались наступать на Западе (немцы под Верденом и австрийцы в Италии), то они должны были укрепить свою оборону на востоке до тех пределов, в которых войска могли бы успешно сопротивляться превосходящему в численности противнику. Немцы это сделали, что подтвердили результаты неудачной Барановичской наступательной операции русского Западного фронта, австрийцы – нет.

Справедливости ради, нельзя не сказать, что сосредоточение австро-венгерских войск по преимуществу в первой оборонительной линии во многом зависело и от качества самих войск. Австрийское командование опасалось, что в случае взятия русскими первой линии вторая линия будет просто-напросто смята бегущими войсками. Что говорить, если даже немцы, чьи войска являлись несравненно более стойкими в оборонительном бою, нежели австрийцы, также полагали, что малочисленность войск в первой линии – есть опасный фактор, ибо артиллерийская поддержка непременно стоящих в глубине обороны батарей (дабы не угодить в руки наступающего неприятеля) для войск первой линии всегда будет минимальной. Э. фон Фалькенгайн (в описываемое время – начальник германского полевого Генерального штаба) писал после войны: «Если суммировать опыт войны, то едва ли можно будет сказать, что подобное правило всегда оказывалось целесообразным. В нем слишком мало считались с психикой среднего солдата… Когда наставление применялось отборными войсками, притом же хорошо обученными и с надежным командованием, то, обычно, нужная цель достигалась. Но очень часто случалось как раз наоборот, последствием чего были не только более тяжкие потери в людях, причем проявлялся самый нежелательный из видов потерь – добровольная сдача в плен, но также и утрата позиций. Опыт показал, что в позиционной войне крайне опасно ставить солдата на такой пост, где он чувствует себя покинутым, зная, что ему нечего надеяться на поддержку… Происходит добровольная сдача в плен или преждевременное откатывание назад, не могущее остановить уже и на главной оборонительной линии». Комментировавший замечание генерала Фалькенгайна выдающийся русский военный ученый и участник войны А. Е. Снесарев назвал германского генерала «мудрым военным психологом»[78].

С осени 1915 г. Восточный фронт, как и Западный, застыл в тупике позиционной борьбы. Ученый говорит: «„Позиционный тупик“, охвативший военное искусство обеих сторон на всех уровнях – от тактического до стратегического, порожденный возросшей огневой мощью оружия (артиллерии и автоматического стрелкового) и отсутствием адекватных средств для подавления ее, связал руки стратегическому творчеству, ограничил его поисками выхода – преодоления превосходства обороны над наступлением»[79]. Австрийцы полагали, что их оборона именно непреодолима. Опыт операций на реке Стрыпа и на озере Нарочь, где русские так и не смогли прорвать австро-германскую оборону, убеждал в этом неприятельский генералитет.

Тем не менее все-таки к маю 1916 г. положение вещей несколько изменилось: русские пополнили запасы снарядов, целенаправленно готовились к взлому мощных оборонительных рубежей австро-германцев, наконец, русское командование тоже должно было учесть опыт неудач на Стрыпе и Нарочи. Все это не было учтено австрийцами, что и послужило одной из главных причин их тяжелейшего поражения в ходе Брусиловского прорыва. Генерал-квартирмейстер германского Главного командования на востоке М. Гофман впоследствии писал: «Чувство уверенности в себе окрепло у австрийцев после событий на русском фронте, а в особенности же от того, что слабой армии Пфлянцер-Балтина удалось без нашей помощи удержаться против русских»[80]. В данном случае уверенность в себе переросла в самоуверенность.

Превосходно зная об австрийской оборонительной тактике, русские стремились нанести врагу максимальные потери еще до начала атаки. Поэтому во время артиллерийской подготовки русские батареи дважды совершали ложный перенос огня в тыл первой линии врага. Обычно такое означало, что готовится атака пехоты. В итоге австрийцы выбирались из укрытий и занимали окопы и пулеметные точки, а русские орудия вновь били по первой линии. На третий раз противник не решился выйти из своих укрытий, чтобы не подставлять зря пехоту под огонь, и пошедшие в атаку русские войска массами брали затаившихся в убежищах врагов в плен, чем и объясняется столь значительное количество пленных, взятых русскими войсками на оборонительных позициях неприятеля[81].

Дабы не дать врагу времени опомниться, еще на стадии подготовки операции было установлено правило, согласно которому первая волна атаки, подкрепляемая второй волной, должна была без остановки пройти первую линию неприятельских укреплений (ее «зачищали» специальные команды), взять вторую линию и только там приступить к ее закреплению. И тут же третья и четвертая волны атаки проходят дальше, преследуя отступающего противника до тыловых оборонительных полос. А в голове атакующих колонн шли специальные штурмовые отряды, на долю которых выпала ликвидация узловых точек неприятельской обороны, дабы расчистить свободный путь наступающей линейной пехоте.

Существенная доля в боевой работе артиллерии отводилась контрбатарейной борьбе – то есть ударам по артиллерии противника. Качество неприятельских боеприпасов уже теперь оставляло желать лучшего. Так, согласно некоторым источникам, русским батарейным командирам приходилось неоднократно «наблюдать, что у австрийцев иногда из 10 подряд выпущенных гранат ни одна не разрывалась. В таких случаях австрийцы обыкновенно прекращали стрельбу; неразрыв 8 гранат из 10 выпущенных – явление для австрийской артиллерии часто повторяющееся»[82]. Между тем сделанные из сталистого чугуна по французскому образцу снаряды русской легкой полевой артиллерии практически не давали осечек (негатив наблюдался в отношении закупаемых за границей снарядов к орудиям иностранных образцов).

Трофеи русских войск 8-й армии только под Луцком составили 45 тыс. пленных, но всего 66 орудий, так как противник все-таки успевал, бросая обозы и прикрываясь сильными арьергардами (в первые три дня прорыва резервы у австрийцев еще были), спасать свою технику. Русская пехота в любом случае не успевала догнать бежавшую в собственный тыл неприятельскую артиллерию, а войсковая конница армейских корпусов была весьма немногочисленной. Почему же бегущего врага не преследовала многочисленная русская кавалерия?

Дело в том, что вся русская конница была рассредоточена по окопам в составе самостоятельных кавалерийских корпусов (4-й и 5-й) и дивизий, подчиненных не командирам армейских корпусов, а армейскому командованию. Нехватка войск на Юго-Западном фронте и сам замысел генерала Брусилова (четыре армейских прорыва) властно потребовали, чтобы практически вся пехота была сосредоточена на ударных участках. Чтобы прикрыть оголявшиеся окопы, также требовались войска, а у командармов оставалась только конница. Ведь в случае сосредоточения кавалерийских дивизий за ударными группами (для развития прорыва) оголенные участки пришлось бы прикрывать пехотой, а тогда вполне могло и не удаться прорвать оборону врага в тактической зоне обороны.

Лишь в 8-й армии штабы фронта и армии предприняли «эксперимент», образовав ударную кавалерийскую группу около Сарн – 4-й кавалерийский и 46-й армейский корпуса под общим руководством конкомкора-4 Я. Г. Гилленшмидта. Как можно было ожидать, затея кончилась провалом: конной группе генерала Гилленшмидта не удалось прорвать оборону неприятеля: атаки 46-го армейского корпуса и 4-го кавалерийского корпуса 25–28 мая были отражены противником. В свою очередь, 12-й кавалерийской дивизии К.-Г. Маннергейма, находившейся в армейском резерве, в начале прорыва было запрещено преследовать неприятеля. Между тем главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта сильно рассчитывал на успех сарненской группы войск.

Кавалерийский прорыв к Ковелю не удался, и прорыв не получил своего развития из тактико-оперативного в оперативно-стратегический, как могло бы быть, будь конница Юго-Западного фронта сосредоточена за главной ударной группой. Так, генерал Маннергейм получил приказ о вводе своей дивизии в прорыв с большим запозданием, что и обусловило ее непоявление на поле боя в наиболее критический момент. И это – несмотря на постоянные напоминания штабу 8-й армии о необходимости использовать конницу для развития прорыва, со стороны штаба фронта. Брусилов отлично понимал, что ситуацию необходимо использовать сразу же, пока противник не оправился, не подтянул резервы, не дождался немцев, чтобы иметь возможность остановить постепенно выдыхающиеся русские войска, позади которых у штаба фронта не было иных резервов, кроме конницы.

25-го числа Брусилов телеграфировал Каледину: «Сожалею, что 12-я кавалерийская дивизия своевременно не была подведена и пущена в дело для преследования противника. 8-й армии энергично гнать противника, не давая ему останавливаться. Надо стараться скорее достичь линии Стыри. Тяжелую артиллерию вести за собой, но для атаки отходящего противника не ждать ее, так как, что можно взять даром сегодня, завтра придется брать с боя»[83].

Но лишь 27-го числа 12-я кавалерийская дивизия получила задачу форсировать Стырь к югу от Луцка, дойти до Владимир-Волынского и отсечь коммуникации противника[84]. Ничего из этого не вышло. Отсутствие у русских в передовых боевых порядках конницы позволило врагу отрываться от преследования, жертвуя арьергардами. Другое дело, что масштабы русского наступления потребовали от австрийцев слишком больших жертв.

Интересно, что генерал Маннергейм все-таки попытался броситься в преследование, не дожидаясь санкции от штаба армии, чья оценка обстановки неизбежно опаздывала от реалий. Уже 25-го числа Маннергейм в частном порядке просил командира 6-го финляндского стрелкового полка полковника А. А. Свечина открыть проход сквозь колючую проволоку неприятеля для своей конницы, чтобы броситься в преследование. Однако Свечин, первоначально согласившийся с доводами конкомдива-12, но не имевший соответствующего приказа, был вынужден отказать.

Между тем правофланговый корпус – 30-й армейский – упорно, хотя и медленно, пробивался к Ковелю – железнодорожному узлу, цементировавшему вся неприятельскую оборону на данном участке фронта. Уже была форсирована Стырь, русские ворвались в Рожище; 4-я австро-венгерская армия была растерзана на берегах Стыри, а малочисленная германская группировка А. фон Линзингена, защищавшая ковельское направление, откатывалась к городу. На левом фланге русские заняли Дубно. И вот тут-то части 8-й армии были «придержаны» в первый раз, что стало приятным сюрпризом для противника: «Приходится даже удивляться тому, что Брусилов, достигнув перехода через Стырь у Луцка, не развил своего успеха до степени решающего прорыва в направлении на Владимир-Волынский. До достижения Стыри русские не сделали ни одной тактической ошибки, и использовали непрерывной цепью все возможности, чтобы нанести ущерб императорской и королевской 4-й армии. Достигнув же Стыри, Брусилов одним глазом смотрел на Ковель, а другим озабоченно косился на север, откуда опасался немецкого контрудара»[85].

Основанием для остановки победоносных войск стала нехватка резервов. Фактически Юго-Западному фронту не хватило тех самых дивизий, которые сосредоточивались на Западном фронте А. Е. Эверта, дабы наступать согласно воле не русского стратега генерала Алексеева, а воле французских союзников. Разорвав оборону противника и опрокинув его за Стырь, после форсирования реки оказалось, что полки 40-го и 8-го армейских корпусов вместо 16 верст атакуемого 23-го числа фронта, оказались на дуге в 90 верст. Единственный резерв – 12-я кавалерийская дивизия. В то же время масса подразделений продолжала безуспешно штурмовать австрийские позиции напротив Сарн (группа Я. Г. Гилленшмидта).

В 8-й армии, как, впрочем, и в прочих армиях Юго-Западного фронта, не смогли образовать армейских резервов. Пехотные корпуса должны были наступать все разом на общем фронте, имея целью сковать противника, даже невзирая на возможную неудачу своей атаки. Это привело к тому, что русские армейские корпуса атаковали все вместе, а в резерве армии не оставалось ничего, дабы развить вероятный успех. Образовать мощную ударную группу в два, а то и три эшелона, максимально ослабив остальной фронт, А. М. Каледин не решился. Не задумался над этим и штаб фронта: «Показателем ограниченной возможности развития прорыва служило не протяжение его фронта – 22 версты, вполне отвечавшее установившимся тогда требованиям, а отсутствие достаточных резервов, как у командарма, так и у главкоюза. Приказ главкоюза об участии в атаке фланговых корпусов, не располагавших тяжелой артиллерией, очевидно с той же целью сковывания противника на своем фронте, облегчал несколько ударным корпусам задачу прорыва, но преждевременно истощал корпуса, столь необходимые для последующего развития успеха. Выгоднее было иметь за внутренними флангами 30-го и 39-го корпусов сильные резервы, которыми расширять прорыв в стороны, ударом в тыл удерживающимся на месте частям противника, а на фронте же этих корпусов вести только артиллерийскую подготовку с демонстративной целью»[86].

Возобновление наступления на оперативном просторе объективно должно было проводиться большей массой войск, нежели те 4 дивизии, что находились в распоряжении 40-го и 8-го корпусов. Это требовало перегруппировки, дабы влить в ударную группу резервы, а до того времени, чтобы не попасть под фланговые контрудары со стороны Ковеля (немцы) и Равы-Русской (австрийцы), корпуса были остановлены. Таким образом, австро-германцы получили первую передышку, вызванную преждевременным истощением наступательной мощи ударной группировки русских: наличная численность не позволяла русским военачальникам и наступать, и одновременно с тем обеспечивать свое наступление с флангов, где уже скапливался противник (немецкие эшелоны были брошены в Ковель через два дня после начала Брусиловского прорыва).

Тем временем М. В. Алексеев, видя ошеломительный успех отважных войск 8-й армии и рассчитывая на мощь предстоящего главного удара армий Западного фронта, 26 мая приказал главкоюзу сосредоточить все усилия на флангах фронта. М. В. Алексеев посоветовал А. А. Брусилову основной массой 8-й армии наступать на Демидовку (линия Луцк – Демидовка – Броды), дабы выйти в тыл австрийской группировке, стоявшей перед 11-й армией.

То есть, следуя данному замыслу, ударная группировка 8-й армии должна была обрушиться на 1-ю австрийскую армию, дабы разорвать неприятельский фронт надвое, отбрасывая противника к Ковелю на север и к Львову на юг. Этот маневр позволял перенести удар на Рава-Русскую, являвшуюся центром вражеского оборонительного фронта, а заодно и станцией, связывавшей Ковель и Брест-Литовск с Львовом. Одновременно на владимир-волынском направлении следовало создать заслон, чтобы не допустить флангового удара со стороны Ковеля.

Однако на следующий день, опасаясь за фланги 8-й армии, и надеясь на предстоящий главный удар армий Западного фронта, который смещался из района виленского направления на барановичское, то есть, для взаимодействия с Юго-Западным, а не Северным фронтом, Алексеев приказал главкоюзу довершить поражение левого крыла противника. Новая директива наштаверха от 27 мая, тем не менее, откладывала развитие наступления на Ковель, приказывая бить в центр австрийского расположения.

Директивой Ставки существенно корректировалось направление главного удара. Армиям Юго-Западного фронта предписывалось отрезать австрийцев от Сана и операционных линий на запад, наступать в общем направлении Луцк – Рава-Русская, стремясь разрезать фронт неприятеля. Одновременно главкозап А. Е. Эверт получил разрешение отложить наступление до 3 июня.

Блестящая победа армий Юго-Западного фронта, тем более пьянящая, что совсем недавно казалась невероятной, в самом буквальном смысле всколыхнула страну. Войска и штабы заваливались потоками приветственных поздравительных телеграмм со всех концов империи и союзных держав. Сам А. А. Брусилов впоследствии писал: «Все это время я получал сотни поздравительных и благодарственных телеграмм от самых разнообразных кругов русских людей. Все всколыхнулось. Крестьяне, рабочие, аристократия, духовенство, интеллигенция, учащаяся молодежь – все бесконечной телеграфной лентой хотели мне сказать, что они – русские люди и что сердце их бьется заодно с моей дорогой, окровавленной во имя родины, но победоносной армией». Великий князь Николай Николаевич прислал своему старому соратнику и коллеге (с 1883 по 1906 г. Брусилов служил в Офицерской кавалерийской школе, работавшей под патронажем генерал-инспектора кавалерии великого князя Николая Николаевича) лаконичную телеграмму: «Поздравляю, целую, обнимаю, благословляю». Сам император телеграфировал главкоюзу: «Передайте моим горячо любимым войскам вверенного Вам фронта, что я слежу за их молодецкими действиями с чувством гордости и удовлетворения, ценю их порыв и выражаю им самую сердечную благодарность». А 29 мая Брусилов получил новую телеграмму от императора Николая II, который дал свою оценку начавшейся операции Юго-Западного фронта: «Приветствую Вас, Алексей Алексеевич, с поражением врага и благодарю Вас, командующих армиями и всех начальствующих лиц до младших офицеров включительно за умелое руководство нашими доблестными войсками и за достижение весьма крупного успеха. Николай»[87].

Непосредственной же наградой (20 июля) за успешный прорыв стало Георгиевское оружие с бриллиантами (одно из восьми, пожалованных генералам в период Первой мировой войны)[88]. Награда задерживалась: 16 августа Брусилов написал супруге, что «бриллиантовой шашки еще не получил. Как только получу, тотчас же тебе пришлю с моим жандармом. Вынь настоящие бриллианты для себя, а мне прикажи поставить фальшивые, и с тем же жандармом верни»[89].

Страну захлестнул пьянящий вал вновь забрезжившей после поражений 1915 г. победы, подкрепляемый восторженными письмами с фронта. Военные цензоры сообщали в эти победные дни, что войска уверены в победе и рвутся вперед, что «настроение армии неописуемое… такого настроения никто не ожидал», что «окончательная полная победа солдатам кажется не только неминуемой, но и близкой»[90].

Блестящие победы имели следствием подъем духа, уверенность в конечной победе, надежду на самое скорое окончание войны. Начальник 4-й стрелковой дивизии, шедшей на острие удара 8-й армии, А. И. Деникин 26 и 31 мая писал своей будущей супруге К. В. Чиж: «…22-го начался страшный бой, 23-го разбили наголову австрийцев, 24-го преследовали, 25-го опять большой бой, овладели важной стратегической линией и сегодня отдых… Благодаря доблести стрелков мне удалось взять 9500 пленных, 26 орудий и т. д… все больше и больше развертывается картина колоссального разгрома австрийской армии. Больше нет места пессимизму. Подъем необычайный. Никогда не бывалое превосходство материальных сил, перевес числа, а про дух я и не говорю…»[91]

Действительно, артиллерийский огонь сметал все живое в неприятельской обороне, пехотинцам фактически оставалось лишь брать в плен тех немногочисленных австрийцев, что успевали укрыться в заваливаемых орудийными разрывами землей убежищах. Враг бежал… вот именно, что бежал. Такого войска не видели с начала войны, с августа – сентября 1914 г.

Впервые после целого года череды поражений и постоянного отступления войска знали, что снарядов вдоволь, что патроны и винтовки всегда будут, что первые эшелоны атаки впервые идут в бой в стальных касках, что каждый солдат снабжен противогазом. И что, наконец, вся страна с ними, что страна целых четырнадцать месяцев ждала от них победы, и вот она – ПОБЕДА! Оставалось лишь правильно использовать победу не только как некое материальное явление, но и как фактор несоизмеримо большего порядка – духовного. И это последнее лежало уже в сфере деятельности командования.

К 30 мая противник израсходовал все свои резервы, и требовалось лишь определенное усилие, чтобы опрокинуть австрийцев и довершить их разгром. Но к этому времени резервы армий Юго-Западного фронта также были близки к исчерпанию. Конница как таковая в качестве средства развития прорыва вообще отсутствовала. Вдобавок сам главкоюз не разобрался в обстановке и остановил войска для производства перегруппировки на фланги и подтягивания тылов. Г. С. Иссерсон в работе «Эволюция оперативного искусства» указывал: «В глубине построения боевого порядка наступления нужно иметь наготове такой оперативный эшелон, который был бы способен немедленно же после тактического прорыва обороны врываться в ее глубину и тактические достижения превращать в крупный решающий оперативный результат, доводя его до полного уничтожения и сокрушения противостоящего сопротивления в оперативном масштабе. Если такого эшелона развития прорыва не будет, то и одновременное сковывание всей тактической глубины, и тактические успехи прорыва обороны могут привести не больше как к мешкообразному расширению фронта прорыва, являющемуся более благоприятным для обороняющегося, чем для наступающего»[92]. Но все это будет осознано потом.

Армии Юго-Западного фронта, согласно оперативно-стратегическому планированию Ставки на кампанию 1916 г., должны были лишь сковать противостоящие силы неприятеля, дабы не допустить перебросок войск на направление главного удара, который должен был наноситься армиями Западного фронта. Поэтому дополнительных резервов, потребных для развития большого прорыва, на Юго-Западный фронт не поступило: стратегические резервы Ставки были отданы главкозапу А. Е. Эверту. В качестве фронтовых резервов у генерала Брусилова оказалось всего лишь две пехотных дивизии, а распорядиться кавалерией штаб фронта не сумел.

Между тем «ударная армия, получающая узкий исходный фронт, должна вплоть до сокрушения оперативной обороны противника сохранить тот же фронт наступления, что обеспечит ей глубокое оперативное эшелонирование, а значит, и возможность развивать операцию в глубину». Чтобы обеспечить необходимый фронт, лучше ввести в прорыв 2–3 ударные армии[93]. Где было их взять, эти 2–3 ударные армии, ли даже хотя бы 3 корпуса, если все резервы Ставки Верховного Главнокомандования были отданы генералу Эверту на Западный фронт?

Проведение крупной стратегической наступательной операции под силу только фронтовым объединениям, оснащенным необходимым количеством сил и средств для подавления обороны противника, последующего прорыва его оборонительных рубежей и развития успеха как минимум на оперативную глубину. Именно такой подход был предусмотрен для войск Западного фронта, долженствовавшего наносить главный удар на Восточном фронте.

В резерве А. Е. Эверта находилось три армейских корпуса, кавалерийский корпус, а также переброшенная в тыл Западного фронта гвардия, насчитывавшая в своем составе к этому времени два пехотных и один кавалерийский корпуса. Следовательно, нельзя сказать, что русский генералитет не понимал значения развития прорыва резервами. Просто та масса резервов, что требовалась бы для ввода в бой после крушения неприятельской обороны на достаточно существенном участке фронта, стояла у Эверта – как раз почти две армии развития прорыва: пять пехотных и два кавалерийских корпуса.

Согласно планированию русской Ставки взаимодействие фронтов предусматривалось севернее Полесья, то есть усилиями армий Северного и Западного фронтов. Фронтовая операция же Юго-Западного фронта, являясь, по своей сути, вспомогательной, развертывалась на нескольких операционных направлениях (четыре, по одному для каждой армии фронта), тем не менее, имела главный удар на стыке с Западным фронтом, в 8-й армии. Понятно, что при той тактике, что была принята главкоюзом (четыре удара, без резервов для развития успеха), Юго-Западный фронт не мог рассчитывать на немедленный выход в оперативные тылы неприятеля. Требовалась поддержка. Причем – не простым вливанием 1–2 корпусов в развитие прорыва (хотя и это, конечно, было бы просто превосходно), но лучше – армейской группировкой.

И ведь такая группировка была – 3-я армия Западного фронта, участие которой в главном ударе не предусматривалось (3-я армия должна была обеспечивать южный фланг наступления ударных армий Западного фронта). И в данный момент 3-я армия Л. В. Леша, стоявшая на стыке Юго-Западного и Западного фронтов, просто-напросто зря простаивала, не принимая участия во фронтовых операциях. Поэтому, после первого потрясающего успеха брусиловских армий в тактической зоне обороне австрийцев, становилось жизненно необходимо взаимодействие 8-й армии Юго-Западного фронта с 3-й армией Западного фронта.

Особенно это стало очевидным после неудачи прорыва к Ковелю кавалерийской группы Я. Г. Гилленшмидта. Но ни Ставка, ни штаб Западного фронта не пошли на немедленную организацию такого взаимодействия, что позволило противнику сцементировать развалившуюся оборону германскими дивизиями на наиболее опасном направлении – ковельском – напрямую выводившем в тылы немецкой группировке, стоявшей против русского Западного фронта.

Главкоюз начал перегруппировку сил и средств 8-й армии на фланги, но при этом остановил само наступление, дав врагу время на подтягивание резервов. Для прорыва эшелонированной обороны противника и развития тактического успеха требуется не только сосредоточение мощных средств и сил, но и высокие темпы развития наступления; но и смелый и инициативный маневр на поле боя. Этого-то и не было: даже та инициатива отдельных комкоров, что проявилась в первую неделю наступления, была погашена осторожничавшими штабами фронта и армий.

Приостановка флангов наступавшей 8-й армии превратила рвущее оборону врага наступление в простое движение войск вперед по оттеснению неприятеля навстречу к его резервам и подкреплениям. Откатываясь перед русскими корпусами, австрийцы только усиливали мощь сопротивления, раз уж русские сами отказывались от маневренных действий. В результате австрийцы получили возможность сохранить за собой свободу действий по подтягиванию оставшихся резервов к месту сражения, на направления наступления русских ударных группировок. Зигзагообразность линии фронта дает преимущество тому, кто может маневрировать своими резервами, дробя фланги неприятеля и разламывая цельность его фронта.

Генерал Брусилов, решивший действовать по шаблону, выровнял войска, и потому немногочисленные резервы Юго-Западного фронта не смогли решить судьбу боев. И русские, и австро-германцы, выигрывая время, бросали резервы в бой «пакетами», что затрудняло их использование в качестве ударной силы на решающем направлении. Генерал Верховский заметил: «На нашем фронте, вместо того чтобы подвозимые в распоряжение фронта части группировать и наносить ими сильные, всесокрушающие удары, их разбрасывали по всему фронту. Поэтому нигде не удавалось достичь крупных результатов, но потери везде были очень велики»[94]. Однако противник оборонялся, а русские наступали. Таким образом, имея железнодорожное преимущество, немцы выигрывали в сосредоточении.

В то же время нельзя сказать, что преимущество противника в транспортном отношении позволило ему получить и преимущество в соотношении сил на ключевом участке фронта. За 24–25 мая из резерва фронта в 8-ю армию прибыли 2-я Финляндская стрелковая (Ф. Ф. Кублицкий-Пиотух) и 126-я (Г. А. Левицкий) пехотная дивизии; 30 мая – окончательно собрался 5-й Сибирский корпус (Н. М. Воронов). Как полагает А. М. Зайончковский, Алексеев, понимая, что при существующем плане у Брусилова нет сил для развития прорыва, считал, что с прибытием 5-го Сибирского корпуса можно иметь перевес минимум в сто тысяч штыков и потому следует «притянуть к ударной группе 8 армии еще 3–4 дивизии». Брусилов же настаивал на повсеместном прорыве. То есть, так как «резервов для развития этих ударов у фронта не было», это показывает, что «использование прорыва решено было при всяких условиях вести из района 8 армии»[95].

К 5 июня из резерва Ставки подошли 1-й (В. Т. Гаврилов) и 23-й (А. В. Сычевский) армейские корпуса; к 11 июня – 1-й Туркестанский корпус (С. М. Шейдеман). Все эти войска, по прибытии, немедленно вводились в бой. Невзирая на то, что немцы успевали перебрасывать в Ковель свои подкрепления быстрее, нежели русские, Брусилов все равно имел общий численный перевес сил.

И теперь требовались, говоря суворовским языком, «быстрота и натиск», чтобы сломить противника, подорвать его волю к сопротивлению и овладеть ключевыми точками местности, основной из каковых являлся Ковельский укрепленный район. Наличие сильных подвижных группировок (кавалерия, усиленная броневиками и пехотой) на стыках наступающих армий позволила бы ни на минуту не прекращать преследования. В таком случае русские ворвались бы в Ковель на плечах отступающего неприятеля, не позволив германцам перебросить в город те батальоны, что сумели сдержать 8-ю русскую армию после возобновления наступления.

С другой стороны, общая нехватка резервов (еще лучше – целой резервной армии) не позволила генералу Брусилову иметь необходимый перевес сил на всех участках сражения в полосе главного удара. Просто «переход от позиционной войны к маневренной в условиях прорыва фронта требовал заблаговременного создания крупных резервов. Но так как это не было предусмотрено, то для развития неожиданного крупного успеха потребовались перегруппировки, которые снижали темпы наступления и даже приостанавливали его, и давали противнику передышку. Кроме того, ввод в состав фронта новых корпусов и армий, передача из одной армии в другую корпусов с изменением разграничительных линий, также вели к перегруппировкам в армиях между оставшимися корпусами. Это нарушало все планы и расчеты командующих армиями, и связывало активные действия армий. Частые перегруппировки крайне мешали планомерным действиям»[96].

В свою очередь, немцы, как могли, латали прорехи в разваливающемся австрийском фронте, и делали это, надо признать, весьма оперативно. Уже 27 мая в бою у Рожище (район железная дорога Ковель – Ровно) русские в первый раз с 22 мая взяли германских пленных. Германские части, прибывавшие по железной дороге в Ковель, немедленно бросались в контратаки, развертываясь посреди отступавших австрийских дивизий.

При этом, прежде всего, дабы сохранить в своих руках основные коммуникации, немцы заняли оборонительные позиции по обе стороны железной дороги Ковель – Луцк). Одновременно на юго-западном крыле откатившейся 4-й австрийской армии была образована ударная группа. Немцы должны были действовать быстро и эффективно, немедленно по сосредоточении бросаясь в контратаки, дабы любой ценой удержать разваливающийся австрийский фронт. Фалькенгайн впоследствии писал об этих кризисных днях: «Все имевшиеся в распоряжении резервы сохранившихся участков, а особенно немецкие из Южной армии и фронта Линзингена, были немедленно брошены на угрожаемые пункты. И, однако, когда 7 июня стали известны потери союзников людьми и материалом, а также ближайшие данные о поведении частей в боях, нельзя было уже сомневаться в том, что без сильной немецкой поддержки в близком будущем всему фронту в Галиции грозит полный разгром»[97].

Основным качеством маневра является внезапность, которая дает выигрыш времени и темпа продвижения наступающей группировки. Главкоюз сознавал преимущества внезапности, но не сумел выиграть темпы развития операции, так как оперативное планирование штаба Юго-Западного фронта не имело оперативных целей, но только тактические. И это – следствие как недостатков в общем стратегическом планировании в Ставке, так и нерешительной постановки целей на самом Юго-Западном фронте, чье командование, к сожалению, слишком узко понимало свои задачи.

Недостатки планирования могли быть отчасти выправлены инициативой командиров и подвижными соединениями. Но ни кавалерии, ни подвижных резервов в решительный момент у генерала Брусилова не оказалось. Конница была разбросана на пассивных участках фронта, чтобы прикрыть их, хотя никакого контрудара по русскому расположению от разгромленных австрийцев и нельзя было ожидать. Немногочисленные соединения броневиков, подобно коннице, прикрывали пассивные участки.

Главкоюз отчетливо понимал, что необходимо наступать против тех пунктов, которые неприятель обречен защищать, чтобы не дать ему возможности оторваться в поле и прикрыться сильными арьергардами, которыми можно пожертвовать для спасения главных сил. Поэтому самая сильная 8-я армия и шла на Ковель, который не мог быть оставлен врагом без боя, так как в этом случае рушилась вся система обороны Восточного фронта противника. Но, помимо правильного выбора места удара, также необходимо действовать быстро и умело.

В итоге А. А. Брусилов, ожидая удара Западного фронта и своих совместных с ним действий, словно пустил дело по инерции. И 25 мая, когда сопротивление австрийцев в полосе наступления 8-й армии практически развалилось, главкоюз приостановил продвинувшийся дальше всех прочих 8-й армейский корпус В. М. Драгомирова, чтобы подравнять по нему прочие корпуса, а затем, 29-го числа по 8-й армии – все армии фронта.

И даже хуже того: когда штаб фронта сдерживал наступление армий, то те, в свою очередь, приостанавливали вырвавшиеся вперед корпуса, командиры которых горели жаждой победы и вполне могли решить исход сражения самостоятельно. И это стало роковой ошибкой. В этот момент один русский корпус равнялся целой австрийской армии, если не техникой и числом штыков, то беззаветным порывом и безрассудной отвагой. Но где было взять этот хотя бы единственный корпус в качестве общефронтового резерва?

Ведь потрясенный первой неделей русского наступления противник не мог оказать ровно никакого сопротивления: немцы заняли лишь Ковель и долину Стохода, чье падение вело в тыл всей германской группировке, стоявшей против русского Западного фронта, а австрийцы беспорядочно катились к Карпатам и Львову. При этом австрийские командиры пытались спасти то, что можно: технические средства ведения боя. Что им и удалось. А русские, словно нехотя, медленно теснили австрийские заслоны, постоянно ссылаясь на объективную нехватку сил.

Представляется, что наступление 8-й армии должно было продолжаться по пути наименьшего сопротивления – на Рава-Русскую – Львов, заходя в тыл всему австро-венгерскому фронту. Бесспорно, немцы угрожали контрударом со стороны Ковеля, однако для их отражения были войска – те самые, что 8-я армия постепенно получила за две недели с начала прорыва – 8 дивизий, перечисленные выше. Чрезмерное опасение штаба фронта за оголившиеся фланги стали причиной остановки прорыва, а вскоре и его затухания.

Одним из стратегических результатов операции должно было стать уничтожение не только противостоящих в полосе удара сил неприятеля, но и его резервов. Этого русские добиться не сумели. И даже более того, увлекшись движением на Ковель, штаб Юго-Западного фронта выпустил из вида отступление главных сил австрийцев, которые смогли вырваться в львовском направлении из русских клещей, оправиться и вновь наладить организованную оборону на новых рубежах. А ведь командарм-8 не сочувствовал идее наступления на Ковель и всегда предлагал владимир-волынское направление и далее на Львов, дабы добить потрясенных австрийцев концентрическим наступлением. То есть 8-я армия должна была в мае наступать не на Ковель, а на юго-запад, помогая 11-я армии на львовском направлении[98].

Ожидая усилий со стороны армий Западного фронта, А. А. Брусилов давал 8-й армии то наступательные, то оборонительные задачи. Перманентная перемена задач не только нервировала штабы, но и вынуждала их фактически бездействовать. А манившее своей беззащитностью львовское направление, в котором бежали австрийцы, так и осталось неиспользованным.

Сместив сражение в ту точку, где противник был сильнее, куда подоспели немцы, организовавшие оборону в укрепленной и географически выгодной местности (болота и река Стоход), Юго-Западный фронт постепенно потерял преимущество и в соотношении сил. Германцы сумели уравновесить неравенство в численном отношении своей техникой, размещенной на оборонительных рубежах. Таким образом, отказавшись от широкого маневра по охвату Ковельского укрепленного района с юга ударом на Владимир-Волынский и (или) Рава-Русскую, главкоюз постепенно потерял преобладание на своем ударном крыле.

В этих условиях 26 мая (какова оперативность реакции!) в Берлине прошло совещание высших военных руководителей Центрального блока, на котором было принято решение о сосредоточении ударной группировки в районе Ковеля. Немцы в данной обстановке приняли единственно верное решение: невзирая на продолжающуюся «верденскую мясорубку», на подготовку англичанами наступления на Сомме, и, наконец, на ударную группировку армий русского Западного фронта, выправить положение на австрийском участке обороны. То есть «стратегические последствия поражения австро-венгерской армии выходили далеко за рамки кампании 1916 г. От полного разгрома Австро-Венгрию спасли лишь энергичные усилия союзников-немцев, предпринятые ими в ущерб собственным стратегическим планам»[99]. Развал австрийской обороны угрожал падением всей австро-германской оборонительной организации на Восточном фронте.

Командующий германской группировкой А. фон Линзинген получил приказ о подготовке немедленного контрудара по наступавшим русским войскам. Встречные бои в районе Ковеля начались 3 июня: германцы вводили резервные объединения в разворачивающееся сражение с ходу, не имея времени на значительные перегруппировки. С этого времени борьба за Ковель стала главной целью и смыслом дальнейшей наступательной операции армий Юго-Западного фронта, за исключением войск 9-й армии, штурмовавшей Карпаты.

Наступление 11-й армии

Состав 11-й армии, готовившейся к наступлению в кампании 1916 г., был существенно пополнен как раз в процессе подготовки прорыва. К началу года под командованием командарма-11 находились лишь 6-й и 7-й армейские корпуса. Однако во второй половине апреля – начале мая в 11-ю армию были переданы 17-й и 45-й армейские корпуса из расширявшейся 8-й армии, и 18-й армейский корпус из 9-й армии.

Главный удар в полосе наступления 11-й армии В. В. Сахарова наносил 6-й армейский корпус А. Е. Гутора. Помимо того, были намечены и вспомогательные удары на участках 17-го (П. П. Яковлев) и 18-го (Н. Ф. Крузенштерн) армейских корпусов, но резервов для развития успеха уже не было. Более того, общее соотношение сил складывалось даже не в пользу русских: 130 500 штыков и шашек при 382 орудиях против 132 500 чел. при 471 орудии южного крыла 1-й австрийской армии К. Кирхбах ауф Лаутербаха и 2-й австрийской армии Э. фон Бём-Эрмолли. Австрийские армии были усилены немецким корпусом генерала Маршаля (3-я гвардейская пехотная дивизия Линденквиста, 48-я резервная дивизия Боянотовского, австрийская 11-я пехотная дивизия Грубича).

Несмотря на то, что для успеха артиллерийской подготовки требуется превосходство в артиллерийском огне (следовательно, и в количестве орудий), тем не менее, подавляющего для позиционной войны огневого перевеса достичь не удалось. Австро-германцы имели более чем 7-кратное превосходство в тяжелой артиллерии (160 орудий против 22), так как подавляющее количество русских тяжелых батарей было передано в 8-ю армию.

Тем самым на плечи командарма-11 выпадала наиболее сложная задача из всех армий Юго-Западного фронта. Именно здесь в наибольшей степени требовалось использование химических снарядов, которые нейтрализовывали неприятельскую артиллерию даже и без прямого попадания. Начальник штаба 7-й армии в Брусиловском прорыве Н. Н. Головин так пишет о химических снарядах: «В 1916 г., во время наших победоносных операций в Галиции, мы пользовались в доступных нам рамках тактическими преимуществами, достигаемыми применением химических снарядов. Обстрел неприятельской батареи газовыми снарядами заставлял [вражеских] артиллеристов надевать маски. Для подобного обстрела требовалась меньшая точность пристрелки и сравнительно небольшое количество снарядов… в результате, оказывалось, что неприятельская артиллерия вынуждалась прекратить свой огонь. Затруднение дыхания, вызываемое примитивной маской, бывшей тогда на снаряжении войск, становилось так велико, что артиллеристы и пулеметчики не могли продолжать свою работу»[100].

Как и ударные войска 6-го армейского корпуса, 17-й и 18-й корпуса также выделяли ударные группы, чтобы заставить противника разбросать свои резервы. Положение облегчалось тем, что оба комкора командовали своими корпусами еще до войны, и прошли с ними опьянение побед, и горечь поражений. Также 7-й армейский корпус Э. В. Экка, который также был его командиром еще до войны, должен был развить успех частей генерала Гутора: для достижения успеха в 7-й корпус, помимо имевшихся двух пехотных дивизий, была добавлена еще и пехотная бригада.

Войска 11-й армии перешли в наступление 22 мая. Вследствие сложившегося неравенства сил, войска 11-й армии первоначально имели совсем скромный успех. Наступление 6-го (4-я и 16-я пехотные дивизии) и 7-го (13-я и 34-я пехотные дивизии; Саратовская пехотная бригада) армейских корпусов, как раз пришедшееся на полосу, где в австрийские войска были вкраплены германские части, было отбито. Интересно, что здесь командарм-11 пытался применить технику: дивизионы русских и бельгийских бронеавтомобилей.

Но 24 мая 17-й армейский корпус (3-я и 35-я пехотные дивизии), действовавший на правом фланге армии, прорвал оборону врага у Соколова – Сопанова, и положил начало движению армии вперед. Вслед за 17-м корпусом вперед пошел и 18-й армейский корпус (23-я и 37-я пехотные дивизии). Хороший почин всегда дает блестящие результаты: в недельном сражении у Сопанова и Бродами части 17-го армейского корпуса возьмут в плен до 12 тыс. австрийцев.

Причиной успеха частей 17-го армейского корпуса в производстве прорыва стала тщательная подготовка артиллерии, а также организация ее взаимодействия с пехотой. Так, первоначально, как известно, 16 мая штаб фронта сообщил, что наступление начнется 19 мая. Но 18-го числа удар был отложен на 22-е. Тем не менее русская артиллерия была готова уже к первому сроку. Участник войны, артиллерист, так вспоминает о подготовке войск 3-й пехотной дивизии к прорыву у Сопанова в 1916 г.: «18 мая все командиры батарей и начальник артиллерийской Белокриницкой группы, для детального ознакомления с участком на местности, обошли и исследовали весь наиболее сближенный район передовых окопов. Там же на местности, были намечены смежные пункты огневых участков батарей, на что обращалось особое внимание. В этот день между артиллерийскими начальниками было установлено полное однообразие в понимании района удара»[101].

Большую роль для успеха сыграла меткость русских артиллеристов и организация взаимодействия батарей. При этом на фронте наступления 3-й пехотной дивизии действовало лишь две легкие и одна горная 3-дм батареи, а также взвод легких 122-мм гаубиц. Но и этого оказалось достаточно для успеха. В районе Сопанова, когда австрийцы побежали из расстреливаемых русской артиллерией окопов, заградительный огонь вынудил бегущих врагов вернуться в уже занятые русскими траншеи и сдаться на милость победителей. «Блестящая работа» русской артиллерии «была обязана показаниям и корректуре стрельбы передовыми наблюдателями»[102].

Характерно, что командир шедшей на острие прорыва 3-й пехотной дивизии (Н. И. Булатов) собрал всю дивизию в кулак, оставив на прочие 18 верст фронта, занимаемых его дивизией, только одни дозоры[103]. На острие удара шли два полка дивизии. Поэтому прорыв неприятельской обороны и удался: ведь вся дивизия бросилась вперед одной массой. Если бы так действовали все русские командиры, ударяя кулаком, а не ладонью, то насколько бы большим был наш успех.

Исследователь говорит, что 35-я пехотная дивизия фактически вообще бездействовала во время сражения. Генерал Тальгрен и командир корпуса генерал Яковлев не сумели своевременно влить подразделения дивизии в порыв войск генерала Булатова. Точно так же командование 17-го армейского корпуса не сумело бросить в прорыв стоявшую позади корпуса и находившуюся в подчинении комкора-17 3-ю кавалерийскую дивизию Е. А. Леонтовича. Хотя, если вспомнить, что это был тот самый генерал Леонтович, чья конница беспорядочно отступила в ходе Августовской операции января 1915 г., вместо того, чтобы прикрывать отход Вержболовской группы Н. А. Епанчина, то ничего странного в неумении русских командиров ввести в бой именно эту кавалерию нет. Поэтому в сражении у Сопанова 17-й армейский корпус (а фактически только 3-я пехотная дивизия) взял в качестве трофеев лишь 232 офицера, около 8 тыс. солдат, 10 орудий, 37 минометов и 22 пулемета[104].

Идея эшелонированных в глубину резервов не была поставлена в зависимость от оперативной идеи всей операции, как фронтовой, так и армейской. В итоге 8-я армия невольно тянулась к львовскому направлению, с которого можно было обойти укрепленные полосы врага, а 11-я армия, не получившая резервов, топталась на месте, будучи не в силах прорвать линию обороны противника. Резервы фронта были израсходованы на усиление удара в лоб по Ковелю, и в итоге ни 11-я армия, ни фланги 8-й армии так и не получили подкреплений для развития успеха на тех участках, где он четко обозначился и сулил большие дивиденды.

Лишь правофланговый корпус 11-й армии – 17-й армейский, которым временно командовал его начальник штаба В. С. Скобельцын – сумел слить свои действия с главным прорывом. Возможно, вследствие того, что севернее оборонявшихся австрийцев наступали корпуса 8-й армии, что вселило неуверенность в души австрийских командиров. И то этот успех не был использован: стоявшая за 17-м армейским корпусом в качестве резерва Заамурская конная дивизия была накануне отведена своим командиром Г. П. Розалион-Сошальским в тыл, так как он не поверил в успех прорыва.

В значительной мере относительно скромные успехи в 11-й и 7-й армиях вызывались недостатком сил. Отсутствие резервов вынуждало русских командиров строить наступающие войска в одну линию, что приводило к частым остановкам наступавших частей, их перегруппировкам, подравниванию корпусов друг по другу. И это при том, что австрийцы в первые несколько дней после начала прорыва отступали безостановочно, так как не успевали организовать оборону на тыловых рубежах.

Отход неприятеля по всему фронту означал, что продвижение русских войск на избранных участках ставило под угрозу уничтожения и еще не атакованные участки австро-венгерской обороны. Причина этого крылась, конечно, в темпах русского наступления: «Особенностью наступления русской пехоты на различных участках прорыва австро-германских позиций на Юго-Западном фронте явилось то, что русская пехота в большинстве случаев не задерживалась в первой линии неприятельских окопов, а смело двигалась вперед, возлагая задачу очищения окопов от противника на специальные группы, которые организовывались в каждом батальоне. Это давало возможность быстро и глубоко вклиниваться в систему обороны противника и заставлять его сматывать оборону и там, где австро-германская пехота еще удерживала свои позиции»[105].

Маневренная война всегда требует крупных резервов, а потому есть и объективная причина того, что А. А. Брусилов и его подчиненные не смогли преодолеть «кризис позиционности» в своих собственных замыслах и действиях. Однако командарм-11 имел все возможности для того, чтобы одержать более крупный успех, нежели тот, что был достигнут в действительности. Дело в том, что главный удар в полосе наступления 11-й армии наносил 6-й армейский корпус А. Е. Гутора, действовавший на левом фланге армии. Его атаки на ключевые высоты местности захлебнулись, но В. В. Сахаров так и не пожелал (или не сумел) перенести направление главного удара туда, где явственно обозначился успех – под Сопанов, дабы слить свой удар с прорывом 8-й армии. В итоге основная доля трофеев выпала на долю 3-й пехотной дивизии Н. И. Булатова, а наибольшие потери понесли части 6-го армейского корпуса: 198 офицеров и 17 711 солдат из общих потерь 11-й армии в 310 офицеров и 21 945 солдат.

Нельзя не отметить и еще один фактор, о котором после войны писал А. А. Свечин – в условиях маневренной войны начальствующий состав должен иметь стратегический уровень: иначе говоря, комкоры, а то и начдивы должны собственной инициативой исправлять те ошибки планирования армейских штабов, что были заложены еще на подготовительной стадии. Ведь сама обстановка, мгновенно изменяющаяся в ходе глубокого прорыва неприятельской обороны, вынуждает действовать без промедления, без санкции высших штабов, которые даже чисто физически не успевают своевременно обрабатывать и анализировать всю поступающую информацию. В таких случаях ответственные решения начальников корпусов и дивизий могут придать всей операции новый стратегический уклон.

Но позиционная война дала развитие крайней централизации управления, что имело следствием сознательное подавление инициативы: при обороне никак нельзя дать врагу прорвать свой фронт, дабы не обнажить флангов и своих, и соседей. А при переходе к маневренным действиям психологически было тяжело взвалить на себя ношу ответственности, в отсутствии каковой вообще перед войной воспитывалась русская военная машина. Поэтому, как штаб фронта тормозил наступление армий, точно так же и армейские штабы сдерживали порыв корпусов, и так далее по нисходящей. Выше мы уже писали, что сам же А. А. Свечин не решился проложить дорогу 12-й кавалерийской дивизии барона К.-Г. Маннергейма по собственному почину. Точно так же, как командарм-3 Л. В. Леш не посмел откликнуться на просьбу о помощи со стороны А. А. Брусилова, хотя атака 3-й армии, быть может, смогла бы проложить дорогу в неприятельские тылы для 4-го и 5-го кавалерийских корпусов[106].

Впрочем, противник также не имел резервов, а потому в подобных условиях выигрывал тот, кто рисковал. Успех прорыва уже через два дня после начала русского наступления показал, что перед русскими стоят лишь те враги, кто в данный момент находился на позициях, а тыл – беззащитен. С открытием важнейшего стратегического направления Ровно – Львов, перед соединениями русских 11-й и 8-й армий открывалась возможность одним мощным ударом на Броды расширить прорыв и тем самым перейти к широким маневренным действиям, отбросив в сторону позиционный фронт.

Такая перспектива неминуемо приводила к уничтожению значительной части австрийских вооруженных сил, чей единственный шанс на выживание заключался в создании новой линии позиций, подкрепленной германскими дивизиями и насыщенной техническими средствами ведения боя. Подобного развития событий могла добиться лишь своевременно брошенная в образовавшийся прорыв конница, которой не оказалось на направлении главного удара ни в одной армии Юго-Западного фронта (хотя тот же командарм-11, например, так же как и сам Брусилов, был генералом от кавалерии).

Как считал А. А. Свечин, подсознательно А. А. Брусилов боялся маневренной войны, которую пришлось бы вести на свой страх и риск на полях Галиции. Понявший это командарм-11 стал разменивать подъем духа «на мелкие результаты». Как только 29 мая в состав 11-й армии были включен победоносный 32-й армейский корпус (из 8-й армии) и к 1 июня переброшены 23-й (из 5-й армии) и 45-й (из резерва Ставки, хотя и числился в составе 11-й армии) армейские корпуса, генерал Сахаров тут же приостановил развитие наступления своей армии.

Нельзя не отметить, что успех, прежде всего, сопутствовал тем войскам, чьи командиры отваживались на нетрадиционные формы атаки. Так, в 32-м армейском корпусе И. И. Федотова был применен метод сосредоточения ударной группы на узком фронте. 105-я пехотная дивизия А. Н. Скорнякова растянулась на 55 км, а 101-я пехотная дивизия К. Л. Гильчевского была сосредоточена на фронте прорыва в 3 километра. Один полк 101-й дивизии остался в резерве. В первый день атака была отбита, однако уже на следующий день войска 101-й дивизии прорвали неприятельскую оборону и двинулись вперед.

И тут же приостановкой порыва войск командарм-11 фактически свернул вероятный бросок прорвавшихся корпусов на Рава-Русскую, которая после разгрома 1-й австрийской армии и падения Дубно оставалась беззащитной. А ведь именно здесь, как и в Галицийской битве 1914 г., лежал центр неприятельского оперативного расположения.

Теперь роль основной ударной части в 11-й армии перешла к 101-й второочередной пехотной дивизии К. Л. Гильчевского, входившей в состав 32-го армейского корпуса. 101-я дивизия последовательно перебрасывалась на различные участки, где намечался прорыв неприятельского фронта. Соответственно, дивизия имела наибольшие успехи, одновременно претерпевая наибольшие потери. С 22 мая по 15 июля 101-я пехотная дивизия выдержала 9 боев, свершила 7 прорывов вражеских рубежей, в том числе 4 – с предварительным форсированием реки. Трофеи солдат и офицеров дивизии составили 424 офицера и около 22 тыс. австрийских и немецких солдат, 16 орудий, 7 бомбометов, 1 миномет, несколько десятков пулеметов. Дивизия потеряла более 20 тыс. чел., два раза почти полностью обновив свой состав. Как впоследствии писал сам комдив, «я всегда осуществлял свой план операции бесповоротно, с большой точностью, упорством и силой воли. Для меня потери не имели значения. Где нужен успех, о жертвах не думают»[107].

Интересно, что и сами австрийцы отметили 101-ю русскую пехотную дивизию как одну из самых лучших в русской армии. В начале 1917 г. Осведомительным отделом Главного австро-венгерского командования было издано руководство «Русская армия, начало 1917 г.», в котором, наряду со многими прочими сведениями, давались краткие характеристики русским дивизионным подразделениям. Вот что говорило данное руководство противника о русской 101-й пехотной дивизии: «…испытана в боях. Дивизия отличается высокими боевыми качествами. Дух очень высок. В сентябре тяжелые потери»[108].

Итак, А. А. Брусилов не решился перейти к самостоятельной операции, хотя Ставка давала ему на это карт-бланш (по крайней мере, в отношении трех армий, за исключением 8-й, сковывавшей противника под Ковелем). То же самое повторил и его подчиненный – командарм-11 В. В. Сахаров. А поэтому «главная идея командования Юго-Западного фронта – не быть фронтом, наносящим главный удар, упорно проводилась, несмотря на колоссальный успех наступления… Идея согласованного наступления Юго-Западного и Западного фронтов явилась могилой нашей полной победы»[109].

С одной стороны, в 7-й и 11-й армиях не было резервов. Но и у противника их тоже не было. В то же время австрийцы отступали, а русские победоносно шли вперед. Передача резервов и части техники из 8-й армии соседям была вполне возможна. Вплоть до середины месяца неприятель не мог нанести сильного контрудара, так как у него не было для этого войск. К сожалению, на риск не решился ни сам Брусилов, ни его командармы, за некоторым исключением усиленной 9-й армии, шедшей вперед пусть и медленно, но верно (впрочем, тут свою роль сыграли указания Ставки, знавшей о намерениях румын, желавших вступить в войну на стороне Антанты).

И только в середине июня Брусилов вновь взялся за дело. Но времени, к сожалению, было упущено очень много: австрийцы успели оправиться и, с помощью германцев, наладить оборону. Как справедливо говорит советский исследователь, «Брусиловская наступательная операция 1916 г. с первоначальным прорывом фронта замерла из-за отсутствия резервов, из-за неумения создавать их и быстро восстанавливать сильно пострадавшие части. Этому способствовало в первую очередь несвоевременное прибытие пополнений из тыла, что происходило, как правило, в результате несвоевременного (всегда с опозданием) призыва новобранцев или мобилизации военнообязанных»[110].

Наступление 7-й армии

Если 8-я армия наносила главный удар, а усиленная резервами 9-я армия, помимо прочего, имела задачу втягивания в войну Румынии, 7-я и 11-я армии подпирали основные удары, играя подчиненную роль. Если на долю всего Юго-Западного фронта выпала задача сковывания неприятельских резервов на Восточном фронте в ходе всей кампании, то на самом фронте такая участь была отдана как раз 7-й и 11-й армиям, не имевшим ни сил, ни средств для развития прорыва, буде таковой удался бы.

7-я русская армия Д. Г. Щербачева имела в своем составе 113 тыс. чел. при 345 орудиях против 85 тыс. чел. при 700 орудиях и минометах Южной армии Ф. фон Ботмера. Генерал Щербачев имел в своем распоряжении 23 тяжелых орудия против 62 у противника, а потому 7-я армия должна была постараться слить свое наступление с основными ударами и разорвать противостоявшего неприятеля на разрозненные группировки.

Прорыв фронта противника был намечен в районе Язловцы ударным 2-м армейским корпусом В. Е. Флуга (в 1914 г. – командарм-10), которому были переданы все без исключения тяжелые батареи. В состав корпуса входили 26-я (Ф. Е. Огородников) и 43-я (Д. И. Гнида) пехотные дивизии. Также корпус генерала Флуга был подкреплен 3-й Туркестанской стрелковой дивизией А. И. Тумского – теми самыми туркестанскими стрелками, что сумели взять две австрийские укрепленные линии в декабрьской операции на реке Стрыпа. Для развития прорыва корпусу также была придана 6-я Донская казачья дивизия Г. Л. Пономарева. Общая численность ударной группы – 42 тыс. штыков и почти 4,5 тыс. сабель при 180 пулеметах и 147 орудиях (в том числе 12 гаубиц и 23 тяжелых орудия).

Прочие корпуса – 16-й (С. С. Саввич) и 22-й (А. Ф. фон дер Бринкен) армейские, производили частные удары. В 16-й корпус входили 41-я (В. А. Чагин) и 47-я (В. В. Болотов) пехотные дивизии; в состав 22-го корпуса – 1-я (Н. А. Обручев) и 3-я (П. М. Волкобой) Финляндские стрелковые дивизии. А 2-й кавалерийский корпус (9-я (князь К. С. Бегильдеев) и Сводная (князь Н. П. Вадбольский) кавалерийские дивизии), находившийся под командованием брата императора – великого князя Михаила Александровича – составлял общеармейский резерв на случай контрудара противника.

При распределении войск в состав ударной группы вошли туркестанские стрелки, а также 170-й Молодечненский и 172-й Лидский пехотные полки из состава 43-й пехотной дивизии. 26-я пехотная дивизия составила сковывающую группу; 169-й Ново-Трокский и 171-й Кобринский пехотные полки 43-й дивизии – резерв. Таким образом, для непосредственного удара была назначена половина всех сил корпуса, а прочие части должны были подкреплять ударную группу. Характерно, что участок прорыва в 7-й армии был выбран с тонким психологическим расчетом: напротив направления главного удара располагалась 36-я австрийская пехотная дивизия, имевшая в своем составе более 80 % солдат-славян.

Как говорит теория, при выборе направления главного удара командарм должен учитывать замысел командования фронтом, характер обороны и состав группировки противника, условия местности, состояние и возможности своих войск[111]. Поэтому командарм-7 Д. Г. Щербачев, сознавая слабость своих возможностей и второстепенность направления удара своей армии, задавался только тактической задачей. То есть – разгромом противостоящей австрийской группировки в зоне ее оборонительной полосы.

Наступление соединений 7-й армии началось только 24 мая, после двух дней (46 часов) непрерывной канонады. Именно во 2-й армейский корпус была передана вся тяжелая артиллерия армии: 16–6-дюймовых гаубиц, 7 – 42-линейных пушек, а также 48-линейный гаубичный дивизион. Плотность артиллерийского огня составила 160 на 6 верст атаки. За два дня артиллерийской подготовки было истрачено 17 тыс. тяжелых, 38 тыс. легких и 3,5 тыс. химических снарядов.

Характерно, что на участке 170-го пехотного полка вообще не был создан артиллерийский кулак. За несколько дней до начала операции две тяжелые батареи, приданные было Молодечненскому полку, были переброшены на другой участок, а применение газов или химических снарядов было невозможно по метеорологическим условиям. Поэтому молодечненцам пришлось атаковать лишь при поддержке собственной легкой трехдюймовой артиллерии – 2 батареи (12 орудий). Но настрой войск был столь велик, что порыв солдат и офицеров нельзя было остановить. Полк одним махом преодолел колючую проволоку перед неприятельскими окопами (7–8 рядов) и ворвался в австрийские траншеи, действуя только штыками.

Необходимо отметить, что штаб 7-й армии искусно провел с противником дезинформационную игру. Так, когда в расположение 2-го армейского корпуса прибыла 3-я Туркестанская стрелковая дивизия, командарм-7 распорядился привести всю исходящую документацию в тот режим, что будто бы туркестанцы прибыли не на усиление частей генерала Флуга, а напротив, на их смену. Письменные сообщения из 2-го армейского корпуса, который готовился к предполагаемой переброске на другой фронт, дезинформировали австрийцев, которые полагали, что к 22 мая против австрийского фронта стоит только одна 3-я Туркестанская стрелковая дивизия. Таким образом, противник ожидал атаки только одной дивизии – Туркестанской, а атаковали сразу три дивизии – включая и весь 2-й армейский корпус[112]. Неудивительно, что здесь был достигнут самый значительный успех.

К исходу 26-го числа 2-й армейский корпус прорвал оборону противника и вышел к реке Стрыпа. После этого вперед двинулись и прочие корпуса. Все три корпуса с ходу форсировали Стрыпу на ряде участков, создавая плацдармы, после чего в дело был введен 2-й кавалерийский корпус. Громадную помощь в прорыве неприятельской обороны сыграла русская авиация и в первую очередь тяжелая бомбардировочная эскадра воздушных кораблей «Илья Муромец» своими бомбардировками 25–27 мая у Язловец, Бучача и в районе реки Стрыпа. Официальные документы отмечали следующие результаты действий самолетов «Илья Муромец»:

– «…разогнан и частью перебит участковый резерв Язловецкого выступа…»,

– «…зажженными пожарами был закрыт единственный удобный путь подвоза [австрийских] резервов…»,

– наступавшими русскими войсками была взята масса пленных, разбежавшихся по лесам в поисках спасения от бомбардировок,

– удары тяжелой авиации позволили частям 3-й Туркестанской стрелковой дивизии одним порывом взять все три линии австрийских окопов,

– «…26-го вечером перебита в двух местах железная дорога, что не позволило воспользоваться ею ночью для вывоза имущества из Бучача»,

– русское командование, прежде всего штаб 2-го армейского корпуса, получило разведданные о направлении путей отступления противника, что позволило скоординировать действия наступавших русских дивизий[113].

Это последнее – ввод конницы в сражение в ходе прорыва – было сделано лишь в 7-й армии Юго-Западного фронта! Австрийское донесение гласило: «Прорыв на Нижней Стрыпе стал эпидемическим. Если противник прорвался на узком участке фронта, то части примыкавших участков откатывались назад, при этом противник не производил серьезного давления на эти участки; они отходили назад только потому, что теряли связь с соседями. Также отдельные высшие командиры принимали преждевременные решения об отступлении, указывая при этом, что удерживать позиции при помощи потрясенных войск невозможно».

К сожалению, русская кавалерия бросилась вперед еще до того момента, как наступавшая пехота проломила все линии неприятельской обороны. Следовательно, коннице пришлось продолжать прорыв (штурмовать вторую оборонительную линию австрийцев) вглубь неприятельской обороны, а не развивать его в оперативной глубине. Правда, 9-я кавалерийская дивизия князя К. С. Бегильдеева, при поддержке артиллерии соседних корпусов, прорвала укрепления противника у Порхова, довершив поражение австрийского 13-го корпуса А. фон Ремена. Но потери кавалеристов оказались значительными, и надлежащего преследования не последовало, так как прорыв должен иметь надлежащую ширину, дабы не превратиться в ловушку для конницы, сковываемой мощным огнем с еще не сбитых флангов: «Характерной является атака 9-й кавалерийской дивизии на реке Стрыпе в 1916 г., брошенной для развития прорыва. Последний быстро был закрыт австрийской пехотой, несмотря на доблесть произведенной конной атаки, кстати сказать, сопровождавшейся большими жертвами»[114].

Наступление на львовском направлении должно было получить свою поддержку, так как главкоюз сумел получить от Ставки 23-й армейский корпус А. В. Сычевского, но до прибытия 23-го армейского корпуса было еще далеко. Резервы врага еще не были исчерпаны, и с 28-го по 30-е число на фронте атаки 7-й армии шли встречные бои, в ходе которых русские постепенно оттесняли противника на запад. Наконец, 22-й армейский корпус обошел противостоявшую австрийскую группировку, вынудив неприятеля начать общий беспорядочный отход. К 30 мая русские войска приостановили свой порыв, ввиду успешного контрудара спешно переброшенной на направление прорыва 48-й германской пехотной дивизии по правому флангу 16-го армейского корпуса С. С. Саввича.

На данном примере можно видеть, как благотворно с точки зрения подготовки войск сказалась зимне-весенняя пауза, в период которой были подготовлены и обучены войска, пополнены запасы боеприпасов и пополнена техника. Ведь это была все та же самая 7-я армия, которая не сумела взять те же самые, но теперь еще более сильные позиции австрийцев, как то было зимой в так называемом наступлении на реке Стрыпа. Тогда удар русских кончился ничем. Теперь же – совсем наоборот. В. Яковлев справедливо отмечает: «В общем, 7-я армия овладела главной австрийской позицией (протяжением 47,5 км), о которую разбились атаки той же 7-й армии в декабре 1915 г., и которая укреплялась противником в течение восьми месяцев»[115].

27 мая, когда в Ставке стало ясно, что путь на Львов открыт, М. В. Алексеев предложил А. А. Брусилову перенести наступление на линию Луцк – Сокаль – Рава-Русская. Однако главкоюз, чьи армии захватили в первые недели до 200 тыс. пленных, не осознал, что теперь объектом действий армий Юго-Западного фронта становится вся наличная австрийская вооруженная сила, которую и следовало добить, а не географические объекты. Генерал Брусилов предпочел Ковель и остановил войска, в ожидании наступления армий Западного фронта.

Сильными контрударами, проводимыми германскими частями, неприятель побудил командарма-7 Д. Г. Щербачева приостановить порыв войск. Как видно, во всех армиях фронта, как и в самом фронтовом штабе, командиры опасались мощи германских ударов, славившихся фланговыми маневрами. Поэтому русские военачальники тормозили успешно развивавшееся наступление, подтягивая резервы и тылы, а заодно и принимая единый фронт, известный как «стена корпусов». Тем не менее, вплоть до 4 июня, то есть за 10 дней наступления, войсками 7-й армии было взято в плен около 40 тыс. чел., а также захвачено 41 орудие, 25 минометов и 180 пулеметов.

Вместо собственного дерзания вышестоящие командиры предпочитали давать советы вверенным им войскам и их командирам. В письменной форме, разумеется. А. Е. Снесарев писал: «Вообще, у нас в моде писание разных инструкций в армиях, на фронте, в Ставке, т. е. в тех инстанциях, которые менее всего осведомлены в огневых операциях и судят о них по слуху, а не по пережитому… Что они могут сказать дельного и впопад? Сколько они могут сотворить глупостей и случайностей? Наши инструкции из рук вон как слабы: они всегда запоздалы, болтаются в мелочах, фиксируются на увлечениях, совсем лишены нравственного расчета… Если бы Щербачев мог вообразить, сколько он сгубил душ православных своим советом, он ушел бы в пустыню и прожил бы отшельником остаток своих дней»[116].

Полугодовой период позиционной войны и фланговые удары германцев в кампании 1915 г. по отступавшим русским армиям имели самое негативное влияние на метод вождения войск теперь уже в 1916 г. Русские военачальники привыкли к кордонному расположению своих войск, стремились к надежной смычке флангов соседних подразделений даже в том случае, когда ситуация требовала решительного наступления, боялись рисковать. Боязнь размыкания флангов, чтобы туда не устремился противник, вынуждала сдерживать наступательный порыв даже против австрийцев, которые вряд ли были способны на сильные контрудары без поддержки немцев.

Превосходство в кавалерии, напротив, давало козыри в руки русским: создавать искусственные фланги и бить по ним, заставляя врага бежать и бросать технику и пленных. Однако вместо маневренных ударных групп, всецело одержимых идеей разгрома живой силы неприятеля, русские армии спустя всего неделю после начала прорыва стали представлять собою скорее сплошную линию корпусов, несколько выпяченную вперед в направлении основных усилий действия армейских группировок.

Наступление 9-й армии

Войска 9-й русской армии П. А. Лечицкого, как и 8-я армия, получили задачу главного удара. Конечно, этот удар не мог обладать той мощью, что была сосредоточена в 8-й армии, но штаб фронта и Ставка придавали весьма важное значение наступлению 9-й армии. Подразумевалось, что успешная атака может подвигнуть Румынию к вступлению в войну на стороне Антанты, о чем к этому времени уже имелись предварительные договоренности.

К началу наступления русские войска 9-й армии насчитывали 165 тыс. чел. при 495 орудиях, против 110 тыс. чел. при 500 орудиях 7-й австрийской армии К. фон Пфлянцер-Балтина. Того самого генерала Пфлянцер-Балтина, теоретические взгляды которого на методику ведения оборонительных боев на укрепленных позициях Восточного фронта были столь блестяще развеяны в пыль русскими солдатами Юго-Западного фронта в мае 1916 г. Как видно, русские даже уступали врагу в артиллерийском отношении. При этом генерал Лечицкий имел всего 47 тяжелых орудий против 150 у врага.

Австрийцы обращали особенное внимание на оборону своего южного участка, где позиции упирались в австро-румынскую границу. Помимо обеспечения южного участка всего Восточного фронта, австрийцам приходилось еще учитывать и Румынию, все более склонявшуюся к намерению вступить в войну на стороне Антанты. Также неприятель стремился удержать в своих руках Черновцы, что еще более сковывало его действия, однако мощная артиллерия придавала устойчивость обороне.

Позиции неприятеля располагались на высотах, командующих над местностью. Прорыв русских между ними практически исключался без предварительного овладения этими высотами, представлявшими собой сильно укрепленные узловые участки оборонительной системы 7-й австрийской армии. С другой стороны, как сообщает генерал-квартирмейстер 9-й армии А. К. Кельчевский, «невыгода позиции для австрийцев заключалась в том, что она представляла большой входящий угол (для нас – исходящий). В случае успешной атаки в исходящий угол, мы резали их армию пополам, угрожая тылу обеих половин»[117].

Австрийские проволочные заграждения напротив войск 9-й армии местами доходили до 70 рядов. Большая часть проволочных заграждений была электрифицирована, для чего в Залещиках австрийцами была построена электростанция ценой в 3,5 млн русских рублей. Для штурма такой позиции требовалась мощная артиллерийская поддержка, чего в 9-й армии как раз и не хватало. Представляется не совсем понятным, почему на этом участке фронта Ставка не сосредоточила большее количество артиллерии из своего резерва, раз уж 9-й армии поручалась столь важная миссия. Возможно, дело в том, что наштаверх вообще не сочувствовал идее сотрудничества с румынами, считая мощь румынских вооруженных сил раздутой и не способной к условиям современной войны.

Главный удар войск 9-й армии приходился в направлении деревни Доброноуц силами 11-го армейского корпуса графа М. А. Баранцова. При этом для усиления мощи удара под единым командованием командарм-9 влил (оперативное подчинение на время прорыва) в состав 11-го корпуса войска 12-го корпуса, сделав, таким образом, ударную часть двойного состава. Три полнокровные пехотные дивизии общей численностью в 45 тыс. активных штыков – 11-я (М. Л. Бачинский), 19-я (А. Д. Нечволодов), 32-я (А. С. Лукомский) – должны были одним сокрушительным ударом прорвать неприятельские укрепленные позиции. При 11-м армейском корпусе в качестве резерва находился знаменитый Текинский конный полк.

Именно здесь, на участке предполагаемого главного удара, П. А. Лечицкий сосредоточил почти всю свою тяжелую артиллерию. Кроме того, в 11-м корпусе несколько трофейных 37-мм пушек образовали нечто вроде полковой артиллерии[118]. Общее же число артиллерийских орудий, сосредоточенных на участке в 3,5 версты для прорыва у Доброноуц, насчитывало 138 легких пушек, 24 гаубицы, 24 тяжелых орудия. Артиллерийская подготовка длилась восемь часов.

Ударную группу непосредственно поддерживал 12-й армейский корпус Н. Н. Казнакова: 12-я (Г. Н. Вирановский) и 19-я (А. Д. Нечволодов) пехотные дивизии. В то же время 33-й (К. А. Крылов) и 41-й (Л. Н. Белькович) армейские корпуса, при поддержке Сводного корпуса, сковывали противника по фронту. Несмотря на то, что 9-я армия также наносила один из главных ударов, пусть и несколько меньшего масштаба, нежели 8-я армия, 3-й кавалерийский корпус графа Ф. А. Келлера, лучшего русского кавалерийского начальника, остался в пассивном положении, находясь в обороне напротив Черновиц.

Учитывая особенности построения неприятельской обороны, командарм-9 предписал своим войскам произвести внезапный удар из выстроенного плацдарма, сблизившего русские позиции с вражескими укреплениями до расстояния в 100–150 метров. Также предусматривалась газобаллонная атака: нельзя было рисковать на мелочах. Чем больше таких мелочей находилось в руках русских, тем большие шансы на успех получал непосредственно сам прорыв. Расположение выдвигаемых вперед плацдармов в 9-й армии скрывалось самым тщательным образом. Как свидетельствует А. И. Верховский, «в 9-й русской армии при подготовке атаки в 1916 г. были в каждой части установлены должности коменданта поля, с особой командой, которые обязаны были, во-первых, никого не выпускать на открытое место с тем, чтобы усиленное движение начальников, разведчиков, съемщиков и т. п. не открыло врагу начало подготовки. А во-вторых, при помощи наблюдения с воздушных шаров они были обязаны убеждаться в том, что все войска и их тыл хорошо замаскированы, и воздушный наблюдатель врага не сможет по изменившемуся виду местности открыть подготовку к атаке»[119].

22 мая дивизии 11-го армейского корпуса, после 6-часовой артиллерийской подготовки, подготовленной одним из выдающихся русских артиллеристов полковником В. Ф. Киреем, бросились в наступление. Участник тех событий Е. В. Тумилович описывает действия русской артиллерии: «Шестидюймовые снаряды безжалостно разрушали первую и вторую линию обороны противника. Вместе с огнем и столбами черной земли кверху летели бревна, кровати, шинели, трупы людей… Австрийская артиллерия пыталась беспорядочно отвечать, но никакого влияния на темп нашей артиллерийской атаки не могла оказать, быстро была подавлена и уничтожена. Линия австрийских укреплений постепенно превращалась в подобие свежевспаханной пашни, поднятой невидимым колоссальным плугом»[120].

Блестящая боевая работа русской артиллерии, как и во всех армиях Юго-Западного фронта, прокладывала дорогу рвущейся вперед пехоте. Как пишет один из офицеров-эмигрантов, «совместная работа с пехотными начальниками, тщательно продуманная, детально разработанная, опиравшаяся на опыты и выводы крупных артиллерийских боев и прорывов, как нашего, так и Западного фронтов, позволила создать полковнику Кирею тот стройный план действий артиллерийских сил, который так себя высоко оправдал в день наступления 22 мая»[121].

В первый же день наступления войска 9-й армии взяли 11 640 пленных, 14 орудий и 18 пулеметов, однако высота 458, бывшая ключом к Буковине, задержала всю армию на целых шесть дней, до 28-го числа[122]. Кроме того, австрийцы производили непрестанные контратаки, пользуясь численным равенством в силах и географическими выгодами местности. Поэтому русские поспешили закрепиться на завоеванной неприятельской позиции и подготовить перегруппировку для нового броска вперед.

Командарм-9 был одним из немногих высших российских командиров, что старался реагировать на изменения в тактике ведения боя, в том числе и в ходе уже начавшейся операции. Иначе было нельзя: если ты желал победить, то должен был приспосабливать складывающуюся обстановку к своим нуждам и к возможностям вверенных тебе войск. В эти дни изданная по войскам 9-й армии инструкция гласила: «Каждый солдат должен твердо знать, что, захватив первую линию, он должен обязательно продвинуться вперед до следующего выгодного рубежа, залечь и открыть огонь»[123].

Бои за высоты на первой и частично второй линиях неприятельской обороны затянулись на целую неделю. Только 28 мая подразделения 41-го (74-я (П. Д. Шипов) и 3-я Заамурская пограничная (Е. М. Осипов) пехотные дивизии), 12-го и Сводного (82-я (М. Н. Промтов) и 103-я (И. К. Сарафов) пехотные дивизии) корпусов, после новой артиллерийской подготовки, мощным ударом смяли всю австрийскую оборону между Онутом и Доброноуцем. Преодоление рубежа реки Прут – 40 м в ширину и 4 м в глубину, с взорванными мостами, с заполнившимися весенним половодьем бродами, было нелегким делом. Потребовалась перегруппировка, суть которой заключалась в переводе относительно свежих частей 33-го армейского корпуса на острие удара. В ходе Доброноуцкого сражения 7-я австрийская армия была разорвана на две части, что давало русским возможность безостановочного продвижения в образовавшуюся брешь.

Только в один этот день войска Лечицкого захватили в качестве трофеев генерала (единственного в армиях Юго-Западного фронта), 347 офицеров и 18 тыс. солдат, 10 орудий. В ходе развития прорыва трофеи русской 9-й армии возросли до 40 тыс. пленных и 50 орудий. Но отсутствие кавалерии не позволило развить успех. Так, 3-й кавалерийский корпус (10-я кавалерийская В. Е. Маркова и 1-я Терская казачья В. И. Голощапова дивизии) безуспешно штурмовал Черновцы, 1-я Донская казачья дивизия П. И. Грекова удерживала левый фланг 33-го армейского корпуса. Кавказская Туземная («Дикая») конная дивизия князя Д. П. Багратиона, переданная из 7-й армии, стояла в резерве. Лишь Текинский конный полк участвовал в преследовании, взяв около 3 тыс. пленных и изрубив еще 2 тыс. – «хорошая конница при любых тактических обстоятельствах может оказать ключевое содействие другим родам войск»[124].

Противник, прикрывшись арьергардами, как и в 1914 г., вновь ушел. В это же время конкомкор-3 граф Ф. А. Келлер, чьи войска обеспечивали южный фланг всего Юго-Западного фронта, безуспешно пытался взять штурмом Черновцы прямыми атаками спешенных кавалеристов. Кавалерийский корпус имел всего несколько конных батарей, так что ничуть не странно, что части генерала Келлера не смогли самостоятельно взять города[125], который пал сам собой после выхода русской пехоты в тыл австрийскому гарнизону лишь 5 июня.

Первым в Черновцы ворвалась рота 328-го Новоузенского пехотного полка (82-я пехотная дивизия) капитана Самарцева. Отступавшие австрийцы разделились на две части – группа Р. фон Кревеля и группа З. фон Бенигни унд Мюльденберга, расходясь в западном направлении на Коломыю и на юг, к Черновцам. Такое разделение вытекало из характера местности, вынуждавшей существенно поредевшие австро-венгерские войска дробиться на разрозненные группировки.

Потери 7-й австрийской армии были несколько меньшими, нежели в совершенно раздавленной 4-й австрийской армии под Луцком, но все равно громадными. Например, к 30 мая входившие в состав группы генерала Бенигни соединения имели следующее число бойцов: 24-я пехотная дивизия – 3500 чел., 72-я пехотная бригада – 2100 чел., 30-я пехотная дивизия – 3500 чел., группа из 42-й и 51-й гонведных дивизий и 5-й пехотной дивизии – 5200 чел.

Неудивительно, что именно в 7-ю австрийскую армию была направлена германская 105-я пехотная дивизия, находившаяся в Македонии. Одновременно с этим начальником штаба 7-й армии был назначен немец – генерал-майор Г. фон Сект (будущий создатель германского рейхсвера). Оценив обстановку, генерал Сект сообщил австрийскому главнокомандующему Ф. Конраду фон Гётцендорфу, что если своевременная переброска пехотных подкреплений невозможна, то должна «быть немедленно подвезена тяжелая артиллерия. Убывающая сила пехоты может быть возмещена только улучшением артиллерийской поддержки. Сознание превосходства артиллерии противника здесь чрезвычайно распространено, и должно подавляюще действовать на войска».

30 мая противник отошел за реку Прут. Теперь неприятель закреплялся на тыловых позициях, оставив все три линии обороны в руках русских. За следующие два дня наступления русская 9-я армия продвинулась в центре на 50 км и стала заворачивать фланг австрийцев, оборонявшихся по Пруту и в Черновцах. Поражение австрийцев, напомним, протекало в условиях, когда австрийцы имели численное равенство с русскими в живой силе, и превосходство в огневой мощи артиллерийских батарей, особенно тяжелых.

В тот момент, когда 7-я австрийская армия оказалась под угрозой полного уничтожения, политика взяла верх над стратегией. 2 июня начальник штаба Юго-Западного фронта В. Н. Клембовский, со ссылкой на мнение главкоюза, предложил командарму-9 перенести удар на юго-запад. Тем самым, войска 9-й армии должны были наступать не далее за реку Серет, чтобы способствовать продвижению соседней 7-й армии, а отбросить врага на румынскую территорию. Это предложение соответствовало и настроениям в штабе 9-й армии, где думали о неудачных ударах кавалеристов по Черновцам. В итоге генерал Лечицкий прислушался к предложениям штаба фронта и бросился на Черновцы, еще более расходясь с 7-й армией Д. Г. Щербачева в смысле объединения совместных усилий.

Вслед за отходившей южной группой 7-й австрийской армии бросился Сводный корпус М. Н. Промтова в составе 82-й и 103-й пехотных дивизий. В качестве маневренной группировки, войска генерала Промтова действовали бок о бок с 3-м кавалерийским корпусом. 10 июня русские ворвались в Сучаву, окончательно разгромив отходившую австрийскую группировку. Трофеями стали 27 офицеров, более тысячи солдат и 27 пулеметов. В тот же день русские кавалеристы заняли Кымполунг – первыми в город, как и полтора года назад, вступили терские казаки. В бою за обладание городком терцы обошли его с севера, перехватив противнику пути отступления, благодаря чему корпусом было взято несколько тысяч пленных и 11 пулеметов[126].

Однако наступление 9-й армии было также приостановлено. Такое решение позволило отступавшей северной группе 7-й австрийской армии перевести дух за линией реки Серет. Напор русской 9-й армии на неприятеля возобновится только ближе к середине июня. Выход группы армий, преодолевших оборонительный фронт противника, на маневренный простор побуждал командование развить успех постановкой задач стратегического характера.

Только маневр на окружение и активные высокоманевренные действия на равнине могли размазать австро-венгерские вооруженные силы в пыль и окончательно сломать возможности Двуединой монархии к дальнейшему участию в военных действиях. Как показано выше, Юго-Западный фронт имел несколько вариантов достижения подобной победы. Одним из таких вариантов мог стать и перенос наступательных усилий войск 9-й армии на северо-запад, чтобы начать сминать весь австрийский фронт с южного фаса. То есть этим маневром заодно достигалось и взаимодействие 9-й армии с частями 11-й и 7-й армий.

Первые итоги

Значение майского Луцкого прорыва на русском Юго-Западном фронте было чрезвычайно велико и значимо для дальнейшего хода всей войны. Поражение австро-венгерских вооруженных сил в ходе первых 10 дней русского прорыва армий Юго-Западного фронта было прямо-таки глобальным. 4-я и 7-я австрийские армии были фактически уничтожены (кто не был убит или ранен, тот попал в плен), а прочие потерпели тяжелейшее поражение. Если вспомнить, что перед началом русского наступления в рядах австро-германских войск напротив русского Юго-Западного фронта насчитывалось около 470 тыс. чел., то видно, что за три недели русские вывели в расход только в качестве военнопленных 40 % исходной неприятельской группировки.

Прошлые успехи померкли перед величием той грандиозной операции, что смяла армии Австро-Венгерской монархии: «25 мая армии Юго-Западного фронта подарили России победу, какой в Мировую войну мы еще не одерживали»[127]. Трофеи русских армий с 22 мая по 10 июня включительно составили около 200 тыс. пленных, 219 орудий и 644 пулемета. За следующие 20 дней было взято еще 65 тыс. пленных, 110 орудий и почти 300 пулеметов[128]. Отчет штаба фронта дает следующие цифры: пленные офицеры – 5690, солдаты – 259 111, орудия – 330, пулеметы – 937, бомбометы и минометы – 293, зарядные ящики – 278, конная железная дорога – 187 верст, вагонов – 106, вагонеток – 450 и масса другого имущества[129].

Несомненно, что пулеметов (как правило, тотчас же оставляемых в наступавших русских частях, без доклада «наверх») было взято больше. А. А. Свечин впоследствии писал: «Летом 1916 г. в полку было уже 32 известных мне и неопределенное количество неофициальных пулеметов»[130]. Из приведенных выше цифр относительно австрийских пулеметов (примерно 2500) видно, что за месяц неприятель потерял как минимум треть своих пулеметов.

Но главным огневым средством на поле боя является, все-таки, артиллерия. Вот орудий противник потерял, к сожалению, очень мало для поражения такого масштаба, сохранив технический костяк для своих резервов и организации жесткой обороны, так как на эластичную оборону людей уже не хватало. Действительно, что это такое – 219 орудий для масштабов фронтовой операции? Даже меньше, чем артиллерия двух армейских корпусов предвоенной численности (австрийский армейский корпус накануне Первой мировой войны имел в своем составе 132 орудия различных калибров). За месяц же боев, как показывают цифры (если считать австрийскую артиллерию равной, примерно, также 2500 стволов), неприятель потерял всего-навсего 329 орудий – 13 % своего орудийного парка (правда, с учетом уничтоженных пушек это число, наверное, следует увеличить).

Главной же русской победой стали не столько трофеи, сколько моральный дух: столь блестящая победа после почти года поражений. В свое время К. фон Клаузевиц писал: «Во все времена, по справедливости, смотрели на орудия и пленных как на подлинные трофеи победы и как на ее мерило, ибо в их количестве отражаются с полной несомненностью размеры победы. Даже степень морального превосходства гораздо лучше выясняется из этого, чем из какого-либо другого соотношения, особенно если сравнить с этими трофеями число убитых и раненых; здесь проявляется новая степень воздействия моральных сил». В этом отношении победа русских армий Юго-Западного фронта была выдающейся для того времени.

Располагая перед началом операции несущественным (русским предстояло прорвать укрепленную линию, создававшуюся не менее семи месяцев) превосходством в 150 тыс. штыков и сабель на 480-километровом фронте, за три недели прорыва русские вывели из строя более ½ неприятельских солдат и офицеров противостоящей им австро-венгерской группировки. В войсках рассчитывали и надеялись на скорую победу в войне. Так, в письме супруге от 16 июня А. А. Снесарев полагал, что «после разгрома, какой вынесли австрийцы, голову поднять наши враги будут не в силах, и к осени дело будет ликвидировано»[131].

Свой первый итог Брусиловскому прорыву подвел и император. В приказ от 7 июня Николай II отмечал: «Минуло две недели непрерывного, тяжелого, но славного для наших армий боя. Я неоднократно благодарил доблестные войска за их подвиги. В данную минуту я останавливаю свое внимание на 11-й армии. Окончив твердый и неблагоприятный период обороны, она молодецким порывом смела противостоящего противника. Я с гордостью слежу за доблестной борьбой частей 7-й армии, отбивающих настойчивые контратаки свежих вражеских сил. Вспоминая деяния первых дней операции храброй 8-й армии, призываю Божье благоволение за грядущие для нее труды, она должна исполнить подвиг. Господь да увенчает успехом храбрые полки ее. Всех сердечно благодарю». Добавление Брусилова: «Твердо верю, что храбрая 8-я армия выполнит подвиг, а прочие армии фронта своими энергичными действиями помогут ей»[132].

Потрясающая воображение победа требовала своего дальнейшего развития, однако главкоюз не сумел использовать многочисленную кавалерию фронта. Этот факт стал одной из главных ошибок командования Юго-Западного фронта в развитии операции. По мысли самого главкоюза и его ближайших сотрудников, огромная масса русской конницы (два кавалерийских корпуса – 4-й и 5-й) должна была самостоятельно прорвать неприятельскую оборону и, вырвавшись на оперативный простор, с ходу ворваться в Ковель.

Этот взгляд был донельзя ошибочным, что и подтвердили действия русских кавалеристов, пытавшихся преодолеть неразрушенные проволочные заграждения под огнем пулеметов. Конница должна была быть введена в прорыв (то есть – действовать на луцком направлении, развивая успех, достигнутый на направлении главного удара 8-й армии), но никак не свершать прорыв самостоятельно. Но занять оголившиеся бы в случае перевода кавалерии на острие главного удара окопы было бы некем – Брусилов не имел для этого резервов.

Не имея достаточных резервов, и в отсутствие возможности к организации сопротивления имеющимися войсками, разгромленными в тактической зоне русского прорыва, австрийское командование перешло к очаговой обороне. В этом союзникам своевременно помогли немцы, сумевшие спустя полторы недели после начала русского наступления прикрыть все наиболее важные участки обороняемого фронта – прежде всего, коммуникационные узлы. Такая оборона взламывается наступающей стороной через промежутки между занятыми очагами сопротивления.

К сожалению, командование Юго-Западного фронта в начале наступления не имело резервов, и потому было вынуждено ввязываться в борьбу за отстаиваемые австро-германцами очаги, что приводило к большим потерям, а следовательно, и к быстрому выдыханию прорыва. Помимо того, армейские прорывы не были увязаны между собой, так как целью наступления являлась демонстрация – облегчение предстоящей атаки Западного фронта. Приказы Брусилова «ограничивались указаниями овладеть укрепленными позициями противника. Какова дальнейшая цель действий армий, никто не знал. Это обстоятельство, несомненно, повлияло на то, что при выборе армиями районов прорыва не учитывалась необходимость согласования действий ударных групп соседних армий»[133].

Масса тыловых промежуточных позиций позволила австрийскому командованию отвести уцелевшие войска, прикрывшись сильными арьергардами из лучших подразделений, отчаянно дравшихся на каждом естественном или фортификационном рубеже с разрозненно вступавшими в бои русскими войсками. Тем не менее и свежие части, вводимые в бой по мере подхода к полям боев, как правило, оказывались в свою очередь разгромленными и уничтоженными победоносными русскими войсками Юго-Западного фронта. Так, именно в ходе Брусиловского прорыва на Русском фронте впервые появились сформированные в 1915 г. и ранее воевавшие в Сербии австрийские 53-я (генерал Понграц) и 70-я (генерал Гольдбах) пехотные дивизии.

Бросаемые на отражение русских атак резервы, как правило, также втягивались в общее отступление: теперь и для австрийцев повторилась русская ситуация 1915 г. Русскими генштабистами в августе отмечалось, что «с конца мая стало наблюдаться появление в боевой линии почти совсем не обученных маршевых батальонов и рот, нередко целиком попадавших в плен. Вообще, влитие 22-х, 23-х и 24-х маршевых батальонов [в пехотные дивизии] было несколько ускорено, что не могло не отразиться на качестве пополнений»[134].

Но если в 1915 г. русским некому было помочь, то у австро-венгров были свои надежные союзники, не бросившие их в беде, подобно тому, как англо-французы в 1915 г. наблюдали за катастрофой на Восточном фронте. Подходившие из глубины германские дивизии немедленно вводились в бой на наиболее опасных направлениях, цементируя оборону и останавливая бегущих австрийцев. Здесь немцы, не имевшие достаточного количества резервов, для того, чтобы создать в Галиции новый, уже германский фронт (ожидалось русское наступление севернее Полесья, плюс Сомма, плюс Верден), были вынуждены применить систему частных поддержек. То есть немцы бросали свои войска на наиболее опасные направления, останавливая порыв выдыхавшихся русских войск и заставляя австрийцев останавливать отход и драться.

В то же время главнокомандование Юго-Западного фронта не сумело превратить тактический успех в оперативный. Не имея сильных резервов, А. А. Брусилов не имел и возможности для развития прорыва хотя бы даже на одном лишь луцком направлении, не говоря уже о том, чтобы развить все четыре армейских прорыва неприятельской обороны на Юго-Западном фронте. Помимо того, командармы в своих действиях зависели от директив штаба фронта. Справедливо, что «существенным недостатком русской армии являлось отсутствие инициативы командиров армейского звена»[135].

Между тем сложившаяся к концу первой декады июня обстановка как нельзя более способствовала этому развитию – развитию тактической победы в оперативный прорыв – ведь тот незначительный перевес в силах, что имели армии Юго-Западного фронта перед началом операции, теперь стал более велик, вследствие понесенных австрийцами громадных потерь. Сам А. А. Брусилов прекрасно понимал, что прорыв только начинается – 12 июня он писал супруге, что для выигрыша операции «нужно дать другое сражение и взять Ковель – Владимир-Волынский – Львов – Миколаев – Стрый. Если дойду до этой линии, то могу тогда сказать, что выиграл полную операцию, которая должна иметь серьезнейшие последствия, а пока ничего чрезвычайного не сделано»[136].

Теперь соотношение сил сторон стало явно в пользу русских: все-таки только пленными австрийцы потеряли под 200 тыс. чел. Очевидно, что высшие русские штабы и сами не рассчитывали на успех такого масштаба, а потому и не имели резервов под рукой. Однако же, если к австрийцам на помощь спешили германцы, то для русских резервов не было: все они отправлялись на Западный фронт, долженствовавший наносить главный удар (Алексеев обещал только полтора корпуса).

Иначе говоря, Юго-Западный фронт не только выполнил, но и перевыполнил поставленную перед ним задачу. Теперь все те германские войска, что стояли южнее Полесья и могли быть переброшены на виленское направление, где должен был наступать русский Западный фронт, были брошены против армий Юго-Западного фронта. Таким образом, германское Главное командование на востоке – фельдмаршал П. фон Гинденбург и его начальник штаба Э. Людендорф – в ходе отражения готовившегося русского удара могли рассчитывать только на свои собственные ресурсы, либо на переброски из Франции.

Действительно, в этот момент, когда, казалось бы, союзники по Антанте должны были бы общими силами навалиться на Германию и ее союзников, дабы сковать все германские резервы, прорвать фронт и броситься вперед, Французский фронт не мог перейти в наступление. Сами французы были скованы встречными изматывающими боями под Верденом. Англичане еще не были готовы к наступлению на Сомме. Итальянцы еще не успели оправиться после австрийских атак начала мая.

Следовательно, русские должны были наступать в одиночестве не менее месяца (готовность англичан), что в перспективе угрожало остановкой наступления, так как боеприпасов и тяжелой артиллерии не хватало. Интересно, что Брусиловым заранее не были созданы трофейные команды для использования брошенного на полях сражений и трофейного вооружения. В середине июня генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович, посетив места боев 22 мая – 1 июня, отмечал: «1). В наших окопах осталось огромное количество ружейных патронов частью в патронных сумках убитых и раненых, частью же в пачках и коробках. 2). Некоторые из вполне исправных неприятельских орудий, захваченных вместе с патронами и могущие быть использованными, были оставлены без всякого наблюдения и покрыты ржавчиной до такой степени, что нельзя было открыть затвора». Великий князь требовал собирать ружья и патроны, считая, что «все пригодные к дальнейшему употреблению [трофейные] предметы должны быть охраняемы и сберегаемы также, как и собственное артиллерийское имущество»[137].

Более того, союзники (по меньшей мере – французы) отказались от мысли проведения широкомасштабных маневренных операций даже и в случае успеха во Франции. Русский военный представитель при союзном командовании Я. Г. Жилинский 25 мая (третий день Луцкого прорыва!) доносил М. В. Алексееву, что союзники высказываются за изнурение Центральных держав. Причина тому – исчерпание людских резервов в Германии – всего около 560 тыс. чел., не призванных в вооруженные силы, несмотря на могучие материальные средства, выставленные немцами. Жилинский сообщал: «Это мнение… подчеркивает возможность развития наступательных операций на французском фронте путем лишь постепенного захвата рубежей с большим расходом снарядов и боеприпасов и возможной бережливости в людях»[138].

На самом же Юго-Западном фронте резервов не хватало, чтобы сразу же достичь оперативного успеха, а для перегруппировки требовалось не только время, но и перенос направления главного удара – с ковельского на рава-русское направление. «Недостаток резервов в первый период операции, а затем постепенное введение их в бой небольшими пачками было основной причиной замедления темпов, а, в конце концов, и затухания операции. Масштабы операции требовали маневра из глубины армейскими соединениями, но стратегическая мысль русского верховного командования была еще далека от понимания этого»[139].

Недостаток сил и средств у Брусилова должен был быстро снизить темпы операции после прорыва тактической глубины обороны противника. Лишь под Луцком 8-я армия имела больший успех оперативного значения, так как, во-первых, имела армейские резервы, а во-вторых, туда пошли и все фронтовые резервы – две пехотные дивизии. Лишив себя конницы в качестве эшелона развития прорыва, главкоюз лишил свой фронт возможности развить прорыв из тактической зоны глубины обороны до оперативных масштабов.

В то же время все корпуса, передаваемые Ставкой Верховного командования на Юго-Западный фронт с начала июня, немедленно вводились в первую линию, ибо:

– противник также получал резервы, причем быстрее, нежели армии Юго-Западного фронта;

– техническое превосходство, столь важное в оборонительных боях, было на стороне австро-германцев;

– техника позволяла немцам во фронтальных столкновениях драться с превосходящими силами русских на равных;

– расширение конфигурации фронта по мере продвижения русских армий вперед вынуждало штаб фронта закрывать образующиеся бреши новыми частями, находящимися в резерве.

Бесспорно, что любое наступление рано или поздно будет вынуждено остановиться. Речь идет о том, что русское командование не смогло применить преследование в тех масштабах, в которых оно могло и должно было сделать. Одна причина объективная – Юго-Западный фронт наносил вспомогательный удар, почему и не имел сильных резервов для развития успеха. Вторая причина субъективная – командование фронта не сумело надлежащим и единственно верным способом использовать свою многочисленную кавалерию (все-таки 60 тыс. сабель могли быть использованы более рационально).

Помимо организации преследования и возможного ввода в дело частей второго эшелона, перед русским командованием вскоре встал вопрос о переносе направления главного удара на Юго-Западном фронте. Колебания А. Е. Эверта и перенос направления главного удара под Барановичи (о чем будет подробно говориться в 3-й главе) требовали времени, а развивать успех нужно было уже теперь. И потому М. В. Алексеев, также мало уверенный в успехе прорыва на Западном фронте, решил «ковать железо, пока горячо», и побудить командование Юго-Западного фронта вести свою собственную операцию, теперь уже почти не увязанную с развитием событий севернее Полесья.

В этом контексте важно сказать о директиве Ставки от 27 мая, которая, наряду с рекомендациями Юго-Западному фронту о переносе удара, одновременно предписывала Западному фронту отложить свой удар до 4 июня. Как уже говорилось, данная директива, отданная в форме рекомендации, а не приказа, что было вообще характерно для взаимоотношений между Ставкой Верховного командования и фронтами в ходе Первой мировой войны, предлагала А. А. Брусилову перенести удар на Рава-Русскую. При этом Алексеев одновременно предписывал Брусилову по-прежнему сосредоточивать усилия войск фронта на правом фланге, то есть в 8-й армии.

В частности, данная директива, ставившая задачи перед всеми фронтами, в отношении армий генерала Брусилова говорила, что Юго-Западный фронт должен «все силы и усилия свои сосредоточить на своем правом фланге, поставив главной задачей завершить поражение левого крыла австрийцев, отрезать их армию от Сана, путей сообщения на запад. Для сего надлежит правый фланг фронта выдвинуть первоначально на высоту Луцка и развивать дальнейший удар в общем направлении Луцк, Рава-Русская. Сильным конным отрядом, деятельным и предприимчивым, прикрыться в стороне Кобрина, Бреста, откуда вероятно появление германских войск. Вообще обстановка требует смелых, настойчивых предприятий конницы всего фронта».

Такой маневр выводил ударную и самую сильную 8-ю армию Юго-Западного фронта в тыл львовскому району, но, следовательно, не мог непосредственным образом взаимодействовать с предполагавшимся наступлением армий Западного фронта. Точно так же, если помнить о пассивности 3-й армии Л. В. Леша (Западный фронт), войска 8-й армии А. М. Каледина, перенося удар, должны были бы не только наступать на Львов, но и прикрываться с ковельского направления. А ведь именно здесь, на пятый день с начала наступления, в этот же самый день 27 мая, были взяты первые германские пленные и получены сведения о движении массы воинских эшелонов с немцами в Ковель.

Нельзя не вспомнить и еще об одном. Если верить мемуарам генерала Брусилова (а для неверия нет существенных оснований), то в ходе ночного разговора 21 мая с наштаверхом, когда тот предлагал отложить наступление, Алексеев указал, что Юго-Западный фронт должен ослабить все армии во имя единственного прорыва 8-й армией на Ковель. Таким образом, именно Ковель был поставлен в качестве приоритетной задачи Юго-Западному фронту еще до начала прорыва.

Теперь же Ставка рекомендовала перенести удар, а понятно, что штаб фронта в первую голову подчинял все свои оперативные планы именно ковельскому направлению. Далеко не каждый штаб и не каждый главнокомандующий может вот так вот просто переменить планирование. Да и вообще, помня прения в ходе первоапрельского совещания в Ставке, Брусилов опасался, что Эверт, видя развитие операции Юго-Западного фронта на Львов (то есть по расходящимся линиям с Западным фронтом), вообще откажется от удара.

Рассчитывать же на силу убеждения со стороны наштаверха не приходилось. Следовательно, следование предложению генерала Алексеева означало, что Юго-Западный фронт теперь будет преследовать сепаратные, свои собственные задачи, отставив в сторону взаимодействие с Западным фронтом. Действительно, легко рассуждать задним числом, но 27 мая А. А. Брусилов еще не мог знать, что наступление армий Западного фронта, в конечном счете, будет отложено аж до 20 июня и закончится провалом.

Именно этим обстоятельством, прежде всего, и будет мотивирован отказ штаба Юго-Западного фронта от переноса главных усилий на львовское направление. Между тем низшие командиры видели, что разгромленный в первые пять дней противник совершенно небоеспособен, и необходимо довершить поражение врага. Удар по Ковелю, являвшемуся мощным железнодорожным узлом, позволял неприятелю быстрее маневрировать резервами, подводимыми из глубины, нежели русским, скованным отсутствием рокадных железнодорожных магистралей. Следовательно, русские должны были пойти на существенный риск, так как под Ковелем борьба уже шла не столько с австрийцами, потрясенными разгромом на луцком направлении, сколько с германцами, в ходе войны неоднократно доказавшими, что при инициативных командирах и техническом превосходстве немцы могут драться с русскими меньшими по численности силами.

Немедленный перенос направления удара 8-й армии с ковельского на рава-русское, без перегруппировки и ввода резервов в первую боевую линию, предполагал дальнейшее растягивание фронта. Это последнее, в свою очередь, еще более разрежало боевые порядки русских войск, понижая вдобавок их насыщенность средствами ведения боя до минимального предела. В сражении с таким противником, как немцы, данный подход таил в себе тот риск, на который решится далеко не каждый военачальник.

Кроме того, командование Юго-Западного фронта справедливо рассматривало успешное сражение за австро-венгерские оборонительные полосы лишь первым этапом операции, намереваясь в дальнейшем наступать и далее, уже совместно с армиями Западного фронта, в Польшу. Брусилов 18 июня сообщал жене: «Должен отдать справедливость, что мне подкрепления посылают, но не это было бы нужно, а переход в общее наступление всех фронтов… полагаю, что когда очень тяжело, выгоднее наступать, чем обороняться»[140]. Но штурм германской обороны на виленском (или, после переноса удара, на барановичском) направлении, не зависел от воли и намерений А. А. Брусилова и его сотрудников. Иными словами, учитывая поставленные перед армиями фронта задачи и наличие скудных резервов (две пехотные дивизии), командование Юго-Западного фронта должно было изначально исходить только из разгрома противостоящего неприятеля в тактической полосе обороны. Это удалось блестяще, за тем исключением, что ввод в прорыв кавалерии мог усугубить поражение австрийцев до размеров нетерпимого ущерба.

То обстоятельство, что враг сумел сохранить часть своей живой силы, большую часть технических средств ведения боя и штабы, играло против русских. Именно поэтому, штаб Юго-Западного фронта мог (и, возможно, должен был) рискнуть и бросить 8-ю армию на львовское направление (через Рава-Русскую), что заодно оказало бы поддержку и войскам 11-й армии. В той обстановке, что сложилась на Юго-Западном фронте к 27 мая, развитие успеха на Львов давало русским больше шансов на успех, хотя и понуждало на время отказаться от вероятного захвата ковельского железнодорожного узла. А. И. Деникин справедливо считал, что «выдвинутое положение ударной группы в связи с полным поражением 4-й австрийской армии, давало возможность безостановочным наступлением на Владимир-Волынск и Львов докончить поражение австрийского фронта»[141].

Исходя из собственного понимания складывавшейся обстановки, главкоюз не принял директиву Алексеева к сведению и продолжил наступление на Ковель, штурм которого чрезвычайно затруднялся условиями местности: «Брусилов, опасаясь за свой правый фланг, не был согласен с идущими из Могилева, безусловно, вполне целесообразными директивами. Он не передал дальше распоряжения Алексеева и решил продолжать операцию по своему плану»[142]. Хотя первоначально такая перегруппировка задумывалась и даже уже начала выполняться, но как раз в этот момент немцы нанесли первый контрудар от Ковельского укрепленного района.

Очевидно, что в создавшейся обстановке главкоюз не решился на предлагаемую Ставкой перегруппировку, вне сомнения, подставлявшую правый фланг 8-й армии под немецкие атаки. В данный момент Брусилов еще не мог знать численность сосредоточиваемой против него германской группировки. И рисковать главкоюз не решился, тем более, что сильных резервов Ставка ему все еще не обещала, ибо Западный фронт еще не начал своего наступления, отложенного, повторимся, до 4 июня, и резервы по-прежнему стояли в распоряжении генерала Эверта.

Кроме того, перенос усилий армий Юго-Западного фронта на Рава-Русскую, как минимум, означал, что теперь фронт (какое-то время) будет действовать в одиночку. Разве это не ломало оперативно-стратегическое планирование Ставки на кампанию 1916 г.? Возможно также, не лишена основания и та точка зрения, что после такого успеха Юго-Западный фронт по собственной инициативе должен был взять на себя главный удар.

Выдающийся отечественный военный теоретик А. А. Свечин впоследствии упрекал Брусилова, что именно в этот момент, момент ошеломляющей победы, главкоюз не решился взять на себя бремя главного удара на Восточном фронте. А ведь даже Алексеев подталкивал к этому Брусилова, уже имея сведения о колебаниях командований фронтов севернее Полесья. Нельзя не напомнить здесь, что первоначально (еще зимой) генерал Алексеев намеревался наносить главный удар именно южнее Полесья, но затем, под давлением англо-французских союзников, это решение было пересмотрено. И тут сама судьба предоставила русским в руки верный шанс на победу! Но главнокомандование Юго-Западного фронта отказалось считать свой удар главным на востоке.

Одной из наиболее важных причин этого было отсутствие резервов для проведения именно главного удара: за то же время, пока Ставка перебросила бы к 8-й армии те пять корпусов, что дожидались своего часа на Западном фронте, австро-германцы успели бы неимоверно усилиться. Именно так и произошло в июне – июле, когда Юго-Западный фронт получил эти корпуса, но свои подкрепления получил и противник. Итог – новые безрезультатные атаки на Ковель.

Проблема заключается не столько в плоскости переноса главного удара на Восточном фронте вообще, сколько в переносе главного удара на Юго-Западном фронте (и даже уже – в 8-й армии) – на рава-русское и затем на львовское направление. Именно сюда должны были бросаться все без исключения подходившие резервы, именно сюда должны были быть переброшены 4-й и 5-й кавалерийские корпуса, и именно здесь следовало рисковать 8-й армии, прикрывшейся бы тогда от Ковеля действительно слабыми заслонами.

Кроме того, А. А. Свечин справедливо указал, что русские должны были стремиться перевести ход войны в маневренную плоскость, по образцу 1914 г. Ведь именно для такой войны у русской стороны были козыри – численность пехоты и многочисленная кавалерия, в то время как противник обладал как раз козырями для позиционной борьбы – техническими средствами ведения боя. И Луцкий прорыв предоставлял для маневренной войны все шансы.

Здесь можно назвать и еще две причины, которые, вероятно, повлияли на главкоюза в смысле отказа от переноса действий на рава-русское направление. Во-первых, этот маневр требовал перегруппировки, а резервов, как неоднократно говорилось выше, и без того уже не хватало. Во-вторых, именно 27 мая на ковельском направлении были взяты в плен первые немцы (из подразделений 81-й резервной и 18-й ландверной дивизий).

Это означало, что выполняется вторая часть директивы Ставки: противостоявшие Юго-Западному фронту австрийцы разгромлены, а теперь сюда же перебрасываются и германские резервы. И идут они именно в Ковель. Значит, надо атаковать именно сюда, дабы привлечь к данному географическому пункту как можно больше немецких подразделений, чтобы облегчить задачу главного удара, поставленного перед Западным фронтом А. Е. Эверта. В телеграмме в Ставку от 28 мая Брусилов изложил обоснование отказа от перегруппировки сил 8-й армии на рава-русское направление следующим образом: «Крайний правый фланг 8-й армии не могу выдвигать вперед, отрываясь от Западного фронта, так как в этом случае рискую, что противник устремится в образовавшийся прорыв и будет действовать на мой тыл… наступление 8-й армии на Рава-Русскую повлечет за собой значительную растяжку ее, при наличии которой фронт не будет достаточно устойчив для противодействия удару противника, и все плоды одержанного успеха могут быть сведены на нет, а в лучшем случае – будут значительно умалены. В этой обстановке придется считаться не с одной австрийской армией, сильно ослабленной и расстроенной нанесенным ей ударом, но и с теми подкреплениями, которые будут немцами подведены из числа войск, противостоящих нашему Западному фронту»[143].

Таким образом, главной причиной отказа от перенацеливания удара 8-й армии А. М. Каледина на Рава-Русскую главкоюз называл отсутствие содействия со стороны Западного фронта А. Е. Эверта. И здесь Брусилов был справедлив: мало того, что главкозап всеми силами оттягивал начало своего наступления на виленском направлении, но даже и не разрешил 3-й армии Л. В. Леша, пассивно стоявшей на стыке Западного и Юго-Западного фронтов, наступать.

В этих условиях правый фланг 8-й армии на самом деле оголялся со стороны Ковеля, куда подвозились германские дивизии. Сам же Брусилов уже после войны так охарактеризовал свои намерения в данный период: «Выбор 8-й армии в качестве ударной был обусловлен тем, что я еще в Ставке слышал от Алексеева, что главный удар будет наноситься на Западном фронте в Виленском направлении. Поэтому от Юго-Западного фронта ожидалось продвижение на Ковель и далее по направлению на Брест, дабы этим заставить немцев отойти перед Западным фронтом. Ковель – Брест – вот руководящая идея для Юго-Западного фронта. Эта идея была твердо высказана Алексеевым, и я был с нею вполне согласен. После этого я считал себя обязанным выполнить то задание, которое мне было поручено Ставкой. В связи с этим направление на Львов… было для меня неприемлемо, тем более, что и резервы группировались в ковельском направлении»[144].

Характерно, что первоначально по получении директивы от 27 мая штаб Юго-Западного фронта уже начал перегруппировку 8-й армии на ее левый фланг, в направлении на Демидовку (взята 29-го числа). Эта перегруппировка, помимо прочего, позволяла выйти во фланг тем австро-венгерским войскам, что сумели удержаться перед русской 11-й армией. Но затем Брусилов получил сообщение, что 3-я армия Западного фронта все-таки будет производить вспомогательный удар на Ковель совместно с группой Гилленшмидта (производство этого удара отнесено на 4 июня). Поэтому 29 мая начальник штаба Юго-Западного фронта В. Н. Клембовский сообщил в 8-ю и 11-ю армии, что «дальнейшее общее направление нашего наступления будет на Рава-Русскую». Для развития прорыва в 8-ю армию передавался 5-й Сибирский корпус, а 23-й армейский корпус сосредоточивался за 11-й армией.

30 мая наступление 8-й армии было остановлено штабом фронта для производства предполагаемой перегруппировки. Чтобы усилить давление по фронту (23-й армейский корпус пока еще запаздывал с прибытием), командарм-8 должен был передать в 11-ю армию 32-й армейский корпус И. И. Федотова. Также 11-я армия получала вновь образуемый 45-й армейский корпус (126-я пехотная и 2-я Финляндская стрелковая дивизии) П. А. фон Лайминга. В свою очередь, из 11-й армии 6-й (А. Е. Гутор) и 18-й (Н. Ф. фон Крузенштерн) армейские корпуса должны были быть переданы в 7-ю армию Д. Г. Щербачева. Правда, 6-й армейский корпус так и остался в составе 11-й армии, в связи с изменившейся обстановкой.

Директива штаба фронта от 31 мая предписывала производство удара по фронту Ковель – Владимир-Волынский – Сокаль. Это – удар по фронту в 80 верст. Казалось бы, что главкоюз, указывая столь широкий фронт атаки, получил возможность развить успех в любом направлении, где он обозначится. Но от развития успеха отказались заранее: только что подошедший (30 мая) из резерва Ставки 5-й Сибирский корпус Н. М. Воронова, вместо сосредоточения на Рава-Русском направлении, был выдвинут между 30-м и 39-м армейскими корпусами, наступавшими на Ковель. Таким образом, ковельский укрепленный район вновь становился приоритетной целью. Кроме того, удар 3-й армии (только 4 июня) получился вялым и безынициативным, вследствие чего конница Гилленшмидта опять-таки и не смогла прорваться к Ковелю с севера.

В итоге 2 июня 8-я армия была вновь остановлена (прочие армии должны были продолжать наступление) и приняла контрудар германцев со стороны Ковеля 3-го числа в оборонительных порядках. Более того – штаб фронта разрешил 8-й армии возобновить наступление только в направлении на Ковель, прекратив движение на владимир-волынском и сокальском направлении, как только контрудар противника будет отбит. С. Г. Нелипович говорит: «Это решение имело в дальнейшем роковое влияние на исход наступления, поскольку именно отсюда противник снял войска для укрепления обороны Ковеля (три дивизии)»[145].

В историографии можно встретить мнение, что действия генерала Брусилова по дальнейшему навязчивому движению на Ковель сквозь болотистую долину реки Стоход оправдываются как раз этой самой директивой Ставки. Но ведь Ковель и Рава-Русская географически находятся под одним углом по отношению к Луцку, только Ковель – к северо-западу, а Рава-Русская – к юго-западу. То есть наштаверх недвусмысленно распорядился перенести основные усилия 8-й армии на львовское направление (Львов лежит всего в 50 км южнее Равы-Русской), где Каледина могла поддержать 11-я армия В. В. Сахарова, шедшая как раз на Львов. И, разумеется, дело не в самом Львове как таковом, а в том, что русские армии в таком случае вырывались на оперативный простор, где получали неоспоримое преимущество над австрийцами.

Таким образом, М. В. Алексеев лишний раз подтвердил свое значение как умного (но, к сожалению, не волевого, как подтвердят дальнейшие события) стратега. Сознавая, что войска Юго-Западного и Западного фронтов должны наступать совместно, наштаверх, тем не менее, пытался (хотя и недостаточно настойчиво) повернуть 8-ю армию туда, где это было наиболее выгодно как раз для самого Юго-Западного фронта. Лобовой удар на Ковель, где география местности чрезвычайно споспешествовала обороне, предельно затрудняя наступление, с большой долей вероятности мог задержать дальнейший порыв наступающей стороны, как то и произошло. В то же время стратегия властно требовала броска на львовском направлении, разваливавшем австрийский фронт и позволявшем русским ввести в брешь свою многочисленную кавалерию.

Выходит, что перед руководством Ставки встало противоречие: наступление 8-й армии на северо-запад, к Ковелю, вызывалось необходимостью взаимодействия с армиями Западного фронта. Это – та самая стратегическая операция группы фронтов. Наступление же на юго-запад, на Рава-Русскую, вызывалось требованиями стратегической целесообразности. Но здесь – только лишь для одного, отдельно взятого Юго-Западного фронта (по крайней мере, на первом этапе наступления).

Директива от 27 мая приказывала главкоюзу продолжать громить врага на правом фланге фронта, но при этом перенести главные усилия войск (то есть, той же 8-й армии) на юго-запад. К сожалению, А. А. Брусилов, будучи самонадеян в своих силах, недооценил противника и воспринял данную директиву как указание на продолжение активизации действий на ковельском направлении – также правом фланге фронта. Продвинувшись вплоть до Киселина, генерал Брусилов вновь повернул 8-ю армию на север, к Ковелю.

Такое решение главкоюза, вне сомнения, отвечало логике военного искусства – взаимодействию двух фронтов для достижения единой цели. Брусилов, как и на совещании 1 апреля в Ставке, продолжал гнуть линию стратегического наступления, возможного лишь при условии объединения усилий группы фронтов, а не удара армий отдельно взятого фронта. Тем более, что 27 мая еще никак нельзя было предугадать, что Эверт сорвет оперативно-стратегическое планирование на кампанию 1916 г., с которым он сам же и соглашался 1 апреля на совещании в Ставке. Корень вопроса и впрямь скорее был в Эверте, а не в Брусилове.

Также необходимо отметить, что ковельское направление являлось наиболее выгодным для реализации идеи вытеснения немцев из Польши. Как говорилось выше, англо-французы не позволили русскому командованию принять решение в кампании 1916 г. на уничтожение Австро-Венгрии и, следовательно, на нанесение главного удара на Юго-Западном фронте. Главный удар был передан Западному фронту. Перенос усилий на рава-русское направление означал бы, что Юго-Западный фронт будет вести свою собственную операцию, только против австро-венгерских вооруженных сил. Вероятно, что Алексеев рассчитывал на это, так как, бесспорно, был недоволен отменой своего планирования с мощным ударом южнее Полесья, отменой, принятой в результате давления союзников по Антанте.

Как бы то ни было, не имевший резервов главкоюз не решился на проведение своей собственной, локальной операции. Алексеев не стал настаивать, так как все еще надеялся и на главкозапа. Оперативная выгода была слишком очевидна, чтобы отказаться от нее уже на пятый день наступления. Участник Брусиловского прорыва утверждает, что 9-я и 7-я армии «действовали – храбро, с великим порывом, с огромным успехом – на оперативном направлении не первостепенном, на направлении, которое выводило в оперативный тупик, в малопроходимую часть Карпатского хребта, в то время как направление Луцк – Ковель открывало огромные оперативные возможности»[146].

Жаль, что Месснер не пишет об 11-й армии, которая действовала как раз на рава-русском направлении. Тем не менее очевидно, что удар на Рава-Русскую предполагал отказ от совместных действий Западного и Юго-Западного фронтов. Решиться на это генерал Брусилов не смог еще и потому, что не был уверен в надлежащем выполнении директив Верховного главнокомандующего генералом Эвертом.

Вскоре Брусилов стал, в свою очередь, жаловаться на бездействие Западного фронта. Главкоюзу стоило бы посмотреть на себя самого. Вплоть до 2 июня, около недели, наступление 8-й армии разворачивалось на двух операционных направлениях – на Ковель, куда желал наступать командующий фронтом, и на Рава-Русскую, куда предписывали атаковать указания Ставки. Неудивительно, что ни на одном из направлений главкоюз не смог добиться успеха, так как сил у него не хватало вообще, а отсутствие конницы в первых линиях сводило на нет задачи преследования и довершения поражения противника.

Получается, что с одной стороны, главкоюз вроде бы и подчинился требованиям Ставки, переведя часть резервов на свой левый фланг, а с другой стороны, продолжал рваться к Ковелю, лишь разбрасывая силы. Наверное, А. А. Брусилов был бы более последователен, если бы наступал в каком-либо одном направлении. М. В. Алексеев почувствовал, что единого по замыслу наступления фронтов может и не быть, а грандиозный успех армий Юго-Западного фронта требовал своего развития уже теперь.

Формальный отказ Брусилова от переноса всех усилий на южное крыло 8-й армии вынудил Алексеева, который не мог сместить высших генералов своей волей (действовать через императора ему было недостойно), санкционировать действия главкоюза по суворовскому принципу «ближнему виднее». В итоге уже 3 июня М. В. Алексеев вновь приказывает наступать на Ковель.

Здесь следует заметить, что после упомянутых пертурбаций с попытками переноса направления главного удара армий Юго-Западного фронта генерал Алексеев уже и сам заразился идеей безоговорочного наступления на Ковель, чтобы объединить операцию двух фронтов в единое целое. Последующие директивы Ставки, вплоть до середины сентября, будут приказывать главкоюзу наступать на ковельском направлении, дабы захватить сам город, железнодорожную станцию и весь укрепленный район. Беда М. В. Алексеева вовсе не в его военном гении, на который столь резко обрушиваются некоторые исследователи, порой противопоставляющие его А. А. Брусилову, а в складе характера, не отличающемся сильной волей. А. А. Керсновский говорит: «Повторилось то же, что за два года до того в Галиции – при наступлении на Львов. И тогда, как и теперь, изменившаяся стратегическая обстановка требовала полководческого решения. И тогда, и теперь генерал Алексеев, нащупывая и чувствуя это решение, не сумел провести его в жизнь – не смог ясно и чеканно его сформулировать, отменив первоначальные, оказавшиеся нежизнеспособными директивы»[147].

Можно лишь посетовать на то, что тандем руководства Ставки Верховного командования, бывший одним из вариантов в августе 1915 г.: Михаил Васильевич Алексеев – великий князь Николай Николаевич, так и не состоялся.

Помимо прочего, армии Юго-Западного фронта выполнили и союзную миссию: оттянули на себя все неприятельские резервы с Итальянского фронта, вынудив австрийцев прекратить там наступательные операции. Напомним, что помимо многочисленных просьб как самих итальянцев, так и ходатайствовавших за них англичан и французов, посланник Италии в Российской империи Карлотти четыре раза лично посещал российское Министерство иностранных дел. При этом в последний раз туда была доставлена телеграмма итальянского короля Виктора-Эммануила, адресованная русскому императору Николаю II.

На протяжении долгого периода в отечественной историографии этот факт – факт решающей помощи итальянцам со стороны русского Юго-Западного фронта – не вызывал сомнения. Но ныне по данному вопросу раздаются и переоценочные мнения, выдвигаемые, очевидно, под влиянием иностранной литературы, склонной преуменьшать заслуги и вклад Российской империи в исход и результаты Первой мировой войны. Так, в одной из фундаментальных работ весьма настойчиво, даже дважды на протяжении одной главы, повторяется, что в Италии австрийские удары в мае 1916 г. «затухали сами по себе и остановились уже 30 мая», а наступление русского Юго-Западного фронта «лишь ускорило формальное окончание Трентинской операции австрийцев»[148].

Это действительно так. С одной стороны… Но вспомним, что австро-германское командование рассчитывало, что в 1916 г., надломленные поражениями предшествовавшей кампании, русские армии не смогут провести масштабного наступления на Восточном фронте, а потому все резервы смогут идти под Верден и… в Италию! Все эти резервы должны были надломить итальянскую волю к дальнейшему участию в войне. Именно поэтому значительное число тяжелых орудий и было отправлено с Восточного фронта на Итальянский, что во многом помогло русским армиям Юго-Западного фронта одержать победу. Эти тяжелые батареи после первых двух недель Брусиловского прорыва вновь поспешили на восток, чтобы остановить русское наступление.

Отражение одной атакующей волны в операции еще отнюдь не означает, что они не возобновятся вновь и вновь с новой силой. Логически, сравнительно долговременные оперативные паузы Юго-Западного фронта в июне – июле также должны были бы рассматриваться в вышеуказанном труде как принципиальное прекращение наступательной инициативы русских. Но ведь брусиловское наступление-то продолжалось, и в огне, бушевавшем на востоке, сгорали все новые и новые австрийские и немецкие дивизии, которые в противном случае (а также и в том раскладе, что предполагался австро-германцами весной) должны были бы находиться совершенно в иных местах.

Только в группу А. фон Линзингена, дравшуюся в Ковеле, с Итальянского фронта к началу июня были отправлены 29-я и 61-я австрийские пехотные дивизии. В начале июня переброски австро-венгерских соединений на Восточный фронт продолжались: 30 мая – 48-я пехотная дивизия и несколько тяжелых артиллерийских дивизионов, 4 июня – 44-я и 59-я ландверные дивизии, а также сводная (6-я и 18-я горные бригады) дивизия, 8 июня – 9-я пехотная дивизия. Тогда же к переброске на восток стали готовиться 10-я пехотная, 34-я пехотная и 43-я ландверная дивизии.

Немецкие же резервы, шедшие в Галицию и Румынию, жизненно требовались на Сомме, где союзники в очередной раз показали себя далеко не самым лучшим образом. Начальник германского Большого Генерального штаба Э. фон Фалькенгайн готовил контрудар на Сомме, и теперь пришлось отказаться от этой идеи. Не говоря уже о том, что штурм Вердена был свернут, как только австро-германцы осознали масштаб русской победы и угрозу крушения Австро-Венгрии. Теперь «верденская мясорубка» продолжалась по инерции, без перспективы германского успеха.

Всё и вся отправлялось в Галицию. Даже из-под Салоник немцы умудрились перебросить против русского Юго-Западного фронта пять дивизий. А австрийские резервы должны были бы целиком и полностью очутиться в Италии, чтобы обеспечить победу (сумели бы англо-французы, скованные на Сомме, помочь итальянцам – это вопрос).

Следуя такой логике, надо признать, что независимо от военных действий на Восточном фронте австрийцы уже в конце мая признали свое поражение в Италии в ходе летней кампании 1916 г. Вряд ли это так. Скорее наоборот, поражение итальянцев под Трентино побуждало австрийское командование перебросить сюда все резервы, создать оперативную паузу, и затем вновь начать наступление в Италию.

Более того – со времени вступления Италии в войну данное широкомасштабное наступление весны 1916 г. было первым со стороны австрийцев. И именно поэтому Ф. Конрад фон Гётцендорф придавал ему столь важное значение. Именно для этого наступления Конрад просил у Фалькенгайна 9 германских пехотных дивизий, и, когда немцы отказали, Конрад снял с Восточного фронта свои лучшие войска, тем самым лишив свои войска на востоке последних резервов.

Именно поэтому успех Брусиловского прорыва оказался столь впечатляющ. Да, наступление австрийцев на Итальянском фронте первоначально было просто приостановлено, но после удара русских оно вообще не могло быть возобновлено в кампанию 1916 г. Сами же австро-венгры сообщают: «Злосчастное для австрийцев выступление русских вызвало… еще 10 июня [нового стиля] решительное уклонение от больших целей наступления на Италию. Имевшие место в ближайшие дни атаки уже велись под знаком этого поворота. Они являлись уже только откликами миновавшей грозы». И еще: «В течение третьей недели июня беспокоящее напряженное состояние относительно русских принудило австро-венгерское главнокомандование к решению, которое для него все еще было очень нежелательным: сделалось настоятельно необходимым прекратить наступление на Итальянском театре военных действий»[149].

Надо напомнить, что параллельно с операцией в Трентино австрийцы наступали и на Изонцо. План Конрада как раз и состоял в том, чтобы нанести удар из района Трентино, параллельно при этом сковав главные силы итальянцев на реке Изонцо. Тем самым итальянские армии получали австрийский прорыв в свои тылы. То есть австро-венгерские армии оперировали в двух направлениях! И ведь австрийцы едва не прорвались в долину Изонцо, что им удастся в октябре 1917 г., когда русского военного фактора уже более не существовало. Годом же ранее успех Брусиловского прорыва не позволил австро-германцам сделать этого – сломать итальянцев – вынудив противника не только отправить все резервы на восток, но даже и кардинально ослабить свой Итальянский фронт.

Вряд ли можно сомневаться в том, что без успеха армий Юго-Западного фронта не было бы и вступления в войну Румынии. Остановись русские войска на первой неприятельской оборонительной линии, захлебнись русские удары в самом начале – и румыны остались бы в прежнем положении нейтралитета. А ведь русско-румынские войска на Румынском фронте к декабрю 1916 г. оттянули на себя 41 дивизию противника. Где могли оказаться эти дивизии, не будь Брусиловского прорыва?

Как говорит и Э. Людендорф, «на Итальянском фронте дело шло о крупной операции, которая с самого начала по своему замыслу для достижения действительного успеха требовала значительно больших сил, чем имелось в наличии. Сознание этого, вероятно, и привело к столь сильному ослаблению Восточного фронта, которое, при значительном превосходстве русских, несомненно, представляло опасность даже в случае достижения решительного успеха в Италии. Удачно отбитое зимнее наступление русских (на реке Стрыпа – Авт.), кажется, уничтожило в Австро-Венгрии всякие опасения за Восточный фронт»[150].

Действительно, Брусиловский прорыв начался уже после того, как итальянцам удалось отразить первые австрийские атаки. Однако наступление русских ускорило окончание активности австрийцев на Итальянском фронте вообще в кампании 1916 г., и позволило итальянцам перейти в контрнаступление. Ведь австрийские армии пытались наступать вплоть до 1 июня, а 11-го числа они уже начали отход на заранее подготовленные рубежи. Но ведь вызвано-то это было не столько тем, что итальянская оборона оказалась несокрушимой, сколько тем, что отныне все австро-венгерские резервы и часть сил из Италии шли на восток.

Ф. Конрад фон Гётцендорф уже не мог рассчитывать ни на один лишний снаряд, одно лишнее орудие или пулемет, одного лишнего солдата, для того чтобы возобновить натиск в Италии. Даже больше – теперь Итальянский фронт отдавал Восточному фронту все, что только возможно. Даже и сами потери австрийцев в ходе Трентинской операции составили всего около 80 тыс. чел.: 10 тыс. убитыми, 45 тыс. ранеными, 26 тыс. пленными. Потери итальянцев – 15 тыс. убитыми, 76 тыс. ранеными, 56 тыс. пленными[151]. При этом большая часть австрийских потерь пришлась как раз на период отхода. Разве это причина для окончательного прекращения той операции, что должна была сломать Италию?

Ничуть не отрицая значения побед итальянского оружия в принципе, мы вправе задаться вопросом: неужели потери в 80 000 человек (а насколько они были бы меньшими, не дай А. А. Брусилов итальянцам возможности перейти в контрнаступление?) побудили Конрада признать свое окончательное поражение в Италии в 1916 г.? А не потеряй австро-германцы на востоке полтора миллиона человек? Так что одно дело – приостановка одной отдельно взятой операции, которую итальянцы действительно сумели отразить, и совсем иное – полномасштабная реализация военного планирования австрийской стороны на ведение боевых действий в Италии летом – осенью 1916 г.

Западные историки также не отрицают решающей роли русского наступления в отношении операций в Италии. Б. Лиддел-Гарт говорит: «Редко внезапный удар приводил к таким поразительным стратегическим результатам. Благодаря прорыву Брусилова было остановлено наступление австрийцев на Италию; Фалькенгайн был вынужден перебросить войска с Западного фронта на восток и тем самым отказаться от проведения кампании на истощение в районе Вердена; Румыния вступила в войну против Центральных держав. Этот удар вызвал отставку Фалькенгайна, которого заменили Гинденбург и Людендорф». Наступление Юго-Западного фронта, и именно оно в первую голову, заставило неприятеля отказаться от наступательных планов в Италии и под Салониками, а также снизило напряжение боев под Верденом, подарив французам еще целых две недели оперативной паузы для усиления укрепленного района, прокладки местных железных дорог и подтягивания резервов. Впоследствии сражения на востоке, развернувшиеся южнее Полесья, всемерно способствовали союзникам и во время битвы на Сомме.

В России считали, что австрийцы вернули на восток пять армейских корпусов. Даже если цифра в пять корпусов, переброшенных из Италии на Восточный фронт, и является завышенной, то уже лишь одно это упоминание говорит нам о том, что планы австрийского командования сломить Италию в кампании 1916 г. рухнули 25 мая. И рухнули исключительно вследствие Брусиловского прорыва. И как раз этот-то вывод ни в коей мере не может подлежать сомнению, если, конечно, не тасовать факты во имя ничем не оправданной переоценки.

2.1. Конница в Луцком прорыве

Позиционная война, установившаяся на Восточном фронте по итогам кампании 1915 г., не оставила кавалерии значительного места на поле боя. Пулемет останавливал любые кавалерийские атаки, заграждения из колючей проволоки – не давали коннице развернуться в линию, сосредоточенная в огневых точках артиллерия уже не позволила бы кавалеристам добраться до себя. Наконец, скрывшаяся в окопах и траншеях пехота оставалась в недосягаемости для клинка всадника.

Соответственно, конница из средства развития успеха в решающий момент боя постепенно превратилась в средство преследования только в условиях значительного поражения врага, доходящего до полного материального и морального разгрома. Но для этого требовалось сначала нанести противнику это поражение. Если на Западном фронте, во Франции кавалерия вообще довольно быстро сошла на нет, ввиду малой протяженности фронта и его чрезвычайной насыщенности техникой, то на востоке масштабы борьбы и относительная бедность противоборствующих сторон в техническом отношении позволяли использовать кавалерию в несравненно большем объеме.

В кампании 1916 г., замыслив широкомасштабный прорыв неприятельской обороны на востоке усилиями трех многочисленных фронтов, русское командование намеревалось исправить прошлые ошибки и использовать кавалерию большими массами. Наштаверх М. В. Алексеев планировал после производства прорыва бросить в него конницу, чтобы довершить успех и освободить значительные территории по итогам победы в той или иной операции.

Не являясь специалистом в использовании конницы, генерал Алексеев отдал подготовку развития успеха в прорыве в компетенцию фронтов. Про войска Западного (А. Е. Эверт) и Северного (А. Н. Куропаткин) фронтов говорить нечего: там вовсе ничего не сделали. Армии Северного фронта вели локальные бои, а прорыв армий Западного фронта под Барановичами провалился. Таким образом, применительно к кампании 1916 г. следует говорить только о Юго-Западном фронте А. А. Брусилова, чьи армии достигли выдающегося успеха в Луцком (Брусиловском) прорыве.

Общая численность конницы Юго-Западного фронта к моменту майского наступления достигала внушительной цифры в более чем 60 тыс. сабель – до 1/2 всей конницы русской действующей армии. Такое сосредоточение обусловливалось, прежде всего, условиями местности. Северный фронт должен был наступать в болотах и узких дефиле, где применение больших конных масс было по определению невозможно. Западный фронт наносил главный удар, для чего ему передавалась большая часть тяжелой артиллерии. В то же время армии Юго-Западного фронта располагались на широком фронте южнее Полесья, имели против себя более слабого по сравнению с немцами противника – австрийцев. Надо сказать и то, что два кавалерийских корпуса фронта располагались на стыке двух фронтов, закрывая географически неудобный свой болотисто-лесной местностью «провал» Полесья.

Австрийцы могли противопоставить войскам А. А. Брусилова около 27 тыс. сабель. Таким образом, русские имели более чем двукратное превосходство над противником в коннице, что позволяло с успехом использовать кавалерийские корпуса после вероятного успеха в прорыве неприятельской обороны. Конечно, производя этот подсчет, надо знать, что общая цифра складывается как из отдельной армейской конницы (корпуса и дивизии), так и войсковой конницы. Но в любом случае, двукратный перевес русской стороны в саблях не подлежит сомнению.

Большая часть русской кавалерии была сведена в кавалерийские корпуса, а ряд более мелких кавалерийских подразделений находился в распоряжении корпусов и дивизий в качестве войсковой конницы. Кроме того, несколько кавалерийских дивизий находилось в резервах армий и фронта (12-я кавалерийская дивизия барона К.-Г. Маннергейма). По армиям конница распределялась следующим образом:

– 8-я армия (А. М. Каледин): 4-й кавалерийский корпус Я. Ф. фон Гилленшмидта в составе 9 тыс. шашек, 13 тыс. штыков, 112 пулеметов, 82 орудия. Также 8-й армии передавался 5-й кавалерийский корпус Л. Н. Вельяшева в 6 тыс. шашек, 1,3 тыс. штыков, 31 пулемет. 12-я кавалерийская дивизия непосредственно перед ударом была передана из резерва фронта в резерв командарма-8. Всего в 8-й армии насчитывалось 23 тыс. шашек, считая и войсковую конницу.

– 11-я армия (В. В. Сахаров): Заамурская пограничная конная дивизия Г. П. Розалион-Сошальского в 4 тыс. шашек. Всего в 11-й армии насчитывалось 6 тыс. шашек.

– 7-я армия (Д. Г. Щербачев): 2-й кавалерийский корпус великого князя Михаила Александровича в 6 тыс. шашек при 26 пулеметах и 20 орудиях. В резерве командарма-11 находилась 6-я Донская казачья дивизия Г. Л. Пономарева. Всего в 7-й армии – 12,3 тыс. шашек.

– 9-я армия (П. А. Лечицкий): 3-й кавалерийский корпус графа Ф. А. Келлера в 11 тыс. шашек при 24 пулеметах и 20 орудиях. Резерв командарма-9 составляла Кавказская Туземная конная дивизия князя Д. П. Багратиона. Всего в 9-й армии насчитывалось 19 тыс. шашек.

Все орудия в конных частях были легкими и, как правило, конными. Кроме того, как видно из перечисления конных частей, большую часть конницы получили фланговые армии – 8-я (северный фас) и 9-я (южный фас) – которые получали главные задачи. На плечи войск 8-й армии ложилась задача главного удара на Юго-Западном фронте. А войска 9-й армии своими успешными действиями должны были побудить Румынию вступить в войну на стороне Антанты. Таковы были задачи, поставленные перед фронтом Ставкой, и затем эти задачи были спущены вниз, в армии фронта.

Очевидно, что решающая роль в поддержке предстоящего прорыва отводилась той конной массе, что находилась в 8-й армии А. М. Каледина. Прежде всего, это относится к 4-му кавалерийскому корпусу Я. Ф. Гилленшмидта. Состав 4-го кавкорпуса:

– к 22 мая в составе 8-й армии: 16-я кавалерийская дивизия Н. Г. Володченко, 2-я казачья Сводная дивизия П. Н. Краснова, 3-я Кавказская казачья дивизия П. Л. Хелмицкого, 7-я кавалерийская дивизия Ф. С. Рерберга. Общая численность: 9126 шашек, 13 272 штыка (+1128 в командах), 112 пулеметов, 82 орудия;

– к 19 июня в составе 3-й армии: 16-я кавалерийская, 3-я кавалерийская (Е. А. Леонтович), 2-я казачья Сводная, Забайкальская казачья (И. Д. Орлов), 3-я Кавказская казачья, 1-я Кубанская казачья (А. Д. Кузьмин-Короваев) дивизии. Общая численность: 15 504 шашки, 2268 штыков в командах, 97 пулеметов, 54 орудия[152].

Организация прорыва неприятельской обороны в 8-й армии носила характер создания сильных групп на различных направлениях, объединенных общей целью. В качестве цели ставился захват мощного железнодорожного узла – Ковеля, с намерением развития прорыва навстречу удару Западного фронта, который должен был совместно с армиями Северного фронта опрокинуть германцев и развивать наступательную операцию на виленском стратегическом направлении. Следовательно, захват Ковеля предполагался как промежуточный этап между достижениями тактической (уничтожение противостоящих сил противника на оборонительных линиях) и оперативной (развитие прорыва в Польшу) задач.

Ударная группа 8-й армии, получившая условное наименование Ровненской группы, состояла из 8-го армейского корпуса В. М. Драгомирова, 32-го корпуса И. И. Федотова, 39-го корпуса С. Ф. Стельницкого, 40-го корпуса Н. А. Кашталинского. Эти войска должны были наступать на луцком направлении, используя наиболее удобная для удара местность, дабы затем выйти к Ковелю с юга.

Для атаки непосредственно на Ковель сосредотачивалась группа А. М. Зайончковского в составе 3-го армейского корпуса и 5-го кавалерийского корпуса. То есть очевидно, что конница должна была развивать успех прорыва 30-го армейского корпуса – одного из лучших корпусов русской армии. Еще севернее располагалась Сарненская группа – 4-й кавалерийский корпус Я. Ф. Гилленшмидта, поддерживаемого 46-м армейским корпусом Н. М. Истомина.

Казалось бы, что организация предстоящего прорыва являлась правильной. Ударная группа движется на Ковель обходом через Луцк, в то время как еще две группы, в каждой из которых сосредоточен армейский корпус и кавалерийский корпус, прорываются на Ковель. Согласно замыслу штаба фронта, конная масса должна была ударом на Ковель не только занять данный железнодорожный узел, но и выйти в тыл той разгромленной неприятельской группировке, что будет отброшена от Луцка, где наносится главный удар, к Ковелю.

Однако все было не так просто. Дело в том, что сама по себе взятая конница не могла прорвать австро-венгерскую оборону. Кавалерия предназначалась для развития успеха после того, как тактическая зона неприятельских оборонительных рубежей будет прорвана и занята пехотой при поддержке артиллерии. Как видим, задача прорыва возлагалась на армейские корпуса (30-й и 46-й), а развитие прорыва – на кавалерийские корпуса (4-й и 5-й).

Как указано, 4-й кавалерийский корпус Я. Ф. фон Гилленшмидта, располагавшийся севернее Ковеля, поддерживался 46-м армейским корпусом Н. М. Истомина. То есть формально все было правильно. Изюминка заключалась в слабом кадровом составе этой пехоты. В 46-й корпус входили второочередная 77-я пехотная дивизия В. Г. Леонтьева, сильно разбавленная новобранцами после боев 1915 г. А также – только что образованная из ополченцев и новобранцев 100-я пехотная дивизия С. И. Гаврилова. Более того – 100-я пехотная дивизия по численности являлась половинной, представляя собой одну бригаду.

Передача 8-й армии 4-го кавалерийского корпуса означала, что конная масса должна будет нанести свой удар по врагу. Поэтому 5-й кавалерийский корпус должен был наступать вслед за 4-м кавкорпусом. В конную группу (ее мы будем условно называть группой Гилленшмидта) были переданы 50 дополнительных легких 3-дюймовых орудий. Штаб фронта еще предполагал, что после успеха прорыва главной группы на луцком направлении тяжелая артиллерия, которой в войсках Юго-Западного фронта катастрофически не хватало, – 168 орудий на 4 армии, так как львиная доля тяжелых батарей была отдана Западному фронту А. Е. Эверта, – будет переброшена в группу Гилленшмидта. Правда, этого так и не произошло.

Имела ли право на существование такая группировка конницы 8-й армии в Брусиловском прорыве? Ведь стоит напомнить, что приданная группе Гилленшмидта пехота была исключительно слаба, предварительной подготовки прорыва не проводилось, а тяжелая артиллерия отсутствовала. Участник войны, в будущем эмигрант-белогвардеец Е. А. Месснер, писал, что такая группировка явилась бессмысленной. Месснер считал, что «планом генерала Брусилова, который хочется назвать невежественным уже потому, что главнокомандующий, располагая 13 кавалерийскими дивизиями, все 13 включает в ударные группы для атаки мощной и глубокой фортификационной системы, непосильной, может быть, и для пехоты». И далее он разъясняет подробно причину неудачи прорыва: «Прорыв фортификационной системы – дело артиллерийско-пехотное; коннице, неогневому роду войск, тут делать нечего. Ее можно приберечь для завершения битвы, когда пехота прорвется через всю фортификационную систему противника. Брусилов же забывал всю войну, что он общевойсковой (генеральный) полководец, и думал, как и в бытность свою корнетом, кавалерийским образом. Это – отличный образ военных мыслей, но для главнокомандующего фронтом он не годится. Если в Черновицком сражении конница атаковала неприступные окопы, то это не значит, что план Брусилова был хорош – хороша была, изумительно хороша была конница. Нельзя также не удивиться постановкой конных дивизий в резерв Ровненской группы 8-й армии и ударных групп 7-й и 9-й армий. Их немыслимо было применить для поддержки атакующей пехоты, потому что коню не пройти в лабиринте траншей и ходов сообщения да еще под напряженнейшим вражеским огнем. А если употребить эти конные дивизии в спешенном виде, то их огневая и ударная сила будет так незначительна, что в позиционном сражении роли большой не сыграет»[153].

Действительно, штаб Юго-Западного фронта, передав 4-й кавалерийский корпус 8-й армии, последовательно настаивал на производстве прорыва и на этом участке, который должен был ведь организовывать не Брусилов, а штаб 8-й армии. Однако командарм-8 вообще не предусматривал использование конницы в прорыве, отводя ей роль прикрытия северного фаса армейской линии. Таким же образом, кстати говоря, поступил командарм-9 П. А. Лечицкий, отправив 3-й кавалерийский корпус в окопы напротив Черновиц.

Другое дело, что, настаивая на вводе большой конной массы в сражение, главкоюз должен был лично проконтролировать разрешение этой проблемы и провести надлежащую группировку конницы 8-й армии, раз уж командарм-8 не желал использовать конницы по ее прямому назначению – вводу в прорыв. Этого-то А. А. Брусилов не сделал, ограничившись общими указаниями и даже больше того – отдав приказ об ударе конной массой по предварительно не разрушенной пехотой обороне врага.

Такой подход не мог принести успеха. Кавалерия не может стать средством прорыва укрепленной полосы. Ее роль – средство развития такого прорыва. Давление на фланги отступающих частей противника должно перемалывать его войска и дробить сопротивление на отдельные очаги. То есть – локализация флангового нажима, а при удаче – и окружения, до подхода своей пехоты.

В любом случае прорыв конницы есть великий моральный фактор окончательного поражения врага, так как один только вопль далеко в тылу «Казаки!» способен заставить неприятельские обозы побежать и забить дороги для своих отходящих войск. Для войск же главное – психологическое ощущение постоянного присутствия на фланге конницы врага, с глубоким заходом ее в тыловую зону. А в русской армии конница применялась как средство проведения редких и ограниченных по своим результатам контратак узко тактических задач.

Многочисленная конница 8-й армии – два кавалерийских корпуса – была сосредоточена на отшибе от главных сил, в стороне от атаки главной группы, на неудобной для прорыва местности. И это в то время как конница была так нужна в центре, где австрийцы бежали, бросая оружие, и требовалось только добить бегущего неприятеля, введя в прорыв большие конные массы. Ошибкой стало то обстоятельство, что корпус генерала Гилленшмидта предназначался не для преследования, а для организации прорыва без поддержки тяжелой артиллерии, сквозь неприятельские позиции, укреплявшиеся 8 месяцев.

Безусловно, Брусилов постарался насытить группу Гилленшмидта пехотой – 13 тыс. штыков – это почти целая пехотная дивизия. Плюс 46-й армейский корпус, пусть и слабого состава. Однако генерал Брусилов не дал главного – средств для непосредственного производства прорыва: должного количества артиллерии, в том числе тяжелых батарей. Легкие орудия не смогли проделать в обороне противника надлежащих брешей, и потому удар дивизий 4-го кавалерийского корпуса захлебнулся, несмотря на тот факт, что неприятельские окопы защищались спешенными кавалеристами венгерской конницы и польскими легионерами.

Противник имел на противостоящем русскому 4-му кавалерийскому корпусу участке 1, 9 и 11-ю кавалерийские дивизии, а также Польский легион. Укрепленная полоса здесь состояла из 3 линий траншей с 3 полосами проволочных заграждений по 4 ряда кольев, а также фугасы. На наиболее опасных участках окопы были усилены несколькими бетонными капонирами для пулеметов и противоштурмовых 57-мм орудий.

Откуда же взялось столько огневой мощи у этих спешенных кавалерийских дивизий, оказавших русским надлежащий отпор? Ответ прост: в ходе боев 1916 г. австрийским кавалерийским дивизиям придавались пехотные батальоны. Это при том, что созданные еще в 1915 г. при кавалерийских дивизиях стрелковые дивизионы (из спешенных конников) как раз в 1916 г. были развернуты в стрелковые полки. Русская разведка отмечала, что у неприятеля «кавалерийские дивизии в рассматриваемый период превратились в полупехотные путем не только разворачивания стрелковых дивизионов в полки, но и придачи кавалерийским дивизиям пехотных батальонов и даже полков. Подобно пехотным дивизиям, и кавалерийские теперь входят в состав корпусов (армейских и конных)»[154]. Например, в 4-ю кавалерийскую гонведную дивизию графа Маренци был включен 3-й босно-герцеговинский полк, в 7-ю кавалерийскую дивизию генерала Мицевски – 16-й ландверный полк.

Соотношение сил на участке прорыва группы Гилленшмидта изначально было не в пользу войск Брусилова: русские – 14 400 штыков и 6526 сабель против 27 500 штыков и 9700 сабель. Поэтому в 4-й кавалерийский корпус к моменту наступления передали 3-ю Кавказскую казачью дивизию и 7-ю кавалерийскую дивизию. Также сюда же был переброшен 46-й армейский корпус, южнее которого находился 5-й кавалерийский корпус. Русские не имели решительного перевеса в силах и средствах, чтобы конница смогла бы прорвать неприятельскую оборону.

Еще на совещании командармов в Волочиске 5 апреля главкоюз А. А. Брусилов указал (правда, последним пунктом в обширном списке указаний): «В прорыв, образовавшийся после атаки, надлежит пускать конницу, не считаясь с потерями, и направить ее в глубокий тыл противника, где конница найдет широкое поле для использования своих боевых качеств при действиях массами»[155]. 15 апреля командарм-8 представил генералу Брусилову оперативный план атаки 8-й армии. Согласно этому плану, правый фланг армии должен был обеспечивать атаку по центру на Луцк, оставаясь в стороне от общего наступления. Главкоюз остался недоволен тем, что 4-й кавалерийский корпус останется вне участия в наступлении, и потому, как говорилось выше, усилил корпус еще двумя кавалерийскими дивизиями. А для поддержки сюда же был направлен 46-й армейский корпус. Затем к группе Гилленшмидта был подтянут и 5-й кавалерийский корпус.

Удар конной массой на Ковель должен был проводиться по приказу Ставки. Директива М. В. Алексеева от 18 мая гласила:

«…10. Дабы при благоприятных условиях использовать успех 8-й армии и развить действия сильным конным отрядом в направлении на Ковель, Западному фронту временно передать в состав 4-го кавалерийского корпуса 3-ю Кавказскую кавалерийскую дивизию и спешно перебросить еще одну кавалерийскую дивизию в район Высоцка, Городище на Горыни.

11. Главкоюзу полезно изыскать способы усиления этого конного отряда еще одной конной дивизией из войск своего фронта. Разработка действий этого отряда возлагается на Юго-Западный фронт, ибо самые действия должны развиваться в полном взаимодействии с задачей 8-й армии»[156].

Таким образом, передав в группу Гилленшмидта те войска, что предназначались штабом 8-й армии для пассивного обеспечения главного удара (46-й армейский и 5-й кавалерийский корпуса), штаб фронта вынуждал А. М. Каледина и его помощников озаботиться организацией удара конницей на Ковель. Хуже всего было то, что кавалерийские начальники – и Гилленшмидт и Вельяшев – сочувствовали Каледину, а не Брусилову, разделяя мысль о пассивной задаче для кавалерийских корпусов.

В качестве первоочередной цели 4-му кавкорпусу было поставлено: «Прорваться в общем направлении на Ковель с целью разгромить тыл противника, уничтожая его запасы, склады, железные дороги, внося беспорядок в его тыл, и тем способствовать продвижению 8-й армии и большему разгрому живой силы противника». Казалось бы – куда уж яснее? Однако высшими штабами забывалось, что только пехота – хорошая пехота, при поддержке мощной артиллерии, может пробить оборону врага, а уже потом туда бросается кавалерия. Участник войны справедливо писал: «При прорыве укрепленной полосы противника конница сосредоточивается сзади и выжидает результаты атаки своей пехоты. Когда последней пройдены вторая и третья линии укреплений, когда противник принужден обратиться к маневру, конница атакующего стремительно бросается вперед на образовавшиеся фланги и тыл, помогая пехоте расширить прорыв. В последнюю войну, зачастую, с прорывом лишь одной первой линии, русское командование требовало от своей конницы развития успеха, по справедливости не получая такового»[157].

Командарм-8 вообще не сочувствовал идее прорыва неприятельской обороны конницей, а главкоюз пытался задействовать в наступательной операции все свои силы, дабы сковать противника по всему фронту и свершить ряд прорывов на различных участках, чтобы раздробить единство неприятельской обороны. Когда штабы армий подавали в штаб фронта свои предварительные планы, Каледин вообще отвел 4-му и 5-му кавкорпусам, плюс 30-й армейский корпус, роль прикрытия правого фланга армии.

Брусилов заставил 8-ю армию дать коннице наступательную задачу. В итоге Каледин перевел 30-й армейский корпус ближе к ударной группе, а 5-й кавалерийский корпус – за группу Гилленшмидта, то есть отнесся к идее штаба фронта сквозь пальцы, не следил и не подталкивал кавалерию так, как это следовало бы сделать. Вот и вышло, что ничего не вышло.

Войска 8-й армии бросились вперед 23 мая 1916 г., после более чем суточной артиллерийской подготовки, сразу же добившись блестящих успехов при прорыве австро-венгерской обороны. Уже к исходу третьих суток противостоявшая русским 4-я австрийская армия эрцгерцога Иосифа-Фердинанда была уничтожена и рассеяна (сам командарм-4 подал в отставку и был сменен генералом Терстянски), и был взят Луцк. Генерал-квартирмейстер германского Восточного фронта М. Гофман писал, что отступление 4-й австрийской армии «носило характер беспорядочного бегства»[158].

Первой в Луцк ворвалась 4-я стрелковая Железная дивизия А. И. Деникина, который на своем опыте мог убедиться, как сильно не хватало конницы победоносной пехоте 8-го и 40-го армейских корпусов. В 1931 г. Деникин в статье «Железная дивизия в Луцком прорыве. 1916–1931» писал: «Представляется необъяснимым отсутствие за фронтом намеченного прорыва сильных резервов и конной массы для развития удара… Конница 8-й армии (6 кавалерийских дивизий из 7) располагалась в долине Стыри на второстепенном участке, крайне пересеченном, лесисто-болотистом, имея впереди немногочисленную сеть дорог-дефиле и болота Стохода… Произошло ли это от забвения принципов полевой войны, от недоверия к своей коннице или вообще от отсутствия веры в серьезный успех наносимого удара?»[159]

Успеху выполнения приказа Брусилова препятствовали три обстоятельства. Во-первых, командарм-8 не собирался атаковать конницей, а потому штаб армии не сделал ничего, чтобы добиться победы в Сарненской группе – не было проведено даже переподчинения начальников 4-го кавалерийского, 5-го кавалерийского и 46-го армейского корпусов единому начальнику. Атаковать должен был только 4-й кавалерийский корпус, «при содействии» 46-го армейского корпуса. А 5-й кавалерийский корпус вообще оставался в стороне, не атакуя в Сарненской группе и не развивая успех Ровненской группы.

Во-вторых, слабый состав пехоты 46-го армейского корпуса и отсутствие предварительной подготовки прорыва на данном участке фронта отнюдь не могли способствовать достижению успеха. В-третьих, в группе Гилленшмидта не было тяжелых батарей, что не позволило русским во время артиллерийской подготовки ни подавить австрийскую артиллерию, ни разбить пулеметные точки. Итог – успех был поставлен в прямую зависимость от доблести войск, но ведь кавалерия все-таки не пехота и училась сражаться, прежде всего, в конном строю, а не в пеших цепях.

Тем не менее удар должен был состояться. На следующий день после начала наступления 8-й армии, 24 мая Брусилов сообщил Каледину: «Приказываю во что бы то ни стало спешить действиями 46-го и 4-го кавалерийского. Если не будет решительных, быстрых действий, то результат не будет значительный». В тот же день штаб фронта отдал следующий приказ Гилленшмидту: «Обстановка требует с вашей стороны самых решительных, быстрых действий. Обращаю ваше усиленное внимание на необходимость проникновения в глубокий тыл и перехвата линии железных дорог Ковель – Сарны, и в особенности Ковель – Луцк»[160].

В любом случае, главкоюз возлагал на группу Гилленшмидта большие надежды. Удар кавалерии должен был усилить степень разгрома противника – 4-й австрийской армии – а также способствовать быстрому переходу в руки русских железнодорожного узла Ковель. Пока конница подтягивалась к переднему краю, перегруппировывалась артиллерия, корпуса 8-й армии продолжали развивать прорыв в районе Луцка.

Между тем группа Гилленшмидта должна была, как то требовалось теорией, ударить пехотой, прорвать неприятельскую оборону и ввести в прорыв конницу. Согласно приказу от 24 мая, в 22.00, 77-я пехотная дивизия В. Г. Леонтьева должна была этой ночью прорвать неприятельскую оборону на фронте Галузия – Костюхновка. В связи с тем, что 100-я пехотная дивизия была только образована, а по численности не превышала бригаду, ее участие в бою не предусматривалось.

Я. Ф. Гилленшмидт пытался до предела насытить атакующие части артиллерией. Пушки кавалерийских дивизий (так как тяжелой артиллерии не было вообще, и конкомкор-4 пытался возместить качество тяжелых гаубиц количеством легких пушек) передавались в распоряжение 46-го армейского корпуса Н. М. Истомина. Так, 2-я Сводная казачья дивизия отдала 8 пушек. В 3-й Кавказской казачьей дивизии осталось 4 пушки, и в 7-й кавалерийской дивизии – 8[161]. Для развития прорыва конница делилась на три колонны. Правая (Краснов) – 24 сотни и 6 орудий, левая (Рерберг) – 24 эскадрона и сотни и 4 орудия, резервная (Хелмицкий) – 22 сотни, 12 эскадронов, 8 орудий. Резервная колонна должна была идти за правой колонной. Здесь же находился и сам генерал Гилленшмидт.

Удар подразделений 77-й пехотной дивизии не увенчался успехом. Австрийцы (вернее, венгерские кавалеристы и поляки) отбили атаки русских, и к утру русская пехота была вынуждена отойти на первоначальные рубежи. Таким образом, все наличные резервы 8-й армии стояли на месте, в то время как в центре, в связи с воронкообразным расширением фронта и потерями атакующих эшелонов, уже начинало не хватать войск. С. Г. Нелипович говорит, что 5 пехотных (с учетом прибывавших 23 мая) и 6 кавалерийских дивизий Юго-Западного фронта предназначались для развития успеха[162]. Однако именно эти кавалерийские дивизии были сосредоточены в группе Гилленшмидта и остались в стороне от развития прорыва.

Конечно, фактически конница и не должна расширять прорыв, для этого есть корпуса, идущие вслед за первым эшелоном атаки. Кавалерия, получив оперативную свободу действий, должна рвать тылы неприятеля. И прорваться в эти тылы в условиях позиционной борьбы конница сможет лишь после того, как поддержанная артиллерийским огнем пехота прорвет укрепленные линии неприятельской обороны, создав «оперативный мешок», в который должна вливаться кавалерия, превращая тактический успех в оперативный прорыв. Неудивительно, что и сам противник больше всего опасался массового конного удара русскими вслед за продвигающейся вперед пехотой армейских корпусов.

Австрийцы ждали русскую кавалерию в районе Луцка, заранее предполагая, что остановить ее не удастся. Никто и не мог подумать, что штаб Юго-Западного фронта бросит конницу на прорыв нетронутой австрийской обороны строго к востоку от Ковеля. Даже после того, как австро-германскому командованию стало ясно, что русская кавалерия не пойдет на Ковель с юго-востока, оно все равно не понимало, почему русские не попытались бросить конные массы на Львов через Рава-Русскую. Ведь такой ход понудил бы австро-германцев разбросать подходившие из глубины резервы по пространству, не имея сильной группы ни в одной точке обороняемого пространства.

Так, из 2-й австрийской армии Э. фон Бём-Эрмолли, оборонявшейся против 11-й русской армии, на поддержку 4-й армии эрцгерцога Иосифа-Фердинанда в первые несколько дней с начала русского наступления были переброшены 29-я пехотная дивизия, 92-я ландверная бригада, 21-я кавалерийская бригада. Кроме того, оборонявшиеся в центре австро-венгерские армии, что отражали атаки русской 11-й армии В. В. Сахарова, вынуждены были бы постоянно оглядываться назад, помня о нависшей фланговой угрозе со стороны русского конного кулака. По итогам кампании австрийцы с недоумением и радостью сообщают: «Мысль, что Брусилов со своей многочисленной конницей может достигнуть Ковеля, обойдя Луцк и Торчий, или что он может прорваться в юго-западном направлении на Львов через зиявшую брешь и поставить под угрозу фланг галицийского фронта противника, к счастью оборонявшихся, от него ускользнула»[163].

Главной целью являлся прорыв сам по себе, невзирая на число потерь, так как успех компенсировал бы все потери: Ковель был необходим для продолжения наступления навстречу армиям Западного фронта А. Е. Эверта. Следовательно, штаб фронта не забывал и не мог забывать о группе Гилленшмидта, даже и получая оптимистичную информацию из всех четырех армий фронта. Так, 25 мая А. А. Брусилов вновь сообщал А. М. Каледину: «Еще раз повторяю мое непреклонное требование 4-му кавалерийскому корпусу немедленно, во что бы то ни стало пробиться и произвести набег, не выжидая результата для 46-го корпуса. Пробиться должно на линии Кухоцка Воля, Езерна, Серхов, слабо занятой спешенной конницей. Если Гилленшмидт это выполнить не может, то сменить, назначить Володченко». Как видим, штаб фронта уже засомневался в том, что кавалерийские начальники настроены на решительный удар, раз в указании штабу армии проскальзывает вероятность смены командования 4-го кавалерийского корпуса.

На следующий день требования главкоюза повторились: «Прошу передать генералу Гилленшмидту мое полное неудовольствие его слабыми действиями и плохой распорядительностью. Есть моменты, когда энергия должна быть всесокрушающая, а действия конницы в таких случаях должны быть нахальны и дерзки». Расширять удар на луцком направлении было нечем, 12-я кавалерийская дивизия еще не выдвинулась вперед, а 4-й и 5-й кавалерийские корпуса продолжали бездействовать. Директива штаба фронта от 26 мая гласила: «Всей кавалерии, в особенности 4-му корпусу, во что бы то ни стало, невзирая ни на какие потери, пробиться в тыл противника…»[164]

В Луцком прорыве русские опасались потерять фланги между армиями и корпусами. Прежде всего, это относилось к 8-й армии, атаковавшей на широком фронте и вскоре после начала наступления распылившей свои ударные группы в пространстве. Между тем, понеся большие потери в тактической глубине обороны, австрийцы были принуждены отводить свои войска на промежуточные рубежи. Чтобы не допустить организованного отхода неприятеля, было необходимо немедленно перейти в преследование конницей, дабы окружить и уничтожить врага еще до его выхода на новый рубеж и последующего закрепления на нем. Немедленное преследование не дает противнику возможности соединиться с подходящими резервами и перейти к жесткой обороне. Цель преследования: расчленение, окружение и последующее уничтожение отходящих неприятельских группировок.

Нельзя было забывать, что к Ковелю уже подходили эшелоны с германскими подкреплениями. В случае приостановки атаки 8-й армии немцы успевали сцементировать развалившуюся оборону австро-венгров. Болотистая местность, прикрывающая разливом реки Стоход Ковель, способствовала обороне. В итоге так и получилось, когда конница не сумела прорвать оборону противника, а наступление Ровненской группы корпусов было приостановлено – это позволило австро-германцам укрепить свои позиции перед Ковелем, превратив их за лето в укрепленный район, насытить боевые порядки артиллерией и пулеметами. Уже 3 июня немцы нанесли ряд сильных контрударов по корпусам 8-й русской армии, остановив их продвижение и вынудив русских перейти к обороне.

Возможно, что определенной ошибкой стало неподчинение генерала Гилленшмидта генералу Истомину. Нельзя забывать, что «основным правилом для ввода кавалерии в действие при развитии прорыва, является обязательное проведение ее частей через руки пехотных начальников, делавших прорыв»[165]. Русские войска действовали порознь. И объединял их действия Я. Ф. Гилленшмидт, не сочувствовавший идее удара кавалерийской массой на Ковель. Возможно, что комкор-46 Н. И. Истомин сумел бы заставить конницу броситься вперед и выполнить приказ штаба фронта, не отвлекаясь на потери.

Стремительность наступления конницы не дает противнику возможности совершить перегруппировку, чтобы парировать натиск наших войск, собрать свои войска в один кулак и восстановить нарушенную систему управления своими войсками. Главная задача прорывающейся вглубь обороны неприятеля конной массы – дезорганизация неприятельского управления, разгром тылов, деморализация противника, перехват путей отхода его войск, нарушение коммуникационных линий. Советский исследователь справедливо заметил, что в позиционной войне роль конницы «заключается в использовании успеха, уже достигнутого другими войсками. Попытка дать ей самостоятельную задачу по прорыву неприятельского расположения в первоначальной стадии операции была бы, конечно, смелым решением, но в то же время и самым неудачным ее использованием (4-й кавалерийский корпус в 8-й армии во время майского наступления генерала Брусилова в 1916 г.)»[166].

В тот же вечер 26-го числа Я. Ф. Гилленшмидт отдал приказ об ударе всем корпусом, вследствие того, что 46-й армейский корпус застрял и не может пробить брешь в обороне противника, чтобы пропустить в прорыв конницу. Однако для наступления были выделены только казаки, а остальная кавалерия стояла в резерве, ожидая результатов. Понятно, что казачья дивизия, имевшая еще меньше огневых возможностей, нежели 77-я пехотная дивизия, хотя и при превосходстве в качестве человеческого состава, не могла иметь успеха. Надо помнить, что спешенная конная дивизия представляет собой пехотный полк.

Получается, что 26-го русские пытались прорвать позиции неприятеля одним полком. Такая атака успеха не могла иметь заведомо, и конкомкор-4 это прекрасно понимал. Атака 2-й казачьей Сводной дивизии П. Н. Краснова у деревни Вулька-Галузийская захлебнулась под огнем венгерских пулеметов, и спустя два дня бесплодных попыток генерал Гилленшмидт отказался от ее продолжения, дабы не терять зря войска, так как стало ясно, что прорваться самостоятельно коннице не удастся.

Уже после войны, в своих воспоминаниях, главкоюз сожалел, что не сменил генерала Гилленшмидта еще до начала наступления. Брусилов считал, что неуспех удара на ковельском направлении Сарненской группой всецело зависел от личности конкомкора-4 – имеются свидетельства, что генерал Гилленшмидт являлся человеком, мягко сказать, противоречивым. Будущий донской атаман в период Гражданской войны А. П. Богаевский вспоминал, что уже в мирное время Гилленшмидт «обращал на себя внимание некоторыми странностями, одной из которых были ночные путешествия по казармам и конюшням, и сон днем». Далее А. П. Богаевский сообщает, что «в Великую войну, уже будучи командиром кавалерийского корпуса, он держал себя иногда так странно, что однажды его начальник штаба генерал Черячукин, доведенный до отчаяния его поведением, вынужден был доложить об этом командующему армией… ночью командир корпуса, под влиянием какой-то бредовой идеи приказал своим вестовым арестовать командующего армией со всем штабом. Поднялся большой переполох, дело, однако, как-то замяли…»[167].

Если учесть, что по плану операции после прорыва кавалерийские корпуса должны были вдобавок форсировать Стоход и пересечь железную дорогу, то становится ясно, что 4-й и 5-й кавалерийские корпуса самостоятельно не могли выполнить задачи высшего командования. Просто потому, что не было пехоты, способной пробить хоть малую брешь для того, чтобы конница могла броситься в тыл противника. Начальник штаба Юго-Западного фронта В. Н. Клембовский указывает даже, что «выбор Гилленшмидта был сделан лично Брусиловым, хотя начальник штаба фронта [сам Клембовский], знакомый с деятельностью кавалерийской дивизии генерала Гилленшмидта во время наступления к Сану, докладывал, что на такую роль он не годится и надо назначить другое лицо, например генерала Володченко»[168].

Тем не менее А. А. Брусилов не сменил Я. Ф. Гилленшмидта, отдав это на откуп армейского командования. Поэтому жалобы главкоюза задним числом тем более лишены основания. Кроме того, нельзя не отметить, что, невзирая на все свои недостатки, генерал Гилленшмидт являлся боевым офицером. П. Н. Краснов, непосредственный подчиненный Гилленшмидта, сообщает, что конкомкор-4 очень часто приезжал во вверенные ему соединения и со своим штабом «жил почти на самой позиции»[169]. Большинство командиров корпусов вообще не бывали на передовой, предпочитая командовать из глубокого тыла.

Конные массы были нужны на луцком направлении, где для них открывался оперативный простор. Отсутствие кавалерийского преследования потрясенных и деморализованных австрийцев позволило австро-германскому командованию удержать русских в тактической зоне прорыва и спасти отступавшую артиллерию. А так кавалерия группы Гилленшмидта по своему оперативному замыслу явилась последствием устарелой тактической идеи наполеоновской эпохи, когда кавалерия была орудием удара-прорыва, а не маневра-обхода.

Русские не сумели обеспечить тесное взаимодействие активных участков прорыва, разделенных позиционным фронтом. 23, 24, 26 мая русская конница пыталась пробиться к Ковелю через заросли колючей проволоки, уничтожение которых не было проведено, ввиду отсутствия тяжелой артиллерии и недостаточного числа даже артиллерии легкой. Не желая зря терять людей, генерал Гилленшмидт, в конце концов, отказался от возобновления атак.

То есть – выполнять указания, на которых настаивал штаб фронта, не желавший перебросить конницу туда, где она действительно могла принести пользу: на луцкое или даже львовское направление в 11-ю армию. Участник войны пишет: «Необходимость в обученной, решительной кавалерийской массе особенно чувствовалась перед прорывом у Поставы – Нарочь в марте 1916 г., а затем в Брусиловском прорыве в мае – июне 1916 г. Но могучего кавалерийского резерва не было собрано в это время для набега в тыл противника»[170].

27 мая позиции австро-венгров атаковала резервная колонна группы Гилленшмидта. Эта атака также не имела успеха. А 28 мая командарм-8 сообщал Брусилову: «При создавшейся обстановке, когда значение форсируемого участка позиции и для противника возросло, считаю производство здесь прорыва с наличными силами без направления сюда сильной пехотной поддержки и хотя бы одной тяжелой батареи, необеспеченным… Полагаю, шансов мало в указанном направлении. Лучше повременить». В тот же день, но несколько позже, Каледин телеграфировал: «Сообщаю, что генерал Истомин вполне разделяет мнение генерала Гилленшмидта и просит перенесения центра удара к его левому флангу»[171].

Таким образом, прав отечественный военный теоретик А. А. Свечин: «В то время, как на фронте прорыва наши части свободно передвигались и только не хватало конницы для глубокого захвата тылов противника, на крайнем правом фланге конная масса производила ненужный маневр, не суливший существенных результатов»[172]. Не зря потом сетовал генерал Деникин: «Казалось, блестящий прорыв 40-го корпуса требовал немедленного развития введением резервов и кавалерии и неотступным преследованием разбитого противника… Это чувствовалось интуитивно и рядовой массой… Но две пехотные дивизии, бывшие в резерве армии и фронта, были направлены на второстепенные направления – в 30-й и 32-й корпуса, два конных корпуса сидели в болотах Стыри, а оставшаяся 12-я кавалерийская дивизия 24-го была передвинута в Петчаны (в нашем тылу), а 25-го выходила на фронт 32-го корпуса… Вместо равнения по передним – подравнивание»[173].

С другой стороны, можно ли сказать, что высшие штабы заранее ожидали того ошеломительного успеха, что выпал на долю армий Юго-Западного фронта на первом этапе Брусиловского прорыва? Поэтому-то в тех армиях, что выполняли главные задачи, как говорилось выше, конница обеспечивала пассивные участки фронта. А в центральных армиях кавалерия располагалась в резерве командармов и не смогла вовремя прибыть на место сражения, чтобы довершить победу ударом по глубокому неприятельскому тылу. Возможно, что П. И. Залесский также справедлив, когда говорит, что «кавалерия не была заготовлена, что и вполне правильно – так как это была только демонстрация, а не главный удар. Как вдруг, демонстрация развилась так удачно, что дала… прорыв!»[174].

Так или иначе, но после нескольких дней атак, производимых не одновременно всей массой трех корпусов – 46-го армейского и 4-го и 5-го кавалерийских – австро-венгерские войска сумели удержать свои позиции. Это – главный итог, что подвел черту под развитием тактического успеха в оперативный прорыв усилиями 8-й русской армии. Громадная масса русской конницы осталась вне прорыва, невзирая ни на понукания штаба фронта, ни на требования складывавшейся на фронте обстановки.

Оставалось лишь поблагодарить войска за то, что они сумели сделать. Приказ по 4-му кавалерийскому корпусу гласил: «Славные Донцы, Волгцы и Линейцы, ваш кровавый бой 26 мая у Вульки-Галузинской – новый ореол славы в истории ваших полков. Вы увлекли за собой пехоту, показав чудеса порыва. Бой 26 мая воочию показал, что может дать орлиная дивизия под командованием железной воли генерала Петра Краснова…»[175] Сам П. Н. Краснов в этом бою был ранен пулей в ногу.

Упреки в адрес штаба 8-й армии тем более имеют под собой основание, если вспомнить об использовании резерва командарма. Южнее, как раз на луцком направлении, командарм-8 А. М. Каледин держал в своем резерве 12-ю кавалерийскую дивизию барона К.-Г. Маннергейма. Несмотря на просьбы барона скорее ввести конницу в бой, генерал Каледин не позволил 12-й кавалерийской дивизии пуститься в преследование, чем позволил австрийцам спасти свои батареи. Только 27-го числа 12-я кавалерийская дивизия получила задачу форсировать Стырь к югу от Луцка, дойти до Владимир-Волынского и отсечь коммуникации противника[176].

Конечно, время было уже упущено, так как 8-я армия была приостановлена приказом штаба фронта, чтобы восстановить единство фронта между растянувшимися и понесшими большие потери пехотными корпусами. Как несколько иронически характеризовал в своем дневнике эту остановку Юго-Западного фронта М. Гофман, «русские до того поражены своей победой, что приостановились и ничего не предпринимали… пожалуй больше всего удивлены этой победой сами русские»[177].

Невзирая на огромные потери в ходе Брусиловского прорыва, австро-венгры сумели спасти большую часть своей техники – артиллерию и пулеметы. Причина этому – неумение высших русских штабов применить кавалерию. Как справедливо заметил по этому поводу А. А. Керсновский, «став высшими начальниками, Брусилов и Каледин перестали быть кавалеристами»[178]. Но если А. А. Брусилов пытался сделать хоть что-нибудь, подталкивая конницу к атакам, то А. М. Каледин изначально отвел коннице пассивную роль. Ни штаб фронта, ни штаб армии не предприняли той перегруппировки, что позволила бы ввести в прорыв два кавалерийских корпуса.

Использование кавалерии в прочих армиях Юго-Западного фронта также не оказалось на надлежащей высоте. Конечно, эти армии не имели по два с лишним кавалерийских корпуса, а 11-я армия располагала вообще только одной конной дивизией. Но 7-я и 9-я армии получили по своему кавалерийскому корпусу, а потому можно было бы ожидать, что конница добьется своей доли успеха. Этого не произошло – нигде кавалерия по различным причинам не смогла развить прорыв.

Этот факт говорит не о том, что Брусилов или Каледин оказались несостоятельными кавалерийскими военачальниками, а о том, что подобный подход к кавалерии как к вспомогательному роду войск был свойствен русскому генералитету. Недаром же успех действий кавалерии, как правило, ставился в зависимость не от использования ее в общевойсковом бою, а от личных качеств кавалерийского командира, командующего данным конным подразделением. Удивительная проговорка об этом обстоятельстве прозвучала из уст первого начальника Генерального штаба и одного из умнейших русских генералов, Ф. Ф. Палицына, еще за год до Брусиловского прорыва. В беседе с великим князем Андреем Владимировичем (запись в дневнике последнего от 18 мая 1915 г.), генерал Палицын заметил: «Ни одного кавалерийского начальника хорошего нет. Я все думаю, не следовало бы хоть Ренненкампфа взять в кавалерийские начальники, это его сфера»[179].

Безусловно, конница Юго-Западного фронта была использована бездарным образом. Военный историк пишет по этому поводу: «Кавалерия фронта (свыше 60 тыс. сабель) не сыграла своей роли в операции. Кавалерийское командование оказалось неспособным применить конницу при развитии тактического прорыва в оперативный. Часть конников вынуждены были находиться в окопах, прикрывая растянутый фронт»[180]. Таким образом, штаб фронта, собрав сравнительно большие армейские резервы на направлении главных ударов армий (особенно, в 8-й армии), лишил свои войска единственного средства развития прорыва на оперативную глубину – кавалерии.

Бесспорно, что в позиционной войне главную роль играет артиллерия – тактика огневого боя. Процитируем вновь эмигранта и яростного недоброжелателя генерала Брусилова: «Но „берейтор“ остался при своей вере в победоносную конницу, и при своем кавалерийском пренебрежении к огню, к артиллерии. Корнет и ротмистр должны доверять сабле, полковник и генерал кавалерийские могут мечтать о „шоке“, то есть о столкновении их конного строя с вражеским конным строем, но главнокомандующий фронтом, составленным главным образом из пехоты и артиллерии, должен думать по-пехотному и по-артиллерийски, а не по-кавалерийски. Брусилов же думал как конник, и это была ошибка, из-за которой Луцк-Черновицкая победа оказалась разительной, но решительной, завершающей войну не стала»[181]. Е. Э. Месснер показывает, что А. А. Брусилов, прежде всего, рассчитывал на успех конного удара по еще несломленной обороне противника. Жаль, что Месснер ничего не говорит о генерале Каледине, который вообще отказался от использования кавалерии в прорыве и не смог ввести в громадный «провал» в австрийской обороне даже и одну кавалерийскую дивизию, с которой, кстати говоря, А. М. Каледин начинал войну.

Конница не может самостоятельно прорвать укрепленный фронт в отрыве от основных сил пехоты. Кавалерия есть средство для развития прорыва, но никак не для его свершения, что есть задача общевойскового (и, в первую голову, пехотного) боя. Вдобавок конные батареи кавалерийских корпусов никоим образом не могли способствовать прорыву укрепленных позиций врага. Для этого необходимо хотя бы небольшое количество тяжелых гаубиц, чтобы уничтожить неприятельскую противоштурмовую артиллерию, бьющую прямой наводкой по наступающей пехоте, а также и пулеметные гнезда.

Если главкоюз рассчитывал бросить в неприятельский тыл свою кавалерию, то ему следовало сосредоточить в районе Луцка сразу два или три конных корпуса (то есть, фактически, целую конную армию) и развалить ею вражеский фронт, как только австрийцы побежали на запад. Конница должна была доломать уже надломленный пехотой фронт неприятеля, растягивая его фланги от железных дорог, что лишало австро-германцев единственного средства контрманевра, которое спасало их под Ковелем. Прорвав укрепленные линии неприятеля пехотой и артиллерией, конница своим порывом не только преследует врага, довершая его разгром (в эпоху железнодорожного маневра это есть средство верное только в отношении тактики, но никак не оператики), но, прежде всего, создает искусственные фланги.

Тем самым дробится единство сопротивления крупных подразделений противника на локальные очаги. В это же время ударные пехотные группировки создают оперативное давление на фланги врага, не позволяя ему закрепиться и перегруппироваться для сильного контрудара (частные контрудары всегда довольно легко парируются победоносными частями). Эта задача, разумеется, чрезвычайно трудная, однако летом 1916 г. против австрийцев вполне решаемая.

К сожалению, командование Юго-Западного фронта подошло к задаче наступления, во-первых, с формальной точки зрения (несмотря на свою активную позицию на первоапрельском совещании, А. А. Брусилов при планировании ограничился лишь возможностью частного успеха наступления армий фронта). Во-вторых, штаб фронта и штабы армий как будто бы «забыли» о возможностях кавалерии на данном театре военных действий. Во многом второе вытекало из первого: если считать, что твоя главная задача есть сковывание сил противника и его локальный разгром, то тщательной подготовкой действий подвижного рода войск заниматься, действительно, ни к чему. Ограничение задач своих войск тактической целью – взломом обороны противника, уничтожением противостоящей группировки и привлечением к себе резервов неприятеля – понудило русских командиров отказаться от подробного планирования достижения оперативных целей в наступлении.

Так или иначе, но за операцию фронта, прежде всего, отвечает главком. На нем и главная доля вины за неиспользование конницы в той фазе прорыва, что являлась наиболее удобной для разрушения обороны противника. Такой вывод в отношении генерала Брусилова блестяще подчеркнул в своем труде А. А. Керсновский: «Этот кавалерист не нашел кавалерии… Превосходная конница Юго-Западного фронта осталась неиспользованной. Из 13 дивизий была использована лишь одна (9-я у Порхова) – и как раз на труднейшем участке. В какой триумф превратилась бы наша победа, кинься IV и V конные корпуса – 20 тысяч шашек (и каких шашек!) – преследовать наголову разбитого врага под Луцком… Семь кавалерийских дивизий на правом крыле фронта сидели по брюхо коня в болоте, три на левом крыле двинуты были в горы… Нашей победе не хватило крыльев»[182].

Одним из возможных выходов могла стать своевременная передача левофланговой 3-й армии Западного фронта в состав Юго-Западного фронта, дабы русские имели возможность одновременного удара с севера и юга на город. Соответственно, 4-й и 5-й кавалерийские корпуса были бы введены в бой после того, как войска 3-й армии прорвали бы оборону противника. Впоследствии так и вышло, Ставка передала Брусилову 3-ю армию, но было уже слишком поздно: ковельский укрепленный район оказался под контролем немцев. Отлично понимавшие сложившуюся обстановку немцы своей упорной обороной, отличавшейся высокой активностью, сорвали планы русского командования.

За неимением моторизованных соединений, кавалерия была единственным фактором превращения позиционной войны в маневренную: от ее действий на оперативном просторе могла зависеть судьба кампании. Британский ученый пишет: «Во время Великой войны и еще два десятилетия после, кавалерия все еще была мобильной военной силой, единственно способной быстро и произвольно перемещаться по открытой местности. В 1917 г. танки были слишком медленны и ненадежны, механический транспорт был по-прежнему привязан к дорогам. Это очень смелое допущение, разумеется, но если прорыв мог быть совершен, развить успех могла только кавалерия. Такое быстрое развитие прорыва было настоятельно необходимо, если ставить перед собой цель – возвращения в практику мобильной войны и достижение решительной победы»[183]. Однако командование Юго-Западным фронтом не использовало своего козыря.

При отсутствии значительного превосходства в живой силе и преимуществе противника в технике (артиллерия, особенно тяжелая и пулеметы), кавалерия была тем козырем, что должен был превращать победу в разгром. Дальняя, но весьма достижимая перспектива – вывод Австро-Венгрии из войны серией широкомасштабных и стремительных операций в Галиции в первой половине лета 1916 г. К сожалению, как отмечает советский исследователь, «Брусилов не создавал достаточных резервов, а имеющиеся большие массы конницы… законсервировал в окопах. Бездеятельность конницы не позволила русскому командованию изолировать район операции от прибывших резервов противника, что очень хорошо было использовано австро-германцами, которые, опираясь на свои железнодорожные возможности, почти всегда создавали равновесие сил. Развитие наступления задерживалось и не достигало решительного результата»[184].

Таким образом, прекрасная конница Юго-Западного фронта, которая могла и должна была решить судьбу прорыва, а с ним, вполне вероятно – и разгрома австро-венгерской военной машины, не была использована исключительно вследствие ошибок высших военачальников. Невзирая на ряд отдельных героических атак, ударов и успехов, в целом кавалерия фронта осталась вне рамок той роли, которую она могла и должна была сыграть в Брусиловском прорыве. Субъективная причина – неумение, а то и нежелание командиров всех уровней использовать конницу в прорыве тем методом, что был необходим для общего успеха – развитие прорыва в оперативную глубину. Объективная причина – изменившиеся условия ведения военных действий, что привнесли в военное искусство условия позиционной борьбы.

Глава 3. Западный фронт: удар на Барановичи

Подготовка наступления

При составлении плана кампании на 1916 г. привилегия нанесения главного удара передавалась армиям Западного фронта, во главе которого стоял А. Е. Эверт, участник Русско-японской войны 1904–1905 гг., один из наиболее осторожных русских военачальников, прославившийся не столько крупными победами, сколько отсутствием тяжелых поражений. Вероятно, это обстоятельство также учитывалось императором Николаем II при назначении генерала Эверта на пост главнокомандующего армиями Западного фронта в августе 1915 г., когда русские еще продолжали отступать на восток под ударами немцев.

В решениях совещания 1 апреля в Ставке, где также учитывались и обязательства, принятые на себя русскими на межсоюзных конференциях в Шантильи, основным методом действий русских армий в 1916 г. признавались активные наступательные действия. Мысль о нанесении главного удара именно по германцам исходила от англо-французов, настоявших перед русской стороной на данной точке зрения в ноябре 1915 г. в Шантильи: «Французский главнокомандующий навязал нам идею наступления к северу от Припяти, тогда как слабое место неприятельского расположения было на нашем Юго-Западном фронте. Отсюда – порочный план кампании 1916 г.: нагромождение всех сил и средств на Западном фронте для заведомо безнадежного наступления, вдобавок и не состоявшегося, тогда как обещавшее полную победу наступление генерала Брусилова не смогло быть своевременно поддержано. Генерал Жоффр помыкал нашими главнокомандующими как сенегальскими капралами. Позволявшие так с собой обращаться наши злополучные стратеги показали тем самым, что лучшего и не заслуживают, но за все их ошибки страдать пришлось России»[185].

Согласно оперативно-стратегическому планированию, разработанному М. В. Алексеевым, все русские фронты должны были наносить одновременные, комбинированные удары, взаимодействующие друг с другом в оперативном плане. Армии Западного фронта, которым отдавалось право главного удара, должны были наступать на Вильно, тесно взаимодействуя с армиями Северного фронта, действующими из района Двинска по сходящимся направлениям навстречу армиям Западного фронта. Армии Юго-Западного фронта должны были притянуть на себя германские резервы, одновременно наступая ударной (8-й) армией на стыке с Западным фронтом.

Укрепление русской действующей армии зимой 1915/16 г. во всех отношениях – людские резервы, техника, боеприпасы, обучение войск и т. д. – позволяло надеяться на успех. При этом признавалось, что слабость железнодорожной сети, остававшейся в руках русских на Западном театре военных действий после Великого отступления 1915 г., не позволит с должной уверенностью парировать удары противника, буде тот вновь перенесет свои усилия на Восточный фронт. Следовательно, необходимо наступать самим, благо, что захват инициативы и совместные удары на западе и на востоке были закреплены решениями межсоюзной конференции.

Слабым местом все еще оставалось снабжение армии боеприпасами: их производство не позволяло насытить войска всем необходимым в надлежащей степени. Однако для успеха прорыва неприятельского фронта и развития этого успеха генерал Алексеев признал необходимым одновременное наступление на всех фронтах, чтобы активным порывом сковать не только сами противостоящие неприятельские группировки, но и резервы противника, расположенные в глубине полосы обороны.

Такой принцип действий предоставлял атакующей стороне (русским) немалые шансы на направлении главного удара, так как параллельно предполагавшееся наступление союзников во Франции не давало немцам возможности перебрасывать войска с одного фронта на другой. Учитывая, что штабы каждого из фронтов самостоятельно намечали участок прорыва, Ставка полагала, что преодоление укрепленных рубежей врага составит первостепенную задачу армий, после чего можно будет перейти и к непосредственному управлению маневренными действиями войск. Но и здесь следовало заранее задуматься о взаимодействии фронтовых группировок.

Если рассмотреть намеченные фронтами участки прорыва, то можно видеть, что стоявшие севернее Полесья Северный и Западный фронты более взаимодействовали друг с другом, нежели с Юго-Западным фронтом. Удары Северного и Западного фронтов должны были раздробить единую систему обороны германских армий на востоке и обозначить два очага сопротивления: севернее Пинска с последующим отходом в Восточную Пруссию, и южнее болотистой местности Полесья с направлением в центр русской Польши, сданной врагу в 1915 г. При этом основной задачей русских армий должно было стать нанесение противнику максимально возможных потерь на линии борьбы за укрепленные позиции при производстве прорыва: в России хорошо понимали, что резервы неприятеля близки к исчерпанию.

Очевидно, что М. В. Алексеев ставил развитие успеха в зависимость от складывающейся обстановки. При этом передача главного удара именно на Западный фронт, по мысли стратегов Ставки, позволяла развить прорыв в любом направлении: либо по направлению на Вильно совместно с армиями Северного фронта, либо на Брест-Литовск совместно с армиями Юго-Западного фронта. Выбор главного направления должен был определиться уже после преодоления неприятельского позиционного фронта, в зависимости от достигнутых войсками каждого из наступающих фронтов непосредственных результатов.

В конце концов, Ставкой Верховного командования учитывалось, что передача главного удара на Западный фронт имеет массу видимых преимуществ:

1) сосредоточение наибольшего числа русских дивизий именно на Западном фронте, что предоставляло неоспоримый перевес над противником;

2) отказ от массовых железнодорожных перебросок, дабы еще больше не расстраивать и без того захромавший после 1915 г. русский транспорт;

3) наиболее выгодное стратегическое исходное расположение: прорыв в направлении на Вильно или Брест-Литовск, так или иначе, разрезал единство австро-германского фронта на изолированные очаги, что вынуждало противника прибегнуть к широкомасштабным маневренным военным действиям, где преимущество скорее получало русское количество живой силы, а не немецкое качество в технике;

4) возможность одновременного наступления на всем Восточном фронте: поддержка главного удара армиями Северного и Юго-Западного фронтов, как только неприятель будет вынужден отступать под угрозой вероятного окружения;

5) вполне вероятная переброска германских резервов на восток, что позволяло союзникам в свою очередь надеяться на большие успехи в кампании 1916 г.

При этом налицо были и существенные недостатки:

1) необходимость нанесения главного удара как раз по германской военной машине, которая в ходе войны неоднократно выказала свое неоспоримое качественное превосходство над русской системной организацией;

2) вероятность провала всей кампании в случае неуспеха;

3) большие усилия и, следовательно, большие жертвы, нежели в случае удара по союзникам Германии.

Действия русских фронтов в немалой степени жестко зависели от решений конференций в Шантильи. А именно там союзники отвергли единственно разумное предложение, выдвинутое русской Ставкой, о переносе основных усилий в кампании 1916 г. на Балканы. Не желая усиления Российской империи, англо-французы отказались от русского плана. Алексеев проявил свой стратегический талант, однако позиция союзников не позволила его реализовать.

В итоге было принято вынужденное решение бить именно по германским войскам, что являлось для русских наиболее тяжелой задачей. Конечный неуспех должен быть возложен как на союзников, настоявших на наступлении севернее Полесья, так и на русскую верховную власть в целом. Именно царский режим в ходе всей войны послушно подчинял свои решения и действия короткому поводу союзников, как это и положено для финансово зависимой страны.

Выявленные преимущества в глазах Верховного командования и лично генерала М. В. Алексеева перевесили недостатки (а что еще мог сделать Алексеев?), и на совещании 1 апреля в Ставке, где утверждались основные положения оперативно-стратегического планирования кампании, главный удар на лето 1916 г. передавался на Западный фронт.

Первоначально предполагалось, что армии Северного и Юго-Западного фронтов перейдут в наступление несколькими днями ранее Западного фронта, дабы оттянуть на себя резервы противника. Однако главкоюз А. А. Брусилов был вынужден наступать более чем на неделю раньше намеченных сроков, чтобы помочь Италии, где отбитые австрийцы готовили новую операцию, будучи уверены в том, что русские после 1915 г. не способны к мощному наступлению. Русские войска Юго-Западного фронта 22 мая бросились в атаку, начав знаменитый Брусиловский (Луцкий) прорыв. Теперь дело оставалось за армиями, стоявшими севернее Полесья.

Однако с самого начала летнего наступления командование Западного фронта стало всячески тянуть время, маскируя постоянными якобы объективными задержками явное нежелание наступать. Ведь еще на первоапрельском совещании А. Е. Эверт, поддерживаемый главнокомандующим армиями Северного фронта А. Н. Куропаткиным, выступил против самой идеи наступления. Даже после вынужденного согласия, полученного под нажимом Алексеева, поддержанного Брусиловым, Эверт и Куропаткин заявили, что не смогут ручаться за успех.

В определенной степени на волю этих военачальников оказывал давление неудачный опыт Русско-японской войны 1904–1905 гг., где сильно укрепленные позиции штурмовались без численного превосходства и огня тяжелых батарей. Соответственно, высший командный состав считал, что «атака против хорошо организованной оборонительной позиции безнадежна»[186]. Ряд авторов обоснованно замечает, что Брусилов, не участвовавший в Русско-японской войне, был свободен от такой психологии заведомого поражения.

Кроме того, провал Нарочской операции в марте 1916 г., когда наступали как раз армии Северного и Западного фронтов во главе с теми же самыми военачальниками, также крайне отрицательно повлиял на проявление наступательной инициативы русских командиров. Большие потери без какого-либо результата, ставшие главным результатом мартовского наступления на озере Нарочь, показали, что прорыв германской обороны есть штука исключительно тяжелая и кровавая. Теперь, потеряв веру в успех прорыва, главкозап А. Е. Эверт и главкосев А. Н. Куропаткин прибегнули к тактике мелкого саботажа в отношении собственной же Ставки: отказ от производства масштабного наступления «по техническим причинам».

Представляется, что в условиях ярко выраженной во всех планах тенденции к широкомасштабному наступлению в 1916 г. командиры, боявшиеся наступать, должны были быть немедленно смещены со своих постов. Однако царь отстранился от самостоятельного решения такого шага, хотя это находилось как раз в пределах только его полномочий, как Верховного главнокомандующего, а М. В. Алексеев не решился настоять перед императором Николаем II на отстранении.

М. В. Алексеев не был свободен в своих действиях в отношении командующих фронтами. Во-первых, ввиду того, что он сам всячески протежировал А. Е. Эверту и А. Н. Куропаткину; во-вторых, вследствие того обстоятельства, что в 1904–1905 гг. он был их подчиненным, а потому не осмеливался настаивать на таком смещении перед императором, четко соблюдая принятое в русской армии ранжирование и чинопочитание. В-третьих, выбор начальников столь высокого ранга все равно оставался за императором, и непосредственно влиять на эти назначения М. В. Алексеев не мог. Так что это обстоятельство и стало роковым для исхода кампании 1916 г. на Восточном фронте.

Однако все вышеперечисленные причины являются факторами субъективного плана. Но был и объективный фактор. Еще с началом войны фронты в составе действующей армии заведомо создавались как стратегические объединения, главнокомандованиям которых предоставлялась свобода в планировании операций. То есть Генеральный штаб вообще отстранялся от планирования военных действий, а Ставка, по сути дела, лишь координировала действия фронтов, что на практике означало введение системы соглашательских, компромиссных мер[187].

Разумеется, что в ходе войны выявилась пагубность такого подхода, а образование трех фронтов (Северный, Западный и Юго-Западный) вместо прежних двух (Северо-Западный и Юго-Западный) в августе 1915 г. поставило на первый план организацию взаимодействия между фронтами для достижения решительных результатов в стратегических операциях. Степень централизации военного управления неизменно повышалась, но после занятия поста Верховного главнокомандующего самим императором Николаем II вся тяжесть свалилась на плечи его начальника штаба М. В. Алексеева. И тут-то в дело вступили те самые субъективные факторы, что еще более усугубляли раздробленность управления.

Кроме того, в кампании 1916 г. еще раз сказались предвоенные установки – фронты (группы армий) рассматривались как самостоятельные стратегические единицы, а Ставка Верховного командования создавалась, прежде всего, для координации действий фронтов и централизации управления действующей армии в борьбе против Германии и Австро-Венгрии. Тем не менее степень самостоятельности фронтовых командований была весьма велика, вплоть до того, что штабы фронтов самостоятельно выбирали себе день начала наступления, пусть и соотнесенный с общими стратегическими замыслами Ставки.

Оперативная независимость фронтов уже играла негативную роль в 1914 г., когда армии Северо-Западного и Юго-Западного фронтов зачастую наступали в расходящихся направлениях, преследуя сепаратные цели, а командующие разрабатывали свои собственные оперативно-стратегические планы. Наиболее ярким примером здесь, наверное, является планирование зимней кампании 1914/15 г., когда Северо-Западный фронт наступал в Восточную Пруссию, одновременно подготавливая вторжение в Познань, а Юго-Западный фронт увяз в Карпатах.

И сам Алексеев, занимавший в начале войны должность начальника штаба Юго-Западного фронта и также немало способствовавший фронтовому сепаратизму, воспринимал сложившийся порядок вещей как нечто само собою разумеющееся. Ведь главнокомандующие фронтами, как начальники стратегических объединений, имели право на собственное видение кампании, обладали массой прав в отношении руководства вверенными им войсками. Да и подчинялись они Верховному главнокомандующему – императору, а не его начальнику штаба. Так что и в 1916 г. А. А. Брусилов, А. Е. Эверт, А. Н. Куропаткин, согласовав свои намерения с М. В. Алексеевым, получали от царя карт-бланш на проведение наступательных операций согласно своим собственным усмотрениям. Именно это и вынуждало генерала Алексеева соглашаться с переносом удара, запаздыванием в сроках и т. д., благо, что император не собирался смещать слишком уж упорствующих в «сепаратизме» комфронта со своих постов.

Таким образом, место для удара выбиралось штабами фронтов. В этом вопросе Ставка целиком передоверилась главнокомандующим фронтами. И вдруг А. Е. Эверт, стремясь всячески перенести сроки предстоящего наступления, 27 мая (армии Юго-Западного фронта уже пять дней как наступают на запад) сообщил А. А. Брусилову, что наступление в районе Пинска невозможно, ввиду болотистой местности и ослабления войск на этом направлении. Создается впечатление, что не генерал Эверт выбирал себе участок прорыва, а кто-то помимо него.

Кроме того, армии Западного фронта в течение длительного время готовили местность к предстоящему прорыву, а потому лучше знали положение дел. Странно, что Ставка и лично М. В. Алексеев не потрудились запросить штабы армий и опереться на их мнение. Советский военачальник (в 1916 г. – младший офицер 4-й армии Западного фронта) пишет, что в двадцатые годы «из высказываний командующего нашей 4-й армией стало ясно, что армия была отлично подготовлена к прорыву укрепленных позиций противника у Молодечно. Командующий был твердо убежден, что с теми средствами, которые ему были даны, он, безусловно, одержал бы победу, а потому „войска были вне себя от огорчения, что атака, столь долго подготавливаемая, совершенно для них неожиданно отменена“. А отменил атаку командующий фронтом Эверт…»[188].

Планирование подготовки наступления и атаки на фронте 4-й армии можно отчасти видеть из донесений и телеграмм командарма-4 А. Ф. Рагозы, о котором говорит В. Л. Абрамов, в штаб Западного фронта и лично А. Е. Эверту. Начальник штаба 4-й армии Н. Л. Юнаков 27 апреля доносил, что для предстоящей атаки «выработан общий план действий армии и установлены частные задачи корпусов». Штабом армии была «разработана группировка тяжелой артиллерии, даны задачи артиллерийским группам, которые ныне заканчивают размещение в назначенных каждой группе районах»; сам же «командарм объезжает войска, знакомится с начальствующими лицами и степенью подготовки войск». На двух совещаниях в штабе армии с командирами корпусов и инспекторами корпусной артиллерии «были обсуждены предстоящие корпусам задачи, вопросы артиллерийской подготовки и установлено единство взглядов на предстоящую работу». Юнаков докладывал, что войсками активно ведется минная война, разведки боем и воздушные разведки, строятся наступательные плацдармы.

К 17 мая был разработан следующий план действий 4-й армии: главный удар наносится войсками 3-го Сибирского корпуса, чья атака развивается 35-м армейским корпусом, и 2-м Кавказским корпусом, чья атака будет развита 11-й Сибирской дивизией. Сибирская казачья дивизия «имеет задачей развитие успеха или оказание поддержки на любом участке фронта армии». Как доносил Рагоза, «строи полков на всем ударном участке армии будут состоять из ряда последовательных, расположенных одна за другой линий густых цепей». Иными словами, сама подготовка прорыва была такой же, что и у Брусилова, – плацдармы, атаки «волнами», сильные резервы, вливаемые в прорыв после потерь передовых корпусов.

В отношении артиллерийской подготовки, «наблюдательными артиллерийскими пунктами обеспечены все батареи, причем многие из них, кроме главных командирских, имеют еще свои запасные, передовые и боковые наблюдательные пункты». За несколько дней до атаки, 20 мая, Рагоза доносил Эверту, что войска готовы, так как подготовка идет уже более месяца. Командарм-4 заявил, что не согласен с переменами в плане, выдвинутыми заколебавшимся Эвертом о фронте главного удара армии, рассчитывая наступать тремя левофланговыми корпусами – 26-м армейским, 3-м Сибирским и 2-м Кавказским[189].

Более того – генерал Рагоза был крайне недоволен переносами прорыва, к которым приступил не желавший наступать главкозап. Телеграмма Юнакова в штаб Западного фронта от 27 мая сообщала, что «командарм согласен отложить атаку на три дня. Дальнейшее промедление он считает невыгодным, так как войска объяснят это сомнением в успехе старших начальников, и дух их упадет». Рагоза считал, что крайний срок атаки – до 2 июня, – «но не штурмовать неприятельские укрепления открытой силой, а применить способы ускоренной атаки»[190].

После первоапрельского совещания в Ставке в распоряжении фронтов было более полутора месяцев, чтобы тщательно подготовить местность для предстоящего прорыва, и здесь военачальник, долженствующий производить главный удар, от которого зависела судьба всей кампании, неожиданно заявляет, что на избранном им же самим участке наступать невозможно! Б. В. Геруа, служивший в гвардии и, следовательно, долженствовавший в составе своей части участвовать в развитии прорыва армий Западного фронта, сообщает о самом характере подготовки наступления: «После сложных переговоров с фронтами и торговли о времени атаки впереди Молодечно на виленском направлении, была назначена дата около 1 июня. Подготовка удара теоретически была обдумана исчерпывающе и старшие штабы (фронта и ударной – 4-й армии) гордились разработкой этого плана. Тем не менее, атаку сначала отложили, а потом и переместили на другое направление – Барановичи – гораздо более трудное по условиям местности»[191]. Единственный инициатор этому – А. Е. Эверт.

Автор известной «Записки без подписи» о причинах неудач русской армии в войне, отправленной императору незадолго до Февральской революции, также полагает, что невзирая на сосредоточение главного удара на молодечненском и двинском направлениях, «решено было превратить демонстрацию генерал-адъютанта Брусилова в самостоятельную операцию, для чего началось рассасывание кулака, скопленного на севере». Соответственно, Барановичская наступательная операция «была задумана наспех, и для подготовки ее был дан ничтожный срок». Так как план для Юго-Западного фронта был переменен, то «исполнение этой [самостоятельной стратегической] задачи, естественно, не могло отличаться ни обдуманностью, ни стройностью проведения ее в частностях»[192].

Как бы в подтверждение своего мнения о необходимости переноса удара, главкозап произвел частную демонстрацию, которая только должна была усугубить мнение о невозможности производства прорыва. 31-го числа левофланговая 3-я армия Л. В. Леша произвела частный удар Гренадерским корпусом Д. П. Парского на Столовичи. Примечательно, что атака планировалась месяцем раньше. Но после совещания в штабе Парского, выслушав мнение артиллеристов – «произвести сколько-нибудь значительные повреждения в укреплениях противника мы своими пушками не можем», было решено от этой идеи отказаться[193].

И вот теперь атаку потребовали из штаба фронта. Первоначально началась артиллерийская подготовка, направленная на проделывание проходов в колючей проволоке австрийцев. Сводка сведений по 3-й армии за 31 мая утверждала, что «разрушение окопов противника тяжелой артиллерией продвигается хорошо». 1 июня Гренадерский корпус пошел в атаку и местами занял первую оборонительную линию, но «удержать захваченную часть позиции германцев не удалось. После ряда контратак противника и сильного обстрела его артиллерии, 1-я и 2-я гренадерские дивизии, усиленные бригадой 81-й пехотной дивизии, к утру 1 июня отошли в исходное положение»[194]. Потеряв до 8 тыс. чел. и не получив ни подкреплений, ни поддержки соседей, корпус отошел на исходные позиции.

Этот удар, произведенный исключительно для «отписки», ничего не решал, да и решить не мог. Главкозап просто-напросто пытался уклониться от наступления. С одной стороны, колебания А. Е. Эверта (разбитого на озере Нарочь) понятны, но с другой, все-таки согласившись на первоапрельском совещании на наступление, причем на главный удар, главкозап не имел права теперь столь недостойным образом уклоняться от взятых на себя перед лицом императора – Верховного главнокомандующего, обязательств. К тому же ведь Юго-Западный фронт сумел совершить прорыв – да еще на четырех направлениях. Конечно, против него находились австрийцы, а не немцы, но ведь главнокомандование Западного фронта должно было заранее учитывать этот фактор и соответственно ему и готовить свой прорыв.

Между тем сосредоточение огромных войсковых масс на Западном фронте не должно было пропасть втуне. К моменту летней кампании в состав Западного фронта входили 2-я армия В. В. Смирнова, 3-я армия Л. В. Леша, 4-я армия А. Ф. Рагозы, 10-я армия Е. А. Радкевича. В резерве Ставки, также переданном Западному фронту, стояла Особая армия (образована пока еще только формально, правильное наименование – гвардейский отряд) В. М. Безобразова, включавшая в себя два пехотных гвардейских корпуса и гвардейский кавалерийский корпус Г. Хана Нахичеванского. Общая численность войск Западного фронта достигала 800 тыс. штыков и сабель, вдвое превосходя противостоявшую русским германскую группировку.

Столь значительные силы, сконцентрированные севернее Полесья в полосе предполагаемого наступления армий Западного фронта, были необходимы ввиду чрезвычайно сильного укрепления германцами своих тыловых позиций. Дело в том, что, как замечалось разведывательным управлением штаба Западного фронта в 1917 г. (для 1916 г. это также было верно), система германского сплошного фронта, в случае ее прорыва, должна была рухнуть вся разом. Причина этого – в чрезвычайной взаимозависимости расположения войск, инфраструктуры и тылового обеспечения германских групп армий на востоке. Русская разведка отмечала, что «подъездные пути паровой и конной тяги в полосе ближнего тыла получили у немцев чрезвычайное развитие. Эти подъездные пути играют громадную роль в деле снабжения германских армий, заменяя собою обозы и транспорты, число которых, особенно пользующихся конной тягой, сокращено до минимума из-за недостатка в лошадях. В последнее время замечалось большое сокращение и автомобильных транспортов, около половины которых отобраны у действующих на русском фронте частей и переданы во вновь сформированные германские дивизии. Такая организация снабжения, несомненно, привязывает немцев к занимаемым ныне позициям, ставя их в очень тяжелое положение в случае отступления»[195].

В условиях разворачивающейся Битвы за Верден и подготовки англо-французами большого наступления на Сомме, согласно договоренностям в Шантильи по поводу действий союзных армий Тройственного согласия в кампании 1916 г., немцы не могли позволить русским прорвать свой фронт. В таком случае им пришлось бы без боя отступать с большинства участков, дабы не быть обойденными с флангов на перспективу окружения и последующего уничтожения в «котлах». Сильных резервов на востоке у немцев не было, а потому решительный прорыв русских армий хотя бы на одном-единственном важнейшем стратегическом направлении в полосе Западного фронта – свенцянском, виленском, гродненском или брестском – означал, что тщательно отстраивавшаяся германцами оборона должна с неизбежностью рухнуть.

Исходя из этого, и нисколько не отрицая вовсе возможность успеха русского удара, немцы отстроили в тылу своего фронта ряд оборонительных линий, в основном представлявших собой (каждая линия) 2 ряда окопов с 5–10 рядами колючей проволоки, усиленных пулеметными точками, артиллерийскими батареями и минометными постами:

– от местечка Мосты (южнее Немана) до Ковеля на 260 верст,

– на правом берегу Нарева от Ломжи до Остроленки, причем сплошная укрепленная полоса тянулась на 45 верст,

– правый берег Буга от Брест-Литовска до Холма общей протяженностью в 100 верст.

Русские крепости, сданные в 1915 г., не были восстановлены в полном масштабе, однако их восточные укрепления были приведены в сравнительный порядок, дабы сдержать русское наступление по мере возможности. Очевидно, в случае обхода крепостных районов наступающими русскими войсками предполагалось бросать крепости, а не оставлять в них заведомо обреченные на сдачу гарнизоны. На всех переправах через реки были возведены предмостные укрепления, причем в ключевых местах строились мощные тет-де-поны, способные обеспечить плацдарм для значительных сил.

Чрезвычайное развитие получило укрепление театра военных действий железными дорогами. За первые 20 месяцев войны, то есть как раз к началу летней кампании 1916 г., на Восточном фронте германские железнодорожные войска провели следующую работу:

– построили 1,1 тыс. км новых железных дорог,

– перешили на европейскую колею или восстановили свыше 7,5 тыс. км дорог,

– построили более 17,6 тыс. метров новых мостов,

– восстановили 17,7 тыс. метров разрушенных мостов[196].

Все русские железные дороги на захваченной немцами территории были перешиты по германскому образцу, однако шпалы оставлялись прежние, что облегчало для русской стороны в случае успеха предстоящего прорыва перешивку железнодорожных колей. Были перестроены в две колеи такие одноколейки как Белосток – Граево – Лык и Калиш – Лодзь – Колюшки. В течение 1916 г. строились новые железные дороги, для связи русской железнодорожной сети с Восточной Пруссией: Шавли – Тауроген – Тильзит, Ковно – Россиены – Тильзит, Сувалки – Маркграбово, Остроленка – Вилленберг. Для увеличения плотности сети строились линии Поневеж – Ковно, Мосты – Слоним – Доманово, и целая железнодорожная сеть южнее Люблина.

Вдоль всего фронта проводилась (строительство окончательно завершено к началу 1917 г.) магистральная железнодорожная линия, от которой и на восток (к оборонительной полосе фронта), и на запад (к станциям снабжения) тянулись узкоколейные ответвления (частично, на конной тяге). Кроме того, были восстановлены все важнейшие русские шоссе, а на ряде участков проведены новые. Все это добро, как предвоенное русское, так и улучшенное в годы войны германское, в 1919 г. достанется независимой Польше.

Накануне удара

Передача главного удара на Западный фронт изначально, то есть по итогам оперативно-стратегического планирования в Ставке, подразумевала нанесение совместного удара армиями Западного и Северного фронтов по сходящимся направлениям в общем указании на Вильно. Неожиданно для русского Верховного командования, на Юго-Западном фронте обозначился столь значительный успех, что вполне мог перерасти в оперативный, и далее, в стратегический. Не желавший наступления вообще, что явно выявилось после провала Нарочской операции, А. Е. Эверт, отличавшийся упорством в обороне и неуверенностью в наступлении, принял на вооружение тактику саботажа установлений Ставки.

Справедливо указывая, что совместные действия с Юго-Западным фронтом, где враг уже бежал, будут более целесообразны, нежели совместно с Северным фронтом, успех прорыва которого еще непредсказуем, генерал Эверт стал настаивать на переносе наступления с виленского направления на барановичское. И это при том, что войска Западного фронта, долгое время готовившиеся к наступлению, уже изготовились для удара. Такую рокировку Эверт предлагал еще 5 апреля в письме Алексееву, ставя ее в зависимость от количества тяжелой артиллерии и снарядов к ней[197]. Так что особенным сюрпризом в Ставке мнение А. Е. Эверта не стало.

Понятно, что затягивание с ударом, а затем перенос его и перегруппировка войск на новое направление не могли способствовать подъему боевого духа солдат и офицеров. Служивший в это время в 334-м пехотном Ирбитском полку (84-я пехотная дивизия В. А. Козлова) прапорщик В. Л. Абрамов вспоминал: «Мы с радостью видели, как и на нашем участке, под Сморгонью, накапливаются свежие силы. Ближайшие населенные пункты и леса сплошь забиты пехотой и артиллерией. Ударь теперь мы – и обескровленный враг не выдержит. Возникают надежды скорой победы и долгожданного мира. С нетерпением ждем приказа. Но проходят дни, недели, а мы все бездействуем. В чем дело? В умах солдат брожение…»[198]

Таким образом, произошел отказ от более выгодного для широкомасштабного наступления направления во имя менее выгодного. А ведь войска были настроены на успех и надеялись закончить войну одним ударом, что как нельзя больше соответствовало и объективному положению внутри страны, где правящий режим трещал под натиском многочисленных оппозиционных сил. Удачный прорыв на виленском стратегическом направлении сулил существенно большие выгоды, нежели барановичский район.

Успех на барановичском стратегическом направлении лишь способствовал отталкиванию противника в Польшу совместными действиями с армиями Юго-Западного фронта. В то же время прорыв на виленском направлении вынуждал врага отходить на линию Неман – Брест-Литовск, дабы не оставить в немедленно образующемся «котле» пару армейских групп. В тактическом же отношении района Вильно, «как центральное направление всего фронта, обеспечивалось двумя мощными железнодорожными артериями, позволявшими сосредоточивать надлежащие силы и средства… позволяло организовать наступление на широком фронте, имело укрытие для маневра войск, при отсутствии значительных естественных преград»[199].

Причина выбора направления и участка планирования нового удара была проста: А. Е. Эверт, вообще не желавший наступать и подвергать свою сложившуюся репутацию сомнению, выбрал данный участок потому, что он являлся наиболее приближенным к Юго-Западному фронту. То есть тот участок, где 8-я, а затем и 3-я армии сравнительно успешно вели бои на ковельском направлении. Представляется, что главкозап стремился убить двух зайцев одним ударом: слить воедино надежду на успех (это вызывалось близостью успешного наступления армий Юго-Западного фронта) и отговорку в неприступности германской обороны на случай неудачи. Поэтому и сведения разведки о сосредоточении германских войск в районе Барановичей были восприняты в штабе Западного фронта как подготовка к наступлению, что позволяло перенести собственные наступательные усилия в данный район.

Между тем сосредоточение германских частей возле Барановичей объяснялось скорее намерением немецкого командования иметь под рукой свободные резервы в случае неудачной обороны под Ковелем. Выше уже говорилось о том, что немцы ни в коем случае не могли допустить крупного прорыва, так как в этом случае рушилась вся оборона Восточного фронта: более-менее скоординированные удары союзников на всех фронтах (на западе – Верден и Сомма) лишили немцев крупных резервов. Несколько пехотных дивизий не смогли бы закрыть широкого разрыва фронта, куда хлынули бы численно превосходящие армии русских, теперь уже не скованные мощью германских пулеметных точек и закрытых тяжелых батарей укрепленных районов.

Кроме прочего, Барановичи являлись одним из крупнейших железнодорожных узлов в русских западных провинциях. Генерал-квартирмейстер Ставки первого состава Ю. Н. Данилов так характеризовал барановичский железнодорожный узел, близ которого в первый год войны располагалась Ставка Верховного командования: «Местом расположения ее было избрано м. Барановичи, где сходились важнейшие железнодорожные линии западно-пограничного пространства; последние соединяли Ставку с фронтом, флангами и тылом»[200]. Россия вообще была слаба в рокадных (меридиональных) магистралях, что делало проблематичным переброску войск с одного фронта на другой.

Русское оперативное планирование строилось в расчете на существующую группировку войск и минимальные резервы в ходе развития операции (поэтому Брусилову, имевшему в резерве только одну пехотную дивизию, не удалось развить успех Луцкого прорыва 8-й армии). Именно здесь сходились железнодорожные магистрали Минск – Барановичи и Сарны – Лунинец – Барановичи. Так что немцы попросту сосредоточили здесь те силы, что могли быть переброшены и под Ковель, куда отчаянно рвалась 8-я армия, и на виленское направление, куда, по весеннему замыслу Ставки, должны были наступать армии Западного фронта.

Существовала и чисто психологическая причина неуверенности в собственных силах, о чем говорилось выше. А. А. Свечин впоследствии говорил: «Надо сказать, что хотя Западный фронт и должен был нанести главный удар, но у главнокомандующего ген. Эверта в то время было такое же психологическое настроение, какое было впоследствии на Юго-Западном фронте, когда от него требовалась поддержка Румынского фронта. Под влиянием предыдущих неудач на своем фронте, учитывая опыт операций германцев на Французском фронте, Эверт не верил в успех. Поэтому он всячески отказывался от наступления и, придумывая для этого различные предлоги, с величайшей готовностью слал Юго-Западному фронту и резервы, и снаряды. Между тем, этот фронт, в свою очередь, отказывался от всего, лишь бы было наступление на Западном фронте. Поэтому, когда Эверт сам заговорил, что вместо виленского направления, в связи с успехами Юго-Западного фронта, было бы целесообразно развить наступление против Барановичей, то Ставка быстро согласилась и перевела центр наступления Юго-Западного фронта на Ковель»[201].

Помимо намерения прорывать неприятельскую оборону совместно с Юго-Западным фронтом главкозап мотивировал выбор участка под Барановичами еще и необходимостью овладеть сильнейшим железнодорожным узлом. Вильно, конечно, являлось столь же лакомым куском, но там не было удачного наступления соседа, а стоял Северный фронт А. Н. Куропаткина, настроенного еще более пессимистично, нежели генерал Эверт.

С отходом русской армии восточнее Вильно и Барановичей русская сторона, по сути, лишилась рокад в ближайшем войсковом тылу. Теперь резервы приходилось перебрасывать кружным путем через тыловые ветки, вплоть до Киева. А потребность в рокадной линии была столь велика, что усилиями железнодорожных войск во имя соединения линий от Минска на Сарны через Барановичи в районе обстрела тяжелой германской артиллерии была построена специальная круговая ветка.

Барановичский железнодорожный узел был русскими воспроизведен вновь, в районе расположения 3-й и 4-й армий Западного фронта, но теперь уже без сильной станционной инфраструктуры. И более того – ветка находилась под неприятельским обстрелом, и потому поезда ходили преимущественно в ночное время, как правило – между 3 и 5 часами. Небольшие станции на окружности носили названия по именам дочерей императора Николая II: Ольгино, Татьянино, Мариино[202]. Центральной же точкой района являлась станция Столбцы. Как вспоминал воспользовавшийся этой дорогой в конце 1916 г. минский губернатор, «этот путь втрое короче маршрута Лунинец – Гомель – Жлобин, но зато представляет некоторую определенную опасность. У станции Буда полотно дороги настолько близко от германских позиций, что немцам виден проходящий поезд и нередко бывают случаи его обстрела»[203].

К сожалению, руководство Ставки пошло на поводу у главкозапа. Алексеев превосходно знал, что армиями Северного фронта командует точно так же отказывавшийся в свое время от летнего наступления А. Н. Куропаткин. Алексеев понимал, что благоволение императора Николая II к А. Е. Эверту и А. Н. Куропаткину огромно. Поэтому Алексеев позволил перенести удар под Барановичи, хотя превосходно сознавал, что подготовка прорыва сильно укрепленного неприятельского оборонительного фронта требует длительной подготовки.

А. А. Брусилов и вверенные ему войска готовились к производству прорыва более полутора месяцев, а ведь австрийская оборона и в смысле укреплений, и в смысле стойкости защищавших эти укрепления войск была хуже германской. Представляется, что генерал Алексеев подозревал, что штаб Западного фронта готовился к прорыву на виленском направлении спустя рукава, что так или иначе грозило неудачей. А так можно было бы попытаться опрокинуть врага совместными усилиями огромного в численном и техническом (по русским меркам, конечно) отношении Западного фронта и уже испытавшего опьянение победой Юго-Западного фронта.

Таким образом, А. Е. Эверт сразу же, как только на Юго-Западном фронте была одержана крупная победа, свел на нет оперативно-стратегическое планирование Ставки. И если Алексеев не сменил Эверта тотчас же, то значит, имел для этого основания: приязнь императора была выше военного искусства. С другой стороны – как мог М. В. Алексеев ставить успех всей кампании в зависимость от прихоти одного человека – А. Е. Эверта? Разве было не проще немедленно сместить главкозапа, чем проводить перегруппировку армий целого фронта под Барановичи?

На первый взгляд, А. Е. Эверт, не веривший в успех наступления и признававший только стратегическую оборону (это говорит о чрезвычайной ограниченности кругозора генерала Эверта как полководца, ведь наступление было необходимо как воздух шатавшейся под бременем войны русской монархии) все-таки согласился наступать. Однако, начиная с конца мая, как только обозначился громадный успех на Юго-Западном фронте, главкозап перешел к постоянному выпрашиванию все новых и новых отсрочек. Алексеев, надеясь подстегнуть Эверта, указывал 2 июня: «Достижение успеха в пинском направлении имеет столь важное значение на дальнейшее развитие операции соседа от Ковеля, что надлежит выполнить все, могущее обеспечить силу удара»[204].

Как говорилось выше, первоначально подготовка главного удара производилась на виленском направлении, чтобы действовать совместно с армиями Северного фронта, которым командовал еще более пассивно настроенный, нежели сам генерал Эверт, А. Н. Куропаткин. Как отмечалось в документе «Описание тыла противника перед армиями Западного фронта», «виленское направление угрожает тылу всего германского фронта в северо-западном крае. Развитие успеха в этом направлении заставит противника очистить нашу территорию до линии Немана и приблизит нас к государственной границе Германии… [виленское направление] является кратчайшим из всех направлений Западного фронта».

Успех же Юго-Западного фронта вынуждал Западный фронт переносить свои усилия южнее Полесья, в общем направлении на крепость Брест-Литовск. Соответственно, Эверт тут же пожаловался в Ставку о неподготовленности наступления для содействия своему южному соседу, Юго-Западному фронту. А для новой подготовки, естественно, требовалось дополнительное время. Ставка не сумела настоять на уже подготавливаемом ударе на Вильно, и в конечном итоге все дело рухнуло.

Казалось бы, что как раз сейчас, пока не исчерпан победный порыв и пока еще хватает боеприпасов, надо не терять темпов наступления и беречь время. Тем не менее изданная в этот день, 2 июня, директива Ставки разрешала главкозапу отложить намеченное на 3-е число наступление на виленском направлении. Значения временного фактора в Ставке то ли не осознавали, то ли генерал Алексеев, бессильный бороться с близкими императору военачальниками, в какой-то степени пустил дело на самотек.

Также очевидно, что главкозап сумел доказать свои доводы перед царем. По крайней мере, та аргументация переноса направления главного удара, что приводится ниже в директиве от 3 июня, явно принадлежит логике генерала Эверта. Директива Ставки, подписанная императором Николаем II 3 июня, гласила: «Слишком заблаговременно исполненное полное сосредоточение наших войск на виленском направлении и густое расположение их в ближайшем тылу вполне ориентировали противника в наших намерениях. Помимо сильного развития укреплений на угрожаемом фронте, неприятель собрал со всего протяжения своих армий сильные резервы, создав, таким образом, крайне благоприятные условия для обороны.

Главнокомандующий Западным фронтом, свидетельствуя о законченности подготовительных мероприятий для атаки, указывает, однако, что армиям предстоит брать ряд весьма сильно укрепленных рубежей лобовыми ударами, что обещает медленное и с большим трудом развитие операции.

Созданная успехами Юго-Западного фронта обстановка позволяет в известной мере отказаться от производства прорыва в наиболее подготовленном для обороны участке неприятельского расположения и использовать на южном театре возможность маневрирования, при котором наше численное превосходство может в большой мере принести нам пользу.

Государь Император повелел:

I. Западному фронту.

1) продолжая энергично работы на виленском направлении, привлекая к нему внимание противника действиями демонстративными, назначенной на 4 июня подготовки к атаке не начинать…

2) главный удар организовать на левом берегу Немана, нанося его на фронте Новогрудок, Слоним, и развивая при успехе на фронт Лида, Гродно…

3) связующим звеном между действиями на барановичском и ковельском направлениях должна служить группа войск, сосредоточиваемых на пинском направлении. Задача этой группы – овладение Пинским районом и развитие дальнейшего удара на Кобрин, Пружаны…

4) начать немедленно перевозку по железным дорогам двух армейских корпусов с двумя тяжелыми артиллерийскими дивизионами на ковельское направление для усиления здесь наших сил и для образования новой армии, которая будет развивать удар на Кобрин, Брест…

5) на барановичское направление переместить войска походным порядком в числе, какое будет признано необходимым главнокомандующим Западным фронтом…

7) на переброску войск и организацию подготовки удара на левом берегу Немана назначается от 12 до 14 дней, считая с вечера 3 июня, по истечении коих удар должен быть произведен обязательно…

II. Юго-Западному фронту.

Ближайшей задачей фронта является сосредоточение сил и нанесение удара теперь же на Ковель как для овладения этим районом, так и для содействия 4-му конному, 46-му и 30-му корпусам очистить от противника пространство между Припятью и Стырью и выйти на высоту Ковеля.

В то же время фронт развивает свои действия для обеспечения левого своего крыла и подготавливает дальнейшую операцию для овладения линией рек Сан и Днестр, развивая главный удар своим правым крылом, чтобы по возможности отрезать противника от Сана и разъединить германские и австрийские армии.

Главнокомандующий Юго-Западным фронтом руководит операцией по овладению Ковелем и направлением дальнейших действий из этого района до той минуты, пока обстановка позволит вступить в командование соответствующей армией начальникам Западного фронта…»

Перенос удара

Согласно весеннему оперативному планированию, армии Западного фронта должны были наносить главный удар из района Молодечно на Ошмяны, и далее – на Вильно. При этом армии Северного фронта проводили вспомогательный удар на Свенцяны. Производство прорыва возлагалось на 4-ю армию А. Ф. Рагозы. Для непосредственной поддержки 4-й армии предназначалась 2-я армия В. В. Смирнова. Общая численность сосредоточенной под Молодечно группировки достигла громадной цифры в 480 тыс. штыков и сабель. Однако теперь, с переносом главного удара на барановичское направление, предстояло предпринять значительную перегруппировку, особенно в части артиллерии, боеприпасов и фронтовых резервов.

Получив первую отсрочку на два дня, А. Е. Эверт тут же заявил, что вместо виленского направления будет наступать на Барановичи, но для этого необходимы еще полмесяца подготовки. Всего же за две недели командование Западного фронта сумело выпросить аж целых четыре отсрочки! Это:

– 19 мая, когда стало ясно, что наступать придется несколько ранее намеченных сроков, вследствие просьб союзников, Эверт просил Ставку отложить главный удар на 1 июня;

– 22 мая, когда армии Юго-Западного фронта бросились вперед, Эверт просит отложить удар на Западном фронте до 4 июня;

– 1 июня, накануне предстоящего удара – до 6 июня;

– 2 июня, когда стало ясно, что наступать все-таки придется, последовала просьба о переносе удара на барановичское направление, причем крайним сроком производства наступления называлось 20 июня. В этот день Брусилов писал домой: «На фронте моем чрезвычайно тяжело. Несу громадные потери и атакуют нас сильно… Держимся и удерживаем захваченное пространство, но вперед двигаться не можем»[205].

Конечно, тот факт, что главкозап был вынужден подчиниться и приступить к перегруппировке сил и средств под Барановичи, откуда и намечалось производство главного удара, чтобы соединиться с армиями генерала Брусилова у Брест-Литовска, уже было неплохо. Если, конечно, Эверт был действительно решительным образом настроен на удар… Но немцы также понимали выгоду данной местности: железнодорожная магистраль Брест – Барановичи являлась стратегической, поэтому, готовясь к оборонительным боям, этот участок противник укреплял особенно тщательно[206].

Представляется, что Ставка должна была все-таки заставить командование Западного фронта наступать на Вильно. Во-первых, согласно планированию, в этот же район же наносили удар и главные силы Северного фронта. Во-вторых, своевременное и худо-бедно, но заблаговременно подготовляемое наступление должно было дать больший успех, нежели перенос его на новое направление, где ни войска, ни местность не были заранее подготовлены для атаки.

Ведь всю весну 1916 г. на виленском направлении вплоть до района Молодечно русские части вели минную борьбу за обладание выгодными участками местности или ключевыми высотами. Обе стороны – и русская, и германская – старались занять такое положение, которое позволяло бы простреливать неприятельские ходы сообщения или траншеи. В случае успеха деятельности русских сапер в минных галереях противник вынуждался относить свои окопы назад, в более неблагоприятную местность, а минная борьба подразумевала непрестанные контратаки между окопами противников, зачастую доходившие до штыковых ударов[207].

Под влиянием не желавшего вообще наступать А. Е. Эверта М. В. Алексеев, помимо каких-то соображений сугубо личного и придворного характера, рассудил, что будет более выгодным наступать там, где обозначился большой успех. То есть наступать следовало на Ковель, чтобы охватить его и с севера, и с юга. Возможно, что генерал Алексеев уже понял, что заставить главкозапа наступать будет чрезвычайно сложно вообще, а потому полагалось, что, быть может, удар армий Западного фронта на Барановичи отвлечет на себя часть германских резервов, что, в свою очередь, облегчит положение 8-й армии Юго-Западного фронта, рвущейся к Ковелю. А дальше уже, в случае глубокого прорыва неприятельского фронта, австро-германцы будут принуждены откатываться на запад, что сдвинет с места армии Западного и Северного фронтов.

Теперь, штаб Западного фронта получил директиву, согласно которой главный удар должен был быть нанесен из района Барановичи на участке Новогрудок – Слоним, с целью выхода на рубеж Лида – Гродно. Одновременно часть войск должна была оказать поддержку главному удару, овладев Пинским районом с тем, чтобы развить дальнейшее наступление на Кобрин – Пружаны[208].

Так или иначе, но ранее завуалированные на бумаге недостатки первоапрельского оперативно-стратегического планирования (передача главного удара на Западный фронт, взаимодействие Северного и Западного фронтов друг с другом, а не Западного и Юго-Западного, кадровые назначения главнокомандующих фронтами и т. д.) всплыли только теперь, когда началось наступление. Главное же, армии Юго-Западного фронта продолжали драться в одиночку с противником, который ежедневно получал все новые и новые подкрепления и продолжал укреплять Ковельский район, куда отчаянно наступала ударная 8-я армия: переброска одной пехотной дивизии из-под Барановичей под Ковель занимала четверо суток.

Отказ генерала Брусилова от переноса усилий на львовское направление позволил Ставке и дальше настаивать на наступлении войск Западного фронта. Тем не менее это было правильно: войска А. Е. Эверта и А. Н. Куропаткина должны были наступать хотя бы уже потому, что их начальники в целом поддержали решение о наступлении Восточного фронта в кампании 1916 г. Решение же Эверта о переносе не только времени, но уже и места удара означает, что главкозап не проводил серьезной подготовки наступления на определенной местности, ограничившись лишь подготовкой самих войск. И здесь также виновата Ставка, штаб которой в силу своего положения обязан всегда держать контроль за исполнением своих планов для проведения их в жизнь подчиненными инстанциями.

Тем не менее главнокомандование Западного фронта, вплоть до провала операции под Барановичами, с одной стороны, считало свой удар главным, но, оттягивая сроки перехода в наступление, как это ни странно, всячески стремилось поощрить движение войск генерала Брусилова на Ковель. Так, 3 июня Эверт сообщал Алексееву, что пока на Западном фронте будет проходить переброска войск на барановичское и ковельское направления, на что потребуется не менее 3–4 недель, необходимо, чтобы Юго-Западный фронт «теперь же развивал удар на Ковель», а затем и дальше на крепость Брест-Литовск. Через три дня расстроенный Брусилов писал супруге: «Случилось то, что я не допускал, то есть Эверт опять надолго отложил свою атаку. Никому ни слова. Страшно занят, положение тяжелое, но Бог поможет. Ни минуты свободы, даже гулять не могу. Не имею времени написать письмо. Невозможно»[209].

Нетрудно заметить, что такое направление для Юго-Западного фронта означало захождение армий Брусилова в тыл германской группировке, стоящей напротив Западного фронта. То есть Эверту, буде армии Юго-Западного фронта достигнут победы под Ковелем, останется лишь немного надавить и пожать лавры победы, ибо очевидно, что в случае падения Ковеля и прорыва 8-й армии Юго-Западного фронта к Брест-Литовску противник будет вынужден к отступлению на запад, бросая позиции перед Западным фронтом. Но тогда спрашивается, почему же главные силы и средства перебрасываются генералу Эверту?

Однако М. В. Алексеев, как будто бы не особенно огорчаясь по поводу того, чем был занят генерал Эверт с первоапрельского совещания в Ставке, где ставились задачи фронтам и приказывалось готовить участки для летнего наступления, поддержал именно главкозапа, остановив тем самым порыв Юго-Западного фронта еще чуть ли не на месяц. В тот же день 3 июня Алексеев телеграфирует Брусилову: «Ближайшей задачей фронта является сосредоточение сил и нанесение удара теперь же на Ковель…»[210]

Одна лишь эта телеграмма может многое простить главкоюзу. Верховный главнокомандующий, каковым на деле являлся Алексеев, недвусмысленно приказал сосредоточить силы на ковельском направлении. Этот приказ, если учесть ограниченность сил и средств, коими располагал А. А. Брусилов, фактически вынуждал все остальные армии Юго-Западного фронта подчинить свои действия усилиям 8-й армии, и перейти к обороне на своих направлениях.

Правда, надо заметить, что наступление на Ковель армий Юго-Западного фронта, помимо прочего, диктовалось Ставкой и вследствие отказа генерала Брусилова перенести наступление на львовское направление, хотя М. В. Алексеев и предлагал главкоюзу такой вариант еще 27 мая. Наштаверх не смог (или не пожелал) настоять на своем, и потому одобрил «свыше» брусиловское стремление к Ковелю. Тем более, что теперь здесь должны были наступать и войска Западного фронта.

По сложившейся практике, М. В. Алексеев представлял императору Николаю II готовые оперативные планы и директивы. Именно он непосредственно работал с главнокомандующими фронтами, а потому именно он и должен был «подстегивать» главнокомандующих фронтами не только к реализации уже утвержденных планов, но и к проявлению инициативы. При этом, оправдываясь перед Брусиловым о перманентных переносах сроков наступления армий Западного фронта, Алексеев ссылался на повеления императора, к которому Эверт обращался непосредственно.

Брусилов же считал, что «весь вопрос состоит в том, что Алексеев хотя отлично понимает, каково положение дел и преступность действий Эверта и Куропаткина, но, как бывший их подчиненный во время японской войны, всемерно старается прикрыть их бездействие и скрепя сердце соглашается с их представлениями… Будь другой Верховный главнокомандующий – за подобную нерешительность Эверт был бы немедленно смещен и соответствующим образом заменен, Куропаткин же ни в каком случае в действующей армии никакой должности не получил бы. Но при том режиме, который существовал в то время, в армии безнаказанность была полная, и оба продолжали оставаться излюбленными военачальниками Ставки»[211]. Это мнение не совсем верно. Алексеев все прекрасно понимал, но мало что мог сделать. Однако же наштаверх, очевидно, не скрывал своего недовольства поведением главкозапа, раз тот в письме супруге от 11 июня заметил: «В последнее время между мной и Алексеевым пробежала черная кошка и отношения сильно испортились»[212].

Таким образом, сам же император Николай II, не желая сменить нерешительного командующего армиями фронта, раз уж последний не желал сам подавать в отставку, всячески потакал ему, а Алексееву оставалось лишь надеяться на то, что наступление когда-нибудь состоится вообще. Точно так же, когда встанет вопрос о наступлении Западного фронта теперь уже в августе, А. Е. Эверт опять будет тянуть время, клянчить отсрочек, а затем и совсем добьется отмены наступления. До сих пор окончательно неясно, чем же руководствовался Алексей Ермолаевич Эверт, принимая такую тактику поведения: ясно, что зависть и неприязнь к Брусилову в данном случае не могут стать главным определяющим мотивом. Правда, и Брусилов интриговал против Эверта – тогда это было в порядке вещей.

Пока же, вплоть до сосредоточения ударных войск Западного фронта под Барановичами, 10 июня управление 3-й армии с левофланговым 31-м армейским корпусом П. И. Мищенко были переданы генералу Брусилову. Подразумевалось, что сюда будут перебрасываться подкрепления, чтобы армия обрела свой костяк, а затем 8-я и 3-я армии предпримут совместный штурм Ковеля и с севера, и с юга.

Из основной же массы бывшей 3-й армии была составлена новая 4-я армия, предназначенная для прорыва на Барановичи. Железнодорожная станция Барановичи, являвшаяся узлом всей железнодорожной сети данного района, находилась всего лишь в 8 верстах от русских окопов, а потому могла быть подвержена ударам русской дальнобойной артиллерии. Сюда русским перебрасывались резервы, подкрепления, тяжелая артиллерия, боеприпасы.

Притом при переходах соединений терялась масса боеприпасов, столь нужных затем во время атаки. Приказ по Западному фронту от 22 июля сообщал, что «во время перегруппировки корпусов имели место факты небрежного отношения частей войск к огнестрельным припасам. Части уходили с позиций, не сдавая свои снаряды, имевшиеся сверх возимых запасов, тем частям, которые их заменяли, вследствие чего приходилось непроизводительно тратить время на розыск складов и учет снарядов»[213]. Но все же, большей части ударной группировки не пришлось заниматься переходами: войска ударных армий уже и так стояли напротив Барановичей.

Характерно, что командующим ударной армией вновь был назначен командарм-4 А. Ф. Рагоза, потерпевший неудачу в Нарочской операции. Наверное, Эверт предполагал, что тот, мол, имеет какой-никакой, а опыт. Рагоза, так же как и Эверт, имел склонность к длинным пространным приказам по войскам, где перечислялись многочисленные недостатки, выявленные в неудачных боях. И опять, как и на озере Нарочь, генерал Рагоза не знал части своих войск, так как был назначен на новую должность непосредственно перед операцией.

Нельзя сказать, что высшие штабы вовсе ничего не делали. В преддверии летнего наступления командование обращало особое внимание на взаимодействие родов войск и, прежде всего, пехоты и артиллерии по прорыву укрепленной полосы обороны противника и его дальнейшего развития. Нельзя забывать, что легкие полевые орудия могли только разорвать ряды колючей проволоки перед оборонительными рубежами врага, да поставить дымовую завесу для своей атакующей пехоты. Уничтожить сами укрепления 3-дм пушки не могли, для этого требовались гаубицы.

Переброска гаубичной и тяжелой артиллерии в район предстоящего наступления началась несвоевременно, что не позволило установить все батареи на предназначенные для них позиции. Приказ по 4-й армии от 27 мая в отношении этого вопроса совершенно справедливо гласил, что «правильное согласование действий пехоты с артиллерией должно быть основано на следующем:

1. Легкая артиллерия предназначается для пробития проходов в проволочных заграждениях, для стрельбы по живым целям и по артиллерии противника;

2. …гаубицы – по окопам противника… тяжелые пушки (Виккерса и 42-лин.) – исключительно для борьбы с артиллерией…

5. Никаких требований ураганного огня быть не может… это удел невежества и трусости… огонь разрешается исключительно методический;

6. Ночной огонь допускается исключительно для отбития ясно определившихся атак или контратак противника… вне этих условий ночная стрельба категорически запрещается и должна быть преследуема как растрата казенного имущества…

8. …При наступающей пехоте обязан быть всегда артиллерийский наблюдатель»[214]. Требования совершенно правильные. Но все-таки, наверное, такие инструкции должны «спускаться» в войска не за неделю до удара.

Ударная группировка

Итак, прорыв у Барановичей возлагался на 4-ю армию А. Ф. Рагозы, в то время как на прочих участках фронта производились демонстрации с целью сковывания резервов противника. В состав ударной армии на 145-км участке вошли целых 6 армейских корпусов и ряд более мелких частей. Из резерва Ставки в район 4-й армии к началу операции прибыли 3-й Сибирский, 3-й Кавказский и 3-й армейский корпуса. Сюда же подвозились тяжелые батареи. Всего для прорыва под Барановичами русские сосредоточили 19,5 пехотных и 2 кавалерийские дивизии общей численностью в 325 тыс. чел. при 1324 пулеметах, 742 легких и 258 тяжелых орудиях[215].

Прорыв неприятельской обороны «был намечен на участке длинного лесного массива, прозванного войсками и штабами „Фердинандовым носом“. Участок „Фердинандов нос“ назывался так в честь длинного носа болгарского царя Фердинанда I, втянувшего Болгарию в войну против стран Антанты. Это физиологическое явление широко обыгрывалось в карикатурах, и потому нос болгарского царя пользовался популярностью в русских войсках. Так, точно такое же название носила высота 113.0, которую пришлось штурмовать 2-й стрелковой дивизии 40-го армейского корпуса 8-й армии Юго-Западного фронта»[216].

Силы противника на участке прорыва уступали русским в живой силе в четыре раза. Правда, сюда немцы подтянули тяжелые батареи армейского резерва и приготовили резервы в глубине фронта для парирования русских атак. Тем не менее подавляющее численное превосходство русской ударной армии позволяло быть уверенным в успехе, если будет обеспечено надлежащее руководство со стороны командования.

Но все-таки неприятельские укрепления были очень и очень сильны. Уже после операции, для разбора ее итогов и выявления опыта, генерал-квартирмейстерской службой 4-й армии была составлена «Сводка описаний и выводов об атаке укрепленной позиции по опыту операции IV армии на барановичском направлении с 19 июня по 14 июля 1916 г.» – выводов по результатам операции. Этот документ представлял собой сводные выдержки командиров участвовавших в боях корпусов, и проходил под грифом «Секретно». По поводу германских укреплений, чтобы сразу дать понять, какую махину приходилось преодолевать русским войскам, здесь говорилось следующее:

– «Позиции немцев перед фронтом армии укреплены чрезвычайно сильно, с применением железа и бетона; оборудованы надежными блиндажами и закрытиями, усилены искусственными препятствиями в 5–7 полос проволочных сетей; снабжены в изобилии траншейными орудиями и пулеметами»;

– Все высоты имеют «вполне крепостной характер с оборонительными сооружениями долговременного типа»;

– «Кроме всех технических средств, сила немецкой позиции заключается еще и в том, что все имеющиеся у немцев средства использованы глубоко продуманно, каждый из них дает наибольшее количество возможной работы. Каждый бугорок, каждый кустик, каждая лощинка ими оценена и использована в самой полной мере. Вся их укрепленная полоса является стройной системой различных укреплений, в неразрывной связи между собою, деятельно помогающих одно другому».

Главный удар русских наносился 9-м (А. М. Драгомиров) и 25-м (Ю. Н. Данилов – тот самый генерал-квартирмейстер Ставки первого состава) армейскими корпусами на участке фольварк Дробыши – Заосье. Прочие войска 4-й армии – Гренадерский (Д. П. Парский), 10-й (А. И. Березовский) и 35-й (П. А. Парчевский) армейские, а также 3-й Сибирский (В. О. Трофимов) и 3-й Кавказский (В. А. Ирманов) корпуса – наступали для обеспечения главного удара. Противник же, в свою очередь, сосредоточил максимум сил на направлении главного русского удара. Поэтому на направлении главного удара против 8 русских дивизий стояли 6 неприятельских, занимавших сильно укрепленные позиции. По пулеметам же и артиллерии именно на направлении главного удара немцы значительно превосходили русских.

Отсутствие минимально трезвой организации сказалось и в тактическом отношении, точно так же, как и в оперативном. Сначала командование Западного фронта перенесло направление решительного удара с виленского на барановичское. Теперь же принялось «тасовать» войска. Так, Гренадерский корпус должен был сосредоточиться на левом фланге предстоящего наступления. Поэтому его вывели с занимаемого участка, хотя гренадеры, стоявшие здесь около года, успели изучить местность и характер германской обороны. На этот же участок поставили 3-й Сибирский корпус, не подумав, что гренадеры сыграли бы при ударе большую роль[217]. Но для высших штабов войска всегда есть лишь определенное число штыков и орудийных стволов, а знакомство с местностью не считается.

Ю. Н. Данилов предлагал нанести удар по австрийским частям, располагавшимся на юге атакуемого участка фронта, в обход укрепленного пункта «Фердинандов нос», несокрушимо разрезавшим единство русского фронтального наступления, но ни Рагоза, ни Эверт не согласились, предпочитая атаковать германцев в лоб. Маневр как средство достижения успеха, следовательно, отвергался высшими штабами с порога. А. А. Керсновский характеризует этих начальников следующим образом: «Ни генерал Эверт, ни генерал Рагоза не оказались способными на самостоятельное творчество. Подготовку наступления они мыслили не иначе, как рабски копируя неудавшиеся французские шаблоны Арраса и Шампани: трехдневную артиллерийскую долбежку, указывавшую неприятелю сроки наступления и заблаговременное сооружение исходного плацдарма, выдававшее место, куда будет нанесен удар. Нелепые и в условиях технически оборудованного Французского фронта, эти бездарные методы в условиях Русского театра войны были преступными»[218].

Войска 9-го армейского корпуса должны были наступать севернее станции Барановичи, а части 10-го армейского корпуса – южнее. Для содействия 9-му корпусу 46-я пехотная дивизия Н. А. Илькевича, входившая в состав 25-го армейского корпуса, наносила удар еще севернее полосы наступления частей генерала Драгомирова, а Гренадерский корпус наступал еще южнее участка, выделенного 10-му корпусу. Все подразделения 9-го, 10-го и Гренадерского корпусов были подчинены комкору-9 А. М. Драгомирову: предполагалось, что данная ударная группа, атаковавшая в два эшелона (второй эшелон – Гренадерский корпус) сумеет прорвать неприятельскую оборону и развить успех. Для координации усилий войск и было образовано общее руководство группой.

В итоге четыре частных прорыва должны были вылиться в один общий оперативный прорыв, для развития которого предназначался находившийся в резерве 35-й армейский корпус. Затем последовательным вводом в прорыв войск 3-го Сибирского и 3-го Кавказского корпусов планировалось достичь крушения неприятельской обороны по всему атакованному русской ударной 4-й армией фронту. Иными словами, все резервы – 35-й армейский, 3-й Кавказский, 3-й Сибирский, 7-й кавалерийский корпуса – стояли «в затылок» частям ударного 9-го армейского корпуса, ожидая сигнала, чтобы броситься в прорыв. При этом резервы подразделялись между армией и фронтом следующим образом:

– резерв 4-й армии: 3-й Кавказский корпус, 11-я Сибирская стрелковая дивизия (И. И. Зарако-Зараковский), 2-я Туркестанская казачья дивизия (Г. И. Чоглоков);

– резерв Западного фронта на барановичском направлении: 3-й Сибирский корпус, 3-й армейский корпус, 7-й кавалерийский корпус.

После прорыва неприятельского фронта и продвижения на 5–6 км вглубь вражеского расположения предполагалась перегруппировка и ввод в прорыв резервов для развития наступления на Новогрудок совместно с частями 10-й армии Е. А. Радкевича. В числе вводимых в прорыв резервов состояла и конница – 1-й кавалерийский корпус В. А. Орановского.

Ставка рассчитывала на крупный успех подготавливаемого на барановичском направлении наступления – как минимум освобождение русской Польши. Например, министр земледелия А. Н. Наумов вспоминал, что 14 июня, «коснувшись победоносного наступления генерала Брусилова, Михаил Васильевич [Алексеев] сказал, что это только начальная стадия ожидающих русскую армию огромных событий»[219]. Через пять дней армии Западного фронта бросились на штурм Барановичей.

Со стороны противника район Барановичей оборонялся армейской группой Р. фон Войрша общим числом более 80 тыс. штыков при 248 орудиях. В состав группы входили:

– 25-й резервный корпус Р. фон Шеффер-Бояделя,

– ландверный корпус Г. фон Кенига,

– 3-й австрийский армейский корпус Й. Риттер Краутвальда фон Аннау,

– 12-й австрийский армейский корпус И.-Р. фон Хенриквец.

Руководивший действиями австро-германских армий, расположенных севернее Полесья, принц Леопольд Баварский постарался сделать все возможное, чтобы усилить тот участок фронта, что желали прорвать русские. Так, за 12-м австро-венгерским корпусом расположились 6 немецких и 2 австрийских батальона. За Ландверным корпусом в резерве стояли 3 полка. В общем резерве самого Леопольда Баварского были еще 7 германских батальонов. Резерв немецкого Главного командования на востоке – германская 5-я резервная дивизия и 31-й ландверный полк. Также в распоряжение армейской группы Р. фон Войрша были направлены две сводные двухполковые бригады Кноха и Лютвица.

Надо отметить, что развитие наступления в направлении на Новогрудок уводило войска 4-й армии на северо-запад, на виленское направление, а не на юго-запад, к Ковелю. Возможно, штаб Западного фронта желал этим упрочить успех, подключить к наступлению соседние армии, а потом уже общей массой двигаться на Брест-Литовск. Именно в том направлении также пытались пробиться и армии Юго-Западного фронта.

В 4-ю армию была передана большая часть тяжелой артиллерии Западного фронта, который, в свою очередь, получил большую ее часть вообще в масштабах всей русской армии. На направлении наступления ударной группировки 4-й армии, в 9-м армейском корпусе, были развернуты 84 тяжелых орудия. Впрочем, после боев отмечалось, что часть тяжелой артиллерии вышла из строя уже в ходе сражения, ввиду изношенности орудийных стволов. Так, из 12 тяжелых пушек образца 1877 г., в 10-м армейском корпусе к концу операции в строю осталось лишь 5 единиц.

Вне сомнения, главкозап А. Е. Эверт сделал все, что было в его силах для подготовки предстоящей операции, которая формировалась в чересчур короткие сроки. Вина генерала Эверта перед страной и монархом заключается в том, что он не озаботился подготовкой участка прорыва заблаговременно, то есть сразу по окончании первоапрельского совещания в Ставке, где ему был поручен главный удар в летнем наступлении Восточного фронта.

Недаром Алексеев, перед которым главкозап ходатайствовал о переносе удара с виленского на барановичское направление, недоумевал, что в качестве одной из причин было названо неудовлетворительное состояние приготовительных работ для производства неприятельских позиций. Все-таки полтора месяца работ – за такой срок можно было бы многое сделать. Таким образом, хотя В. И. Оберюхтин и сообщает, что Западный фронт готовился к прорыву на виленском направлении под руководством постоянно бывавшего в войсках главнокомандующего, но очевидно, что принятые меры подготовки не были исчерпывающими.

Под Барановичами войска прибывали на совершенно неподготовленные исходные позиции всего лишь за несколько дней до наступления. Отсутствие заблаговременных фортификационных работ имело следствием невозможность скрытого подвода резервов к месту боя: ходов сообщения не было, а на открытой местности неприятельская артиллерия второй оборонительной полосы, расположенная на обратных скатах местности, беспрепятственно расстреливала русские резервы, спешившие, чтобы поддержать атаку частей первого эшелона. О пехотных плацдармах, подобных Юго-Западному фронту, нечего было и мечтать.

Конечно, необходимые для атаки директивы штаб фронта отправлял в войска, но на неподготовленной почве все эти рассуждения могли иметь характер разве только благих пожеланий. Например, одна из «Инструкций об общей атаке», еще ранее переданная в войсковые части Западного фронта, указывала, что цель атаки – овладеть укреплениями противника, выбить его с позиций и разбить, не дав времени на то, чтобы опомниться и собраться с силами. «Местность должна быть подготовлена так, чтобы допускать начало атаки на близком от противника расстоянии, непрерывное снабжение людьми, продовольствием, патронами, быструю эвакуацию раненых в тыл, свободное перемещение артиллерии… До момента атаки пехота будет находиться укрыто в плацдармах, которые располагаются за фронтом и доставляют ей свободу развертывания… Чтобы получить необходимую безостановочность в действиях, полезно указать атакующим цепью частям [не окопы, а] какие-либо предметы, расположенные на местности в тылу укрепленной позиции противника, овладение коими подтвердит, что достигнут первый результат, а именно – линия, занимаемая противником, прорвана… Всякий человек должен быть снабжен 250 патронами, 2-дневным продовольствием и несколькими ручными гранатами… Первая обязанность нашей артиллерии… во что бы то ни стало привести к молчанию батареи противника…»[220] Но плацдармов не было. Артиллерия ставилась наспех, почти без пристрелки. Часть пулеметных точек противника, не говоря о расположенных за обратными скатами местности артиллерийских батареях, осталась неизвестной до минуты атаки.

Вполне логично вышло так, что оборудование исходных рубежей на барановичском направлении было исполнено ненадлежащим для задуманной операции подобного масштаба образом. Если плацдармы («исходные городки») на Юго-Западном фронте располагались не далее 300 шагов от окопов противника, то здесь на большинстве участков корпуса заняли позиции в километре и более до германских оборонительных линий. В уже цитированной выше «Сводке» отмечалось, что «недостаточный срок дается корпусам перед атакой для ознакомления с заблаговременно укрепленной позицией противника, размещением на ней противоштурмовых орудий, пулеметов, фланкирующих построек, с местностью перед позицией, исходными плацдармами, наилучшими подступами и проч. В общем, инженерная подготовка атаки была крайне неудовлетворительна, и времени для ее выполнения не имелось». Все это повлекло за собой большие потери без возможности достижения успеха, невзирая на высочайшую доблесть, проявленную войсками.

Еще бы! Ведь с 1 апреля, когда фронтам были поставлены задачи на лето, вплоть до конца мая подготовка к наступлению велась на виленском направлении. Откуда же взяться «удовлетворительной» подготовке атаки? Зато приказы самого генерала Эверта, опиравшиеся на глаголы «должен», за несколько дней до удара настаивали на сооружении всей необходимой фортификации, тем самым лишь раздражая войска, где понимали, что времени для таких работ нет и не будет.

Соответственно, артиллерия не имела времени для занятия тех траншей, что были бы наиболее выгодны в смысле выполнения своих задач по подавлению пулеметных точек германцев, контрбатарейной борьбы, разрушения искусственных препятствий перед полосой окопов. Часть батарей устанавливалась вообще уже в ходе развернувшегося сражения. В результате германская артиллерия сумела должным образом воспрепятствовать подводу к захваченным окопам русских резервов, а также расстреливать массы раненых русских солдат и офицеров, тянувшихся в тыл по открытой местности: «Сильный и сосредоточенный артиллерийский огонь противника не раз приостанавливал наши атаки и вынуждал оставлять захваченные нами участки на его позициях».

В ходе Барановичской операции атаковавшие русские войска несли больше потерь не столько во время штурма, сколько в период отхода под германскими контрударами из захваченных неприятельских окопов. Как говорит участник войны, «из отчетов о прорыве в направлении на Барановичи в 1916 г. видно, что одной из причин неудачи было недостаточное изучение места расположения германских батарей, сначала молчавших, а затем развивших всю мощь своего огня после русского прорыва. Артиллерия атакующего была бессильна предотвратить расстрел своей пехоты, так как расположение германских батарей все время оставалось неизвестным»[221].

Так как месторасположение орудий и пулеметов неприятеля не было выявлено как следует, это повлекло за собой бесполезный перерасход снарядов и резкое возрастание времени, необходимого для такого подавления. В «Сводке», в числе первостепенных причин неудачи, отмечалось: «Ограниченный отпуск снарядов. Крайне экономное, вследствие категорических требований свыше, расходование снарядов лишало нашу артиллерию возможности количеством восполнить дефекты качества, и вследствие этого [артиллерийская] подготовка, стесненная, кроме того, временем, не дала тех результатов, на которые можно было рассчитывать даже при наличных средствах».

Можно вспомнить, что еще 1 апреля генерал Алексеев доложил совещанию, что снарядов для всех трех фронтов не хватает, а потому надо их беречь. Теперь же Ставка просила боеприпасы даже у моряков. 27 июня Алексеев писал морскому министру И. К. Григоровичу, что запас тяжелых снарядов в войсках иссякает, что может остановить развитие операций. Алексеев просил передать для полевой армии на 4 месяца (1 июля – 1 ноября) производство снарядов на заводах русского Общества (бывший Парвиайнен) и уступить 2458 6-дм снарядов из крепости Императора Петра Великого. Адмирал Григорович согласился отдать снаряды, но сохранил за собой производственные мощности завода Парвиайнен[222].

На артиллерийскую подготовку, проводимую к тому же далеко не всеми батареями, отводилось лишь от суток до двенадцати часов. Разведка даже не успела проверить итоги пушечных ударов по вражеской обороне, вплоть до того, что осталось неизвестным, пробиты ли проходы в проволочных заграждениях. Все основывалось только визуальным наблюдением с наблюдательных постов. Поэтому на ряде участков войска залегали перед невредимой проволокой, неся бесполезные потери, после чего откатывались назад, расстреливаемые немцами в упор.

Главкозап не прислушался к мнению тех, кто советовал бить по наиболее слабому месту обороны противника, чтобы сберечь кровь и металл. Но чаще генерала Эверта упрекают за традиционный подход к организации наступления: прорыв большой массы войск на одном участке оборонительной полосы противника. Однако мы видим, что войска Западного фронта вовсе не бездействовали, а, напротив, сковывали врага своими ударами. Другое дело, что ряд корпусных командиров оказался не на высоте. Но ведь и сам главкозап и командарм-4 на своих должностях были куда хуже многих прочих.

Сама организация прорыва проходила по всем правилам военного искусства, выдвинутого практикой войны. Ведь все действовали одинаково: и немцы, и союзники всегда проводили удар на одном участке неприятельской обороны, а уже потом развивали прорыв резервами и ударами смежных с ударными частями подразделений. А. А. Брусилов осмелился преодолеть традицию, за то ему честь и слава!

Но смогли ли бы войска Юго-Западного фронта иметь успех (кроме сильной ударной 8-й армии), если бы им противостояли немцы? Это вопрос! Даже и на Юго-Западном фронте, бившем австрийцев, лишь 8-я армия сразу же развила первоначальный успех и бросилась на Луцк. Прочие же армии по нескольку дней «буксовали» практически на месте, прорывая оборону врага, а прибытие немецких дивизий сразу же приводило к замедлению темпов движения вперед. А если бы здесь все войска были германскими?

Опыт Брусиловского прорыва впоследствии успешно использовался немцами и англо-французами в кампании 1918 г. Но одни из них имели могущественную артиллерию, а другие, вдобавок, еще и танки. И то и другое – главное средство производства прорыва и его развития (в том числе танки – на оперативную глубину). А у Эверта на направлении главного удара было всего 84 тяжелых орудия.

Противник не имел слабых мест, как австрийцы, и потому главкозап, разбросавший свою тяжелую артиллерию по всему фронту, по сути, располагал только одним и тем же извечным русским козырем – беззаветной отвагой войск. Но время штыкового удара против орудий прошло безвозвратно, если, конечно, не ставить своей целью гекатомбы как средство достижения минимального успеха. Безусловно, войска Западного фронта могли иметь большие успехи, нежели это случилось в действительности, при условии должного руководства, подготовки и организации. Но вот вышел бы оперативный прорыв вражеского фронта – это еще неизвестно.

Переброска одной пехотной дивизии с Западного фронта на Восточный осуществлялась немцами за трое суток. С Западного фронта под Ковель – за четверо суток. Так что всего вероятнее, что успешный русский пролом германской обороны через 4–5 дней окончательно встал бы. Тот же генерал Брусилов, упершийся в германскую оборону, потерял с начала наступления по 13 июля полмиллиона человек. И это ведь – борьба преимущественно с австрийцами.

Крепости неприятельской обороны способствовала не только фортификация, не только технические средства ведения боя сами по себе, но еще и тактика применения этой техники в ее взаимовлиянии с фортификацией и качественной подготовкой войск. К этому времени немцы уже успешно освоили практику ведения активной обороны. А. М. Зайончковский выделяет следующие характерные особенности тактических оборонительных действий немцев: «Германцы усвоили и применили на практике основы гибкой обороны. Они стали глубоко эшелонировать войска и отказались от цепляния за местность и стремления во что бы то ни стало удерживать передовые элементы обороняемой позиции. Назначение занимавших их войск – нанести возможно большие потери и расстроить атакующего, а самим отойти, избегая бесполезных потерь. Утерянное пространство не имело значения, так как легче всего было вернуть его контрманевром из глубины. В связи с этим они стремились использовать элемент внезапности, для чего широко применяли маскировку и располагали главную линию обороны на обратных скатах возвышенностей»[223]. Эластичная оборона строилась в глубину, а не по фронту.

Это позволяло первой линии траншей вобрать в себя первую, и самую мощную атаку наступающего неприятеля, погасив его наступательный пыл посредством растрепывания наступающих соединений пулеметным огнем многочисленных укрепленных точек. В тот момент, когда наступающий, захватив первую линию траншей, оказывался вне поддерживающего действия основного ядра собственной артиллерии, германцы, строившие силу обороны на второй линии, обрушивали на перемешавшиеся в ходе атаки подразделения шквальный огонь своей артиллерии, после чего уцелевшие остатки атакующих выбивались контратакой сильных резервов, заблаговременно сосредоточенных в тыловой линии.

О принципах неприятельской обороны и системе германских укрепленных полос русская сторона имела представление, опираясь на французский опыт, где оборона уже давно строилась по германским образцам. Изданный в штабе Ставки в начале 1916 г. отчет военного инженера полковника М. Н. Ермолаева по итогам командировки во Францию в 1915 г., под наименованием «Приемы борьбы за укрепленные позиции и принципы полевой фортификации на Западном фронте», указывал, что французы при организации обороны, прежде всего, учитывали как раз германский опыт. Имея в высших штабах данную «Инструкцию», можно было заранее иметь данные о характере обороны противника. Тем не менее, судя по ведению и результатам удара на Барановичи, труд полковника Ермолаева в отношении командования Западным фронтом пропал зря.

Представленная информация заключала в себя несколько основополагающих принципов. Так, отчет указывал, что при организации наступательных действий артиллерийский огонь во время артподготовки уничтожает все в пределах ясной видимости, сметает первую оборонительную полосу, существенно снижает свою эффективность при ударах по второй линии, и почти не наносит вреда третьей оборонительной позиции. Таким образом, «оборонительная сила позиций растет в глубину от нуля до беспредельно большой величины».

Единственное средство удержания первой полосы обороны – контрудар. Но это возможно лишь при условии насыщения всех полос обороны мощным пулеметным и артиллерийским огнем. Общая глубина трех оборонительных полос составляет 8–9 км, в том числе между первой и второй линиями – 4–5 км. Каждая полоса, в свою очередь, имеет несколько линий траншей, обыкновенно – три.

В первой линии траншей располагаются наблюдательные посты и пулеметные гнезда с прислугой, во второй – войска первой линии обороны, в третьей – ротные поддержки. Между всеми линиями траншей, так же как и между полосами, находятся заграждения, переплетенные колючей проволокой. Между первой и второй линиями располагаются глубокие блиндажи с минометами и бомбометами. Вторые позиции возводятся исключительно на обратных склонах местности, с выносом на гребень наблюдательных пунктов и пулеметных блиндажей.

В заключение полковник Ермолаев приводит главные выводы относительно оборонительных действий, которыми пользовались германцы при отражении ударов англо-французов:

«1. Разгрузка от войск передовых траншей до возможных пределов, и нагрузка ими тыла в целях использования как контратакующих масс;

2. Усиление огневой обороны первых траншей пулеметами и артиллерией;

3. Создание системы опорных огневых точек в тылу первых траншей (пулеметные посты) в целях облегчения маневрирования контратакующих масс и затруднения движения неприятельской пехоты, прорвавшейся через траншеи;

4. Оборудование тыла укрепленной полосы хорошими путями сообщения для возможности быстрой переброски войск к угрожаемому участку фронта».

Предпочтение русского приоритетного удара по Германии в кампании 1916 г. явилось, с одной стороны, верностью классических принципов стратегии, гласивших, что, прежде всего, надо бить по самому сильному врагу, а с другой стороны – зависимостью русской Ставки от требований союзников, разумеется, настаивавших на ударах по немецким войскам во имя ослабления Французского фронта. Так что все вышло так, как вышло…

Наступление под Барановичами

Наступление русских началось 19 июня с артиллерийских ударов по укрепленным полосам противника. Необходимо заметить, что раздавить оборону немцев артиллерией, вследствие нехватки тяжелой артиллерии и боеприпасов для нее, заведомо не удалось бы. И в русских штабах об этом превосходно знали, по опыту мартовской Нарочской операции. Именно на факт невозможности сломать германскую фортификацию огнем и металлом, вследствие нехватки тяжелой артиллерии, на первоапрельском совещании упирали А. Н. Куропаткин и А. Е. Эверт. Но наступать требовалось в любом случае: отставание в техническом отношении приходилось восполнять героизмом и избыточной кровью войск.

За пять дней до наступления под Барановичами, 15-го числа, М. В. Алексеев в докладе на имя императора Николая II указывал: «К сожалению, обеспечение тяжелой артиллерии снарядами до сих пор не стоит на должной высоте. На Северном фронте имеются лишь незначительные, самые необходимые запасы. На Западном фронте боевых припасов для тяжелых орудий хватит для ведения интенсивного боя с прорывом тщательно укрепленной полосы неприятельского расположения, лишь на несколько дней, после чего может наступить полное отсутствие тяжелых выстрелов, заполнить которое невозможно сравнительно ничтожной ежемесячной подачей от Главного Артиллерийского Управления. Наконец, на Юго-Западном фронте израсходовано за текущие бои все, что там было…»

Таким образом, армии Западного фронта должны были штурмовать окопы врага не только без надлежащего числа тяжелых батареей, но даже и без надлежащего количества снарядов для имевшихся в войсках орудий. После последней, мощной артиллерийской подготовки, длившейся целый день, ночью русские заняли исходные позиции. Наступление проводилось на трех участках севернее и южнее железнодорожной станции Барановичи, так как атаковать городок и станцию в лоб, ввиду совершенно открытой местности, было невозможно. Русские корпуса сосредоточивались на Столовичском, Скробовском и Даревском участках.

На рассвете 20-го числа, после короткого огневого налета, части 9-го армейского корпуса А. М. Драгомирова одним ударом заняли первую линию обороны противника (Скробовский участок севернее Барановичей). На ряде участков русские войска вклинились и в главную, вторую линию неприятельских окопов. Части 25-го армейского корпуса также ворвались на участки, занимаемые 12-м австрийским корпусом И.-Г. фон Хенриквеца.

На этом участке русские добились наибольшего успеха: ясно, что австрийцы дрались хуже, нежели немцы, а потому этот фактор следовало бы учесть заранее и сразу же наметить главный удар на участке наступления 25-го армейского корпуса. Как говорилось выше, высшие штабы не стали слушать предложений генерала Данилова, командовавшего 25-м корпусом. Но и сам комкор-25 из восьми своих полков наступал только двумя, из прочих же четыре находились на пассивном участке, а еще два – в резерве. Поэтому враг только подался назад, в ожидании подкреплений и артиллерийской поддержки из глубины расположения.

Именно здесь, на участке, обороняемом австрийскими частями, было самое слабое место обороны австро-германцев под Барановичами. Одна из бригад 46-й пехотной дивизии не только сумела прорвать оборону немцев и взять несколько батарей, но даже захватила и ряд тыловых учреждений австро-германских подразделений, оборонявших данный участок. Но Ю. Н. Данилов, верно понявший это, оставил половину корпуса позади, в корпусном резерве, так что же тогда говорить о командарме-4, уже разок успешно провалившем наступление в этом году, на озере Нарочь? В итоге 46-я дивизия не была подкреплена и, отбив ряд контратак противника, была вынуждена отойти в исходное положение. Но зато германское командование совершенно верно расценило ситуацию: в течение 21–22-го чисел немцы подтянули на помощь австрийскому 12-му корпусу германские 84-ю пехотную, 5-ю и 119-ю резервные, 18-ю ландверную дивизии.

Один из участников войны говорит, что немцы получили исчерпывающую информацию от перебежчиков: «В период Барановичской операции (4-я армия) была выдвинута в первую линию польская стрелковая дивизия, до того времени стоявшая в тылу и состав которой нельзя было признать надежным. Действительно, в первую же ночь на сторону неприятеля перебежало чуть ли не несколько десятков человек, которые, как и нужно было ожидать, дали успешные сведения о готовящемся с нашей стороны наступлении»[224]. Это была бригада польских стрелков А. И. Славочиньского, которая в количестве 4 тыс. штыков входила в состав Гренадерского корпуса.

В конце мая бригада участвовала в бесплодных попытках войск 3-й армии пробиться на Ковель, а затем, уже вместе с 25-м армейским корпусом, должна была атаковать позиции германцев под Барановичами. В период пребывания на фронте польскую бригаду отличало массовое дезертирство, после чего главкозап приказал вывести бригаду в резерв, а также «провести строжайшее расследование и ввести в бригаде круговую ответственность»[225].

Из атаковавших в лоб частей, у Скробова, войска 9-го армейского корпуса А. М. Драгомирова, который одновременно принял командование группой из трех корпусов, с громадными потерями частично заняли вторую позицию противника, причем войска вводились в бой пакетами и без связи. Требуя помощи, Драгомиров докладывал Рагозе, что его дивизии «ввиду крайней усталости и потерь к самостоятельной атаке неспособны. Для сильного удара нужна по крайней мере свежая дивизия»[226].

Образование таких групп было официально запрещено на первоапрельском совещании в Ставке, но, очевидно, запрещения Верховного главнокомандующего были не для генерала Эверта. С учетом резервов, 4-я армия разрослась до 9 корпусов. То есть была повторена та же ошибка, что и в Нарочской операции: нагромождение войск в ударной армии, что предельно затрудняло управление ими, вынуждая создавать бесполезные, а потому вредные, промежуточные командные инстанции. В итоге усложнение структур управления только вредило общему делу.

Наверное, лучше было бы образовать две ударные армии по 4 корпуса каждая, включая сюда и резервные корпуса. В беседе с британским военным атташе А. Ноксом А. Ф. Рагоза подтвердил неверную организацию ударной силы Западного фронта: «Ему пришлось действовать с армией в составе 10 корпусов, из которых прежде он знал только два… Если бы ему дали всего 4 корпуса, но на год, он мог бы навязать свою волю командира всем, вплоть до самого последнего солдата, и тогда эти корпуса были бы способны на все»[227].

Кажется, что при упоминании известного афоризма Наполеона о том, что один человек может управлять не более, чем пятью подчиненными единицами одновременно, русские штабы не учитывали резервных корпусов, находившихся в подчинении начальников, но не подсчитанных наряду с войсками первой линии атаки. А кто здесь обладал наполеоновским гением, чтобы руководить хотя бы этими самыми пятью войсковыми единицами?

Но примечательно, что об этом афоризме и бессмысленности нагромождения войск в одной ударной армии генерал Рагоза справедливо говорил еще по итогам Нарочской операции, указав, что именно таким нагромождением объясняется создание войсковых группировок. В телеграмме Эверту от 10 марта командарм-4 заметил: «С взглядом генерала Алексеева и Вашим относительно групповых начальников, особенно там где решается участь операции, согласиться не могу как принципиально, так и по сложившейся обстановке. Нас учили, что мастера военного дела более чем пятью единицами управлять не могут. Я – простой смертный и имею под своим началом таковых тринадцать. Группы образованы в период организации выполняемой операции, строго продуманы и соображены с тем, что хотим делать, а потому теперь, когда бои только что развиваются, отказаться от этих соединений будет равносильно тому, если бы мы сознательно пошли на катастрофу». При такой разбросанности войск все равно отказаться от групп невозможно[228].

Объединение группы корпусов под общим руководством одного из комкоров также было далеко не самым лучшим решением. Во-первых, этим все равно не обеспечивалось взаимодействие атаковавших дивизий различных корпусов, а во-вторых, местничество, столь характерное для русской армии начала XX столетия, ярко выражалось как раз в таких эпизодах, когда один начальник должен был подчиняться другому, равному с ним в чине и должности.

В итоге, например, 9-я пехотная дивизия И. С. Лошунова (10-й армейский корпус), прорвав неприятельские позиции, не получила своевременных подкреплений. Во-первых, из четырех корпусов, дравшихся на острие главного удара, по сути, атаковал лишь 9-й армейский корпус, в то время как 25-й армейский и Гренадерский корпуса «обеспечивали» атаку, а 35-й армейский корпус должен был «развить достигнутый успех». Хорошо, когда есть что «развивать»! Несогласованность действий, обусловленная отсутствием старшего начальника непосредственно на фронте атаки, привела к тому, что 35-й корпус не смог вовремя выйти на ударные позиции, 25-й армейский корпус увлекся развитием собственного удара, а Гренадерский корпус вообще застрял на месте.

Вот и вышло, что удар наносила лишь одна-единственная дивизия (9-я пехотная), частично поддержанная второй дивизией своего же корпуса – 52-й пехотной (Н. М. Иванов). Третья дивизия 10-го армейского корпуса – 31-я пехотная дивизия Л. В. Федяя – атаковала на следующий день, 20 июня. Русские атаковали восемью волнами, имея два батальона на полк в линию. Взяв неприятельские окопы, русские останавливались перед мощью артиллерийского огня и спустя некоторое время откатывались на исходные позиции. Потери, конечно, были велики – брустверы 52-й пехотной дивизии были сделаны напополам из земли и мертвецов – «во время последней атаки взять германские позиции не удалось. Залегли, затем наспех навалили трупы и постепенно их присыпали землей. Вот и новая линия»[229].

Несмотря на артиллерийскую подготовку, уцелевшие германские пулеметы, защищенные бетоном капониров, остановили русских и отбросили их с громадными потерями. Немцам потребовался минимум. Например, лишь два пулемета смогли отбить атаки русского 124-го пехотного Воронежского полка. Вторая бригада дивизии атаковала 21-го числа с тем же результатом. А. Г. Малов-Гра верно характеризует такие атаки как «страшную трагедию»[230].

Схожие итоги имели удары русских корпусов и на прочих атакуемых участках на барановичском направлении. Те же гренадеры сумели лишь занять передовые неприятельские окопы и закрепиться в них. Так, 19 июня 6-й гренадерский Таврический полк полковника А. Н. Суворова из состава 2-й гренадерской дивизии В. Е. Скляревского одним ударом взял деревню Якимовичи. На следующий день 7-й гренадерский Самогитский полк захватил важную высоту 88.1.

При поддержке прочих полков своих дивизии – 5-го Киевского и 8-го Московского – гренадеры сумели отразить контратаки немцев. Однако и сами дальше не продвинулись – в бою 20 июня 2-я гренадерская и 81-я пехотная дивизии потеряли 110 офицеров и 6 тыс. солдат[231]. Но даже и за это главкозап и командарм-4 благодарили гренадерские полки. Как говорилось в одном из приказов по Гренадерскому корпусу, солдаты и офицеры 2-й гренадерской дивизии, заняв важные объекты атаки, «при дружном и могучем содействии артиллерии всех калибров, доблестно и упорно отстаивают их, несмотря на громадные потери и в высшей степени тяжелые условия обороны»[232].

Однако наибольшего успеха добилась как раз та самая 46-я пехотная дивизия генерал-лейтенанта Н. А. Илькевича, что обеспечивала стык 9-го и 25-го армейских корпусов. Солдаты 46-й дивизии, ворвавшись в германские окопы, захватили в качестве трофеев два тяжелых артиллерийских дивизиона и более тысячи пленных. Захваченные трофеи принадлежали к германскому 34-му ландштурменному и австрийскому 2-му пехотному полкам. Однако, как доносил начдив, 183-й пехотный Пултусский и 184-й пехотный Варшавский полки «понесли очень большие потери, и вследствие выбытия из строя командира и многих старших офицеров едва ли представляют уже собой ударную силу»[233].

Атаковавшими войсками были взяты оба рубежа неприятельской обороны. Но все резервы были сосредоточены за участком 9-го армейского корпуса, и, пока высшие штабы решились приступить к перегруппировке и развить успех 46-й пехотной дивизии, немцы уже нанесли контрудар и русские были отброшены в исходное положение. Войска дивизии вел в бой командир первой бригады генерал-майор П. П. Карпов: «Моральный подъем был настолько велик и удар был настолько силен, что вместо демонстрации дивизия проскочила через все линии неприятельских укреплений, как пыль смела всех их защитников и вышла далеко в тыл противнику. Дивизия остановилась и, не получая свыше абсолютно никаких приказаний, временно окопалась». Дивизия продержалась на захваченных рубежах около суток, но, после тяжелого ранения Карпова и убытия всех командиров полков, отступила с большими потерями. 3-я гренадерская дивизия того же корпуса совершенно ничем не помогла[234].

Тактика непрерывных контратак при поддержке неподавленной артиллерии второй линии обороны неизменно приносила успех германцам: «Хотя русские довели артиллерийскую подготовку до высшей степени мощности и не боялись никаких человеческих жертв, защитники непоколебимо выдерживали натиски массовых атак и постоянно выравнивали вновь небольшие колебания в обладании позиции путем контрударов»[235].

На Скробовский участок противник бросил все наличные резервы, так как немцы превосходно знали о той массе войск, что должна была развить успех русского прорыва. Поэтому прорыв немецкого оборонительного фронта, вследствие нехватки войск для ведения маневренной обороны, был бы равносилен катастрофе. Именно поэтому в бой были брошены отдельные части рекрутских полевых депо, где обучали пополнения, учебные команды, ландштурменные подразделения. Характерно, что бестолковщина длилась около суток: именно столько времени солдаты и офицеры 46-й пехотной дивизии дрались на немецких позициях, и именно столько времени высшие штабы не могли подать им помощи.

Успех 25-го армейского корпуса также мог быть развит, и должен был быть развит, однако резервов, как всегда, не оказалось именно там, где они были необходимы. Немцы же сразу подтянули резервные войска к месту обозначившегося прорыва и охватили 9-ю русскую дивизию, которая, понеся большие потери, была вынуждена откатиться назад. В этот же момент атака 25-го корпуса была блокирована противником, и развитие атаки собственными усилиями со стороны Ю. Н. Данилова оказалось безрезультатными.

Свои контратаки немцы, как правило, подготавливали не только артиллерийским огнем, но и газовыми атаками. Это позволяло германцам выводить из строя часть занявших их окопы русских войск, ослабляя у остальных волю к обороне. Соответственно, русские пытались компенсировать принципы ведения военных действий врагом. Например, в наступлении под Барановичами в составе 64-й артиллерийской бригады участвовал будущий советский писатель В. П. Катаев. Он вспоминал об атаке 255-го пехотного Аккерманского полка из состава 64-й пехотной дивизии А. Е. Жданко, проведенной 21 июня, следующим образом: «Бой продолжается всю ночь до утра. На рассвете все стихает. Мы ложимся отдыхать возле своих пушек прямо на земле, среди стреляных неубранных гильз и осколков. Сквозь сон слышу, что Аккерманский полк залег между второй и третьей линиями неприятеля. Слава Богу! В наказание за газы пленных не брали. Перекололи всех»[236].

Итак, левый фланг – 25-й, 9-й и правофланговые части 10-го армейских корпусов овладел двумя укрепленными линиями. Наибольшего успеха добился 25-й армейский корпус Ю. Н. Данилова, который прорвал фронт противника на стыке между германскими и австрийскими частями, занял позиции неприятеля на всю глубину и удерживал их в течение 48 часов. 20-го числа в плен попало 72 офицера и 2700 солдат противника.

Но на большей части прорыва германцам уже к вечеру 20 июня удалось контратаками восстановить положение, так как русские резервы вводились в бой несвоевременно и разрозненно. В частности, 25-й корпус оставил захваченные окопы «ввиду большой убыли в офицерском составе, сильного флангового огня и израсходования резервов»[237]. Бетонные пулеметные точки и тяжелые батареи противника, стоявшие в глубине обороны, остановили наступательный порыв русских. В отличие от австро-германцев, «русская армия не использовала железобетонных конструкций – вместо этого строили глубокое убежище, прикрытое сверху несколькими рядами бревен с расчетом, чтобы такой потолок мог выдержать 152-мм снаряд»[238].

Основной удар наступавших соединений пришелся на ландверный Силезский корпус Р. фон Войрша. Часть войск из корпуса генерала Войрша уже была переброшена под Ковель, к А. фон Линзингену, так что под Барановичами дрался ослабленный корпус, который, тем не менее, смог выстоять перед яростной атакой русских, пока не подошли резервы. При этом генерал Войрш был уверен в своих войсках и стойкости оборонительных порядков, отдавая подразделения на наиболее опасное направление – под Ковель. Так, к Линзингену была отправлена 86-я пехотная дивизия, которую на позиции сменила 201-я дивизия ландштурма «Данциг».

К 1916 г., перейдя на Восточном фронте к обороне, немцы подразделяли свои соединения на те, что могут атаковать и контратаковать, и те, что способны лишь обороняться. Ко вторым и относились войска ландштурма, состоявшие из бойцов старших возрастов. Несмотря на начало русских атак под Барановичами, регулярная 86-я пехотная дивизия все-таки отправилась в Ковель, причем 6 батальонов этой дивизии (из 9) ушли в эшелонах уже в ходе сражения.

Резервные войска в германских вооруженных силах к данному времени были образованы весьма своеобразно. В ближайшем тылу фронта были созданы полевые рекрутские депо, куда поступали пополнения из расположенных внутри страны запасных батальонов пехотных полков. Именно здесь пополнения получали львиную долю обучения, так как их пребывание в запасных батальонах, в отличие от России, носило недолговременный характер – по сути, лишь на время сколачивания подразделения. Люди, сосредоточенные в полевых рекрутских депо, использовались в качестве ближайшего резерва войск, дравшихся на позиции: каждая дивизия имела не менее одного батальона запаса.

В 1916 г. германская тяжелая артиллерия уже не входила в состав армейских корпусов и отдельных пехотных дивизий, а группировалась по отдельным боевым участкам фронта. Такая система позволяла неприятелю, в случае тяжелого положения на фронте, бросать обучаемых в полевых рекрутских депо запасных на наименее опасные участки, поддерживаемые в любом случае, тяжелой артиллерией. А линейные войска спешили на атакуемые сектора общей оборонительной линии[239].

Эта организация давала германцам возможность всегда иметь под рукой резервы, занимая пассивные участки новобранцами, а также маневрировать отдельными войсковыми единицами (от батальона до дивизии) между теми направлениями, что подвергались неприятельским ударам. Поэтому столь относительно легко германцам удалось отразить отчаянное русское наступление в районе Барановичей. Поэтому же, в наиболее критический момент русского наступления на Ковель армиями Юго-Западного фронта, Линзинген получил в свое распоряжение собранные «с бору по сосенке» войска и сумел удержать за собой ковельский железнодорожный узел и рубежи реки Стоход.

Кроме прочего, чрезвычайно «хромала» и принятая в русской действующей армии по французскому образцу тактика прорыва неприятельской обороны. Русскими командирами отмечалось, что перемешивание полков и дивизий между собою, вследствие атаки «волнами», только способствовало потере управления. Также гибель или тяжелое ранение командиров всех степеней вплоть до полковников резко понижала боевую деятельность полков. Например, 20 июня были убиты командиры 165-го пехотного Луцкого (Н. И. Михайлов) и 166-го пехотного Ровненского (Р. Ш.-А. Сыртланов) полков и тяжело ранен командир 167-го пехотного Острожского полка И. И. Перцев[240], входивших в состав 42-й пехотной дивизии 9-го армейского корпуса. И атаки немедленно приостановились – дивизия «встала».

Перманентное переподчинение одних подразделений другим устранило от руководства до половины командного состава атаковавших войск, что вообще дезорганизовало общее управление атаками со стороны штабов корпусов и армии до крайней степени. В итоге каждый командир старался заботиться в этом хаосе только о своих людях, что не позволяло организовывать новые удары и помогать соседу: следовательно, успехи германских контратак были обеспечены. Как говорилось в цитируемой нами «Сводке», «следовало бы отнюдь не ставить одну дивизию за другой, не отстранять от командования постоянных начальников, не создавать искусственных соединений, а каждой отдельной части давать свой участок и затем боевую часть питать из глубины, из резервов своей же дивизии. Тот же принцип необходимо проводить и в дивизиях, всеми мерами следует избегать перемешивания даже полков».

Но все это было обдумано уже после поражения. Пока же наступали так, как действовали французы, которым их отсталая тактика еще откликнется в провале весны 1917 г., известном как «бойня Нивеля». При таких методах атаки русское наступление никогда и не могло бы быть успешным. Главкозап мало того, что совершенно не подготовил местность для предстоящего наступления, но и не сумел организовать его. Причем последнее утверждение относится как к организации войск, предназначенных для прорыва, так и системы командного руководства.

Кажется, что опыт двух лет войны пропал для генерала Эверта зря. Или – неудача стала следствием нежелания Эверта наступать вообще. Несколько позже, в Минске, А. Е. Эверт рассказывал командиру 2-го гвардейского корпуса Г. О. Рауху, что неудача под Барановичами – это «сила неприятельской позиции и упорство немецких войск». Однако Раух замечает: «Чувствовалось также из его слов, что большой настойчивости им проявлено не было». Но Алексеев верил Эверту, и Юго-Западный фронт в июне получал небольшие усиления, хотя следовало сразу же бросить туда все резервы – «туда, где первый труднейший в позиционной войне акт прорыва был столь блестяще осуществлен»[241].

Как говорили немцы, на русское командование слишком влиял опыт борьбы на Западном фронте и применявшиеся там методы наступления на укрепленные позиции противника. При этом даже на Западе такие методы не выдерживали критики (главнокомандующий Ж. Жоффр в декабре 1916 г. будет отстранен от командования, так как правительство будет недовольно его действиями под Верденом и на Сомме). На востоке же французские принципы были вообще неприменимы. Сами же немцы пишут: «Русское командование рассчитывало при наступлениях на массу живой силы и беспощадно ее расходовало… В русской тактике в сильной степени господствовали взгляды Жоффра, только русской армии не удавалось достигнуть такого сильного артиллерийского действия, как на Западе, между тем, как оно именно и являлось залогом успеха французского способа наступления»[242].

21-го числа, после дневного артиллерийского удара, вечером, пять русских дивизий бросились опять-таки в лобовую атаку в районе деревень Скробов и Дробышев. Противник встретил наступление русских мощными контрударами, и встречные бои в районе первых двух полос немецкой обороны шли всю ночь и следующий день. Эверт попытался переломить ход сражения вводом в дело 3-го Кавказского корпуса В. А. Ирманова, однако немцы все же удержались на второй линии своих окопов.

Оперативная сводка по 4-й армии от 22 июня гласила: «На всем фронте войска армии продолжают удерживать за собой захваченные участки неприятельской позиции»[243]. Но тут же Рагоза приказывал «артиллерийскую подготовку начать с рассвета 24 июня. В течение 23 июня держать противника под артиллерийским огнем лишь с целью не позволять ему исправлять сделанные нами разрушения, а из тяжелых орудий вести огонь только по тем сооружениям, которые еще не разрушены… Лишь при полной бережливости в расходовании снарядов 23 июня, мы получим возможность выполнить в нужной мере на следующий день необходимую для успеха атаки артиллерийскую подготовку»[244].

Германскому успеху способствовало то, что наступавший истек кровью. Русские заняли уже весь пресловутый «Фердинандов нос», заняли сам Скробов, взяли около 1000 пленных и 4 орудия, но потери частей, преодолевавших десятки рядов колючей и электрической проволоки, были просто ужасающими. На ряде участков проволочные заграждения были поставлены на обратных скатах, что сделало невозможным их визуальное наблюдение, и, следовательно, их расположение осталось неизвестным. Потери за три дня достигли чуть ли не половины первоначального состава русских корпусов, вводимых в дело, и потому повторные атаки были отложены на сутки.

Что значит – отложить на сутки? Подразделения 3-го Сибирского корпуса В. О. Трофимова, заняв германские окопы, получили приказ остановить дальнейшее продвижение вперед. В этот момент командарм-4 А. Ф. Рагоза вознамерился ввести в прорыв резерв – 3-й Кавказский корпус В. А. Ирманова. Пока одни войска стояли, а другие пытались выдвинуться, немцы уже подтянули артиллерию. Итог – приказ на общий отход.

23 июня Рагоза произвел перегруппировку, выдвинув резервные корпуса в первую линию, а после очередной артиллерийской «долбежки», ночью 24-го числа уже сразу шесть пехотных дивизий бросились на штурм неприятельских позиций. В своих приказах от 23-го и 24-го числа генерал Рагоза призывал командиров не наступать на «грабли» одних и тех же ошибок – несогласованности действий и неумения применить артиллерию на поле боя, ведущих к общей неудаче. А именно: «Прошу начальников всех степеней проникнуться принципами взаимной выручки и единства действий, и помнить, что, соблюдая свои маленькие выгоды, они могут нанести большой ущерб нашему делу». А также: «Обидно сознавать, что немцы рискуют вести оборону некоторых участков небольшими силами пехоты, рассчитывая почти исключительно на силу своих укреплений и на искусство своей артиллерии, а мы не умеем их за это наказать»[245].

Два дня русские стояли и смотрели, как германцы укрепляют свои старые позиции, только-только накануне взятые было сибиряками. Ничуть не странно, что новый удар (через двое суток бездействия) был легко отбит немцами, которые отбились только одним пулеметным огнем, что было и неудивительно: приемы русской атаки не изменились ни на йоту, просто атаковали те войска, что находились в первые дни позади.

Соответственно, и новую атаку ждало то же самое, что и первый удар русских. Сводка сведений по 4-й армии от 25 июня, казалось, давала оптимистичный прогноз: «Артиллерийская подготовка во всех корпусах дала удовлетворительные результаты: большинство проходов проделано, остальные должны быть закончены саперами и охотниками в течение вечера и первой половины ночи, произведены разрушения значительного числа пулеметных гнезд и блиндажей». И здесь же: «Без предварительного прекращения огня противника продвижение вперед крайне затруднительно, но для борьбы с артиллерией противника у нас недостаточно снарядов». Действительно, основную роль в неудаче сыграла артиллерийская мощь. Из гренадерского корпуса 25 июня докладывали: «Противник ведет неслыханный артиллерийский и пулеметный огонь… под действием ураганного артиллерийского, пулеметного и ружейного огня и контратак противника. Остатки киевцев и московцев оставили занятые пункты». Из 31-го армейского корпуса: «Проделывание проходов в проволочных заграждениях противника идет медленно вследствие ожесточенного пулеметного огня. В проходах много убитых и раненых, которых вынести нельзя. У всех проходов идет бой ручными гранатами»[246].

Вечером 25 июня из-за тумана атака была перенесена на несколько дней. Сводка от 26 июня говорила, что «по всему фронту армии противник отбивает наши атаки артиллерийским огнем небывалой силы… наша артиллерия часто не в состоянии разрушить постройки противника, так как разведка выяснила, что укрепления противника, находящиеся вне нашего наблюдения, совершенно не тронуты, имеют бетонированные пулеметные гнезда и широкие полосы проволочных заграждений»[247]. Правда, 3-й Сибирский корпус еще попытался атаковать, но неудача порыва и отваги частей одного-единственного корпуса была предрешена.

В Ставке еще на что-то рассчитывали и потому по-прежнему подбрасывали на Западный фронт резервы, хотя на Юго-Западном фронте они были куда как нужнее. Директива М. В. Алексеева от 26 июня говорила: «…Принять решительные меры к быстрому пополнению и восстановлению боеспособности некоторых частей 4-й армии. Содержанию частей в возможно сильном численном составе вообще придать важное для данного периода значение». И только убедившись в том, что Эверт не намерен возобновлять атаки, Алексеев стал передавать войска Брусилову.

Интересно сравнить письма главных участников этих событий. В этот день А. Е. Эверт писал домой: «Тяжело мне далась эта неделя! Так все было продумано, и я верил, что если не такой как на юге, где враг австриец, то все-таки большой успех будет. И первоначально он был, но несмотря на все мои предварительные указания, вовремя его не поддержали и вместо большого, получился малюсенький – гора родила мышь»[248]. Брусилов же сообщил супруге, что у Эверта не получилось, «но дело поправимо, если возьмем Ковель: движением на Брест-Литовск в тыл немцам, заставим их очистить большую часть фронта Эверта»[249].

В свою очередь, император Николай II 27 июня записал в своем дневнике: «День простоял серый. В общем, известия пришли хорошие; только под Барановичами не клеится, все наши действия происходят неумело, разрозненно, и поэтому молодецкие войска несут тяжелые потери»[250]. Эта «разрозненность» и стала одной из главных причин неудачного прорыва. Рагозе поручили слишком много войск в командование, и, чтобы хоть как-то справиться с этим количеством, командарм-4 был вынужден прибегнуть к созданию корпусных групп. Барановичская операция, характеризуемая «неумением оперировать резервами, распределять силы и средства, готовить инженерные позиции» – «превратилась в почти не взаимосвязанные действия групп корпусов»[251].

Не сумев организовать прорыва, русские генералы не сумели и надлежащим образом использовать резервы. Резервные корпуса просто-напросто вводились в первую линию, сменяя обескровленные войска, и вновь продолжали бросаться в лобовые атаки. Сознавая свое бессилие, главкозап сделал все от него зависящее, чтобы остановить атаки, вылившиеся в бойню. А потом наступление Западного фронта было и вовсе отменено под предлогом недостатка снарядов. Как справедливо заметил современник, «Эверт под Барановичами счел операцию неудачной, а между тем у Войрша не оставалось ни одного штыка в резерве… мысль о поражении в первую очередь находит себе место в сознании высшего командования»[252].

Потери сторон в Барановичской операции[253].

* По другим данным, противник потерял всего около 13 тыс. чел.

Что же стало осязаемым итогом операции, помимо восьмидесяти тысяч потерянных людей? Начальник штаба Юго-Западного фронта В. Н. Клембовский лаконично сказал об этом: «Итак, за 9 дней 3 артиллерийские подготовки, 3 перегруппировки, 3 штурма, 4 отсрочки штурмов, захват и удержание за собой небольшого участка неприятельской позиции у деревни Скробово [в 50 верстах к северу от Барановичей], высоты севернее деревни Ораховщина [в 5 верстах прямо на восток от Барановичей], и восточной части деревни Лабузы [в 40 верстах к юго-востоку от Барановичей] – вот в какой форме вылилось наступление Западного фронта»[254].

На следующий день Ставка передала главный удар Юго-Западному фронту. Сами же современники – участники войны, не знавшие о тех сложных взаимоотношениях, что существовали между Верховным главнокомандующим, его начальником штаба и фронтовыми главнокомандованиями, полагали, что продолжения наступления не последовало именно потому, что своего усиления требовал Юго-Западный фронт, уже добившийся крупных успехов. Будущий белогвардейский атаман А. Г. Шкуро вспоминал: «Ранней весной 3-й Кавказский корпус отправился походным порядком на север, в район Барановичей – Молодечно, где собирался большой кулак из 12 корпусов, долженствовавший совершить прорыв германского фронта. Удар этот не состоялся, вследствие совершившегося в это время знаменитого Брусиловского прорыва южного австро-германского фронта. Собранные под Молодечно корпуса были постепенно переброшены на развитие достигнутых Брусиловым успехов»[255].

Войска Западного фронта своими последующими частными атаками сумели удержать на своих участках противостоявших им немцев, позволив только самые минимальные переброски к Ковелю. Поэтому большая доля германских частей, дравшихся против Брусилова, была подвезена из Франции, где союзники, уже имевшие двухмиллионную английскую сухопутную армию и мощнейшую тяжелую артиллерию, в очередной раз не проявили должной жертвенности для помощи Восточному фронту. Уже в начале июля генерал Линзинген получил германские 86-ю и 121-ю пехотные дивизии. В отличие от русских, сковывавших врага, союзники позволяли неприятелю довольно свободно перебрасывать войска с запада на восток не только в 1915-м, но и в 1916 г.

Итоги операции

Барановичская операция закончилась очередным провалом русской стратегии. При этом немцы удержали свои позиции, а русские вновь понесли громадные и во многом бесполезные потери – более 80 тыс. чел., против 13 тыс. Выдающуюся роль в оборонительных боях сыграла система обороны германцев, а также германская артиллерия, умело взаимодействовавшая с пехотой при помощи специально выделяемых офицеров-корректировщиков. Как говорит германский источник, «артиллерии принадлежит заслуга огромной поддержки при отбитии русских атак и неудачи их. Вновь сформированный 4-й ландверный артиллерийский полк целый день сосредоточенным огнем наносил тяжелые потери атакующей пехоте. Отдельные офицеры на передовых наблюдательных пунктах с полуразрушенных фортов [ „Король Фридрих“, „Северное“, „Болотный холм“ и др.] передавали донесения о нужной поддержке пехоты в тыл и направляли огонь отдельных батарей в требуемом направлении. В результате такого дружного взаимодействия пехоты и артиллерии, сосредоточенный огонь которой обрушивался всегда там, где в нем была наибольшая нужда, 8,5 дивизии Войрша сумели удержать занятый ими участок фронта против храбрых атак 20–27 русских дивизий»[256].

Русские источники, представленные все в той же «Сводке», подтверждают правоту немцев. Комкор-35 П. А. Парчевский показал: «Почему-то предполагалось, что, закончив подготовку по разрушению оборонительных сооружений противника и проходов в проволочных его заграждениях, наша артиллерия, перенеся огонь на артиллерию противника, вовлечет ее в дуэль с собою, и поэтому наша пехота будет мало терпеть от артиллерийского огня. Но эти расчеты не оправдались: немецкая артиллерия, к которой заблаговременно не пристрелялись и не выискали ее, все-таки продолжала вести свой ураганный огонь по пехоте, создавая точную огневую завесу, преодолеть которую удавалось только незначительной части атакующих». Честно скажем: предполагать «артиллерийскую дуэль» на третьем году войны было просто глупо.

Дабы использовать численное превосходство и относительную слабость артиллерии, командование Западного фронта пыталось искать успеха на различных участках в полосе главного удара. Но нащупать направление главного удара, где явно обозначился бы успех, русскому командованию так и не удалось. Советский исследователь пишет: «Операция под Барановичами велась в виде комбинированных ударов, правда, нечетко увязанных во времени, по целям и по направлению ударов… [фактически проводились] три отдельных удара не свыше корпуса каждый. Удары были разделены пассивными промежутками и наносились при полном почти бездействии остального фронта. В конечной же своей стадии операция вылилась в ряд мелких ударов дивизиями, ударов разрозненных и необеспеченных для постепенного захвата отдельных участков неприятельской позиции»[257].

Русские сумели добиться ряда успехов по всему фронту развернувшейся операции. Но исход сражения, по признанию самих немцев, решался на северном фланге, у Скробова, где русские имели наибольший успех. С точки зрения дальнейшего развития прорыва, одним из лучших вариантов являлся удар в полосе обороны австрийских частей, где атаковал 25-й армейский корпус. Однако в связи с общей неудачей командование 4-й армии не стало развивать успех армейскими резервами. Кровь и труд пропали зря: новая попытка добиться победы голой силой, навалом, при минимуме воинского искусства, окончилась новым поражением.

Главкозап не проявил той воли, что должна быть присуща полководцу: немцы были потеснены на всех направлениях и оказались совсем без резервов, но русские так и не сумели ввести в дело свои резервы. Генерал Эверт запамятовал собственные же убеждения. Ведь еще в апреле 1915 г., в своих приказах по 4-й армии, А. Е. Эверт указывал, что «наступательный бой должен развиваться решительным и настойчивым наступлением… Решительное наступление производит громадное моральное впечатление на противника, а в этом половина победы. Наоборот, раз наступление приостанавливается – порыв пропадет, и оно уже на этот раз не возобновится».

Значительное место в оценке причин поражения принадлежит деятельности армейского и корпусного командования. Отсутствие командарма-4 А. Ф. Рагозы в районе направления главного удара и чрезвычайно неудовлетворительная система связи никоим образом не могли способствовать рациональному управлению боя со стороны штаба армии. Казалось, что командарм вообще отстранился от непосредственного руководства операцией (масса телеграмм в штаб армии, завалившая штабных офицеров совершенно ненужной работой, лишь подтверждает такое предположение), ограничившись указаниями общего характера, переданными в войска перед началом наступления на Барановичи. Сам же Эверт в письме домой от 19 июля указал, что «сильно пришлось разочароваться в моем заместителе Рагозе и в его начальнике штаба Юнакове»[258], который с весны 1915 г. полгода был начальником штаба 4-й армии А. Е. Эверта.

Такое поведение командарма-4 совершенно не вяжется с тем предложением, с которым он обратился к Эверту после провала операции. 9 июля А. Ф. Рагоза представил свой рапорт по поводу итогов операции. Рагоза указал, что противник, ввиду своей большей подвижности, успевал перебрасывать резервы и артиллерию на угрожаемые направления и всюду парировать русские удары. Остальной фронт германцев ослаблялся в расчете на пассивность русских, и, к сожалению, этот расчет всегда оправдывался. Русская тактика же, в свою очередь, не блистала искусством: «Нагромождение больших сил на одном небольшом участке, как показал опыт минувших боев (20 июня – 2 июля) еще не обеспечивает успех, а ведет к громадным потерям». В результате генерал Рагоза, имея перед глазами удачу прорыва Юго-Западного фронта, просит Эверта разрешения на удары в трех направлениях только на фронте одной 4-й армии, чтобы бросить резервы туда, где обозначится успех[259].

После провала Барановичской операции немцы стали отправлять резервы под Ковель, в форты которого безуспешно долбились армии генерала Брусилова. Вот и еще одно подтверждение того, что в 1916 г. не обладавшие достаточными артиллерийскими средствами русские пока еще не могли на равных сражаться с немецкими корпусами, в изобилии снабженными тяжелыми батареями, пулеметами и боеприпасами. Тем не менее германские контрудары также проваливались: оттеснить русских, не говоря уже об их поражении, теперь было немцам не под силу.

1916 г. отчетливо выявил возросшее искусство русского командования и качественный рост русских войск, в значительной (хотя, к сожалению, пока и не вполне достаточной) степени усиленных техническими средствами борьбы. Выводы на 1917 г. были самые утешительные, и тем более странно, что все высшие командиры расценили монархическую власть Российской империи как не способную продолжать войну, активно поддержав февральский переворот. Поневоле задумаешься над мнением А. А. Керсновского о наличии всеармейского заговора, при котором все ключевые начальники оказались либо в рядах сторонников переворота, либо под определяющим влиянием заговорщиков.

Переброски войск под Ковель совершенно разредили германский фронт. Если до летних боев основные силы обычно отводились на вторую, а то и третью линию обороны, чтобы максимально полно использовать артиллерию при отражении русских атак, то теперь стало наоборот. Ввиду сокращения числа людей на Восточном фронте 2/3 германской пехоты стало располагаться в первой линии, так как теперь дивизии занимали участки в 20–30 км по фронту, что чрезмерно разреживало боевые порядки войск[260]. Однако использовать этой выгоды русские не сумели.

Существовал и психологический фактор. Обозначившееся в ходе войны военное превосходство немцев побудило русских броситься из крайности недооценки противника накануне войны в крайность его переоценки после первых же тяжелых поражений. Катастрофа в Восточной Пруссии в августе 1914 г., тяжелые встречные операции на Висле, Великое отступление 1915 г. имели следствием тот факт, что эти немецкие успехи «создали германцам в наших глазах такой ореол, который совершенно затуманивал их фактическую слабость на нашем фронте в 1916 г.»[261].

В общем, итоги июньских наступлений получились неутешительными. Сражения под Ковелем и Барановичами составляют одно целое – преграждение наступающим русским армиям Восточного фронта движения в Польшу. Сами же германцы отлично сознавали, что «дело было не в обороне Барановичей и Ковеля, дело было в преграждении стратегического пути на Брест-Литовск. В случае взятия Барановичей или Ковеля, прорыв был почти обеспечен, обе части разъединены, произошел бы стратегический разрыв, охват обоих флангов… это было бы стратегическим поражением всего Восточного фронта»[262].

Именно поэтому немцы считали, что русские должны были бы упорно продолжать наступление севернее Полесья, нежели заниматься бессмысленной переброской части сил Северного и Западного фронтов к Брусилову. Так, М. Гофман полагал, что если бы русские активными действиями приковали все германские силы, расположенные севернее Полесья, то, предоставленные сами себе, австрийцы были бы неминуемо разгромлены и раздавлены[263].

Действительно, с прибытием под Ковель войск Г. фон дер Марвица (6-й армейский корпус и 108-я пехотная дивизия) генерал Линзинген стал наносить непрерывные контрудары по наступавшим частям 8-й армии Юго-Западного фронта, чтобы лишить русских свободы действий и принудить их к постоянным перегруппировкам, что вынуждало русских бесплодно терять драгоценное время. Борьба за тактическое превосходство, навязываемая русским войскам со стороны Линзингена, преследовала целью сковывание активной обороной русских резервов, уничтожая превосходство Брусилова в численности войск. Ведь массированными ударами можно добиться частичного успеха, местного прорыва, но стратегический успех наступления может быть достигнут лишь путем самой тщательной подготовки и согласованности тактических действий в полосе атакующих частей.

Удар Западного фронта в направлении на Брест-Литовск выводил русских в тыл всей ковельской австро-германской группировке, вынуждая противника к общему отступлению. В итоге Брусилов получал бы оперативную свободу действий и, в придачу, мощный железнодорожный узел, что позволяло приступить к организации железнодорожного маневра для развития первоначального успеха. Неудача под Барановичами перечеркивала этот смелый замысел, и следовало немедленно, как только выяснилось нежелание А. Е. Эверта к возобновлению наступления, перенести главные усилия армий Юго-Западного фронта на львовское направление. Но не было сделано и этого, причем теперь уже по вине самого Брусилова, так как Алексеев пытался подвигнуть главкоюза к перегруппировке и перенесению главного удара южнее ковельского укрепленного района, в направлении на Рава-Русскую, дабы, наконец-то, вырваться из «ковельского тупика».

Поражение под Барановичами поставило крест на дальнейших действиях русских фронтов севернее Полесья в широком масштабе. Это поражение коренным образом повлияло и на исход борьбы за ковельский укрепленный район, так как лобовые атаки армий Юго-Западного фронта результатов не приносили (хотя и возобновлялись с безумной регулярностью), а обходного маневра не получилось, ибо наступление армий Западного фронта было остановлено под Барановичами. Следовательно, русскому командованию не удалось углубить первоначальный успех на Юго-Западном фронте, достигнутый качеством подготовки к наступлению и концентрацией сил и средств на избранных направлениях при относительном общем равенстве в силах.

В мае 1916 г. 70 % всех сил, вверенных А. А. Брусилову, были сосредоточены на участках, в общей сложности имевших протяженность в 80 км, при протяжении всего фронта в 450 км. Но это были наиболее укрепленные противником участки. Тем не менее «удачно начатое и усиленно развивавшееся наступление Юго-Западного фронта выдохлось, так как сил, сосредоточенных здесь для такого масштаба, какой приняло это наступление, при полной пассивности огромных войсковых масс Западного фронта, оказалось недостаточно»[264].

25 июня А. Е. Эверт, уже после провала наступления, вновь сообщает Алексееву о своей неготовности к новому порыву. Указывая, что необходимо сосредоточить достаточные силы на ударных участках, главкозап телеграфировал, что переходить в наступление «в ближайшие дни я считаю преждевременным». Барановичское направление было совершенно не подготовлено для развития крупномасштабной операции, заранее не подвезены и не установлены тяжелые орудия, не пристреляна артиллерия, не согласованы действия армий. Остается только спросить еще раз, на что потратил генерал Эверт почти два месяца, выделенных на подготовку прорыва? И почему впоследствии не настоял на производстве удара именно на Вильно?

Получив отсрочку для подготовки нового наступления, Западный фронт получил задачу сковывания резервов противника на своем фронте. Приказ Ставки теперь говорил, что «целью ближайших действий армий Западного фронта поставить удержание находящихся перед ним сил противника, держа их под угрозой энергичной атаки или продолжения операции в барановичском направлении». С этой задачей Эверт вполне справился, сумев «удержать» против себя германские силы – удержать, имея как минимум трехкратное превосходство в живой силе.

Однако, как говорилось выше, особых заслуг у главкозапа тут нет. Во-первых, все свободные резервы уже и так ушли под Ковель, а во-вторых, германский фронт севернее Полесья был уже настолько разрежен (последние резервы из группировки, стоящей против войск Северного фронта убыли на Сомму), что немцы и так едва-едва удерживали фронт, готовый податься под мощным ударом. Но на последнее А. Е. Эверт так и не пошел, занимаясь после Барановичей бессмысленными перегруппировками.

Как говорит А. М. Зайончковский, с августа месяца «весь дальнейший период кампании 1916 г. у Эверта прошел под знаком столь зловредных на войне благих пожеланий и лучших намерений. И если Западный фронт дает мало материала для составления стратегического очерка, то он представляет большой вклад для практических разрешений многих тактических вопросов. Эверт очень много работал, очень много писал, учил, продуманно готовился к грядущим операциям, но на его фронте боевых столкновений совсем не было, кроме столкновений частного характера, вызванных исключительно или противником, или инициативой его подчиненных. Эверт хотел все предвидеть, все взвесить, идти наверняка и, упустив все возможности даже частных наступательных попыток, упрочивал положение своей армии, не нанося никакого вреда противнику»[265].

Возможно, М. В. Алексеев должен был посылать резервы на Западный фронт, который сначала перенес уже подготовленную операцию с одного направления на другое, потом потерпел поражение при существенном превосходстве в силах над противником только вследствие неумения высших штабов, затем бездействовал, и, наконец, вовсе отказался даже от планирования наступательных попыток. Наверное, резервы должны были идти на этот фронт, а не на тот, который одержал ряд блестящих побед, вывел из строя до полутора миллионов врагов и в течение четырех с лишним месяцев выполнял союзнические обязательства своими атаками сковывая резервы противника? Но ведь не постеснялся же Эверт говорить об отсутствии резервов севернее Полесья (фактически – только с июля, когда главный удар был перенесен на Юго-Западный фронт) как о главной причине своего собственного бездействия.

Оставалось сделать выводы на будущее. Оценивая итоги июньского наступления и боев под Ковелем, главкозап в приказе по войскам фронта от 10 августа с неудовольствием отмечал, что «бои на Барановичском направлении и на Стоходе обнаружили повторение прежних ошибок в управлении войсками, на которые мною неоднократно обращалось внимание старших начальников: запоздалое использование резервов… Лобовые атаки преобладают даже и тогда, когда противник выбит с участка своей позиции и фланги соседних его частей открыты… Атака укрепленной позиции, без основательной планомерной артиллерийской подготовки, без возможности непосредственной артиллерийской поддержки атакующей пехоты при продвижении последней вперед, не ведет к успеху…».

По мнению же Рагозы, причинами неудачи под Барановичами стали следующие:

1) торопливая переброска войск на барановичское направление и еще более торопливая подготовка к штурму:

– не была использована вся сила артиллерийской подготовки,

– «подготовки района в инженерном отношении, можно сказать, почти не было никакой», что повлекло большие потери при атаках по открытой местности,

– незнание войсками местности;

2) недостаточная (одни сутки) артиллерийская подготовка;

3) отсутствие контрбатарейной борьбы – «словом, создавались картины борьбы живой силы с силой техники артиллерийского огня»;

4) недостаток снарядов, особенно тяжелых – «нам все время приходилось иметь в виду, что наши артиллерийские запасы ограниченны и что нужно соблюдать экономию»;

5) изношенность артиллерии;

6) «отсутствие должного внутреннего порядка в частях как следствие недостаточной крепости и прочности частичной организации – рот, взводов, отделений и звеньев»;

7) «бесконечные перегруппировки и перетасовки войск приводили к тому, что ни начальники ни подчиненные не успевали узнать друг друга, а между тем без этого нельзя управлять людьми»[266].

Помимо того, А. Е. Эвертом и А. Ф. Рагозой выделялись такие причины неудачи как:

1) недостаток настойчивости начальников в достижении поставленной цели;

2) плохая ориентировка на местности, ставшая следствием неналаженности системы связи;

3) невозможность развития обозначившегося успеха, вследствие отдаленности расположения резервов;

4) сильные укрепления и могущественная артиллерия противника;

5) неподготовленность русской тяжелой артиллерии к выполнению своих функций, ввиду слишком позднего прибытия к месту готовящегося прорыва;

6) общая нехватка снарядов[267].

Главкозап негодовал по поводу того, что резервы посылаются «лишь по получении просьб о поддержке», в то время, когда изнуренные боем части начинают откатываться на прежние позиции. Упоминалось даже о таком парадоксе: «Медленность подхода резервов и движение их отчасти по открытому месту, обусловливались главным образом недостатком в ходах сообщения». Сдается, что для командармов Западного фронта, как и для самого главкозапа, война началась только вчера. С другой стороны, как можно упрекать командиров армий и начальников корпусов, если именно по вине главнокомандующего фронтом наступление переносилось на направление, на котором не велось никаких предварительных подготовительных работ. Если на Юго-Западном фронте плацдармы для наступления пехоты сооружались как минимум полтора месяца, то о чем можно говорить применительно к Барановичам?

Как бы с некоторым удивлением генерал Эверт констатировал, что «в некоторых частях замечалась значительная утечка нижних чинов из боя в тыл и присоединение их к своим полкам по окончании боев». В письме к Рагозе от 12 июля Эверт назвал причиной этого явления – не только в «недостаточной воспитанности нижних чинов в чувстве долга и взаимной выручки», но и в «недостаточной налаженности военно-полицейской службы в ближайшем тылу боевых линий переда, во время и после боя». Главкозап требовал принять меры «вплоть до самого широкого применения военно-полевых судов с расстрелом виновных в дезертирстве на глазах нижних чинов их частей».

Иначе говоря, речь здесь идет о своеобразном так называемом «скрытом дезертирстве». Суть его заключается в том, что масса людей преднамеренно не принимала участия в боях, стараясь под любым мало-мальски благовидным предлогом (или даже без такового, самочинно) уйти в тыл на время боя. По окончании сражения эти люди, разумеется, присоединялись к своим подразделениям. Однако страницей ранее этот же приказ главкозапа отмечал, что даже полковые командиры, не говоря уже о бригадных и дивизионных, послав свою часть в сражение, оставались в тылу, в укрепленных блиндажах[268]. Хочется думать, что таких полковников было совсем немного. Однако вряд ли из-за 1–2 случаев такой факт стал бы упоминаться в приказе главнокомандующего фронтом.

Итоги боев севернее Полесья в 1916 г.

Войска Северного и Западного фронтов в кампании 1916 г. фактически провалили ее. Передача главного удара на Западный фронт стала ошибкой штаба Ставки Верховного командования. При этом данная ошибка, имевшая далеко идущие последствия, а именно крушение монархии, носила двойственный характер. С одной стороны, несомненно субъективное мнение наштаверха и его ближайших помощников. При планировании кампании стратеги Ставки исходили, прежде всего, из количественного фактора. Раз севернее Полесья стояла основная масса войск, переброшенных туда еще в 1915 г., то, значит, и наступать следует здесь же. В качестве убедительных мотивов также можно считать как настойчивость союзников, так и нежелание генерала Алексеева еще больше напрягать истощающиеся возможности отечественного транспорта (прежде всего, железнодорожного).

С другой стороны, существовал и объективный фактор – генеральной идеей военно-теоретической мысли русского Генерального штаба издавна была мысль о приоритете разгрома главного врага, перед его союзниками. Эта мысль являлась правильной во времена господства наполеоновской «стратегии сокрушения», а также в эпоху, когда превосходство (или, как минимум, равенство) русской армии над противником было неоспоримым. Теперь же мир вступил в период войны на истощение: «Стратегия сокрушения» рухнула уже в кампании 1914 г., причем как на Западном, так и на Восточном фронтах. Тогда же выявился и тот безотрадный факт, что русская армия начала XX столетия достаточно сильно уступает военной машине своего главного противника – Германской империи.

Однако во Франции и в 1916 г. продолжали мыслить наполеоновскими категориями. Под влиянием союзников, еще до войны отставших от русских в плане военной теории, русская Ставка не обратила должного внимания на опыт кампаний 1914 и 1915 гг. Лишь после неудач в 1916 г. во Франции отправят в отставку главнокомандующего Ж. Жоффра, присвоив ему чин маршала Франции в качестве «утешительного приза», а в Российской империи при планировании кампании 1917 г. наметят главный удар против Австро-Венгрии с возможным переносом боевых действий на Балканы. В 1916-м же году русская действующая армия еще не обладала достаточной технической оснащенностью для прорыва укрепленного фронта противника, обороняемого войсками, превосходящими русских и в вооружении, и в плане управления.

Таким образом, первостепенной ошибкой штаба Ставки и лично Верховного главнокомандующего и его начальника штаба явился выбор направления главного удара. Историком отмечается, что «Ставка, запланировав одновременное наступление трех фронтов, во-первых, ошиблась в выборе направления главного удара в кампании, а во-вторых, оказалась неспособной провести свой план на практике. Когда же обнаружился крупнейший успех Юго-Западного фронта, Ставка не сумела быстро перестроиться, не смогла использовать успех армий Брусилова и обеспечить взаимодействие и взаимопомощь между фронтами»[269].

Итогом действий армий Северного и Западного фронтов в 1916 г. стали неудачные бои, а также полная пассивность по сравнению с тем, что происходило южнее Полесья. Выбор высших начальников также лежит на совести императора Николая II и М. В. Алексеева, не сумевшего настоять на отчислении со своих должностей генералов А. Н. Куропаткина и А. Е. Эверта. Впрочем, кардинально достойной смены им не было (если брать соответствующих по старшинству и заслугам генералов, так как иерархия чинов и званий играла в Российской империи того времени немалую роль). Быть может, разве только командарм-9 генерал Лечицкий, которого, кстати, Временное правительство в 1917 г. предполагало как раз на должность главкозапа.

Барановичская операция и неумелые потуги армий Северного фронта стали самой что ни на есть худшей помощью войскам Юго-Западного фронта. Отбив русских севернее Полесья, немцы получили возможность перебросить часть своих немногочисленных резервов под Ковель. Пусть большая доля группировки Линзингена и прибыла из Франции, где союзники «буксовали» на Сомме, напрасно укладывая в землю все новые и новые десятки тысяч людей, однако на востоке был важен каждый солдат.

Но ведь и армии Северного и Западного фронтов так и не смогли помочь генералу Брусилову, войска которого изнемогали в неравной борьбе, ставшей после отказа от маневренных действий войной на истощение, где главная роль принадлежит техническому оснащению противоборствующих сторон. Передача главного удара на Юго-Западный фронт уже не могла дать того эффекта, что в мае. Тем более – при упорстве на ковельском стратегическом направлении: «Кроме больших потерь, результатом Эвертова наступления было то, что Ставка сочла возможным отказаться от выполнения французского диктата и основательно усилить Брусилова за счет Эверта и Куропаткина»[270].

Наступление на Барановичи стало очередным провалом русской стратегической мысли, ибо удар по австрийцам напрашивался сам собой и действительно фигурировал в размышлениях М. В. Алексеева. Но одновременно это стало и провалом русской дипломатии и внешней политики: отказ от переноса главного удара против австрийцев, принятый под давлением англо-французов, самым решительным образом подготовил грядущую катастрофу русской монархии в феврале 1917 г.

Расклад политических сил внутри Российской империи, настроения широких масс населения, социальный фактор села и города, состояние железнодорожного транспорта и зависящее от этого продовольственное и топливное снабжение в своей совокупности требовали победы уже в 1916 г. Здесь имеется в виду не только безусловная победа, как окончание войны на выгодных для России условиях, но и та решающе-частная победа действующей армии, которая в глазах всего российского социума отчетливо прорисовывалась бы как прелюдия к несомненной победе в 1917 г. Такой победы Ставка дать не смогла.

Так что вина самой Ставки в чисто военном отношении ничуть не меньшая, нежели внешнеполитический провал правительства. Неподготовленное наступление во главе с не верившими в успех командирами и не могло дать тех решительных результатов, что должны были бы быть присущи итогам главного удара на Восточном фронте в кампании 1916 г. Мало того, что к Февральской революции на своих местах остались все те же люди, что бездарно провалили наступление в районе озера Нарочь за три месяца до Барановичей, но Ставка даже и не сумела скоординировать действий фронтов, предпочитая плестись в хвосте решений, принимаемых фронтовыми командованиями. Как абсолютно точно заметил по этому поводу А. А. Керсновский, «решение Ставки нанести главный удар Западным фронтом в самое крепкое место неприятельского расположения – и это несмотря на неудачу Нарочского наступления – было едва ли не самым большим стратегическим абсурдом Мировой войны. И то, что это решение было навязано союзниками, лишь отягчает вину русской Ставки перед Россией и русской армией»[271].

Но и более того – после провала Барановичского удара армии Западного фронта более не предпринимали масштабных операций. Это значит, что, за исключением двадцати дней Барановичской наступательной операции и нескольких небольших боев в каждой армии Северного и Западного фронтов, громадная масса войск, сосредоточенная севернее Полесья, простаивала в течение года.

Между тем массовая психология так настроена, что не выносит длительного бездействия, которое воспринимается как бесполезный акт, нацеленный только разве что на увеличение жертв. Ведь позиционная борьба не может быть воспринимаема как ведущая к победе. А собственные потери всегда представляются тяжелее, нежели потери невидимого противника, засевшего в траншеях напротив. Вышло, что армии двух фронтов, зная, что южнее разворачиваются широкомасштабные сражения, оставались вне боевых действий в течение полутора лет (с октября 1915 до марта 1917 г.).

Неудивительно, что Северный и Западный фронты в ходе Великой Русской революции разлагались быстрее Юго-Западного и Румынского фронтов. И дело не только в близости революционных центров (Петроград, Москва, Рига, Минск). Дело еще и в отупении от непрерывного бездействия, от тяжелых окопных работ без сражений, от ощущения бессмысленности своего пребывания на фронте. Это явление затронуло около трех миллионов солдат действующей армии, севернее Полесья. В. П. Катаев, батарея которого в конце июля перебрасывалась с Западного фронта в Румынию, отметил: «Ведь я сам вместе со всеми батарейцами проклинал утомительную позиционную войну, сидение на одном месте, надоедавшее до последней степени, неизвестно когда этот кошмар кончится. И вот он кончился. По-видимому, для нас кончилась позиционная война, и наконец-то начнется война веселая, полевая, с быстрыми передвижениями, как и подобает войне наступательной, победоносной»[272].

Последними относительно масштабными действиями армий Западного фронта в кампании 1916 г. стали попытки разрозненных ударов на Червищенском плацдарме в конце августа. Немцы легко отразили эти удары, после чего Западный и Северный фронты вновь погрузились в ленивую дремоту с тем, чтобы проснуться уже после революции Февраля 1917 г., но уже для политики, а не войны.

Таким образом, по справедливости говоря, единственной заслугой русских фронтов, стоявших севернее Полесья, в кампании 1916 г. стал тот факт, что они послужили резервом для наступавших армий Юго-Западного фронта. Но и только. Разве такая задача ставилась перед Северным и Западным фронтами на совещании 1 апреля?

3.1. ЖЕЛЕЗНЫЕ ДОРОГИ В КАМПАНИИ 1916 ГОДА

С начала войны управление железнодорожными перевозками, согласно Положению о полевом управлении войск в военное время от 16 июля 1914 г., сосредоточивалось на театре военных действий в руках главного начальника военных сообщений при штабе Верховного главнокомандующего. Тем самым страна была искусственно поделена на две зоны – фронтовую и тыловую – в каждой из которой железнодорожная сеть подчинялась своему начальству: Ставке и Министерству путей сообщения соответственно. Раздел территории России на две зоны ответственности и властных полномочий – фронт и тыл – решительным образом сказался на функционировании железных дорог. На театре военных действий, подчинявшемся Ставке Верховного командования, действовали законы военного времени. Прочая же часть железнодорожного хозяйства, работая в чрезвычайном режиме, вызванном войной, тем не менее жила по мирному законодательству.

При проведении мобилизации начальником военных сообщений при Верховном главнокомандующем был назначен генерал-майор С. А. Ронжин, который с 1911 г. работал в Отделе военных сообщений ГУГШ, а в мае 1914 г. возглавил этот отдел, сменив на этом посту Ф. Н. Добрышина. Непосредственно по военным сообщениям дело велось помощниками Ронжина – полковником Н. В. Раттелем и инженером путей сообщения Э. П. Шуберским. В феврале 1917 г. С. А. Ронжина на посту начальника военных сообщений на театре военных действий сменил Н. М. Тихменев, проработавший здесь до первой декады сентября.

В основе организации управления путями сообщения на театре военных действий лежала мысль о сосредоточении железнодорожного (как и всякого прочего) управления в руках военного ведомства. Следовательно, военные власти получили самые широкие полномочия, что оправдывалось необходимостью военного времени. Начальник военных сообщений имел право требовать от МПС все необходимые железнодорожные средства из внутренних областей империи: подвижной состав, людей, оборудование и т. д. Так, из тылового района по мобилизации было отправлено на железные дороги войскового района 9613 служащих МПС, а затем в 1914–1916 гг. еще дополнительно – 13 568 человек. То есть Министерство путей сообщения стало простым исполнителем, в то время как инициатива принадлежала военным.

В задачи генерала Ронжина по должности входило «Общее распоряжение всеми средствами железнодорожной сети и водных путей и преподание руководящих указаний по этапной и транспортной частям на театре военных действий». Первоначально штат начальника военных сообщений в Ставке был невелик – всего три офицера Генерального штаба и два инженера путей сообщения 6-го класса. В подчинении генерала Ронжина находились начальники военных сообщений фронтов. В ведомстве Ставки управление железными дорогами на театре военных действий сосредоточивалось в Военно-Эксплуатационном Отделе, Отделе Путей Сообщения, Этапно-Транспортном Отделе. Фронтовые управления обладали немалой долей самостоятельности, фактически лишь докладывая в Ставку о производимых мероприятиях, но оставаясь самостоятельными в своих действиях.

В то же время военные сообщения фронтов подчинялись главным начальникам снабжения фронтов, что на деле вело к децентрализации, так как в Ставке разрабатывалось планирование операций, а железные дороги фронтов, прежде всего, выполняли задачу снабженческих перевозок. Советский исследователь проблемы справедливо отмечал, что в российских условиях «организация управления путями сообщения на театре военных действий требовала четкой, продуманной системы, а этого как раз и не было. Подчинение Начвосо фронта главному начальнику снабжения, в конечном счете, привело к тому, что зачастую в ущерб оперативным перевозкам производились снабженческие интендантские перевозки. Обширному хозяйству транспорта не уделялось должного внимания со стороны главного начальника снабжений. Штаб же управления военных сообщений при штабе Верховного главнокомандующего, состоявший из десяти человек, не мог справиться с громадным количеством разнообразных задач по обеспечению всех видов перевозок»[273].

Только в начале 1916 г., когда было введено новое «Положение об управлении военными сообщениями театра войны», наконец-то произошло жесткое подчинение фронтовых инстанций главному начальнику военных сообщений при Верховном главнокомандующем. И в то же время, военные сообщения стали подчиняться фронтовым штабам, ибо вплоть до конца 1915 г. не существовало и единого планирования работы железных дорог и системы градации необходимых грузов.

25–26 ноября под председательством генерала Алексеева в Ставке состоялось совещание по вопросу составления плана перевозок и определения грузовых потоков. В журнале совещания отмечалось, что «целесообразное предъявление требований к перевозкам заключается в том, чтобы оно никогда не превосходило предельной работоспособности дорог». В связи с этим предлагалось определить пропускную и провозную способность дорог, работающих на фронт, и распределить ее между отдельными родами перевозок.

Совещанием была выработана следующая градация перевозок по снабжению (оперативные перевозки прочно заняли первое место), в зависимости от их насущной необходимости в данное время: интендантское снабжение; инженерное оборудование; артиллерийское имущество; людское пополнение; санитарные поезда; эвакуация грузов и беженцев; хозяйственные перевозки; пассажирское движение; коммерческое товарное движение. В заключение совещание отметило, что до настоящего времени даже перевозки продовольствия «производились без заранее составленного плана», и постановило отныне составлять ежемесячные планы железнодорожного движения, первым из которых становился план на декабрь 1915 г., в котором львиная доля отводилась подвозу интендантского снабжения и людского пополнения[274].

Оставление всей стратегической сети в 1915 г., тщательно выстроенной перед войной на французские займы, лишило Россию наиболее развитого в железнодорожном отношении региона, что немедленно должно было сказаться на перевозках и снабжении. Объективный негатив Ставка попыталась преодолеть организационным позитивом. Поэтому совещание постановило «принять меры к регулировке перевозок в соответствии с действительной потребностью фронтов, дабы не загружать железные дороги в переживаемое ими тяжелое время лишними поездами»[275].

Очередным инициатором реформирования организационной системы перевозок выступил военный министр А. А. Поливанов. Письмо генерала Поливанова о необходимости объединения управления железными дорогами в одних руках послужило толчком к образованию в конце 1915 г. Комиссии по обсуждению вопросов, связанных с перевозками и расстройством железнодорожной сети. В эту комиссию вошли члены Государственной Думы и Государственного Совета при присутствии представителей Особого совещания по обороне государства, а также представителей различных государственных ведомств. На одном из первых заседаний, в частности, было сказано: «Создавшееся положение, без преувеличения, может быть признано катастрофическим, а потому комиссия признала необходимым принятие экстренных и решительных мер к немедленному объединению и упорядочению организации управления железнодорожной сетью на всем ее протяжении в пределах Империи… ибо недопустимое разобщение фронта и тыла в заведывании железными дорогами остается неустраненным, равно как сохраняется фактическое распоряжение путями фронта в руках некомпетентных военных властей». Признавая необходимость единства власти и управления в работе железнодорожной сети фронта и тыла, комиссия предложила МПС объединить власть в своих руках, ввиду некомпетентности военных в данном вопросе[276].

Как результат, 15 декабря 1915 г. в составе МПС был создан Временный распорядительный комитет по железнодорожным перевозкам под председательством начальника Управления железных дорог. В комитет вошли представители ряда министерств (военное, морское, внутренних дел, земледелия, торговли и промышленности, финансов), частных железных дорог и штаба Ставки. Главная задача – разработка ежемесячного общего плана интендантских перевозок на основе заявок Ставки, так как железные дороги оказались «наиболее слабой отраслью народного хозяйства»[277].

Таким образом, к началу кампании 1916 г. произошла перестройка системы управления внеочередными перевозками. Градация перевозок должна была «разгрузить» отстававшие от требований времени российские железные дороги, чтобы в возможно полной степени выполнять требования Ставки. Залогом успешной работы железных дорог, наряду с пропускной способностью, мощью вагонно-паровозного парка и т. д., стала организация тыла армии.

Положительным моментом в деле работы российского железнодорожного транспорта, отсрочившим его перенапряжение, стало установление позиционного фронта по итогам кампании 1915 г., так как позволяло заблаговременно образовывать запасы на самом фронте в период оперативной паузы. После войны говорили даже о том, что именно «железная дорога… придала войне позиционный характер. Фронт привык рассчитывать, что железные дороги подвезут почти к самым окопам боевые припасы, продовольствие, материалы и подкрепления в мере сделанных заявок. В результате, отличное исполнение перевозок вызвало спрос на новые перевозки; требования возрастали пропорционально быстроте их удовлетворения. Мало-помалу изменились приемы борьбы и жизненные привычки под влиянием содействия, оказывавшегося железными дорогами»[278].

Заблаговременное складирование имущества, как представлялось, могло частично сгладить прогрессирующий кризис железнодорожного хозяйства Российской империи. Поэтому, в преддверии наступления кампании 1916 г., все те грузы, что можно было получить теперь же, еще до удара, и складировать, направлялись в прифронтовую зону, ибо надежда на их своевременное прибытие в войска в период наступательной операции была невелика. Главный начальник снабжений армий Юго-Западного фронта А. А. Маврин 23 апреля, за месяц до начала Брусиловского прорыва, приказывал: «Часть местных парков, состоящих в распоряжении начальника артиллерийских снабжений, сосредоточивается в таких железнодорожных узлах, из которых возможна быстрая подача огнестрельных припасов для той или другой армии; сосредоточенные в железнодорожном узле парки образуют резервную группу»[279].

Однако с переходом к позиционной войне на Восточном фронте при смене войск на позициях стала наблюдаться потрясающая бесхозяйственность в смысле экономии транспортных усилий и мощностей, как следствие мелочности хозяйственности бытовой. Как известно, основной тактической единицей в русской армии периода Первой мировой войны являлся армейский корпус, который, на второй год борьбы, как правило, включал в себя 2–2,5 пехотные дивизии. Как организационно-тыловая единица, в начале войны армейский корпус имел продовольственный транспорт, три полевых подвижных хлебопекарни, расходный гурт скота. В ходе войны в корпус добавились два госпиталя, транспорт для подвоза боеприпасов, инженерный парк. Но и только – весь остальной тыл, снабжавший соединения корпуса, сосредотачивался в ведении дивизионных управлений.

В итоге отсутствие хозяйственной корпусной организации, согласно установленному порядку, прикрепляло все имущество не к боевому участку, а к определенной дивизии. Получалось, что покидавшие в случае перегруппировок окопы войска увозили с собой абсолютно все: от продовольствия и строительных материалов до инженерного имущества и простейших предметов мебели. Приходившие на смену части и соединения, соответственно, все это тащили с собой, со своих старых мест дислокации на фронте. В результате громаднейшие поезда и обозы перегружали тыл, мешая оперативным переброскам, перегруппировке сил, подвозу продовольствия.

Именно такие орды эшелонов с самым разнообразным имуществом в 1916 г. перебрасывались к А. А. Брусилову для развития Брусиловского прорыва: помимо худшего положения с железнодорожной сетью, перевозка имущества перебрасываемых на Юго-Западный фронт корпусов чрезвычайно тормозила сосредоточение и своевременную подачу резервов на фронт. Как говорит участник войны, при смене корпусов и дивизий на позициях «уходящая часть увозила с собой все, что могла, перегружая поезда разным грузом. Везлись столы, скамейки, бочки пустые, окна, двери, разный лесной материал, нештатный обоз, имущество, гидротехнические принадлежности и прочее. При передвижении дивизии за ней следовали все ее санитарные учреждения, а нередко с ней снимался и приданный ей гидротехнический или строительный отряд. На покинутое место приходила другая дивизия, привозя свои те же учреждения и свое однородное имущество. Оставить на месте все эти учреждения и имущество дивизия не могла, потому что все это было прикреплено к дивизии, а не к известному участку». Но и это еще не все. Более того: каждая часть, уходя, наполовину разрушала свои жилищные и хозяйственные постройки, так как забирала все доски и настилы, выламывая даже печи. Пути сообщения в районе расположения дивизии строились только те, что считались наиболее выгодными и необходимыми для себя. С починкой по общеармейским заданиям не спешили, ожидая смены, дабы перевалить строительные работы на спины других войск; также «войска были до изнурения загружены саперными работами по укреплению позиций»[280].

Следовательно, русская действующая армия, имея гораздо более слабую по сравнению с противником железнодорожную сеть на театре военных действий и, значит, обладая меньшими возможностями для удовлетворения всех своих нужд (от продовольствия до оперативных перегруппировок), никоим образом не стремилась снизить объективные издержки субъективной организацией тыла. Напротив – чем большего напряжения командование требовало от железнодорожников, тем больше сами же войска подрывали транспортный потенциал страны. В результате эшелоны могли проходить только по 300 верст в сутки. Такой небольшой пробег определялся «недопустимостью больших скоростей при нашем подвижном составе, не имевшем автоматических тормозов, а также продолжительными простоями для довольствия эшелонов горячей пищей»[281].

Казалось бы: австро-германцы (по крайней мере, на Восточном фронте) и без того имеют преимущество в железнодорожном отношении. Уже только в смысле густоты сети, количестве и качестве подвижного состава, насыщения коммуникаций разнообразными материалами и функциональными предметами, облегчающими работу железнодорожников (путевые стрелки, водокачки, склады с углем и проч.). К началу Брусиловского прорыва немцы перешили на свою колею 7534 км русской железнодорожной сети.

Немцы построили вторые колеи на линиях Калиш – Лодзь, Лович – Варшава, Млава – Варшава, Граево – Белосток, Маркграбово – Сувалки, Радзивилишки – Кошедары, Прекуль – Муравьево. Выстроили новые линии Белжец – Холм (141 км), Вилленберг – Остроленка (71 км), Байорен – Прекульн (74 км), Лаугсцарген – Радзивилишки (124 км), Шавли – Митава (92 км). Итого – 500 км только новых железных дорог.

Но этого немцам было мало. В 1916 г. германское командование до предела минимизирует усилия транспорта, перейдя к пехотной дивизии (часто – смешанного состава) как основной тактической единице. Во многом это было сделано именно для облегчения работы железных дорог: «К идее облегчения дивизии в смысле тыла в германской армии возвращаются в течение войны неоднократно, что находит объяснение в стремлении упростить массовые железнодорожные перевозки дивизий с одного фронта на другой»[282].

Что это значит на практике? Пример – блокирование австро-германцами наступления Юго-Западного фронта посредством железнодорожного маневра. Развитие Брусиловского прорыва после потрясающего успеха первой недели операции, уничтожившего две австро-венгерские армии, по воле главкоюза А. А. Брусилова было направлено на Ковельский укрепленный район. Взятие Ковеля и железнодорожного узла, во-первых, разрубало единство неприятельского оборонительного фронта в его наиболее уязвимом месте – Полесье. Таким образом, успех русских в развитии прорыва в ковельском направлении и далее на крепость Брест-Литовск с весьма большой вероятностью приводил к вытеснению немцев из Польши.

Дабы ликвидировать явно обозначившуюся угрозу, немцы приступили к переброске в район Ковеля своих частей – от отдельных батальонов до пехотных дивизий, которые брались как со спокойных участков севернее Полесья, так и во Франции. Перевозки германских войск из Франции на Восточный фронт шли быстрее, нежели русские успевали перебрасывать Брусилову резервы с участков севернее Полесья. Одной из причин являлась перегрузка эшелонов тем имуществом, что вполне можно было бы оставлять на покидаемых позициях.

К началу Брусиловского прорыва резервы Юго-Западного фронта составляли всего лишь две пехотные дивизии, которых явно не хватало для развития прорыва, в связи с высокими потерями убитыми и ранеными, понесенными войсками при преодолении неприятельской обороны. Но германцы перебрасывали свои подкрепления гораздо быстрее русских, что и позволило им остановить русский удар, вынудив русскую сторону ввязаться в заведомо малоперспективную борьбу за Ковель, известную как «ковельская мясорубка».

Этому есть две причины. Первая – преимущество немцев в развитии железнодорожной сети. С взятием ковельского и барановичского транспортных узлов осенью 1915 г. противник оттолкнул русских в «бездорожье», вследствие чего ведшие на Юго-Западный фронт рокадные железнодорожные линии шли с громадным «крюком». Объективный негатив пришлось возмещать усилиями гужевого (конского) транспорта, пользуясь условиями позиционной борьбы: «В позиционный период войны для работы гужевого транспорта создавались в целом благоприятные условия, так как расстояние подвоза от конечно-выгрузочных станций почти для всех дивизий не превышало одного перехода. При этом материальные средства подвозились в войска преимущественно армейскими транспортами»[283].

Но существовала и вторая причина, заключавшаяся в организационной структуре сухопутных сил противников. Стандартный армейский корпус и русских и немцев состоял из двух пехотных дивизий. Для переброски армейского корпуса по железной дороге требовалось 117–120 воинских эшелонов. При этом, если русские имели больше пехоты в дивизии, то немцы – больше артиллерии, и количество эшелонов являлось практически равным. Но для переброски отдельной пехотной дивизии требовалось 34–36 эшелонов. В данной разнице цифр – корпусной транспорт занимает на треть больше вагонов, нежели две отдельные дивизии, – и заключается вторая причина высочайшей скорости немецких железнодорожных перебросок на Восточном фронте, по сравнению с русским противником.

Большая часть корпусного аппарата германских соединений была прикована к позиционной борьбе, занимаясь обслуживанием тех дивизий, что в данный момент находились на каждой данной позиции. Одновременно немцы насыщали ближайший войсковой тыл узкоколейными дорогами, шоссе, разнообразными сооружениями инфраструктуры, восстанавливая местность, пострадавшую в 1915 г.: «В большинстве случаев задачи железнодорожных войск в оперативных и тактических целях редко не расходились с задачами в целях снабжения. Тогда как в маневренной войне задача их сводилась, главным образом, к восстановлению разрушенных железных дорог, к повышению их пропускной способности и к временной эксплуатации головных участков, позиционная война требовала, прежде всего, развития имевшейся сети, больших работ по сооружению новых линий, а также создания и эксплуатации обширной прифронтовой сети узкоколейных дорог, обслуживавших снабжение войск»[284].

В России же корпусное управление, как правило, также перебрасывалось вместе с обеими дивизиями, ибо хозяйство все равно находилось в дивизионном распоряжении. Допускать же перемешивание частей различных корпусов, а то и дивизий, как то делали в Германии, где масса переброшенных на угрожаемые участки фронта дивизий составлялись из полков, а то и батальонов разных дивизий и корпусов, в России не решались. Следовательно, организационное недоверие вело к утяжелению перевозок в смысле напряжения транспортных мощностей. Немцев же на новых позициях все одно ждал устроенный тыл того корпуса, который располагался здесь перед тем. Если же эта позиция ранее занималась австрийцами (как это было в период Брусиловского прорыва), то тыловое хозяйство подвозилось позднее, не раньше, чем будет ликвидирован кризис на боевых участках обороны.

Вдобавок, германским командованием был выделен ряд пехотных дивизий, заблаговременно сосредоточиваемых в железнодорожных узлах и потому своевременно перебрасываемых на опасные участки любого фронта. Корпусной же аппарат подтягивался уже впоследствии, как только выяснялось, что дивизия задержится на данном участке на значительное время. В итоге переброска двух отдельных немецких пехотных дивизий требовала два раза по 35 эшелонов – всего 70 эшелонов.

Русские же продолжали сохранять постоянную корпусную структуру, не имея отдельных дивизий (исключение – несколько пехотных дивизий в резервах Ставки и фронтов). Поэтому русские загружали железные дороги не только 70 эшелонами двух дивизий, но еще и 45–50 эшелонами корпусных учреждений, тылов и обозов – при передвижении каждых двух дивизий русские затрачивали на полсотни эшелонов больше, нежели противник. При слабой развитости железнодорожной сети это становилось настоящим бедствием, ибо неравенство коммуникационных возможностей усугублялось в геометрической прогрессии.

Таким образом, русские перевозки 1916 г. – это крайне непроизводительная растрата транспортных мощностей. Однако и это ведь не все. Мало было полусотни эшелонов лишнего имущества на корпус. Мало было организационных неурядиц. На местах деятельность железнодорожников зачастую подвергала транспортную сеть на театре военных действий дополнительным испытаниям. Главным штабом 14 июля, то есть в пик перевозок подкреплений на Юго-Западный фронт (сосредоточение на Стоходе гвардейских корпусов), отмечались следующие моменты в нецелесообразном использовании военными властями подвижного состава железных дорог:

«1. Часто погрузка и выгрузка средствами отправителей совершается очень медленно, благодаря чему происходит непроизводительный простой вагонов, причем за задержку подвижного состава начисляется штраф, что не отвечает интересам военного ведомства…

2. Из числа затребованных вагонов для погрузки скота часть вагонов грузится только скотом, без погрузки в эти же вагоны установленного количества сена, а остальные грузятся исключительно сеном для кормления в пути перевозимого скота, не используя при этом в должной мере подъемную силу вагонов…

3. Из числа затребованных вагонов часть совершенно бывает не использована, что вызывает непроизводительный пробег вагонов с распорядительной станции»[285].

Потеряв стратегическую железнодорожную сеть вместе с Польшей, русское командование должно было обратиться к усилению рокадных (меридиональных) линий, чтобы маневрировать войсками между фронтами, стоявшими против австро-германцев. Выдающийся отечественный военный ученый по итогам войны писал: «Относительно железных дорог нужно заметить, что в прежнее время нас интересовали по преимуществу дороги, идущие к фронту (продольные), ныне рокировочные железные дороги (поперечные) приобретают особенно видное значение не только для стратегических, но и для тактических соображений»[286]. Однако немцы сделали все, чтобы лишить своего врага рокад.

В 1915 г. австро-германское наступление на Восточном фронте продолжалось, пока возможно было захватить все рокады театра войны, дабы подорвать транспортные возможности противника. Стремление немецкого командования к захвату крупнейших железнодорожных узлов (Вильно, Ковель, Барановичи) означало, что в будущей кампании наступательные действия русских будут до предела стеснены. Также захват узлов означал, что русские оперативные замыслы будут во многом предугаданы противником, так как остававшаяся у русских железнодорожная сеть не оставляла особенного разнообразия вариантов для организации наступления.

Е. Святловский справедливо писал: «Стратегическое значение железных дорог, как объекта войны, приводит к тому, что при быстром развитии наступления на страну, борьба ведется прежде всего за железные дороги и вдоль железных дорог, она ведется за железнодорожные районы»[287]. В какой-то мере этим соображением был продиктован и замысел Свенцянского прорыва сентября 1915 г., хотя обычно говорится только о намерениях окружить и уничтожить русскую 10-ю армию. Заняв Вильно, германцы лишили русских главной рокады, которая проходила близ линии фронта. Теперь переброски могли стать только круговыми, через Минск.

Следовательно, в планировании кампании 1916 г. русское Верховное командование должно было в своих оперативных предположениях исходить из слабости отечественного транспорта. Стратегическое планирование обеих кампаний – 1916 и 1917 гг. – в своей основе имело тот фактор, что массовые перегруппировки войск недопустимы, а следовательно, главный удар надо наносить там, где на данный момент находится больше войск, вне зависимости от учета противника. Это же обстоятельство в преддверии кампании 1916 г. сыграло на руку французам, требовавшим от русских удара по немцам, а не по австрийцам, на чем настаивали русские, прекрасно сознававшие разницу между австрийскими и германскими войсками.

Потеря или выигрыш больших маневренных рокад оказывает порой решающее влияние на ведение операций. Переброска резервов, оперативное маневрирование, снабжение войск – это еще не все: «Для успешного выполнения всякого стратегического маневра железнодорожная сеть непременно должна иметь позади фронта… достаточное число рокадных линий, чтобы обеспечить переброски войск с одной части фронта на другую»[288].

В условиях позиционной борьбы железнодорожный фактор в большей степени помогал обороняющейся стороне, нежели наступающей. Достаточно было малейшей заминки в развитии операции, как угрожаемое направление уже наглухо блокировалось спешно переброшенными в данный район резервами обороняющейся стороны. В кампании 1916 г. ярким примером явилось германское наступление на Верден. После первого отличного успеха немцы приостановили операцию, выжидая исхода событий на Восточном фронте, где русские армии штурмовали германскую оборону в ходе Нарочской наступательной операции. Недельной заминки оказалось достаточно, чтобы французы успели насытить Верденский крепостной район достаточным количеством войск, после чего операция приняла характер печально известной «мясорубки».

Вероятно, именно по этой причине кампания 1916 г. на всех фронтах (за исключением Румынии) носила признаки «мясорубки». Верден, Сомма, Ковель – вот самые ожесточенные из них. На Итальянском фронте австро-венгры, наносившие сдвоенный удар в Трентино и на Изонцо, не успели предпринять решающих шагов, как русское наступление вынудило их свернуть наступательные операции. Под Барановичами на Восточном фронте громадные потери русских при полном отсутствии успеха вынудили остановить операцию еще до превращения ее в «мясорубку». Зато Юго-Западный фронт, где можно было варьировать удары по немцам с ударами по более слабым австрийцам, штурмовал ковельский укрепленный район 4 месяца, добившись лишь истощения русских войск.

При отражении наступления неприятеля, обороняющийся подтягивал свои резервы и технику, как правило, по железным дорогам, а наступающий – гужем, дабы развить успех прорыва первой оборонительной полосы противника. Соответственно, в чьем распоряжении была более разветвленная железнодорожная сеть, тот оказывался в несравненно более выгодном положении. На Восточном фронте такую решительную выгоду имели австро-германцы. На Западном фронте условия были равны, а потому как немцы ничего не добились под Верденом, так и англичане остались ни с чем на Сомме. Стороны только истощили друг друга, причем германцы, имея лучшую организацию, потеряли в 1,5 раза меньше. На Восточном фронте соотношение потерь русских и австро-германцев, по разным подсчетам, колеблется от также один к полутора до один к двум, в пользу обороняющегося – то есть армий Центральных держав.

Одним из главных противоречий Первой мировой войны для русской стороны стал разрыв между возможностями донельзя технически машинизированного фронта и отсталого тыла, базировавшегося во многом на конской тяге. Если с началом военных действий русская дивизия имела на 20 тыс. чел. 3920 лошадей и 910 повозок, то с увеличением числа пулеметных команд и ростом корпусных обозов дивизионное хозяйство «распухло» до 6,5 тыс. повозок при 15 тыс. лошадей[289]. В ходе войны никто не пытался бороться с разбуханием обозного имущества. Но мало того, что обозы отвлекали массу людей и лошадей от фронтовой работы, так и при любых перегруппировках дивизии и корпуса тащили все без исключения обозы вслед за собой. Увеличение обозов после оттеснения русской армии в «бездорожье» восточнее Польши имело следствием «сильное разбухание тыла и увеличения военных издержек до катастрофических для народного хозяйства размеров»[290].

Быстрота железнодорожного маневра зачастую является решающей для хода операции. Однако здесь-то и проявляется глобальная зависимость от уровня технической эксплуатации и обслуживания, а также организации. Как указывалось, в предыдущей главе, если русская дивизия занимала 60 эшелонов (а гвардия – 120 эшелонов), то германская – всего 30. То есть немцы, занимая вдвое меньше пространства и вдвое меньше нагружая железные дороги, вдвое быстрее сосредоточивались для операции равными силами.

Русское правительство в целом, и Министерство путей сообщения в частности, конечно, предпринимали определенные меры, чтобы понизить уровень негатива железнодорожного хозяйства: от слаборазвитой по сравнению с великими державами Европы транспортной сети до нежелания военных властей считаться с нуждами и потребностями транспорта. Зарубежные закупки соответствующего оборудования стали необходимым подспорьем для русской промышленности, работа которой так и не была налажена в годы войны. По верному замечанию западного ученого, российское правительство «очень быстро определило увеличение пропускной способности железных дорог как одно из приоритетных направлений военной стратегии… Большое внимание уделялось заказам на новый подвижной состав, строительству новых путей, реконструкции узловых станций, созданию дополнительных колей на напряженных направлениях, утяжелению рельсов, запасным путям, перешивке узкоколейных линий и увеличению ремонтных мощностей»[291].

Железные дороги принимают самое активное участие в оперативном маневрировании (тактика – действия войск на поле боя, то есть преимущественно походным порядком; оператика – действия крупными войсковыми массами на отдельных театрах военных действий; стратегия – планирование целой кампании, где железнодорожные переброски являются одной из составных частей общего плана ведения военных действий). Железные дороги, удлиняя фланги, способствуют прорыву ударных групп; либо, напротив, сдерживая наступающего и подпирая обороняющегося, толкают к образованию позиционного фронта.

Сотни эшелонов создают маневренный оперативный порядок, обеспечивают гибкость и силу операции, придают мощь наступлению и несокрушимость обороне. Насыщенность участка фронта коммуникационными линиями придает обороне решающее преимущество. Опять-таки, удержание территории, располагающей хорошо развитой сетью железных дорог, дает возможность поддерживать стратегическое взаимодействие между своими группировками, ведущими военные действия.

Положение в транспортном вопросе превосходно осознавалось русским командованием. Еще в феврале 1916 г. М. В. Алексеев сообщал в Париж русскому представителю при союзном командовании Я. Г. Жилинскому, что бедность русской железнодорожной сети и их слабая провозоспособность не дает на Восточном фронте возможности быстрой переброски резервов к угрожаемым участкам. Алексеев отметил, что мы не можем «вообще в широких размерах изменять группировку наших сил». Поэтому генерал Алексеев наставлял Жилинского предложить союзникам иметь инициативу действий на обоих фронтах[292].

В кампании 1916 г. резервные дивизии (сконцентрированные немцами в железнодорожных узлах) могли при надобности легко перебрасываться на любой участок театра военных действий по рокадным дорогам. При равновесном фронте войска первого эшелона, опираясь на все преимущества подготовленной обороны, выдерживали первый удар и дожидались бы помощи в любом случае. Со стороны русских в 1916 г., по сути, наступал только Юго-Западный фронт, но активные оперативные перевозки шли и севернее Полесья, где командующие все обещали наступать, да так и не соизволили этого сделать, а силы железных дорог подорвали.

Та сторона, что имеет инициативу, что более рационально использует железнодорожный маневр, не давая железным дорогам непосильные задачи в тщетной попытке скорейшего парирования удара противника, сумеет продержаться дольше неэкономного противника, особенно если борьба идет именно на истощение. Потеря инициативы означает, что оперативные перевозки будут неизбежно приспосабливаться к действиям противника, исходить из них, что дезорганизует планомерную работу железных дорог. Так немцы не дали в 1916 г. численно превосходящим армиям А. А. Брусилова овладеть Ковелем: на любом атакуемом участке фронта германцы всегда имели артиллерийское преимущество.

Немецкий участник войны заметил, что в современной войне «железные дороги как органы маневра крупного масштаба, необходимые для снабжения войск и питания сражения, являются стратегическими объектами действий первостепенной важности. Всякое наступление, вызывающее серьезное уменьшение их провозоспособности, в смысле мощности и гибкости, непосредственно касается главнокомандующего, так как железные дороги являются средствами, находящимися в его личном распоряжении… Особенности железнодорожной сети оказывают влияние на выбор районов наступления. Улучшить свои сообщения и нанести ущерб сообщениям противника, чтобы в конце концов обессилить его – такова одна из главнейших целей высшего командования»[293]. Характеризуя значение железнодорожных коммуникаций, и, прежде всего, на Восточном фронте, С. Б. Переслегин справедливо добавляет, что «бедность железнодорожной сети в районе боевых действий обусловила повышенное значение немногих транспортных узлов… позиционная война есть прежде всего борьба за коммуникации»[294].

В свою очередь, главнокомандующий Юго-Западным фронтом не пошел на перенос главного удара на львовское направление, где русские могли использовать свою многочисленную кавалерию для обретения преимущества в производстве маневра, а противник не имел столь разветвленной железнодорожной сети. Во многом это объяснялось чрезвычайной важностью ковельского железнодорожного узла для развития будущего наступления. Взамен, когда в ходе Брусиловского прорыва возросли оперативные перевозки, для обеспечения вопроса снабжения строились новые промежуточные магазины (например, в Черновицах и Копычинцах)[295].

В 1916 г. русский Юго-Западный фронт имел полуторное (а в отдельные моменты и двойное) превосходство в силах, но после успеха первого месяца, все прочие удары на главном (ковельском) направлении неизменно захлебывались в крови – «в форме железнодорожного маневра обороняющийся нашел средство отразить почти все наступления противника»[296].

Н. Н. Головин отметил, что в кампанию 1916 г. особенно тяжело сказалась потеря стратегической железнодорожной сети в 1915 г. – в ходе Брусиловского прорыва «с особой яркостью сказалась недостаточность нашего сообщения в меридиональном направлении». С потерей участка Вильно – Барановичи русским пришлось пользоваться «ломаным и кружным путем: Двинск – Полоцк – Молодечно – Гомель и отсюда – или на Лунинец – Ровно, или на Бахмач – Киев – Казатин». Неудовлетворительные итоги наступления армий Юго-Западного фронта летом – осенью 1916 г. во многом объясняются прогрессирующей слабостью железнодорожной сети[297].

Причем немцы остановились в позиционном фронте немного восточнее этой линии, дабы не углубляться напрасно далее вглубь литовских и белорусских болот, но зато сохраняя за собой контроль над рокадной линией, а австрийцы совсем немного не смогли дойти до Ровно, которое осталось в руках русских. Сам по себе ровенский железнодорожный узел не мог иметь значения, и русские железнодорожники в начале 1916 г. построили объездную дорогу чуть восточнее Барановичей, дабы соединить Минск с Сарнами. Поэтому в распоряжении русского командования к 1916 г. оставались разве только окружные дороги, выходившие за пределы театра военных действий: Вильно – Гомель – Бахмач – Киев и Бахмач – Черкассы. Это при том, что Вильно было занято немцами.

Таким образом, с потерей в 1915 г. железнодорожных узлов Вильно, Лида, Барановичи, обеспечивавших рокадные дороги, в 1916 г. пришлось пользоваться для перебросок войск на Юго-Западный фронт и в Румынию кружными путями: Двинск – Полоцк – Молодечно – Гомель, и отсюда Лунинец – Ровно или Бахмач – Киев – Казатин. Положение дел несколько выправилось после экстренного строительства ветки Синявка – Буды в обход барановичского узла, занятого противником, а также строительства северного участка Подольской железной дороги (Калинковичи – Коростень) и сооружения временного деревянного моста через реку Припять.

В отличие от врага, имевшего эшелонированные в глубину транспортные коммуникации, русские вообще не могли себе позволить потерять прифронтовые рокады. Однако это и произошло. Как отмечается отечественными исследователями, «при необходимости вести военные операции восточнее линии Либава – Вильно – Барановичи – Лунинец – Ровно, положение с перевозками вдоль фронта становилось крайне тяжелым»[298]. Восточнее этой линии, потерянной во время Великого отступления 1915 г., рокадные линии вообще отсутствовали. И русские перевозки в 1916–1917 гг. осуществлялись через тыловые железнодорожные узлы, удлинявшие расстояния на сотни километров.

Таким образом, в ходе проведения операций противник мог использовать железные дороги в качестве средства маневра, придавая последнему быстроту, гибкость, силу удара, непрерывность действия. Русские же после 1915 г. были лишены такой возможности. В итоге во время летних операций 1916 г. русское командование не могло питать обозначившийся успех стратегическими резервами раньше, нежели это сделает противник: немцы, обладая мощными рокадными линиями, держали в тылу, в железнодорожных узлах несколько десятков сводных соединений в качестве чрезвычайно подвижного стратегического резерва. Эти войска и закрывали те «провалы» в оборонительном фронте, что образовывались в результате русских атак, ранее, нежели русские успевали развить свой успех, полученный большой кровью во время штурма австро-германских оборонительных полос.

Поэтому, русское оперативное планирование на кампанию 1916 г. оказалось чрезмерно жестко зависимым от состояния железнодорожного хозяйства: рокадных линий и подвижного состава. Русские были обречены драться за железнодорожные узлы, чтобы облегчить состояние действующей армии в транспортном отношении. Отсюда и выбор Вильно в качестве главного удара, отсюда и Барановичи, куда был перенесен главный удар армий Западного фронта А. Е. Эверта, отсюда и кровавый штурм Ковеля по типу «мясорубки», предпринятый и упорно возобновляемый после каждой следующей неудачи армиями Юго-Западного фронта А. А. Брусилова.

Несмотря на внешнюю мощь своей инфраструктуры, Россия была ввергнута в хаос внутренней жизни страны, начало которой было во многом положено кризисом усилий железных дорог. Падение монархии лишь усугубило кризис. В результате паралич деятельности железных дорог в 1917 г. «вызвал цепную реакцию последующего распада социально-экономических и государственно-политических структур российского общества, особенно ее Вооруженных Сил»[299].

Глава 4. «Ковельская мясорубка»

Выбор удара – Ковель

После того, как все четыре русские армии успешно преодолели укреплявшуюся девять месяцев оборонительную линию врага, перед главнокомандующим армиями Юго-Западного фронта встал вопрос о дальнейшем развитии прорыва. С одной стороны, 8-я армия А. М. Каледина должна была действовать совместно с войсками Западного фронта в общем направлении на Брест-Литовск, что волей-неволей подразумевало штурм Ковеля. И этот штурм должен был бы совершаться в лоб – через болотистую долину реки Стоход – раз уж прорыв конной группы Я. Ф. Гилленшмидта не удался, а от маневра на Рава-Русскую отказался сам главкоюз.

С другой стороны, левый фланг 8-й армии невольно тянулся на львовское направление, где сравнительно слабая 11-я армия В. В. Сахарова не могла своими собственными силами нанести неприятелю полное поражение. Отставание тылов и необходимость подтягивания резервов вынудили Брусилова приостановить общее наступление вверенных ему армий и приступить к перегруппировке сил и средств, причем приоритетной задачей главкоюз все-таки выбрал ковельское направление. Ведь Ковель неприятель был обречен защищать во что бы то ни стало.

Ковель, являвшийся ключом ко всему Полесью, был заблаговременно укреплен противником. Помимо того, что город являлся мощным железнодорожным узлом, он прикрывал собою выход на Брест-Литовск, а следовательно, в тыл всему южному крылу германского фронта. В Ковеле сходились железные дороги Брест-Литовск – Ковель, Люблин – Холм – Ковель, Ярослав – Рава-Русская – Сокаль – Владимир-Волынский – Ковель. Этот пункт был очень важен для обеих сторон, если вспомнить бедность Восточного театра военных действий в коммуникациях.

Повышенное внимание штаба Юго-Западного фронта к Ковелю, вместо организации широкомасштабного маневренного наступления на львовском направлении, имело свои корни в увлечении теорией «ключей позиций» XIX столетия. Это явление было присуще русским военачальникам еще в Русско-японской войне 1904–1905 гг., характерным примером чего служит операция при Сандепу, проведенная русским главнокомандующим А. Н. Куропаткиным 25–28 января 1905 г. «Русское командование обнаруживало стремление к захвату географических пунктов, а не к широкому маневру. Эти географические пункты… представляют собой „ключи“, захват которых должен дать победу. Понятие о разрешающих оперативные и тактические проблемы ключах позиций, пропагандируемое в свое время эрцгерцогом Карлом и перенесенное генералом Жомини в первой половине XIX столетия в русскую военную академию, еще находило себе место в среде русских генералов на рубеже XX столетия…»[300] Потери сторон под Сандепу выразились в 12 тыс. чел. у наступавших русских и около 9 тыс. у оборонявшихся японцев. Четыре к трем при равной технике. В 1916 г. австро-германцы под Ковелем имели превосходящую технику, и потери наступавших в лоб русских войск, соответственно, были больше.

Взятие русскими Ковеля, несомненно, еще более разобщало австрийцев и германцев в их усилиях по противодействию русскому наступлению. Севернее Ковеля располагается труднопроходимая местность из болот. Именно эта полоса разделяла германские и австро-венгерские оборонительные рубежи на Восточном фронте на две неравные части.

Следовательно, захват Ковеля предполагал не только взаимодействие двух русских фронтов в их наступлении в Польше, но и оперативный разрыв между немцами и австрийцами. Противнику пришлось бы спешно свертывать непрестанно оголявшиеся фланги и тем самым, отступая в разные стороны, тщетно пытаясь сохранить единство оборонительного фронта, отдавать русским территорию, занятую в 1915 г. Одним только давлением и постоянной угрозой с флангов в прорыве на ковельском направлении русские вынуждали бы австро-германцев отступать без боя.

Противник не хуже русских понимал значение Ковеля. Поэтому уже в последних числах мая сюда стали перебрасываться германские подразделения Лютвица, Бернгарди, Марвица и др.: уже 1 июня здесь был полностью сосредоточен 10-й германский армейский корпус. Это был тот самый 10-й нижнесаксонский армейский корпус В. фон Лютвица (19-я ганноверская и 20-я брауншвейгская пехотные дивизии), что с весны 1915 г. (Горлицкий прорыв) играл роль «пожарного» соединения на Восточном фронте.

Наиболее отборной здесь являлась 20-я брауншвейгская пехотная дивизия. В начале войны, в ходе боев на Западном фронте, она была окружена французами в Вогезах. Французы предложили окруженным немцам сдаться, но те предпочли умереть, но не покориться. Яростной штыковой атакой брауншвейгцы пробились из окружения. За этот подвиг дивизия получила наименование «стальной» и право ношения на фуражках и касках черепа («Адамовой головы»), каковой привилегией до того пользовались только «гусары смерти».

Присутствие 10-го германского корпуса на наиболее опасном направлении означало, что враг будет сдержан. И действительно, 20-я брауншвейгская («стальная») дивизия была разбита только в упорных боях на луцком направлении 17–20 июня русской 4-й «железной» стрелковой дивизией А. И. Деникина. Дивизия генерала Деникина с 1914 г., когда она была еще бригадой, выполняла роль точно такого же самого «пожарника» в 8-й армии А. А. Брусилова. Теперь же она играла эту роль на всем Юго-Западном фронте. А 19-я германская пехотная дивизия была разбита лишь в бою у деревни Трыстень 15 июля частями русских 3-й гвардейской пехотной (В. В. Чернавин) и гвардейской стрелковой (П. А. Дельсаль) дивизий.

Характерно, что немцы укрепляли своими дивизиями все направления, по-старому вкрапливая германские войска меж австрийцами. Подобная чересполосица, прежде всего, позволяла использовать многочисленную германскую технику (многочисленную, конечно, по сравнению с русскими) на всех опасных направлениях. Главным же фактором являлось то, что в присутствии немцев австрийцы уже не бежали, а останавливались и дрались. Однако в Ковель шли практически лишь одни немецкие подразделения, составившие маневренную группу А. фон Линзингена. Австрийские же войска, перебрасывавшиеся из Италии и из тыловых частей, подкрепляли шатавшийся фронт в Карпатах и на львовском направлении.

В то же время, когда был дорог каждый час, русские приступили к затяжной перегруппировке. В новые места дислокации потянулись войска, военная техника, тылы и штабы. Интересно, что русское командование, пытаясь обезопасить себя от шпионской деятельности, приступило к практике выселения «ненадежного» населения с вновь завоеванной территории. Вдобавок заодно исполнялись и указания еще 1915 г. относительно кампании «шпиономании». Например, из Луцкого, Дубенского и Кременецкого уездов за неделю было выселено 13 тыс. немцев-колонистов и членов их семей[301].

2 июня директивой по армиям фронта главкоюз остановил наступление войск. В тот же день Брусилов телеграфировал Алексееву относительно предполагаемого главного удара Западного фронта, что «постоянные отсрочки нарушают мои расчеты, затрудняют планомерное управление армиями фронта и использование в полной мере той победы, которую они одержали… [и в заключение] Приказал 8-й армии прекратить наступление».

Надо сказать, что вплоть до передачи главного удара на Юго-Западный фронт ближе к концу июня, Ставка неохотно давала Брусилову резервы. Связывалось это, по-прежнему, с требованиями французов. Лишь провал наступления армий Западного фронта под Барановичами позволит генералу Алексееву бить по австрийцам. Как считает уже упоминавшийся Е. Э. Месснер, «прими наша Ставка, под влиянием Луцкой победы, решение отказаться от Южного похода на Берлин и возвратиться к первому плану генерала Алексеева – поход на Будапешт, то против такого решения решительнейшим образом запротестовал бы Париж, для которого вся стратегическая мудрость заключалась в согласовании своих осторожных действий по стратегическому направлению Париж – Берлин с нашими интенсивными действиями на стратегическом направлении Минск – Берлин. Для Парижа взятие Луцка Калединым было так же маловажно, как взятие Эрзерума Юденичем, потому что в представлении французов немцы были единственным опасным врагом, а австро-венгры и турки – незначительными величинами в стратегии, в войне».

Приостановка наступления 8-й армии, с целью выравнивания по ней прочих приотставших армий, позволила Линзингену выиграть время и подтянуть свои немногочисленные резервы в ключевые точки складок местности. Немцы сразу же, в ходе боев, принялись за строительство из разрозненных укрепленных тыловых позиций мощного укрепленного района, по своему характеру принявшего черты современной крепости-лагеря. Благодаря фортификационному укреплению местности австро-германцы сумели остановить русских меньшими силами: «Во время боя тыловые опорные пункты и позиции часто играют видную активную роль, потому что помогают дать отпор противнику, прорвавшему или занявшему фронт позиции. И облегчают производство контратак на внутреннее пространство позиции, так как отступившие с фронта войска могут устроиться за тыловой позицией и, пользуясь ею как опорой, быстро перейти в наступление»[302].

Русские же остановились сами. Что хуже всего – был остановлен порыв в ударной армии фронта – 8-й армии А. М. Каледина. Брусилов увязывал свое решение с тем обстоятельством, что удар 3-й армии Западного фронта, стоявшей на стыке фронтов, был отложен до 4 июня, и главкоюз опасался контрудара во фланг. Однако немцы в Ковеле были еще слишком слабы для того, чтобы опрокинуть войска генерала Каледина одним ударом, им требовалось время для подтягивания резервов, и 8-я армия по-прежнему превосходила неприятеля в числе штыков.

В свою очередь, Линзинген избрал единственно верную тактику: бить тем, что есть, в надежде на то, что противник не выдержит и остановится. Таким образом, германцы перенесли борьбу в плоскость психологии и выдержки. К сожалению, немцы выиграли: первый же, пока еще незначительный, контрудар частей Линзингена 2 июня укрепил Брусилова в правильности выбранного решения об остановке наступления 8-й армии, рвавшейся к Ковелю.

Теперь, вплоть до начала нового наступления с 18 июня, части 8-й армии растрепывались в отражении непрестанных частных контрударов неприятеля. Между тем враг не терял времени зря и усиливал свою группировку всем, чем только было возможно. Уже к 3-му числу июня Линзинген получил переброшенные из Франции 10-й армейский корпус и 43-ю резервную пехотную дивизию. Из-под Двинска прибыла 108-я пехотная дивизия, а из-под Риги – 22-я дивизия. Австрийцы, в свою очередь, прислали из Италии 48-ю и 29-ю пехотные дивизии.

Также немцы стали сосредотачивать в ковельском районе авиацию, умело использовавшуюся ими в боях за переправы через болотистую долину реки Стоход: «Обеспокоенное стремительным продвижением русских войск, германское командование перебросило в район Ковеля из-под Вердена крупные силы истребительной авиации, и расклад сил в воздухе в этом районе боевых действий существенно изменился. Германской авиации удалось очень быстро, благодаря подавляющему численному и техническому превосходству, захватить полное господство в воздухе и практически пресечь деятельность русской разведывательной и корректировочной авиации, и тем самым обеспечить полную свободу своим разведчикам и корректировщикам»[303].

Преимущество немцев в воздухе было 4-кратным в количестве, усугубляясь качеством боевых машин[304]. В боях за Ковель немцы наносили непрестанные бомбовые удары по расположению русских войск у Рожище, Киверец, Луцка и др. пунктов, а также по лесным массивам вблизи линии фронта, где могли находиться русские части. Слабость русской авиации не позволяла противодействовать этим налетам в должной степени. Войскам приходилось просто укрываться от авиаударов. Например, приказ В. М. Безобразова от 5 августа предписывал «постоянно обеспечивать войска и тылы от нападений неприятельских самолетов. Необходимо стремиться так оборудовать позицию и тыловую полосу до района армейской базы включительно, чтобы дать возможность укрыться во время налетов неприятельских самолетов от осколков бомб или хотя бы от взрывов неприятельских летчиков всем могущим находиться там людям, лошадям и повозкам»[305].

Активные действия немецкой авиации, превосходящей русские самолеты как в качестве техники, так и в численности летательных аппаратов, не позволили русским вести разведку неприятельских оборонительных рубежей, на которые намечалась атака. Это обстоятельство, например, стало одной из причин провала июльского наступления войск Особой армии на Ковель, так как авиаразведка, из-за противодействия самолетов врага, не сумела вскрыть расположение германских тяжелых батарей, цементировавших неприятельскую оборону.

Более того – накануне атаки гвардейцев на ковельском направлении 15 июля германская авиация (полтора десятка самолетов) бомбила Рожище – штаб гвардейского отряда, до конца и без помех, так как зенитных пушек в гвардии не было. Единственный самолет штабс-ротмистра Гринева, который попытался в одиночку отбить атаку немцев, был быстро сбит ввиду явного неравенства сил[306]. Уже в конце лета, в ходе очередной бомбардировки Рожище 28 августа осколком бомбы был убит инспектор артиллерии Особой армии генерал-лейтенант В. П. Мамонтов[307].

Летом 1916 г. на Восточный фронт, как говорит исследователь, была переброшена «основная часть военно-воздушных сил Германии». Тяжесть борьбы с противником усугублялась слабыми техническими характеристиками русской истребительной авиации: «Низкое качество материальной части, устаревшие типы боевых самолетов и их слабое вооружение – все это создало к середине 1916 г. весьма тяжелое и напряженное положение для отечественных военно-воздушных сил». К 1 июля в действующей армии числилось около 250 исправных самолетов, а потери доходили до 50 % от общего числа самолетов в месяц[308].

В период июльских боев на ковельском направлении германская авиация практически каждый день наносила бомбардировочные удары по главной базе снабжения штурмующих ковельский укрепленный район войск – Луцку[309]. Лишь к середине августа усилиями специально созданной истребительной авиагруппы фронта в составе трех авиаотрядов русской стороне удалось вырвать воздушное господство на ковельском направлении из рук неприятеля. Но к этому времени наступательный порыв русских армий уже иссякал, а противник успел превратить ковельский укрепленный район в неприступную крепость.

Германские резервы коренным образом укрепили обороноспособность австрийских войск, и неприятельский фронт стал приобретать устойчивость. С начала июня австро-германцы стали наносить по армиям Юго-Западного фронта непрестанные контрудары на всех участках прорыва. Тем самым в души русских военачальников, не имевших пока еще в своем распоряжении значительных резервов, вносилось смятение. Частные контрудары давали преимущество скорее австро-германцам, обладавшим более могущественными техническими средствами ведения боя, нежели русские. Снова и снова развитие операции упиралось в промышленную неготовность страны к войне. И опять воинское искусство русских полководцев не могло выровнять отставание русской армии в технике.

Нехватка тяжелой артиллерии не позволила русским войскам сбить немцев с позиций перед Ковелем одним стремительным ударом. Приходилось подтягивать медленно прибывающие резервы. Первые резервы – 5-й Сибирский и 23-й армейский корпуса – прибыли на Юго-Западный фронт без тяжелой артиллерии. И лишь 4 июня Ставка распорядилась отправить на Юго-Западный фронт два тяжелых дивизиона с Западного фронта, вместе с новыми частями – 1-м армейским и 1-м Туркестанским корпусами.

Прибывавшие в 8-ю армию войска сразу же вводились в первую линию. Желая пополнить поредевшие ряды войск резервами, главкоюз как будто бы забыл, что немцы имеют преимущество во времени сосредоточения, а потому будут подвозить подкрепления куда быстрее, нежели русские. Но он надеялся, что ему удастся-таки сломить врага голой силой. К тому же в самом ближайшем времени должен был начать наступление Западный фронт. Отказавшись наступать в львовском направлении, генерал Брусилов передавал инициативу немцам.

В итоге, вместо обхода флангов группировки Линзингена, вынуждающего немцев добровольно очистить Ковель, дабы не оказаться в окружении, было принято решение о фронтальном давлении посредством открытого штурма на болотистую долину реки Стоход, которая представляла собой сильное естественное препятствие. Участник войны так говорит о данной местности: «Сама по себе река Стоход небольшая, длиной около 150–170 верст, но глубокая (за исключением отдельных участков). Она протекает по широкой болотистой местности, разветвляясь в рукава, число которых доходит до 12, отчего эта река и называется Стоход. Эти рукава то сливались в 1–3 русла, то вновь расходясь, делали реку обманчивой, как по ее глубине, так и в проходимости. И, несмотря на свою, по первому взгляду, малозначимость, эта река в 1916 г. сыграла для русских буквально роковую роль»[310].

После того, как главкоюз решил передать главный удар в 11-ю армию, были получены сведения о том, что германцы сосредотачивают большую ударную группу в районе города Горохов, на стыке русских 8-й и 11-й армий. Два левофланговых корпуса 8-й армии уже были переданы командарму-11, но германский контрудар спутал все планы, и в дальнейшем вопрос о переносе удара на Рава-Русскую уже не ставился. Германское контрнаступление, начавшееся 3 июня, имело своей целью опрокинуть наступающую русскую группировку, разгромить ее, обезопасив ковельское направление, остановить русское наступление на северном фасе Юго-Западного фронта.

При неожиданном для наступающего переходе от наступления к обороне общий фронт распадается на относительно изолированные сектора. Если в ходе наступления открытые фланги защищаются естественным образом – поступательным движением общей атакующей массы корпусов и дивизий, то при переходе к обороне в кратчайшие сроки при контрударе неприятеля фланги наступающей группировки, как правило, оголяются. Вдобавок образуются новые открытые фланги в общей массе. Именно поэтому для 8-й армии было так важно сдержать неприятельский удар и устоять, даже остановившись в ходе развития наступления.

Немецкий удар оказался столь непредвиденным, что на ряде участков пришлось вводить в бой кавалерию, причем в конном строю. Так, атака венгерской пехоты у деревни Звиняце 3 июня была остановлена ударом второй бригады 7-й кавалерийской дивизии Ф. С. Рерберга. 7-й гусарский Белорусский полк и 11-й Донской казачий полк общей численностью до тысячи сабель блестящей атакой опрокинули врага, взяв более 2,5 тыс. пленных[311].

Большая часть резервов, выделяемых Ставкой генералу Брусилову, шла в 8-ю армию. Директива от 3 июня, со ссылкой на повеление Верховного главнокомандующего, ставила ближайшей задачей армий Юго-Западного фронта удар на Ковель. Это было сделано в связи с предстоящей передислокацией войск Западного фронта под Барановичи. То же самое в своих воспоминаниях говорит и сам А. А. Брусилов: движение на Ковель было вызвано, прежде всего, желанием подвигнуть А. Е. Эверта на наступление.

Но ведь и сам генерал Брусилов остановил 3 июня армии своего фронта, перейдя до 17-го числа к обороне. Этим главкоюз прервал дальнейшее успешное продвижение войск 11-й и 7-й армий, продолжавших развивать победу. Наступление продолжила лишь 9-я армия, которая оттеснила противника в Карпаты, но так и не смогла отрезать его и уничтожить в окружении. Директивой 7 июня генерал Брусилов требовал от армий фронта «впредь до распоряжения прекратить общее наступление и очень прочно закрепиться на занимаемых ныне позициях, которые оборонять активно». Это распоряжение объясняется необходимостью передышки, создания оперативной паузы, чтобы провести перегруппировку, пополнить ряды и подтянуть тылы.

Правда, противник наносил контрудары только в полосе наступления 8-й армии, на прочих направлениях австрийцы все еще отступали, и потому не совсем понятно, от кого же Щербачеву, Сахарову и Лечицкому следовало «обороняться». Как раз между Ковелем и Бродами находится 120-верстный «коридор», пригодный для наступления большими маневренными массами. Прежде всего – для броска вперед конницы, после прорыва обороны. Севернее Ковеля – малопроходимая болотистая местность, южнее Брод – уже Карпаты. Как ни странно, в этом «коридоре» располагались более слабые русские армии – 11-я и 7-я, а на флангах, где требовалось преодолевать не только сопротивление противника, но и удобную для оборонительных действий местность – ударные армии – 8-я и 9-я.

Представляется, что сосредоточение тактическо-оперативной мысли высших командиров исключительно на преодолении неприятельского оборонительного рубежа вынудило их вновь думать только о борьбе за пространство, а не на полное уничтожение живой силы врага. Недостаток офицерского состава и наличие ряда необстрелянных частей побудили командиров вести наступление густыми колоннами прямо по полю, нежели через ходы сообщения. Особенно это относилось ко второму и третьему эшелонам, призванным развить успех частей первого эшелона, вклинившегося во вражескую оборону. Нехватка опытных унтер-офицеров и фельдфебелей также понизила способность войск к проявлению инициативы действий пехоты на поле боя.

Точно так же не поощрялась и инициатива низших командиров – начальников дивизий и корпусов. Уже после войны начальник 10-й пехотной дивизии в Луцком прорыве вспоминал в отношении оперативного искусства русского командования, что армейские замыслы обычно бывали довольно хороши, но комкоры, слабо разбираясь в общей обстановке на фронте армии, не проявляли никакого оперативного творчества при организации действий вверенных им войск. Отсюда проистекало то следствие, что у командиров корпусов отсутствует план действий, а следовательно, они могут лишь механически исполнять приказы штаба армии, без малейшего проявления инициативы. В боевой работе дивизий замечалось больше самостоятельности и инициативы, но комдивы не умеют (да и не могут) согласовывать свои действия с соседями, что должен делать как раз штаб корпуса. Как говорит начдив-10, «вследствие этого как армейское сражение, так и боевые действия корпусов и дивизий не имеют вполне организованного и планомерного характера, причем управление действиями войск в бою сильно хромает»[312].

Наступление через разбитую территорию вслед за отступающим противником всегда представляет собой значительные трудности естественного порядка. Правда, скорость прорыва дала 8-й армии сравнительно уцелевшую инфраструктуру на захваченной территории. Однако чем дальше вглубь, тем захваченное пространство было все более и более разбитым. В таких условиях резервы не успевают за ударными частями, а противник, в свою очередь, подвозит свои подкрепления по целым железным дорогам, расположенным в глубоком тылу.

Недостаточная относительная подвижность атакующих войск показывает, что для большого успеха необходимо либо взять громадные трофеи, либо занять стратегически важные узлы общего оборонительного фронта врага. Такой точкой и был Ковель. Но его захват, ввиду характерных особенностей местности, должен был производиться посредством быстрых маневренных действий, в том числе, при активном содействии подвижных группировок.

Стратегическое наступление должно разваливать весь вражеский тыл: деятельность штабов, систему снабжения и управления, транспортные линии, дорожные узлы. То есть решающее значение приобретают охваты подвижными группировками, так как достичь глобального стратегического поражения неприятеля фронтальными ударами тяжело. Конечно, механизированных войск в России того времени не было. Но масштабы поражения австрийцев в первую неделю боев достигли той точки, после которой упорное сопротивление является труднодостижимым моментом.

Впрочем, на исправление ситуации также требуется совсем немного времени: дать войскам небольшую передышку и подвезти резервы. Конница русских должна была не дать противнику такой возможности. К сожалению, превосходный кавалерийский начальник, генерал Брусилов не смог использовать подвижный род войск в развитии операции.

Общее наступление

Избрав в качестве приоритетного ковельское направление, А. А. Брусилов поставил развитие успеха на Юго-Западном фронте в зависимость от готовящегося главного удара на Западном фронте, где производство наступления откладывалось от каждого старого предварительно назначенного срока к новому. И все-таки, предоставляя главкозапу все новые отсрочки, М. В. Алексеев пытался сделать что-либо и для Брусилова.

10 июня в состав Юго-Западного фронта наконец-то вошла 3-я армия Л. В. Леша. Однако при этом генерал Эверт, как бы в насмешку, оставил в ней лишь один 31-й армейский корпус П. И. Мищенко и кавалерию вместе со штабом армии, отправив прочие четыре корпуса в свою собственную ударную группу на барановичское направление. Главкоюзу пришлось передать под командование Л. В. Леша группу Я. Ф. Гилленшмидта, дабы ударить на Ковель по обоим берегам реки Припять: теперь в 3-й армии было сосредоточено 25 тыс. шашек – целая Конная армия.

Подобные неприятности, связанные с передачей войск соседу по указанию Ставки, Эверт будет доставлять Брусилову и впоследствии. В середине июля 3-я армия была возвращена Западному фронту, дабы подвигнуть Брусилова к атакам на львовском направлении, отдав северный фланг ковельского фронта Эверту. Но часть войск должна была быть переброшена в 8-ю армию к Каледину. В разговоре по прямому проводу с генерал-квартирмейстером Ставки М. С. Пустовойтенко 4 августа генерал-квартирмейстер Юго-Западного фронта Н. Н. Духонин попросил сообщить, когда подойдет 4-я Финляндская стрелковая дивизия и «когда возможно ожидать распределения тяжелой артиллерии… [так как] неопределенность этих вопросов затрудняет составление предположений о ближайших действиях 8-й и 11-й армий». И тут выяснилось, что по распоряжению А. Е. Эверта командарм-3 Л. В. Леш отправил 4-ю Финляндскую дивизию в бой, уже зная, что император распорядился передать финляндцев Брусилову. Главкоюз попросил дать тогда другую дивизию, и Алексеев 6 августа лично телеграфировал Эверту, чтобы тот немедленно передал Брусилову одну пехотную дивизию. В этой телеграмме наштаверх отчитал главкозапа: «Командарм-3 отлично должен знать общее положение Юго-Западного фронта, ведущего на протяжении всех своих армий бои в нелегких условиях. Зная это, он не имел оснований бросать чужую, уже не принадлежащую ему дивизию в бой. Он должен был вернуть ее по крайней мере в том составе штыков, в каком застигло первое высочайшее повеление»[313].

Что касается тяжелой артиллерии, то и здесь потребовалось вмешательство Ставки. Узнав, что Эверт и не думает передавать соседу артиллерию, Алексеев 8 августа телеграфировал, что Западный фронт должен передать Юго-Западному по одной батарее 11-го и 13-го отдельных тяжелых дивизионов, 18-й отдельный тяжелый дивизион, первый дивизион 6-й тяжелой бригады и две батареи 3-го дивизиона той же бригады. Через два дня Алексеев добавил, что Эверт имеет право заменить указанные батареи на другие, но – «должно иметь в виду, что на Юго-Западный фронт не может быть передаваема взамен перечисленной скорострельной тяжелой артиллерии тяжелая нескорострельная, и в частности 6-дюймовые 120 пудов»[314].

Читая такие документы, невольно сомневаешься в искренности писем А. Е. Эверта супруге, где, например, говорится: «Я выше всего ставлю спокойную совесть, сознание, что я работаю и работаю честно, отдаваясь работе полностью, и спокойствие души мне дороже всего – все остальное тлен и суета»[315].

Таким образом, непосредственное увеличение сил Юго-Западного фронта на правом фланге накануне возобновления решительного наступления, намеченного на 19 июня, оказалось самым минимальным: один пехотный армейский корпус. Не умея и не желая наступать, главкозап одновременно умудрялся свести на нет и победу соседа. Несмотря на подошедшие резервы, враг получил их больше, и теперь все так же незначительно уступал русским в численном отношении (около 15 %), имея существенный перевес в артиллерийских средствах.

Правильно расценив остановку русского наступления как необходимость подтянуть силы, австро-германское командование решает самим перейти в контрнаступление, дабы опрокинуть русских, не позволив им возобновить наступательную инициативу. Для этого немцы произвели решительную перегруппировку своих сил южнее Полесья. Организацией операции занялся сам главнокомандующий на востоке П. фон Гинденбург. Штаб Гинденбурга разработал план двойного охвата войск русского Юго-Западного фронта. Это должно было быть достигнуто одновременными ударами с северного и южного фасов.

В Ковельском укрепленном районе группа А. фон Линзингена была объединена с 4-й австрийской армией К. Терстянски фон Надаса и германской группой Г. фон дер Марвица из 4 пехотных дивизий. Эта группа войск должна была бить с севера. Пополненные резервами 1-я и 2-я австрийские армии удерживали фронт против русской 11-й армии. И, наконец, Южная германская армия Ф. фон Ботмера вместе с 7-й австрийской армией К. фон Пфлянцер-Балтина составили группу наследника австрийского престола эрцгерцога Карла, которая должна была бить ударом встык между русскими 7-й и 9-й армиями. Наступление было назначено на 17 июня на северном фасе, и на 20-е на южном.

Австро-германское контрнаступление явилось шагом, несомненно, вынужденным, но и одновременно и жизненно необходимым. Противник не мог не наступать без боязни быть окончательно опрокинутым и отброшенным на запад еще далее – за Ковель и Львов. Как говорит Людендорф, «это был один из тяжелейших кризисов на Восточном фронте. Надежды на то, что австро-венгерские войска удержат неукрепленную линию Стохода, было мало. Мы рискнули еще больше ослабить наши силы [севернее Полесья], на это же решился и генерал-фельдмаршал принц Леопольд Баварский. Несмотря на то, что русские атаки могли в любой момент возобновиться, мы продолжали выискивать отдельные полки, чтобы поддержать левое крыло армии Линзингена северо-восточнее и восточнее Ковеля. Если бы это крыло откатилось еще дальше, то трудно даже себе представить, что бы с нами случилось. Протекали очень тревожные дни. Мы отдали все, что могли, и знали, что если противник нас атакует, то нам неоткуда ждать помощи»[316].

Между тем 15 июня русская 9-я армия возобновила наступление на Днестре в общем направлении на Коломыю. Войска группы эрцгерцога Карла, сами готовившиеся к наступлению, были застигнуты врасплох, а дислокация подразделений, соответствовавшая наступательному плану, не позволила австрийцам сразу же перейти к успешным оборонительным боям. За десять дней боев войска Лечицкого опрокинули противника в долине Прута, причем наступление развивалось по обоим берегам реки. Новое поражение настолько потрясло австрийцев, что ими был сделан очередной «реверанс» в пользу украинских националистов, коих австрийцы надеялись привлечь для борьбы с русскими. После падения Коломыи «галицийским украинцам было обещано скорейшее открытие во Львове украинского университета»[317]. Странно, что такой мерой австро-венгерское командование намеревалось получить потоки украинских добровольцев.

После обозначившегося отката неприятеля в наступление перешла и 7-я армия Д. Г. Щербачева. Русский порыв вскоре выдохся, вследствие отсутствия резервов, так как обещанные Ставкой дивизии еще не успели прибыть в 9-ю армию. Однако планы врага на южном фасе Юго-Западного фронта были расстроены, а сам он понес очередное поражение, ликвидированное лишь подходом двух германских дивизий Р. фон Крэвеля.

Тем не менее 17 июня ударная группировка Линзингена все-таки перешла в наступление на Волыни. При этом немцы, как обычно, стремились устроить «Канны» местного масштаба, срезав дугу русского фронта, слишком сильно выпятившегося вперед на реке Стоход. Этим контрнаступлением противник окончательно сорвал вероятные русские планы относительно наступления на львовском направлении: «Широкий прорыв фронта, образовавшийся в первой половине июня между 1-й и 4-й австро-венгерскими армиями, который открывал свободный путь к Львову, союзники замкнули. В данный момент именно здесь группа Марвица эффективно нажимала на русских. Этим до известной степени ликвидировались непосредственные последствия поражения на поле боя под Луцком»[318].

Ожесточенные встречные бои шли на протяжении пяти дней, причем все это время русские готовили собственное широкомасштабное наступление, которое, собственно говоря, и началось на Юго-Западном фронте 22-го числа, сразу после отражения неприятельского натиска. В это тяжелое время, как раз 17-го числа, А. А. Брусилов писал супруге: «Бои чрезвычайно тяжелые и пока продвигаемся очень медленно. Ковель дается очень трудно. Сознание, что ныне разыгрываемое сражение решающее и что от него зависит участь кампании – заставляет меня напрягать все силы ума и воли»[319]. Согласно замыслу Ставки, новое наступление должно было идти усилиями армий обоих фронтов – Западного и Юго-Западного.

19 июня новое наступление русских армий получило начало своего развития, причем на этот раз операция проводилась войсками двух фронтов, и поэтому можно сказать, что здесь закладывались основы тех масштабных стратегических наступательных операций, коими будет так богата история Второй мировой войны. Армия ощущала, что перелом в ходе войны уже наступил, и теперь требуется «поднажать», не допустив грубых ошибок, и тогда противника будет ждать кампания 1915 г., только наоборот – в качестве побежденных. Один из будущих лидеров Белого движения М. Г. Дроздовский летом пишет сестре: «Несмотря на частичные неудачи, которые время от времени выпадают на долю наших армий, в общем дела идут хорошо… Самое важное, конечно, то, что у немцев окончательно вырвана из рук инициатива согласованными действиями союзников. Немцы уже нигде не наносят ударов, они только отбиваются… и положение наше в общем настолько прочное, резервы так велики, что никакие активные попытки противника, буде ему удалось бы что предпринять, уже нам не страшны… Можно думать, что наступил перелом»[320].

На Юго-Западном фронте главный удар был официально передан в 11-ю армию (на Броды), стоявшую на львовском направлении, однако необходимых для главного удара сил и средств командарм-11 В. В. Сахаров не получил. Основные усилия главкоюз направил опять-таки на Ковель, способствуя тем самым наступлению Западного фронта, который наконец-то соизволил начать боевые действия.

Переданная в состав Юго-Западного фронта 3-я армия наступала севернее Ковеля, там, где в мае действовала группа генерала Гилленшмидта. С юга Ковель охватывала 8-я армия. Однако требовалось поддержать и порыв 11-й армии. Поэтому часть сил 8-й армии способствовала войскам Сахарова второстепенным ударом на Владимир-Волынский. 7-я и 9-я армии, и без того еще в это время наступавшие, также получили наступательные задачи, чтобы сковать противника по всему фронту.

Очевидно, что основная роль в предстоящем наступлении отводилась 8-й армии, теперь включавшей в себя целых восемь корпусов:

– 30-й армейский корпус (А. М. Зайончковский),

– 1-й армейский корпус (В. Т. Гаврилов),

– 39-й армейский корпус (С. Ф. Стельницкий),

– 23-й армейский корпус (А. В. Сычевский),

– 40-й армейский корпус (Н. А. Кашталинский),

– 8-й армейский корпус (В. М. Драгомиров),

– 5-й Сибирский корпус (Н. М. Воронов) и

– 5-й кавалерийский корпус (Л. Н. Вельяшев).

При этом 1, 23 и 5-й Сибирский корпуса прибыли в 8-ю армию накануне наступления, в том числе 23-й армейский корпус был передан из 11-й армии. Еще пять корпусов входили в состав 3-й армии, атаковавшей Ковель с севера.

К 25 июня части 3-й и 8-й армий, сминая ожесточенно дравшегося противника, вышли к реке Стоход, раздробив фронт сопротивления врага на ряд разрозненно сопротивлявшихся участков. В своем приказе от 23 июня командарм-3 восклицал: «Усилия доблестных войск увенчались полным успехом, неприятель бежит в полном расстройстве. Сердечно благодарю командиров корпусов, инспектора артиллерии армии, начальников дивизий, всех прочих начальствующих лиц, беззаветных героев офицеров и чудо-богатырей нижних чинов за молодецкие действия, закончившиеся блестящим успехом. Ни болота, ни леса, ни огонь вражеских орудий и пулеметов не остановили нас; грудью своей сошлись мы на штык с врагом и жестоко опрокинули его. Доканчивайте же наше дело, на вас смотрит Царь и вся Россия, с нами Бог. Вперед на реку Стоход!»[321]

Некоторые части – 30-й армейский корпус 8-й армии и 1-й Туркестанский корпус 3-й армии – сумели с ходу форсировать реку и зацепиться на ее левом берегу. На следующий день главкоюз пишет жене: «Наши дела идут, благодаря милости Божьей, хорошо, и мои две армии вышли на Стоход. Теперь вопрос – взять Ковель… Каждый день усердно молю Бога за ниспосланные моим войскам милости. Ведь подумай, своим наступлением я перечеркнул все карты австро-германцев, а ведь меня не хотели пускать».

Левый берег реки Стоход – высокий и защищенный естественными преградами. Правый берег, к которому вышли русские войска, напротив, низкий и пологий, насквозь простреливаемый артиллерией и пулеметами. Мосты противник успел сжечь, а свободных резервов для последнего отчаянного броска у генерала Брусилова, как всегда, не оказалось: сказался разброс сил по нескольким направлениям.

Атаки 11-й армии захлебнулись еще в начале наступления, ибо резервы и боеприпасы пошли все-таки в 8-ю армию. Но и командарм-8 фактически выключил из боя четыре корпуса, которые должны были содействовать удару 11-й армии, не сумев вовремя перебросить их туда, где обозначался успех. Конечно, угроза со стороны германской группы генерала Марвица вынуждала держать значительные силы на стыке между 8-й и 11-й армиями, но четыре корпуса – это было, наверное, слишком. В результате в тот решающий момент, когда требовалось бросить в бой резервы, чтобы вырвать победу, их отсутствие на направлении главного удара позволило противнику удержаться.

При этом немцы все-таки сумели контрударами выбить русских с занятых ими плацдармов на левом берегу Стохода: сказалась нехватка тяжелой артиллерии, могущей поддержать пехоту в сражении за плацдармы. При этом сводный корпус Ф. фон Бернгарди (дивизия Руше и 11-я баварская дивизия Кнойссля) оборонял наиболее ответственный участок: между железными дорогами Ковель – Луцк и Ковель – Сарны. Как замечает исследователь, «крупные ошибки и недочеты в управлении войсками свели на нет необычайное упорство и доблесть русских войск». Вследствие «безынициативности» и «тяжеловесности» действий русского командования противник свободно маневрировал своими ничтожными резервами, везде и всюду успешно отбивая русские атаки[322].

Таким образом, успешно начавшееся наступление захлебнулось на берегах Стохода. Все попытки русских вторично форсировать реку на широком фронте противник решительно пресекал. Не удалось и соединить маленькие плацдармы в один. Германские войска, защищавшие ковельское направление, дрались, безусловно, умело и сильно.

В огромной степени использовалась техника: немцы снимали резервные батареи, и даже часть передовых, с прочих, неатакованных участков фронта, и бросали их к Ковелю. Если германских резервов на востоке едва-едва хватало, чтобы удерживать фронт севернее Полесья, то в техническом отношении враг по-прежнему превосходил русских. А потому неприятель мог в некоторой степени маневрировать техникой, направляя последние ресурсы на наиболее опасные участки, в данном случае – под Ковель.

Организация германских войск, достигнутая перед войной и упроченная в ходе военных действий, была чрезвычайно высока, превосходя в этом отношении любую армию мира. Сводный корпус Бернгарди, которым немцы прикрыли Ковель сразу после прорыва русской 8-й армии, состоял из батальонов различных дивизий, но, тем не менее, дрался точно так же, как если бы это были войска одного корпуса, спаянные предшествующими боями. Кроме того, военная организация германских вооруженных сил, состоявшая из менее громоздких дивизий всего по 9–10 батальонов, но зато обильно снабженных техникой, была более гибка и управляема. Это способствовало и быстрым железнодорожным перевозкам: немецкие дивизии грузились в эшелоны без обозов, что почти вдвое уменьшало вагонный состав, выделяемый для войск. Следовательно, тем самым выигрывались темпы сосредоточения.

Тем временем предпринятое на Западном фронте наступление на Барановичи провалилось. Получив под свое начало громадное количество войск и техники, будучи в изобилии (по крайней мере, на время прорыва неприятельской обороны) снабжен боеприпасами, имея непрестанную поддержку со стороны отчаянно наступавших армий Юго-Западного фронта, А. Е. Эверт не сумел ни организовать прорыв, ни даже как следует подготовить его.

Теперь, когда положение дел с Западным фронтом определилось, директивой от 26 июня главный удар был официально передан на Юго-Западный фронт. И только теперь, когда все сроки были безнадежно упущены, к А. А. Брусилову потекли резервы, техника и боеприпасы в тех количествах, что были нужны до 22 мая, то есть целый месяц назад. Призванные к 1 апреля 300 тыс. ратников 2-го разряда и 150 тыс. ратников 1-го разряда в большинстве своем уже были влиты в войска. А призыв 700 тыс. новобранцев был проведен только к 1 июля – этих людей еще предстояло обучить. Отсюда и скромные пополнения, что шли на фронт в середине лета. Так, за целый месяц – наиболее важный месяц – с 15 июня по 15 июля из крупнейшего тылового военного округа – Московского – в действующую армию было направлено лишь 725 офицеров и 27 947 солдат[323].

Даже если предположить, что прочие округа дали Юго-Западному фронту вдвое больше людей, то все равно в совокупности цифра пополнений за месяц составит около ста тысяч человек. Это не могло восполнить те потери, что понесли армии фронта в сражениях. Потому-то Ставка и была вынуждена отправлять на Юго-Западный фронт корпуса с других фронтов – насытить поредевшие полки дивизий Брусилова резервистами было пока невозможно. Тем более, что потенциальные дезертиры также исчислялись тысячами. Телеграмма главного начальника снабжений Юго-Западного фронта от 21 июля показывала, что с 22 мая на фронте зарегистрировано до 60 тыс. безвестно отсутствующих солдат. Многие из них – в бегах. Штаб требовал оповещать войска о решениях военно-полевых судов вплоть до расстрела, чтобы прекратить побеги[324].

Когда в конце июня Юго-Западному фронту, наконец-то, передали главный удар официально, в район Луцка пошли резервы Ставки Верховного командования, в том числе и гвардия в составе двух пехотных и одного кавалерийского корпусов. Но к этому времени противник успел и перекинуть резервы, и укрепиться в ковельском районе. Вот тут-то, возможно, и следовало переносить главный удар на львовское направление, сминая врага в маневренной войне, в которой русские могли реализовать и численное превосходство, и слабость австрийских вооруженных сил.

Но психология «позиционности» подчинила себе волю русских военачальников. Алексеев же еще не терял надежды на успех удара армий Западного фронта. Проще говоря, в Ставке все еще рассчитывали на широкомасштабную операцию усилиями двух фронтов, которая в итоге должна была стать стратегической. Для этого справедливо выбиралось ковельское направление, на котором фронты могли успешно взаимодействовать друг с другом по отбрасыванию противника на запад. Очевидно, что для производства стратегической операции требовалось прорвать неприятельский фронт у Ковеля, овладеть городом и железнодорожным узлом, после чего развивать наступление вглубь Белоруссии и русской Польши.

Однако для воплощения, в общем-то, верных намерений в жизнь нужны и соответствующие исполнители. Удар армий Западного фронта, начатый 19 июня, захлебнулся, и удар на Ковель был поручен только Юго-Западному фронту. Войска Западного фронта фактически не обязывались помочь соседу наступлением по всему фронту, дабы не только сковать вражеские резервы, но и произвести ряд частных прорывов, чтобы вынудить германцев «латать дыры», разбросав свои силы на широком пространстве. Успех предполагаемой стратегической операции теперь ставился в зависимость от усилий 8-й армии и гвардии по овладению Ковелем. Стоила ли игра свеч, если помнить, что немцы были очень сильны в обороне, русским не хватало техники, а сама местность в громадной степени способствовала усилиям обороняющейся стороны?

Оперативный успех на львовском направлении обещал куда больший успех даже теперь, по прошествии более месяца со дня начала наступления на востоке: «Теперь, когда Западному фронту отводилась второстепенная роль, направление на Ковель сразу теряло всякую стратегическую ценность. Переменив идею плана кампании, генерал Алексеев оставил прежние формы. Благодаря этой чудовищной аберрации, Ковель, бывший для Брусилова лишь средством, стал для Алексеева самоцелью»[325].

Русская Ставка выбрала «журавля в небе». В принципе такое решение было верным (напомним, что к наступлению севернее Полесья подталкивали и союзники), но подбор исполнителей в лице командования Западного фронта был столь неудачным, что вероятность успеха сводилась к минимальной величине. Представляется, что русскому Верховному Главнокомандованию с точки зрения обще- и внутриполитической обстановки надо было выбрать «синицу в руке». То есть действовать только на Юго-Западном фронте и в направлении на Львов. Поражение Австро-Венгрии, так или иначе, приближало окончательную победу в войне, зато эта победа кампании 1916 г. давала верховной власти Российской империи мощный ресурс доверия перед нацией и общественностью.

Интересно, что в это время главкоюз задумывался об организации управления освобожденной территорией. Накануне готовящейся атаки он решил сделать начальника штаба 8-й армии С. А. Сухомлина, с которым ранее сам проработал много месяцев (28 июля 1915 г. Брусилов писал жене: «Я очень доволен Сухомлиным, свой человек, большой работник и верный, симпатичный»[326]), генерал-губернатором Галиции, о чем в письме 1 июля запросил командарма-8[327].

Разумеется, А. М. Каледин отказал – кто же будет лишаться первого помощника в разгар наступления, хотя Сухомлин при Каледине в 8-й армии «сразу был лишен всякой возможности вникать в оперативную работу», которая осуществлялась Калединым и генерал-квартирмейстером Н. Н. Стоговым[328]. Тем не менее в июле не сработавшийся с Калединым Сухомлин все же занял пост помощника восстанавливавшегося генерал-губернаторства Галиции и Буковины[329]. А в октябре он станет начальником штаба Юго-Западного фронта (настолько его ценил Брусилов), сменив ушедшего в командармы-11 В. Н. Клембовского.

25 июня Брусилов сообщил Алексееву, что, в связи с продолжающимися атаками армий Западного фронта, ближайшей задачей им ставится взятие Ковеля. О том, что эти атаки были уже лишь агонией провалившегося наступления на Барановичи, предпочитали не говорить. В письмах главкоюз сообщал, что от взятия Ковеля «зависит участь всей кампании». Отсюда видно, сколь преувеличенное значение генерал Брусилов придавал боям на ковельском направлении. Наиболее перспективным Брусилов считал занятие Ковеля и дальнейшее наступление на Брест-Литовск. Даже после провала наступления армий Западного фронта главкоюз был уверен в поправимости всего дела (дальнейших наступательных операций в 1916 г.) в случае взятия Ковеля и ковельского укрепленного района, в чем, в определенной степени, был прав[330].

Соответственно, по директиве Ставки от 26 июня приоритетной целью ставился штурм Ковеля. Части 8-й армии должны были обеспечить предстоящую операцию с юга ударом на Владимир-Волынский; сведенные в Особую армию (первоначально – группа) гвардейские корпуса атаковали ковельский укрепленный район с юга и юго-востока, 3-я армия – с востока и северо-востока.

К началу июльских атак армии Юго-Западного фронта понесли потери в более чем 400 тыс. чел.[331]:

Наибольшие потери были, разумеется, в 8-й армии (меньшие – в 3-й), но войска А. М. Каледина потеряли меньше прочих пропавшими без вести. Большинство раненых возвращалось в строй более чем через месяц. Так, вернувшихся с излечения за вторую половину июня – лишь 362 офицера и 20 575 солдат. Это чуть больше количества заболевших за тот же период.

Июльское наступление на Ковель

Возобновление наступления под Ковелем на укрепленные позиции австро-германцев, которым в огромной степени способствовала и сама география местности, привело к быстрому расходованию резервов русской Ставки, так как немцы усиливались (и, прежде всего, техникой) гораздо быстрее. К середине июля, как впоследствии писал начальник штаба фронта В. Н. Клембовский, «действия на Юго-Западном фронте приобрели какой-то случайный характер. Одни части вели атаки, другие стояли; общего руководства, общей идеи не было видно; потери получались довольно серьезные, снаряды расходовались в огромном количестве, а результаты были ничтожны; самые атаки производились с нарушением основных принципов, выработанных боевым опытом. В общем получалось впечатление усталости и отсутствия порыва. Вот почему наступление было временно приостановлено»[332].

Успех обороны поднимает дух обороняющегося обратно пропорционально подрыву моральных сил наступающего после каждой следующей неудачной попытки. Поэтому для производства очередной атаки в 8-ю армию пошли все наличные резервы Ставки – гвардия и 4-й Сибирский корпус Л. О. Сирелиуса. По данным С. Г. Нелиповича, к моменту нового наступления на Ковель русские войска Юго-Западного фронта насчитывали 983 986 чел., в том числе 91 216 шашек, при 3224 орудиях и 4158 пулеметах.

Напомним здесь и о цифрах перевеса армий Юго-Западного фронта над противником в 382 тыс. штыков и сабель к 17 августа. Действительно, численность войск Юго-Западного фронта по мере развития прорыва лишь возрастала (как за счет маршевых рот, так и передачей Брусилову новых соединений). Пехота фронта к 4 июня насчитывала 9332 офицера, 698 250 солдат и 537 182 винтовки (за 15 мая – 1 июня фронт получил 305 маршевых рот). К 2 июля в пехоте уже насчитывалось 11 908 офицеров, 868 314 солдат и 697 908 винтовок (без 3-й армии), а к 9 июля пять армий фронта вместе с гвардией насчитывали 14 020 офицеров, 1 060 354 солдата и 847 943 винтовки[333].

В середине июля у неприятеля произошли изменения в руководстве: фельдмаршал П. фон Гинденбург вступил в командование всем Восточным фронтом от Балтики до Днестра. В непосредственном подчинении австрийского командующего Ф. Конрада фон Гётцендорфа остались лишь 3-я (барон Г. Кёвесс фон Кёвессгаза) и 7-я (барон К. фон Пфлянцер-Балтин) австрийские армии. Таким образом, на долю австрийцев осталась только борьба за Карпаты, куда наступала 9-я русская армия П. А. Лечицкого.

Главный удар был передан прибывшим на место сражений гвардейским частям. Из них была создана группа В. М. Безобразова, возглавившего гвардию по личному распоряжению императора Николая II. М. В. Алексеев, сознававший неподготовленность генерала Безобразова к столь ответственному командованию, ничего не смог поделать для его устранения. Брусилов в своих воспоминаниях также дал невыгодную характеристику командному составу гвардии, отметив, что они «не соответствовали своему назначению»[334].

В гвардейскую группу вошли 1-й (великий князь Павел Александрович, дядя императора) и 2-й (Г. О. Раух) гвардейские пехотные корпуса, гвардейский кавалерийский корпус (Г. Хан Нахичеванский). Также в состав группы формально были включены приданные для усиления удара опытные 1-й (В. Т. Гаврилов) и 30-й (А. М. Зайончковский) армейские корпуса, а также 5-й кавалерийский корпус (Л. Н. Вельяшев) из состава 8-й армии.

Конечно, это была уже не та гвардия, что выступила на войну в августе 1914 г. Потери гвардейских подразделений в 1914–1915 гг. насчитывали десятки тысяч солдат и сотни офицеров, поэтому единственным средством для сохранения прежнего духа стало непременное возвращение излечившихся раненых бойцов обратно в свои полки.

6 июля группа генерала Безобразова была выдвинута между 3-й и 8-й армиями, сменив здесь 39-й армейский корпус С. Ф. Стельницкого. Июльское наступление, по замыслу штаба Юго-Западного фронта, должно было носить еще более ярко выраженный атакующий характер по принципу удара массой на узком участке фронта. При этом в новой атаке на ковельском направлении должны были участвовать уже целых три армии – группа В. М. Безобразова (4 пехотных и 2 кавалерийских корпуса), 3-я армия Л. В. Леша (4,5 пехотных и 1 кавалерийский корпус), 8-я армия А. М. Каледина (5 пехотных корпусов, 1 кавалерийская дивизия).

Ясно, что такая масса пехоты не могла толпиться на узком участке фронта, поэтому сам удар на Ковель в лоб, через болотистую долину Стохода, был поручен как раз новообразованной группе В. М. Безобразова. Прочие же армии (3-я и 8-я) должны были обеспечивать главный удар с флангов. Войска 3-й армии – с северного фаса, войска 8-й армии – с южного.

Согласно директиве главкоюза, части 3-й армии Л. В. Леша должны были атаковать Ковель с северо-востока и овладеть переправами через Стоход от устья до Любашева. Затем 3-я армия обязывалась наступать в тыл группировки противника, сосредоточенной в районе Пинска. В состав 3-й армии в данный момент входили: 31-й (П. И. Мищенко), 46-й (Н. М. Истомин), 3-й (П. И. Огановский) армейские корпуса; 1-й Туркестанский корпус (С. М. Шейдеман); 4-й кавалерийский корпус (Я. Ф. фон Гилленшмидт); 4-я Финляндская стрелковая дивизия (В. И. Селивачев). Дабы усилить огневую мощь конницы, Леш разрешил Гилленшмидту сформировать тяжелую 4-орудийную батарею из трофейных 10-см германских гаубиц[335].

Группа генерала Безобразова наступала на Ковель с юга, а 8-я армия – на Владимир-Волынский. Тем самым атака гвардейцев должна была быть поддержана на фронте в 100 км. В состав 8-й армии входили 8-й (В. М. Драгомиров), 18-й (Н. Ф. фон Крузенштерн), 23-й (А. В. Сычевский), 39-й (С. Ф. Стельницкий) и 40-й (Н. А. Кашталинский) армейские корпуса при поддержке 12-й кавалерийской дивизии К.-Г. Маннергейма. Все три русские армии, вместе взятые, в своих ударных частях имели около 250 тыс. штыков и сабель против 160 тыс. человек у неприятеля.

Перевес сил малосущественный, если принимать в расчет артиллерийскую огневую мощь и саму местность, чрезвычайно способствовавшую обороне и малодоступную для наступления. Кроме того, как указывалось выше, русская авиация не сумела вскрыть расположения германских батарей, сосредоточенных под Ковелем. Причина тому – качественное и количественное превосходство германских военно-воздушных сил в небе над ковельским укрепленным районом, где только авиаразведка могла дать исчерпывающие данные о неприятельской обороне. В своей монографии П. Д. Дузь приводит рапорт заведующего Авиацией и Воздухоплаванием великого князя Александра Михайловича в Ставку от 2 июля: «…Обстановка на фронте вполне оправдала предположения о необходимости увеличения числа истребителей на фронте. Воздушные бои, ставшие обычным явлением, принимают все более ожесточенный характер, причем появление быстроходных, сильно вооруженных аппаратов противника парализует деятельность наших летчиков, не давая им возможности выполнять крайне важные задачи разведки тыла противника, столь необходимые в период настоящих операций. Примером может служить обстановка в 8-й армии, где несколько попыток наших летчиков пролететь до Ковеля неизменно кончались нападением на них, тотчас же по переходе через позиции, нескольких (5–6, а иногда и 8) истребителей противника…»

По свидетельству участников войны, на строительстве укреплений в Ковельском районе немцы использовали русских военнопленных. Под огнем русской артиллерии пленные копали окопы, возводили проволочные заграждения, укрепляли пулеметные точки. При этом работавшие русские военнопленные были одеты в старую германскую военную форму, чтобы им не удалось бежать, а русские орудия сосредоточивали на них свой огонь[336].

Во время проводившейся перегруппировки войска 8-й армии продолжали вести бои местного значения на берегах Стохода. В то же время штаб Юго-Западного фронта намеревался растрепать австро-германские резервы, дабы обеспечить себе в зоне предполагаемого прорыва несомненный перевес сил. Также, в случае успеха, неприятель должен был бы оказаться перед тем фактом, что парировать русскую атаку и закрыть пролом в своей обороне ему просто-напросто нечем.

Дабы подготовить главный удар, 3 июля в наступление перешла 11-я армия В. В. Сахарова в составе: 5-го (П. С. Балуев), 32-го (И. И. Федотов), 7-го (Э. В. Экк), 17-го (П. П. Яковлев), 6-го (А. Е. Гутор) армейских и 5-го Сибирского (Н. М. Воронов) корпуса. Как видим, часть подразделений были переданы генералу Сахарову из 8-й армии, так как усиленное группой В. М. Безобразова ковельское направление и без того было забито войсками.

В этот день генерал Брусилов прислал в армию телеграмму о предстоящих действиях: 8 июля фронт переходит в общее наступление. Гвардия при содействии 30-го армейского и 5-го кавалерийского корпуса атакует Ковель с юга. С севера и востока на Ковель наступают 3-я армия + 1-й Туркестанский корпус и 4-я финляндская стрелковая дивизия, дабы занять переправы на Стоходе. 8-я армия наступает на Владимир-Волынский с целью взять его. 11-я армия атакует на направлении Броды – Львов, 7-я и 9-я армии оттесняют противника перед собой[337].

В свою очередь, неприятельским командованием была создана сильная группа под командованием Г. фон дер Марвица, предназначенная для нанесения мощного контрудара в стык между русскими 8-й и 11-й армиями. Такой удар должен был вынудить русских отступить от Стохода и отказаться от замысла нового удара по Ковельскому укрепленному району. В состав группы Марвица вошли левофланговые части 1-й австрийской армии (61-я и 48-я пехотные дивизии), австрийский кавалерийский корпус Т. фон Леонарди, германские 22, 108 и 7-я пехотные дивизии.

Целью удара 11-й армии являлось недопущение германского контрудара, а также оттягивание на себя австро-германских резервов, чтобы отвлечь противника от Ковеля. В случае успеха предполагалось «ударом 5-го Сибирского корпуса вдоль реки Липы зажать в клещи части противника, расположенные в районе фольварк Межигорье – Михайловка…»[338]. Именно части 5-го Сибирского корпуса отличились в первые же дни наступления 11-й армии. Подразделения 6-й Сибирской стрелковой (А. Ф. Турбин) и 50-й пехотной (В. К. Нордгейм) опрокинули противостоявшего им противника и уже 8-го числа форсировали реку Золотая Липа. В боях 3–8 числа 6-й Сибирской стрелковой дивизией было взято до 3 тыс. солдат, 134 офицера, 25 орудий и 9 пулеметов[339].

После трехдневных упорных боев, 7 июля войска 11-й армии форсировали Стырь и в сражении под Берестечком отбросили части 1-й австрийской армии и группы Марвица к Бродам. Пока армия сражалась в одиночку. Потери были сравнительно невелики. Согласно сводке штаба фронта, за 7-е число фронт потерял 22 раненых и 5 убитых офицера, 3180 раненых и 447 убитых солдат и 539 оставшихся на поле сражения[340]. 12–15 июля 11-я армия вела тяжелые бои у Брод, где австрийцы потерпели очередное поражение. Броды были взяты русскими 17-м и 32-м армейскими корпусами, а положение спасли лишь новые три германские дивизии, в спешном порядке переброшенные из Франции.

19 июля у Злочува немцы прорвали русский фронт и стали вводить в прорыв свежие части, в том числе 83-й полк Баварской гвардии. Так как резервов не оказалось, то командарм-11 бросил в угрожаемый район 1-й Заамурский конный полк пограничной стражи. Полк бросился в открытую конную атаку: три эскадрона били в лоб, и еще три – в охват правого фланга противника. Полк погиб почти полностью, но порыв врага был остановлен, а вскоре подошли и армейские резервы русских.

Несмотря на сильнейший нажим со стороны англо-французов на Сомме и под Верденом, немцы находили возможность, чтобы перебрасывать на Восточный фронт все новые подкрепления, выводя их из резервов во Франции. Одновременно с этим войска 11-й и 7-й армий еще раз хорошенько потрепали 2-ю австрийскую армию Э. фон Бём-Эрмолли. Правое крыло австрийцев было прорвано, и только спешно переброшенный сюда сводный германский отряд генерала Мелиора (последние немецкие резервы), чуть ли не наполовину составленный из кавалеристов, сумел прикрыть образовавшуюся брешь и приостановить развитие русского движения вперед.

Тем временем севернее началось наступление на Ковель. Удар 3-й армии был отражен противником, предпринимавшим непрестанные контратаки. Впрочем, командование фронта возлагало основные надежды на группу генерала Безобразова. В принципе, действия 3-й и 8-й армий являлись более отвлекающими на себя германские резервы, нежели преследующими какую-то крупную оперативную цель. Рассчитывая атаковать только гвардейскими соединениями, В. М. Безобразов отвел 1-му и 30-му армейским корпусам вспомогательную роль отвлекающих ударов, но говорить о задаче демонстрации в приказе не пожелал, дабы комкоры тоже подготовились на всякий случай. Лишь в канун атаки Безобразов командировал к Гаврилову и Зайончковскому своих ординарцев со словесными разъяснениями[341].

Судьба прорыва зависела от успеха гвардии, на долю которой выпала ноша идти на острие удара и понести наиболее тяжелые потери. 15 июля гвардейцы перешли в наступление. Приказ генерала Безобразова от 14 июля гласил: «Славные войска гвардии и наши славные товарищи по оружию войска 1-го и 30-го армейских корпусов! Наша цель – огнем и штыком проложить дорогу к Ковелю и освободить эту исконно русскую землю от нашествия иноземцев. Ваши древние флаги и штандарты, носители славы ваших предшественников, будут гордо взирать на ваши подвиги»[342].

После ожесточенной артиллерийской подготовки гвардейские полки атаковали противника. У местечек Трыстень и Ворончин был разгромлен усиленный 10-й корпус В. фон Лютвица. В боях 15 июля группа Безобразова (то есть вместе с соседями) взяла в плен более 20 тыс. чел. и 56 орудий. За день на многих участках были взяты все три линии неприятельских окопов. Результаты первого дня, по словам Г. О. Рауха, «были блестящи: укрепленная позиция противника была взята на фронте примерно 8 верст и расположение его прорвано в глубину на 12 верст». Но большие потери и отсутствие резервов для развития успеха[343] не позволили развить прорыв.

Противник откатывался к Ковелю, стараясь зацепиться за каждый мало-мальски подходящий рубеж. Этот успех был достигнут за счет усилий 2-го гвардейского и 30-го армейского корпусов, вклинившихся во вражескую оборону. Однако из-за нерешительности и тактического неумения самого командующего гвардией В. Н. Безобразова достигнутый успех не был развит, хотя обстановка побуждала броситься вслед за отступающим неприятелем, повиснуть на его плечах и ворваться в Ковель буквально на загривке отходящего врага. При всем том, противник, как оказалось, заранее пристрелял собственные окопы расположенными в тылах, за болотами, артиллерийскими батареями, что позволило германской артиллерии безнаказанно громить занятые русскими гвардейцами траншеи, и вдобавок успешно создавать огневую завесу между первым эшелоном атаки и резервами, чтобы не допустить подхода резервов.

Основная проблема заключалась в том, что позади 30-го армейского корпуса не оказалось резервов, так как все они были сосредоточены на другом фланге группы, где, собственно, и наносился главный удар. Между тем в тылу немцев находилась одна-единственная переправа через Стоход, и в случае развития успеха оборонявшихся германцев ожидало бы полное уничтожение, а река – форсирована с ходу. Именно такое развитие событий и предполагалось первоначально вышестоящими штабами. Но усиление оборонительных линий германскими войсками вынудило русских потерять слишком много людей при прорыве, после чего развивать успех стало нечем. Напротив, можно было ожидать сильных контрударов со стороны противника.

В результате Безобразов остановил вырвавшийся вперед 30-й армейский корпус, равняя его по остальным частям, несколько приотставшим за своими авангардами. Но немцы успели перекинуть тяжелую артиллерию на направление ясно обозначившегося русского удара, и в боях 16–21 июля русские не смогли продвинуться ни на шаг, хотя гвардия атаковала в полный рост, густыми цепями.

Надо отметить, что в ходе артиллерийской подготовки на большинстве участков не были уничтожены не только немецкие пулеметные гнезда, но даже и как следует не проделаны проходы в заграждениях из колючей проволоки – «хотя в некоторых местах проволока была разрушена, проходы были сделаны, но нигде не были разрушены ни пулеметные гнезда, нигде не были германцы артиллерийским огнем загнаны в свои окопы, что позволяло им распоряжаться свободно всеми находящимися у них оборонительными средствами… всюду предлагалось русской пехоте атаковать позиции противника в том виде, в каком их германцы построили, идти на приступ против неприятельских позиций, бывших в совершенной целости»[344]. Наибольших целей русская артиллерия добилась на фронте 1-й гвардейской дивизии, где задачи были пассивными. Иными словами, подготовка нового прорыва неприятельского фронта по своим качественным параметрам резко отличалась в негативную сторону от той подготовки, что была проведена на Юго-Западном фронте перед 22 мая.

Сражение на Ковельском направлении закончилось взятием солдатами и офицерами лейб-гвардии Кексгольмского полка (3-я гвардейская пехотная дивизия из состава 2-го гвардейского корпуса) местечка Трыстень, после чего русские уже ни на шаг не смогли продвинуться далее. Участник сражения впоследствии вспоминал: «С переходом через Стоход на участке 2-го гвардейского корпуса, вся Ковельская операция была, в сущности, остановлена. К немцам подошли резервы, наши же резервы были истощены, и на линии Стохода началась прежняя позиционная борьба, с той лишь переменой, что неприятель утратил тет-де-пон на левом берегу Стохода, а мы его приобрели на правом. Прорыв на Ковель не удался. Все жертвы, принесенные гвардией, остались бесплодны»[345].

Главной потерей ковельского удара стала гибель собственно гвардейцев – опоры российского престола и лично монарха. Кадровый офицерский состав гвардейских частей был в основном уничтожен в сражениях 1914–1915 гг. Если к лету 1914 г. в гвардии служило около 60 тыс. солдат и 2,5 тыс. офицеров, то к концу года гвардейцы потеряли свыше 20 тыс. чел. только убитыми и тяжелоранеными. К лету 1916 г. гвардейские полки были вновь пополнены до 110 тыс. штыков и сабель[346]. Теперь же были добиты все те дворяне, что всегда составляли опору императорского престола. И в данном случае во многом виноват сам император Николай II, своевременно не заменивший генерала Безобразова, хотя до сведения императора была доведена информация о военной несостоятельности этого генерала для столь высокого поста как командарм.

Наступавшие же на Владимир-Волынском направлении войска 8-й армии, обеспечивавшие удар гвардейцев на Ковель с юга, разгромили 4-ю австрийскую армию К. Терстянски фон Надаса под Кошевом, открыв себе дорогу на запад. Трофеями победоносных русских корпусов стали 10 тыс. пленных и несколько десятков орудий. Однако командарм-8 А. М. Каледин, как и в дни луцкой победы, не позаботился своевременно ввести в прорыв кавалерию – 5-й кавалерийский корпус Л. Н. Вельяшева, который, вследствие неопределенности своего подчинения, оказался балластом и для группы генерала Безобразова и для 8-й армии.

В итоге темп наступления дивизий 8-й армии упал, и немцы успели прикрыть брешь своими полками и батальонами, спешно надерганными по всему фронту и составившими 40-й резервный корпус К. фон Литцмана. Вторично, после 23 мая, русские упустили уже совсем было прыгнувшую в руки победу, и вновь – в 8-й армии Юго-Западного фронта. Представляется, что Брусилов был частично прав, когда в мемуарах указал, что не желал назначать Каледина на должность командарма-8.

В ходе подготовки июльского наступления тактическим вопросам преодоления неприятельских укрепленных рубежей уже не придавалось столь приоритетного значения. Отчасти – вследствие нехватки времени, отчасти – ввиду активных оборонительных действий противника, совершавшего беспрестанные контрудары. Так, очевидец приводит интересные данные о бое 498-го пехотного Оргеевского полка 125-й пехотной дивизии 39-го армейского корпуса 8-й армии 15 июля. 22–23 мая русская пехота наступала с плацдармов или через секреты, то есть так, чтобы сразу же оказаться впереди собственных проволочных заграждений. Теперь, в июле, в ходе артиллерийской подготовки неприятельская проволока была разрушена. Но вот в собственных проволочных заграждениях перед атакой заранее проделали специальные проходы, и, как всегда, об этом мало кто знал. Поэтому русские солдаты повисли на своей же проволоке, и огромные потери приходились на преодоление собственной колючей проволоки. Атака захлебнулась под германскими пулеметами, так как у русских солдат не оказалось даже шанцевого инструмента, хотя, казалось бы, начинался уже третий год войны. Очевидец рассказывает: «Первым делом, конечно, следовало окопаться: хоть куда-нибудь засунуть голову. Старые солдаты все имели лопатки, у молодых же их почти не было, и они гибли, как мухи; одного за другим скашивали пули, а солдаты, беспомощные, как слепые котята, ничего не могли сделать, да и не знали, что делать. Однако и у тех, что имели русские лопатки, дело шло тоже не так легко. Русские лопатки, вероятно, могут пригодиться в домашнем хозяйстве, но никоим образом не на войне и, тем более, в бою. Будучи прямоугольной и оканчиваясь тупым концом, лопата может разрезать дерн, если на нее наступить ногой, иначе вы ей ничего, кроме царапины на земле, не сделаете. Мы это давно учли, и во время Брусиловского наступления побросали наши лопатки и набрали австрийских [с заостренным концом], вполне соответствующих своему назначению»[347].

После провала атаки штаб Юго-Западного фронта не отчаялся, но так и не решился перенести главный удар. 26–28 июля гвардия тщетно пыталась вторично пробиться к Ковелю. Теперь группа Безобразова была переименована в Особую армию (13-й номер новой армии было решено не давать). Но на войне всегда так: не бьешь ты, бьют тебя! Понеся огромные и, что самое главное, бесполезные потери у Кухарского леса и под Витонежем, русские были вынуждены отойти и совершенно прекратить атаки. Исследователь так пишет об этих непрерывных атаках, шедших в течение двух суток: «Великий князь Павел Александрович стремился достичь успеха во что бы то ни стало, приказав не прекращать атак до полного поражения противника, однако почти все последовавшие атаки гвардейцев были успешно отражены германцами»[348].

В личном письме императору Николаю II генерал Безобразов писал о сражении 26 июля: «Бой показал, что противник занимает заблаговременно укрепленный фронт, где пришлось считаться с несколькими линиями окопов, усиленных проволочными заграждениями и с многочисленными пулеметами, фланкирующими подступы, ведущие вглубь укрепленной полосы. Будучи скрыты в лесу, эти пулеметы не могли быть обнаружены и своевременно разбиты артиллерией… Выяснилось, что район м. Мельница, Брюховичи, Жмудча представляет собой крепкий узел сопротивления и выражается в ряде сомкнутых укреплений, подпирающих вынесенные вперед окопы…» Потери гвардии в боях на Стоходе составили около 50 тыс. солдат и офицеров (то есть почти 1/2 личного состава) – в том же письме В. М. Безобразов показал точные потери:

– 30-й армейский корпус – 10 048 чел.,

– 1-й армейский корпус – 8111 чел.,

– 1-й гвардейский корпус – 12 755 чел.,

– 2-й гвардейский корпус – 17 721 чел.,

– гвардейский кавалерийский корпус – 168 чел.,

– итого – 48 813 человек[349].

В тылу эта неудача вызвала самое неприятное впечатление. Надежда на то, что гвардейцы сумеют пошатнуть неприятельский фронт и, прорвав его, пробиться к Ковелю, дабы наконец-то заставить противника отходить на запад, была очень велика. Благо, что в наступлении были задействованы отборные войска. Императрица Мария Федоровна 31-го числа отметила в своем дневнике: «Снова нет единства среди командиров – досадно. Самые большие и, как выясняется, бесполезные потери понесла гвардия – стыд и срам!»[350]

В те же дни новый удар по противнику нанесла и 11-я армия. 23 июля русские пошли вперед и вновь, в который уже раз, явственно обозначилась ошибка высших штабов в выборе направления главного удара на Юго-Западном фронте. Почему-то приоритет отдавался гвардии, которая, как будто бы на смех, действовала на самом неудобном участке, да вдобавок и не спешила закрепляться на занятых рубежах, рассчитывая на новые атаки. Так, телеграмма Безобразова от 4 августа сообщала войскам: «Совершенно случайно выяснилось, что позиция одного из корпусов не только мало развита, но даже не закреплена проволокой. Командующий армией приказал немедленно донести, до какой степени доведены проволочные заграждения перед нашими позициями и насколько успешно идут работы как по усилению нашего расположения, так и по подготовке плацдармов для исходного положения к наступлению»[351].

В сражении у Тростянцы русский 7-й армейский корпус Э. В. Экка уничтожил австрийский 4-й армейский корпус А. Шмидта фон Георгенегга. Еще в середине месяца после сражения под Бродами была расформирована 1-я австрийская армия П. Пухалло фон Брлога, чьи растрепанные подразделения были переданы в австро-германские соединения Г. фон дер Марвица. Теперь, в конце июля, русские войска 11-й армии успешно продвигались на львовском направлении, опять угрожая столице Галиции.

Русское продвижение было остановлено только переброской германского 1-го армейского корпуса И. фон Эбена. Русскими трофеями стали 14 тыс. пленных и 6 орудий. К концу июля потери австро-венгров (не считая немцев) с начала Брусиловского прорыва составили 465 тыс. чел., в том числе 260 тыс. – пленными. За это время австрийский оборонительный фронт получил в качестве подкреплений 19 пехотных (из них – 13 немецких) дивизий и 2 германские кавалерийские дивизии, а также 260 тыс. бойцов австрийского маршевого пополнения.

Большие потери понесли и русские. Июнь – июль стали наиболее тяжелыми в отношении потерь для центральных армий Юго-Западного фронта – 11-й и 7-й, то есть тех, что не атаковали Ковель (8-я армия) и не сражались в сложных природных условиях Карпат (9-я армия). Потери 11-й армии в 1916 г.[352]:

После неудачи нового удара в русские армии вновь потекли резервы, подготовленные в тылу. При этом, если ранее резервы шли только на Юго-Западный фронт, то теперь часть их передавалась и Западному фронту, ибо в Ставке все еще рассчитывали на проведение широкомасштабной наступательной операции группами фронтов. Кроме того, пополнения шли и на Северный фронт, где подготавливалась операция на побережье Балтийского моря, которая должна была быть совмещена с десантной операцией в тыл германского укрепленного фронта. В конце июля – начале августа фронты получили следующее количество резервов (маршевых рот / людей)[353]:

В летних боях 1916 г. австро-венгерские войска понесли громадные потери. Их боевой дух был сломлен и подкреплялся исключительно наличием германских дивизий, отныне стоявших на всех без исключения наиболее опасных направлениях на русско-австрийском фронте. Теперь немцы и впрямь с полным основанием могли заявлять, что австрийский союзник не оправдал надежд Германии, чьи войска разбрасывались для спасения незадачливых друзей.

С целью руководства союзными войсками германское Главное командование на востоке (Гинденбург и Людендорф) с подачи определенных кругов в самой Германии (прежде всего, канцлер Т. фон Бетман-Гольвег) инициировало вопрос о передаче под германское командование всех войск на Восточном фронте. Теневые переговоры, начавшиеся в конце мая, шли весь июнь. Разумеется, что Ф. Конрад фон Гётцендорф отклонял все немецкие домогательства. Во-первых, вследствие собственного честолюбия, во-вторых, ввиду понимания, что в таком случае Австро-Венгрия переходит на положение не союзника, а фактического вассала Германии, что неизбежно скажется на дележе трофеев после победы в войне.

В любом случае, переход австро-венгерских армий под немецкое начало на востоке означало бы, что развал Австро-Венгрии в той или иной форме неминуем. Следовательно, выполнить приоритетную задачу, с которой Двуединая монархия вступила в Первую мировую войну – предотвратить собственный распад – не удастся даже в случае победы. Однако и в самой Австро-Венгрии масса политических деятелей жаждала, чтобы общее командование на Восточном фронте принял на себя Гинденбург. Политическая реклама германского фельдмаршала оказалась столь яростной, что затмила глаза даже тем, кто, собственно говоря, и создавал эту рекламу с целью оправдаться в глазах населения Центральных держав за провал блицкрига.

В конце июля все-таки было найдено компромиссное решение, в котором австрийская сторона могла иметь лишь моральное удовлетворение. Теперь Гинденбургу подчинялись все союзные войска от побережья Балтийского моря до Бродов: под началом немцев находились три группы армий (принца Леопольда Баварского, А. фон Линзингена и Г. фон Эйхгорна), а под началом австрийцев – только одна (ею командовал наследник престола эрцгерцог Карл).

Таким образом, в состав германских групп армий вошли значительные австро-венгерские контингенты, а единственную австрийскую группировку (3-я и 7-я австрийские армии) сильно «разбавили» немецкими дивизиями. При этом, дабы помочь союзнику «сохранить лицо», немцы пошли на формальное переподчинение. Как говорит немецкий автор, «Гинденбург принимал главное командование над Восточным фронтом от Балтийского побережья до Тарнополя, где по желанию Конрада в его подчинение перешла также австро-венгерская 2-я армия. За называвшуюся его именем группу армий нес ответственность фельдмаршал Герман фон Эйхгорн. В то же время Гинденбург остался в подчинении ОХЛ [германская Ставка], которое, однако, должно было согласовывать директивы для групп армий, действовавших южнее Припяти, с австро-венгерским командованием». Начальником штаба у эрцгерцога Карла (будущий последний император Австро-Венгрии Карл I) стал немецкий генерал Г. фон Сект[354]. Следовательно, австрийское Верховное командование (эрцгерцог Фридрих и Ф. Конрад фон Гётцендорф) фактически сохранило за собой контроль только за Итальянским фронтом.

В течение августа главкоюз не оставлял попыток добиться улучшения ситуации на ковельском направлении. В середине месяца Ставка попыталась организовать совместную атаку на стыке Западного фронта и 8-й армии. Но атака была вновь сорвана главкозапом: А. Е. Эверт преждевременно атаковал в направлении на Камень Каширский и внезапность намечаемого удара оказалась обнулена. 13 августа Алексеев телеграфировал Эверту: «Предполагалось, что по сбору сил они будут подвинуты возможно скрытно и между тем захватом плацдарма и развитием решительного удара не будет перерыва, дающего возможность собрать резервы. При осуществленном плане внезапность исчезла, противник собрал войска, усиленно укрепляется и разницы от производства безнадежной атаки из созданного тесного плацдарма будет мало; основная мысль утратилась».

Вместо того, чтобы давить на Эверта, срывавшего оперативную мысль Ставки, Алексеев в тот же день предложил Брусилову начать наступление 9-й и 7-й армиями, через два дня – 11-й армией и еще через 2–3 дня – 8-й – «резкая разница по времени атаки 8-й армии и соседних Западного фронта затруднит работу первой и даст возможность неприятелю перебросить свои войска против нее из ковельского района ввиду его близости». Эверту же Алексеев указал, что Брусилов не может наступать позднее – «по соображениям военным и моральным», а потому Западному фронту следует проводить частные атаки 16–17 августа, отвлекая на себя резервы противника, дабы он не мог отправить их против 8-й армии[355].

Несмотря на успехи прочих армий, особенно 9-й, 18–22 августа 8-я армия вновь и вновь безуспешно штурмовала ковельские форты. Атаки русских затруднялись непогодой: 21 августа М. В. Алексеев телеграфировал А. А. Брусилову: «Непрекращающаяся ненастная погода в районе Стохода – Ковеля, сильно заболотив ранее обычного времени местность, весьма затруднила условия» для атаки Западного фронта на Ковель. Поэтому император повелевает «главный и возможно сильный удар» нанести на Владимир-Волынский, дабы обходить оттуда ковельский укрепленный район. На следующий день Алексеев указал Брусилову на ошибки 8-й армии при подготовке атаки Ковеля: «1) назначение начала пехотной атаки определенным часом и минутой за несколько дней заранее, независимо от условия – закончена артиллерийская подготовка или нет, проделаны в проволоке проходы или это ляжет на атакующую пехоту; 2) ничтожный резерв, оставленный в руках командарма, которым ни дать развития успеху, ни исправить временную заминку нельзя».

Действительно, генерал Эверт опять и снова сумел избежать наступления. Согласно директиве штаба фронта от 3 августа, новое наступление было назначено на 15-е число. Затем – на 23-е. Однако 22 августа, после проведения артиллерийской подготовки, новая операция была вновь отменена, на этот раз под предлогом наступающей осенней распутицы (хотя еще стояло лето). Эверт требовал отказа от атаки и от Брусилова, на что в тот же день Алексеев телеграфировал, что оттягивать наступление 8-й армии на две недели, как желает Эверт, – невозможно, так как 8-я армия выполняет главную задачу, «от которой будет зависеть будущий ход действий».

Не имея возможности повлиять на Эверта, 23 августа Алексеев сообщил Брусилову, что немцы умело маневрируют резервами, поэтому общее превосходство, размазанное по всему фронту, ничего не даст. Мысль удара 8-й армии «заключалась в том, чтобы собрать более сильную армию для нанесения решительного удара немцам на одном направлении». Здесь наступать выгодно – либо на Ковель, либо отгородившись от Ковеля, заслоном – на Львов. Брусилов ответил: «Последние бои показали большую силу позиций противника на львовском направлении, привлекающем особое внимание противника, и на сравнительную доступность его позиций на галичском направлении. Ввиду этого полагал бы крайне желательным развить удар, наносимый от Галича, в обход львовских позиций с юга», что потребует усиления 7-й армии и обеспечит продвижение 11-й армии[356].

На ковельском направлении русским войскам противостояла уже целая группа армий под общим командованием А. фон Линзингена. В состав нового неприятельского фронта вошли:

– армейская группа Ф. фон Бернгарди (сводная дивизия Руше и 107-я пехотная дивизия Хандорфа, 2-й австрийский армейский корпус Ю. Кайзера, австрийский сводный корпус Г. Фата, австрийский кавалерийский корпус Л. фон Хауера),

– армейская группа Г. фон дер Марвица (22-я и 108-я германские пехотные дивизии, 7-я и 48-я австрийские пехотные дивизии),

– 4-я австрийская армия К. Терстянски фон Надаса.

Дабы поддержать Юго-Западный фронт, ему вновь была передана часть сил из состава соседних фронтов:

– гвардейские корпуса в 8-ю армию (выведены в резерв 16 сентября, после чего 1 октября опять переданы в Особую армию),

– 7-й Сибирский (Д. А. Долгов) и 3-й Кавказский (В. А. Ирманов) в 7-ю армию (именно Алексеев распорядился отправить кавказских стрелков к Сахарову: «11-я армия, без Кавказского корпуса достаточно сильна для удержания противника, с этим корпусом – недостаточно сильна для победы и использования ее. А 7-я армия с этим корпусом способна дать и то и другое»[357]),

– 23-й армейский (А. В. Сычевский) в 9-ю армию, получившую 15 сентября еще и 26-й армейский корпус А. А. Гернгросса.

Противник, как и раньше, сделал ставку на техническое преимущество. В августе только в Ковеле была сосредоточена значительная по меркам Восточного фронта авиационная группировка – до 75 самолетов. Добившиеся господства в воздухе, австро-германцы всегда прикрывали свои перегруппировки от русской воздушной разведки, одновременно с успехом проводя свою собственную разведку. Полковник Боровский вспоминал: «Особенно резко это господство проявилось летом 1916 г. на луцком направлении, после Брусиловского наступления, где подавляющее господство противника в воздухе было уже около двух месяцев на огромном участке фронта с центром в г. Луцке, когда противник закрыл почти полностью доступ к себе, тогда как он сам раздвинул свои полеты до линии Сарны – Ровно – Кременец»[358].

Ставка считала, что Западный фронт готовился наступать на виленском направлении. Однако лишь 27 августа армии Западного фронта произвели частный удар на Червищенском плацдарме, который был занят 3-й армией, после чего фронт замер в мелких локальных стычках. 30 августа М. В. Алексеев просил А. Е. Эверта начать с 3 сентября демонстративные действия для оказания помощи Юго-Западному фронту, причем в качестве наиболее желательного направления был указан Ковель.

Но интересно, что сам Алексеев при этом расценил сражение на Стоходе, как не могущее привести к положительным результатам. Также генерал Алексеев сообщил, что теперь центр тяжести переносится на усиление 9-й армии, действующей на помощь Румынии, вступившей в войну на стороне Антанты 14 августа, причем, по мнению наштаверха, от исхода операции в Румынии «будет зависеть судьба кампании этого года»[359].

4.1. Ковельская операция русской гвардии

К лету 1916 г. русская Императорская гвардия прошла длинный путь боевых действий кампаний 1914–1915 гг. Большие потери и отсутствие надлежаще подготовленных пополнений, побудили Ставку Верховного командования осенью 1915 г., когда Восточный фронт стал замирать в позиционной войне, вывести гвардию в резерв. В «Положении о гвардейском отряде» говорилось: «Стратегический резерв державного Верховного главнокомандующего государя императора составляет гвардейский отряд», куда входят «все войска императорской гвардии»[360]. Таким образом, с октября 1915 по июль 1916 г. гвардия находилась в резерве – за это время она была пополнена, восстановлена и усилена.

Гвардейским корпусом с начала войны командовал генерал от кавалерии Владимир Михайлович Безобразов, которого в войсках любили, дав прозвище «Воевода». Под его руководством гвардия сражалась в Польше и Галиции, но в ходе Красноставского сражения 1915 г. в составе 3-й армии Л. В. Леша гвардейский корпус отличился контрударом, лишившись своего командира, который был отправлен в резерв. По одной версии – Безобразов выступил против дальнейшего отхода, настаивая на продолжении наступления; по другой – был отстранен от командования гвардией за бой под Красноставом 5 июля, когда отказался помочь 3-му Сибирскому корпусу. Отстранению способствовал и характер В. М. Безобразова – чрезвычайное упрямство в раз принятой точке зрения. А. А. Брусилов вспоминал: «Безобразов был человек честный, твердый, но ума ограниченного и невероятно упрямый». Начальник штаба гвардии – граф Н. Н. Игнатьев – «штабной службы совершенно не знал, о службе Генерального штаба понятия не имел, хотя в свое время окончил академию генерального штаба с отличием»[361]. Подчиненный Безобразова, Г. О. Раух, в свою очередь, говорит о нем: «Человек прекрасных нравственных правил, обладал характером удивительно настойчивым, вернее сказать, крайне упрямым… разубедить его или доказать ему неправильность того, в чем он почему-либо себя убедил, бывало почти немыслимо»[362].

Гвардейский корпус возглавил В. А. Олохов, летом 1915 г. командовавший сводной армейской группой на стыке 3-й и 8-й армий Юго-Западного фронта, а затем новообразованной 13-й армией. В ноябре 1915 г. гвардия была развернута в два пехотных и один кавалерийский корпуса, после чего гвардейский отряд вновь возглавил В. М. Безобразов, а В. А. Олохов – 2-й гвардейский корпус.

Гвардия, последний раз участвовавшая в боях осенью 1915 г., горела желанием проявить себя. За период оперативной паузы зимы 1915/16 г. войска были пополнены, обучены и морально укреплены. Гвардеец – участник войны пишет: «Несколько месяцев стоянки, в резерве, дали возможность гвардейским частям привести себя в блестящее состояние. Многочисленные раненые, закаленные в боях 1915 г., вернулись обратно в строй, и молодые, необстрелянные солдаты горели желанием не отстать от своих старших товарищей. Дух у всех был превосходный. Выучка и дисциплина не оставляли желать лучшего»[363].

По другим данным, подготовка гвардии к наступлению в 1916 г. оставляла желать лучшего именно в тактическом отношении. Как будто полемизируя с С. А. Торнау, отметившего, что выучка и дисциплина гвардейцев «не оставляли желать лучшего», В. В. Вишневский, служивший добровольцем в лейб-гвардии Егерском полку (1-я гвардейская пехотная дивизия), вспоминал, что в период пребывания гвардейцев в тылу они готовились почти так же, как перед войной в красносельских лагерях: «Громадный опыт позиционной войны, которая велась у нас с осени 1915 г., оставался малоизвестным или почти неизвестным для свежих пополнений… Нам преподали новые тактические приемы за день-два до наступления на Стоходе, да и то бегло. Только ротный получил книжку с инструкцией, на которой стоял штамп „Секретно“. Пополнения не умели уверенно действовать под огнем: в атаках, при прорыве многорядных окопных полос, перевитых проволокой со всех сторон и т. д. Эти навыки как-то создавались на ходу, но их не умели передавать пополнениям. Зато мы утрамбовывали землю и идеально равнялись, не хуже, чем кадровики на юбилейных парадах в 1912 и 1913 гг.»[364].

Вероятно, гвардию, выведенную в резерв после потерь Великого отступления 1915 г., обучали больше по канонам мирного времени, не столько с опытом фронта, сколько сделав акцент на дисциплине. Но главное заключалось не в этом. Заведуя 9 месяцев формированием гвардейского корпуса, Безобразов не озаботился формированием вспомогательных частей и подразделений. В итоге на фронте «в распоряжении штаба Особой армии не оказалось ни достаточных средств связи, ни лазаретов, ни строительных партий для возведения окопов, мостов и дорог»[365]. Поэтому количество солдат само по себе еще не являлось главным козырем.

Численность гвардии к 16 июля 1916 г. составляла 1680 офицеров и 149 864 солдата, в том числе 88 061 чел. в ротах и 61 803 – в командах. Резервисты были вооружены не все – гвардия имела 113 899 винтовок[366]. В стотысячной гвардии не хватало инженеров, саперов, связистов, летчиков – людей многих специальностей, которые так необходимы на войне в составе больших соединений. В начале Ковельской операции гвардия располагала одним самолетом и совсем не имела аэростатов наблюдения и зенитной артиллерии.

В конце 1915 г. командиром 1-го гвардейского корпуса был назначен старый гвардеец (командир 2-й гвардейской кавалерийской дивизии в начале войны и командир 2-го кавалерийского корпуса месяц перед назначением в гвардию) Г. О. Раух. Кампанию 1915 г. Раух провел в должности начальника штаба 6-й армии, слабой по своему составу и охранявшей побережье Балтийского моря от вероятного германского морского десанта. Брусилов говорит о Раухе: «Человек умный и знающий обладал одним громадным для воина недостатком: его нервы совсем не выносили выстрелов, и, находясь в опасности, он терял присутствие духа и лишался возможности распоряжаться»[367].

Штабные и командные способности генерала Рауха весьма ценились – когда в октябре 1916 г. начальник штаба Юго-Западного фронта В. Н. Клембовский отправился командовать 11-й армией, Ставка рекомендовала Брусилову на смену И. Г. Эрдели, С. А. Сухомлина или Г. О. Рауха, предпочитая первого[368]. Брусилов взял Сухомлина. В письме домой от 13 октября он пишет: «Беру к себе начальником штаба опять Сухомлина. Сколько ни думал, а лучшего найти не могу. Мне Ставка предлагала Рауха…»[369] Генерал Раух оставил весьма примечательные воспоминания, в которых ковельской операции отведено большое место. Ведь именно его корпус наносил главный удар в этом наступлении.

Как вспоминал Раух, в начале декабря 1915 г., находясь в штабе 9-й армии в Каменец-Подольске, он получил депешу от В. М. Безобразова с предложением возглавить 1-й гвардейский корпус. Раух также считал, что «идея сосредоточения и соединения всех гвардейских частей в одно целое, в один организм была вполне правильная, разумная и притом практичная, ибо она давала весьма мощный кулак и дело высшего командования было с умом его использовать и извлечь из него всю ту громадную пользу, которую он мог дать». Начальником штаба корпуса был К. И. Рыльский (ранее – командир лейб-гвардии Гренадерского полка), инспектором артиллерии – Е. К. Смысловский – «знающий профессионал»[370], который затем возглавит артиллерию всей Особой армии.

В течение весны 1916 г. гвардия активно готовилась к предстоящей кампании, но пока ее придерживали – отборные войска должны были быть применены в решительный момент. Гвардия находилась в резерве корпусов Западного фронта (сосредоточение в районах Режице, Двинск, Молодечно), имея штаб в Минске, рядом со штабом самого главкозапа А. Е. Эверта. В начале лета стало ясно, что ожидание затягивается, и люди могут отдохнуть. Например, приказ по 1-му гвардейскому корпусу от 3 июня: «Ввиду наступившего теплого времени разрешить купанье. Во избежание несчастных случаев начальникам частей и учреждений выбрать удобные места для купания людей и лошадей. Запретить купаться на других участках, установить на выбранных местах соответствующие надписи, сделать наряд дневальных и фельдшеров по купанью, завести по возможности на этих местах лодки и спасательные круги, протянуть канаты и разрешать купанье исключительно только командами в часы по указаниям врачей частей»[371].

После провала Барановичской операции, где гвардия в случае успеха предполагалась силой, развивающей прорыв на Брест-Литовск, в Ставке было решено перебросить элитные войска на Юго-Западный фронт к Брусилову – атаковать и взять Ковель. С конца июня гвардия стала перевозиться на ковельское направление, в стык между 3-й и 8-й армиями. Эшелоны прошли через Барановичи, Лунинец и Сарны в Ровно, откуда войска походным порядком выдвинулись к Луцку. Штаб, выехав 30 июня из Минска, 2 июля прибыл в Луцк, получив от Брусилова задачу решительной атаки на Ковель совместно с 30-м армейским (А. М. Зайончковский) и 5-м кавалерийским (Л. Н. Вельяшев) корпусами.

Участок местности, предназначенный для атаки гвардии, был исключительно тяжелым и малопригодным к наступлению в принципе. Журнал военных действий штаба 2-го гвардейского корпуса за 1916 г. сообщает, что 5 июля офицеры Генерального штаба корпуса провели разведку, установив, что «весь фронт для наступления крайне непригоден ввиду сильно заболоченной долины реки Стохода»[372]. Раух, чьи войска, собственно, и будут здесь наступать, подтверждает: «Топографические условия местности таковы, что при здравом размышлении желание предпринимать какую-либо наступательную операцию на такой местности следует назвать просто безумием. Войска могут бороться со всякой непогодой, бороться в открытых степях, в лесах, труднодоступных горах – все будет легче, чем тонуть в болотах»[373].

Следует сказать, что выбранный для атаки участок был выдвинут лично А. А. Брусиловым и затем подтвержден М. В. Алексеевым. Иначе говоря, В. М. Безобразов явился простым исполнителем, на чью долю выпало просто построить гвардейские дивизии для атаки. И, конечно, провести эти атаки, но опять-таки, с тем количеством артиллерии, что была выделена для него вышестоящими штабами. Эта местность, по которой предстояло наступать гвардейским дивизиям, не могла помочь даже сосредоточению и тяжелых батарей. Впоследствии высокопоставленные генералы забыли о том, что генерал Безобразов до начала операции протестовал по поводу гибельного участка, избранного для наступления войск гвардии. Забыли они и о собственном участии в этом деле, а именно – о том, что именно генералы Алексеев и Брусилов приказали гвардии наступать именно здесь, где она и понесла громадные потери. Как говорит Б. В. Геруа, все это «не помешало настоящему автору – генерал-адъютанту Алексееву – затеять расследование о причинах слабых достижений, замолчав свое авторство, и – в результате – сменить генерал-адъютанта Безобразова, включив гвардию в новую Особую армию генерала Гурко»[374].

Следовательно, первой причиной будущего неудачного наступления стала местность, предназначенная для атаки. Бесчисленное количество рукавов разлившегося Стохода создали чрезвычайно заболоченную местность, поэтому по фронту гвардия могла наступать не более чем всего десятью ротами. Остальные войска шли колоннами в затылок друг за другом, чем очень облегчали дело для артиллерии врага. Г. О. Раух описывает местность непосредственной атаки 15 июля следующим образом: «Пространство между позицией противника и нашими головными траншеями представляло собой узкую болотистую низину, в это время года совершенно высохшую и лишь поросшую низкой и редкой болотистой травой. Ширины этой низины на правом нашем фланге было не более 200 шагов, а на левом – немного более. Примерно посредине низины, немного ближе к неприятелю, шли проволочные заграждения противника в 2–3 ряда проволоки. По западному берегу низины пролегала первая линия траншей противника и тут же близ берега начиналась деревня Трыстень. По бокам деревни к берегу подходили группы лесных насаждений, скрывавшие от взоров и от нашего наблюдения характер дальнейшей местности. Все пространство до матки р. Стохода было занято перелесками и полями. На северо-запад от Трыстеня вдали видна была песчаная, казалось, пологая вершина, а за ней совсем смутно – деревня Витонеж»[375].

Следующим негативом в деле успеха атаки стала нехватка сил и артиллерийских средств. В течение 4–5 июля гвардия сменяла стоявший на этом участке фронта 39-й армейский корпус С. Ф. Стельницкого. То есть – войска, уже освоившиеся с местностью и имевшие определенную полезную информацию, уходили, а на их место пришли совершенно ничего не знавшие подразделения. В гвардии это понимали, и В. М. Безобразов попросил А. А. Брусилова оставить 39-й корпус ему в поддержку, а если это невозможно, то хотя бы оставить корпусную артиллерию для прорыва.

Телеграмма Безобразова Брусилову от 6 июля говорила: «Операцию могу начать с артиллерийской подготовки утром 10-го. Ввиду краткости срока для изучения фронта и подготовки артиллерийских данных, ходатайствую об оставлении временно в моем распоряжении всей тяжелой артиллерии, стоящей на будущем моем фронте, особенно 39-го армейского корпуса, уже освоившейся с участком, выбранным для удара и имеющей точные данные». В этом Безобразову было отказано, так как 39-й корпус передавался в 8-ю армию (Журнал военных действий штаба 2-го гвардейского корпуса четко сообщает, что первоначально предполагалось, что 2-й гвардейский корпус будет атаковать совместно с 39-м армейским[376]). Штаб фронта отказал и в артиллерийской поддержке: как заявил в разговоре по прямому проводу с генерал-квартирмейстером гвардии Б. В. Геруа генерал-квартирмейстер Юго-Западного фронта Н. Н. Духонин – «если оставить артиллерию вам, то 8-я армия сейчас же запротестует»[377].

Следовательно, гвардейцам пришлось самостоятельно пристреливать артиллерию, проводить разведку и прочее. Конечно, они сделали все, что могли: предназначенный для атаки 2-й гвардейский корпус получил почти всю артиллерию гвардейского отряда – 96 – 3-дм орудий 3-й гвардейской и стрелковой артиллерийских бригад, 2-й мортирный дивизион – 12 полевых гаубиц, тяжелый артдивизион – 8 – 6-дм гаубиц и 4 дальнобойные пушки. Инспектор артиллерии корпуса А. Ф. Гилленшмидт и другие артиллерийские начальники 12 июля произвели разведку позиций, но дело ограничилось простым наблюдением, так как данных аэрофотосъемки не было.

Хорошо, хоть снарядов было достаточно. Об инспекторе же артиллерии гвардии герцоге М. Г. Мекленбург-Стрелицком Брусилов говорит: «Человек очень хороший, но современное значение артиллерии знал очень неосновательно, тогда как артиллерийская работа была в высшей степени важная, и без искусного содействия артиллерии успеха быть не могло». То есть главкоюз знал о слабых качествах главного артиллериста гвардии, но почему тогда сам же готовил неуспех – 39-й армейский корпус во время ковельской операции бездействовал, ограничиваясь демонстрацией. Почему нельзя было отдать гвардии тяжелую артиллерию 39-го корпуса – вопрос.

Следующий момент – это перемены командного состава незадолго перед наступлением. Во-первых, взаимозамена корпусных командиров. Выздоровевший дядя императора великий князь Павел Александрович пожелал вернуться в строй, и ему в силу титула дали 1-й гвардейский корпус, Г. О. Рауха перевели на 2-й, а В. А. Олохова – вообще убрали в резерв чинов (в Александровский комитет о раненых). То есть генерал Раух полгода готовился воевать с 1-м гвардейским корпусом, знал всех подчиненных и их возможности, и в силу титулатуры такая замена – рокировка прямо накануне боев[378]. Если генерал Олохов воевал с начала войны, руководил дивизией и корпусом, а в 1915 г. командовал армейской группой, то великий князь вообще не был в действующей армии. Брусилов характеризует и его: «Благороднейший человек, лично безусловно храбрый, но в военном деле решительно ничего не понимал»[379].

Но перемены коснулись не только высших начальников. За разработку плана операции обычно отвечала генерал-квартирмейстерская часть штаба. Генерал-квартирмейстер гвардии Б. В. Геруа был назначен на эту должность накануне наступления. Геруа был гвардейцем – командовал лейб-гвардии Измайловским полком, но в новой должности перед ударом пробыл совсем недолго. Главный удар должен был наносить 2-й гвардейский корпус, только-только получивший нового командира – Г. О. Рауха, и… нового начальника штаба – А. С. Гришинского (командир лейб-гвардии Гренадерского полка). Еще Олохов предназначал на эту должность командира лейб-гвардии 2-го стрелкового Царскосельского полка Э. А. Верцинского (с кандидатурой коего Раух был согласен), но Верцинский находился на лечении и был вынужден отказаться[380].

Получается, что начальники штаба корпусов оба были из Гренадерского полка, но если К. И. Рыльский занимал свою должность с конца 1915 г., то Гришинский – за неделю до атаки, с 6 июля. Предшественник – В. В. Антипов – ушел командовать 36-й пехотной дивизией, а врид начальника штаба корпуса временно стал штаб-офицер для поручений при штабе корпуса капитан А. В. Ракитин[381]. Почему это назначение нельзя было провести после наступления – также вопрос. Вышло, что командир и начальник штаба атакующих войск – 2-го гвардейского корпуса – были назначены буквально перед прорывом, равно как и генерал-квартирмейстер всего отряда.

Первоначально дата наступления была назначена на 10 июля, потом, вследствие испортившейся погоды, ее перенесли на 15-е число. На совещании высшего генералитета гвардии 6 июля в Луцке В. М. Безобразов указал, что командарм-8 А. М. Каледин приказал атаковать 9 июля и взять Витонеж. В крайнем случае, А. А. Брусилов был согласен на 10-е число. То есть – гвардия должна была атаковать через три дня после постановки на позиции. Авиаразведки не было, потому что в отряде не было авиации, разведка получить данных не успела, так как на артподготовку отвели всего полтора суток, и пленных также не взяли.

Следовательно, единственным фактом подготовки атаки стала простая работа офицеров – «наблюдение от наблюдательных пунктов и работа разведочных партий». Русские не знали даже числа тыловых укрепленных позиций врага. Сознавая все это, Г. О. Раух доложил, что намеченная для атаки дата 10 июля «крайне затруднительна», так как не закончилось сосредоточение, и здесь же потребовал передать ему всю тяжелую и гаубичную артиллерию, в чем был поддержан Мекленбург-Стрелицким[382].

К счастью, вечером 9 июля Раухом была получена телеграмма Безобразова, что «наступление отлагается ввиду ненастной погоды, будет произведено по ея улучшении»[383]. По одной из версий, смещение сроков послужило причиной последовавшего провала наступления. Так, саперный офицер, участвовавший в штурме Ковеля, вспоминал, что перед гвардейцами находились австрийцы. Поэтому подготовка исходных плацдармов велась не столь тщательно как перед 22 мая (правда и то, что времени все равно не хватило бы), и войска были уверены в успехе. Однако, когда русские пошли в атаку, их встретили уже отборные германские войска, что и сказалось на количестве потерь, так как известно, что наибольшие потери наступающая сторона несет как раз в момент прорыва обороны противника: «Эти стойкие части заняли окопы буквально в ночь перед атакой. Очевидно, тут наше командование что-то проворонило. Имей место наша атака на два дня раньше, первый удар нам стоил бы гораздо меньших потерь, и дальнейший ход операции мог бы быть совсем другим»[384].

Вряд ли это верно. Немцы уже перебросили резервы к Витонежу, получив сведения о прибытии гвардии. К моменту русского удара А. фон Линзинген перевел в Ковель резерв генерала Бернгарди – 37-ю пехотную бригаду. В ходе боев в ковельский укрепленный район были переброшены 24, 86, 121-я пехотные и 10-я ландверная дивизия. Да и австрийские войска составляли преимущественно венгерские гонведы, сражавшиеся не хуже немцев.

Гвардейское командование прекрасно понимало, что трех дней подготовки крайне недостаточно, даже не все подразделения еще прибыли. Безобразов 9 июля доносил Брусилову: «Войска заняли исходное положение. Артиллерия частью на подходе, а находящаяся на позициях еще не оборудована. Местные парки не прибыли и, несмотря на повторные требования, неизвестно когда прибудут; часть мортирных парков пуста. Артиллерия без необходимого количества гранат и мортирных бомб не может выполнить свою задачу подготовки… Ходатайствую отложить наступление до обеспечения артиллерийского». Безобразов просил срок до 15 июля. Но на следующий день Духонин сообщил Геруа, что Брусилов не согласен откладывать атаку до 15-го, и атаковать следует максимум 14-го. Чтобы довести до Брусилова точку зрения гвардии, Геруа пригласил к телефону инспектора артиллерии армий Юго-Западного фронта С. Н. Дельвига, прибывшего к гвардейцам, который сказал, что перегруппировка будет закончена, но «если начать 14-го, то нельзя поручиться за то, что артиллерийскую подготовку удастся закончить в тот же день. Атака, вероятно, поневоле будет на другой день, а снарядов у нас на один день», особенно мортирных – 1200 штук на всю армию. Вдобавок, у гвардейцев всего одна гаубичная батарея. Дельвиг констатировал: «Вот причина, по которой лишний день подготовки имеет значение чрезвычайное»[385].

В свою очередь, на этом направлении немцы имели 3 линии окопов, каждая из которых, в свою очередь, состояла из 8 рядов проволочных заграждений. Германцы умело расставили свои артиллерийские батареи, которые заранее пристрелялись по районам вероятной атаки русских, благо что местность являлась настолько труднодоступной для движения войск, что выявить эти самые районы не составляло никакого труда. Русские батареи, преимущественно легкие, не могли вести контрбатарейной борьбы, так как немецкие орудия располагались вне зоны их действия. А тащить пушки за собой, как это было в период майских боев, было невозможно.

Также за время оперативной паузы германцы успели построить пулеметные точки в наиболее уязвимых для отражения неприятельской атаки местах. Участник этих боев Н. Кремнев вспоминал: «Трудно было найти более гиблое место, чем то, куда была брошена гвардия. И действительно, берега реки Стоход были болотистыми, порой настоящими трясинами, между которыми можно было найти что-то вроде проходов, а если их не было, то, чтобы пройти, надо было заваливать болота. Противоположный берег был сильно укреплен противником, а имеющиеся проходы между трясинами были затянуты рядами колючей проволоки и обстреливались перекрестным пулеметным огнем. Если к этому прибавить, что неприятель имел подавляющее количество артиллерии, а небо было в его руках, что не давало возможности произвести глубокую разведку, то обстановка гибельного места делается совершенно ясной»[386].

Ограниченность дальности стрельбы вытекала как из физических возможностей русского легкого орудия в сравнении с германским тяжелым, что обороняли Ковель, так и из предвоенной теории. До войны считалось, что глубина ведения решительного артиллерийского боя не будет превышать 4 км. Соответственно, предпринимаемые во всех странах последние модернизации легких пушек (прежде всего – лафетов) не касались увеличения их дальнобойности. Следствием этого стало то, что «русская 3-дм (76-мм) пушка обр. 1902 г. могла дать угол возвышения всего около 16°, а с подкапыванием хобота – до 30°, что давало наибольшую дальность стрельбы около 8500 м. Нарезка же прицела допускала ведение огня только до 6400 м, а шрапнелью, – примерно, до 5500 м»[387].

Во время войны немцы смогли компенсировать данный недостаток тяжелыми гаубицами, превосходившими легкие пушки по дальности стрельбы. Русским же изменить ситуацию было невозможно, вследствие чего артиллерийская дуэль в позиционных боях 1916 г., как правило, складывалась не в пользу русской стороны. С «подрытыми хоботами», как сообщает участник боев под Ковелем, русские трехдюймовки могли стрелять на 8,5 км. Характерно, что возможность подрытия хобота орудия и, тем самым, увеличения дальности стрельбы пушки, была предусмотрена еще накануне войны. В частности, прицел русских трехдюймовок был насечен на дальность несколько большую, чем допускалась при стрельбе без подкапывания хобота. Но этого все равно не хватало для надлежащего противостояния артиллерии противника, а также существенно понижало скорострельность орудия в бою.

Следовательно, в тот момент, когда истощенные первой атакой русские пехотные цепи должны были получать максимум огневой поддержки от своей артиллерии, все происходило с точностью до наоборот: усиливался огонь германской артиллерии. Исправить положение могла гаубичная артиллерия с навесной траекторией огня, но ее не было в достаточном количестве. По крайней мере, в том числе, что было бы способно подавить артиллерийские контрудары оборонявшегося противника. Вот русским и приходилось идти на разные ухищрения: «Орудия стояли на опушке леса, фактически – на открытой позиции, и в трех шагах от них начиналось болото. Даже стреляя на пределе, с подрытыми хоботами, наши 3-дюймовки били по своим»[388].

План атаки заключался в следующих своих составных частях. Во-первых, задача артиллерии – «1) пробивка проходов в проволочных заграждениях на участках по соглашению с соответствующими начальниками дивизий; 2) разрушение укреплений неприятельской позиции, обращая преимущественное внимание на пулеметные гнезда, где удастся их обнаружить»[389]. Атака проводилась почти вслепую, так как на разведку дали всего одну ночь – с 13 на 14 июля. Артподготовка должна была начаться 14 июля с утра, идти весь день, ночью – отдельные выстрелы, чтобы не дать немцам восстановить проволоку, и 15 июля усиленный огонь – с зари и до полудня, после чего – собственно штурм неприятельских позиций.

Прорыв осуществлялся войсками 2-го гвардейского корпуса Г. О. Рауха в направлении деревни Трыстень и развивался далее на запад. Фронт атаки – 8 верст. 1-й гвардейский корпус великого князя Павла Александровича действовал на правом фланге: 1-я гвардейская пехотная дивизия В. В. фон Нотбека обеспечивала линию Стохода, причем двумя полками – атакует деревню Рай-место (Преображенский полк) и колонию Переходы (Егерский полк), резерв Нотбека – Семеновский полк. Атака на Рай-место и Переходы должна была начаться немного раньше, чтобы оттянуть на себя резервы противника. Вторая бригада 2-й гвардейской пехотной дивизии К. А. Гольтгоера (Павловский и Финляндский полки) поддерживает главную атаку в направлении деревни Ясеновка, Гренадерский полк – резерв. В свой резерв В. М. Безобразов выделил по одному полку из каждой дивизии 1-го гвардейского корпуса – Измайловский и Московский.

Гвардейский кавалерийский корпус Г. Хана Нахичеванского находился за 2-м корпусом в ожидании момента броситься в прорыв для развития наступления на оперативную глубину. Именно В. М. Безобразов навязывал идею развития прорыва кавалерией, но Раух был не согласен: «Я всегда считал такие операции совершенно неосуществимыми и принадлежащими к области красивой фантазии»[390]. Как видим, командиры понимали верное применение кавалерии: такой подвижный род войск, как конница, должен развивать тактический прорыв неприятельской обороны вглубь. Другое дело, что сам характер местности максимально препятствовал действиям конницы: очевидно, в высших штабах глядели на карты, исходя из известного выражения: «Глядели на бумаги, да забыли про овраги, а по ним ходить».

Действительно, для развития прорыва на ковельском направлении в тылу ударной группировки сосредоточивалась кавалерия. Большая ее часть располагалась в районе Червищенского плацдарма на западном берегу реки Стоход, откуда можно было напрямую броситься на Ковель. Ротмистр К. Подушкин впоследствии вспоминал: «Летом, во время тяжелых боев под Ковелем, с нашего Червищенского плацдарма на западном берегу реки Стохода готовился прорыв австрийского фронта. Наша дивизия (16-я кавалерийская) стояла спешенная, в резервной колонне, готовая каждую минуту броситься в брешь, сделанную в австрийском фронте, чтобы сразу же начать движение прямо на Ковель»[391].

Таким образом, план атаки предполагал наступление силами всего одного корпуса (две дивизии), да еще с той задачей, что успех должен создать для конницы широкие ворота прорыва (дабы не быть расстрелянными с флангов). Разумеется, один корпус выполнить такой задачи в принципе не мог. Как выяснилось впоследствии, и сам Безобразов это понимал, а потому попросил у штаба фронта проходивший мимо гвардии в 3-ю армию 1-й Сибирский корпус М. М. Плешкова. И Брусилов снова отказал! Главкоюз не дал Безобразову для развития прорыва ни одного из двух возможных корпусов (39-й армейский и 1-й Сибирский), которые все равно не участвовали в этом наступлении.

Зато в своих мемуарах А. А. Брусилов постоянно жалуется на тот факт, что ему в период Брусиловского прорыва своевременно не давали резервов. Сам же он делал то же самое на своем фронте, хотя имел возможность помочь. Ведь будь у генерала Безобразова еще один корпус, то гвардия атаковала бы всей силой, и тогда еще неизвестно, чем бы завершилась ковельская операция. Парадоксально, но эти сибиряки будут переданы Безобразову 17 июля, дабы восполнить потери гвардии. Но пока корпус прибыл спустя полторы недели, порыв уже иссяк, а атаки – отбиты немцами. Почему нельзя было сразу так сделать – еще один вопрос к Брусилову.

Разумеется, Г. О. Раух сознавал, что даже в случае успеха самого прорыва развить его будет нечем, так как потери будут огромны. Резервов штаб фронта не давал, и Раух отправился к Безобразову в штаб отряда в Рожище, чтобы убедить того выделить силы для второй волны атаки. Прежде всего, комкор-2 предложил поставить на пассивные фланги наступления конницу, чтобы поставить в затылок 2-му корпусу одну дивизию 1-го корпуса, но Безобразов эту идею не поддержал. Вообще-то генерал Раух желал вообще посадить конницу в окопы, что дало бы минимум пехотный полк, но об этом и заикнуться было невозможно в силу упрямого желания командующего гвардией бросить в прорыв кавалерию. «Отлично зная характер Безобразова и его всем известное упрямство, я прекрасно сознавал, что вся кавалерийская затея его самый любимый конек, а потому, заговорив хотя бы отчасти о ней, я не только не смогу его убедить, но еще испорчу все дело»[392].

Поэтому Раух предложил Безобразову второй, более компромиссный, вариант: не демонстрировать на Рай-место и Переходы, а поставить предназначенные для этого полки в резерв главной атаки. Это дало бы целую дивизию, которая и «должна была исполнить роль той свежей силы, которая в нужный момент, когда моя атака начинала бы ослабевать и захлебываться, могла бы пройти через линии и продолжать развитие успеха». Конечно, Раух рассчитывал и на дивизионную артиллерию. Но убедить Безобразова не удалось – «в ответ на изложение всех этих соображений я получил не критику их или доказательства ошибочности моих мыслей, а короткую фразу, которая врезалась мне в память: „Вот ведь тебе всегда всего мало“»[393].

Соответственно, Г. О. Раух должен был составить наиболее оптимальный план атаки силами только своего 2-го гвардейского корпуса. В 5.00 утра 11 июля штаб корпуса получил директиву Безобразова: «Прорвав укрепленную позицию противника в районе Трыстень и действуя одновременно с правым флангом 8-й армии, развивать охват вглубь противника, держа своим правым флангом направление на Озеренские высоты»[394]. Атака корпуса должна была развиваться строго на запад. Меньший по протяженности правый фланг (смежный с 1-м гвардейским корпусом) заняла гвардейская стрелковая дивизия П. А. Дельсаля (расстояние до окопов противника – 200 шагов), левый фланг – 3-я гвардейская пехотная дивизия В. В. Чернавина (около 400 шагов). Левый фланг примыкал к позиции 39-го армейского корпуса, который бездействовал, не имея боевой задачи. Раух даже не знал, что должна делать вся 8-я армия.

На стык гвардейских корпусов был поставлен небольшой по численности батальон гвардейского экипажа (номинальный командир – великий князь Кирилл Владимирович). Этот батальон с 12 пулеметами имел задачу обороны и прикрытия фланга атаки. В резерве Раух оставил лейб-гвардии Волынский полк А. Е. Кушакевича и первую бригаду стрелковой дивизии. Следовательно, 18 батальонов корпуса атаковали, и еще 10 находилось в резерве, дабы влить их в прорыв. Другого варианта у комкора-2 не оказалось. Незадолго до атаки из штаба отряда передали для поднятия духа информацию, что 8-й армейский корпус В. М. Драгомирова 8-й армии на заре успешно перешел в атаку, взяв 4 тыс. пленных.

Точно так же треть своих сил в резерве оставили и командиры атакующих дивизий. В стрелковой дивизии Дельсаль отправил в атаку по 2 батальона каждого из своих 3-го и 4-го полков (1-й и 2-й были в резерве Рауха), оставив по третьему батальону полков у себя в резерве. В 3-й пехотной дивизии Чернавин ударил Кексгольмским и Петроградским полками, оставив в резерве Литовский полк.

Интересно, что когда гвардейцы взяли первую линию неприятельских траншей, В. М. Безобразов прислал Г. О. Рауху в качестве корпусной конницы лейб-гвардии Кирасирский Его Величества полк, которым Раух командовал в 1903–1905 гг. Раух послал полк на помощь Чернавину и 1 эскадрон – Дельсалю[395]. Но конница практически не пригодилась – увязла в болотах и понесла напрасные потери от германских пулеметов. Командир полка князь М. М. Кантакузин был вынужден отступить. Наградной лист на кирасира Д. Обоева показывает: «16 июля 1916 г., когда полк был послан преследовать неприятеля, отходившего за реку Стоход, увидя, что командир эскадрона завяз в болотистом берегу, желая переправиться с эскадроном, с которым шел во главе полка под сильным пулеметным огнем противника, помог командиру эскадрона выбраться и тем спас его из весьма критического положения»[396].

Как будто на смех, перед началом атаки в штабе гвардейского отряда появились три японских офицера в сопровождении русских офицеров Генерального штаба – японская миссия при Ставке, «приехавшие присутствовать при взятии Ковеля»[397].

После артиллерийской подготовки 14 июля, утром (с 5.20 утра) 15-го огонь «доведен был до полного напряжения», и в час дня войска 2-го гвардейского корпуса бросились на штурм. Участник этого сражения дает следующую характеристику русских атак: «После слабой артиллерийской подготовки, в час дня 15 июля гвардейские полки цепь за цепью, почти колоннами, двинулись вперед. Но о движении людей нормальными перебежками под огнем противника здесь приходилось только мечтать. Движение цепей шло очень медленно, ноги так засасывались болотом, что люди падали, или вытягивали ноги из тины с помощью рук, дабы не оставить в болоте сапоги. Рукава реки оказались настолько глубокими, что офицеры и солдаты в них тонули. Не хватало санитаров для оказания помощи раненым и выноса их из боя, а здоровые расстреливались немцами, как куропатки… от полка осталось приблизительно около роты. Здесь впервые… пришлось слышать, как рядовые солдаты посылали проклятия высшему начальству… В общем – умышленно или по неспособности – здесь для русской гвардии наше командование вырыло могилу, ибо то пополнение, которое укомплектовало вновь состав полков, было далеко не гвардией»[398].

Поэтому солдаты атакующих войск, помимо воинского снаряжения, тащили на себе еще и вязанки хвороста для заваливания болотистых мест и доски для преодоления колючей проволоки. Такое «воскресение» тактики периода феодализма не могло пройти безнаказанно в современной войне, да еще в условиях наступления на ровной местности, насквозь простреливаемой пулеметным и артиллерийским огнем. В итоге вынужденно принятой под давлением местности самоубийственной в современной войне тактики ударная группа понесла громадные потери. Наградной лист санитарному отряду старшего унтер-офицера М. Онишина «За самоотверженную деятельность перевозкой раненых», показывает огневой вал неприятеля: «Перевозили раненых под ружейным, пулеметным и артиллерийским огнем противника, с полковых перевязочных пунктов гвардейской стрелковой дивизии и подвергались бросанию бомб с аэропланов»[399].

Как говорилось выше, основным направлением русской атаки стала деревня Трыстень, которая была взята в ожесточенном бою Кексгольмским и 4-м стрелковым полками. Для того, чтобы маневрировать войсками в прорыве, Г. О. Рауху была нужна информация об обеспеченности правого фланга – как идет бой за Ясеновку – передовую позицию одного из узлов германской обороны – Витонежа, атакуемую полками 1-го гвардейского корпуса – «успех этой атаки окончательно и твердо обеспечивал мой правый фланг и в этом виде был весь его тактический смысл». Но прямой связи между корпусами не было, а штаб отряда молчал. Лейб-гвардии Егерский полк быстро взял Переходы, но штурм Рай-места провалился, и австрийцы отошли оттуда лишь на следующий день.

Уже к вечеру выяснилось, что штурм Ясеновки провалился вследствие отсутствия артиллерийской поддержки. В то время как германские батареи расстреливали атакующих гвардейцев – «в 5–10 минут из трех полных батальонов преображенцев, т. е. из 3000 человек, осталось немногим больше 300», – русская артиллерия молчала, даже когда немцы стали добивать русских раненых, лежащих под проволокой[400]. Атака павловцев и финляндцев совсем не удалась из-за болотистой местности: «Оба эти полка выказали массу выдающегося мужества и истинно гвардейского порыва, несколько раз пытались дойти до проволоки противника и перейти через нее, но прямо массами тонули в болотах, неся громадные потери от огня противника»[401].

В этом бою ярко сказался тот просчет в подготовке гвардейских соединений, что был допущен генералом Безобразовым в период оперативной паузы – нехватка или отсутствие вспомогательных войск, столь необходимых в современной войне. Связь играла громадную роль в руководстве войсками со стороны высших штабов – хотя бы знать, куда отправлять подкрепления. Наградной лист старшим унтер-офицерам 3-й гвардейской пехотной дивизии И. Перевертону и Ф. Балашову за бой в Трыстене: «Находясь на наблюдательном пункте начальника дивизии… под сильным и действительным ружейным и артиллерийским огнем противника, наводя линии и руководя исправлением их, обеспечивали беспрерывность связи в течение всей операции, что послужило одной из главных причин достигнутого дивизией крупного успеха – прорыв неприятельского фронта, взятие 24 орудий, пулеметов и более 1200 пленных»[402].

О наступлении на Трыстень лучше всего, конечно, скажет участник войны, служивший в лейб-гвардии Кексгольмском полку барона Н. И. фон Штакельберга, наносившего главный удар в 3-й гвардейской пехотной дивизии. «Из окопов передней линии был виден, местами заболоченный, мокрый луг с озерцом Окнище посередине, дальше сухая шагов в 200, полоса невысокого подъема и на нем, где на прямом выстреле от нас, где в тысяче шагов, широкие ряды проволоки на кольях и первая линия неприятельских окопов, а против нашего правого фланга – укрепленный Трыстень». На то, чтобы преодолеть расстояние до Трыстеня, кексгольмцам понадобилось 15 минут, но к этому времени передовые подразделения уже потеряли половину людей и почти всех офицеров. Русские с маху взяли все три линии австрийских окопов уже к 14.00, то есть – за час ожесточенного рукопашного боя в пылающей деревне. Однако атаковавший вместе с кексгольмцами Петроградский полк не смог взять неприятельский редут (его возьмет Литовский полк А. Е. Кушакевича к 16.00), и успех в Трыстене не был развит. Лейб-гвардии Кексгольмский полк потерял за день 60 % своего состава, причем раненых было в 8 раз больше, чем убитых[403].

По мере развития атаки в штаб 2-го корпуса стали поступать постепенно все увеличивающиеся сведения об успехе, взятии пленных и орудий, и – больших потерях. Поэтому в скором времени Раух отправил П. А. Дельсалю 2-й стрелковый полк его дивизии, так как атака могла захлебнуться. Дело в том, что 3-м стрелковым полком командовал только что назначенный преображенец А. С. Иванов, сменивший заболевшего и отправленного в резерв чинов при штабе Петроградского военного округа Н. Н. Кривицкого, еще не успевший узнать своих подчиненных. В итоге 3-й стрелковый полк увлекся, оторвался от своих, а Иванов «растерялся и оказался не на высоте своего положения, так что на деле управления в полку не оказалось» (Иванов потом был отчислен). Соответственно 4-й стрелковый полк М. Н. Скалона был вынужден развернуться на три версты и потерял ударную силу[404].

В этот тяжелый момент ситуацию выправили моряки. Когда немцы контратаковали полк Иванова, по личной инициативе командир роты гвардейского экипажа, сражавшегося у деревни Щурин, лейтенант Храповицкий выдвинулся, ударил противнику по флангу, помог его остановить и опрокинуть и даже взял неприятельские орудия. Наградной лист боцману А. Гребенщикову: в бою 15 июля «при атаке сильно укрепленной позиции гвардейцев у деревни Щурин, под сильным огнем, командуя взводом, прорвался через две линии проволочных заграждений в окоп и, выбив оттуда противника, погнал его вдоль окопа, взяв пленных»[405].

К вечеру 15 июля подкреплений попросил и командир 3-й гвардейской пехотной дивизии В. В. Чернавин, так как Кексгольмский полк понес ни с чем несообразные потери. Раух отправил ему два батальона Волынского полка, оставшись практически без резервов. Ночью 16-го противник оставил Ясеновцы и отошел за Стоход к Витонежу, опасаясь окружения со стороны 2-го корпуса. Побывавший на следующий день в гвардейских частях британский военный атташе А. Нокс отметил: «Вчерашнее наступление на Витонеж закончилось полной неудачей. Поселок, как оказалось, был хорошо укреплен; у противника много пулеметов. Никто не ожидал встретить здесь фортификационные укрепления…»[406]

Взять Витонеж так и не удалось, но лишь – переправиться напротив Витонежа на левый берег Стохода и создать там плацдарм. К сожалению, этот плацдарм впоследствии стал ловушкой для державшихся там подразделений. 1 ноября германская 121-я пехотная дивизия генерала Витфурта с незначительными потерями овладела предмостным укреплением, взяв гарнизон в плен[407].

Невзирая на, казалось бы, успешную атаку (пусть и оплаченную большой кровью) занять переправы у Колочи не удалось, только закрепиться на южном берегу. Русские вышли на линию реки Стоход, но и только. Следовательно, пробиться к Ковелю одним ударом не получилось. Для связи с 1-м корпусом в штаб Рауха прибыл великий князь Дмитрий Павлович, состоявший в распоряжении своего отца великого князя Павла Александровича. Ночь прошла спокойно, но рано утром германская авиация бомбила русские штабы.

Между тем в 1.30 ночи 16 июля воодушевленный трофеями В. М. Безобразов отдал директиву об утреннем наступлении на Витонеж вместе с 1-м гвардейским корпусом[408]. Однако сделать этого войска просто не могли, так как были выбиты в бою 15 июля. «Записка без подписи» говорит о негативе ставки на живую силу: «Ввиду отсутствия подготовки и неумения использовать технические средства для наступления, русское командование заменяется стремлением раздавить врага почти исключительно живой силой, путем яростных и почти все время неудачных атак пехоты без достаточного применения выработанных практикой войны способов их поддержки». Сравнение: 8-я армия за 23 мая – 5 июня потеряла 30 тыс. чел., но взяла 105 тыс. чел., 100 орудий и 500 пулеметов. Гвардия в июльских боях потеряла 32 тыс. без всякого результата: «Этот способ ведения войны – бессмысленный и жестокий… ведет только к неудачам и ослаблению армии»[409].

Безобразов распорядился передать гвардейскую стрелковую дивизию П. А. Дельсаля, считая и 1-й полк дивизии (последний резерв Г. О. Рауха) 1-му гвардейскому корпусу, который должен был штурмовать Витонеж силами 2-й гвардейской пехотной дивизии К. А. Гольтгоера. Раух считал, что лобовой штурм прикрытого Стоходом и болотами Витонежа бессмыслен, и следует обойти его с запада. В докладе Безобразову Раух предложил либо обойти Витонеж, либо поручить его штурм Рауху, дав ему дивизию Гольтгоера. Сознавая слабость великого князя Павла Александровича как командира, В. М. Безобразов согласился со вторым вариантом, назначив атаку на 18 июля.

Два дня русские вели отдельные бои, пытаясь улучшить свое расположение и отбивая контратаки немцев. Гвардейские Волынский, Московский, Гренадерский, 2-й и 3-й стрелковые полки переправлялись через Стоход, пытаясь создать плацдармы, но выбивались германскими резервами. Потери были ужасающими – лейб-гвардии 3-й стрелковый полк, Егерский и Московский полки были сведены в батальоны.

Большие потери понес Волынский полк, оттеснявший немцев к Стоходу. Наградной лист пулеметчику Кексгольмского полка ефрейтору М. Ильюшину: 17 июля, «потеряв ранеными пулеметного унтер-офицера и номеров, пошел дальше и недалеко от окопов противника открыл огонь из пулемета, который заставил противника очистить окопы и по занятии их держался в окопах еще целые сутки, отбивая огнем пулемета неоднократные контратаки противника»[410].

Однако добиться ничего не удалось – атаки 18-го числа были немцами успешно отбиты, а наибольших успехов добился 2-й стрелковый Царскосельский полк А. А. Стесселя, сумевший выбить противника за реку на своем участке и даже занять небольшой плацдарм на северном берегу Стохода. Так как после 18-го свежих войск уже совсем не было, гвардия стала укрепляться.

После длительной перегруппировки, 25 июля 1-й гвардейский корпус атаковал своим правым флангом на деревню Линиевка – гвардейцы ворвались в Кухарский лес, где противник охватил 1-ю дивизию с трех сторон. Характерно, что гвардейские дивизии атаковали лишь передовыми батальонами, оставив остальные в резервах – в 1-й гвардейской дивизии в атаке участвовали 5 из 16 батальонов, во 2-й – 8 из 16[411]. В лесу войска перемешались, что позволило немцам отразить русское наступление.

Потеряв до половины личного состава (около 7 тыс. чел.), гвардейские полки отошли на исходные позиции, зацепившись за восточные лесные опушки – «наступление это никакого успеха не имело, и все атаки были противником отбиты с большими потерями для нас». На этом, как говорит Г. О. Раух, ковельская операция и завершилась[412]. Важной причиной неудачи стало то обстоятельство, что гвардия не получила пополнений после боев 15–19 июля. В новую атаку были брошены менее пострадавшие соединения, но не более того – ни свежих резервов, ни маршевых рот за это время гвардейцам не дали.

29 июля директива Безобразова сообщила, что армия переходит к активной обороне[413], и потери сразу минимизировались. Так, потери гвардии за 30 июля составили всего 3 раненых офицера и 124 раненых и 29 убитых солдат[414]. На ковельском направлении гвардейцы перешли к позиционной войне. Например, телеграмма Безобразова от 3 августа указала, что «в войсковом районе некоторых корпусов до сих пор целы и прикрыты проволокой прежние неприятельские укрепления, взятые в свое время нашими войсками… немедленно засыпать эти укрепления, а материалы и проволоку употребить для усиления наших позиций»[415].

Таким образом, в ожесточенных боях на ковельском направлении царский режим потерял последнюю свою опору – гвардию и ее офицеров. С. А. Торнау с горечью вспоминал: «Результаты, достигнутые этим наступлением, и несколько германских орудий, взятых 2-м гвардейским корпусом, вряд ли могли компенсировать эти чудовищные потери. Подготовка нескольких месяцев стоянки в резерве была сведена на нет. От гордых, многотысячных полков, выступавших в бой 15 июля, оставалось в некоторых частях немного более половины»[416].

А. М. Зайончковский характеризует июльский штурм Ковеля как «кровавое бесцветное побоище на Стоходе»[417]. М. В. Алексеев назвал ковельскую операцию «состояние бессилия при общем превосходстве сил»[418]. Императору же ничего не оставалось, как отметить доблесть войск. Телеграмма Николая II сообщала: «Благодарю дорогую моему сердцу гвардию за те великие подвиги, которые она вновь проявила, во время последних боев на славу Родине и мне. Желаю ей дальнейших успехов»[419].

В связи со столь большими потерями в гвардейской пехоте (в 3-й гвардейской пехотной дивизии В. В. Чернавина в строю осталось лишь 26 офицеров) в нее по жребию были отправлены по пять офицеров из кавалерийских гвардейских полков. В чем была причина такого странного факта, касаемого отправки в гвардейскую пехоту офицеров из гвардейской кавалерии? Оказывается, все было очень просто – суть дела заключалась не в катастрофической нехватке офицеров вообще (уж для гвардии-то всегда нашли бы лучших офицеров-армейцев), а в кастовой замкнутости офицеров-гвардейцев. А. И. Деникин впоследствии писал по этому поводу: «Эта замкнутость поставила войска гвардии в очень тяжелое положение во время мировой войны, которая опустошила ее ряды. Страшный некомплект в офицерском составе гвардейской пехоты вызвал такое, например, уродливое явление: ряды ее временно пополняли офицерами-добровольцами гвардейской кавалерии, но не допускали армейских пехотных офицеров. Помню, когда в сентябре 1916 г. после жестоких боев на фронте Особой и 8-й армий генерал Каледин настоял на укомплектовании гвардейских полков несколькими выпусками юнкерских училищ, офицеры эти, неся наравне с гвардейцами тяжелую боевую службу, оказались в полках совершенно чужеродным элементом и не были допущены по-настоящему в полковую среду»[420].

Конечно, основной причиной неудачи стала нехватка артиллерийских средств прорыва. Порыв гвардии в боях на Стоходе во многом не удался потому, что легкая артиллерия не могла продвинуться вперед, вслед за наступавшей пехотой, а тяжелой артиллерии, чья дальнобойность позволяла бить по немцам, по-прежнему не хватало. В то же время, откатываясь к своим укреплениям, немцы получали возможность опираться на огонь собственной легкой артиллерии. Легкое полевое 3-дм орудие имеет настильную траекторию ведения огня, что не позволяет до момента броска в штыки вести огонь через головы собственной пехоты, дабы не уничтожить своих же. Легкие пушки прекращают огонь с приближением пехоты к неприятельским позициям на двести-триста шагов. То есть на то расстояние, где атакующим наносятся наибольшие потери огнем обороняющегося. Получается, что «в самый ответственный момент броска в атаку и штурма передовых траншей противника пехота часто оказывалась без огневой поддержки и расстреливалась оживающими пулеметами противника»[421].

Важной причиной оказался и кадровый вопрос. В «Записке без подписи» обвиняется прежде всего гвардейское начальство: «„Операция была задумана плохо, проведена еще хуже“, незначительный успех был оплачен громадными потерями» в 32 тыс. чел. Виновники – Безобразов, Игнатьев и Геруа: «Удаление генерала Безобразова с поста командующего армией потребовало величайшей настойчивости со стороны генерала Брусилова… так как, несмотря на явную непригодность, генерал Алексеев не смог его удалить, так как Безобразов имел слишком сильных защитников»[422].

Бесспорно, что какое-то мнение должен был иметь и главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта, но ведь еще в отношении командарма-8 А. М. Каледина Брусилов должен был уступить пожеланию царя. А на гвардейское начальство главкоюз вообще не мог хоть как-то влиять: «По власти главнокомандующего фронтом я имел право смещать командующих армиями, корпусных командиров и все нижестоящее армейское начальство, но гвардия с ее начальством были для меня недосягаемы. Царь лично их выбирал, назначал и сменял, и сразу добиться смены такого количества гвардейского начальства было невозможно»[423]. О кадровой проблеме Брусилов говорил не только в мемуарах, но уже прямо в период ковельской операции, поэтому его нельзя упрекнуть в поздней предвзятости. В письме от 17 июля главкоюз пишет, что «Ковель дается очень трудно. Сознание, что ныне разыгрываемое сражение решительное, и что от него зависит участь кампании – заставляет меня напрягать все силы ума и воли. Беда та, что один из командующих – Безобразов с его начальником штаба графом Игнатьевым – дети по своим понятиям о военном деле, азбуки не знают, а Каледин оказался нерешительным и во всем сомневающимся. Уже в первом наступлении он оказался тряпкой… Лишь Сахаров и Леш пока делают свое дело хорошо»[424].

В ходе ковельской операции гвардия оттеснила противника на 10 верст на правом фланге и на 8 – на левом. Армия взяла 46 орудий, 70 пулеметов и около 8 тыс. пленных, в том числе двух командиров полков; 41-й гонведный полк был почти полностью уничтожен. Но и потери гвардии с 9 июля по 24 августа – «Ковельская операция» – были велики: 33 548 чел.[425]

В тактическом плане причины неудачи группы В. М. Безобразова в боях на Стоходе, по свежим следам, были показаны генерал-квартирмейстером войск гвардии Б. В. Геруа в докладной записке от 1 августа. Геруа указывались следующие причины неуспеха:

«1). Первоначальная постановка гвардии (ударной группы) на таком направлении, которое, по условиям местности, могло обеспечить лишь незначительное продвижение (от верховья Стохода – ряд болотисто-лесистых дефиле, своего рода пробки, допускающей оборону с малыми силами).

2). Отход противника не на случайную, а на заблаговременно подготовленную позицию [за Витонежем и Трыстенем].

3). Слабость сил на правом фланге армии, чтобы развить успех там 30-го армейского корпуса немедленно после захвата плацдармов в излучине Стохода, и невозможность своевременно перевести туда направление главного удара.

4). Торопливость и скороспелость подготовки перед новой операцией после перемены плана (удар от упомянутого плацдарма), что при слабости тяжелой артиллерии и полном отсутствии самолетов, разбило безупречный порыв пехоты о хорошо подготовленный узел обороны.

5). Тактические ошибки частных начальников, чаще всего объясняемые спешкой, особенно в бою 26 июля, веденном после скомканной подготовки»[426].

Столь ничтожные успехи при столь громадных потерях, разумеется, не могли не вызвать кривотолков, причем и в верхах, и в низах. Г. О. Раух вспоминал, что в гвардии распространились слухи, «будто высшее начальство нарочно направило гвардию в эти болота, чтобы ее извести, ибо оно будто бы относилось к ней враждебно за ее верность Престолу». Вину свалили на Безобразова, который максимум мог быть повинен в тактических нелепостях, но это все равно не привело бы к взятию Ковеля. Главный виновник – Ставка и конкретно Алексеев, «ибо оттуда исходила постановка основной задачи и выбор места для операции». Виновен и фронт, не оказавший поддержки и направивший гвардию прямо в лоб, хотя следовало дать обходное движение через Киселин – Свинюхи. Раух подытоживает: «С теми силами и средствами, которые имел в своем распоряжении генерал Безобразов и в указанных условиях, достичь крупных успехов было немыслимо, ибо одной высокой доблести войск для этого не хватало: войска дали все, что было в их силах – истекли кровью»[427].

Если в «верхах» толковали о преднамеренном уничтожении гвардейцев, то в «низах», как обычно, обвиняли командиров, и в первую голову – с немецкими фамилиями. Безобразов даже был вынужден 30 июля издать специальный приказ: «Нашлись среди нижних чинов вздорные люди, которые в письмах на родину сообщают нелепые сведения об измене, об арестованных генералах из немцев и т. п., объясняя этим трудность наступления и потери гвардии. Грешно, неразумно и стыдно русскому солдату думать и распространять такой вздор, смущая сердца легковерных людей. В русской армии нет немцев, есть только русские, преданные царю и родине. Нелегкая боевая задача выпала гвардии, но на то и гвардия, чтобы идти там, где труднее. Бог не привел еще нам сломить упорство врага, но наши потери не напрасны и труды гвардии не пропали даром… Молодцы гвардейцы! Не смущайтесь вздорных басен, бодро и неустанно готовьтесь к новому бою с верой в Бога, с доверием к своим начальникам, и Господь благословит нас победой»[428].

Командующему гвардией удалось сохранить хотя бы кавалерию. Когда удар гвардейских пехотных корпусов на Стоходе захлебнулся, то М. В. Алексеев приказал В. М. Безобразову повторить удар спешенной кавалерией гвардейского кавалерийского корпуса. Иначе говоря – не ввести в прорыв, как то предполагалось до операции – а рвать оборону немцев! Генерал Безобразов, превосходно сознававший, что прорвать оборону противника в болотах под превосходящим пулеметным и артиллерийским огнем невозможно, отказался губить еще и конницу. В итоге гвардейская кавалерия потеряла здесь только 168 человек. Участник боев на ковельском направлении говорит: «Благодаря генерал-адъютанту Безобразову, который был назначен руководить этой операцией на Стоходе, была спасена от истребления гвардейская кавалерия. Во время хода операции, из Ставки, то есть генералом Алексеевым, неоднократно рекомендовалось генералу Безобразову спешить кавалерию и бросить ее в бой, иными словами, тоже на убой»[429].

Самостоятельности и неподчинения генералу Безобразову не простили, но и сам он своими крайне неумелыми действиями дискредитировал себя как военачальника. В личном письме императору от 13 августа великий князь Николай Михайлович упомянул: «От души скорблю о потерях гвардии и об отрицательных результатах ее геройских подвигов, вследствие нераспорядительности и отсутствия руководства начальствующих лиц. Почти все офицеры в один голос обвиняют генерала Безобразова, который, вследствие невероятного упрямства и воображения, что он даровитый полководец, вот уже третий раз напрасно губит без результата тысячи дорогих тебе жизней»[430].

15 августа гвардейский отряд с приданными корпусами стал переформатироваться в новую, Особую армию, а через два дня В. М. Безобразов прибыл в Ставку, чтобы изложить свои соображения Николаю II, где последовал конфликт с М. В. Алексеевым и смещение командующего гвардией[431]. 18 августа в командование Особой армией вступил В. И. Гурко. Приказ Гурко по войскам № 2 в связи с царским «приветом и благодарностью» армии говорил: «Я не сомневаюсь, что все мы, начиная со старших начальников и кончая рядовыми нижними чинами, почерпнем в столь лестной и милостивой оценке нашего труда новые силы для дальнейшей боевой работы, памятуя, что в беззаветной добросовестности и в тщательной продуманности ее – как со стороны старших, так и младших начальников – лежит залог наших боевых успехов»[432]. Особая армия вошла в состав Западного фронта. Главкозап А. Е. Эверт тоже одобрил эту перемену в письме от 22 августа: «Безобразов ушел, на его место назначен Гурко, в него у меня больше веры»[433].

Гвардия же в полном составе оставалась на зиму в окопах, дабы попытать счастья в наступлении следующего года. В то же время оборонительные рубежи по Стоходу заняла спешенная кавалерия, так сильно была потрепана гвардия. Служивший в гвардейской кавалерии офицер вспоминал, что в июле под Ковелем «обескровленную пехоту перевели в другое место, севернее, а кавалерию спешили и посадили в окопы вдоль Стохода, ставшего теперь второстепенным фронтом»[434]. Боевой состав гвардейского кавалерийского корпуса к 2 сентября: 521 офицер, 56 пулеметов, 12 191 солдат[435].

В течение осени 1916 г. гвардия продолжала вести позиционные бои в составе Особой армии. Потери теперь были относительно невелики: за 20 ноября – 1 офицер и 15 солдат ранены, 89 контужено, 11 пропало без вести и 4 убито; за 25 ноября – 1 офицер убит и 3 ранено, 91 солдат убит, 293 ранено, 30 контужено, убыль в 4 пулемета и 2 бомбомета[436]. Но гибель гвардейцев подтачивала основы монархии – элитные войска не были выведены в тыл для отдыха и пополнения, что, несомненно, способствовало крушению империи в ходе Февральской революции.

Глава 5. Осень: затухание боев южнее Полесья

Наступление в Карпаты

Ударом 15 июня по правому флангу австро-германского фронта, в общем направлении на Коломыю, русская 9-я армия, которой с августа 1914 г. бессменно командовал генерал от инфантерии Платон Алексеевич Лечицкий, все еще не имевшая значительных резервов, перешла в наступление. Этим были сорваны германские планы крупномасштабного контрнаступления на обоих крайних флангах русского Юго-Западного фронта. Удар русских вынудил противника разбросать свои ресурсы, так как австрийцы уже явно не могли противостоять русскому напору.

24-го числа русские ворвались в Делятынь, отбросив австрийцев в горы. Повторялась ситуация сентября 1914 г., когда откатывавшиеся перед русским напором австро-венгры спешили закрепиться на карпатских перевалах, чтобы не допустить русского вторжения на Венгерскую равнину. Но в 1916 г. австрийские войска были уже не те, что в 1914-м. И, хотя качество русских войск также понизилось, однако у австрийцев положение вещей обстояло хуже.

В 1916 г. австрийцы уже не могли самостоятельно драться с русскими в открытых полевых боях: им требовалась помощь германцев. Если в обороне австрийцы еще кое-как удерживали свои укрепленные за девять месяцев позиции, то после русского прорыва шансов на самостоятельное удержание русских у них уже не оставалось. Громадные потери австрийцев были тому свидетельством: только в Коломыйском сражении австрийская 7-я армия потеряла около 60 тыс. чел. (в том числе 1/2 пленными), в то время как русская 9-я армия – не более 25 тыс.

Поэтому с двадцатых чисел июня германские части в большом количестве стали появляться и на пути наступления русской 9-й армии. Немцы сразу же перешли к практике нанесения постоянных контрударов, а командарм-9 не получал ни резервов, ни пополнения в убыли офицерского состава. Когда же 9-ю армию усилили, было уже поздно: немцы успели подкрепить австрийцев, внушить им веру в успех, и началась позиционная, изматывающая силы солдат, борьба в горах.

В конце июня 9-я армия получила на усиление только 79-ю пехотную дивизию (Н. И. Гаврилов) и Уссурийскую конную дивизию (А. М. Крымов). Воевавший в составе уссурийцев будущий белогвардейский атаман Г. М. Семенов вспоминал, что действовавшую в Южных Карпатах конницу вскоре пришлось спешить. Причины этого: «Операции в Карпатах были вдвойне трудны для конницы, как по отсутствию каких-либо путей сообщения, так и по полной бескормице для лошадей. Девственные леса; заоблачная высь гор; неимоверная узость долин, обращающихся в ущелья, настолько затрудняли наше продвижение, что, прорубая лес для прохода пулеметных вьюков и горной артиллерии, мы иногда за сутки проходили не больше 7–8 верст»[437].

Тем не менее результаты первого месяца боев в ходе Брусиловского прорыва для войск 9-й армии были громадны. До конца июня 9-я русская армия фактически уничтожила противостоявшую ей 7-ю австрийскую армию, взяв только в плен 1850 офицеров и 82 тыс. солдат. Однако из техники в руки русских попали лишь 84 орудия и 272 пулемета: К. фон Пфлянцер-Балтин все-таки сумел спасти большую часть технических средств ведения боя для восстановления фронта и продолжения борьбы.

Свое участие в общем июльском наступлении войска 9-й армии обозначили общим порывом 15 июля. Русские корпуса опрокинули врага по всему фронту, прорвав его сразу в нескольких местах: действовавшие группами австрийцы (группы Р. фон Крэвеля и Э. фон Хадфри) были разбросаны 41-м армейским корпусом Л. Н. Бельковича. Трофеями русских стали более 8 тыс. пленных и 21 орудие.

И ведь нельзя сказать, что сводные группы, к образованию которых прибегло австрийское командование, дабы выправить положение на трещавшем фронте, были малыми по своей численности. В группу Э. фон Хадфри входили 21-я и 42-я пехотные дивизии, 42-я гонведная дивизия и 5-я гонведная кавалерийская дивизия. Это – усиленный почти вдвое армейский корпус нормального состава. Вынужденные к импровизации, австрийцы теперь уже собирали все мало-мальски боеспособные части в сводные группы, или усиленные корпуса, оставляя совершенно растрепанные подразделения на второстепенных участках единого оборонительного рубежа. И опять-таки не помогало даже это: фронт удерживала лишь «амальгама» из германских войск, переданных на поддержку союзника.

Новая победа – и снова австрийцы откатываются в Карпаты. И опять командарм-9 не использовал своей кавалерии – 3-го кавалерийского корпуса графа Ф. А. Келлера, не развив успех. Но теперь дело было в объективном факторе – необходимости заслона в Буковине, который и составил корпус генерала Келлера, ибо главные силы армии наступали в совершенно противоположном направлении, оголяя свой левый фланг. В тех условиях, когда все резервы фронта и Ставки шли на ковельское направление, 9-я армия не получала подкреплений в той степени и мере, что были необходимы для решительного разгрома врага.

На следующий день наступление было остановлено, так как противник стал готовить контрудар на русском левом фланге, стягивая туда резервы. В это время 9-я армия разрывалась на две части: ее войска должны были содействовать соседней 7-й армии Д. Г. Щербачева, застрявшей напротив сильно укрепленных позиций Южной германской армии. Подоспевшие германские дивизии подкрепили медленно отступавшие перед русскими войска графа Ф. фон Ботмера, в начале июля сменившего на посту командующего Южной армией А. фон Линзингена, отправленного в Ковельский укрепленный район.

Вследствие разгрома 7-й австрийской армии отдельные подразделения Южной германской армии стали перебрасываться на северный фас наступления русской 9-й армии, вследствие чего линия продвижения корпусов генерала Лечицкого приняла форму дуги, вытянутой в Буковине по центру вплоть до Делатыня. Ядро германской Южной армии составила оперативная группа П. фон Хоффмана, включавшая в себя германские и австрийские части. Также в состав Южной армии входили австрийские 6-й (А. Арц фон Штрауссенбург), 9-й (Р. Краличек) и 13-й (А. Ремен цу Бэренсфельд) армейские корпуса, а также 39-я германская пехотная дивизия Оппельн-Брониковски.

Движение вперед русской 7-й армии представлялось необходимым залогом успеха всех армий фронта, дравшихся не на ковельском направлении, куда шли резервы Ставки. Главнокомандование Юго-Западного фронта предполагало, что удары 11-й и 9-й армий должны будут обнажить фланги германцев, после чего 7-я армия также перейдет в наступление. Поэтому Лечицкий был вынужден наступать главной частью своих сил на линию Станиславов – Галич, то есть – на северном фасе своей армии на северо-запад. Таким образом, наступление в центре строго на запад и в Карпаты (юго-запад) на время должно было неизбежно приостановиться.

С другой стороны, политика требовала от 9-й армии двигаться в Карпаты, побуждая Румынию вступить в войну. Именно здесь требования стратегии и политики пришли в противоречие: войска 9-й армии должны были одновременно и содействовать наступлению 7-й армии, и пытаться втянуть в войну последнее государство Балканского полуострова, за которое еще шла борьба между противоборствующими блоками (Греция фактически находилась под управлением Антанты). Понимая свою задачу, прежде всего, как оказание помощи соседу, командарм-9 и ударил в Галицию, на Станиславов.

Тем самым он неизбежно ослабил свой левый фланг, заслонявший главную группировку армии со стороны Южных Карпат. Разумеется, что неприятель, рассчитывавший на контрудар, стал накапливать войска против этого слабого заслона. Чтобы не быть опрокинутым, П. А. Лечицкий остановил порыв войск и приготовился к отражению германского контрудара, временно передавая, следовательно, инициативу противнику. И к этому 9-ю армию вынуждали высшие штабы, заставлявшие наступать сразу по двум расходящимся направлениям, но не дававшие при этом надлежащих резервов.

Между тем противник сумел, наконец-то, наладить твердое управление своими войсками на южном фасе Восточного фронта. Еще в начале июля, под условным наименованием 12-й армии, Южная германская армия и 7-я австрийская армия были объединены под общим руководством наследника австрийского и венгерского престолов эрцгерцога Карла. Помимо австрийских резервов, эта группа получила еще и три германские дивизии, переброшенные из Франции. Одна дивизия была брошена на стык армий, а еще две образовали в 7-й австрийской армии группу Р. фон Крэвеля.

Более того, австро-германское командование намеревалось ни в коем случае не допустить участия Румынии в войне против стран Центрального блока. В Южные Карпаты перебрасывалась 3-я австрийская армия Г. Кёвесс фон Кёвессгаза, снятая с Итальянского фронта. В ее состав вошли 1-й (К. фон Кирхбах ауф Лаутербах) и 8-й (граф З. фон Бенигни ин Мюльденберг) армейские корпуса, а также небольшие группы как австрийских, так и германских частей, под командованием генералов Хадфи, Лейда, Крювела. В итоге 3-я австрийская армия была развернута в Заднестровье с тем, чтобы опрокинуть русскую 9-ю армию мощным ударом в лоб.

Против русской 9-й армии теперь стояли войска сразу трех неприятельских армий. Во-первых, уже неоднократно разгромленные и сильно потрепанные корпуса 7-й австрийской армии. Во-вторых, правофланговые дивизии Южной германской армии, вынужденной одновременно сдерживать по фронту и 7-ю русскую армию Д. Г. Щербачева. В-третьих, переброшенная специально для контрнаступления из Италии 3-я австрийская армия. Разумеется, что все австрийские войска, входившие в состав фронта эрцгерцога Карла, были существенно «разбавлены» германскими подразделениями, дабы обеспечить устойчивость австрийцев в бою.

Укрепив своего союзника германскими дивизиями, неприятель смог подумать и об активизации действий. Через 4 дня после остановки наступления русской 9-й армии, войска группы эрцгерцога Карла перешли в контрнаступление как раз из Буковины. При этом на острие удара шли переброшенные из Франции германские дивизии, составившие Карпатский корпус генерала Р. фон Конта (генерал Конта дрался против русских в Карпатах еще зимой 1915 г., так что теперь его опыт должен был пригодиться). Чтобы отразить врага, из 7-й армии в Карпаты была переброшена русская 37-я пехотная дивизия Т. К. Ваденшерна. Тем не менее доблестный генерал Лечицкий и не думал о переходе к обороне.

Как показано выше, 15 июля русские ударили одновременно по всему фронту наступления. 3-я австрийская армия была разбита у Трояна и опрокинута. В то же время в центре русский 12-й армейский корпус Н. Н. Казнакова (в начале войны – командир 1-й гвардейской кавалерийской дивизии) прорвал в долине Прута центр армии генерала Кёвесса. В следующую ночь австрийцы стали отступать. Выдвинутая в промежуток между Южной германской и 7-й австрийской армиями, 3-я армия Г. фон Кёвесс фон Кёвессгаза покатилась на запад.

Командарм-9 П. А. Лечицкий в своих приказах по армии требовал, прежде всего, отбрасывать противника и теснить его к горам. В то же время следовало уничтожать врага еще до гор, на равнине Галиции, чтобы не дать австрийцам, сохранившим большую часть своей артиллерии, закрепиться в предгорьях и на перевалах, в боях за которые в 1915 г. были понесены такие громадные потери. С другой стороны, такие распоряжения командарма говорят о недостатке сил в 9-й армии, неизменно дравшейся с равным по численности противником. И здесь уже вина Ставки и штаба Юго-Западного фронта, продолжавших штурмовать неприступный Ковель.

Усилив свой левый фланг и центр разгромом противостоящего неприятеля, командарм-9 тут же произвел молниеносную перегруппировку, не дожидаясь, пока враг придет в себя. 25 июля, выполняя приказ штаба фронта, 9-я армия вновь стала наступать на Станиславов. Главный удар наносил 33-й корпус К. А. Крылова по германской группе Крэвеля, дабы сразу же лишить австрийцев немецкой поддержки. Этот прием оказался весьма удачным: сковав стоявших на станиславовском направлении германцев, русские 12-й и 41-й армейские корпуса опрокинули австро-германцев по всему фронту атаки.

Е. З. Барсуков приводит интересные данные о взятии Станиславова. В ходе наступления части 41-го армейского корпуса (74-я пехотная дивизия П. Д. Шипова и 3-я Заамурская пограничная пехотная дивизия Е. М. Осипова) расположились на ночлег, имея в своем тылу лесной массив. Ночью проезжавшие мимо войск обозы подняли такой шум, что австрийская артиллерия открыла огонь на поражение. Однако русские артиллеристы (а помимо дивизионных орудий, в корпусе состояли батарея 122-мм гаубиц и батарея 107-мм тяжелых пушек) не стали отвечать, по засечкам от выстрелов австрийцев, вычислив расположение неприятельских батарей. Утром 72 легких и 12 тяжелых орудий огневым шквалом раздавили австрийские батареи, а затем ударили по окопам противника химическими снарядами. Лишившись артиллерийской поддержки, австрийцы бросились бежать, причем неприятельские тяжелые орудия достались русским в качестве трофеев. Именно это позволило войскам 41-го армейского корпуса практически без боя подойти к Станиславову[438].

28 июля русские ворвались в Станиславов, отбросив врага за реку Быстрица, остановившую развитие русского наступления. Противник потерял 20 тыс. пленными, но техники, как обычно, очень мало – всего два десятка орудий и полторы сотни пулеметов. В это же время 7-я австрийская армия усилила свои атаки в Буковине, оттянув на себя резервы 9-й русской армии, и не позволив генералу Лечицкому добиться ошеломляющего успеха.

Однако и так, имея против себя две неприятельские армии на разных направлениях, командарм-9 сумел отразить атаки одной и разгромить вторую армию врага. Все эти сражения происходили в чрезвычайно непривычных для русских географических условиях – высоты Южных Карпат – Кирлибаба, Дорна-Ватра и др. – когда уже в сентябре противоборствующим сторонам пришлось действовать в снегу. Так, запись в журнале боевых действий 1-го Оренбургского казачьего полка (3-й кавалерийский корпус) от 24 июля гласит: «Условия на позиции очень трудные – на высотах снег, холод, сильный пронизывающий ветер, людям очень трудно»[439]. Казалось бы – июль месяц, и вдруг – ветер и снег. Однако сопровождавшая своего мужа супруга военного врача М. А. Булгакова, в период летнего наступления 9-й армии работавшего в госпиталях Каменец-Подольска, а затем Черновиц, вспоминала, что в стационар поступало большое количество солдат с гангреной, следствием чего являлась ампутация ног[440].

Наступление 9-й армии обнажило фланги Южной германской армии Ф. фон Ботмера, которая была вынуждена приступить к перегруппировке, что, в свою очередь, позволило 7-й русской армии перейти в наступление. Нанеся противнику поражение у Збаража, 7-я армия вышла к Бережанам, подравняв общий фронт наступления по соседним 11-й и 9-й армиям. Тем не менее ни у одной из трех русских армий не оказалось сильных резервов, чтобы нанести врагу решительное поражение: резервы по-прежнему шли в 8-ю и Особую армии, под Ковель. А потери русских армий на первом этапе Брусиловского прорыва доходили до 1/2 всех солдат и офицеров боевых группировок.

Характерно, что продвижение соединений 9-й армии наблюдалось на стыке с 7-й армией, на равнинной местности. В Южных же Карпатах наступление замедлилось. Действовавшие здесь Сводный и 3-й кавалерийский корпуса не имели сил для того, чтобы овладеть перевалами. Уже с конца июня на южном фасе фактически установился позиционный фронт, прерываемый взаимными контрударами, которые, впрочем, почти не изменяли общего положения сторон. Маршал Советского Союза А. М. Василевский вспоминал: «Дойдя в Карпатах до долины реки Быстрица, мы надеялись в несколько дней добраться до перевалов на хребте Родна и спуститься в Трансильванию. Однако темп наступления замедлился. Австрийцы зацепились за перевалы. 9-я армия потеряла в ходе черновицкого прорыва до половины личного состава, и мы топтались в течение июля и августа на месте, в районе Кирлибаба – Кимполунг – Якобени – Дорна-Ватра, а затем вообще остановились»[441].

В отношении назначенного на середину августа нового общего наступления армий Юго-Западного фронта 9-я армия получила задачу вторжения в Трансильванию. При этом 7-я армия должна была атаковать Галич, для чего из 9-й армии генералу Щербачеву передавалось два корпуса. Зато сам командарм-9, помимо удара на Мармарош – Сигет, должен был и одновременно обеспечить левый фланг 7-й армии. Между тем, как справедливо подметил А. М. Зайончковский, именно в эти дни «судьба еще раз давала возможность Юго-Западному фронту сыграть большую роль в эту войну. Румыния уже открыто стояла на нашей стороне. Нейтральная граница более не существовала. В предвидении этого события, известного нам с точностью числа выступления Румынии еще в начале июля, можно было бы заблаговременно сосредоточить сильный кулак за левым флангом 9-й армии и, вслед за объявлением Румынией войны, перейти ее границу и развить энергичное наступление по румынской территории в обход крайнего правого фланга армий противника. При удаче здесь легче всего был бы разрешение вопрос о выходе русских войск в Венгерскую долину, что повлекло бы за собой радикальное изменение в нашу пользу общего стратегического положения. Если бы даже такое наступление заглохло, то во всяком случае оно принесло бы пользу в том отношении, что сильно подкрепило бы румынские войска и, по всей вероятности, дало бы иное направление всему тому, что впоследствии случилось на Румынском фронте»[442].

Однако ни 9-я армия не получила резервов, дабы споспешествовать румынам, ни, тем более, за спиной 9-й армии не было создано хотя бы оперативной группы, не говоря уже о целой новой армии. Очевидно, в румынском вопросе главкоюз А. А. Брусилов разделял точку зрения М. В. Алексеева, заключавшуюся в отказе от тесного сотрудничества с румынской стороной, что, впрочем, всецело отвечало и намерениям самих румын. Именно румыны настояли на том, что взаимодействия русских и румынских войск в Трансильвании не должно быть.

Такой удар в южный фас австрийского фронта вполне мог вывести Юго-Западный фронт из позиционной борьбы, установившейся с июля месяца южнее Полесья. Конечно, в районе Кимполунга стоял восточный фланг австрийской 12-й армии, но сосредоточение крупной группировки, подчиненной генералу Лечицкому, позволяло опрокинуть неприятеля. Следовательно, новое наступление в Карпаты предпринималось 9-й армией без достаточных резервов и без использования того выгодного положения, что предоставляло вступление Румынии в войну.

То есть теперь основные усилия командарма-9 окончательно переносились в горы, чтобы взаимодействовать там (по возможности) с румынской Северной (4-й) армией К. Презана. Галичское направление вместе со стоявшими на нем корпусами передавалось в 7-ю армию, которая в августовском сражении на реках Золотая Липа и Гнилая Липа (как когда-то в 1914 г. 3-я и 8-я армии) разгромила Южную германскую армию. Войска 7-й армии вплотную подошли к Галичу и не сумели взять его укреплений лишь вследствие отсутствия тяжелых батарей в атаковавшем здесь 33-м армейском корпусе.

Своим ударом на Галич, разметавшим фронт неприятельской обороны, 7-я армия отвлекла на себя германскую группу генерала Крэвеля, а также шедшие в Карпаты очередные германские дивизии из Франции. Таким образом, 9-я армия, состоявшая теперь из четырех корпусов – 12-го (Н. Н. Казнаков), 11-го (граф М. А. Баранцов), 18-го (Н. Ф. фон Крузенштерн) армейских и 3-го кавалерийского (Ф. А. Келлер) – теперь получала свободу действий в Южных Карпатах. Следовательно, задача по вовлечению Румынии в войну только сейчас полностью перекладывалась на плечи 9-й армии (Румыния вступила в войну 14 августа).

С 9 по 29 августа войска 9-й армии вели яростные встречные бои в Карпатах, постепенно оттесняя австрийцев и немцев в горы. Правда, контрударом у Яблоницы и на перевале Магура австро-германцы к середине августа сумели отразить русские атаки, захватив до 4 тыс. пленных. Опасение германского командования за карпатские рубежи было столь велико, что как раз в августе месяце на помощь австрийцам был передан 3-й егерский полк альпийского корпуса. Эти элитные подразделения прошли боевой путь через Трентино, разгром Сербии в конце 1915 г. и, наконец, отличились в «Верденской мясорубке». Егеря вошли в состав 200-й пехотной дивизии[443].

Район у Станиславова был передан в зону ответственности 7-й армии, а в 9-ю армию пошли резервы. В начале месяца Лечицкий получил две пехотные дивизии, а в сентябре целых два армейских корпуса – 23-й (А. В. Сычевский) 1 сентября, и 26-й (А. А. Гернгросс) 15 сентября. Противоборствующие стороны, задействовав все резервы в боях южнее Полесья, старались действовать техникой – пулеметами, артиллерией, авиацией. Командарм-9 имел в своем распоряжении одну из крупных авиационных группировок в составе Юго-Западного фронта – пять отрядов, и потому, в отличие от ковельского направления, 9-я армия была надежно прикрыта с воздуха в ходе Брусиловского прорыва. Этой надежности способствовали и организационные меры – «сосредоточение руководства всеми авиаотрядами армии в одних руках»[444].

Обе стороны активно применяли химическое оружие, которое, по сравнению с Французским фронтом, все же использовалось в существенно меньших масштабах. При этом немцы имели преимущество в химическом оружии, и потому русское командование старалось сделать все возможное, чтобы снизить потери. Еще в начале мая А. Е. Эверт распорядился предохранять от удушливых газов не только людей, но и лошадей. Приказ от 6 мая сообщал: «Для ограждения лошадей от действия удушливых газов достаточно и наиболее целесообразно надевать им на голову смоченные водой маски». Для этого следовало использовать фуражные торбы, так как их должно быть по две на лошадь – размерами «длиной не менее 10,5 вершка и шириной не менее 7,5 вершка»[445].

С развитием боевых действий Ставка усиливала меры по безопасности войск. В начале июня отмечалось безалаберное отношение войсковых частей к противохимической обороне: «Замечено, что нижние чины крайне небрежно относятся к противогазному снабжению; утери и порча противогазов во время небольших даже переходов с позиции в резерв и обратно достигают иногда несколько сот комплектов»[446]. Наверное, безалаберность была систематическим явлением, раз приказ по Особой армии от 29 октября говорил о тщательном сбережении респираторов: «В современных условиях военной борьбы противогазовые маски и респираторы имеют для войск такое же значение оружия, как и винтовки, карабины и т. п.», не говоря уже об ущербе казне и народному хозяйству[447].

Командование должно было прежде всего применять меры контрборьбы с газовыми атаками. Приказ наштаверха от 5 августа, за № 70, указывал: «„Во избежание тяжких потерь от удушливых газов при отражении неприятельских газовых атак, войсковые начальники всех степеней должны всемерно стремиться к тому, чтобы приучить войска быть готовыми к встрече газовой атаки в кратчайший промежуток времени“. Высшие штабы, запрещая вести ночной артиллерийский огонь гранатами (можно – исключительно шрапнелью), дабы не расходовать снаряды зря, разрешали стрелять ночью в том случае, если имеются сведения, что противник готовит газовую атаку»[448].

В сентябре, пробившись к наиболее высоким карпатским хребтам, части 9-й армии сражались уже в условиях снежного покрова. Бои у Дорна-Ватры и Кирлибабы надломили силу сопротивления австрийцев. Только переброска германских частей позволила противника сдержать русских и сохранить в своих руках Дорна-Ватру. В. Л. Абрамов, попавший в Карпаты в ноябре, вспоминал о тех боях: «Обстановка здесь необычная, трудная. Роте достался участок на двух лесистых хребтах, протянувшихся перпендикулярно друг другу. Ширина участка по фронту – верста, но мы заняли его не весь, а только прикрыли проход между хребтами. Сплошных окопов нет. Моя землянка представляла собой всего лишь неглубокую яму с двумя отверстиями: большим – для входа и меньшим – для дыма. Местами впереди окопов полосы спиленного леса. Это завалы, заменяющие проволочные заграждения»[449].

В этих ожесточенных боях русским командованием широко использовались казачьи части – инициативные и могущие действовать малыми силами в труднодоступной местности. Казаки занимали горные вершины, не позволяя противнику выбить себя с них, а в это время пехота атаковала в долинах. Именно таким образом, например, была взята Кирлибаба. Участник этих сражений, командовавший шестью сотнями казачьих шашек, А. Г. Шкуро вспоминал: «Действовать приходилось пешком в отрогах Южных Карпат, причем работа наша координировалась с задачами, возлагавшимися на пехоту. В то время как пехота готовила лобовую атаку, я забирался в тылы неприятельского участка, нарушал коммуникации, производил разгром тылов, а если было возможно, то и атаковал неприятеля с тыла. Горы были страшно крутые, продвижение обозов невозможно, подвоз продуктов приходилось производить на вьюках по горным тропинкам, вывоз раненых был затруднен. Вообще, работа была страшно трудная. Драться приходилось с венграми и баварцами»[450].

Немцы в очередной раз помогли своему союзнику, однако этим было облегчено наступление румынских армий в Трансильвании: удержав фронт в Карпатах, австро-германцы были сбиты с горных перевалов у Кронштадта и Германштадта, и их поражению помешала лишь исключительно малая боеспособность румынских войск, увязших в горной войне. Новая неудача австрийцев в Карпатах сказалась на кадровых перестановках противника. 8 сентября командующий 7-й австрийской армией К. Пфлянцер-Балтин «по состоянию здоровья» был смещен со своего поста и отправлен в резерв. Новым командармом-7 стал комкор-1 К. фон Кирхбах ауф Лаутербах.

В конце сентября Ставка переносит тяжесть наступления на юг, в Карпаты, чтобы действовать совместно с румынскими войсками. Телеграмма Алексеева Брусилову от 19 сентября говорила: «Условия ведения борьбы армиями Вашего фронта существенно изменились, рассчитывать на грозное для противника по широте наступление нельзя; неприятель получил возможность упорно удерживать свои позиции севернее Полесья. Вследствие нашей бедности артиллерийскими средствами мы не можем развить широкого удара, опасного для противника». Снимая резервы со всех фронтов, противник отправляет их против Румынии, и уже виден германский план на стратегическое окружение румынских войск. Алексеев предлагал Брусилову составить план усиления 9-й армии за счет 8-й и Особой, дабы помочь румынам[451].

В итоге в Буковину было переброшено управление 8-й армии, а 9-я армия отклонялась все дальше к югу, вступив в оперативное взаимодействие с румынскими войсками. Большая часть корпусов 9-й армии была передана в новую 8-ю армию, а генерал Лечицкий получил три корпуса из 7-й армии и с Западного фронта. Не сумев, вследствие численной слабости армии, разгромить противника до Карпат, войска 9-й армии сковали значительную долю германских резервов, отправляемых на восток из Франции, где англо-французские союзники не сумели достичь больших успехов ни под Верденом, ни на Сомме.

Втянувшись в бессмысленное самоистребление, союзники не смогли воспрепятствовать переброске германских войск на Восточный фронт противника, прогинавшийся и трещавший под ударами русских армий Юго-Западного фронта. При всем этом, союзники продолжали требовать помощи от русских, на этот раз уже – для Румынии. И эта задача, уже в сентябре 1916 г., спустя всего месяц после вступления Румынии в войну, выпала на долю доблестных солдат и офицеров русской 9-й армии генерала Лечицкого.

Осенняя кампания

В отечественной историографии наступление Юго-Западного фронта, непосредственно сам Брусиловский прорыв, обыкновенно ограничивают маем – июнем. Тон такому подходу был задан участниками войны (и прорыва), желавшими, прежде всего, говорить о своих успехах, а не о неудачах, начавшихся с июля. В «Записке без подписи» говорится, что успехи на Юго-Западном фронте были только с 23 мая по 17 июня – «и с этого дня мы на ковельском и владимир-волынском направлениях не продвинулись ни на одну пядь»[452].

А. М. Зайончковский считает, что Брусиловский прорыв закончился 28 июля, когда было приказано правофланговым армиям перейти к активной обороне[453]. Публикация сборника документов, посвященного наступлению армий Юго-Западного фронта, также была ограничена маем – июнем, в связи с тем, что все выпускаемые сборники документов (Восточно-Прусская, Варшавско-Ивангородская, Лодзинская, Горлицкая операции), предназначенные для командиров РККА, преднамеренно посвящались маневренным периодам в войне на Восточном фронте.

Действительно, как раз в это время (май – июнь) на Юго-Западном фронте шли маневренные сражения, свойственные именно для прорыва как способа преодоления неприятельской обороны. Тем не менее наступление армий Юго-Западного фронта в июне не только не прекратилось, но, по сути, только лишь начиналось, перейдя в июле месяце в ожесточенные и кровавые позиционные бои, вообще свойственные сражениям Первой мировой войны в 1916 г. (май – июнь на Юго-Западном фронте скорее стал исключением из правила ведения борьбы на европейских театрах военных действий после маневренной кампании 1914 г.).

Неспособность русских военачальников вывести боевые действия на поле маневра, отказавшись от позиционной борьбы, стала основной причиной того, что прорыв как таковой уже завершился. А для нового прорыва сил и умения уже не хватило. Вернее всего, не хватило терпения для тщательной подготовки нового прорыва, то есть такой подготовки, что была проведена перед 22 мая. С другой стороны, общесоюзные договоренности требовали продолжения наступления.

Во-первых, с июля месяца прорыв действительно превратился в «борьбу на истощение», по образцу Французского фронта. Во-вторых, вследствие того, что блестящие победы армий Брусилова закончились уже в июне. Началась вновь тяжелая будничная работа войск по преодолению неприятельской обороны в условиях позиционной борьбы. И хотя впереди еще были победы отдельных армий на отдельных участках фронта, повторения грандиозных майских успехов, поддержанных в июне новым порывом войск, русское командование уже не получило.

Однако война продолжалась, и армии Юго-Западного фронта продолжали наносить удары по врагу, уже почти сломленного в мае – июне, но теперь обретшего «второе дыхание», ввиду невозможности русских развить оперативно-тактический прорыв в оперативно-стратегический. Наступать было необходимо, тем более, что летом сражения заполыхали на всех фронтах – и во Франции, и в Италии. Осенью положение вещей для государств Четверного союза еще более осложнилось вступлением в войну на стороне Антанты Румынии, куда теперь переносилась сила тяжести борьбы на востоке, ибо этого требовали англо-французские союзники.

Между тем громадные потери, понесенные русскими войсками в мае – августе, грандиозный (по меркам Восточного фронта, разумеется) расход боеприпасов, бездействие русских фронтов, стоявших севернее Полесья – все это подрывало возможности русской действующей армии по преодолению обороны противника. С. Г. Нелипович сообщает, что за июль Юго-Западный фронт потерял 312 тыс. чел., взяв 127 тыс. пленных, 204 орудия, 73 бомбомета и 482 пулемета в качестве трофеев[454].

В этот момент в Ставке задумались о популяризации Брусиловского прорыва. «Серый кардинал» М. В. Алексеева, помощник наштаверха по стратегии, В. Е. Борисов 2 августа прислал в штаб Юго-Западного фронта телеграмму со своеобразной просьбой. Борисов сообщал: «С целью издания популярного очерка операции, проведенной Юго-Западным фронтом с 22 мая сего года по 30 июля, прошу не отказать поручить кому-либо из офицеров составить в недельный срок в самых общих чертах с необходимой схемой, описание этой операции, имея в виду, что к концу сего августа, именно в годовщину вступления государя императора в командование армиями, очерк возможно было бы, после просмотра наштаверхом, издать для широкого распространения в войсках и обществе». Выполняя просьбу Ставки, такое описание составил начальник отделения управления генерал-квартирмейстера фронта подполковник И. И. Громыко, которое штаб Юго-Западного фронта передал Борисову 13 августа[455].

Однако фронту требовалась не реклама, а поддержка. Подходившие из глубины империи новые подкрепления не могли сравниться с теми великолепными войсками, какими располагал к 22 мая Юго-Западный фронт. А перебрасываемые с Северного и Западного фронтов отдельные корпуса не смогли исправить общей ситуации. Они либо вводились в бой разрозненно, либо использовались на направлениях, особенно сильно укрепленных австро-германцами.

Соответственно, условия борьбы в сентябре существенно отличались от того, что наблюдалось летом. Уже 7 сентября А. А. Брусилов телеграфировал в Ставку, что огонь противника теперь нельзя подавить, вследствие нехватки тяжелой артиллерии и особенно снарядов для тяжелых орудий. В этом, по мнению главкоюза, заключалось основное отличие осенних боев от летних. Если 22–24 мая оборона неприятеля была просто-напросто раздавлена и потрясена заранее подготовленными русскими артиллерийскими ударами, то теперь ничего не удавалось сделать. И во многом потому, что австрийский фронт был подкреплен германскими дивизиями, прибывшими сюда вместе со своей артиллерией, что сразу же склонило чашу весов в огневом противоборстве на сторону австро-германцев.

Главная причина невозможности подавить огневую оборону врага, по мнению главкоюза – нехватка тяжелой артиллерии. Если русские все еще испытывали проблемы со снабжением действующей армии средствами прорыва, в то же время противник, напротив, усилился техникой. В итоге русские несли большие потери при ничтожных результатах: «При таком положении увеличение числа войск вызывает большие потери, не принося существенной пользы»[456].

Попытки лобовых атак на германские укрепления, превращенные немцами по французскому опыту, в неприступные форты, вели к огромным и одновременно бесцельным жертвам. При этом штаб Юго-Западного фронта не желал отказываться от переноса направления главного удара, продолжая упорствовать в ковельском районе. Здесь даже декларативные намерения наступать на Владимир-Волынский означали, что львиная доля штурмующих частей все равно, так или иначе, будет биться о стены укреплений Ковеля. Таким образом, сведя маневр к лобовому сражению против укреплений врага, генерал Брусилов потерял преимущество: одна только живая сила не могла вырвать победы у технически более сильного неприятеля.

Неудачи на ковельском направлении, ставшие уже перманентными, побудили наконец-то и командование Юго-Западного фронта отказаться от лобовых штурмов укрепленного района, унесших столько напрасных жертв. Но только 1 сентября А. А. Брусилов приказал 8-й армии перенести удар на Владимир-Волынский. Однако при этом основные усилия вновь перекладывались на правый фланг 8-й армии, то есть все равно против Ковельского укрепленного района.

К 1 сентября армии Юго-Западного фронта включали в себя (с учетом отдельных резервных дивизий и бригад) до 30 пехотных и кавалерийских корпусов (нормального двухдивизионного состава):

– 8-я армия: 39-й армейский (3 пехотные и 1 кавалерийская дивизии), 40-й армейский (3 пехотные дивизии), 1-й гвардейский (2 пехотные дивизии), 2-й гвардейский (2 пехотные дивизии), 8-й армейский (2,5 пехотные дивизии), 5-й армейский (2 пехотные дивизии) корпуса. Резерв – 5-й кавалерийский корпус и 2 стрелковые бригады.

– 11-я армия: 45-й армейский (1,5 пехотной и 1 кавалерийская дивизии), 32-й армейский (2 пехотные, 1 кавалерийская дивизии), 5-й Сибирский (2 пехотные дивизии), 17-й армейский (4,5 пехотные дивизии), 7-й армейский (пехотная дивизия и ополченская бригада), 6-й армейский (2 пехотные дивизии) корпуса. Резерв – 3-й кавалерийский корпус, Сводная конная дивизия, стрелковая бригада.

– 7-я армия: 16-й армейский (3 пехотные дивизии), 2-й армейский (2 пехотные дивизии), 33-й армейский (3 пехотные дивизии), 22-й армейский (3 пехотные дивизии), 41-й армейский (2 пехотные, 1 кавалерийская дивизии) корпуса. Резерв – 7-й Сибирский (2 пехотные и 1 кавалерийская дивизии) и 2-й кавалерийский корпуса.

– 9-я армия: 12-й армейский (3 пехотные, 1 кавалерийская дивизии), 11-й армейский (2 пехотные дивизии), 23-й армейский (2 пехотные дивизии), 18-й армейский (3 пехотные и 1 кавалерийская дивизии), 3-й кавалерийский (1 пехотная и 2 кавалерийские дивизии) корпуса. Резерв – одна пехотная дивизия и одна казачья дивизия.

Сосредоточение сил было немалым, однако, конечно, теперь это не могло помочь: 3–7 сентября русские вновь и вновь безуспешно штурмовали позиции противника. Разумеется, что в периоды относительного затишья на фронте той или иной армии и потери были небольшими. Например, в атаках не принимала участия Особая армия В. И. Гурко. Потери Особой армии, в которую входили 5 корпусов за 4 сентября: 3 офицера и 338 солдат ранено, 36 солдат убито и 1 пропал без вести, за 7 сентября – 1 офицер и 31 солдат убито, 107 солдат ранено, 18 пропало без вести[457]. В атаковавших армиях потери были совсем другими.

Если в мае противники имели миллион бойцов с обеих сторон, то к августу через Юго-Западный фронт прошло около 1,5 млн бойцов (1 410 000), числившихся в составе 27 армейских и 4 кавалерийских корпусов. С. Н. Базанов полагает, что это количество «можно считать участниками Брусиловского прорыва», из которых за май – июль было потеряно 30 % или 500 тыс. чел., «что в годы Первой мировой войны считалось неплохим результатом, тем более в наступательной операции»[458].

Рамки прорыва, как такового, действительно варьируются. Май – июнь, плюс июль, все лето, до середины октября. Так или иначе, но впрямь в сентябре южнее Полесья дралось уже до 3 млн бойцов с обеих сторон. И русские, и австро-германцы получали все новые подкрепления и резервы, немедленно бросаемые в «топку» сражений, а после вступления в войну Румынии резервы потекли с удвоенной энергией, в связи с расширением фронта боевых действий.

Удивительно, но факт: в это время разочарованный июльскими неудачами тыл боялся, что русские понесут новое тяжелое поражение, что станет началом нового отступления вглубь империи. Бывший премьер-министр граф В. Н. Коковцов вспоминал, что в конце лета «все опасались новых неудач на фронте, говорили открыто о возможности захвата Петрограда и необходимости заблаговременной эвакуации его…»[459]. Как можно говорить такое после побед Юго-Западного фронта?

Иными словами, в тылу предпочитали вести подрывные разговоры о внутреннем положении страны и государственной власти, а не работать, скрепя зубы, на войну. В Ставке же, напротив, рассчитывали на дальнейшее успешное продвижение. Приказ наштаверха от 29 августа напоминал войскам, что они освобождают свою землю: «По мере постепенного очищения от неприятеля геройскими усилиями нашей армии местностей, захваченных в минувшем году противником, войска вступают в край, где население наше испытало на себе все тяготы германского и австрийского владычества… Своим заботливым отношением к населению и его имуществу, которое осталось у него после ухода неприятеля, можно легко заставить его забыть о тяжелом времени, им пережитом»[460].

Втянувшись в сражение за укрепленные полосы, русские растянулись и подставили свои фланги, которые теперь нечем было обеспечить: передача Особой и 3-й армий в состав Западного фронта означала, что больших резервов на Юго-Западном фронте опять не будет. Притом снабжение Особой армии возлагалось на Юго-Западный фронт. Алексеев телеграфировал Гурко, что «наряды, сделанные уже органами одного фронта по отношению войск, переданных затем по оперативным соображениям на другой фронт, не отменяются, а обязательно выполняются, ибо внезапная отмена ложится всей тяжестью на войска, на что довольствующие органы фронтов совершенно не желают обращать внимания»[461].

Комкор-8 А. И. Деникин вспоминал: «К осени, после прибытия больших немецких подкреплений, установилось какое-то равновесие. Армия атаковала в общем направлении от Луцка на Львов – у Затурцы, Шельвова, Корытницы, вводила в бой большое число орудий и крупные силы, несла неизменно очень тяжелые потери и не могла побороть сопротивления врага. Было очевидно, что здесь играют роль не столько недочеты управления и морального состояния войск, сколько то обстоятельство, что наступил предел человеческой возможности. Фронт, перенасыщенный смертоносной техникой и огромным количество живой силы, стал окончательно непреодолимым и для нас, и для немцев. Нужно было бросить его и приступить, не теряя времени, к новой операции, начав переброску сил на новое направление… В начале [сентября] еще как-то верилось в возможность успеха. Но скоро не только среди офицеров, но и в солдатской массе зародилось сомнение в целесообразности наших жертв…»[462]

И лишь теперь войска 7-й и 11-й армий должны были совместными действиями наступать на Львов. Но что это мероприятие могло дать в условиях, когда австрийские армии стали чуть ли не наполовину состоять из германских войск, а львовское направление вообще защищала Южная германская армия Ботмера? Вдобавок немцы поспешили укрепиться так, словно бы они находились во Франции, где искусство полевой искусственной фортификации достигло своего совершенства.

Начало месяца ознаменовалось и очередной «бойней» для гвардии. С 3 сентября, в течение недели, русские наступали по всему фронту, и везде были отражены. В. В. Вишневский вспоминает о боях под Свинюхами следующим образом: «Истребление гвардии! Атаки 3 и 7 сентября! Никакой артиллерийской подготовки не было. Перед нами густые ряды немецких проволочных заграждений, сквозь которые немыслимо пройти. На проволоке повисли сотни трупов егерей. Под ураганным орудийным и пулеметным огнем мы несколько раз выходили из окопов и с криком „ура“ бросались на проволоку. Падали убитые и раненые. Утопая в жидкой осенней грязи… Более жестокой, более бессмысленной битвы я не видел ни до, ни после боев у Свинюх. Что может быть ужаснее армии без руководства!»[463]

В итоге 13 сентября командир 1-го гвардейского корпуса великий князь Павел Александрович был назначен инспектором войск гвардии, а сменил его ранее командовавший 2-й гвардейской пехотной дивизией потомственный гвардеец (35 лет службы в гвардии) П. П. Потоцкий. В начале августа Потоцкий был назначен на комкора-25. Приказ великого князя Павла Александровича от 9 августа характеризовал однополчанина: «Всегда бодрый и спокойный, требовательный, но справедливый и отзывчивый к подчиненным, знающий дорогу к сердцу офицера и солдата, он умел вовремя появиться среди войск, вовремя сказать ободряющее слово. В лице генерал-лейтенанта Потоцкого гвардия теряет преданного и любящего сына, я лишаюсь опытного боевого помощника, а 2-я гвардейская пехотная дивизия – родного отца – начальника, умевшего управлять не только умом, но и сердцем»[464]. Теперь П. П. Потоцкий вернулся обратно в гвардию с повышением, заменив великого князя.

Правда, в начале сентября великий князь Павел Александрович уже не находился в войсках, отправившись в тыл для получения пресловутой новой должности. В конце месяца командир 2-го гвардейского корпуса Г. О. Раух прислал великому князю несколько писем, в которых изложил свое видение боев первой декады сентября. Раух пишет, что первая общая атака была назначена на 3 сентября, и несмотря на возражения гвардейцев о необходимости предварить атаку разрушением неприятельских укреплений, командарм-8 А. М. Каледин объявил, что «позиции неприятеля полевые, и что достаточно 5-часовой артиллерийской подготовки». Разумеется, атака была отбита. На вопрос штаба армии о причинах неудачи гвардейцы ответили – малая артподготовка. Новый приказ Каледина – день артподготовки и атаковать на следующее утро 7 сентября. Невзирая на то, что 8-й армейский корпус пошел в атаку преждевременно, в 3.00 ночи вместо 4.30, и тем сорвал эффект неожиданности, а 40-й армейский корпус не двинулся с места, чтобы помочь гвардейцам, 1-й гвардейский корпус занял Свинюхский (Квадратный) лес.

Но 14 сентября, воспользовавшись непонятной сменой гвардейцев на 10-ю сибирскую дивизию, немцы контратакой отбили Свинюхский лес, взяв свыше 2 тыс. пленных и 30 пулеметов. На 19 сентября была назначена третья общая атака, и на артподготовку давали полтора дня – «каждый раз Каледин мотивировал это недостатком снарядов». И эта атака была отбита, равно как и попытка удара 21 сентября. Лишь передача гвардии в Особую армию (управление 8-й армии отправлялось в Карпаты) позволила остановить «этого невоспитанного, грубого армейского казака», как Раух выразился о Каледине. В подчинении Гурко тактика действий изменилась: «Нам предписано перейти к упорному, постепенному сближению с противником для постепенного овладения участками его позиции. По-видимому, явилось сознание, что открытыми атаками здесь больше ничего достичь нельзя». Генерал Раух считал, что в определенной степени бессмысленная гибель гвардейцев являлась намеренной, и называет недоброжелателей гвардии – наштаверх М. В. Алексеев, дежурный генерал Ставки П. К. Кондзеровский, начальник штаба Юго-Западного фронта В. Н. Клембовский – «все люди бумажные»[465]. В своих же мемуарах Г. О. Раух добавляет, что Клембовский «был несомненно военно-образованный и умный человек, но морально совмещал в себе все антипатичные черты польской расы и по-моему полагаться на него никогда нельзя было», – чтобы учиться в Академии Генерального штаба, он перешел из католичества в протестантизм[466].

Основные бои здесь развернулись в районе так называемого «Квадратного леса» или, по немецкой терминологии – «Яйцевидного леса». На опушках и среди лесного массива погибли тысячи солдат и офицеров с обеих сторон. История германского 19-го ландверного полка так сообщает о сражениях у деревень Свинюхи и Корытница: «Русская гвардия показала, что она является действительно отборной частью. Бои были ожесточенные, наши потери огромны. Пали почти все командиры рот. Русские держались до конца и бесстрашно умирали, не отступая ни шагу»[467].

Эти сражения стали очередным шагом на пути к подрыву моральной устойчивости войск, проявлениям отдельных инцидентов неповиновения боевым приказам, укоренению психологии пораженчества. Первым явлением стали проклятия командирам со стороны безнадежно атаковавших Ковель гвардейцев. В сентябре – новый этап морального разложения солдатского и офицерского состава, отчетливо видевших, что продвинуться вперед ударом в лоб невозможно, но вынужденных вновь и вновь бросаться в атаки, подталкиваемые приказами высших штабов.

О боях за Квадратный лес рассказывает и командир лейб-гвардии стрелкового Царскосельского полка Э. А. Верцинский: за две атаки в час и четыре часа дня гвардейская стрелковая дивизия потеряла 1366 бойцов: «Надо признать, что атаки велись шаблонно, без достаточной продуманности, без тщательной подготовки и с недопустимой суетливостью и поспешностью». После неудачной атаки 7 сентября было решено «видоизменить способ действий и сначала овладеть Квадратным лесом по частям, ведя систематическую инженерную подготовку подходом летучими сапами и ведением подкопов под неприятельские окопы для производства пороховых взрывов». Русские атаковали 17 и 21 сентября, 1 октября, а 5 октября германцы контрударом отбили все, что взяли русские на окраинах леса. Верцинский говорит, что «к причинам неудачи надо отнести помимо неправильного выбора пункта атаки на фронте гвардейской стрелковой дивизии в охват Квадратного леса еще недостаточную артиллерийскую подготовку, чему в значительной степени мешала крайняя близость неприятельских окопов от наших передовых линий. В результате пулеметные блиндажи противника не были разбиты, а в проволочном заграждении пробиты проходы узкие и в недостаточном числе, что в свою очередь давало неприятелю возможность сосредоточивать свои силы против проходов… Упорные бои накоротке на фронте д. Войнин – Квадратный лес указали, что недостаточно уметь пользоваться ручной гранатой, но еще должна быть особая согласованность во взаимодействиях группы бойцов с ручными гранатами»[468].

Успехи на всех направлениях ограничивались исключительно тактическими выгодами, причем германцы старались повсюду наносить немедленные контрудары, дабы выровнять фронт. Неприятель, выиграв за лето время, сумел из последних сил зацепиться за новые рубежи обороны. Казалось бы, что необходимо лишь минимальное усилие, дабы вновь опрокинуть австрийцев, чьи потери за лето превысили все возможные и невозможные пределы. Немногочисленные германские части, расставленные на наиболее опасных участках фронта, возможно, и не сумели бы удержать яростный напор русских, подобный майскому наступлению. Но этого напора русские теперь и не могли дать.

Тщательно и бережно взлелеянные за зимнюю передышку кадры были беспощадно истреблены в летних сражениях под Ковелем, куда шли лучшие резервы. В сентябре приток пополнений на Юго-Западный фронт практически прекратился, так как в войну вступила Румыния, и требовалось уделить преимущественное внимание 9-й армии П. А. Лечицкого, действовавшей на стыке образовавшегося русско-румынского фронта.

Всего за летний период Юго-Западный фронт разновременно получил на усиление 35 пехотных и 3 кавалерийские дивизии (отсюда и перевес над противником в более чем 300 тыс. чел., при том, что в начале наступления (к 22 мая) этот перевес был вдвое меньше). Но А. А. Брусилов не оправдал надежд Ставки и страны, продолжив все лето бросать войска в топку «ковельской бойни».

В свою очередь, австро-германцы делали все возможное, чтобы усилить качество своих изрядно потрепанных летними боями войск. В 1916 г. немецкое командование приказало формировать части специального назначения – штурмовые батальоны при каждой армии или сводной группе; кроме того, каждая рота должна была иметь один штурмовой взвод. Именно на эти части выпадала участь служить острием при атаках и контратаках.

Первоначально штурмовые батальоны формировались на Западном фронте, где противоборствующие стороны не могли выйти из тупика вязкой позиционной борьбы. Но затем эта практика распространилась и на Восточный фронт. Более того – в конце лета к формированию штурмовых батальонов приступило и австро-венгерское командование, для чего австрийские офицеры откомандировывались во Францию, дабы ознакомиться на практике с действиями специальных частей. Смысл создания штурмовых войск предстает, например, в приказе командующего 7-й германской армией (Франция) Р. фон Шуберта от 13 сентября: «Специальное обучение штурмовому делу становится совершенно необходимым. Продолжительность войны, развитие технических средств противника и успехи его пехоты, наконец, трудности, представляемые окопным боем как для офицеров, так и для солдат, все это заставляет не только усилить наступательную мощь пехоты и сапер, но и отдать в распоряжение командного состава какую-нибудь часть специального назначения, обученную с особой тщательностью»[469].

Противник сумел рационально использовать свои резервы, распределяя их по оперативным группам, перебрасывавшихся с одного участка фронта на другой, в зависимости от степени тяжести создававшегося там кризиса. С. Г. Нелипович считает, что остановить русское наступление «в большой степени удалось именно путем заблаговременного создания сильных резервов и быстрой переброски подкреплений. Однако на первом этапе противник увлекался нагромождением резервов, что ослабляло войска первой линии, в несколько раз иногда уступавшим по численности атакующим. Только к осени была выработана система ударных резервов, находящихся в распоряжении командующих многочисленными оперативными группами»[470].

В этот момент Алексеев в очередной раз предложил Брусилову перенести главный удар в 7-ю и 9-ю армии, то есть на южный фас Юго-Западного фронта. Такое предложение обосновывалось, во-первых, намерением использовать успехи командарма-9 и командарма-7, а во-вторых, содействовать румынам. Однако главкоюз в очередной раз отказался (хотя только-только сам вроде бы решился наступать на Владимир-Волынский) и, вновь получив 10 сентября на свой фронт Особую армию, возобновил удары по Ковелю.

Очевидно, А. А. Брусилов, как некогда французский главнокомандующий Ж. Жоффр под Верденом и на Сомме, полагал, что враг выдыхается, и необходимо сделать какое-то полумифическое, но от того не менее навязчивое последнее усилие, чтобы вырвать победу за болота, где уже лежали десятки тысяч русских трупов. Шесть корпусов Особой армии и должны были сделать это самое усилие.

Представляется, что на львовском направлении шесть относительно свежих корпусов воистину получили бы победу. Но немцы имели превосходную разведку. За три дня до предполагавшегося русского наступления, 14 сентября, противник ударил по стыкам Особой и 8-й армий, занимаемой ударной группой из 1-го гвардейского (гвардия была передана в 8-ю армию), 8-го армейского и 4-го Сибирского корпусов, захватив до 3 тыс. пленных. Сибиряки (9-я и 10-я Сибирские стрелковые дивизии) потеряли 48 пулеметов, 3700 винтовок и 2 полевых орудия[471]. Не имея исходной оборонительной группировки, русские были опрокинуты. Этим положение русских на ковельском фронте лишь ухудшилось.

Главкоюз не отказался и от возобновления наступления по всему фронту в прежней группировке. Только теперь 11-я армия по-прежнему наступала на Львов, а 7-я армия – на Галич. В сентябре в 7-й армии достигла своего максимума концентрация войск в одной армии – 25 пехотных дивизий, по утверждению начальника штаба 7-й армии – Н. Н. Головина. Но, разбросав силы на стоверстном фронте, ни В. В. Сахаров, ни Д. Г. Щербачев не могли добиться успеха, а потому командарм-7 на свой страх и риск решился содействовать удару соседа. В боях у Ценювке противник был потеснен, но и только, так как командарм-11 заранее не был уверен в успехе, и ограничился локальными действиями.

Характерно, что войска 7-й армии на своем пути встретили турецкий корпус (в середине лета немцы потребовали отправки в Венгрию 2 болгарских и 2 турецких дивизий[472]). Участник войны сообщает, что еще ранним утром 20 августа команда разведчиков 186-го пехотного Асландузского полка (47-я пехотная дивизия В. В. Болотова из состава 16-го армейского корпуса) вышла в поиск. Разведчики (семь солдат и прапорщик) сумели пристроиться к возвращавшимся в свои окопы австрийским пикетам, которые должны были смениться. Русских приняли за своих, и потому разведчикам удалось в передовом неприятельском окопе схватить первого попавшегося солдата, от ошеломления не оказавшего никакого сопротивления. «Языком» оказался турок из состава 15-го турецкого корпуса, только что переброшенного в Галицию, где австро-германцам не хватало сил. Рассказчик пишет: «Появление перед нами турок было настолько неожиданно даже и для штаба армии, и он так был заинтересован в быстром опросе, что в штаб полка немедленно был выслан для турка автомобиль, на котором тот и был отправлен непосредственно в штаб армии»[473].

Действительно, по просьбе немцев турецкий военный министр и фактический диктатор младотурецкого правительства Энвер-паша выделил для галицийского театра военных действий 15-й армейский корпус Шевки-паши в составе 19-й и 20-й пехотных дивизий. Тем самым был ослаблен район Стамбула, однако в связи с тем, что русская Ставка продолжала упорствовать в нежелании проведения Босфорской десантной операции, турки смогли пойти на этот шаг без особенного риска для себя. Турецкие солдаты и офицеры тут же, на фронте, переучивались немцами на германский манер и получали дополнительную технику. Как говорит Э. Людендорф, «в составе германской Южной армии турки дрались хорошо, несмотря на то, что им приходилось изучать и приспосабливаться к совершенно новым для них боевым методам».

Но главный удар, к сожалению, наносился не здесь, так что удары 11-й и 7-й армий лишь отвлекали на себя противостоявшего противника. С 19 по 22 сентября шесть армейских корпусов вновь и вновь бросались на Ковель. Первоначально сроки наступления были назначены на 17-е число, однако в этот день германская группа Г. фон Марвица у местечка Свинюхи нанесла поражение русскому 4-му Сибирскому корпусу Л. О. Сирелиуса: 9-я (И. И. Регульский) и 10-я (А. Г. Елчанинов) Сибирские стрелковые дивизии. Неудача оказалась столь резонансной, что 18 сентября Ставка запросила штаб Юго-Западного фронта о потерях корпуса: «Сообщить подробности боя и выяснить, при каких обстоятельствах так много чинов осталось на поле сражения, почему отступление могло быть так стремительно, и почему при такой насыщенности войсками армии корпус не был своевременно поддержан»[474].

Новый штурм ковельского укрепленного района продолжался четыре дня. Тактика действий русских войск на ковельском направлении была скопирована с действий немцев под Верденом. То есть с той самой операции, которая, по признанию самих же германских военачальников, вызывала дрожь у столь дисциплинированных войск, как немецкие. При этом, как отмечает А. А. Керсновский, «энергия и напористость генерала Гурко шли только во вред, умножая без всякой нужды и без того громадные потери». Генерал-квартирмейстер войск гвардии Б. В. Геруа, отмечая чрезвычайную насыщенность ударных армий войсками, дает следующую характеристику действий Особой армии осенью 1916 г.: «В сущности, армия в этот период, занималась не боевой тактикой, а статистикой потерь. Идея Гурко была: долбить, но не разрушать боеспособности своих войск. Как только долбящая единица понесла „довольно потерь“, она сменялась другой. Для того и понадобилось 13 корпусов. В то время, как боевая линия обозначала шаг на месте, тыл армии по ночам кипел жизнью – все куда-нибудь маршировали. Смена одних частей другими этого требовала»[475].

А. М. Зайончковский считает, что упорство генерала Гурко заключалось в его мнении, что «всякий перерыв заставит начинать все сначала и сделает напрасными понесенные потери… приказания [Гурко] привели к упорным, ежедневным кровопролитным боям отдельных корпусов и дивизий без общей связи и без решительного результата»[476]. Сам же В. И. Гурко в своих воспоминаниях отмечал, что главная цель атак Особой армии заключалась в поддержке Румынии. Он пишет, что осенью армия предприняла 5 попыток наступления – «за это время в атаках, оказавшихся для обеих сторон весьма кровопролитными, успели поучаствовать почти все мои дивизии. Однако прежде, чем боеспособность частей успевала снизиться наполовину, их отводили в резерв для быстрого пополнения. Ближе к концу октября вся артиллерия и пехота пришли в такой беспорядок, что для правильной реорганизации армейских корпусов потребовалась новая перегруппировка войск»[477].

Энергичные люди необходимы там, где победа летит на крыльях, а брать человеческим мясом технически превосходную оснащенную крепость, каковой теперь уже на деле стал Ковель, невозможно. Но раз резервы прибывают – почему бы и не атаковать? В сентябре 1916 г. в Особую армию на пополнение прибыло 126 маршевых рот – 28 889 солдат, в октябре – 67 (16 308), в ноябре – 163 (37 600), в декабре – 93 (21 313). Пехота Особой армии к 1 сентября – 199 926 чел., к 1 октября – 381 022, к 1 ноября – 383 188, к 1 декабря – 334 073 чел.[478] Как видно из этих цифр, за осень количество пехоты в Особой армии выросло почти вдвое. Разумеется, это не пополнения – это новые войска, передаваемые Гурко для атак на ковельском направлении.

Сознавая бессилие атак Особой армии, в Ставке Верховного командования прямо потребовали перенести усилия на юг, перебросив в Буковину управление 8-й армии. В разговоре по прямому проводу 21 сентября Алексеев указал, что надо остановить атаки 8-й и Особой армий, а атаковать 7-й армией, дабы перебросить резервы в 9-ю армию. Но начальник штаба Юго-Западного фронта В. Н. Клембовский ответил, что Брусилов «рассчитывает на достижение положительных результатов при атаке 8-й и Особой армиями, так как у них имеется много в резерве и повторением атак можно добиться истощения резервов противника ранее наших». Клембовский привел и психологические мотивы А. А. Брусилова: «Главнокомандующему очень жаль бросать раз начатую операцию, так как надежды на ее успех имеется еще много». Вечером того же дня Алексеев сообщил теперь уже самому Брусилову, что на всеподданнейшей записке по итогам разговора Алексеева с Клембовским царь написал: «Я решительно против дальнейшего развития операции 8-й и Особой армии, обещающей нам минимальный успех при громадных потерях». Алексеев не без иронии запросил главкоюза: «Какие вы приведете соображения?»[479]

На царя, который и сам уже высказывался против возобновления наступления на Ковель, влияла даже супруга: 25 сентября императрица Александра Федоровна писала Николаю II: «О! Дай снова приказ Брусилову остановить эту бесполезную бойню, младшие чувствуют, что начальники их тоже не имеют никакой веры в успех там – значит, повторять безумства Германии под Верденом? …Наши генералы не считают живых, они привыкли к потерям, а это грех; вот когда есть уверенность в успехе, тогда другое дело». Через два дня император твердо распорядился приостановить дальнейшее развитие сражения под Ковелем и на Стоходе[480].

Примечательно, что до приостановки наступления по царскому повелению, Особая армия успела-таки предпринять последний штурм Ковельского укрепленного района: с 25 сентября по 3 октября. При этом в первую линию был введен переданный из 11-й армии 8-й армейский корпус В. М. Драгомирова. Прапорщик 405-го пехотного Льговского полка К. В. Ананьев вспоминал, что эти бои, в которых полки участвовали по нескольку раз, имея пару-тройку дней на отдых после неудачи и вновь бросаемые вперед на новую неудачу, производили самое тяжелое впечатление на солдат и офицеров, так как все понимали, что достичь успеха нельзя. Окопы были завалены трупами, тылы – ранеными, а веры в победы не было в силу объективных обстоятельств: «Беспрерывные атаки, да еще неудачные, такая страшная сила артиллерии, потери товарищей, и кровь, кровь, трупы, по которым нужно идти в атаку. Все это складывается в такую ужасную мораль, что каждый солдат думает: „Ну вот, в этом бою меня обязательно убьют“»[481].

Офицер-гвардеец вспоминает, что, начиная с сентября, высшие штабы стали требовать от гвардейцев и сибиряков перманентного проведения небольших боев – за отдельный окоп, за трофейный пулемет и т. д. Но непременно – в виде боя. Информация об активности войск шла в газеты, реляции, Ставку, союзникам, а войска несли никому не нужные потери последними остававшимися в живых лучшими людьми. В том числе – гвардейцами. Например, приказ по Юго-Западному фронту от 30 сентября предписывал прочесть в войсках о подвиге стрелка лейб-гвардии 3-го стрелкового полка Василия Христофорова, который во время разведки глубины неприятельского расположения 19 сентября и схватки с противником в лесу был ранен в обе ноги и не был найден отступавшими товарищами. Как говорилось в приказе, «семь суток лежал он в лесу без пищи и питья, с загноившимися ранами, выжидая удобной минуты вернуться в родной полк, и только в ночь на 26-е число подполз к нашим окопам и совершенно обессиленный от перенесенных страданий и лишений» был поднят своими. Наградами герою стали Георгиевский крест и звание унтер-офицера[482].

В гвардии в излишних потерях винили командарма-8 А. М. Каледина, под чьей подписью приходили приказы, а также собственное командование – командиров корпусов, которые, по недостатку гражданского мужества, не сумели настоять на отмене этих кровавых и бесполезных боев. Н. П. Поморский-Толлер рассказывает об одном таком бое, когда одна рота была брошена в атаку на целехонькие проволочные укрепления только потому, что чего-либо эдакого потребовали в штабе армии. Другой гвардейский офицер – командир 2-го лейб-гвардии стрелкового полка – пишет, что в осенних боях «ряд повторных атак предписывались свыше стратегическими соображениями, имели целью удержать значительные силы противника в этом направлении и лишить его возможности переброски части сил на другие фронты. Все это должно было быть достигнуто ценой значительно меньшей крови»[483].

Лишь нехватка снарядов вынудила русских военачальников прекратить уже давно ставшие бессмысленными атаки на ковельском направлении. Четыре русских корпуса понесли новые громадные потери, «благо», что у немцев пока еще хватало металла, а русские военачальники наивно полагали, что в России еще достаточно людей. В декабре 1916 г. военный министр представит высшему генералитету сведения, согласно которым запас людей в Российской империи будет даже ниже, нежели во Франции. Это – также результат военного неискусства русских генералов, в привычку которых вошло разменивать кровь и героизм людей на металл и порох.

С другой стороны, упорный штурм ковельского укрепленного района являлся составной частью большой политики. Как раз в конце сентября французы требовали от русских оказать помощь отступавшим на всех участках румынам. При этом французы не собирались оказать помощь Румынии силами своей Салоникской армии М.-П.-Э. Саррайля, хотя на стадии втягивания Румынии в войну на стороне Антанты эта помощь твердо гарантировалась.

Пытаясь побудить англо-французов все-таки оказать поддержку Румынии, император Николай II ссылался на удары армий Юго-Западного фронта на ковельском направлении. В телеграмме французскому президенту Р. Пуанкаре от 4 октября царь указывал: «Измеряя усилия, предпринятые Россией для поддержки Румынии, надо учитывать исключительную растянутость Русского фронта. Всякое снятие войск с этого фронта опасно утончает линию обороны и увеличивает трудность сосредоточения, в случае наступления, достаточного количества сил на угрожаемом участке. Последствия этих мероприятий особенно вредны, учитывая наш недостаток в тяжелой артиллерии и снарядах для нее. Надо также считаться с непрекращающейся чрезвычайной активностью, развиваемой русской армией на фронте генерала Брусилова, активностью, поддерживаемой в общих интересах союзников»[484].

Впрочем, русскому императору так и не удалось побудить французов предпринять наступление от Салоник. Вся тяжесть борьбы в Румынии легла на плечи русских, вскоре, разумеется, оказавшихся виноватыми в разгроме румынской армии и оккупации румынской территории. Французы, умыв руки уже в сентябре, за два месяца до поражения румынских вооруженных сил, вышли сухими из воды. А образование в конце года Румынского фронта, где на 70 тыс. румынских солдат, уцелевших в предшествовавших боях, пришлось миллион русских штыков и сабель, поглотило последние русские резервы.

Уверенность союзников в неисчерпаемости русского человеческого ресурса была полна необоснованного оптимизма, что накануне войны, что и в ходе ее. Между тем в Российской империи кончалась и живая сила: кампания 1916 г. далась действующей армии очень нелегко. По данным Главного управления Генерального штаба, русские фронты к 1 октября включали в себя следующее количество людей и лошадей (по списку / налицо)[485]:

«Ковельские бойни» (как видно из вышеприведенной таблицы, разница между наличным и списочным составом армий Юго-Западного фронта исчисляется в 1,3 млн чел.) не могли бесследно пройти для войск армий Юго-Западного фронта. По донесениям военных цензоров в октябре настроение личного состава действующей армии значительно понизилось, по сравнению с предыдущим периодом, так как солдаты потеряли веру в победу. Почти 50 % писем было проникнуто угнетенным состоянием, из которых до 65 % – в связи с продолжительностью войны. В то же время, когда стало ясно, что прорыв не удался, согласно докладу петроградского охранного отделения, и в тылу «резко отметилось исключительное повышение оппозиционности и озлобленности настроений».

Итоги

Наступление армий русского Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 г. стало первой успешной фронтовой операцией коалиции стран Антанты. Более того – это был первый прорыв неприятельского фронта в стратегическом масштабе. Примененные командованием русского Юго-Западного фронта новшества в смысле организации прорыва неприятельского укрепленного фронта стали первой и сравнительно успешной попыткой преодоления «позиционного тупика», ставшего одной из приоритетных характеристик боевых действий периода Первой мировой войны 1914–1918 гг.

Тем не менее достичь победы в борьбе посредством вывода из войны Австро-Венгрии так и не удалось. Ослепляющие победы мая – июня были утоплены в крови громадных потерь «мясорубок» июля – октября, а победоносные стратегические результаты войны на Восточном фронте канули втуне. И в этом вопросе далеко не всё (хотя и, бесспорно, очень многое) зависело от главнокомандования Юго-Западного фронта, которому принадлежит честь организации, подготовки и проведения прорыва неприятельской обороны в 1916 г.

Оперативно-стратегическое планирование русской Ставки Верховного командования на кампанию 1916 г. подразумевало проведение стратегического наступления на Восточном фронте соединенными усилиями войск всех трех русских фронтов – Северного (командующий – А. Н. Куропаткин, с 1 августа – Н. В. Рузский), Западного (командующий – А. Е. Эверт) и Юго-Западного (командующий – А. А. Брусилов). К сожалению, ввиду определенных обстоятельств преимущественно субъективного характера данное планирование так и не удалось воплотить в жизнь. Вследствие ряда причин предполагаемая Ставкой в лице начальника штаба Верховного главнокомандующего М. В. Алексеева операция группы фронтов вылилась лишь в отдельную фронтовую операцию армий Юго-Западного фронта, в который в разные периоды входило от 4 до 6 армий.

Позиционная борьба предполагает большие потери. Особенно – со стороны наступающего. Особенно – если не удалось совершить прорыв обороны противника и тем самым компенсировать собственные потери, понесенные в ходе штурма. Во многом упорство командования Юго-Западного фронта на раз заданном направлении и пренебрежение высших штабов к потерям в личном составе действующих войск объясняются внутренней логикой неожиданно вставшей перед всеми сторонами позиционной борьбы и вытекающими отсюда способами и методами ведения боевых действий.

Как говорят современные авторы, разработанная странами Антанты стратегия «размена» как средство разрешения выхода из тупика позиционной войны, не могла не привести к самым катастрофичным результатам, так как, прежде всего, «подобный образ действий чрезвычайно негативно воспринимается собственными войсками»[486]. Обороняющийся несет меньшие потери, ибо может в большей мере использовать преимущества техники. Именно такой подход надломил и германские армии, бросаемые под Верден: солдат всегда надеется выжить, но в том сражении, где ему наверняка суждено погибнуть, солдат испытывает только ужас.

Что же касается потерь, то данный вопрос весьма и весьма спорен. При этом не столько цифрой потерь вообще, сколько соотношением их между противоборствовавшими сторонами. Устоявшиеся в отечественной историографии цифры соотношения потерь составляют: 1,5 млн, в том числе треть военнопленными, у противника, против 500 тыс. у русских. Трофеи русских составили 581 орудие, 1795 пулеметов, 448 бомбометов и минометов. Эти цифры берут свое начало с примерного подсчета данных официальных сообщений, впоследствии обобщенных в «Стратегическом очерке войны 1914–1918 гг.». Ч. 5. М., 1923.

Спорных нюансов здесь множество. Во-первых, это временные рамки. Около полумиллиона человек Юго-Западный фронт потерял лишь в мае – середине июля. В то же время австро-германские потери в полтора миллиона человек исчисляются на срок до октября месяца. К сожалению, в ряде солидных работ временные рамки вовсе не указываются, что лишь затрудняет понимание истины. При этом цифры даже в одном и том же труде могут быть разными, что объясняется неточностью источников. Можно подумать, что подобное умалчивание может затмить подвиг русских людей, не имевших равного с врагом оружия, и потому вынужденных платить своей кровью за неприятельский металл.

Во-вторых, это соотношение числа «кровавых потерь», то есть убитыми и ранеными, с числом пленных. Так, в июне – июле из армий Юго-Западного фронта поступило максимальное количество раненых за всю войну: 197 069 чел. и 172 377 чел. соответственно. Даже в августе 1915 г., когда обескровленные русские армии откатывались на восток, месячный приток раненых составлял цифру в 146 635[487].

Все это говорит о том, что кровавые потери русских в кампании 1916 г. были большими, нежели даже в проигранной кампании 1915 г. Этот вывод дается нам выдающимся отечественным военным ученым генералом Н. Н. Головиным, занимавшим в ходе наступления армий Юго-Западного фронта должность начальника штаба 7-й армии. Головин говорит, что в летней кампании 1915 г. процент кровавых потерь составил 59 %, а в летней кампании 1916 г. – уже 85 %. При этом в 1915 г. в плен угодило 976 тыс. русских солдат и офицеров, а в 1916 г. – всего 212 тыс.

Цифры австро-германских военнопленных, взятых в качестве трофеев войсками Юго-Западного фронта, в различных работах также варьируются от 420 тыс. до «более 450 тыс.», а то и «подравниваются» до 500 тыс. чел. Все-таки разница в 80 тыс. чел. весьма существенна!

В западной историографии порой называются и совсем уж чудовищные цифры. Так, Оксфордская энциклопедия говорит своему широкому читателю, что в ходе Брусиловского прорыва русская сторона потеряла миллион человек убитыми. Выходит, что почти половину всех безвозвратных потерь русская армия за период участия Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917 гг.) понесла именно на Юго-Западном фронте в мае – октябре 1916 г.

Встает закономерный вопрос: а что же русские делали раньше? Эта цифра, ничтоже сумняшеся, преподносится читателю, несмотря на то, что еще британский военный представитель при русской Ставке А. Нокс сообщал, что около миллиона человек составили общие потери Юго-Западного фронта. При этом А. Нокс справедливо указывал, что «Брусиловский прорыв стал самым выдающимся военным событием года. Он превосходил другие операции союзников и по масштабу захваченной территории, и по количеству уничтоженных и взятых в плен солдат противника, и по числу вовлеченных вражеских частей».

Цифра в 1 000 000 потерь (это – опора на официальные данные русской стороны) дается еще столь авторитетным исследователем, как Б. Лиддел-Гарт. Но! У него ясно сказано: «Общие потери Брусилова, хотя и ужасные, составившие 1 млн человек…» То есть здесь совершенно справедливо говорится обо всех потерях русских – убитыми, ранеными и пленными. А по версии Оксфордской энциклопедии можно подумать, что армии Юго-Западного фронта, следуя обычному соотношению между безвозвратными и иными потерями (1:3), потеряли до 4 млн чел. Согласимся, что разница более чем в 4-кратном размере – все-таки вещь весьма существенная. А всего-то добавили одно-единственное слово «убитыми» – и смысл меняется самым коренным образом.

Недаром ведь в западной историографии почти не вспоминают о русской борьбе 1915 г. на Восточном фронте – той самой борьбе, что позволила союзникам создать свои вооруженные силы (прежде всего, Великобритания) и тяжелую артиллерию (Франция). Той самой борьбе, когда русская действующая армия и потеряла большую часть своих сыновей, оплачивая русской кровью устойчивость и отдых Французского фронта.

А тут потери лишь убитыми: миллион человек в 1916 г. и миллион до Брусиловского прорыва (общая цифра в два миллиона убитых русских дается в большинстве западных исторических трудов), вот и логический вывод, что русские в сражениях на континенте прилагали в 1915 г. ничуть не большие усилия по сравнению с англо-французами. И это в то время, когда на Западе шло вялое позиционное «перепихивание», а весь восток полыхал в огне!

Наиболее объективными представляются данные Н. Н. Головина, который называет общую цифру русских потерь в летней кампании 1916 г. с 1 мая по 1 ноября в 1,2 млн убитыми и ранеными, и 212 тыс. пленными. Ясно, что сюда должны входить также потери армий Северного и Западного фронтов, а также русского контингента в Румынии с сентября месяца. Если вычесть из 1 412 000 предполагаемые потери русских войск на других участках фронта, то на долю Юго-Западного фронта останется не более 1,2 млн потерь.

Однако эти цифры не могут быть окончательными, так как и Н. Н. Головин мог ошибаться: его труд «Военные усилия России в Мировой войне» чрезвычайно точен, но в отношении исчисления потерь в людском составе сам автор оговаривается, что приводимые данные являются лишь максимально приближенными, согласно авторским вычислениям. В определенной степени эти цифры подтверждаются данными начальника военных сообщений при Ставке С. А. Ронжина, который говорит, что за весну – лето 1916 г. с Юго-Западного фронта в ближний и дальний тыл было вывезено свыше миллиона раненых и больных[488].

В одном из подробных новейших исследований показывается, что уже к концу июля Юго-Западный фронт потерял 738 355 чел., в том числе 167 841 – убитыми[489]. Разумеется, бои продолжались и далее. И если брать еще начало октября – последние сражения на ковельском направлении, то очевидным станет приближение к цифре в 1,2 млн чел.

Следует отметить, что цифра западных исследователей в 1 млн чел., потерянных русскими армиями в ходе Брусиловского прорыва за весь период ударов Юго-Западного фронта с мая по октябрь, не является «взятой с потолка». Цифра в 980 тыс. чел., потерянных армиями Брусилова, была указана французским военным представителем на Петроградской конференции февраля 1917 г. Н.-Ж. де Кастельно в рапорте французскому военному министерству от 25 февраля. Очевидно, что это – та официальная цифра, что была названа французам русскими коллегами самого высокого уровня – прежде всего, исполняющим обязанности наштаверха В. И. Гурко.

Что же касается австро-германских потерь, то и здесь можно встретить самые различные данные, различающиеся чуть ли не в миллион человек. Самые большие цифры неприятельских потерь были названы самим А. А. Брусиловым в своих воспоминаниях: свыше 450 тыс. пленных и свыше 1,5 млн убитыми и ранеными за период с 20 мая по 1 ноября. Эти данные, основанные на официальных донесениях русских штабов, и были поддержаны всей последующей отечественной историографией.

В то же время зарубежные данные не дают столь громадного соотношения потерь между сторонами. Например, венгерские исследователи, не приводя, правда, временных рамок Брусиловского прорыва, называют потери русских войск в более чем 800 тыс. чел., при потерях австро-венгров (без немцев) «приблизительно 600 тыс. человек»[490]. Такое соотношение ближе к истине.

И в отечественной историографии существуют довольно осторожные точки зрения по данному вопросу, корректирующие как число русских потерь, так и соотношение потерь противоборствующих сторон. Специально исследовавший данный вопрос С. Г. Нелипович справедливо пишет: «Прорыв у Луцка и на Днестре действительно потряс австро-венгерскую армию. Однако уже к июлю 1916 г. она оправилась от поражения и с помощью германских войск смогла не только отразить дальнейшие атаки, но и разгромить Румынию… Противник уже в июне разгадал направление главного удара и затем отразил его с помощью мобильных резервов на узловых участках фронта». Далее, С. Г. Нелипович считает, что австро-германцы потеряли на Восточном фронте до конца 1916 г. «чуть более 1 000 000 человек». И если против армий генерала Брусилова с других фронтов было переброшено 35 дивизий, то Румыния потребовала для своего разгрома 41 дивизию.

Следовательно, дополнительные усилия австро-германцев были в большей степени направлены не столько против русского Юго-Западного фронта, сколько против румын. Правда, следует учитывать, что в Румынии также действовали русские войска, которые к концу декабря 1916 г. составили новый (Румынский) фронт в 3 армии, насчитывавших в своих рядах 15 армейских и 3 кавалерийских корпуса. Это – более миллиона русских штыков и сабель при том, что собственно румынских войск на фронте находилось уже не более 70 тыс. человек. Не вызывает сомнений, что с ноября львиную долю союзных войск в Румынии составляли уже русские, против которых, собственно говоря, и сражались те самые 41 австро-германская дивизия, понесшие в борьбе с румынами в Трансильвании и под Бухарестом не столь уж тяжелые потери.

В то же время С. Г. Нелиповичем называются и данные о потерях Юго-Западного фронта: «Только по приблизительным подсчетам по ведомостям Ставки, Юго-Западный фронт Брусилова потерял с 22 мая по 14 октября 1916 г. 1,65 млн чел.», в том числе 203 тыс. убитыми и 152,5 тыс. пленными. «Именно это обстоятельство и решило судьбу наступления: русские войска благодаря „методе Брусилова“ захлебнулись собственной кровью». Также С. Г. Нелипович справедливо пишет, что «операция не имела четко поставленной цели. Наступление развивалось ради самого наступления, в котором априори предполагалось, что противник понесет большие потери и задействует больше войск, нежели русская сторона». То же самое можно было наблюдать в сражениях под Верденом и на Сомме[491]. Справедливо, и что армии Юго-Западного фронта не смогли выйти на оперативный просто, разрезать вражеский фронт, разгромить австро-венгерскую армию. То есть – цель Ставки на кампанию 1916 г. не была реализована[492].

Н. Н. Головин указывал, что с 1 мая по 1 ноября все русские войска на Восточном фронте потеряли 1 412 000 чел. То есть это – на всех трех фронтах плюс Кавказская армия, где в 1916 г. было проведено три масштабные операции – Эрзерумская и Трапезундская наступательные и Огнотская оборонительная. Тем не менее называемые цифры русских потерь в различных источниках значительно расходятся (более 400 000!), и вся проблема заключается, очевидно, в исчислении потерь противника, которые даются, прежде всего, согласно ссылкам на официальные австро-германские источники, не отличающиеся надежностью.

Утверждения о ненадежности австро-германских источников уже неоднократно поднимались в мировой историографии. В то же время цифры и данные солидных монографий и обобщающих трудов базируются как раз на официальных данных, за неимением прочих. Сопоставление различных источников, как правило, дает тот же результат, так как все преимущественно исходят из одних и тех же данных. Например, русские данные также грешат большой неточностью. Так, отечественный труд «Мировые войны XX века», исходящий из официальных данных государств – участниц войны, называет потери Германии в войне: 3 861 300 чел. всего, в том числе 1 796 000 погибших[493]. Если учитывать, что большую часть своих потерь немцы понесли все-таки во Франции, а кроме того, сражались на всех без исключения фронтах войны, то ясно, что больших цифр потерь против русского Юго-Западного фронта ожидать нельзя.

В другой своей публикации[494] С. Г. Нелипович представил австро-германские данные о потерях армий Центральных держав на Восточном фронте. По ним выходит, что в кампанию 1916 г. противник потерял на востоке 52 043 чел. убитыми, 383 668 пропавшими без вести, 243 655 ранеными и 405 220 больными. Это и есть те самые «чуть более 1 000 000 человек». Б. Лиддел-Гарт также указывает, что в руках русских оказалось 350 тыс. пленных, а не полмиллиона. Хотя, как представляется, соотношение между ранеными и убитыми как 9 к 2 – это преуменьшение безвозвратных потерь.

Все-таки донесения русских командиров в полосе военных действий армий Юго-Западного фронта и воспоминания русских участников событий дают во многом иную картину. Таким образом, вопрос о соотношении потерь противоборствующих сторон остается открытым, так как наверняка данные обеих сторон грешат неточностью. Очевидно, истина и впрямь, как всегда, находится где-то посередине. Так, западный историк Д. Террейн приводит несколько иные цифры по всей войне, представленные самими немцами: 1 808 545 убитых, 4 242 143 раненых и 617 922 пленных. Как видим, разница с вышеназванными цифрами относительно небольшая, но тут же Террейн оговаривается, что, по подсчетам союзников, немцы потеряли пленными 924 000 чел. (отличие на треть!), так что «очень возможно, что в такой же степени занижены и две другие категории»[495].

Также и А. А. Керсновский в своей работе «История русской армии» постоянно указывает на тот факт, что австро-германцы занижали действительное число своих потерь в сражениях и операциях, порой в 3–4 раза, одновременно чрезмерно завышая потери своих противников, особенно русских. Понятно, что такие данные немцев и австрийцев, подаваемые в ходе войны в качестве отчета, полностью перешли в официальные труды. Достаточно вспомнить цифры Э. Людендорфа о 16 русских дивизиях 1-й русской армии на первом этапе Восточно-Прусской наступательной операции августа 1914 г., кочующие по всем западным и даже российским исследованиям. Между тем в 1-й армии в начале операции числилось всего 6,5 пехотной дивизии, а 16 не было вообще и к окончанию.

Например, поражение русской 10-й армии в Августовской операции января 1915 г. и пленение немцами 20-го армейского корпуса выглядят так, что германцами якобы было взято в плен 110 тыс. чел. Между тем, по отечественным данным, все потери 10-й армии (к началу операции – 125 тыс. штыков и сабель) составили не более 60 тыс., в том числе большая часть, несомненно – пленными. Но ведь не всю же армию! Недаром немцы не только не сумели развить свой успех, остановившись напротив русских оборонительных рубежей на реках Бобр и Неман, но и были отбиты после подхода русских резервов.

На наш взгляд, Б. М. Шапошников однажды справедливо отметил, что «германские историки твердо усвоили правило Мольтке: в исторических трудах „писать правду, но не всю правду“»[496]. Применительно к Великой Отечественной войне о том же – заведомо ложном преувеличении сил противника немцами во имя превознесения собственных усилий – говорит и С. Б. Переслегин: «В целом это утверждение является следствием умения немцев путем несложных арифметических манипуляций создать после сражения его альтернативную Реальность, в которой противник всегда бы имел превосходство (в случае немецкого поражения – многократное)»[497].

Здесь надо привести еще одно любопытное свидетельство, которое, быть может, хотя бы в небольшой степени может пролить свет на принцип подсчета потерь в русских армиях в период проведения Брусиловского прорыва. С. Г. Нелипович, называя потери Юго-Западного фронта в 1,65 млн чел., указывает, что это есть данные подсчета потерь, согласно ведомостям Ставки, то есть, очевидно, согласно сведениям, прежде всего, представляемым штабом Юго-Западного фронта в высшие инстанции. Так вот по поводу подобных ведомостей, интересное свидетельство можно получить от дежурного генерала при штабе 8-й армии графа Д. Ф. Гейдена. Именно этот институт штаба должен был составлять ведомости потерь. Граф Гейден сообщает, что в бытность А. А. Брусилова командармом-8 он умышленно завышал потери вверенных ему войск: «Сам Брусилов часто меня преследовал за то, что я слишком придерживаюсь истины и показываю высшему начальству, то есть штабу фронта то, что в действительности есть, а не преувеличиваю цифр потерь и нужных пополнений, вследствие чего нам присылалось меньше того, что нам нужно»[498].

Брусилов, стремясь добиться присылки большого количества пополнений, уже в 1914 г., будучи тогда еще командармом-8, приказывал преувеличивать цифры потерь, дабы получить в свое распоряжение больше резервов. Вспомним, что резервы Юго-Западного фронта к 22 мая 1916 г., сосредоточенные позади 8-й армии, составляли всего лишь две пехотные и одну кавалерийскую дивизию. Резервов не хватало даже для того, чтобы развить успех: это обстоятельство, например, вынудило командарма-9 П. А. Лечицкого посадить в окопы 3-й кавалерийский корпус графа Ф. А. Келлера, так как больше некем было прикрыть оголившийся, вследствие вывода пехотных корпусов на намеченные для прорыва участки, фронт.

Вполне возможно, что и в 1916 г., на посту главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта, А. А. Брусилов продолжил практику умышленного завышения потерь своих войск, чтобы получить от Ставки значительные пополнения. Если упомянуть, что резервы Ставки, сосредоточенные на Западном фронте, так и не были использованы по назначению, то такие действия генерала Брусилова, чьи армии имели громадные по сравнению с соседями успехи, представляются вполне логичными и, как минимум, заслуживающими сочувственного внимания.

Так или иначе, русские войска Юго-Западного фронта в 1916 г. потеряли много людей, так много, что это обстоятельство поставило под сомнение возможность достижения окончательной победы в войне под эгидой режима Николая II. Согласно тому же Головину, в 1916 г. процент кровавых потерь держался на уровне 85 %, в то время как в 1914–1915 гг. он составлял лишь 60 %. То есть, вне сомнения, дело не столько в потерях вообще, сколько в соотношении платы за поманившую было победу. Смена ошеломительных успехов маневренных сражений тупой и донельзя кровопролитной лобовой «мясорубкой» не могла не понизить морального состояния солдат и офицеров, которые, в отличие от вышестоящих штабов, все прекрасно понимали. Войскам, но не штабам, было ясно, что лобовое наступление на ковельском направлении обречено на провал.

Во многом большие потери объясняются тем обстоятельством, что русские дивизии были слишком «перегружены» людьми по сравнению с противником. Перед войной русская пехотная дивизия имела в своем составе 16 батальонов против 12 в армиях Германии и Австро-Венгрии. Затем, во время Великого отступления 1915 г., полки были сведены в 3-батальонный состав. Тем самым достигался оптимальный коэффициент соотношения между человеческим «наполнением» такого тактически самостоятельного подразделения, как дивизия, и огневой мощью этой тактической единицы.

Но после пополнения действующей армии новобранцами зимой – весной 1916 г. четвертые батальоны всех полков стали состоять из одних новобранцев (вообще отказаться от четвертых батальонов, только увеличивающих потери, русское командование так и не смогло). Степень же снабжения техникой осталась на прежнем уровне. Понятно, что избыток пехоты в лобовых боях, ведшихся к тому же в условиях прорыва сильных оборонительных полос противника, только увеличивал число напрасных потерь.

Суть проблемы здесь состоит в том, что в России не жалели человеческой крови – времена Румянцева и Суворова, бивших врага «не числом, но умением», безвозвратно прошло. После этих «российских победоносцев» воинское «умение» полководца неизбежно предусматривало и должное «число». Сам А. А. Брусилов говорил так по этому поводу: «Слыхал я упреки, что я не жалел дорогой солдатской крови. Признать себя в этом виновным я по совести не могу. Правда, раз дело началось, я настоятельно требовал доведения его до успешного конца. Что же касается количества пролитой крови, то оно зависело не от меня, а от тех технических средств, которыми меня снабжали сверху, и не моя вина, что патронов и снарядов было мало, недоставало тяжелой артиллерии, воздушный флот был до смешного мал и недоброкачественен и так далее. Все подобные тяжкие недочеты, конечно, влияли на увеличение наших потерь убитыми и ранеными. Но при чем же я тут? В моих настоятельных требованиях не было недостатка, и это все, что я мог сделать».

Вряд ли ссылки генерала Брусилова на недостаток технических средств ведения боя можно поставить в качестве несомненного оправдания за огромные потери. Однако он всегда считал, что войны без потерь не бывает, но следует добиваться победы в наступлении, щадя насколько возможно людей, но притом сражаясь, а не отсиживаясь в окопах. Еще 22 января 1916 г., будучи командармом-8, Брусилов писал супруге: «Воевать и не нести потерь – может изобрести только дамская голова, не знающая, что при пассивной обороне неминуемо проигрывается кампания. Только активные действия дают победу и, в конце концов, при победе потери меньше, чем сидеть на месте и отбиваться»[499].

Упорство русских атак на ковельском направлении говорит, скорее, об отсутствии оперативной инициативы в штабе Юго-Западного фронта: выбрав один-единственный объект для ударов, русская сторона тщетно пыталась овладеть им даже тогда, когда стало ясно, что подготовленных резервов не хватит для наступления к Висле и в Карпаты. Чем надо было бы развивать прорыв к Брест-Литовску и далее, если те люди, что были подготовлены в период позиционного затишья, уже погибли в этих боях?

Тем не менее столь тяжелые потери в объективном отношении все-таки имеют оправдание. Именно Первая мировая война стала конфликтом, в котором средства обороны неизмеримо превосходили по своей мощи средства атаки. Поэтому наступающая сторона несла несравненно большие потери, нежели обороняющаяся, в условиях того «позиционного тупика», в котором с конца 1915 г. застыл Русский фронт. В случае тактического прорыва оборонительных рубежей обороняющийся терял много людей пленными, но убитыми – гораздо меньше. Единственный выход был в достижении наступающей стороной оперативного прорыва и развертывания его в стратегический прорыв. Однако этого в позиционной борьбе ни одна из сторон так и не сумела добиться.

Примерно подобное соотношение потерь было свойственно и Западному фронту в кампании 1916 г. Так, в Битве на Сомме только в первый день наступления 1 июля по новому стилю британские войска потеряли 57 тыс. чел., из коих – почти 20 тыс. убитыми. Британский историк пишет об этом: «Более тяжелого поражения британская корона не знала со времен Гастингса». Причина этих потерь – атака той неприятельской оборонительной системы, что строилась и совершенствовалась не один месяц, явно обозначившееся преимущество обороны перед наступлением. Наконец – сторона, имевшая преимущество в артиллерии (немцы), оборонялась, а не наступала.

Битва на Сомме – наступательная операция англо-французов на Западном фронте по преодолению глубокоэшелонированной обороны германцев – проходила в то же самое время, что и наступление армий русского Юго-Западного фронта на Восточном фронте в ковельском направлении. За 4,5 месяца наступления, несмотря на высокую обеспеченность техническими средствами ведения боя (вплоть до танков на втором этапе операции) и доблесть английских солдат и офицеров, англо-французы потеряли 800 тыс. чел. Потери немцев – 350 тыс., в том числе 100 тыс. пленными.

Приблизительно то же самое соотношение потерь, что и в войсках Брусилова. 1916 г. стал годом больших потерь, которые со стороны кажутся во многом напрасными – ведь существенных подвижек фронта нигде не произошло – австро-германцы удержали свои позиции, и речь идет о «размене» людьми. Живший тогда во Франции И. Е. Эренбург в своих воспоминаниях «Люди, годы, жизнь» так и отметил: «Тысяча девятьсот шестнадцатый год был, кажется, самым кровопролитным».

Конечно, можно сказать, что русские все-таки ударили по австрийцам, а не по немцам, качественный потенциал войск которых был выше, нежели у австро-венгров. Но ведь Луцкий прорыв и застопорился только тогда, когда на всех важнейших направлениях наступления русских войск появились германские части. В то же время только за лето 1916 г., невзирая на ожесточенные бои под Верденом и, особенно, на Сомме, немцы перебросили на Восточный фронт не менее 10 дивизий из Франции. А каковы результаты? Если русский Юго-Западный фронт продвинулся вперед на 30–100 км по фронту шириной в 450 км, то англичане прошли вглубь удерживаемой немцами территории лишь на 10 км по 30-километровому фронту в ширину.

Можно сказать, что австрийские укрепленные позиции были хуже немецких во Франции. И это также верно. Но ведь и англо-французы имели гораздо более мощное техническое обеспечение своей операции. В количестве тяжелых орудий на Сомме и на Юго-Западном фронте разница была десятикратной: 168 против 1700. Опять-таки, англичане не испытывали и нужды в боеприпасах, подобно русским. В России же лишь к концу года задумались о создании специального артиллерийского резерва – ударного кулака в руках Ставки – будущего ТАОН – корпуса тяжелой артиллерии особого назначения. В частности, 28 октября М. В. Алексеев телеграфировал А. А. Брусилову, что так как тяжелой артиллерии вообще не хватает, будет образован «сильный артиллерийский резерв в руках Верховного главнокомандующего, по воле которого этот резерв может быть выдвинут к тому или иному участку фронта в предвидении прорыва укрепленной полосы противника»[500].

И, что, наверное, самое главное, никто не подвергает сомнению доблесть британских солдат и офицеров. Здесь достаточно вспомнить, что Англия дала своим вооруженным силам более 2 млн добровольцев, что в 1916 г. на фронте находились почти исключительно добровольцы, и, наконец, что 12,5 дивизии, что дали Западному фронту британские доминионы, также состояли из добровольцев.

Суть проблемы вовсе не в неумении генералитета стран Антанты или непобедимости немцев, а в том самом «позиционном тупике», что образовался на всех фронтах Первой мировой войны потому, что оборона в боевом отношении оказалась несравненно сильнее наступления. Именно этот факт вынуждал наступающую сторону платить за успех громадной кровью даже при надлежащем артиллерийском обеспечении операции. Как абсолютно справедливо говорит английский исследователь, «в 1916 г. немецкая оборона на Западном фронте не могла быть преодолена никакими средствами, имевшимися в распоряжении генералов союзных армий. До тех пор, пока не будут найдены какие-то средства обеспечения пехоты более тесным огневым сопровождением, масштабы потерь будут огромными. Другим решением этой проблемы было бы прекратить войну совсем»[501].

Остается только добавить, что так же непреодолимо немецкая оборона была выстроена и на Восточном фронте. Именно поэтому остановился Брусиловский прорыв и захлебнулся удар армий Западного фронта под Барановичами. Единственной альтернативой, на наш взгляд, могло стать только «раскачивание» неприятельской обороны перманентными переносами направления главного удара, как только предыдущее такое направление оказывалось бы под защитой сильной германской группировки. Это и львовское направление по директиве Ставки от 27 мая. Это и перегруппировка сил в 9-ю армию П. А. Лечицкого, против которой не хватало немецких частей. Это и своевременное использование вступления в войну Румынии на стороне Антанты 14 августа.

Вдобавок, возможно, следовало в максимальной степени использовать кавалерию не в качестве ударной группы, а в качестве средства развития прорыва обороны противника в глубину. Отсутствие развития Луцкого прорыва, наряду со стремлением штаба Юго-Западного фронта и лично главкоюза наступать именно на ковельском направлении, привели к незавершенности операции и чрезмерным потерям. В любом случае, на то, чтобы «заткнуть все дыры», у немцев не хватило бы войск. Ведь ожесточенные бои шли и на Сомме, и под Верденом, и в Италии, и под Барановичами, а в войну собиралась вступить и Румыния. Однако ни на одном из фронтов это преимущество не было использовано, хотя именно русский Юго-Западный фронт своим блестящим тактическим прорывом получил наибольшие возможности для того, чтобы переломить хребет вооруженным силам Центральных держав.

Русские людские потери кампании 1916 г. имели массу важных последствий для дальнейшего развития событий. Во-первых, обескровившие армии Юго-Западного фронта громадные потери не внесли существенного изменения в общее стратегическое положение Восточного фронта, в связи с чем В. Н. Доманевский, генерал-эмигрант, считал, что «наступления в 1916 г. обратились в прелюдию марта и ноября 1917 г.». Ему вторит и А. С. Лукомский, начальник 32-й пехотной дивизии, дравшейся в составе Юго-Западного фронта: «Неудача операции лета 1916 г. имела своим последствием не только то, что этим затягивалась вся кампания, но кровопролитные бои этого периода дурно отразились и на моральном состоянии войск». В свою очередь, будущий военный министр Временного правительства А. И. Верховский вообще считал, что «мы могли кончить войну в этот год, однако понесли огромные, ни с чем несообразные потери»[502].

Во-вторых, гибель подготовленных за зиму солдат и офицеров, призванных в Вооруженные Силы после провальной кампании 1915 г., означала, что продвижение вперед, на запад, будет вновь, как и в 1914 г., подпитываться наспех подготовленными резервами. Вряд ли такая позиция была выходом из ситуации, однако в России не делали особой разницы между перволинейными и второочередными дивизиями, между кадровыми и ополченскими полками. Почти не делали, полагая, что раз поставленная задача должна быть выполнена любой ценой, вне зависимости от цены победы на данном участке фронта.

Бесспорно, удавшийся прорыв на Ковель должен был бы образовать громадную «прореху» в австро-германской обороне. Должны были бы перейти в наступление и армии Западного фронта А. Е. Эверта. А в случае удачного продвижения вперед на очереди стояли и войска Северного фронта А. Н. Куропаткина. Но ведь всего этого можно было бы добиться ударом на ином участке Юго-Западного фронта. На том, что был наименее укреплен, менее насыщен германскими дивизиями, имел бы больший диапазон альтернатив в отношении развития прорыва.

Однако, как бы в насмешку, русское командование предпочитало преодолевать оборону врага по линии наибольшего сопротивления. Цена кровью войск за победу Брусиловского прорыва была ни с чем не сообразна, да вдобавок победы в ударной армии фактически закончились уже в июне, хотя атаки продолжались еще три месяца. Впрочем, уроки были учтены: на совещании высшего командного состава в Ставке 17 декабря было признано, что напрасные потери только подрывают мобилизационные возможности Российской империи, уже и так близкие к исчерпанию. Признавалось, что необходимо «крайне внимательно относиться к операциям, дабы не было излишних потерь… нельзя операции производить там, где это невыгодно в тактическом и артиллерийском отношениях… как бы ни было выгодно направление удара в стратегическом отношении»[503].

Главным следствием исхода кампании 1916 г. стал тезис о решительном подрыве престижа и авторитета существующей государственной власти в смысле обеспечения конечной победы в войне. Если в 1915 г. поражения действующей армии объяснялись недостатками техники и боеприпасов, и войска, все отлично понимавшие, тем не менее, дрались с полной верой в конечный успех, то в 1916 г. было практически всё, а победа вновь ускользнула из рук. И речь здесь идет не о победе на поле боя вообще, а о диалектическом соотношении победы, платы за нее, а также видимой перспективы конечного благоприятного исхода войны. Неверие в командиров вызвало сомнения в возможность достижения победы под эгидой существующей верховной власти, которая в описываемый период была авторитарно-монархической и возглавлялась императором Николаем II.

5.1. Продовольственное обеспечение Брусиловского прорыва

В период Первой мировой войны Российская империя максимально выставила против неприятельской коалиции пять фронтов. Всю войну с первых выстрелов до последних прошел лишь один из них – Юго-Западный фронт, воевавший преимущественно против Австро-Венгрии. С армиями этого фронта связаны самые блестящие победы русской армии – Галицийская битва 1914 г., Луцкий (Брусиловский) прорыв 1916 г., и даже в революционном 1917 г. именно Юго-Западный фронт наиболее успешно атаковал австро-германцев. Продовольственное и фуражное (продфуражное) снабжение этого фронта в годы войны являлось важной задачей русского интендантства.

Кампания 1915 г. – Великое отступление русских армий – характеризовалась маневренными сражениями и постоянными перемещениями войск по всей линии Восточного фронта. Отход целых армий, эвакуация на восток, массовое беженское движение – все это, с одной стороны, затрудняло деятельность интендантских структур, так как сотни тысяч людей перемешивались в условиях отступления, но с другой – позволяло войскам активно использовать местные средства – ресурсы оставляемой неприятелю территории. Заготовка продовольствия и фуража на месте стали важной составной частью (а в отношении некоторой продукции и ведущей – например, живого скота) снабжения русской действующей армии.

Установление позиционного фронта в середине осени 1915 г. первоначально не повлияло на успешность снабжения: в ноябре 1915 г. на Юго-Западный фронт в сутки вместо положенных 676 вагонов продфуража прибывало 155. Остальное дозаготавливалось самими войсками. Но так как фронт постепенно замирал на месте, вся тяжесть снабжения возлагалась именно на интендантские структуры.

В конце декабря наштаверх М. В. Алексеев телеграфировал главному начальнику снабжений Юго-Западного фронта А. А. Маврину, что на Юго-Западных дорогах интендантством задержано около 4 тыс. вагонов с продфуражом, которые не разгружаются и «загромождают станции, нарушают планомерность движения и своим непроизводительным простоем увеличивают наличие вагонов на Юго-Западных дорогах». Вагоны скапливались потому, что считали, что следует поднакопить запасов на колесах, а уже потом распределять по магазинам (интендантским складам).

Однако 8 декабря главкоюз Н. И. Иванов ответил, что норма запасов в магазинах в 2-месячной норме иссякла, «магазины пусты и судьба армий зависит только от правильности ежедневного подвоза суточного довольствия, производимого из многочисленных складов уполномоченных, находящихся в расстоянии нередко многих сотен верст от армий». Месячный запас продовольствия исчислялся Ивановым и Мавриным в 750 тыс. пудов муки, 150 тыс. крупы, 38 тыс. риса, 300 тыс. сухарей, 45 тыс. овощных консервов, 200 тыс. сала, 6300 тыс. зернофуража, 2100 тыс. сена, 2100 тыс. соломы, 12 млн банок мясных консервов[504].

Действительно, в этот период фронтовые и армейские интендантства по-прежнему реквизировали продовольствие, по оставшейся привычке кампании 1915 г. Между тем помещики Киевской губернии жаловались, что у них Маврин не покупает хлеб и фураж, и не дает вывозить[505]. Потеря Галиции сужала возможности командования Юго-Западного фронта на получение местных средств. Более того: 27 февраля 1916 г. Иванов обратился с просьбой в МВД дать 500 тыс. руб. на обсеменение полей Тарнопольской губернии в Галиции. В заседании 5 марта междуведомственное совещание по продовольственному делу определило выделить требуемую сумму[506].

В начале декабря 1915 г. Иванов жаловался министру земледелия А. Н. Наумову, что довольствие фронта и отмена запретов на вывоз осложняет довольствие фронта, ставя его в зависимость от железнодорожных перевозок. На июльском совещании в Ставке главных начальников снабжений ограничили в праве использования местных средств, передав закупки в ведение уполномоченных. Поэтому Иванов просил пополнить базисные магазины фронта к 1 января до 30-дневного запаса. Причем больше всего просилось фуража: 6,3 млн пудов зернофуража, и по 2,1 млн пудов сена и соломы. 20 декабря Иванов повторил свой запрос, требуя ежедневного подвоза продфуража в 971 вагон, не считая образования месячного запаса[507].

Дело было в том, что некоторые приграничные регионы отказали армии в хлебе. Например, Волынское губернское продовольственное совещание 21 декабря 1915 г. постановило просить о ввозе для населения 10,5 млн пудов пшеницы, ржи, ячменя и семенного овса. Регион считался производящим, но совещание установило, что «при данных условиях Волынская губерния является районом потребления»[508]. «Данные условия» – это эксплуатация войсками местных средств.

Министр земледелия А. Н. Наумов (в годы Первой мировой войны именно Министерство земледелия отвечало за продовольственный вопрос в стране) в своих мемуарах вспоминал, что штаб Юго-Западного фронта пытался «перетянуть одеяло на себя» в деле снабжения. На совещании в Бердичеве 6 января 1916 г. Иванов и Маврин требовали «в деле продовольственного снабжения признать за всей примыкавшей к Юго-Западному фронту областью России полную районную автономию. Иначе говоря… совершенно отрезать от остальной России и других фронтов всю плодороднейшую юго-западную окраину с ее богатыми запасами и предстоявшим урожаем. Все изобилие продуктов этой области он предлагал направлять на нужды его фронта»[509]. Ясно, что Юго-Западный фронт получил бы питание в изобилии. А Северному и Западному фронтам пришлось бы рассчитывать на ресурсы Центральной России, Поволжья и Сибири, откуда подвоз был до крайности затруднен. Разумеется, Наумов категорически отказал в такой нелепице.

Не сумев получить в свое распоряжение южные и юго-западные регионы, А. А. Маврин попытался действовать запретительной политикой. Уже 21 января он издал обязательное постановление о воспрещении вывоза мяса, сала, сена, соломы, хлеба, муки, крупы из Киевской, Подольской, Волынской, Бессарабской, Херсонской, Екатеринославской, Полтавской губерний, 2 уездов Таврической и 10 уездов Черниговской губерний. Разумеется, этот запрет не распространялся «на заготовки и вывоз уполномоченных Министерства земледелия и чинов окружных интендантских управлений Киевского и Одесского военных округов»[510]. На такой компромисс Наумов был вынужден согласиться, но оговорил, что «губернии Юго-Западного фронта, кроме Курской и Харьковской, будут обслуживать только этот фронт». В течение года это постановление дополнялось запретами на вывоз скота, мяса, сала, овощей, сена, соломы – «по соглашению каждый раз с председателем Особого совещания»[511].

Смысл наумовской оговорки заключался в том, что осенью 1915 г. эти две губернии были переданы Юго-Западному фронту как регионы Киевского военного округа. Телеграмма начальника Главного управления Генерального штаба М. А. Беляева командующему войсками Московского военного округа И. И. Мрозовскому от 11 сентября сообщала, что «вследствие сокращения глубины тылового района Юго-Западного фронта, намечено присоединение к Киевскому округу Курской и Харьковской губерний с подчинением их главному начальнику Киевского округа без права объявления этих губерний на военном положении. В этих присоединяемых губерниях будут размещены части войск и учреждения тылового района Юго-Западного фронта, вследствие чего следует принять срочные меры для перемещения из этих губерний в другие губернии Московского округа частей войск и учреждений этого последнего округа, дабы предоставить возможно больше освободившихся помещений частям войск и учреждениям тылового района Юго-Западного фронта». Тогда же, в связи с расширением тыла Западного фронта (Минский военный округ) на Смоленскую и Калужскую губернии, запасной мортирный артиллерийский дивизион был переведен из Гжатска в Серпухов, а 74-й запасной пехотный батальон из Калуги в поселок Перловка Московского уезда[512].

В марте 1916 г. Маврин получил разрешение Наумова на запрет вывоза скота из Киевской и Подольской губерний, оставляя их в виде резерва для возможных армейских реквизиций – в них «нет излишка скота, могущего идти за пределы губернии без ущерба для армии»[513]. Тыловые Киевский и Одесский военные округа стали тылом Юго-Западного фронта, и подчинялись ему в том числе и в деле снабжения и военного реквизиционного права. Главный начальник Одесского военного округа М. И. Эбелов 7 марта сообщал министру земледелия, что в Таврической губернии в связи «с ожидаемой в ближайшем будущем реквизицией 47 тыс. голов скота для нужд армии, может вызвать мясной кризис»[514]. Механизм реквизиции скота был следующим. Интендант Юго-Западного фронта присылал в губернию интендантских приемщиков, которые формировали эшелоны и обеспечивали их охрану[515].

Так как наиболее ответственными связанными с окопниками снабженческими структурами являлись корпуса, то на них возлагалась наибольшая ответственность в деле непосредственного питания войск продфуражом. Например, приказ по 7-й армии от 2 марта сообщал: «Порядок в таком важном деле, как интендантское снабжение, должен быть образцовый. Для достижения этого приказываю: корпусным интендантам: 1) руководить работой дивизионных интендантов во всех отношениях… 3) иметь всегда сведения, насколько войска обеспечены предметами вещевого довольствия, и заблаговременно сообщать потребность заведывающему интендантской частью; регулировать довольствие, знать наличие магазинов; подвижные запасы не расходовать, за исключением крайних случаев; нарушенные же запасы немедленно пополнять; 4) установить живую связь с заведывающим интендантской частью армии и о всех нуждах и недочетах поставлять его в известность для принятия соответствующих мер, в первую очередь»[516].

В преддверии решительного наступления, которое наштаверх М. В. Алексеев наметил по всему Восточному фронту в конце весны 1916 г., требовалось навести порядок во всех структурах, работавших на действующую армию. В том числе и в отношении снабжения. Подготовка к наступлению в кампании 1916 г., на Юго-Западном фронте вылившаяся в Брусиловский прорыв, должна была предусмотреть и образование запасов продфуража. Здесь выгодной стороной стало то обстоятельство, что армии Юго-Западного фронта, помимо подвоза из тыла, опирались на богатые урожаями южные регионы империи, которые «представляли собой район самого крупного в стране помещичьего землевладения»[517]. Вследствие этого конкуренция в закупках между военными интендантами и уполномоченными Министерства земледелия пока еще была невелика. Вдобавок уполномоченные Наумова успешно взаимодействовали с интендантством.

Накануне Брусиловского прорыва, на совещании в Ставке 15–16 мая было отмечено, что «запасы Юго-Западного фронта систематически по месяцам растут, достигнув на 1 мая сего года в одних лишь базисных и промежуточных магазинах 18,5 млн пудов». Это превышало запасы Северного фронта в 4,5, а Западного фронта – в 2 раза. Также Алексеев, получив сведения о напрасном пробеге массы эшелонов, заметил, что при перевозках интендантских грузов следует отправлять в концентрационные магазины, откуда они уже поступят в интендантские склады. Иначе говоря, при снабжении действующей армии постоянно получались встречные перевозки[518]. Спустя неделю, 24 мая, циркуляр Министерства земледелия потребовал усиливать закупки хлеба для образования запасов[519].

Общее количество продовольственных и фуражных запасов фронта в войну старались поддерживать на уровне 2-месячной нормы, и не менее, чем месячной. Это – норма, которая воспринималась как необходимость, и возможность экономии в случае перебоев. К моменту своей отставки 28 июня 1916 г. министр земледелия А. Н. Наумов (в этой должности Наумова сменил граф А. А. Бобринский) сумел накопить на каждом фронте 3-месячные запасы продовольствия[520]. Эти запасы и позволили главкоюзу А. А. Брусилову успешно вести наступление в течение нескольких месяцев (конец мая – середина октября).

Большие запасы требовали своей инфраструктуры. В армейском и фронтовом тылу продовольственные магазины с 1916 г. подразделялись на: 1) базисные (на путях подвоза из внутренних районов страны); 2) промежуточные (в ближайшем войсковом тылу); 3) армейские; 4) корпусные. Теперь интендантский подвоз на театр военных действий слагался: 1) из дальнего железнодорожного подвоза от производительных районов страны к фронтовым базам; 2) железнодорожного подвоза от фронтовых баз к базам армейским и от последних до конечно-выгрузочных станций головных железнодорожных участков; 3) из подвоза от конечно-выгрузочных станций до дивизионных баз, причем в этом подвозе в различных условиях могут быть привлечены полевые железные дороги узкой колеи, автомобильного и колесного армейского транспорта; 4) из подвоза от дивизионных баз средствами транспортов, приданных и входящих в состав дивизии, и войсковыми обозами второго разряда[521].

Порядок подвоза продовольствия и фуража фронту заключался в следующем алгоритме: продфураж распоряжением Главного интендантского управления направлялся в базисные магазины фронтов, а оттуда – в армейские промежуточные магазины или расходные корпусные магазины указаниями Главных начальников снабжений фронтов[522]. Отсюда к дивизиям продфураж перевозил корпусной продовольственный транспорт. Переход – 25 км, а если было больше 2,5 перехода – работал армейский транспорт. Дивизионные обозы передавали продфураж полковым обозам, работавшим в полупереходе (10–12 км) от передовой линии, подвозили еду непосредственно войскам[523]. По мере создания закупочных органов тыла Ставка Верховного командования проводила разграничительные линии между фронтовой (здесь распоряжалось интендантство) и тыловой (ответственность правительства) линиями, вначале, как правило, устанавливаемой по границам губерний[524].

К осени в тылу Юго-Западного фронта располагались около 70 продовольственных магазинов (складов)[525]. Базисные и промежуточные, армейские продовольственные магазины Юго-Западного фронта: Киевский (1 базисный и 2 промежуточных), Казатинский, Житомирский, Полонное, Фастов, Коростень, Бердичев, Могилев-Подольск, Умань, Винница, Вапнерка, Христиновка, Бобринская, Липовец, Цветково, Рахны, Жмеринка, Одесса (2 шт.), Кишинев, Елисаветград, Тирасполь, Бендеры, Вознесенск, Черный Остров, Волочиск, Подволочиск, Окница, Войтовцы, Деражня, Бирзула, Проскуров, Кривин, Сарны, Шепетовка, Оженин, Ровно, Рени, Жуляны, Чернигов, Круты, Конотоп (2), Черкассы, Гребенка, Полтава, Каменец-Подольск (2), Дарница, Ромны, Ромодан, Константиноград, Кременчуг (2), Мазуровка, Феодосия, Николаев, Керчь, Симферополь, Рублевка, Херсон, Рубанка, Севастополь, Лохвицы, Новоград-Волынск, Староконстантинов, Лаповцы, Очаков, Балин.

Успех Брусиловского прорыва, его развитие и вскоре начавшиеся переброски на Юго-Западный фронт соединений с других фронтов потребовали железнодорожного транспорта для движения войск, что, разумеется, ограничивало интендантские перевозки. В середине июня недогруз для Юго-Западного фронта был обусловлен тем, что на Юго-Западных железных дорогах скопилось 3214 вагонов грузов (7-дневный приток) и «отчасти вследствие усиленных оперативных перевозок»[526]. Часть этих грузов была продвинута позже. Часть – доставлена гужем или своим ходом (скот). В любом случае, накопление запасов способствовало преодолению недовоза.

Даже в ходе прорыва продовольственная инфраструктура продолжала совершенствоваться. Начальник военных сообщений фронта И. В. Павский 29 июня телеграфировал в штабы армий и в гвардейский отряд: «В связи с развитием железнодорожных путей, ведущих к армиям фронта, ныне представляется возможным подвоз продовольствия каждой армии направлять в армейский магазин на распределительной станции». Распределительные пункты будут – Новоселице (до 160 груженых вагонов), Гусятин (до 110), Волочиск (до 200), Дубно или Здолбунов (до 125), Ровно (до 225), Сарны (до 125). То есть эти станции должны быть развиты в железнодорожном отношении так, чтобы там могло находиться указанное количество вагонов: «Всякие переадресовки и отправки продовольствия со станций, лежащих между распределительными пунктами и станциями головных участков, лежащими за распределительными пунктами по направлению к армиям допускаться отнюдь не должны»[527].

Интересно, что для новых формирований – тех резервов, в которых нуждался Юго-Западный фронт – порой не хватало обозного имущества – например, полевых кухонь, без чего воевать было невозможно. Так, в отчете генерал-квартирмейстера фронта Н. Н. Духонина за 28 мая указывается, что «126-я дивизия более 1000 человек пополнения принять отказалась за недостатком кухонь»[528]. Ведь еще в 1915 г. англичане предлагали русским купить у них полевые кухни. Но в связи с тем, что те топились углем, пришлось отказаться. Всего в 1916 г. войска получили 8505 походных кухонь пехотного образца, 9736 кавалерийского образца и 50 вьючных кухонь, а также – 3963 очага с котлами к походным кухням[529]. Еще весной 1915 г. Главное интендантское управление заказало 3 тыс. запасных очагов с котлами для походных кухонь всех систем. Заказ исполнялся заводами М. Заленского, Г.-К. Пэлка, К. Ф. Дундерберга, А. Нюман, Эпилеским механическим заводом, Калмосским обществом механических мастерских[530].

Задачей, осложнившей снабжение победоносных армий Юго-Западного фронта, явилась необходимость предоставления помощи населению освобожденных территорий Галиции. По мере продвижения русских войск пресса освещала ситуацию на освобождаемых территориях, подчеркивая недостаток продовольствия и репрессалии со стороны австрийцев. Реквизиционные меры неприятельских войск вычищали Галицию от продуктов, тем самым осложняя действия русских[531].

В начале Брусиловского прорыва задачу снабжения населения освобожденной территории продовольствием получило волынское и подольское земство и губернаторы (так как общую задачу помощи освобождаемым местностям получило МВД), которым перечислялись ссуды. Так, в 15-тысячном г. Дубно вообще не оказалось продуктов питания, так как отступавшие австрийцы выгребли все подчистую. Волынский губернатор лично выезжал на освобожденную территорию, чтобы получить представление о масштабах предстоящей помощи. В целом им было поручено «выяснить нужды населения местностей, очищаемых от неприятеля, принять необходимые срочные меры к оказанию означенному населению помощи и представить соображения об общем плане действий по оказанию этой помощи»[532]. На первом этапе, пока на ссуды не были закуплены продукты, сильно помогла инициатива общества. Например, монастыри Юго-Западного края открыли хлебопекарни, в которых хлеб продавался населению по себестоимости[533].

В ходе наступления Юго-Западного фронта были освобождены Луцкий, Дубенский, Кременецкий и часть Владимир-Волынского уезда Волынской губернии, где население нуждалось в продовольствии, одежде и крове. Почти половина дворов была разрушена войной, а еще четверть – повреждена. Осталось на освобожденной территории 118 483 чел., в том числе 24 589 мужчин, 39 333 женщины и 54 561 детей обоего пола. Трудоспособных – не более 10 %. На пепелища возвращались и беженцы: «Находя там свои жилища разрушенными, эти беженцы устраиваются большей частью в сколоченных наспех шалашах и вырытых в лесах землянках. Эта часть населения является наименее обеспеченной, ибо имущество лиц, уходивших перед приходом неприятеля, уничтожалось последним без всякой пощады». Отчет волынского губернатора П. В. Скаржинского в МВД от 16 июня показывал: «Луцк почти не поврежден, запасы продовольствия на первое время имеет; г. Дубно на три четверти разрушен и сожжен, запасов мало; сельская местность пострадала неодинаково, некоторые села уничтожены совершенно, другие пострадали мало». Правда, «поля крестьянские кроме прежней неприятельской прифронтовой полосы в 8–10 верст в значительных частях обсеменены, имеются также засеянные распоряжением австрийских властей помещичьи земли. Продовольственными запасами сельское население обеспечено, местами до нового урожая, при условии невозвращения беженцев». Земством губернии в Галицию были передвинуты 3 санитарно-эпидемических отряда, 4 фельдшерских пункта, 27 питательных пунктов, 3 продовольственных склада и 5 подвижных лавок. К середине сентября здесь действовало 36 земских лавок и предполагалось к открытию еще 22. Губернатор просил о содействии Маврина – отпустить хлеб из своих запасов[534]. Существенно помогли и соседние регионы. Телеграмма нового министра земледелия А. А. Бобринского в Житомирское губернское земство 12 сентября просила «закупать в Волынской губернии для потребностей армии и населения освобожденных от неприятеля местностей все, что возможно»[535].

В заседании 1 июля Совет министров обсуждал вопрос об оказании помощи населению освобождаемых территорий. Для этого губернские совещания должны были оказать продовольственную и иную помощь, в том числе санитарную медицинскую, вещевую, ветеринарную. Также снабжение инвентарем, семенами, восстановление жилищ. Продовольственная поддержка: «Первая помощь должна быть оказываема на началах благотворительности, но затем, по мере установления нормального положения в данной местности, население должно получать продукты за наличный расчет и в кредит, хотя бы более или менее долгосрочный, и лишь в случаях исключительных при наличности действительно бедственного положения – бесплатно». Средство – пункты питания и лавки[536]. Вдобавок, в начале июля А. А. Брусилов отпустил всех мобилизованных рабочих с позиционных и дорожных работ вместе с подводами для уборки урожая[537].

Переброска на Юго-Западный фронт масс войск сделала его наиболее многочисленным фронтом – в августе Юго-Западный фронт ежедневно получал 135 тыс. пуд муки, 17,5 тыс. крупы, 350 тыс. зернофуража, 100 тыс. сена и соломы, 15 тыс. риса, 8 тыс. пуд жиров[538]. Поэтому вновь встал вопрос о переключении ресурсов тыловых губерний, подчиненных фронту, на удовлетворение прежде всего его потребностей. 16 июля новый главный начальник снабжений Юго-Западного фронта Е. Ф. Эльснер вновь запретил вывоз хлеба, сена и соломы из пределов фронта. Помимо того, в Курской губернии он запретил скупку, вывоз и перегон скота и мяса, а Главное интендантское управление дало согласие, чтобы 12 южных губерний снабжали мясом и скотом лишь Юго-Западный фронт[539].

С целью усиления снабжения фронта в случае транспортных перебоев, совещанием в Ставке 28–29 июля было постановлено образовать запасы продовольствия и фуража в тыловых магазинах, вне предела театра военных действий. Ведь в связи с большими расстояниями между районом подвоза (войска) и районом производства (народное хозяйство), общая глубина театра военных действий (фронтовая зона) в России достигала 800 верст. Фронт и впрямь требовал больших объемов: например, на август требовалось 128 500 голов скота[540].

В середине августа на уполномоченного по землеустройству юго-западного района Б. Ф. Григоренко была возложена должность уполномоченного Министерства земледелия при Брусилове. Он должен был принимать урожай в Галиции и Буковине от организаций, закупающих хлеб в пределах этих регионов. На совещании у военного генерал-губернатора областей Австро-Венгрии, занятых по праву войны, Ф. Ф. Трепова, было установлено, что урожай в Галиции и Буковине «вполне удовлетворительный», и можно купить его часть для нужд армии. Закупочной организации нет, и придется покупать хлеб «непосредственно от населения». Притом «на организацию закупок хлеба, фуража и иных видов продовольствия, равно для регистрации и эвакуации племенного скота, по предварительным подсчетам, на первое время потребуется не свыше 1 млн руб.»[541].

В сентябре 1916 г. Калужская и Курская губернии, а также частично Московская, Тверская и Орловская губернии вошли в ведение фронтовых штабов. Однако они не входили в театр военных действий, а были присоединены к нему царским повелением. То есть здесь военные не могли бесконтрольно распоряжаться. Тем не менее в начале сентября Брусилов возбудил перед Ставкой вопрос о расширении полномочий главкоюза в смысле его права объявлять эти регионы на военном положении и назначать там рабочие реквизиции. Однако Совмин, после обращения к нему военного министра по данному поводу, Особым журналом 13 сентября отклонил предложение А. А. Брусилова. В конце ноября Брусилов вновь просил предоставить ему право реквизировать для нужд фронта рабочих и подвод в Харьковской и Курской губерниях, но Совет министров снова отклонил это, так как ближайшие к театру военных действий губернии служили ближайшим тылом армий, и отвлекать рабочую силу было незачем. Совмин заметил, что при существующем расстройстве транспорта «удовлетворение даже текущих продовольственных потребностей армий Юго-Западного фронта в значительной мере зависит от гужевой доставки необходимых припасов»[542].

Начало продовольственных неурядиц в сентябре побудило штаб Юго-Западного фронта озаботиться принятием мер, облегчающих продовольственный вопрос на фронте. Так, председателем районной эвакуационной комиссии Юго-Западного фронта И. Н. Толмачевым был возбужден вопрос «о необходимости принятия мер к разгрузке правого берега Днепра от беженцев, не занятых на полевых работах». Толмачев потребовал даже выслать из Киева концентрирующихся там поляков[543]. В итоге интендантские органы стали проводить градацию продфуражных грузов, отправляя армиям тот продукт, что требовался в данный момент[544].

Несмотря на богатые хлебом тыловые губернии, первым продуктом, которого стало не хватать Юго-Западному фронту, стало сено, которое нередко приходилось заменять зерном. Громадные обозы многосоттысячных войск, кавалерийские корпуса и конница вообще, конский состав различных организаций, работавших в прифронтовой полосе – все это требовало фуражного снабжения. Ситуация заключалась в недосборе сена и нехватке специальной проволоки для его укупорки. Телеграмма Главного полевого интенданта К. Н. Егорьева от 4 сентября сообщала войскам: «Сбор сена в империи ниже удовлетворительного, почему, а отчасти и за неимением проволоки, усилить высылку сена невозможно. Необходимо наравне с сеном довольствовать лошадей местной соломой, а подходящее сено из империи по возможности задерживать для образования запасов в тыловых магазинах фронта»[545].

Соответственно, высшим штабам приходилось подстраиваться. Приказ по Юго-Западному фронту от 22 августа указывал «всем частям фронта бережно расходовать ныне подвозимое с базы сено, широко пользуясь заменой кормов, использовать самым интенсивным образом местные средства до крайней возможности и лишь при полном отсутствии их обращаться к подвозу с базы». Но осенью запасы были истощены – командарм-8 А. М. Каледин 8 сентября ответил, что «местным сеном корпуса пользовались все лето. Сейчас же сообщают об истощении местных средств и просят частичного подвоза. К концу сентября необходимо подвозить полную дачу, иначе войска останутся без сена»[546].

К началу осени в магазинах Юго-Западного фронта запасов фуража оставалось на 6–7 дней. Интендант Юго-Западного фронта, прослуживший в этой должности всю войну вплоть до Февральской революции, А. А. Эрдман считал, что за август из-за громадного недовоза зернофуража его запасы на Юго-Западном фронте упали на 3,5 млн пудов. На просьбу Эрдмана Егорьев 14 сентября заверил, что «все будет сделано гофмейстером Гербелем, которого просил усилить наряд и кроме того дал дополнительный наряд». Но спустя месяц 15 октября Е. Ф. Эльснер телеграфировал в Ставку, что недовоз громаден, а «запасы магазинов давно исчерпаны и пополнить их нечем. Крупа совершенно в последнее время не высылается армиям, а сено дается в размере 1 фунта на лошадь». Такая ситуация угрожает голодом и падежом конского состава армий, «так как прибывающих продуктов не хватает на текущую потребность»[547].

Телеграмма главного начальника военных сообщений С. А. Ронжина в Министерство земледелия от 23 октября показывала, что с восточных дорог в первой половине октября недовезено Западному фронту 56 % сена, а Юго-Западному – 68 % (недовезено 8848 вагонов из требуемого числа в 12 951). Ронжин просил немедленно принять меры и подвозить сено на Юго-Западный фронт на платформах, «что даст возможность меньшим количеством вагонов подвезти потребное армии сено»[548]. Эта нехватка вынудила заменять сено тем продуктом, что имелся в наличии. Приказ по армиям Юго-Западного фронта от 13 октября распорядился «допустить на довольствие лошадей фронта кукурузу, каковую выдавать в дробленом виде, в размере 1/5 установленной дачи зернового фуража для всех лошадей транспортов, обозов и других тыловых учреждений»[549].

В октябре 1916 г. в занятых во время Брусиловского прорыва областях Австро-Венгрии (Галиции) была введена практика реквизиции продовольствия по твердым ценам Российской империи. При этом продовольствие запрещалось вывозить в Россию и недавно вступившую в войну Румынию, но только – перемещать в пределах Галиции. За отказ подчиниться военным распоряжениям полагалась принудительная реквизиция с понижением цены на 15 %. В случае злостного сопротивления, как и во всей России, владельца продфуража ждало заключение в крепость (на 3 месяца) или денежный штраф (3 тыс. руб.), наряду с безвозмездной конфискацией продукта[550].

8 ноября Брусилов телеграфировал в Ставку, что «имеющиеся у населения Галиции и Буковины запасы сена используются, но они… небольшие и кроме того могут быть использованы только на месте, ибо распределять эти запасы по всему фронту за невозможностью перевоза непрессованного сена не представляется возможным». Также фураж нужен не только войскам, но и организациям и принудительно наряженным подводам[551]. Представление о количестве требовавшегося фуража дает ноябрьский наряд: из пределов Юго-Западного фронта в его магазины надлежало отправить 4537 платформ сена, 7440 вагонов зернофуража, 720 кукурузы, 4230 муки, 690 крупы, 240 отрубей[552].

Хозяйство большинства тыловых для Юго-Западного фронта губерний было в основном крестьянским. Именно к нему широко применялась реквизиционная практика военных властей, контролировавших хлебородные прифронтовые губернии (например, Подольская, Бессарабская и Киевская). Кроме того, Юго-Западный фронт питался хлебом богатой урожаями Таврической губернии (Крым и часть Херсонской области). Так, видимые (торговые) запасы хлеба в Таврической губернии к 1 октября 1916 г. составляли 40 675 171 пуд, а месяц спустя – 8 037 568 пудов. За этот период общий объем товарного хлеба в стране упал на 33 092 218 пудов – как раз уровень Таврической губернии[553]. Этот хлеб в основном пошел в склады южных фронтов, хотя часть хлеба поступала и внутрь страны. Например, в ноябре – начале декабря для Тульского региона уполномоченным Особого совещания по продовольствию в Таврической губернии Я. Т. Харченко было отгружено 25,9 тыс. пудов хлеба. Помимо того, агенты из потребляющих губерний самостоятельно закупали в Крыму пшеницу и пшеничную муку[554].

Определенным образом на ситуацию снабжения армий Юго-Западного фронта повлияло создание Румынского фронта, чьи войска в смысле снабжения до начала 1917 г. подчинялись интендантству Юго-Западного фронта. Войска перебрасывались в Румынию большими массами (не менее 700 тыс. чел. за три месяца), и кормить их в пути – стало важной задачей, особенно если учесть, что войсковая инфраструктура снабжения в южном углу Юго-Западного фронта (Бессарабия) создавалась почти с нуля. Например, 2 ноября начальник этапно-транспортного отдела Юго-Западного фронта доносил, что «все этапы линий Каменец-Подольск – Черновцы – Заболотов и Новоселицы – Якубешки находятся в крайне критическом положении вследствие невозможности получения из интендантских магазинов, а равно приобретения на рынке даже таких продуктов как мука и крупа, а также и фураж. Еще короткий срок, и кормить проходящие пополнения, а равно другие команды и лошадей этапы не смогут»[555].

Интендантству Юго-Западного фронта приходилось перебрасывать запасы продфуража на данное направление, тем самым придавая дополнительную нагрузку южным и юго-западным железным дорогам, перевозившим в Румынию войска. Телеграмма Брусилова в Ставку от 29 ноября констатировала, что, «к сожалению, перевозка наших войск производится убийственно слабо и еще хуже – продовольствие войск. Состояние юго-западных железных дорог плачевно, а румынских – критическое». Далее главкоюз добавил: «По причине полного хаоса на румынских железных дорогах, продовольствие и фураж войскам подвозится все в меньшем количестве, части недоедают, пища становится все более похожей на воду, лошади изнурены недостатком фуража»[556].

Самым непродуктивным в смысле нагрузки вагона продуктом, непроизводительно занимавшим вагонный парк, являлся живой скот. Обойтись без мяса войска не могли, вагонов-ледников не хватало, охлажденное мясо в летнее время быстро портилось при перевозке. 3 июня главным интендантом Н. И. Богатко, по соглашению с Отделом заготовок Министерства земледелия и Отделом военных сообщений, был утвержден «Порядок отправки живого скота в действующую армию». Согласно этому документу, отправки скота производились в тесной связи с Временным Распорядительным комитетом по железнодорожным перевозкам[557]. Обыкновенно грузовые перевозки проводятся в тот период, когда на фронте не ведется крупных операций, требующих усиленной работы железных дорог, а также перевозки людских масс. Весенняя оперативная пауза дала русским такую возможность: «До конца 1916 г. продовольствие и фураж из глубокого тыла подвозились маршрутными поездами в адрес корпусов на конечно-выгрузочные станции»[558].

3 декабря 1916 г. Министерство путей сообщения сообщило министру земледелия, что на дорогах Юго-Западного фронта – большой приток скота при малом поступлении мяса на фронт. Просьба – дать распоряжение «об усилении убоя скота, с тем, чтобы потребность в таковом обеспечивалась бы доставлением на фронт преимущественно мяса. Освобождающиеся от излишних перевозок скота вагоны дадут возможность обеспечить другие неотложные перевозки, выполнение коих затруднительно, ввиду отвлечения фронтом вагонов»[559]. Правый фланг Юго-Западного фронта питался мороженым мясом, левый из-за климата не мог. Поэтому 5 декабря А. А. Эрдман просил сдвинуть запасы скота Волынской и Киевской губерний на юг для образования там резервов скота, так как зимой гон на большие расстояния невозможен. Брусилов 12 декабря объяснял Ставке, что требование Юго-Западного фронта на усиленные перевозки живого скота объясняются тем, что из-за недовоза мяса (774 вагона за ноябрь) и отсутствия вагонов-ледников на южном фасе фронта можно снабжать войска мясом только живого скота[560].

Учитывая опыт прошлых лет, когда зимние перебои со снабжением стали знаковым явлением, в преддверии зимы 1917 г. фронтовые штабы озаботились образованием запасов продовольствия и фуража. Только за ноябрь для фронтов следовало погрузить 68 325 вагонов, а было погружено лишь 46 644[561]. На Северном и Западном фронтах, с августа 1916 г. не проводивших крупных операций, были поставлены на учет местные средства, а также запрещено их перемещение вглубь страны. В сравнении с губерниями тыла Северного и Западного фронтов, в южных регионах ситуация была немного лучше: так, в Волынской губернии организацией Министерства земледелия на землях немцев-колонистов, выдворенных из региона, были проведены работы силами 140 тыс. беженцев. Здесь ожидался сбор около 3,5 млн пудов хлеба, 1 млн пудов сена, около 5 млн пудов яровой соломы и овощи[562]. Зимой 1917 г. по ходатайству Брусилова МВД разрешило привезти из Курской, Екатеринославской и Саратовской губерний расположенных там 25 тыс. трудоспособных беженцев Волынской губернии[563].

Существенно расширенным перечнем мероприятий по решению продовольственного вопроса отличались действия штаба Юго-Западного фронта. В связи с тем, что южные губернии, находившиеся в тылу Юго-Западного фронта, являлись хлебными (из 6 губерний, дававших 2/3 хлебных излишков страны, 4 – Херсонская, Бессарабская, Екатеринославская, Таврическая) и потому кормили еще и страну, штабу фронта приходилось договариваться с Министерством земледелия о проведении продовольственных мероприятий. Например, из наряда предполагавшейся зимой 1917 г. продовольственной разверстки на 771 млн пудов хлебов Херсонская губерния должна была дать 43 834 тыс. пудов, Киевская – 30 968 тыс., Бессарабская – 36 584 тыс., Полтавская – 48 903 тыс., Таврическая – 90 913 тыс., Подольская – 35 733 тыс. пудов[564]. Итого – 286 935 тыс. пудов только в шести губерниях. А ведь оставались еще богатые хлебом Екатеринославская, Харьковская, Черниговская, Курская губернии. Если главной проблемой в снабжении Северного и Западного фронтов была нехватка местных средств для собственного питания фронта, то на Юго-Западном фронте – нехватка рабочих рук для уборки хлеба и засева полей.

Тем не менее недовоз преследовал все фронты в течение всей зимы. Просто северные фронты не могли получить еще и столько дополнительной продукции, как Юго-Западный фронт. Только в январе 1917 г. Юго-Западному фронту было недовезено 39 % продуктов и 52 % зернофуража: 1682 вагона муки, 170 крупы и бобовых, 4669 зернофуража, 208 отрубей[565]. Телеграмма в Ставку с Юго-Западного фронта 17 января указала, что за половину января фронту не довезено около 2 млн пуд фуража, а на самом фронте его уже нет. Поэтому следует не только подавать теперь нужное количество, но и покрыть недодачу. Не дождавшись положительного ответа на свое требование, 28 января главкоюз разрешил заменять 5 фунтов сена 3,5 фунта зерна[566].

Зимой Юго-Западный фронт стал получать часть мяса из восточных губерний, хотя должен был получать мясное довольствие лишь из юго-западных губерний. Причина – появление Румынского фронта[567]. Поэтому активно на фронт пошла и рыба: в феврале 1917 г. Эрдман просил выслать в Дарницкий холодильник 300 тыс. пудов сельди[568]. Депеша Главного полевого интенданта от 11 февраля сообщила министру земледелия А. А. Риттиху, что «подвоз продовольствия и фуража Юго-Западному фронту сильно сократился. Все имевшиеся запасы зернофуража, муки, скота съедены, причем некоторые корпуса уже три дня не получают зернофуража… По сообщению МПС, ввиду продолжающихся метелей на Екатерининской, Южных и Киево-Воронежской дорогах, подать что-либо для этого фронта из глубокого тыла пока совершенно невозможно, почему настоятельно необходимо временно усилить его снабжение погрузкой на дорогах, находящихся в его пределах»[569].

Вдобавок ко всему, вычищенная войсками Волынская губерния также требовала своего снабжения. Донесение волынского губернатора в МВД 30 января сообщила, что «в Волынской губернии ощущается в настоящее время острый недостаток зерна, объясняемый с одной стороны недостаточностью урожая хлебов 1916 г. для покрытия всей семенной и продовольственной потребности местного населения, а с другой – распоряжением военных властей о закупке для нужд тыловых войск и частей действующей армии хлеба непосредственно у населения, что еще более увеличивает недостаток хлебов в губернии». Лишь 3 марта уполномоченный Особого совещания по продовольственному делу на юге империи гофмейстер С. Н. Гербель получил распоряжение отпустить из своих запасов хлеб «для населения уездов, освобожденных от неприятеля», в Волынской губернии[570].

Чтобы минимизировать продовольственную проблему, А. А. Брусилов распоряжением от 29 января обязывал «все население Галиции и Буковины использовать свои земли под посевы под угрозой штрафа или тюремного заключения, равно и секвестра земли». С 10 марта он предполагал «отпустить все принудительно привлеченное к военным работам население на время весеннего сева». Основные процессы, уже проводимые в жизнь, перечисляются в телеграмме Брусилова в Ставку от 12 февраля 1917 г.: «Ввиду затрудненности железнодорожного подвоза, придавая громадное значение наличности запасов продовольствия в ближайших к фронту местностях, я своевременно указал разработать вопрос об обсеменении прифронтовой полосы». Для решения этой задачи Брусилов просил выделить кредиты: для обсеменения Волынской губернии – 2,727 млн руб. в виде ссуды на три года волынскому губернскому земству, и еще 665 тыс. на возвращение беженцев и 4,125 млн на агрономические отряды. Итого – 7,617 млн рублей. Так как на занятой территории засеяно только 12 % крестьянских земель, Брусилов предлагал брошенные имения передать в ведение Министерства земледелия и раздать крестьянам в аренду за натуральную оплату из части урожая; а остальную землю – обрабатывать агрономическими отрядами. Также главкоюз настаивал на возвращении по домам эвакуировавшихся вглубь империи беженцев-галичан. Общая сумма предполагаемых штабом Юго-Западного фронта расходов из военного фонда – 15 182 тыс. руб.[571]. Брусилов ходатайствовал о присылке беженцев в Волынскую губернию. 25 февраля МВД разрешило привезти туда из Курской, Екатеринославской и Саратовской губерний, где и были размещены волынские беженцы, 25 тыс. трудоспособных беженцев[572].

Незадолго до Февральской революции ситуация с продовольствованием Восточного фронта резко осложнилась. Депеша Главного интендантского управления в Ставку от 16 февраля говорила: «Юго-Западному фронту, ввиду метелей на Южных, Екатерининской, Киево-Воронежской дорогах продвинуть ничего нельзя. На станции Пятихатки застряло 300 вагонов с продовольствием». Поэтому предложено уполномоченному Гербелю усилить высылку имеющегося в его распоряжении продовольствия на Юго-Западный фронт[573]. На следующий день Брусилов телеграфировал Риттиху, что столь тяжелого положения не было с начала войны. Недовоз в январе понизил запасы в базисных магазинах до минимума, а теперь недовоз продолжается. За первые 13 дней февраля фронту недовезено 468 (20 %) вагонов муки, 71 (35 %) жиров, 2096 (45 %) зернофуража, 1122 (34 %) сена, а «дороги фронта, по недостатку угля и паровозов работают крайне судорожно-неравномерно». Между тем продолжается подвоз пополнений и 50 тыс. лошадей, «крайне нужных для приведения армий в боевую готовность».

Большую часть продуктов на Юго-Западный фронт давали уполномоченные губерний правого берега Днепра, объединяемые организацией Гербеля. Зимой 1917 г. дороги не справлялись с подвозом, и Риттих просил Гербеля усилить подвоз гужем. Дабы восполнить запасы продовольственных магазинов, 21 февраля были даны наряды на немедленную отправку Юго-Западном фронту 44 маршрутных поездов зернофуража в 1395 вагонов по 8 поездов в день. Сообщая об этом Брусилову 23 февраля, главноуполномоченный Министерства земледелия Н. А. Гаврилов указывал: «По сообщению гофмейстера Гербеля, им закуплены большие количества продуктов, но нет возможности за отсутствием лошадей и рабочих рук подвезти их к станциям, почему усердно прошу оказать Гербелю содействие путем предоставления в его распоряжение возможно большего числа автомобилей». Тогда же Западный фронт должен был получить 16 маршрутных поездов зернофуража в 510 вагонов, а Северный – 26 поездов в 810 вагонов[574].

Заключение

В свое время К. фон Клаузевиц писал, «что победа заключается не просто в захвате поля сражения, а в физическом и моральном сокрушении вооруженных сил противника, достигаемом большей частью лишь преследованием после выигранного сражения. Что успех бывает наибольшим на том направлении, на котором одержана победа, а потому переброска с одной линии и с одного направления на другое может рассматриваться лишь как необходимое зло; что обход может оправдываться только превосходством над противником вообще или превосходством наших линий сообщения или путей отступления над неприятельскими, что фланговые позиции обусловливаются тем же соотношением, что каждое наступление по мере продвижения вперед ослабляет себя». С тех пор утекло немало воды, но выдвинутые выдающимся немецким военным теоретиком принципы в своей идее остались все теми же.

Наступление Юго-Западного фронта, получившее в отечественной и мировой историографии наименование Брусиловского (Луцкого) прорыва, резко делится на два периода. Первый из них – маневренный – проходил с 22 мая по примерно конец июня, когда боевые действия в полосе наступления русских армий имели маневренный характер. По своему содержанию эти операции чрезвычайно напоминали бои 1914 г. – особенно, в период Варшавско-Ивангородской наступательной операции, когда австро-германцы и русские вели борьбу за рубеж реки Висла. В этом периоде кампании русские войска достигли громаднейших успехов, по сравнению со своими союзниками по коалиции, сумев прорвать неприятельскую оборону на 300-верстном фронте в ширину и на 60 верст в глубину.

В условиях позиционной войны еще ни одна сторона не добивалась такого выдающегося успеха: ни союзники, ни противники. Английский ученый Джон Киган отметил: «Наступление Брусилова, по меркам Первой мировой войны, когда успех измерялся метрами, доставшимися с боем, было величайшей победой, одержанном на любом из фронтов с тех пор, как два года назад на Эне появились первые линии окопов»[575].

Находившиеся в полосе русского наступления австрийские армии понесли тяжелейшие потери, особенно пленными, и были принуждены откатываться на запад, на запасные позиции. С этой точки зрения – крупнейшее поражение австро-венгерских войск – «Брусиловский прорыв стал самым выдающимся военным событием года. Он превосходил другие операции союзников и по масштабу захваченной территории, и по количеству уничтоженных и взятых в плен солдат противника, и по числу вовлеченных вражеских частей»[576].

Австро-германцы потеряли в этих боях массу техники и вооружения. Также коренным образом была подорвана воля австрийской стороны к продолжению военных действий: с этого момента желание сепаратного мира с Российской империей (путем ряда уступок) стала превалирующей идеей как внутри правящей элиты Двуединой монархии, так и среди широких масс фронта и тыла. Я. Шимов пишет: «Положение на фронтах вплоть до Брусиловского прорыва не было для австро-венгерского оружия безнадежным, экономический кризис не приобрел катастрофических масштабов, а внутриполитическая ситуация оставалась относительно стабильной»[577].

Лишь ряд факторов помешал русским армиям довершить разгром врага. Главнейшими из них являются:

– немедленная помощь австрийцам со стороны германцев, чьи войска через пять дней после начала русского наступления появились на ковельском направлении, а уже 3 июня приступили к решительным контратакам на берегах Стохода;

– упрямство главнокомандования русского Юго-Западного фронта, не сумевшего превратить оперативно-тактический успех в оперативно-стратегический прорыв путем своевременного изменения направления главного удара с ковельского на рава-русское и (или) львовское. Также на совести командования фронта лежит неиспользование мобильных масс для развития прорыва – кавалерийских корпусов (четыре кавкорпуса плюс несколько отдельных кавалерийских дивизий общей численностью в 60 тыс. сабель);

– неумение русского Верховного командования ни вовремя увидеть в прорыве армий Юго-Западного фронта главного наступления, ни организовать взаимодействия всех (трех) русских фронтов в ходе всей кампании.

Второй период – позиционный – вновь принес русским все «прелести» преодоления неприятельской обороны путем ее прорыва. Фактически в этом периоде борьба началась сначала, удовлетворившись итогами маневренных действий первого периода. Здесь только войска 9-й армии П. А. Лечицкого (и то не всегда), да отдельные удары прочих армий Юго-Западного фронта, вели маневренную войну.

Все преимущество, полученное русской стороной в первые три недели наступления, к сожалению, было растрачено очень и очень скоро. Упорство главкоюза А. А. Брусилова в отношении действий на ковельском направлении втянуло русские войска в лобовые фронтальные атаки очередных неприятельских оборонительных рубежей, в самых что ни на есть неблагоприятных условиях географии для наступления. Более того – удары по Ковельскому укрепленному району с методичной целенаправленностью возобновлялись на протяжении трех месяцев.

Именно в эти дни русские войска понесли столь же тяжелейшие, сколь же и бессмысленные потери, которые в общем зачете даже несколько превзошли потери австро-германцев с начала наступления, отсчитывая его с 22 мая. Техническое превосходство неприятеля вновь оказалось непреодолимым для русской наступательной инициативы. Непреодолимым – потому, что русское командование не сумело воспользоваться теми благоприятными условиями, что дал ему в руки первый громадный успех. Это – прорыв австро-венгерского оборонительного фронта на всем его протяжении.

Здесь, бесспорно, имеются негативные факторы как объективного, так и субъективного характера. Главное же – австро-венгерская армия к осени 1916 г. практически утратила боеспособность перед лицом равного противника. Дело дошло до того, что даже на Итальянском фронте австрийцы отныне могли успешно действовать лишь при немецкой поддержке (прорыв 1917 г. под Капоретто). Это обстоятельство вынудило немцев подчинить себе австрийское Верховное командование в оперативном отношении. И, в свою очередь, побудило нового австро-венгерского императора Карла I, занявшего престол после смерти престарелого Франца-Иосифа, зимой 1917 г. искать тайных сепаратных переговоров с Антантой. Потери австрийцев превзошли все мыслимые цифры, а в тыловые подразделения стали отправляться мужчины старше 50 лет.

Это что касается потерь. В отношении общестратегической обстановки, тем не менее, все-таки, разумеется, выиграла Антанта. Во-первых, австрийцы более не имели возможности организовать наступление против Италии. Во-вторых, русское наступление отвлекло на себя более двух десятков германских дивизий, львиная доля которых прибыла из Франции, где немцы уже не смогли возобновить наступление на Верден, так как Ковель и Сомма отвлекли на себя последние германские резервы. В-третьих, на стороне Антанты в середине августа выступила долго колебавшаяся Румыния, также потребовавшей для своей борьбы массы австро-германских дивизий, и если ее разгром и последовал так скоро, то в этом вина не генерала Брусилова и его солдат и офицеров.

Исследователь справедливо подчеркивает, что установление хронологических рамок Брусиловского прорыва позволяет дать ему верную оценку – контраст между двумя этапами слишком велик. Тем не менее можно дать компромиссный вариант итогов: «1) Брусиловский прорыв был стратегической победой России, окончательно подорвавшей возможности Австро-Венгрии к самостоятельному ведению войны, 2) Брусиловский прорыв превратился в позиционную бойню, уничтожившую остатки станового хребта Русской императорской армии, что и предопределило ее быстрое разложение и гибель»[578].

Кровавые потери русских армий, понесенные Юго-Западным фронтом в июле – сентябре, к сожалению, восстановили баланс соотношения потерь русских и австро-германских войск южнее Полесья. Это соотношение, столь оптимистичное в мае – июне, когда австрийцы теряли сотни тысяч людей убитыми, ранеными и особенно пленными, в итоговом разрешении кампании 1916 г. стало примерно равным, а по ряду источников, даже и не в пользу русской стороны.

Современниками – участниками войны выделяются три основные причины столь неблагоприятного развития хода военных действий на Юго-Западном фронте в июле – сентябре 1916 г., результатом чего стали чрезмерные потери русских войск и переход боевых действий в фазу позиционной борьбы.

Во-первых, это – убытие из строя людей, с большими усилиями подготовленных в период относительного «затишья» с января по май месяцы на Юго-Западном фронте (севернее Полесья этот период начался несколько раньше, но был на время прерван Нарочской наступательной операцией в марте). Гибель остатков кадровой армии (включая людей, проходивших срочную службу в Вооруженных Силах до войны) в 1915 г. имела следствием наполнение рядового, а также младшего и среднего офицерского состава действующей армии людьми, ранее никогда не служившими.

Период «затишья» на Восточном фронте позволил подготовить новые войска, более-менее пригодные для ведения маневренной войны по образцу кампании 1914 г. Их убыль к августу 1916 г. означала, что русская армия вновь стала состоять из наспех подготовленных резервистов при хронической нехватке унтер-офицерского и младшего командного состава. Теперь решительную роль стала играть техника, раз уж борьба вновь перешла в позиционную фазу, а в этом отношении русские заметно уступали австро-германцам. Вдобавок ко всему, гибель главной ударной силы – гвардии – в неудачных боях у Витонежа, Трыстеня, Кухарского леса и др., лишила правящий режим своей последней вооруженной опоры.

Во-вторых, проведению нового прорыва неприятельской обороны, образованной оправившимися от майско-июньского разгрома австрийцами, при помощи немцев, мешало отсутствие тщательных подготовительных мероприятий по такому прорыву, подобно той работе, что была проведена главнокомандованием Юго-Западного фронта к началу наступления 22–23 мая. Общее наступление союзников по Антанте на всех фронтах (прежде всего, на Сомме) предполагало интенсивное наращивание усилий по прорыву обороны врага на каждом из фронтов. Провал наступления армий русского Западного фронта (Барановичи) означал, что наступление на Восточном фронте теперь будет продолжаться только южнее Полесья.

Предполагалось, что новый прорыв австро-германского оборонительного фронта приведет к крушению неприятельской обороны на востоке, что позволит русским, как минимум, вновь занять Польшу и Галицию. Однако, если в мае русские армии Юго-Западного фронта блестяще использовали тактику (непосредственный взлом оборонительных рубежей противника), но упустили развитие победы в оперативном отношении (отсутствие необходимого количества резервов на направлении главного удара), то теперь дела обстояли с точностью до наоборот. Передача резервов с Северного и Западного фронтов на Юго-Западный фронт позволила Брусилову сосредоточивать большие силы на любом направлении предполагаемого наступления.

В июле – августе налицо существовали оперативные устремления (например, сосредоточение трех эшелонов развития прорыва в Особой армии в июле, или образование максимума дивизий в одной армии – в 7-й – в сентябре), но тактический прорыв не удавался. Одна из главных причин этой неудачи – отказ штаба Юго-Западного фронта от длительной подготовки прорыва (плацдармы, многодневная и тщательная артиллерийская пристрелка, ведение дезинформационной борьбы, напряженная разведка), который диктовался общим ходом войны на всех фронтах. К этому следует добавить и достойное сожаления русское планирование, бросавшее войска в наступление, прежде всего, в наиболее сильную точку неприятельской обороны – Ковельский укрепленный район.

В-третьих, насыщение австро-венгерских оборонительных порядков германскими войсками позволило сбить, а затем и остановить русский наступательный порыв. Первые пленные немцы были взяты на луцком направлении уже 27 мая. Образование сводных армейских и оперативных групп генералов Бернгарди, Линзингена и др. германских военачальников позволило в наиболее кризисный момент удержать ключевые районы, послужившие костяком для восстановления общей австро-германской обороны на востоке.

Германские части, вкрапливаемые в австрийские корпуса и армии, имели более высокий боевой потенциал, более подготовленный рядовой и командный состав и, главное, более мощную технику. Именно в боях с немцами были растрепаны русские ударные группировки, что и позволило командованию Центральных держав удержать разваливающийся Восточный фронт от уже наметившегося крушения после блестящих майских побед русского Юго-Западного фронта южнее Полесья.

В чем же значение русского наступления для стратегии Восточного фронта? А. А. Керсновский считает, что «стратегического решения это политически выгодное и тактически удавшееся наступление не принесло. Сперва его не требовали, а затем его не сумели добиться. Для России и русской армии вся эта грандиозная наступательная операция в конечном счете оказалась вредной. Победы мая – июня были утоплены в крови июля – октября. Было перебито 750 000 офицеров и солдат – как раз самых лучших… Была упущена последняя возможность окончить войну выводом из строя Австро-Венгрии, предупредив этим близившиеся великие внутренние потрясения…». Как и прежде, наступление армий Юго-Западного фронта в кампании 1916 г., прежде всего, оказалось на руку союзникам Российской империи – Великобритании, Франции и Италии.

В связи с успехами прорыва русских армий Юго-Западного фронта и выступлением Румынии германцы были вынуждены существенно усилить свои войска на востоке. Ясно, что в связи с кризисом резервов в странах Центрального блока эти войска должны были изыматься с тех фронтов, где австро-германцы надеялись удержаться с гораздо большими шансами на успех, нежели против русских. Этими участками стали Французский и Итальянский фронты, а также в незначительной степени русские фронты, расположенные севернее Полесья.

Все-таки львиная доля резервов, выделенных противником для борьбы с армиями русского Юго-Западного фронта и Румынии, шла с тех фронтов, где стояли наши союзники. Именно оттуда на восток шли все новые и новые эшелоны с германскими (Франция) и австрийскими (Италия) дивизиями. Дело дошло до того, что против армий генерала Брусилова были переброшены даже турецкие и болгарские контингенты.

С середины мая по ноябрь число германских пехотных дивизий на Восточном фронте, по русским сведениям, выросло на 60 %[579]: середина мая – 47 дивизий; июнь – 52; июль – 57; август – 64; сентябрь – 70; октябрь – 75; ноябрь – 78 дивизий.

Эти сведения подтверждаются австрийцами, которые считают, что только к началу августа на закрепление фронта на Волыни австро-германское командование перебросило 12 пехотных (в том числе 3 австро-венгерские) и 2 кавалерийские дивизии. Русские переброски, кроме гвардии – 11 пехотных дивизий плюс передача на Юго-Западный фронт ослабленной до корпуса 3-й армии Л. В. Леша. Для подкрепления фронта в Карпатах противник перебросил 7 пехотных дивизий (в том числе 3 – австро-венгерские). Русские 7-я и 9-я армии получили 3 пехотные и 2 кавалерийские дивизии[580].

Как сообщает А. А. Свечин, немцы перебросили на восток, только против русского Юго-Западного фронта, 18 пехотных дивизий с Западного фронта и 4 новых дивизии из резерва. С другой стороны, число германских дивизий на западе почти не изменилось. Это противоречие связано с тем, что немецкое командование воссоздало 18 пехотных дивизий за счет уничтожения егерских батальонов во всех дивизиях. То есть, имея избыток технических средств ведения боя, немцы могли позволить себе, уменьшив число людей в пехотных дивизиях до 9 батальонов, поддерживать дивизионную огневую мощь на прежнем уровне.

В то же время новые дивизии также получали батареи и пулеметы, ибо германская промышленность могла снабдить их техникой в необходимом количестве. Таким образом, живая сила на Западном фронте все равно уменьшилась на 18 дивизий, убывших на Восточный фронт против Юго-Западного фронта. Еще 13 германских пехотных дивизий были направлены исключительно против Румынии.

Вне сомнения, нельзя слагать громадной доли ответственности и с главнокомандования армиями Северного и особенно Западного фронтов. Не умея даже должным образом организовать прорыв обороны противника, и, тем паче, не имея мужества своевременно отказаться от своего поста, генералы А. Н. Куропаткин и А. Е. Эверт сорвали планы Ставки на кампанию 1916 г.

Наступление на Ковель отвечало стратегическим целям всей кампании, а не только интересам Юго-Западного фронта как одного из участков Восточного фронта вообще. Удар в ковельском направлении должен был объединить усилия Западного и Юго-Западного фронтов по разгрому противника и решительному слому австро-германской обороны на востоке. Так как главный удар, согласно стратегическому планированию кампании 1916 г., принадлежал войскам Западного фронта, то первым виновником срыва всех планов выступает командование Западного фронта и лично А. Е. Эверт.

Неудачные высшие назначения коренным образом повлияли на исход кампании, приблизив революцию в России. И здесь отчетливо проявилась характерная черта императора Николая II, не умевшего разбираться в людях. А. Е. Эверт 5 августа 1914 г. писал супруге, что был принят императором, который сказал ему, что в случае занятия им поста Верховного главнокомандующего Эверт стал бы его начальником штаба[581]. Эверту покровительствовал вовсе не Алексеев, но – сам царь.

Таким образом, русское командование самых высоких степеней фактически «отдало» противнику потенциально выигранную кампанию (конечно, пока еще не всю войну), приблизив тем самым революцию 1917 г. (глобальное разочарование общества и народа в военных возможностях монархии довести войну до победного конца) и развал Вооруженных Сил. Огромные потери без видимых результатов существенно надломили волю солдат к продолжению боевых действий.

Неудачные действия и замыслы высшего российского генералитета крайне «удачно» наложились на дезинтегрирующую моральное состояние страны антиправительственную кампанию, проводимую оппозицией при поддержке союзников, что, в свою очередь, вылилось в перманентный «министерский кризис» второй половины 1916 – начала 1917 г. Но все познается в сравнении: Н. Н. Головин точно подметил, что ближе к концу 1916 г. «в растущем пессимизме все ошибки нашего командного состава рассматривались в увеличительное стекло. При этом совершенно упускалось из виду, что атаки наших союзников не приводили к большим результатам, чем наши атаки против немцев, несмотря на то, что в распоряжении союзных генералов было такое обилие технических средств, о котором у нас даже мечтать не смели»[582].

В то же время нельзя не согласиться с утверждением, что «громадный оперативно-тактический успех» армий Юго-Западного фронта не был развит в оперативный прорыв, прежде всего, по вине Ставки и командования фронтом, то есть генералов М. В. Алексеева и А. А. Брусилова. Наверное, все-таки наиболее близко к истине лежит мнение С. Н. Михалева, что Луцкий прорыв – это «крупный успех оперативного масштаба», успех которого был обесценен «беспомощностью стратегического замысла».

Нельзя забывать и о местнической иерархии внутри российской военной машины. Сам император Николай II вполне мог полагать этих людей лучшими профессионалами из бывших в распоряжении Ставки генералов. Так что именно к кампании 1916 г. на Восточном фронте наиболее ярко может быть отнесено следующее мнение отечественного исследователя: «Управление войсками в оперативно-стратегическом звене в годы Первой мировой войны во всех воюющих государствах и армиях изобиловало недостатками, но российская стратегическая структура была в этом ряду наименее эффективной. Причиной тому был кадровый фактор: личностные качества персон, стоявших во главе вооруженных сил и возглавлявших фронты и высшие штабы. Ставка ВГК в лице сменявших друг друга главковерхов продемонстрировала неспособность к твердому руководству фронтами, установлению дисциплины и безусловному исполнению приказов и директив»[583].

Сам главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта впоследствии считал основной причиной относительно малой результативности наступления вверенных ему армий, безволие Ставки и преступную некомпетентность командования Западного фронта, чья нерешительность, отсутствие воли, простая боязнь привели к отдельной фронтовой операции вместо общего наступления Восточного фронта. Как раз это в итоге и не позволило Луцкому прорыву приобрести стратегические масштабы. Невыполнение решений совещания 1 апреля стало главной причиной того, что вышло на деле: «При таком способе управления Россия, очевидно, выиграть войну не могла, что мы неопровержимо и доказали на деле, а между тем счастье было так близко и так возможно!» Таким образом, А. А. Брусилов полагал, что руководство действиями войск со стороны Ставки с огромной вероятностью вело не только к перманентным неуспехам в кампании 1916 г., но и проигрышу всей войны. То есть «способ управления» как таковой и оказался главной причиной поражения Российской империи в Первой мировой войне.

И все-таки результаты Брусиловского прорыва, равно как и последующие наступательные усилия со стороны войск Юго-Западного фронта, в объективном плане, бесспорно, имеют выдающееся значение для выигрыша войны странами Антанты. А. А. Строков говорит: «Операция русского Юго-Западного фронта представляла собой новую форму фронтовой операции в условиях позиционной борьбы: нанесение нескольких дробящих фронт ударов на широком фронте. Новая оперативная форма маневра, позволившая взломать вражескую оборону, расчленить неприятельский фронт, заставила противника разбрасывать силы и средства, а также дезориентировала его относительно направления главного удара и обеспечила его внезапность. Брусиловский прорыв – результат высокого искусства русских войск, полководческого творчества генерала Брусилова. Новаторство в искусстве разгрома противника – неотъемлемая черта Брусилова как полководца».

Сам главкоюз в своих воспоминаниях подвел итоги боевой работы армий Юго-Западного фронта в кампании 1916 г.:

1. спасение Италии от разгрома и выхода из войны; облегчение положения англо-французов; вступление в войну Румынии на стороне Антанты, а не Центральных держав;

2. «никаких стратегических результатов эта операция не дала, да и дать не могла, ибо решение военного совета 1 апреля ни в какой мере выполнено не было». Северный и Западный фронты при попустительстве Ставки так и не нанесли должного удара по неприятелю.

3. успехи Юго-Западного фронта вполне соответствовали его возможностям и предоставленным средствам;

4. создание сильнейшего кризиса для противника на Восточном фронте, что немедленно отозвалось и на прочих фронтах войны.

5. исход наступательных действий окончательно подорвал доверие к правящему режиму в войсках: «Мои армии, выказавшие в 1916 г. чудеса храбрости и беззаветной преданности России и своему долгу, увидели в результате своей боевой деятельности плачевный конец, который они приписывали нерешительности и неумению верховного командования. В толще армии, в особенности в солдатских умах, сложилось убеждение, что при подобном управлении что ни делай, толку не будет и выиграть войну таким порядком нельзя. Прямым последствием такого убеждения являлся вопрос, за что же жертвовать своей жизнью и не лучше ли ее сохранить для будущего?»[584]

Несколько преувеличивая, Б. П. Уткин считает, что 1916 г. вообще стал кульминацией Первой мировой войны, а Брусиловский прорыв «положил начало перелому в ходе войны в пользу Антанты». Он отмечает, что «успешное решение задачи Юго-Западным фронтом в операции было изначально связано не с количественным превосходством в силах и средствах (то есть не с традиционным подходом), а с другими категориями оперативного (в целом – военного) искусства: массированием сил и средств на избранных направлениях, достижением внезапности, искусным маневром силами и средствами»[585]. Все это действительно так. К сожалению, А. А. Брусилов не проявил искусства в маневре после непосредственного прорыва обороны противника: все это применимо лишь в отношении первых нескольких недель наступательной операции.

Отечественная историография, давая оценки брусиловскому прорыву, говорит, что у союзников такого успеха не было вплоть до летнего наступления 1918 г., когда англо-французы могли похвастать разве лишь только успехами в оборонительных операциях (Марна, Верден), где им удавалось сдержать мощь германской военной машины. Это верно. Но лишь в отношении наших союзников. Противник же, используя свою заблаговременно подготовленную машину агрессии, в 1914–1915 гг. действовал куда более решительно и добивался более значительных результатов. Особенно на Восточном фронте, где громадный театр военных действий предоставлял все возможности для ведения маневренных сражений и операций.

Оперативно-стратегическое планирование русской Ставки, столь много обещавшее в предполагаемой перспективе, было нарушено, в первую голову, вследствие слабости русского командования. Удар по заведомо более слабому противнику давал зримые надежды на успех: вряд ли А. Н. Куропаткин и А. Е. Эверт могли рассчитывать на столь же успешный прорыв, как у Брусилова. Но это не оправдывает их: какими бы соображениями ни руководствовались главкосев и главкозап, они не имели права саботировать директивы Ставки.

Инертность и безволие русского Верховного главнокомандования в годы Первой мировой войны одержали верх над талантами и мужеством низших командиров и русских войск. А поведение высшего генералитета в отношении своего сюзерена и Верховного главнокомандующего в февральские дни 1917 г., равно как и необходимость революционных перемен в отношении прогнившего старого строя, выросли не с пустого места.

В заключение хотелось бы заметить, что при суждении кого- и чего-либо необходимо смотреть, прежде всего, глазами человека-современника того нелегкого времени. Выше было приведено очень много критики в отношении организации, производства и ведения наступательной операции армий Юго-Западного фронта, известной под наименованием Брусиловского прорыва. Тем не менее эта критика проводилась в гипотетическом отношении задним числом, то есть в смысле изучения опыта для последующих поколений, в том числе и русских военачальников.

Что же касается непосредственно самого 1916 г., то в это время еще ни одна из воюющих сторон не могла и не смогла добиться столь впечатляющих успехов, что добились доблестные русские солдаты и офицеры Юго-Западного фронта. Если на Западе наступление очень быстро превращалось в «мясорубку» без толики каких-либо результатов, кроме перемалывания человеческого мяса обеих противоборствующих сторон, то наступательная операция русского Юго-Западного фронта стала предметом для упорного подражания в том настоящем и тщательного изучения в будущем.

И далеко не последняя роль в этом принадлежит выдающемуся русскому полководцу Алексею Алексеевичу Брусилову: не его вина, что он не оказался военным гением вроде генералиссимуса Суворова, и не смог одним рывком преодолеть то, что постигается в ходе военных действий потом и кровью нелегкого опыта многих и многих тысяч людей. Все-таки А. А. Брусилов до 1914 г. был участником только одной войны – Русско-турецкой 1877–1878 гг., а в скольких войнах и походах принимал участие А. В. Суворов!

Поэтому хочется присоединиться к мнению одного из биографов генерала Брусилова – С. Н. Семанова: «Остается непреложным факт: наступление Юго-Западного фронта летом 1916 г., бесспорно, принадлежит к наиболее ярким и поучительным операциям Первой мировой войны. После этой операции главнокомандующий Юго-Западного фронта твердо встал в ряд с выдающимися военачальниками русской армии, а это кое-что значит! Брусилов был последним из полководцев старой русской армии, опыт которого обогатил русское военное искусство…»

Избранная библиография

Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917): 1916 год. Сверхнапряжение. М., 2015.

Алексеева-Борель В. М. Сорок лет в рядах русской императорской армии: Генерал М. В. Алексеев. СПб., 2000.

Базанов С. Н. Алексей Алексеевич Брусилов. М., 2006.

Барсуков Е. З. Русская артиллерия в мировую войну. М., 1938–1940.

Бескровный Л. Г. Армия и флот России в начале XX в. Очерки военно-экономического потенциала. М., 1986.

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 1983.

Ветошников Л. В. Брусиловский прорыв. М., 1940.

Гильчевский К. Л. Боевые действия второочередных частей в Мировую войну. М. – Л., 1928.

Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне. М., 2001.

Деникин А. И. Старая армия. Офицеры. М., 2005.

Душа армии: русская военная эмиграция о морально-психологических основах российской вооруженной силы. М., 1997.

Зайончковский А. М. Первая мировая война. СПб., 2002.

Залесский К. А. Кто был кто в Первой мировой войне. М., 2003.

История военной стратегии России. М., 2000.

История Первой мировой войны 1914–1918. В 2 т. М., 1975.

Керсновский А. А. История русской армии. М., 1994.

Кирей В. Ф. Артиллерия атаки и обороны. М. – Л., 1926.

Лиддел-Гарт Б. Энциклопедия военного искусства: стратегия непрямых действий. М., 1999.

Луцкий прорыв. Труды и материалы. М., 1924.

Месснер Е. Луцкий прорыв. К 50-летию великой победы. Нью-Йорк, 1968.

Михалев С. Н. Военная стратегия: Подготовка и ведение войн Нового и Новейшего времени. М., 2003.

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940.

Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминаний. 1868–1917. Нью-Йорк, 1955.

Нелипович С. Г. Брусиловский прорыв. Наступление Юго-Западного фронта в кампанию 1916 года. М., 2006.

Оберюхтин В. И. Барановичи. 1916 год. М., 1935.

Первая мировая война. Пролог XX века. М., 1998.

Россия и Первая мировая война (материалы международного научного коллоквиума). СПб., 1999.

Россия и СССР в войнах XX века: статистическое исследование. М., 2001.

Ростунов И. И. Генерал Брусилов. М., 1964.

Семанов С. Н. Брусилов. М., 1980.

Стратегический очерк войны 1914–1918 г. Ч. 5–6. М., 1923.

Строков А. А. История военного искусства. Т. 5. СПб., 1994.

Суворов А. Н. Тактика в примерах. М., 1926.

Сыромятников А. Прорыв. Его развитие и парирование. М. – Л., 1928.

Фалькенгайн Э. Верховное командование 1914–1916 в его важнейших решениях. М., 1923.

Хочешь мира, победи мятежевойну! Творческое наследие Е. Э. Месснера. М., 2005.

Шапошников Б. М. Воспоминания. Военно-научные труды. М., 1982.

Архивные материалы

Наступление в районе озера Нарочь в марте 1916 г.

Наступление Юго-Западного фронта летом 1916 г.

Луцкий прорыв 8-й армии Юго-Западного фронта

М. В. Алексеев

А. А. Брусилов

А. Е. Эверт

А. Н. Куропаткин

А. М. Каледин

П. А. Лечицкий

В. Н. Клембовский

Д. Г. Щербачев

Эрцгерцог Фридрих Австрийский и сопровождающие его офицеры в районе боевых действий. 1916 г.

Леопольд Баварский

Пауль Гинденбург

Совещание в Ставке 1 апреля 1916 г.

В. В. Сахаров

Высочайший смотр 3-го кавалерийского корпуса 29 марта 1916 г. За Николаем II в шеренге слева направо: командир корпуса генерал граф Келлер, генерал А. А. Брусилов, великий князь Дмитрий Павлович

Прохождение войск 9-й армии перед Николаем II. На правом фланге верхом генерал А. А. Брусилов. Май 1916 г.

Генерал Эверт с чинами своего штаба

Опыты по преодолению проволочных заграждений в присутствии главнокомандующего Западным фронтом

Атака русской пехоты

Атака русской пехоты

Германские войска во время контрнаступления у Скробова. Художник Х. Хайер

Занятие железнодорожной станции во Львове. Художник М. Андреев

Русская артиллерия на позициях

Штыковой удар. Художник Ф. Матания

В захваченных австрийских окопах

После атаки в районе реки Стоход

У деревни Свинюхи. Сентябрь 1916 г.

У полевой кухни

Солдаты одного из полков русской армии чистят картошку

Русские артиллеристы за обедом

Немецкие пленные, взятые в боях у озера Нарочь в марте 1916 г.

Пленные австрийские солдаты на привале

Примечания

1

Фалькенгайн Э. Верховное командование 1914–1916 в его важнейших решениях. М., 1923. С. 196.

2

Цит. по: Философия войны. М., 1995. С. 36.

3

Айрапетов О. Р. Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию. 1907–1917. М., 2003. С. 146.

4

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1748. Л. 54; Бескровный Л. Г. Армия и флот России в начале XX в. Очерки военно-экономического потенциала. М., 1986. С. 82, 90.

5

Попов К. Воспоминания кавказского гренадера 1914–1920. Белград, 1925. С. 177.

6

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 726. Л. 127, 193.

7

Там же. Л. 128.

8

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 551. Л. 13.

9

Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне. М., 2001. С. 143.

10

См. Волков С. В. Русский офицерский корпус. М., 1993.

11

Хочешь мира, победи мятежевойну! Творческое наследие Е. Э. Месснера. М., 2005. С. 503.

12

Россия и СССР в войнах XX века: Статистическое исследование. М., 2001. С. 94–96.

13

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 551. Л. 22, 68 об.

14

Свечин А. А. Стратегия. М., 2003. С. 554.

15

См. Какурин М., Меликов В. Гражданская война в России: война с белополяками. М., 2002. С. 49–52.

16

Строков А. А. История военного искусства. СПб., 1994. Т. 5. С. 459.

17

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ.) Ф. 5881. Оп. 2. Д. 680. Л. 1, 21, 34.

18

ГАРФ. Ф. 5972. Оп. 3. Д. 70. Л. 129.

19

Алексеева-Борель В. М. Сорок лет в рядах русской императорской армии: Генерал М. В. Алексеев. СПб., 2000. С. 419.

20

За балканскими фронтами Первой мировой войны. М., 2002. С. 217.

21

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 81–82.

22

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 70–74.

23

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. М., 1923. Ч. 6. С. 14.

24

Глазков В. В. Оружие Великой войны. Артиллерия Российской армии. М., 2018. С. 145.

25

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 1017. Л. 218; Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 80.

26

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 77–78.

27

См. Деникин А. И. Путь русского офицера. Статьи и очерки на исторические и геополитические темы. М., 2006. С. 355.

28

ГАРФ. Ф. 5972. Оп. 3. Д. 70. Л. 142.

29

Олейников А. В. Кампания 1916 года на Русском фронте // Военно-исторический журнал. 2016. № 1. С. 25–26.

30

Хочешь мира, победи мятежевойну! Творческое наследие Е. Э. Месснера. М., 2005. С. 513.

31

Строков А. А. История военного искусства. М., 1994. Т. 5. С. 460.

32

Ветошников Л. В. Брусиловский прорыв. М., 1940. С. 148.

33

Капустин Н. Оперативное искусство в позиционной войне. М. – Л., 1927. С. 33.

34

Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917): 1916 год. Сверхнапряжение. М., 2015. С. 128.

35

Сыромятников А. Прорыв. Его развитие и парирование. М. – Л., 1928. С. 90.

36

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 551. Л. 191, 278 об.

37

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 114–115.

38

Литвинов А. И. Майский прорыв IX армии в 1916 году. Пг., 1923. С. 6.

39

ГАРФ. Ф. 5956. Оп. 1. Д. 17. Л. 13.

40

Редкин А. О прорыве Юго-Западного фронта // Военная мысль. 1946. № 6. С. 59–60.

41

ГАРФ. Ф. 5956. Оп. 1. Д. 13. Л. 26 об., 105–110.

42

Успенский А. А. На войне. Воспоминания. Каунас, 1932. С. 43.

43

Свечин А. А. Эволюция военного искусства. М., 2002. С. 65.

44

Топорнин Д. Отчет о работах по вопросам использования ружейного огня в бою. Ташкент, 1917. С. 13.

45

Яковлев В. 7-я армия в Брусиловском прорыве // Военно-исторический журнал. 1940. № 8. С. 67–68.

46

Ронге М. Разведка и контрразведка. Киев, 1993. С. 145.

47

РГВИА. Ф. 2158. Оп. 2. Д. 331. Л. 48.

48

Верховский А. Общевойсковое командование и борьба с артиллерией противника // Война и революция. 1926. № 4. С. 30.

49

Цит. по: Артиллеристы. Сборник статей и рассказов. М., 1939. С. 118.

50

Федосеев С. Л. «Пушечное мясо» Первой мировой. Пехота в бою. М., 2009. С. 453.

51

Свечин А. А. Тактический факт // Война и революция. 1934. № 7–8. С. 44–45.

52

Луцкий прорыв. Труды и материалы. М., 1924. С. 94.

53

Шепс А. Трехдюймовые горные пушки // Цейхгауз. 2001. № 13 (1). С. 38.

54

Редкин-Рымашевский А. Действия 32-го корпуса в Луцком прорыве. Май – июль 1916. М. – Л., 1926. С. 3.

55

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 551. Л. 243.

56

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 187.

57

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1055. Л. 30.

58

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1638. Л. 155.

59

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 655. Л. 3–4 об.

60

ГАРФ. Ф. 5972. Оп. 3. Д. 70. Л. 148.

61

Красный архив. М., 1928. Т. 3 (28). С. 54.

62

Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминаний. 1868–1917. Нью-Йорк, 1955. Кн. 2. С. 514.

63

ГАРФ. Ф.102. 4-е делопроизводство. Оп.1916. Д. 108. Ч. 30. Л. 4 об.

64

Ветошников Л. В. Брусиловский прорыв. М., 1940. С. 38, 67.

65

См.: Строков А. А. История военного искусства. М., 1994. Т. 5. С. 467; Нелипович С. Г. Наступление Юго-Западного фронта летом – осенью 1916 г.: война на самоистощение? // Отечественная история. 1998. № 3. С. 43; Военная мысль. 1941. № 9. С. 83; Последняя австро-венгерская война. Издание австрийского военного архива. М., 1929. Т. 4. С. 335.

66

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 101.

67

Последняя австро-венгерская война. Издание австрийского военного архива. М., 1929. Т. 4. С. 517.

68

Великая забытая война. М., 2009. С. 120–121.

69

Варфоломеев Н. Ударная армия. М., 1933. С. 173–174.

70

Лобов В. Н. Военная хитрость в истории войн. М., 1988. С. 66.

71

Деникин А. И. Путь русского офицера. Статьи и очерки на исторические и геополитические темы. М., 2006. С. 357, 359, 366.

72

Военная быль. 1974. № 127. С. 23–24.

73

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. М., 1920. Ч. 5. С. 43.

74

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 206.

75

Котляревский С. А. Австро-Венгрия в годы мировой войны. М., 1922. С. 35.

76

Последняя австро-венгерская война. Издание австрийского военного архива. М., 1929. Т. 4. С. 658.

77

Капустин Н. Оперативное искусство в позиционной войне. М. – Л., 1927. С. 244–245.

78

Фалькенгайн Э. Верховное командование 1914–1916 в его важнейших решениях. М., 1923. С. 43.

79

Михалев С. Н. Военная стратегия: Подготовка и ведение войн Нового и Новейшего времени. М., 2003. С. 803.

80

Гофман М. Война упущенных возможностей. М. – Л., 1925. С. 104.

81

Кирей В. Ф. Артиллерия атаки и обороны. М. – Л., 1926. С. 23, 60.

82

См. Леонидов О. Л., Лисицын Я. И. История организации Уполномоченного ГАУ генерал-майора С. Н. Ванкова. 1915–1918. М., 1918. С. 133.

83

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 224.

84

Маннергейм К.-Г. Воспоминания. Мн., 2004. С. 59.

85

Последняя австро-венгерская война. Издание австрийского военного архива. М., 1929. Т. 4. С. 581.

86

Луцкий прорыв. Труды и материалы. М., 1924. С. 38–39.

87

Накануне, в письме к дочери Татьяне, царь писал, что количество пленных, взятых армиями Юго-Западного фронта, уже достигло 77 тыс. чел.

88

ГАРФ. Ф. 5972. Оп. 3. Д. 98. Л. 12, 15.

89

Там же. Д. 70. Л. 166.

90

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1486. Л. 132, 136 об., 168, 170.

91

Деникина-Грей М. А. Генерал Деникин: Воспоминания дочери. М., 2005. С. 89–90.

92

Цит. по: Вопросы тактики в советских военных трудах (1917–1940 гг.). М., 1970. С. 74.

93

Варфоломеев Н. Ударная армия. М., 1933. С. 124.

94

Верховский А. И. Россия на Голгофе: (из походного дневника 1914–1918 гг.). М., 2014. С. 77.

95

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. М., 1923. Ч. 6. С. 24–25.

96

История военного искусства. Курс лекций. М., 1956. Т. 3. С. 362.

97

Фалькенгайн Э. Верховное командование 1914–1916 в его важнейших решениях. М., 1923. С. 225.

98

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 89 об., 92 об.

99

Павлов А. Ю. Скованные одной целью: Стратегическое взаимодействие России и ее союзников в годы Первой мировой войны (1914–1917 гг.). СПб., 2008. С. 114.

100

Головин Н. Н. Мысли об устройстве будущей Российской вооруженной силы. Белград, 1925. С. 371–372.

101

См. Суворов А. Н. Тактика в примерах. М., 1926. С. 373.

102

Барсуков Е. З. Артиллерия русской армии (1900–1917 гг.). М., 1949. Т. 3. С. 28.

103

Керсновский А. А. История русской армии. М., 1994. Т. 4. С. 45.

104

Барсуков Е. Артиллерия в обеспечении прорыва // Военно-исторический журнал. 1940. № 7. С. 119.

105

Развитие тактики русской армии (XVIII в. – нач. XX в.). М., 1957. С. 301.

106

Свечин А. А. Стратегия. М., 2003. С. 60.

107

Гильчевский К. Л. Боевые действия второочередных частей в Мировую войну. М. – Л., 1928. С. 33.

108

См.: Военная быль. 1974. № 128. С. 16.

109

Луцкий прорыв. Труды и материалы. М., 1924. С. 14.

110

Носков А. С. Комплектование русской армии в Первую мировую империалистическую войну // Военная мысль. 1940. № 4. С. 112.

111

См. Армейские операции (Примеры из опыта Великой Отечественной войны). М., 1977.

112

См. Война и революция. 1927. № 3. С. 107.

113

Никольской С. Н. На воздушном корабле. Из дневника войны. М., 2001. С. 90–91.

114

Шапошников Б. М. Конница (кавалерийские очерки). М., 1923. С. 91.

115

Яковлев В. 7-я армия в Брусиловском прорыве // Военно-исторический журнал. 1940. № 8. С. 61.

116

Военно-исторический журнал. 2004. № 9. С. 19.

117

Военный сборник общества ревнителей военных знаний. Белград, 1922. Кн. 2. С. 218.

118

Базаревский А. Х. Наступательная операция 9-й русской армии. Июнь 1916 года. М., 1937. С. 39.

119

Верховский А. И. Общая тактика. М., 1927. С. 363.

120

Первая мировая: взгляд из окопа. М. – СПб., 2014. С. 72.

121

Военно-исторический вестник. 1965. № 25. С. 22.

122

Литвинов А. И. Майский прорыв IX армии. Пг., 1923. С. 49.

123

ГАРФ. Ф. 6051. Оп. 1. Д. 20. Л. 1.

124

Олейников А. В. «Эта конница своей неодолимой и порывистой отвагой не раз сбивала германцев с толку» // Военно-исторический журнал. 2016. № 6. С. 12.

125

Подр. см. Чеславский В. В. 67 боев 10-го гусарского Ингерманландского полка в мировую войну 1914–1917 годов. Гл. XX. Чикаго, 1937.

126

Киреев Ф. С. Боевая слава терцев: Терские казачьи части на фронтах Первой мировой войны 1914–1918 гг. Владикавказ, 2016. С. 81.

127

Керсновский А. А. История русской армии. М., 1994. Т. 4. С. 39.

128

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 28, 411.

129

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3622. Л. 69.

130

Свечин А. А. Искусство вождения полка по опыту войны 1914–1918 гг. М., 2005. С. 77.

131

Снесарев А. Е. Письма с фронта: 1914–1917. М., 2012. С. 391.

132

РГВИА. Ф. 2312. Оп. 1. Д. 1. Л. 5.

133

Базаревский А. Х. Наступательная операция 9-й русской армии. Июнь 1916 года. М., 1937. С. 51.

134

Боевое расписание австро-венгерской армии к 18 августа 1916 г. Б.м. 1916. С. 100, 105.

135

Первая мировая война 1914–1918 годов. Том 3: Военные действия на сухопутных театрах войны (1916–1918 годы). М., 2015. С. 69.

136

ГАРФ. Ф. 5972. Оп. 3. Д. 70. Л. 153.

137

РГВИА. Ф. 2177. Оп. 1. Д. 2208. Л. 37 об.

138

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 56. Л. 18.

139

Смирнов П. С. Прорыв укрепленной полосы. М., 1941. С. 67.

140

ГАРФ. Ф. 5972. Оп. 3. Д. 70. Л. 154.

141

Деникин А. И. Путь русского офицера. Статьи и очерки на исторические и геополитические темы. М., 2006. С. 366.

142

Последняя австро-венгерская война. Издание австрийского военного архива. М., 1929. Т. 4. С. 615.

143

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 260.

144

Луцкий прорыв. Труды и материалы. М., 1924. С. 21.

145

Нелипович С. Г. Брусиловский прорыв. Наступление Юго-Западного фронта в кампанию 1916 года. М., 2006. С. 13.

146

Месснер Е. Луцкий прорыв. К 50-летию великой победы. Нью-Йорк, 1968. С. 13.

147

Керсновский А. А. История русской армии. М., 1994. Т. 4. С. 51.

148

См. Мировые войны XX века. Кн. 1: Первая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 181, 187.

149

Последняя австро-венгерская война. Издание австрийского военного архива. М., 1929. Т. 4. С. 471, 732.

150

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М. – Мн., 2005. С. 206.

151

История Первой мировой войны 1914–1916. М., 1975. Т. 2. С. 213.

152

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 518–523.

153

Хочешь мира, победи мятежевойну! Творческое наследие Е. Э. Месснера. М., 2005. С. 516–518.

154

Боевое расписание австро-венгерской армии к 18 августа 1916 г. Б.м. 1916. С. 106.

155

Цит. по: Луцкий прорыв. Труды и материалы. М., 1924. С. 239.

156

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 189.

157

Военное дело. Сборник статей по военному искусству. М., 1920. Вып. 2. С. 143.

158

Гофман М. Записки и дневники. 1914–1918. Л., 1929. С. 89.

159

Деникин А. И. Путь русского офицера. Статьи и очерки на исторические и геополитические темы. М., 2006. С. 356.

160

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 215.

161

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 208.

162

Нелипович С. Г. Брусиловский прорыв. Наступление Юго-Западного фронта в кампанию 1916 года. М., 2006. С. 11.

163

Последняя австро-венгерская война. Издание австрийского военного архива. М., 1929. Т. 4, С. 581.

164

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 225, 242, 243.

165

Головин Н. Н. Современная конница // Военный сборник Общества ревнителей военных знаний. Белград, 1923. Кн. 4. С. 42.

166

Капустин Н. Оперативное искусство в позиционной войне. М. – Л., 1927. С. 98.

167

См. Белое дело. Ледяной поход. М., 1993. С. 15.

168

Стратегический очерк войны 1914–1918. М., 1920. Ч. 5. С. 48.

169

Военная мысль в изгнании. Творчество русской военной эмиграции. М., 1999. С. 168.

170

Свечников М. С. Тактика конницы. М., 1924. Ч. 2. С. 49.

171

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 262–263.

172

Луцкий прорыв. Труды и материалы. М., 1924. С. 11.

173

Деникин А. И. Путь русского офицера. Статьи и очерки на исторические и геополитические темы. М., 2006. С. 363.

174

Залесский П. И. Возмездие (причины русской катастрофы). Берлин, 1925. С. 201.

175

Цит. по: Краснов П. Н. Воспоминания о Русской Императорской армии. М., 2006. С. 10.

176

Маннергейм К.-Г. Воспоминания. Мн., 2004. С. 59.

177

Гофман М. Записки и дневники. 1914–1918. Л., 1929. С. 203.

178

Керсновский А. А. История русской армии. М., 1994. Т. 4. С. 42.

179

Дневник бывшего великого князя Андрея Владимировича. Л., 1925. С. 38.

180

Строков А. А. История военного искусства. СПб., 1995. Т. 5. С. 487.

181

Хочешь мира, победи мятежевойну! Творческое наследие Е. Э. Месснера. М., 2005. С. 527.

182

Керсновский А. А. История русской армии. М., 1994. Т. 4. С. 98.

183

Нилланс Р. Генералы Великой войны. Западный фронт 1914–1918. М., 2005. С. 657.

184

Ветошников Л. В. Брусиловский прорыв. М., 1940. С. 150.

185

Керсновский А. А. История русской армии. М., 1994. Т. 4. С. 179.

186

Цит. по: Изонов В. В. Подготовка русской армии накануне Первой мировой войны // Военно-исторический журнал. 2004. № 10. С. 35.

187

Михалев С. Н. Военная стратегия: Подготовка и ведение войн Нового и Новейшего времени. М., 2003. С. 586.

188

Абрамов В. Л. На ратных дорогах. М., 1962. С. 30.

189

РГВИА. Ф. 2048. Оп. 1. Д. 93. Л. 50, 117–118 об., 123, 137.

190

Там же. Л. 474.

191

Военно-исторический вестник. 1965. № 25. С. 13.

192

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 676. Л. 2 об. – 3.

193

Веверн Б. В. 6-я батарея. 1914–1917: воспоминания. СПб., 2020. С. 323–324.

194

РГВИА. Ф. 2048. Оп. 1. Д. 79. Л. 137–138, 146, 150.

195

Описание тыла противника перед армиями Западного фронта. Б.м. 1917. С. 3.

196

Караев Г. Транспортные средства в войне 1914–1918 гг. // Военно-исторический журнал. 1941. № 1. С. 56.

197

Сергушкин С. С. Брусиловский прорыв и генерал А. Е. Эверт // Российская история. 2016. № 6. С. 62.

198

Абрамов В. Л. На ратных дорогах. М., 1962. С. 29.

199

Оберюхтин В. И. Барановичи. 1916 год. М., 1935. С. 26–27.

200

Данилов Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. М., 2006. С. 168–169.

201

Луцкий прорыв. Труды и материалы. М., 1924. С. 13–14.

202

Военная быль. 1966. № 77. С. 2.

203

Друцкой-Соколинский В. А. На службе Отечеству: Записки русского губернатора, 1914–1918. М., 2010. С. 180.

204

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 253, 316.

205

ГАРФ. Ф. 5972. Оп. 3. Д. 70. Л. 155.

206

ГАРФ. Ф. 6605. Оп. 1. Д. 1. Л. 193.

207

Михеев С. Военно-исторические примеры к прикладной части тактики. М., 1921. С. 18.

208

История Первой мировой войны 1914–1918. М., 1975. Т. 2. С. 198.

209

ГАРФ. Ф. 5972. Оп. 3. Д. 70. Л. 151.

210

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 56. Л. 142–143, 148 об.

211

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 1983. С. 200, 203.

212

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 962 а. Л. 31.

213

РГВИА. Ф. 2158. Оп. 2. Д. 336. Л. 39.

214

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 368. Л. 6 об. – 7 об.

215

Зайончковский А. М. Первая мировая война. СПб., 2002. С. 554–555.

216

См. Военная быль. 1974. № 127. С. 33.

217

Веверн Б. В. 6-я батарея. 1914–1917: воспоминания. СПб., 2020. С. 334.

218

Керсновский А. А. История русской армии. М., 1994. Т. 4. С. 66.

219

Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминаний. 1868–1917. Нью-Йорк, 1955. Кн. 2. С. 523.

220

ГАРФ. Ф. 5956. Оп. 1. Д. 13. Л. 105–110.

221

Сыромятников А. Прорыв. Его развитие и парирование. М. – Л., 1928. С. 105.

222

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 726. Л. 273–274.

223

Зайончковский А. М. Первая мировая война. СПб., 2002. С. 719–720.

224

Капустин Н. Внезапность в позиционных операциях // Война и революция. 1926. № 7. С. 26.

225

Первая мировая война 1914–1918. Сборник статей. М., 1968. С. 166, 168.

226

РГВИА. Ф. 2048. Оп. 1. Д. 93. Л. 441.

227

Нокс А. Вместе с русской армией. Дневник военного атташе. 1914–1917. М., 2014. С. 405.

228

РГВИА. Ф. 2048. Оп. 1. Д. 64. Л. 268.

229

Веверн Б. В. 6-я батарея. 1914–1917: воспоминания. СПб., 2020. С. 347.

230

Военно-исторический журнал. 2008. № 2. С. 51.

231

РГВИА. Ф. 2048. Оп. 1. Д. 94. Л. 172.

232

Смаржевская И. И. Гренадеры. М., 2002. С. 72–74.

233

РГВИА. Ф. 2048. Оп. 1. Д. 94. Л. 14.

234

Веверн Б. В. 6-я батарея. 1914–1917: воспоминания. СПб., 2020. С. 348–349.

235

Последняя австро-венгерская война. Издание австрийского военного архива. М., 1929. Т. 4. С. 897.

236

Катаев В. П. Сухой лиман: Повести. М., 1986. С. 128.

237

РГВИА. Ф. 2048. Оп. 1. Д. 95. Л. 8.

238

Федосеев С. Л. «Пушечное мясо» Первой мировой. Пехота в бою. М., 2009. С. 431.

239

См. Очерк развития сухопутных сил Германии в течение войны и боевой состав армии к 1 апреля 1917 года. Б.м. 1917. С. 42.

240

РГВИА. Ф. 2048. Оп. 1. Д. 94. Л. 88.

241

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 93.

242

Балк В. Развитие тактики в Мировую войну. Пг., 1923. С. 133.

243

РГВИА. Ф. 2048. Оп. 1. Д. 94. Л. 174.

244

Там же. Д. 93. Л. 406.

245

РГВИА. Ф. 2048. Оп. 1. Д. 93. Л. 409, 426.

246

РГВИА. Ф. 2048. Оп. 1. Д. 94. Л. 189, 199, 203, 308.

247

Там же. Л. 206.

248

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 962 а. Л. 31 об.

249

ГАРФ. Ф. 5972. Оп. 3. Д. 70. Л. 156.

250

Дневник Николая II (1913–1918). М., 2007. С. 336.

251

Олейников А. В. «Атака была настолько стремительна, что артиллерийский огонь противника оказался сзади атакующих…» // Военно-исторический журнал. 2023. № 9. С. 49.

252

Изместьев П. И. Очерки по военной психологии (некоторые основы тактики и военного воспитания). Пг., 1923. С. 31.

253

Оберюхтин В. И. Барановичи. 1916 год. М., 1935. С. 106.

254

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. М., 1920. Ч. 5. С. 66.

255

Шкуро А. Г. Записки белого партизана. М., 1991. С. 18.

256

Цит. по: Шейдеман Ю. М. Артиллерия при обороне. М. – Л., 1928. С. 96.

257

Оберюхтин В. И. Барановичи. 1916 год. М., 1935. С. 138.

258

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 962 а. Л. 33.

259

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 57. Л. 247–249.

260

Балк В. Развитие тактики в Мировую войну. Пг., 1923. С. 133.

261

Зайцов А. А. Служба Генерального штаба. М., 2003. С. 138.

262

Фогель В. Барановичи. 1916 г. Пб., 1921. С. 56.

263

Гофман М. Война упущенных возможностей. М. – Л., 1925. С. 89.

264

Снитко Н., Шляхтер Я. Использование войск. Часть 1: Германская армия в 1914–1919 годах. М., 1930. С. 131.

265

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. М., 1923. Ч. 6. С. 129–130.

266

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 515. Л. 1–6.

267

См. Фогель В. Барановичи. 1916 г. Пб., 1921. С. VII.

268

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 326. Л. 11–12; Д. 368. Л. 16, 23.

269

Семанов С. Н. Генерал Брусилов. М., 1986. С. 226.

270

Месснер Е. Луцкий прорыв. К 50-летию великой победы. Нью-Йорк, 1968. С. 135.

271

Керсновский А. А. История русской армии. М., 1994. Т. 4. С. 96.

272

Катаев В. П. Сухой лиман: Повести. М., 1986. С. 153.

273

Житков Н. Продфуражное снабжение русских армий в мировую войну // Военно-исторический журнал. 1940. № 12. С. 81.

274

РГВИА. Ф. 2004. Оп. 2. Д. 951. Л. 2–3.

275

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 632. Л. 36.

276

РГВИА. Ф. 369. Оп. 13. Д. 3. Л. 48–50.

277

Сидоров А. Л. Экономическое положение России в годы Первой мировой войны. М., 1973. С. 581, 634.

278

Фишер. Как велась война. Л., 1928. С. 62.

279

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 526.

280

Военное дело. Сборник статей по военному искусству. М., 1920. Вып. 1. С. 127–128.

281

Ронжин С. А. Военные сообщения и управления ими // Сборник записок, относящихся к русскому снабжению в Великую войну. США, 1925. С. 141.

282

Красильников С. Н. Организация крупных общевойсковых соединений. М., 1933. С. 129.

283

История тыла и снабжения русской армии. Калинин, 1955. С. 294.

284

Кречман В. Восстановление германцами железных дорог во время войны 1914–1918 гг. Ч. 2. Л., 1928. С. 12.

285

Циркуляры Главного штаба за 1916 год. Б.м. 1916. С. 245–246.

286

Снесарев А. Е. Введение в военную географию. Письма из Индии и Средней Азии. М., 2006. С. 384.

287

Война и транспорт. Сборник статей. М., 1927. С. 35.

288

Рагено. Транспорт и снабжение в современной войне. М. – Л., 1926. С. 22–23.

289

Триандафиллов В. К. Характер операций современных армий. М., 1937. С. 88.

290

Свечин А. А. Эволюция военного искусства. М., 2002. С. 777.

291

Хейвуд Э. Дж. Зарубежная заготовительная деятельность Царского правительства в Первую мировую войну // Русский сборник: Исследования по истории России. М., 2006. Т. 2. С. 267.

292

Сношения с союзниками по военным вопросам во время войны 1914–1918 гг. М., 1920. Ч. 1. С. 111.

293

Кюльман Ф. Стратегия. М., 1939. С. 66.

294

Сталинград: Цена победы. М., 2005. С. 307.

295

Журнал совещания 28–29 июля 1916. Б.м. 1916. С. 22.

296

Вольпе А. Фронтальный удар. М., 1931. С. 27–28.

297

Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне. М., 2001. С. 277–278.

298

Пути сообщения на театре войны 1914–1918 гг. М., 1919. Ч. 1. С. 7.

299

Степанов А. И. Россия в Первой мировой войне: геополитический статус и революционная смена власти. М., 2000. С. 132.

300

Левицкий Н. А., Быков П. Д. Русско-японская война. М. – СПб., 2003. С. 309.

301

Оболенская С. В. Германия и немцы глазами русских (XIX в.). М., 2000. С. 183.

302

Цабель С. А. Полевая фортификация. М., 1919. С. 121.

303

Рохмистров В. Г. Авиация великой войны. М., 2004. С. 380.

304

Аверченко С. В. Брусиловский прорыв. Борьба в воздухе. Часть 2 – наступление // Военно-исторический журнал. 2011. № 12. С. 19.

305

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 404. Л. 12.

306

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 58.

307

РГВИА. Ф. 2048. Оп. 1. Д. 115. Л. 116.

308

Дузь П. Д. История воздухоплавания и авиации в России (июль 1914 – октябрь 1917 г.). М., 1989. С. 96, 105, 130.

309

См., напр.: Барятинская М. Моя русская жизнь. Воспоминания великосветской дамы. 1870–1918. М., 2006. С. 265.

310

Военная быль. 1966. № 80. С. 26.

311

Кавалеристы в мемуарах современников. 1900–1920. М., 2000. Вып. 1. С. 108–109.

312

Надежный Д. Бои 10-й пех. дивизии под Луцком в июле 1916 года. М., 1926. С. 51–52.

313

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3626. Л. 7–10.

314

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3626. Л. 22, 27.

315

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 962 а. Л. 32.

316

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М. – Мн., 2005. С. 224.

317

Бахтурина А. Ю. Статус Царства Польского в политике самодержавия накануне Февральской революции // Первая мировая война, Версальская система и современность. СПб., 2012. С. 79.

318

Последняя австро-венгерская война. Издание австрийского военного архива. М., 1929. Т. 4. С. 783.

319

Цит. по: Голиков А. Г. Генерал А. А. Брусилов: страницы жизни и деятельности // Новая и новейшая история. 1998. № 4. С. 162.

320

Цит. по: Дроздовский и дроздовцы. М., 2006. С. 31.

321

РГВИА. Ф. 2312. Оп. 1. Д. 1. Л. 9.

322

Ветошников Л. В. Брусиловский прорыв. М., 1940. С. 135, 143.

323

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 438. Л. 65, 145.

324

РГВИА. Ф. 2158. Оп. 2. Д. 331. Л. 64.

325

Керсновский А. А. История русской армии. М., 1994. Т. 4. С. 70.

326

ГАРФ. Ф. 5972. Оп. 3. Д. 70. Л. 89.

327

ГАРФ. Ф. 6944. Оп. 1. Д. 311. Л. 3.

328

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 676. Л. 11.

329

Генерал А. А. Брусилов (очерки о выдающемся русском полководце). Тула, 2010. С. 381.

330

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 56. Л. 387; ГАРФ. Ф. 5956. Оп. 1. Д. 5. Л. 137–138.

331

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 551. Л. 346, 368, 371.

332

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. М., 1920. Ч. 5. С. 84–85.

333

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 551. Л. 304 об., 308, 367 об., 393 об.

334

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 1983. С. 209.

335

РГВИА. Ф. 2312. Оп. 1. Д. 1. Л. 18.

336

Наши военнопленные в Германии и Австро-Венгрии. Пг., 1917. С. 39.

337

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3622. Л. 79.

338

Надежный Д. Бои 10-й пех. дивизии под Луцком в июле 1916 года. М., 1926. С. 10.

339

Залесский К. А. Кто был кто в Первой мировой войне. М., 2003. С. 599.

340

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3622. Л. 288.

341

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3622. Л. 242, 244.

342

Цит. по: Горохов Ж. Русская императорская гвардия. М., 2002. С. 13.

343

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 66 об.

344

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 676. Л. 4 об.

345

Адамович Б. Трыстень. Париж, 1935. С. 58.

346

Вопросы истории. 2000. № 9. С. 34–45.

347

Суворов А. Н. Тактика в примерах. М., 1926. С. 32.

348

Гончаренко О. Г. Три века императорской гвардии. М., 2006. С. 195.

349

Военная быль. 1964. № 66. С. 45.

350

Дневники императрицы Марии Федоровны. М., 2005. С. 134.

351

РГВИА. Ф. 2178. Оп. 1. Д. 5. Л. 8.

352

ГАРФ. Ф. 5956. Оп. 1. Д. 12. Л. 7.

353

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1501. Л. 279, 284.

354

Раушер В. Гинденбург: фельдмаршал и рейхспрезидент. М., 2003. С. 96–97.

355

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3626. Л. 32–33, 41.

356

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3626. Л. 55, 57, 59, 66–67.

357

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3626. Л. 95.

358

Цит. по: Грибанов С. В. Пилоты Его Величества. М., 2007. С. 311.

359

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 59. Л. 230–231 об.

360

РГВИА. Ф. 2158. Оп. 2. Д. 331. Л. 37.

361

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 1983. С. 209.

362

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 5 об.

363

Торнау С. А. С родным полком. Берлин, 1923. С. 86.

364

Вишневский В. В. Собр. соч. в 5 т. М., 1954. Т. 2. С. 741.

365

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 676. Л. 11 об.

366

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 551. Л. 408.

367

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 1983. С. 209.

368

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3626. Л. 280.

369

ГАРФ. Ф. 5972. Оп. 3. Д. 70. Л. 175.

370

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 3 об., 11.

371

РГВИА. Ф. 2177. Оп. 1. Д. 2208. Л. 31.

372

РГВИА. Ф. 2178. Оп. 1. Д. 139. Л. 25 об.

373

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 96.

374

Военно-исторический вестник. 1960. № 16. С. 4.

375

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 59 об. – 60.

376

РГВИА. Ф. 2178. Оп. 1. Д. 139. Л. 31.

377

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3622. Л. 192, 200.

378

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 36.

379

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 1983. С. 209.

380

Верцинский Э. А. Из мировой войны. Боевые записи и воспоминания командира полка и офицера Генерального штаба за 1914–1917 годы. Таллин, 1931. С. 155.

381

РГВИА. Ф. 2178. Оп. 1. Д. 139. Л. 26 об.

382

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 42 об. – 43.

383

РГВИА. Ф. 2178. Оп. 1. Д. 139. Л. 32 об.

384

Поморский-Толлер Н. П. Воспоминания гвардейского сапера. Новый Сад, 1938. С. 133, 140.

385

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3622. Л. 312, 349–351.

386

Военно-исторический вестник. 1961. № 8. С. 17.

387

Кириллов-Губецкий И. М. Современная артиллерия. М., 1937. С. 36–37.

388

Военная быль. 1967. № 93. С. 43.

389

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 46 об.

390

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 18, 46, 52.

391

Военная быль. 1967. № 86. С. 27.

392

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 52–53, 56.

393

Там же. Л. 57.

394

РГВИА. Ф. 2178. Оп. 1. Д. 139. Л. 33 об.

395

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 61.

396

РГВИА. Ф. 2178. Оп. 1. Д. 193. Л. 25 об.

397

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 68.

398

Военная быль. 1966. № 80. С. 27.

399

РГВИА. Ф. 2178. Оп. 1. Д. 193. Л. 38.

400

Олейников А. В. «Великий… подвиг беззаветного мужества, на какой способны только русские войска» // Военно-исторический журнал. 2024. № 6. С. 30.

401

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 64–65.

402

РГВИА. Ф. 2178. Оп. 1. Д. 193. Л. 33.

403

Адамович Б. Трыстень. Париж, 1935. С. 19, 37, 40, 41, 55.

404

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 63–64.

405

РГВИА. Ф. 2178. Оп. 1. Д. 193. Л. 41.

406

Нокс А. Вместе с русской армией. Дневник военного атташе. 1914–1917. М., 2014. С. 413.

407

Брухмюллер Г. Германская артиллерия во время прорывов в мировой войне. М., 1923. С. 92.

408

РГВИА. Ф. 2178. Оп. 1. Д. 139. Л. 39.

409

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 676. Л. 4.

410

РГВИА. Ф. 2178. Оп. 1. Д. 193. Л. 132.

411

Нокс А. Вместе с русской армией. Дневник военного атташе. 1914–1917. М., 2014. С. 422.

412

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 80.

413

РГВИА. Ф. 2178. Оп. 1. Д. 139. Л. 59.

414

РГВИА. Ф. 2048. Оп. 1. Д. 165. Л. 1.

415

РГВИА. Ф. 2178. Оп. 1. Д. 5. Л. 7.

416

Торнау С. А. С родным полком. Берлин, 1923. С. 91.

417

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. М., 1923. Ч. 6. С. 52.

418

Цит. по: Нелипович С. Г. Цена победы. Генеральное наступление российской армии летом – осенью 1916 года: поставленные задачи и достигнутые цели // Военно-исторический журнал. 2011. № 10. С. 6.

419

РГВИА. Ф. 2177. Оп. 1. Д. 2197. Л. 15.

420

Деникин А. И. Очерки русской смуты: Крушение власти и армии. Февраль – сентябрь 1917. Мн., 2003. С. 14.

421

Федосеев С. Л. «Пушечное мясо» Первой мировой. Пехота в бою. М., 2009. С. 509–510.

422

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 676. Л. 12 об. – 13.

423

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 1983. С. 210.

424

ГАРФ. Ф. 5972. Оп. 3. Д. 70. Л. 161.

425

РГВИА. Ф. 2158. Оп. 2. Д. 109. Л. 123.

426

Военно-исторический вестник. 1960. № 16. С. 7.

427

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 98–99.

428

РГВИА. Ф. 2177. Оп. 1. Д. 2197. Л. 12.

429

Военно-исторический вестник. 1961. № 18. С. 17.

430

Николай II и великие князья (родственные письма к последнему царю). М. – Л., 1925. С. 79.

431

Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917): 1916 год. Сверхнапряжение. М., 2015. С. 165.

432

РГВИА. Ф. 2158. Оп. 2. Д. 1. Л. 2.

433

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 962 а. Л. 53.

434

Военная быль. 1961. № 51. С. 43.

435

РГВИА. Ф. 2158. Оп. 2. Д. 140. Л. 31.

436

РГВИА. Ф. 2048. Оп. 1. Д. 166. Л. 1, 5.

437

Семенов Г. М. О себе. Воспоминания, мысли и выводы. 1904–1921. М., 2007. С. 44–45.

438

Барсуков Е. З. Русская артиллерия в мировую войну. М., 1940. Т. 2. С. 180.

439

Цит. по: Ганин А. В. Атаман А. И. Дутов. М., 2006. С. 68.

440

См. Варламов А. Н. Михаил Булгаков. М., 2008. С. 65.

441

Василевский А. М. Дело всей жизни. М., 1974. С. 29–30.

442

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Ч. 6. М., 1922. С. 68.

443

Федотов Б. П. Германская армия в годы 1-й Мировой войны (1914–1918 гг.) // Солдат. 2000. № 29. С. 15.

444

Аверченко С. В. Брусиловский прорыв. Борьба в воздухе. Часть 2 – наступление // Военно-исторический журнал. 2011. № 12. С. 17.

445

РГВИА. Ф. 2178. Оп. 1. Д. 208. Л. 27.

446

РГВИА. Ф. 2177. Оп. 1. Д. 2208. Л. 38.

447

РГВИА. Ф. 2158. Оп. 2. Д. 20. Л. 70.

448

ГАРФ. Ф. 826. Оп. 1. Д. 326. Л. 26, 41 об., 110.

449

Абрамов В. Л. На ратных дорогах. М., 1962. С. 34.

450

Шкуро А. Г. Записки белого партизана. М., 1991. С. 19.

451

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3626. Л. 136–138.

452

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 676. Л. 3 об.

453

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. М., 1923. Ч. 6. С. 56.

454

Нелипович С. Г. Брусиловский прорыв. Наступление Юго-Западного фронта в кампанию 1916 года. М., 2006. С. 30.

455

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3626. Л. 1, 13.

456

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 59. Л. 235.

457

РГВИА. Ф. 2158. Оп. 2. Д. 109. Л. 42, 69.

458

Базанов С. Н. Выход из позиционного тупика. Брусиловский прорыв как крупнейшее достижение русского военного искусства // История. 2010. № 5. С. 27.

459

Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1911–1919. М., 1991. С. 458.

460

РГВИА. Ф. 2158. Оп. 2. Д. 336. Л. 86.

461

Там же. Д. 240. Л. 7.

462

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Борьба генерала Корнилова. Август 1917 г. – апрель 1918 г. М., 1991. С. 164.

463

Вишневский В. В. Собр. соч. в 5 т. М., 1954. Т. 2. С. 747.

464

РГВИА. Ф. 2177. Оп. 1. Д. 2197. Л. 19.

465

ГАРФ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 160. Л. 5–5 об., 9, 11.

466

ГАРФ. Ф. 6249. Оп. 1. Д. 22. Л. 15 об.

467

Цит. по: Бекман В. Немцы о русской армии. Прага, 1939. С. 24.

468

Верцинский Э. А. Из мировой войны. Боевые записи и воспоминания командира полка и офицера Генерального штаба за 1914–1917 годы. Таллин, 1931. С. 158–159, 163, 166.

469

О штурмовых частях Германской и Австро-Венгерской армий. Б.м. 1917. С. 2, 14–15.

470

Нелипович С. Г. Брусиловский прорыв. Наступление Юго-Западного фронта в кампанию 1916 года. М., 2006. С. 42.

471

Нелипович С. Г. Виновных в трагедии не искали. Почему? Материалы расследования боя 4-го Сибирского корпуса 14(27) сентября 1916 года // Военно-исторический журнал. 1998. № 6. С. 43–45.

472

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1638. Л. 161.

473

Суворов А. Н. Тактика в примерах. М., 1926. С. 164.

474

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3626. Л. 132.

475

Военно-исторический вестник. 1962. № 19. С. 24.

476

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. М., 1923. Ч. 6. С. 90, 99.

477

Гурко В. И. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом 1914–1917. М., 2007. С. 202.

478

ГАРФ. Ф. 5956. Оп. 1. Д. 12. Л. 48.

479

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3626. Л. 149–150, 154.

480

См. Мэсси Р. Николай и Александра. М., 1990. С. 310.

481

Первая мировая: взгляд из окопа. М. – СПб., 2014. С. 181.

482

РГВИА. Ф. 2158. Оп. 2. Д. 336. Л. 228 об.

483

Поморский-Толлер Н. П. Воспоминания гвардейского сапера. Новый Сад, 1938. С. 193–194; Верцинский Э. А. Из мировой войны. Боевые записи и воспоминания командира полка и офицера Генерального штаба за 1914–1917 годы. Таллин, 1931. С. 163.

484

Цит. по: Военная быль. 1968. № 92. С. 8.

485

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 1374. Л. 17.

486

Лиддел-Гарт Б. Энциклопедия военного искусства: стратегия непрямых действий. Приложение 1. М., 1999.

487

Военно-исторический сборник. Труды Комиссии по исследованию и использованию опыта войны 1914–18 гг. М., 1919. Вып. 1. С. 176.

488

Ронжин С. А. Военные сообщения и управления ими // Сборник записок, относящихся к русскому снабжению в Великую войну. США. 1925. С. 148.

489

Листопадов Д. Ю. К вопросу о потерях Русской армии в ходе Брусиловского прорыва // Государство, общество, церковь в истории России XX–XXI веков. Иваново, 2022. С. 404.

490

Последняя война Российской империи. М., 2006. С. 234.

491

Нелипович С. Г. Брусиловский прорыв как объект мифологии // Первая мировая война. Пролог XX века. М., 1998. С. 633–634; Он же: Наступление Юго-Западного фронта летом – осенью 1916 г.: война на самоистощение? // Отечественная история. 1998. № 3. С. 47–48.

492

Нелипович С. Г. Цена победы. Генеральное наступление российской армии летом – осенью 1916 года: поставленные задачи и достигнутые цели // Военно-исторический журнал. 2011. № 10. С. 9.

493

Мировые войны XX века. Кн. 1: Первая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 627.

494

Нелипович С. Г. Россия мертвой хваткой держала своих врагов // Военно-исторический журнал. 2000. № 5. С. 46–55.

495

Террейн Дж. Великая война. Первая мировая – предпосылки и развитие. М., 2004. С. 250.

496

Шапошников Б. М. Воспоминания. Военно-научные труды. М., 1982. С. 235.

497

Переслегин С. Б. Новая история Второй мировой. М., 2009. С. 418.

498

Военно-исторический вестник. 1971. № 38. С. 11.

499

ГАРФ. Ф. 5972. Оп. 3. Д. 70. Л. 125.

500

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 3626. Л. 330.

501

Нилланс Р. Генералы Великой войны. Западный фронт 1914–1918. М., 2005. С. 32, 491.

502

См.: Душа армии: русская военная эмиграция о морально-психологических основах российской вооруженной силы. М., 1997. С. 388; Лукомский А. С. Воспоминания. Берлин, 1922. С. 104; Верховский А. И. Россия на Голгофе. Пг., 1918. С. 53.

503

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 1017. Л. 53.

504

РГВИА. Ф. 2004. Оп. 2. Д. 922. Л. 38 об., 48–58, 60, 78.

505

РГВИА. Ф. 2049. Оп. 1. Д. 373. Л. 40–41.

506

Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 1276. Оп. 12. Д. 1513. Л. 2.

507

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке 1914–1915. Мн., 2003. С. 375, 405.

508

РГВИА. Ф. 369. Оп. 1. Д. 156. Л. 17.

509

Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминаний. 1868–1917. Нью-Йорк, 1955. Кн. 2. С. 504.

510

ГАРФ. Ф. 6831. Оп. 1. Д. 44. Л. 4–6.

511

РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 81. Л. 50.

512

РГВИА. Ф. 1607. Оп. 6. Д. 10. Л. 77, 119, 128.

513

РГВИА. Ф. 2068. Оп. 1. Д. 164. Л. 66.

514

ГАРФ. Ф. 1783. Оп. 2. Д. 578. Л. 1.

515

ГАРФ. Ф. 1797. Оп. 1. Д. 431. Л. 5.

516

Сборник руководящих приказов и приказаний VII армии. Б.м. 1917. С. 59.

517

Дещинский Л. Е. Большевики во главе революционного движения в армии и на флоте. Львов, 1982. С. 20.

518

Журнал совещания 15–16 мая 1916. Б.м., 1916. С. 6, 17.

519

ГАРФ. Ф. 1783. Оп. 2. Д. 3. Л. 2.

520

Наумов А. Н. Из уцелевших воспоминаний. 1868–1917. Нью-Йорк, 1955. Кн. 2. С. 476.

521

Сулейман Н. А. Устройство тыла и тактика снабжения в действующей армии. М., 1919. Вып. 1. С. 253.

522

РГВИА. Ф. 2020. Оп. 1. Д. 32. Л. 1.

523

См.: Павлов Л. Ю. Значение войсковых обозов в системе продовольственного обеспечения войск Северо-Западного (Западного) фронта российской армии в годы Первой мировой войны // Первая мировая война в исторических судьбах Европы. Мн., 2014. С. 117–121.

524

РГВИА. Ф. 2019. Оп. 1. Д. 1. Л. 58.

525

Государственный архив Тульской области (ГАТО). Ф. 1755. Оп. 2. Д. 1. Л. 101–103.

526

РГВИА. Ф. 2004. Оп. 2. Д. 922. Л. 314.

527

РГВИА. Ф. 2072. Оп. 1. Д. 150. Л. 10.

528

РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 551. Л. 295 об.

529

РГВИА. Ф. 499. Оп. 1. Д. 1926. Л. 23 об.

530

РГВИА. Ф. 499. Оп. 5. Д. 394. Л. 73.

531

См. Гужва Д. Г., Рахимова И. О. «Блестящая тактика дала русскому оружию выдающуюся победу» // Военно-исторический журнал. 2016. № 8. С. 56.

532

ГАРФ. Ф. 6831. Оп. 1. Д. 226. Л. 12–13, 54.

533

Армейский вестник. 1916. № 337. С. 4.

534

ГАРФ. Ф. 6831. Оп. 1. Д. 226. Л. 41, 63, 228, 237–238.

535

РГИА. Ф. 456. Оп. 1. Д. 201. Л. 10.

536

ГАРФ. Ф. 6831. Оп. 1. Д. 226. Л. 146–149.

537

Вестник X армии. 1916. 2 июля. С. 2.

538

РГВИА. Ф. 2072. Оп. 1. Д. 31. Л. 192.

539

ГАРФ. Ф. 1797. Оп. 1. Д. 417. Л. 33.

540

Курская губерния и куряне в Первой мировой войне: Курский военно-исторический сборник. Вып. 14. Курск, 2014. С. 72.

541

РГИА. Ф. 456. Оп. 1. Д. 201. Л. 3–4.

542

Особые журналы Совета министров Российской империи. 1916 год. М., 2008. С. 440, 556–557.

543

РГВИА. Ф. 369. Оп. 6. Д. 158. Л. 7.

544

РГВИА. Ф. 2004. Оп. 2. Д. 922. Л. 381.

545

РГВИА. Ф. 2072. Оп. 1. Д. 73. Л. 13.

546

Там же. Л. 3, 10.

547

РГВИА. Ф. 2072. Оп. 1. Д. 73. Л. 21–23, 79.

548

Там же. Ф. 499. Оп. 3. Д. 1615. Л. 201.

549

Там же. Д. 1522. Л. 15.

550

Сборник руководящих приказов и приказаний VII армии. Б.м. 1917. С. 489–490.

551

РГВИА. Ф. 2072. Оп. 1. Д. 150. Л. 506.

552

РГВИА. Ф. 2004. Оп. 3. Д. 462. Л. 23.

553

РГВИА. Ф. 499. Оп. 3. Д. 1393 в. Л. 1 об., 31 об.

554

ГАТО. Ф. 1742. Оп. 2. Д. 5. Л. 81, 113.

555

РГВИА. Ф. 2072. Оп. 1. Д. 33. Л. 440.

556

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 422. Л. 174, 178.

557

ГАТО. Ф. 1757. Оп. 1. Д. 10. Л. 1–2.

558

Губин В. В. «Продовольственные лишения были весьма ощутительны» // Военно-исторический журнал. 2014. № 12. С. 11.

559

ГАРФ. Ф. 1797. Оп. 1. Д. 425. Л. 69.

560

РГВИА. Ф. 2004. Оп. 2. Д. 925. Л. 316, 319.

561

Шигалин Г. И. Военная экономика в первую мировую войну (1914–1918 гг.). М., 1956. С. 213.

562

Известия Министерства земледелия. 1916. № 26. С. 564.

563

РГИА. Ф. 273. Оп. 10. Д. 1029. Л. 101.

564

ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2288. Л. 28, 41, 43, 47, 51, 55.

565

РГИА. Ф. 456. Оп. 1. Д. 579. Л. 4.

566

РГВИА. Ф. 2009. Оп. 1. Д. 123. Л. 45–47, 87.

567

ГАРФ. Ф. 1797. Оп. 1. Д. 386. Л. 96.

568

Там же. Д. 588. Л. 42.

569

ГАРФ. Ф. 1797. Оп. 1. Д. 386. Л. 47.

570

ГАРФ. Ф. 6831. Оп. 1. Д. 226. Л. 338, 361.

571

РГВИА. Ф. 2005. Оп. 1. Д. 39. Л. 111–116.

572

РГИА. Ф. 273. Оп. 10. Д. 1029. Л. 101.

573

РГВИА. Ф. 499. Оп. 3. Д. 1698. Л. 54.

574

РГИА. Ф. 456. Оп. 1. Д. 579. Л. 20, 29–33.

575

Киган Д. Первая мировая война. М., 2002. С. 387.

576

Олейников А. В. Россия – щит Антанты. СПб., 2015. С. 76.

577

Шимов Я. Австро-Венгерская империя. М., 2003. С. 573.

578

Ланник Л. В. Русский фронт, 1914–1917 годы. СПб., 2018. С. 154.

579

ГАРФ. Ф. 5956. Оп. 1. Д. 13. Л. 5.

580

Последняя австро-венгерская война. Издание австрийского военного архива. М., 1929. Т. 4. С. 949–950.

581

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 962 а. Л. 1.

582

Головин Н. Н. Военные усилия России в Мировой войне. М., 2001. С. 329.

583

Михалев С. Н. Военная стратегия: Подготовка и ведение войн Нового и Новейшего времени. М., 2003. С. 660.

584

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 1983. С. 215, 231.

585

Уткин Б. П. Брусиловский прорыв // Первая мировая война. Пролог XX века. М., 1998. С. 627–632.

Content

Максим Оськин
Брусиловский прорыв. 1916 год

Введение

Глава 1. Подготовка наступления на восточном фронте

Начало года: Нарочская операция

Русская армия к весне 1916 г.

Предварительное планирование

Совещание 1 апреля в Ставке

Подготовка операции

Глава 2. Юго-западный фронт: Луцкий прорыв

Наступление 8-й армии

Наступление 11-й армии

Наступление 7-й армии

Наступление 9-й армии

Первые итоги

2.1. Конница в Луцком прорыве

Глава 3. Западный фронт: удар на Барановичи

Подготовка наступления

Накануне удара

Перенос удара

Ударная группировка

Наступление под Барановичами

Итоги операции

Итоги боев севернее Полесья в 1916 г.

3.1. ЖЕЛЕЗНЫЕ ДОРОГИ В КАМПАНИИ 1916 ГОДА

Глава 4. «Ковельская мясорубка»

Выбор удара – Ковель

Общее наступление

Июльское наступление на Ковель

4.1. Ковельская операция русской гвардии

Глава 5. Осень: затухание боев южнее Полесья

Наступление в Карпаты

Осенняя кампания

Итоги

5.1. Продовольственное обеспечение Брусиловского прорыва

Заключение

Избранная библиография

Архивные материалы

Примечания