Эллен О'Кловер

Семь процентов хаоса

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Переводчик: Мария Торчинская

Редактор: Анастасия Маркелова

Издатель: Лана Богомаз

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Анастасия Маркелова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Наталия Шевченко, Елена Нещерет

Рецензия: Марина Самойлова

Иллюстрация на обложке и форзаце: Лиза Бурлуцкая

Леттеринг: Владимир Аносов

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook — продукты компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена как экстремистская.

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2023 by Ellen O'Clover

Published by permission of the author and her literary agents, Donald Maass Literary Agency (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Такеру, который верил в эту версию будущего тогда, когда я ее еще даже не видела

01

Сегодня — первый раз за все лето, когда я вижу Миллера. Он в смокинге, и он идет мне навстречу.

— Чрезвычайная ситуация, — говорит Марен и оттаскивает меня в коридор, где располагаются математические классы.

В школе стоит тишина — до начала занятий больше недели; сегодня открыто лишь для старшеклассников, защищающих свои выпускные проекты. В тот самый момент, когда я решаюсь осторожно выглянуть из-за угла, Миллер поднимает голову. Под мышкой у него зажата книга в матерчатом переплете. Он видит нас и прищуривается.

— Марен, — скованно кивает он, проходя мимо.

Меня Миллер словно не замечает, и я притворяюсь, что внимательно рассматриваю шкафчик, к которому придавлена подругой. Над замком слабо, но все-таки просматривается полукружье стертой надписи «дебил».

— Миллер, — ледяным тоном отвечает Марен.

Едва он проходит, она показывает ему вслед язык и развязно выставляет бедро. Я видела Миллера последний раз в мае, с тех пор он постригся и вместо обычных лохм у него сбритые виски, а волосы на макушке зачесаны волной, будто он мечтает стать солистом мальчиковой музыкальной группы.

— Тошнотный смокинг, — бормочу я себе под нос, и Марен насмешливо фыркает.

— А что еще он мог надеть на защиту своего проекта? — Рука Марен все еще продета в мою, она тянет меня в центральный холл. Там пусто, сквозь высокие окна, выходящие на парковку, струится свет позднеавгустовского солнца. — Этот парень никогда ни в чем не знает меры.

Я слышу удаляющийся стук его каблуков. Мерный, ровный шаг, не сбившийся при встрече со мной.

— Спокойно, Ро. — Марен легонько пихает меня локтем в бок. — Не дай ему испортить тебе настроение.

— Он не испортил, — отвечаю я, хотя сердце мучительно сжимается, как бывает только при встрече с Миллером. Наверное, это естественная реакция на его глубочайшую ненависть. — Я готова.

— Отлично, — говорит она и подталкивает меня вперед.

Мы оказались в конце коридора, перед нами — дверь в актовый зал, к ней приклеен скотчем бумажный листок:

Выпускные проекты. Группа «А» 12:00–17:00

— Еще раз спасибо за то, что пошла со мной, — говорю я Марен.

Она могла бы и не ходить, ведь до конца лета осталось всего несколько бесценных дней. Но она здесь, как всегда рядом.

— Ты же знаешь, что я ни за что не пропустила бы это событие. — Марен широко распахивает передо мной дверь. — А теперь пойдем. Не тяни. Будущее ждет.

Я могла бы отложить выпускной проект до мая. Та же Марен до сих пор не придумала тему. Но вот пожалуйста — десять дней до начала выпускного года, а я сижу в зале, полном учителей, которых можно совершенно официально не слушать еще целую неделю. Мои непокорные волосы забраны в тугой пучок, а пальцы ног стиснуты лодочками, которые Марен заставила меня взять у нее для этого случая.

Я могла бы подождать до мая, как остальные выпускники. Но у остальных не стоит над душой отец, требуя, чтобы они подали заявление о приеме в колледж, независимо от того, хочется им этого или нет. Остальным не пришлось целое лето — буквально каждую свободную минуту — делать проект. Мне было бы сложно работать над ним в течение учебного года, когда восемь часов любого дня расписаны заранее и плюс еще домашние задания. Поэтому летом я по ночам писала программу, по утрам изучала с Верой поведенческую психологию, да и все оставшееся время старалась использовать с умом.

И мне точно потребовалось больше времени на подготовку, чем Миллеру, но, когда я вышла на сцену, на экране за моей спиной все еще светился слайд с темой его проекта, источая на весь зал феромоны отличника. На белом фоне шрифтом Times New Roman — название:

Второй герой «Илиады»:

Великая война глазами Гектора.

Алистер Миллер

Старшая школа Свитчбэк-Ридж

Группа «А», выпускной проект

Ну ботан, блин.

— Можешь поставить мой проект? — шиплю я второкурснику, отвечающему за вывод презентаций на экран.

Он сидит в первом ряду, скинув обувь, в руке у него пластиковый стакан со смузи размером с мою голову. Прежде чем взглянуть на меня, парень делает большой глоток.

— Имя?

— Роуз Деверо, — отвечаю я.

Через несколько ленивых кликов мышью на экране высвечивается моя презентация. За спиной парня со смузи сидит комиссия из шести учителей, а позади всех, по центру зала, уютно поджав под себя ноги, расположилась Марен. И больше никого. Пусто, как в Антарктиде. В классе было бы комфортней, но нет, я выступаю перед девяносто двумя пустыми креслами. «Включите аплодисменты», — думаю я, и тут входит папа.

Он придерживает дверь для семенящей следом за ним Веры, и я вижу, как она старалась, собираясь сюда: стянула в аккуратный пучок облачко седых волос, надела сиреневый вязаный костюм, приколола любимую брошку в виде цветка аквилегии. Марен машет им, приглашая сесть рядом, и папа подставляет Вере руку, чтобы помочь ей пробраться по узкому проходу. Сам он даже не снял фартук, и я почти уверена, что на лице у него — брызги от взбитых сливок.

— Роуз? — окликает меня учитель английской литературы мистер Гупта.

Я представляю, как он восторженно таращил глаза на Миллера с его псевдоинтеллектуальными литературными выкрутасами, и поэтому не слышу продолжения. Мистеру Гупте приходится повторить:

— Я сказал, что мы готовы слушать и ждем только тебя.

— А, да.

Я крепко стискиваю края кафедры. Передо мной веером разложены листочки с записями, но я вызубрила текст до такой степени, что могу рассказать его, даже если меня разбудят посреди ночи. Папа из зала показывает мне большие пальцы. «Это все только ради тебя, так что слушай внимательно», — думаю я.

— Я люблю компьютеры. — Наклоняюсь к микрофону, и мой голос наполняет зал, подобно гласу Божьему. — Я всегда их любила. И, как ни странно, люди похожи на компьютеры гораздо больше, чем мы думаем.

Тут парень со смузи, поперхнувшись воздухом из соломинки, сгибается пополам и начинает кашлять в ладонь. Приходится переждать. Наконец все шесть учителей снова поворачиваются ко мне, и я говорю им то, что в течение многих лет слышала от Веры:

— Человеческое поведение предсказуемо на девяносто три процента. — Делаю эффектную паузу. — И теоретически, если знать все о происхождении и воспитании какого-либо человека, можно точно предугадать его поведение в разных ситуациях. Поэтому я создала приложение, которое, получив ответы на определенные вопросы, может предсказать ваше будущее. Оно называется «ПАКС».

Марен издает громкий возглас, и на экране возникает анимированный логотип, который она же и помогала мне придумывать: буквы П, А, К, С, вписанные в квадрат, а над ними вращается нарисованная от руки спираль.

— Я взяла за основу идею детской игры «Палаццо, Апартаменты, Квартира, Сторожка» и добавила к ней анкету, составленную с учетом научных данных. Проанализировав ответы человека на вопросы анкеты, приложение очень точно предсказывает его будущее. Анкету я делала вместе с Верой Кинкейд, известным психологом-бихевиористом. После того как вы отвечаете на все вопросы, «ПАКС» обрабатывает ваши данные и выдает информацию по четырем основным аспектам вашего будущего: город, где вы будете жить; профессия; количество детей и ваш партнер.

Честно говоря, я покрылась мурашками от собственных слов. Учителей тоже явно зацепило — некоторые уставились на меня, забыв моргать.

— Я, пожалуй, не буду рассказывать дальше про «ПАКС», я вам его покажу. — Спускаюсь с кафедры, доставая телефон из кармана. — Если вы не против, загрузите «ПАКС» из App Store и посмотрите сами.

— Роуз… — Мисс Томпсон смотрит на меня поверх очков. Телефон светится в ее руке; программа грузится. — Насчет предсказания. Это действительно возможно? В смысле, точно предсказать?

— Ну да, — отвечаю я и, не удержавшись, улыбаюсь. — Это действительно возможно.

* * *

— Ты потрясла их до глубины души, — заявляет Марен, скидывая биркенштоки и укладывая ноги на приборную панель. — Помнишь голос Гупты, когда «ПАКС» предсказал, что ему суждено стать писателем? Я думала, он сейчас расплачется.

— Я думала, что сама расплачусь, — говорю я, выводя пикап на шоссе. — Поверить не могу, что все уже закончилось.

— Тебе удалось провернуть это дело. — Марен откидывает голову на спинку сиденья. Подголовник давно сломался, но Марен — маленькая: если сползает немного на кресле, попадает головой как раз куда надо. — Свершилось чудо из чудес.

Самое чудесное чудо из всех чудес. Я почти не спала этим летом — с утра мы с Верой занимались наукой, по ночам я писала программу, а потом с тревогой ждала, примет ли App Store тестовую версию моего приложения. Возможность кликнуть на иконку «ПАКС» в App Store у себя на телефоне — да, это и правда чудо из чудес.

— Остается только надеяться, что мне удалось убедить папу.

— Разве может быть иначе? — смотрит на меня Марен. Послеполуденное солнце придает ее волосам розоватый оттенок. — Ты нашла способ увидеть будущее, Ро. За три месяца сама написала программу. — Ее брови удивленно взлетают, прячась под челкой. — У тебя талант, и тебе не нужна степень бакалавра, чтобы это доказать.

— Я с тобой полностью согласна. — Останавливаюсь на перекрестке у подножия холма. В Свитчбэк-Ридж нет ни одного светофора. — Можешь повторить это еще раз, только сделай запись и отправь моему папе.

Она смеется и, опустив стекло, выставляет локоть наружу.

— Нет уж. Но готова поспорить, если твой папа заполнит анкету, приложение сообщит, что в один прекрасный день он откроет собственный ресторан. И папа на радостях разрешит тебе все что угодно.

Я вздыхаю, но не решаюсь произнести вслух то, о чем думаю. Что, если он заполнит анкету, а приложение не предскажет ресторан? Мы с папой это не переживем. Папа унаследовал кофейню «Бобы на озере» от своего отца, а тот — от своего. Три поколения Деверо поили кофе жителей Свитчбэк-Ридж, только папа еще дополнительно выучился на кулинара. Он всегда мечтал о собственном ресторане, но готовит лишь двойной мокко, изредка — жареный сыр и маффины во всех видах. А вот чего у него никогда не было, так это денег. Как-то так.

— А ты когда заполнишь анкету? — спрашиваю я.

Нам сигналят. Повернув головы, мы видим папу, который проезжает мимо на внедорожнике и машет нам рукой. Рядом с ним на переднем сиденье — Вера.

— Говорю же, никогда, — отвечает Марен, закатывая глаза. — Мое будущее — это тайна. Пусть оно таким и останется.

— Справедливо, — соглашаюсь я. — Но дело в том, что твоя лучшая подруга сама, своими ручками, создала приложение, и было бы очень по-подружески проверить его на себе. Вот и все.

— Я тебя о-очень люблю, — говорит Марен, выделяя «о». — Ужасно. Но существуют вещи, которые мы знать не должны.

Я отмахиваюсь:

— Кое-кто предпочитает иметь некоторое представление, ну да ладно.

— Доведи до ума часть про партнера, тогда снова обсудим этот вопрос, — смотрит на меня Марен. — Я вполне готова закрыть тему свиданий на всю оставшуюся жизнь, если заранее вычислю своего партнера. А потом, когда буду готова к встрече, найду его.

Партнеры — моя основная проблема. Мне удалось полностью закончить работу над тремя категориями поиска — город, работа и количество детей. (Мои собственные результаты: Сан-Хосе, разработчик программного обеспечения, ноль. Проверить, проверить, проверить.) Всю эту информацию можно спокойно почерпнуть из ответов одного человека. Но чтобы найти ему партнера, требуется больше участников анкетирования, больше людей, из которых приложение будет составлять пары. Получить их согласие, загрузить данные анкет и дать алгоритму объединить их по двое. Я многое способна сделать сама, но только не это. И очень жаль, потому что самым интересным в игре «ПАКС» всегда был поиск жениха или невесты.

В средней школе я часто оставалась у Марен с ночевкой, и ее мама учила нас всему, чему моя не могла научить меня по причине отсутствия. Мама Марен показывала, как плести французскую косу, объясняла, когда выключить микроволновку, чтобы попкорн не подгорел, и, самое главное, играла с нами в «ПАКС» — бумажную гадалку, которая была популярна в ее детстве, в восьмидесятые годы.

Мы выбирали несколько категорий, и каждая составляла для них свои списки: четыре города, в которых хотелось бы жить; четыре профессии, о которых мечтаешь; четыре мальчика, сводящих тебя с ума. Четыре цифры — каждый раз новые, — обозначающие количество твоих будущих детей. И, конечно, постоянная категория: палаццо, апартаменты, квартира, сторожка.

Затем одна из нас начинала рисовать в нижней части страницы спираль. Рисовала до тех пор, пока другая не говорила «стоп». После этого мы подсчитывали количество окружностей в спирали от края к центру и с помощью получившейся цифры вычисляли в каждом списке один из вариантов нашего далекого взрослого будущего.

Мы веселились, узнав, что я, например, буду жить в палаццо на берегу моря во Флориде и что у меня будет шестеро детей. Но выяснить имя будущего мужа — это было круче всего! Мы записывали на листках имена самых симпатичных мальчиков в классе, не включая неудачные варианты (те несколько раз, когда Марен потихоньку внесла в мой список Миллера, не в счет).

Мы смутно догадывались, что это не совсем этично. Было очевидно, что ни одна из нас не выйдет замуж за Эли Кима, мечту всей средней школы Свитчбэк-Ридж, и не будет жить с ним в квартире в Нью-Йорке. Вряд ли кому-то из нас предстояло переехать в Сан-Диего, чтобы стать ведущим орнитологом в зоопарке. И все это было еще до того, как Марен призналась мне, что она — би. У нас в списках вообще не было девочек.

Все это были фантазии чистой воды, но в тот момент, когда мы видели их четко записанными на листе бумаги, все казалось возможным и наше будущее сверкало, как новенькая монетка. Мы словно разливали мечты по бокалам и пили их залпом.

Мне хотелось перенести эти ощущения в свое приложение, и у меня почти получилось — на семьдесят пять процентов.

— Вряд ли тебе удастся найти пару через мое приложение, — говорю я Марен. — Ну разве что миллион человек загрузит себе мою тестовую версию вместе со всеми багами.

— Уж и помечтать нельзя, — дергает плечом Марен.

Я останавливаю пикап на ее подъездной дорожке — посыпанной красным песком, с торчащими сосновыми корнями, — Марен сует ноги в туфли и выскакивает из машины.

— Слушай. — Она заглядывает в открытое окно. Ее лицо сплошь усыпано веснушками. — Удачи с папой. У тебя все получится.

— Конечно, — отвечаю я, разворачивая машину. — У меня обязательно получится.

02

Короче, у меня не получилось. Это становится очевидным, как только папа ставит передо мной тарелку праздничной пасты карбонара со словами:

— Я так горжусь тобой, Ро. Это даст тебе фору, когда будешь подавать документы на поступление в колледж.

Я смотрю на Веру, но та лишь молча улыбается. Она тоже за поступление в колледж, предательница.

— Погоди, — говорю я. Вера подвигает ко мне контейнер с пармезаном, но я даже не притрагиваюсь к нему. — Ты видел, что я сделала. Мне не нужен колледж; я и так способна создать все, что захочу. С какой стати тратить кучу денег на учебу, если можно сразу устроиться на работу?

— Ро. — Папа трет лоб. — То, что ты сделала, потрясающе. Так давай отметим это событие. Совершенно не обязательно ссориться из-за твоего отъезда из Колорадо прямо сейчас. Давай…

— Я не собираюсь ссориться. — Я примирительно вскидываю ладони, и шрам на моем предплечье поблескивает в свете лампы. — Просто говорю: мой проект доказывает, что мне не нужен колледж. Только ради этого я его и делала.

— Только ради этого? — повторяет папа, вскидывая брови.

— Нет, — твердо произносит Вера. Ее силуэт четко вырисовывается на фоне окна, за которым солнце опускается между сосен. — Ты сделала это для себя, Рози. У тебя родилась отличная идея, и тебе захотелось поработать над ней.

Я издаю стон. Она, как всегда, права. Вера была нашей соседкой еще до того, как мои родители поженились, и когда я родилась, и когда от нас ушла мама. Большую часть своего детства я провела в ее гостиной, полной книг, перед печкой, топившейся дровами. Пока папа работал, Вера рассказывала мне о мозге. О том, что значит быть человеком — фактически и биологически.

Она заведовала лабораторией поведенческих исследований в университете в Боулдере, но ушла оттуда, когда мне исполнилось пятнадцать, — больше не выдерживала темп работы из-за своей онкологии. После этого она учила только меня. Я умоляла ее поделиться со мной всеми знаниями в мельчайших подробностях: о предсказуемости действий человека, о врожденных моделях поведения и паттернах, которым мы следуем. Вместо отсутствующей матери меня растила и воспитывала Вера. Я была ее последовательницей и ученицей; она делала мне сэндвич с арахисовым маслом, а потом объясняла, что существует логическое объяснение любому нашему необдуманному, эмоциональному выбору. Я слушала, сжимая кулаки так, что белели костяшки. Я никогда не упоминала о матери, но упорно надеялась, что найду среди всех этих паттернов тот, который объяснит, почему она меня бросила.

— Ну хорошо, — соглашаюсь я, — у меня была причина. И очень уважительная.

— Ешь давай пасту, — говорит папа, но уже с улыбкой. На его щеках темнеет вечерняя щетина, вокруг глаз собрались смешливые морщинки. — Поспорим об этом завтра.

Через час папа провожает Веру домой, они идут по гравийной дороге к ее дому, расположенному в конце улицы. Я смотрю на них через арочные окна; папина рука согнута в локте, чтобы Вера, которая ступает медленно и осторожно, могла за нее держаться.

Папа всегда мечтал о моем поступлении в колледж, а я никогда этого не хотела. Ведь если я перееду в Кремниевую долину и устроюсь на работу, решатся все наши проблемы. У меня появятся деньги; со временем наберем и на папин ресторан. А если я поступлю в колледж, все отодвинется на четыре года да еще папа залезет в долги. По-моему, все ясно. Но папа очень упрямый. Мы оба такие.

Жужжит телефон — пришла эсэмэска от Марен.

Как успехи?

Мысленно отвечаю: «Никак». Но я пока слишком расстроена, чтобы это обсуждать. Пересекаю гостиную и шлепаюсь спиной в подушки на старенькую бугристую тахту, спугнув Эстер. Ей уже восемь лет. Мы нашли ее когда-то на заднем дворе кофейни. Она полосатая, с колкими усами и вредным характером, но все равно наша любимица.

Эстер шипит и сворачивается клубком, давая понять, что не желает со мной общаться.

— Сама такая, — говорю я и, разблокировав телефон, захожу в инстаграм[1].

Почти восемь вечера, предпоследняя пятница лета. У меня в ленте полно фотографий людей у костра на берегу озера, или в Скалистых горах, или сидящих в обнимку на капоте машины. Все нормально, все как обычно. Но тут я внезапно вижу ее.

Сойер — моя двоюродная сестра двадцати трех лет от роду, обладательница счастливого набора генов; она ослепительно красива. Закончив Университет Миннесоты, сестра посчитала ниже своего достоинства устроиться на обычную должность начинающего специалиста и вместо этого стала вести блог о своей жизни. Обычно она рекламирует миллионной без малого аудитории кремы для глаз. Но сейчас, когда я просматриваю видео с ее лицом, что-то меня цепляет. Я не сразу понимаю, что именно. Логотип «ПАКС» крупным планом в верхнем уголке экрана. Я включаю звук.

«Привет, крошки! — говорит Сойер. У нее накладные ресницы, а губы блестят, как обертка от двух палочек "Твикс". — Сёдня мне хочется поделиться с вами кое-чем другим. Ну что, поехали?»

Она таращит зеленые глаза, ресницы торчат во все стороны. Интересно, когда она начала говорить «сёдня»?

«Короче, появилось новое приложение под названием "ПАКС", и это самая крутая штука из всего, что я видела. — Она наклоняется к камере и, приставив ладонь ко рту, заговорщически шепчет: — Признаюсь, я не совсем объективна, поскольку это приложение создала моя гениальная младшая двоюродная сестренка. Ну вы все наверняка помните игру, которой мы увлекались в детстве. Ту, где надо рисовать спираль на листке бумаги и…»

Она продолжает говорить, но у меня так шумит в ушах, что я ничего не слышу. Что за фигня? С колотящимся сердцем просматриваю комменты.

Только что загрузила!

ОоОООоооОООоо как круто. Я тоже хочу узнать свое будущее.

ОМГ загружаю. «ПАКС» + наука??

Спасибо за то, что поделилась, @sosawyer, звучит охренительно!

Нет. Нет, нет, нет. Я немедленно набираю сестре. Только сегодня утром она прислала мне сообщение с пожеланием удачи, добавив не менее пятнадцати тысяч смайликов.

Сойер, тебе придется убрать этот пост. Мое приложение — всего лишь школьный проект, им еще нельзя пользоваться. Я дала его посмотреть только тебе!!!

Проносятся секунды. У меня горит все тело. Рядом начинает похрапывать Эстер.

Но это же так круто, Ро-Ро! Оно предсказало, что я буду актрисой в Лос-Анджелесе, ты можешь в это поверить?

Вообще-то да, могу. Пока мне не исполнилось девять, Сойер жила в Свитчбэк-Ридж, а потом дядя Хардинг нашел новую работу в Миннеаполисе и перевез туда семью. С тех пор мы в основном переписываемся в мессенджерах или обмениваемся личными сообщениями в соцсетях, но, даже выражая эмоции пикселями, Сойер ухитряется делать это драматичнее всех моих знакомых.

Я не успеваю ответить, как она уже шлет новое сообщение:

Джози тоже в восторге.

Она уже записала сторис о приложении!

Я снова открываю соцсети и захожу в профиль Джози Свит, лучшей подруги Сойер. В прошлом году она выпустила свой третий альбом и вот теперь — кто бы мог подумать, — запостила сторис про «ПАКС». У меня со стуком отпадает челюсть. Cтрочу с бешеной скоростью, делая ошибки.

Боюсь, тебе придется все убрать, и попроси ее убрать тоже. Приложение еще не доделано Сойер серьезно.

Сестра отвечает, прибавляя три смайлика с глазками-сердечками.

А по-моему, очень даже доделано.

Посмотри, сколько человек его загрузило, детка!!!

Я лихорадочно открываю раздел аналитики и вижу логотип «ПАКС», сделанный Марен для моего дурацкого выпускного проекта, и двадцать шесть тысяч загрузок. Их число продолжает расти у меня на глазах. Сорок четыре тысячи. Пятьдесят две тысячи.

К тому времени, как возвращается папа, осыпая прихожую гравием, принесенным на ботинках, загрузок становится сто девяносто две тысячи.

Мы смотрим друг на друга, и его брови озабоченно сходятся на переносице.

— Ро? — говорит он. — Что случилось?

Я снова перевожу взгляд на экран: двести тридцать тысяч.

Черт. Черт.

03

Моя мама была наполовину компьютером. По крайней мере, папа всегда описывает ее именно так.

Она выросла в Слейт-Лейк, курортном городке, который еще меньше, чем наш. В трех часах езды от Денвера, затерянный в горах, как галька на дне реки. Маме было двадцать два года, когда она появилась в «Бобах на озере» с рюкзаком за спиной и книгой об истории самого первого ноутбука «Эпсон HX-20».

«Она читала ее как стихи», — рассказывал мне папа. Как что-то необыкновенно прекрасное.

Они поженились, когда ей было двадцать три, и стали родителями, когда ей исполнилось двадцать четыре, а к двадцати шести она уехала на другой конец страны, в Калифорнию, не прихватив с собой ни меня, ни папу, чтобы не висели на ней, как ярмо. Вернула себе девичью фамилию и растворилась на просторах неустанно разрастающейся Кремниевой долины. Время от времени я встречала упоминания о ней в разных статьях. Это всегда происходило неожиданно, оставляя ощущение, будто я случайно угодила пальцем в розетку.

Мне программирование тоже кажется прекрасным. Это у нас с мамой общее. А еще — я на нее очень похожа внешне.

В ящике папиного рабочего стола лежит их свадебная фотография, поблекшая и сложенная пополам, поперек их животов. Они стоят на пристани через дорогу от кофейни, за галечным пляжем. Папа улыбается чему-то за кадром, но мама в белом платье внимательно смотрит прямо в объектив. Ее буйные кудри, совсем как у меня, освещены солнцем, и уже тогда — в этот особенный день — у нее такой вид, как будто она собралась уходить. Во всяком случае, мне, знающей о том, что она уйдет, всегда так казалось.

Рассказывая об этом, папа уверяет, что мама предлагала ему уехать вместе с ней. Но у него была кофейня, и мечта о ресторане маячила так близко, только руку протяни. А мне исполнилось всего два года, здесь жила вся моя семья, и что такого было там, в Калифорнии, чего не было у нас дома, среди наших гор? Но мама знала, как знаю теперь и я, — там было будущее. Мы не вписывались в ее представление о нем, и поэтому она ушла.

Она бросила нас совсем; отступления от этого правила случались лишь раз в году, когда точно, без опозданий, мне приходили подарки на день рождения. Шумные разноцветные роботы, которые научили меня блочному кодированию раньше, чем я начала читать. Настольные игры с названиями типа «Хакеры» и «Кодовый режим». Когда я подросла, учебники по STEM[2], а затем программное обеспечение для нашего с папой общего компьютера, который стоял в кабинете на втором этаже.

В детстве я не догадывалась об истинном предназначении подарков — это была попытка мамы исподволь превратить меня в ее подобие; ежегодное орошение почвы, на которой должна была взойти я, достойная ее внимания. Я замечала лишь то, что́ эти подарки делали с папой. Видела, как при взгляде на обратный адрес он, всегда такой мощный и спокойный, сжимается, словно высохшая сосновая иголка. Становится чужим и колючим.

И, конечно, я притворялась, что мне не нравятся ее подарки, и прятала их под кровать. Едва заслышав на лестнице папины шаги, я выходила из присланной мамой обучающей программированию компьютерной игры. Ведь папа был для меня всем. Это он вместе со своим отцом и братом построил для нас летний деревянный домик; он возил меня по моим делам; он готовил мою любимую еду. Мы могли говорить с ним о чем угодно, и его любовь ко мне была подобна вечно продолжающейся беседе.

И только при воспоминании о маме он сникал и грустнел, как будто получил удар под дых.

Я ненавидела такие моменты, но все равно тянулась к миру, который открывала мне мама, — мне нравилась четкая логика построения программы, непостижимое компьютерное волшебство. Я скрывала это от папы; скрыла и то, что в одиннадцать лет впервые написала ей письмо.

Миллер прочитал его внимательно, высунув от усердия язык, и добавил недостающие запятые. Письмо получилось длинное, изобилующее вопросами о жизни и заканчивалось трогательным: «Ты ко мне приедешь?», накорябанным дрожащей рукой.

Она не только не приехала, но даже не ответила. А потом мне исполнилось двенадцать, и вместо подарка мама прислала неподписанную открытку, в которую была вложена стодолларовая купюра. Наверное, я не оправдала ее доверие, сбив привычный ритуал и нарушив молчаливый уговор о том, что мы никогда не будем общаться. Я разрыдалась прямо на глазах у растерявшегося папы, а позже Миллер разыскал меня, всю в слезах и соплях, в лесу у нас за домом.

Я хотела отдать купюру ему, но он замотал головой и помог мне сжечь ее в охапке сухих, хрустящих сосновых иголок. С тех пор я раз в год получала открытку с купюрой, и мы вместе сжигали ее — пока однажды не перестали.

Жизнь шла своим чередом. Папа так и не переделал «Бобы» в ресторан; сначала потому, что дедушка любил кофейню такой, какая она есть. А потом, когда дедушка умер, папа не захотел ничего менять в память о нем. Мы отмечали в нашей кофейне все семейные торжества: дни рождения, юбилеи, праздники. Нам с Сойер всегда было уютно сидеть между моим папой и ее родителями. Папу и дядю Хардинга на фотографиях почти не отличить друг от друга, оба бородатые и высокие, как два дерева. Но Сойер переехала, мы с папой остались вдвоем, и на переделку кофейни теперь не хватало денег. Я видела, как папина мечта тает на глазах, в то время как мама где-то живет яркой и полной жизнью.

Я не хочу иметь с ней ничего общего, но любовь к тому, что любит она, у меня в генах. Это моя предсказуемая человеческая натура. Что поделаешь, я люблю программирование. Хочу переехать в Калифорнию и добиться чего-то в этом мире так же, как это сделала моя мать. До боли хочу доказать ей, что не нуждаюсь в ее деньгах, которые мы с Миллером превратили в пепел посреди леса. Что прекрасно обойдусь без нее. Что могу вернуть папе мечту, которую она у него украла.

Папе сейчас за сорок; если я не вмешаюсь, он будет откладывать свои планы до бесконечности. Возьмет кредит, который не может себе позволить, чтобы отправить меня в колледж. Потом будет выплачивать его всю оставшуюся жизнь, ни на минуту не покидая свой пост за кофемашиной. У папы все получается вкусным, у меня в детстве даже была такая игра — сначала у нас с Миллером, а позже с Марен. Мы находили на кухне самые странные ингредиенты и отдавали папе, а он каждый раз готовил из них что-то необыкновенное.

Вот и сейчас, когда у меня звонит телефон, он над чем-то колдует. Всего за сутки с того момента, как Сойер написала про «ПАКС», приложение загрузили девятьсот семьдесят две тысячи раз. У меня полетел сервер. Я не спала всю прошлую ночь.

Номер незнакомый, калифорнийский. Папа поднимает взгляд от болгарского перца, который нарезает кольцами. Я весь день пряталась от собственного телефона, но тут, дернув плечом, все же отвечаю на звонок. Привычно напрягаюсь — горло знакомо сжимается, как будто я вот-вот расплачусь от мысли: «А вдруг это мама?»

Но, конечно, это не она.

«Роуз? — Голос на том конце провода спокоен и серьезен. Я невольно выпрямляюсь, и папа вопросительно вскидывает бровь. — Это Эвелин Кросс из XLR8 в Маунтин-Вью. У вас есть свободная минута? Мы хотели бы поговорить с вами насчет «ПАКС».

Лес, который начинается сразу за нашим домом, — очень старый, и деревья в нем постоянно перешептываются. Ветер пробирается сквозь ветви по-особенному, играя дрожащими листьями осин. Вообще-то это не настоящий лес, там невозможно заблудиться, а если идти долго, то придешь к дому Джона Эйбла и его большая черная собака предостерегающе завоет с заднего крыльца. Так вот, если встать строго на полпути — в семидесяти двух шагах от нашего и от его дома, — станет очень тихо. Если же двинуться дальше, звук снова начнет набирать силу, как бывает, когда медленно крутишь колесико, меняя частоту в радиоприемнике. Только это уже совсем другой звук. «Там можно услышать, как бьется сердце земли», — сказал однажды папа. Я тогда еще была маленькая. И Миллер был с нами. Помню, как он прижал ладонь к усыпанной сосновыми иголками земле, чтобы почувствовать это сердцебиение.

Меня бесит, что лес все еще принадлежит нам обоим, что, находясь в нем, я снова думаю о Миллере даже три лета спустя после того, как он перестал со мной разговаривать. Вспоминаю отблески костра, пляшущие на его бледных щеках, отзвуки его смеха, подхваченные ветром, и упорство, с каким он всегда держался рядом. Закрывая глаза, я вижу его растерянное лицо и впиваюсь пальцами в землю до боли в ногтях. Вижу его последний взгляд, после которого он больше ни разу на меня не посмотрел.

Осины колышутся на ветру и шумят, как океан, баюкая меня. Когда я задыхаюсь, когда внутри бьется крик, деревья успокаивают. Переключают легкие в рабочий режим, заставляя равномерно дышать и жить.

Утром в понедельник папа находит меня посреди леса, между двумя узловатыми деревьями. Я сижу на поросшей мхом земле, крепко зажмурившись, при макияже, в блейзере и тесных лодочках, одолженных Марен. Еще неделя, и начнется учеба, а у меня через час назначена встреча с XLR8. Миллер — последнее, о чем сейчас следует думать, и я напоминаю себе, что пришла сюда просто подышать вместе с деревьями.

— Будут пробки, — говорит папа. Он не из нервных, но все равно слегка оттягивает воротник. Я могла бы сосчитать по пальцам одной руки случаи, когда он надевал рубашку. — Пора выдвигаться.

— Угу, — отвечаю я, поднимаясь, и отряхиваю ладони, жалея про себя, что не могу взять с собой немножко этой земли.

— Ничего не забыла?

Мы переглядываемся. Солнце такое бледно-желтое, каким бывает только ранним утром в лесу.

— Ничего, — отвечаю я.

Я уже ответила XLR8 на все вопросы о «ПАКС»: целый час проговорила по телефону с Эвелин Кросс.

Благодаря Сойер моя школьная работа превратилась в серьезный проект. А когда к делу подключилась Джози Свит, все понеслось со скоростью лесного пожара, фото «ПАКС» засверкали в инстаграме[3], как искры. Я все выходные изучала сайт XLR8, читала и перечитывала их программное заявление, пока оно не отпечаталось на сетчатке: «XLR8 помогает получить начальное финансирование и дает уникальные возможности начинающим предпринимателям, чтобы помочь им создать новое поколение инновационной техники».

А я — предприниматель? Я создала «ПАКС», не выходя из своей комнаты, не вылезая из пижамы, с Эстер, дремлющей у меня на коленях. И именно сейчас XLR8 планирует расширяться и открывать филиалы в Колорадо. «Какая счастливая случайность, — сказала Эвелин. — У нас только-только заработал офис в Денвере. Заезжай к нам в понедельник, и мы обсудим варианты».

Наверное, у меня перехватывает дыхание от мысли об этих вариантах. Вдруг «ПАКС» выстрелит еще сильнее? Или… Я спотыкаюсь о древесный корень, и папа едва успевает меня поддержать. Или не выстрелит?

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— В полном. — Вранье, конечно, но, надеюсь, мы оба в него поверим. — Все из-за этих дурацких туфель.

— Можешь снять их в машине, — говорит папа, глянув вниз.

Но тут мы выходим из леса и больше не произносим ни слова до самого Денвера.

04

Здание XLR8 — небоскреб у реки, его многочисленные окна сверкают, как солнечные блики на воде. Мы паркуемся на подземной стоянке, и папа протягивает мне парковочный талон, на котором нужно поставить отметку, одновременно указывая на меня пальцем.

— Смотри не потеряй, — говорит он, и именно это короткое предупреждение успокаивает меня после сорока минут молчаливой паники.

Вне зависимости от того, что будет дальше, на парковочном талоне все равно придется поставить отметку. Не все в жизни ново и пугающе.

Приемная белоснежная и гладкая. Никаких острых углов, ничего лишнего. На кофейном столике в зоне ожидания стоит монстера в горшке. «Это тебе не дома», — думаю я. Хочется потрогать монстеру, проверить, настоящее это растение или искусственное.

— Роуз? — Мы едва переступили порог, а в холле уже звучит мое имя. Секретарша спешит из-за стола нам навстречу, на ней низкие кеды и худи, красное, как запрещающий знак. — Мы так рады, что вы приехали. Я Миа.

Она жмет руку мне, потом — папе.

— Вы, наверное, отец Роуз?

— Единственный и неповторимый, — отвечает он, и я стискиваю зубы, чтобы не поморщиться.

— Могу я вам что-нибудь предложить, пока вы ждете Эвелин? Воды? Чаю? — Она показывает на стеклянную дверь, потряхивая собранными в хвост волосами. — Есть комбуча на розлив. С голубикой и лавандой, с ананасом и куркумой или с яблоком и имбирем.

— Вода — отлично, — говорю я, и папа кивает.

— Присаживайтесь. — Миа взмахом руки указывает на белый кожаный диван, и мы направляемся туда. — Я сейчас. Утреннее совещание у Эвелин уже заканчивается.

Я присаживаюсь возле папы, разглаживая блейзер. Папа протягивает руку к монстере и трет листок двумя пальцами.

— Искусственная, — говорит он с улыбкой, склоняя голову набок. — Но на вид как настоящая.

— Я думала, ты захочешь комбучу с ананасом и куркумой.

Он начинает смеяться раньше, чем успевает прикрыть рот ладонью. Тут у меня жужжит телефон, я достаю его из кармана и вижу, что это Марен:

Все самые лучшие пожелания во вселенной! Но, думаю, благодаря моему потрясному логотипу договор будет подписан, так что волноваться не о чем!

Я не успеваю ответить, Миа уже возвращается с водой и ставит стаканы на салфеточки перед нами.

— Спасибо, — говорит папа.

— На здоровье, — щебечет она перед тем, как скользнуть за свой стол.

— Здесь как на космическом корабле, — шепчет папа.

Убирая телефон в карман, я думаю только о том, что в следующем году это может стать моей жизнью. Что я буду приходить сюда каждый день. За стеклянной дверью видны длинные ряды столов, поставленных так, чтобы сотрудники сидели лицом к окнам, за которыми величаво высятся вдали зубчатые вершины гор. Все места заняты, люди в наушниках сосредоточенно смотрят в мониторы. Низкий гул голосов слышен даже отсюда. Работа идет слаженно, как в улье. А вот и королева пчел.

На Эвелин Кросс комбинезон цвета ржавчины. Светлые прямые волосы коротко острижены. В одной руке у нее планшет, другой она открывает стеклянную дверь. При виде меня ее лицо рассекает улыбка.

— Роуз Деверо, — произносит она. Ее голос звучит более властно, чем по телефону, как у человека, привыкшего, что ему подчиняются. — Эвелин. Мы безмерно рады, что вы здесь.

— Я тоже рада, — отвечаю я, и это чистая правда.

Меня охватывают самые разные чувства и ощущения — волнение, недоверие, смущение, тошнота. Я сглатываю. «Еще не хватало, чтобы тебя тут вырвало. Не смей».

— Пит, — говорит папа, когда Эвелин пожимает ему руку. — Спасибо за то, что пригласили Ро.

— Это нам надо ее благодарить, — отвечает Эвелин, распахивая перед нами другую стеклянную дверь. — Присоединяйтесь, пожалуйста. Все уже собрались.

Все? Эвелин проводит нас в конференц-зал, где уже сидят человек двадцать.

Как только мы с папой усаживаемся на свободные места у стола, все кресла поворачиваются к нам.

— Знакомьтесь, это Роуз и Пит, — говорит Эвелин.

Она садится во главе. Перед ней стоит высокий узкий стакан с водой, а в центре стола — стеклянный графин с водой и ломтиками фруктов: лимонов, лаймов, мандаринов. Мне вроде и хочется налить себе, но я не смею шевельнуться.

— Роуз, это твоя будущая команда. — Эвелин обводит собравшихся широким жестом.

Я перевожу взгляд с человека на человека, и все расплываются в улыбке. Меня сразу охватывает искреннее и отчаянное желание стать одной из них. Все они в футболках, с крутыми часами, в очках с толстыми стеклами; у половины есть татуировки.

— Точнее, часть команды, — добавляет Эвелин. Обернувшись, она взмахом указывает на стеклянную стену, отделяющую нас от зала, где стоят столы сотрудников. — Наше отделение в Денвере занимает три этажа, и один из них будет выделен под работу над «ПАКС». — Она смотрит прямо на меня; взгляд у нее внимательный и острый, как у птицы. — Полностью.

Я нервно сглатываю.

— Это сколько человек?

— Около пятидесяти. Конечно, мы наймем сотрудников дополнительно. Совет директоров планирует набрать три команды: здесь, в Денвере, а также в Лондоне и Шанхае. Будем работать над «ПАКС» круглые сутки семь дней в неделю.

— Ого! — восклицает папа, опережая меня, и тут же спрашивает, слегка сбивая мой радужный настрой: — А что так?

Эвелин улыбается ему, но, отвечая, обращается ко мне:

— Мы хотим участвовать в разработке твоего проекта, Роуз. Он чрезвычайно удачен. Просто потрясающе, сколько народу им заинтересовалось, причем без всякой раскрутки и финансирования. Только представь, как ты развернешься, если подключишь еще и наши возможности. — Сделав паузу, она бросает взгляд на папу. — Если ты хочешь реализовать свой проект, тебе понадобится команда. И ты должна его реализовать. Я имею в виду, должна хотеть.

— Она уже создала его сама, — говорит папа раньше, чем я успеваю ответить. — Зачем ей все эти ваши навороты?

Ну да, я его обожаю. Но, блин, с трудом удерживаюсь, чтобы не закрыть лицо ладонями.

Эвелин кидает взгляд на парня, сидящего на противоположном конце стола, и тот улыбается. На нем черная футболка и бейсболка козырьком назад.

— У Роуз хорошая программа, — объясняет он папе, потом смотрит на меня. — Но мы можем сделать ее еще лучше. Кроме того, интерфейс фиговый. — Пара человек смеется, и я чувствую, как вспыхивают щеки. Сразу вспоминается Сойер и ее бодрая пятничная эсэмэска: «А по-моему, очень даже доделано!» — Мы соберем команду дизайнеров и приведем все в должный вид.

— А еще монетизация, — вставляет женщина, сидящая напротив меня. — Наберем отдел продаж для привлечения рекламодателей. «ПАКС» говорит, что ты станешь врачом, мы тут же показываем тебе рекламу медицинского факультета Гарварда. Ну, вы знаете, как это делается.

— Маркетинг. — Я оборачиваюсь на третий голос. Мне дружески улыбается женщина с изумительными косичками длиной до локтей. — Мы договоримся с прессой об интервью, о гостевых блогах и прочем. Если они заинтересуются, возьмем в команду Сойер Деверо и Джози Свит в качестве представителей бренда.

— И конечно, — произносит Эвелин, привлекая общее внимание, как натянутая тетива лука, — вопрос финансирования. — Она кивает парню, расположившемуся рядом с ней, и он нажимает клавишу на компьютере, включая экран за спиной Эвелин. Перед нами внезапно появляется календарь с отображением последующих шести месяцев. — Мы составили рабочий план.

Одна из пятниц в феврале обведена красным кружком, сверху подписано: «Цель: встреча с "Селеритас"». Даже я знаю про «Селеритас», это одна из самых могущественных венчурных компаний в Кремниевой долине.

— Думаете, «Селеритас» это нужно? — выпаливаю я, даже не посмотрев на другие даты, отмеченные на календаре.

— Думаем, да, — улыбается Эвелин. — Они — наша первоочередная цель, если говорить о финансировании твоего проекта. Нам понадобится несколько месяцев на усовершенствование «ПАКС», прежде чем обратиться к ним. Мы должны доказать, что твое приложение будет иметь огромное влияние на людей и изменит жизнь общества.

Изменит жизнь общества? Я хлопаю глазами и молча разеваю рот, как рыба, выброшенная из воды. Я не планировала менять мир; просто хотела закончить школу. Но если бы я могла… если бы придуманная мной игрушка действительно обладала таким мощным потенциалом…

— И вот как мы это сделаем. — Эвелин придвигается к экрану и наводит неизвестно откуда взявшуюся лазерную указку на дату, до которой остается меньше недели. Около нее написано: «Ввод категории "Пара"».

Я вспоминаю, что сказала Марен, когда мы ехали в моем пикапе всего три дня назад. «Доведи до ума часть про партнера, тогда снова обсудим этот вопрос».

— Чтобы зацепить «Селеритас», нам необходимо ввести в игру подбор пары. — Эвелин серьезно и твердо смотрит на меня. — Будущее — именно у этой категории.

— Сделаем входной возраст восемнадцать лет, — вставляет еще какая-то женщина, и я поворачиваюсь к ней. — Пусть пользователи сами устанавливают возрастные границы поиска, а по результатам введенных параметров можно будет выбрать самого подходящего партнера.

— Там уже все готово. — Мое сердце бешено колотится о грудную клетку, но я вдруг понимаю, что уже не боюсь, просто безумно взволнована. — Я написала алгоритм составления пар по результатам анкетирования. У меня все есть, не хватало только…

— Необходимого количества людей, из которых можно составлять пары, — договаривает за меня Эвелин. — Теперь, когда приложение загрузили более миллиона человек, это количество есть, Роуз. Нужно доказать, что «ПАКС» работает, что он действительно найдет пользователю партнера, в которого ему предопределено влюбиться.

— Я составляла вопросы вместе с ученым-бихевиористом, — поясняю я, оглядывая всех сидящих за столом. — Но это делалось для школьного проекта. Не знаю, сможет ли программа составить стопроцентно точное предсказание для каждого пользователя. Не уверена, что результат будет безошибочным.

— Ему не обязательно быть безошибочным, — отвечает Эвелин. — Главное, чтобы люди в это верили. А ты заставишь их поверить.

Меня распирает от волнения. Я хочу, хочу!

Но тут папа спрашивает:

— Как? — Он смотрит с тревогой, напряженно сжав челюсти, словно слышит что-то такое, чего не слышу я. — Как она может заставить их поверить?

— С помощью самого лучшего доказательства, — говорит ему Эвелин. — Она сама заполнит анкету и влюбится в партнера, которого ей подберет приложение.

05

— Категорически нет, — говорит папа, как только захлопываются двери лифта.

Он сдерживался, пока мы находились в конференц-зале, отделываясь нейтральным «Мы подумаем». Но едва мы остались одни, впал в такое состояние, будто его сейчас удар хватит.

— Вместе со школой это слишком большая нагрузка, Ро. — Папа тыкает пальцем в кнопку лифта раз, другой, третий, прежде чем мы начинаем спускаться на подземную стоянку. — Тебе не справиться и с тем и с другим. Ты сама видела рабочий план, там каждую неделю мероприятия, начиная с сегодняшнего дня и до февраля. У тебя есть другие дела, поважнее, чем…

— Они не поважнее, — вставляю я, и у папы на скулах начинают ходить желваки.

— Для тебя сейчас нет ничего важнее учебы.

— Вся цель учебы заключается в том, чтобы попасть сюда, — отвечаю я, показывая на двери лифта. — Мне нужно хорошо учиться, чтобы закончить школу и получить приличную работу. Так ведь?

Папа молчит. Он знает, к чему я веду, и ему это не нравится. Но я снова спрашиваю:

— Ведь так?

Он не отвечает, и я продолжаю:

— Я могу приходить сюда после уроков и работать по вечерам.

Папа отрицательно мотает головой:

— Ты даже проект не хотела делать во время учебного года, потому что знала, что на него не будет времени, когда начнется школа.

— Пап, это совсем другое…

— Ну да, поважнее. Это неразумно, Ро.

— Я со всем справлюсь! И к окончанию школы у меня будут деньги, и я смогу выйти на полный рабочий день, и…

— Ты правда готова отдать им в собственность половину созданного тобой? — В тускло освещенном лифте папины карие глаза кажутся совсем темными. — Ты сделала это сама, Ро. Это все твое. А если ты отдашь им пятьдесят процентов, оно перестанет быть только твоим.

Я сглатываю, и тут двери лифта разъезжаются в стороны. Действительно, я не хочу отдавать XLR8 пятьдесят процентов акций. При виде этой цифры в контракте у меня в мозгах что-то шевельнулось, и на мой чистейший, белоснежный восторг упала кроваво-алая капля сомнения. Пятьдесят процентов — сумма на порядок больше тех, которые обычно упоминают в контрактах. Но в то же время я ведь одна, у меня нет ни команды, ни ресурсов, которые я могу добавить от себя в общий котел. А XLR8 готова предоставить мне все необходимое.

И потом, в контракте было еще столько всего, кроме режущих слух пятидесяти процентов. Он обещал команду, которая будет работать только над моим проектом. И поддержку, необходимую, чтобы заинтересовать «Селеритас». И — что особенно важно — работу, ожидающую меня сразу после окончания школы.

Мне одной не собрать сумму, которая нужна для раскрутки проекта, но с помощью XLR8 можно подключить «Селеритас». Если удастся ее привлечь, «ПАКС» развернется в полную силу и тогда я стану обладательницей пятидесяти процентов акций успешного приложения и заработаю столько денег, сколько мне и не снилось.

Этот контракт — мой шанс получить то, что я хочу. Не поступая в колледж, громко заявить о себе в области высоких технологий. Эвелин была права во время нашего разговора в конференц-зале с видом на горы — я не смогу сделать это в одиночку, без команды. Идеальных во всем вариантов нет. Предложение XLR8 меня вполне устраивает.

— Папа, с их средствами…

— Их средствами! — Он практически выплюнул это слово. — Гениальная стратегия: найти тебе пару и получить с этого прибыль, как в дурацком шоу с конкурсантками, которое вы с Марен смотрите.

— «Холостяк»?

— Да, «Холостяк». — Мы садимся в машину, и папа смотрит на меня. — Ты не доказательство, Ро. Ты мой ребенок.

— Да знаю, — говорю я, и он вскидывает брови. — Знаю, знаю. Но это же только временно, пап, мы же не по-настоящему будем встречаться. Попритворяюсь несколько месяцев, а потом…

— В течение нескольких месяцев притворяться, что влюблена в совершенно незнакомого человека? Ты сама-то понимаешь, что говоришь?

Конечно понимаю. Ну да, не супер. Но это же мелочь, всего лишь не самый красивый способ получить очень-очень-очень желаемое. И потом, я действительно создала умный алгоритм. Он найдет такого партнера, который мне понравится, — ведь это его работа. Может, даже будет прикольно, может, мы и правда…

— Нет, — говорит папа. Это звучит настолько непреклонно, что у меня начинают дрожать руки. Меня охватывает паника. — Да еще и Сойер в это втянуть? У нее своя работа. Она…

— Нет-нет-нет, — вскрикиваю я, но он уже заводит машину. — Папа, Сойер будет счастлива. Это и есть ее работа. И потом, послушай, если я соглашусь, мне не надо будет уезжать из Колорадо, понимаешь? Если мы в феврале получим финансирование, реально можно будет запустить проект, и тогда я останусь здесь после окончания школы. Я буду жить в Денвере, постоянно видеться с тобой, и мне совершенно не понадобится уезжать в Калифорнию.

Опять у него на скулах заходили желваки. Он на меня не смотрит, но и не трогается с места. Я думаю о маме, бросившей его в погоне за той же мечтой. О том, как я несколько месяцев подряд приучала его к мысли, что мне тоже придется уехать.

— Мне не надо будет уезжать из дома. Пожалуйста, папа, — говорю я тихо и жалобно.

Мы оба замолкаем, и целую минуту слышно лишь гудение мотора у нас под ногами. Папа раздумывает, и я уже начинаю надеяться, что сумела его убедить. Но в конце концов он смотрит на меня и говорит:

— Мы не поставили отметку на парковочный талон.

Я поднимаюсь на лифте на одиннадцатый этаж одна. Двери открываются в холл XLR8, и Миа встречает меня улыбкой:

— Вы что-то забыли?

Я как дурочка машу парковочным талоном. Руки все еще трясутся.

— Нужно поставить отметку.

— О-о-о, вы вовремя спохватились. — Миа обегает свой большой белый стол, чтобы забрать у меня листок. — Они сдирают за потерянные талоны по восемьдесят баксов, представляете? У меня наклейки в другой комнате, я сейчас.

Она мгновенно исчезает за стеклянной дверью, а я оглядываю изящный, пронизанный солнцем холл. Мне до боли хочется считать его своим — холлом, куда я прихожу каждый день, местом, где я работаю. Я не мигая смотрю на искусственную монстеру и к тому времени, как возвращается Миа, принимаю решение.

— Еще мне надо подписать контракт, — сообщаю я, забирая у нее парковочный талон. — Эвелин сейчас свободна?

Ее глаза слегка округляются.

— Господи, конечно. Прям сразу и подпишем. Сейчас я ее поймаю. — Миа нажимает на кнопку внутренней связи у себя за столом. — Эвелин? Роуз вернулась, чтобы подписать контракт.

Стук собственного сердца так громко отдается у меня в ушах, что я с трудом слышу, что она говорит. Эвелин появляется в холле, кажется, в мгновение ока. В руках у нее — тонкая стопка бумаг.

— Роуз, — улыбается она еще в дверях. — Я не ожидала тебя так скоро. А где папа?

— Он на парковке, — отвечаю я. — Он просто… э-э… просто…

— Решил подождать в машине?

— Да, — выдыхаю я.

Эвелин жестом приглашает меня присесть на диван.

— Нам может понадобиться его подпись. — Она раскладывает документы на белом столе. — Он ведь согласится подняться на минуточку?

— Не нужно, — говорю я, не глядя ей в глаза. Кажется, это самый постыдный и волнующий момент в моей жизни. — Мне уже есть восемнадцать.

Эвелин бросает на меня быстрый пристальный взгляд и тут же протягивает ручку.

— Ну хорошо. Отлично.

— Еще один вопрос, — говорю я, и она перестает перебирать бумаги и поднимает на меня глаза. Я натягиваю рукав блейзера на выступающий краешек шрама, серебристо-матового, как рыбья чешуя. — Мой соавтор — Вера Кинкейд. Я не смогла бы составить анкету без ее помощи. Она дала мне все необходимые знания. Следует сделать ее одним из совладельцев приложения, выделив проценты из наших долей.

Эвелин не отрываясь смотрит мне в глаза.

— Сколько процентов она хочет?

— Не знаю, — отвечаю я, пытаясь незаметно вытереть влажные ладони о штаны. — Надо с ней поговорить.

— Хорошо, мы высчитаем, — взвешенно произносит Эвелин. — Давай сегодня подпишем контракт в таком виде, а потом уточним и переделаем.

— Нет. — Я держусь гораздо увереннее, чем себя чувствую. — Нужно вставить цифру до того, как я подпишу.

Эвелин моргает, но если она и удивлена, то хорошо это скрывает.

— Может быть, поступим так, — предлагает она, доставая вторую ручку из кармана комбинезона. — Я сделаю приписку о дополнительных расчетах, и, если твой соавтор согласится с причитающейся ей долей, внесем изменения в контракт. — Она ясно и четко пишет под контрактом: «Высчитать долю Веры Кинкейд», ставит рядом свои инициалы: «ЭЗК» и пододвигает мне лист: — Поставь свою подпись вот здесь и на пунктирных линиях на каждой странице.

Я киваю, склоняюсь над бумагами и расписываюсь везде, где указано. Потом встаю и пожимаю руку Эвелин. У нее гладкая холодная кожа.

— Это правильный выбор, Роуз, — улыбается она, и я наконец-то перевожу дыхание. — Нас ждут великие дела.

06

У Веры нет своих детей, но она всегда относилась к папе как к сыну, а ко мне, соответственно, как к любимой внучке, а это значит, что мне дозволено несколько больше, чем положено. Вот почему, рассказывая о том, как все прошло в XLR8, я ожидаю, что Вера Кинкейд подмигнет мне, как это умеет только она, и скажет, что я храбрая. Но вместо этого она хмурится. Глубоко так. Недовольно.

— Что такое? — спрашиваю я.

Мы сидим у нее за домом на веранде, которую папа построил из сосновых досок несколько лет назад. Солнце движется к горизонту, в воздухе ни ветерка, по-летнему тепло и сонно. Сегодня среда; папа со мной не разговаривает.

— Мне кажется, можно было найти другой способ.

— Наверное, можно, — отвечаю я. — Только вдруг он все равно не согласился бы, и оказалось бы, что я зря старалась.

— Зря? — Верин голос едва шуршит, но я боюсь задумываться об этом. — Еще неделю назад ты даже не догадывалась, что твоей работой заинтересуется акселератор. Ты делала «ПАКС» не для этого, Рози.

Она права — я и не предполагала, что такое может произойти. Создавая «ПАКС», я думала лишь о проходном балле за школьный выпускной проект и папином одобрении, о том, чтобы продемонстрировать ему, на что я способна без всякого диплома высшего учебного заведения. А то, что случилось на прошлой неделе, — это было, как если бы я нарисовала «палку, палку, огуречик», а Лувр захотел купить мой рисунок. О подобном даже не мечтаешь, но, поняв, что это возможно, уже не готов согласиться на нечто меньшее.

— Ну да, правда, — говорю я. — Но разве можно упустить такой случай? И как папа мог ожидать от меня, что я его упущу? Я всегда мечтала работать в компании вроде XLR8. Он это знает и все равно сказал «нет».

— Это только один из вариантов твоей мечты, — отвечает Вера. — Быть может, он желает для тебя лучшего варианта.

Что может быть лучше современного офиса в высотном здании в твоем же городе? Плана, ведущего к «Селеритас»? Как сформулировала Сойер, когда я написала ей после встречи в XLR8: «И это все на самом деле!»

— Не уверена, что может быть что-то лучше этого.

— Тебе восемнадцать, — говорит Вера. — Как ты можешь быть уверена в чем бы то ни было?

Я закатываю глаза, и она наконец слабо улыбается.

— Ты предала его, Рози. Это тебе несвойственно, и он обижен.

И тут внезапно передо мной снова возникает лицо Миллера — прямо перед закрытыми глазами: он потрясенно молчит, а я от него отворачиваюсь. Его взгляд говорит: «Возможно, тебе очень даже свойственно предавать», хотя на самом деле он со мной вообще не разговаривает.

Я смаргиваю его лицо. Вера выжидательно смотрит на меня.

— Я не назвала бы это обидой, — говорю я.

Папино каменное молчание наводит меня на мысль о неприступной крепости. Трудно поверить, что это тот самый человек, который все лето терпел мое бесконечное жужжание про «ПАКС». Который ждал меня ужинать после очередного дня у Веры, чтобы послушать, что мы там вместе с ней придумали.

В течение нескольких месяцев я была полностью поглощена проектом; его создание было подобно попытке подобрать ключ к священной тайне. С каждым часом в омытой солнцем Вериной гостиной законы жизни становились все четче и понятнее. «Чтобы узнать вот эту конкретную информацию о человеке, — учила меня Вера, — чтобы предсказать его поведение в данной ситуации, нужно задать вот такие вопросы».

Все было так ясно. Я придумала, как научиться понимать людей с помощью математической формулы, как предугадывать и кодировать их поведение, если оно не выходит за рамки стандартного. Всего лишь анкета на гладком цифровом экране. Приложение, которое дает ответы на главные вопросы в этой жизни.

— Мы можем объяснить что угодно, — сказала я папе в конце июля, когда алгоритм был практически написан. — С помощью нашего приложения можно понять все на свете. Тебе суждено было построить этот дом, стать шеф-поваром, ну и все остальное. Это заложено в тебе.

Он рассмеялся, не меньше меня пораженный моим открытием. Когда мы обсуждали «ПАКС», у нас всегда было отличное настроение. Я не призналась ему, что алгоритм помог мне вычислить еще кое-что: при любом раскладе выходило, что мама должна была нас бросить. Что ее уход логичен, предсказуем и очевиден, как и все остальное.

«ПАКС» показывал мне причину всего и так складно объяснял необъяснимое. Это было волшебство, которым хотелось поделиться. Но папа почему-то вдруг перестал меня понимать.

— Дай ему время, — говорит Вера, потянувшись через стол, чтобы похлопать меня по руке. Всю мою жизнь мы были вместе, втроем, и сейчас, когда папа злится на меня, все вокруг кажется неправильным. — И будь осторожна. Не каждый, с кем тебя сводит жизнь, думает о твоих интересах. Но твой папа всегда будет заботиться в первую очередь о тебе.

Я со стоном откидываюсь на спинку плетеного кресла.

— Ладно, я поняла. Я самая плохая дочь из всех дочерей.

Вера смеется, но смех переходит в кашель, который она пытается прикрыть ладонью.

— Нет. Но он боится тебя потерять. А тебя, похоже, его мнение перестало волновать раньше, чем он ожидал.

— Оно меня волнует.

— Ну да, просто другие вещи тебя волнуют больше.

Не знаю, правда ли меня больше волнует XLR8, или я совершила безумный поступок, но в тот момент мне казалось, что так надо. Честно говоря, я и сейчас думаю, что все сделала правильно. Мне показалось правильным провести вчерашний день в офисе XLR8, обсуждая то алгоритм, то дизайн приложения, то параметры подбора пар. Сегодня утром я выложила в личном аккаунте графику, созданную XLR8: логотип «ПАКС» и слова «В пятницу ждите грандиозных новостей!» уютно расположились прямо под никнеймом: @rodev. Все это кажется правильным, и от этого хочется летать, а если бы к нам присоединился еще и папа, все было бы почти идеально!

— Кстати, насчет «больше», — говорю я. — Ты тоже можешь стать совладелицей «ПАКС». Ты получишь столько процентов, сколько хочешь. Я поговорю с Эвелин.

Я думала, Вера закатит глаза от моего неловкого перехода к этой теме, но ее лицо мрачнеет, она задумывается о чем-то неприятном, только я не могу угадать — о чем. А Вера выпрямляется, откидываясь на спинку кресла.

— Рози, я не хочу в этом участвовать.

— Почему? — удивляюсь я. — Без твоей помощи я ни за что не справилась бы с научной частью. Это приложение такое же твое, как и мое.

— Я помогла тебе составить анкету для школьного проекта. — Поднявшийся ветерок ворошит ее тонкие седые волосы, лежащие на плечах. — Я не ожидала, что ее используют для тестирования всего человечества. Это не точная наука. Человеческое поведение…

— Предсказуемо на девяносто три процента, — договариваю я. — Это почти сто.

— Почти, — отвечает Вера. — Вот это самое «почти» — серая зона, вероятность ошибки. Приложение не безупречно.

— И они предупреждены. — Я с улыбкой машу рукой, чтобы ободрить ее, но Вера не улыбается в ответ. — Они знают, что приложение не может дать абсолютно точный прогноз для каждого пользователя.

— Но они хотят представить его как абсолютно точный.

— Это будет как бы подразумеваться. — Завтра мы встречаемся с официально назначенной командой, обговариваем все вопросы, прежде чем запустить категорию «Пара». — И это практически правда! Девяносто три процента.

Бледно-голубые слезящиеся Верины глаза внимательно всматриваются в мои. Я не могу прочитать ее взгляд — в нем что-то тревожное и настойчивое, как сомнение.

— Нет, — произносит она наконец, — я не хочу стать совладелицей.

— Парный день! — кричит Марен, запрыгивая в кабину моего пикапа. Ее волосы собраны в аккуратный пучок, челка лежит на лбу идеальной дугой. — Сегодня моя девственная Роуз влюбится впервые в жизни.

— Так, давай не будем завышать ожидания. — Я переключаю передачу и разворачиваюсь на ее подъездной дорожке. — Он может оказаться кем угодно.

— Не кем угодно, — говорит Марен, подавшись ко мне, — а твоим единственным и неповторимым.

Сегодня пятница, четыре часа, и мы направляемся в Денвер на праздник влюбленных пар. Этим мероприятием XLR8 решила открыть подключение категории знакомств «ПАКС». Скоро я узнаю, кем окажется мой избранник, таинственный незнакомец, с которым мне предстоит общаться следующие шесть месяцев. Все будет просто и непринужденно, и я чувствую себя отлично. Сойер и Джози на связи, чтобы, как только появятся новости, выложить их в соцсети.

— Ого, количество просмотров растет. — Марен вынимает мой телефон из подставки для чашки и листает сообщения. С утра, когда я запостила объявление «ГОТОВЬТЕСЬ КО ВСТРЕЧЕ СО СВОЕЙ ПАКС-ПОЛОВИНКОЙ», комментарии и сообщения в личке и в мессенджерах хлынули рекой. Сойер звонила не меньше трех раз, в основном просто чтобы поверещать.

— XLR8 вложила деньги в распространение информации, — поясняю я. — Думаю, что каждый, кого хотя бы слегка заинтересовал «ПАКС», уже видел это сообщение.

— Круто. — Указательный палец Марен зависает над экраном моего телефона. — Роуз Деверо из Свитчбэк-Ридж, Колорадо, — электронная любимица всей Америки. — Она подергивает ладошкой перед своим сердцем. — Как же мне повезло увидеть все это воочию.

— Заткнись, — говорю я, и Марен смеется, а потом бросает мой телефон обратно в подставку для чашки.

— На самом деле, я серьезно. У тебя получается, Ро.

У меня от гордости на миг перехватывает дыхание. Действительно ведь получается. А сейчас надо просто влюбиться.

Марен считает, что я до сих пор не влюблялась. Ну типа встречалась с мальчиками — например, прошлым летом тусила на вечеринке на озере со старшеклассником из Элк-Гроув; один турист угощал меня мороженым перед тем, как уехать с родителями в Техас; потом весной в девятом классе был еще Деклан Фрей. Надеюсь, с парой, которую подберет алгоритм, мне повезет больше. Возможно даже, что изобразить влюбленность у меня получится лучше, чем завязать настоящие отношения? А что такого? Немного подержаться за руки, посмеяться над неприличными шутками. Я же смотрю шоу «Холостяк», знаю, как это делается.

Едва мы заходим в холл XLR8, Меган громко присвистывает, но свист перекрывает грохот музыки у нас за спиной. Сквозь стеклянную дверь видно, что рабочие столы пустуют. С потолка свисают транспаранты, все гуляют по залу с пивом в руках, танцуют, смеются.

— Это что, студенческая вечеринка? — оглядывается на меня Марен.

— Не-а, — отвечают ей, и из-за стола появляется улыбающаяся Миа. — Стартовый день. Проходите.

Марен делает большие глаза и берет меня под руку. Миа ведет нас в самую гущу толпы. Меня замечают, встречают радостными возгласами, и я не успеваю оглянуться, как уже знакомлю Марен с окружающими, сжимая в одной руке стакан комбучи, а в другой — бумажный колпак. (Я постепенно привыкаю к комбуче. Она в общем ничего, просто немного кисловата.)

— Так, надо тебя подготовить.

Джаз из отдела маркетинга хватает меня за запястье, а я цепляюсь за Марен, чтобы не потерять ее.

— Подготовить меня?

— Мы будем вести прямую трансляцию того, как ты ищешь себе пару, — объясняет Джаз. У нее такая же потрясающая прическа, как и в тот день, когда мы познакомились в конференц-зале с видом на горы. Она тогда еще предложила пригласить в проект Сойер и Джози. Половина ее косичек украшена золотыми нитями, и у нее самая широкая и добродушная улыбка в XLR8. Наверное, она самая красивая из всех людей, которых я встречала в своей жизни.

Джаз ведет нас в дальний угол комнаты, где стоит синий диванчик и фикус в горшке (искусственный), а сзади на белой доске красивым почерком написано: «День выбора ПАКС-пары».

— Не забывай улыбаться.

Мои губы автоматически растягиваются к ушам, и Джаз смеется:

— Супер. Именно так.

— Что, уже пора? — спрашивает раскрасневшаяся Марен.

У нее в руках бутылка воды с логотипом «ПАКС». Это добро появилось в офисе XLR8 подозрительно быстро, и у меня мелькает мысль, что бутылки были изготовлены еще до того, как я подписала контракт.

Джаз смотрит на стену, где висит большое табло, на котором постоянно меняются ярко-красные цифры: 3:22… 3:21… 3:20.

— Ага, пора, — отвечает она, потом поворачивается ко мне, расправляет складку у меня на рубашке. — Мы настроили поиск по твоим данным в заданных границах, как и договаривались, так что партнер должен жить где-то неподалеку.

Каждый пользователь может задать параметры поиска — возрастные ограничения и место жительства. Поскольку я и мой партнер должны стать образцово-показательной парой, нам следует жить недалеко друг от друга, чтобы вместе работать с Джаз, Эвелин и всеми остальными, кто будет прокладывать путь к «Селеритас». То есть мой парень будет из Колорадо, как и я.

Джаз вскидывает брови:

— Готова?

Я киваю, и она поворачивается к Марен:

— Ты телегенична?

— Да, — отвечает Марен, придвигаясь ко мне. — Я готова к своим пятнадцати минутам славы.

Джаз сверкает улыбкой, затем, подобрав подол, забирается на кофейный столик. Прижав ладони ко рту, она звонко кричит:

— Паксовцы! Внимание! Ро начинает искать пару.

Все разражаются радостными криками. Марен берет меня за руку и крепко ее сжимает. Я жму в ответ. Началось. В зале наступает тишина. Эвелин идет к нам, раздвигая толпу, и встает рядом.

— Все в порядке? — спрашивает она, и я киваю.

Джаз уже достала телефон и записывает видео. Марен заглядывает в телефон через мое плечо. Я открываю приложение, и вот он, вход с надписью: «Ну что, начинаем искать тебе ПАКС-пару?»

Набираю в грудь побольше воздуха и жму. «Подобрать пару». Смотрю на Эвелин — она кивает, — потом на Марен. Та взвизгивает:

— Давай, давай!

Табло с обратным отсчетом показывает десять секунд, и весь зал начинает считать хором. Просто Новый год в дурдоме, сотня человек громко вопит:

— Десять, девять, восемь!

Когда они доходят до нуля, я с безумной улыбкой жму на кнопку.

В первый момент я думаю, что это глюк.

Улыбка на моем лице каменеет; я не смогла бы шевельнуть губами, даже если бы очень захотела. Тело становится каким-то пластмассовым, как будто я ненастоящая, как будто это дурной сон или розыгрыш. И только услышав шепот Марен: «О господи!», я вспоминаю, что на меня все смотрят.

Перевожу взгляд на Эвелин, которая ждет, крепко сжав губы, потом — снова на свой телефон.

Алистер Миллер.

— Пара нашлась! — восклицает Джаз, отвлекая от меня внимание собравшихся.

Она разворачивает телефон, не выключая запись, и восторженно кричит, вызывая общие аплодисменты и радостные возгласы. Джаз продолжает говорить, предлагая тем, кто сейчас смотрит прямую трансляцию, тоже найти свою пару и рассказать об этом в соцсетях с тегом #ПАКС-пара. Но я ее едва слышу и, как только Эвелин подходит вплотную, издаю отчаянный стон.

— Что такое? — спрашивает Эвелин. — В чем дело?

Я сглатываю, пытаясь заставить себя говорить.

— Мы с этим парнем…

Невозможно объяснить в двух словах, кем для меня является Миллер. Я оборачиваюсь на Марен — у нее широко распахнуты глаза, и она зажимает рот ладонью. «Нет», — думаю я. Это слово заслоняет все мои мысли. Нет, нет, нет.

— Это долгая история, — выдавливаю я.

— История, — повторяет Эвелин. Она смотрит на экран моего телефона, на Марен, на меня, и ее взгляд становится пронзительно-острым. — Какая история?

07

В детстве Миллер был просто невыносимо мил. Болезненно чувствительный и открытый нараспашку, весь как оголенный нерв. Он плакал в лесу над мертвой птичкой или опаленным молнией деревом. Плакал, когда ушла моя мама, хотя мы оба были слишком малы, чтобы понимать, что она исчезла навсегда. А может, он как раз понимал, в отличие от меня, потому и плакал так горько.

Отношение Миллера к чему-либо всегда было для меня эталоном, с которым я сверялась, познавая мир. Когда его что-то волновало, я тоже была готова волноваться, но, если понимала, что в данной ситуации от меня ничего не зависит, не тормозила на этом и двигалась дальше. Мы никак не могли помочь мертвой птичке или обугленному дереву, хотя да, конечно, Миллер прав — это очень печально. А Миллер всегда проникался тем, что его огорчало, до глубины души, даже если не мог ничего исправить. Этим мы различались.

Наши мамы считались лучшими подругами. Они вместе приехали из Слейт-Лейк, сняли квартирку возле почты и нашли работу. Свитчбэк-Ридж находится в получасе езды от Денвера, но, по сравнению с тем местом, где они выросли, это почти настоящий город. Мамину подругу звали Виллоу, то есть ива, — недооцененное дерево в штате, который славится осинами и соснами. Она вышла замуж за Алистера Миллера, учителя математики в старшей школе, а когда у них родился сын, ему тоже дали имя Алистер, как и всем мальчикам в этом роду. Виллоу называла его самым маленьким Миллером, и поэтому я тоже говорила: «Миллер».

Я родилась на месяц позже. Представьте: две молодые женщины из горного края сидят на берегу озера, накрыв головы шляпами от солнца, а перед ними играют в песочке их пухлые малыши. Мы с Миллером росли бок о бок, почти одновременно проходили все этапы роста, но он всегда был чуть впереди. «Миллер пошел», — говорила Виллоу моей маме, а через пару дней я тоже делала свои первые шаги. Мы с ним все делили на двоих. Когда мама уехала, мы поделили и Виллоу.

На фотографиях с моего первого и второго дня рождения Виллоу стоит рядом с мамой, а на всех последующих — только она, у меня за спиной вместе с Миллером, Верой и моим папой, а иногда и с папой Миллера. На губах Виллоу играет такая добрая и родная улыбка.

Именно Виллоу научила меня пользоваться тампонами, когда мне исполнилось тринадцать; она же и объяснила, что это вообще такое. Я была дома у Миллера, сидела, запершись в ванной, и глотала горячие слезы, а его мама терпеливо спрашивала из-за двери: «Милая, у тебя все хорошо?» Конечно нет, но все же я не была Миллером, плачущим над мертвой птичкой. Моя мама бросила меня, но я сумела проглотить боль, скрыть ее в душе, чтобы никто не увидел.

Я никогда не говорила о маме ни с Виллоу, ни с кем-либо еще. Было очень тяжело принять тот факт, что у Миллера есть мама, которая его любит, а у меня — нет, и признать свою обиду и горечь казалось страшным позором. К этому примешивалось понимание того, что Миллер лучше меня.

К нему тянулись все знакомые взрослые; его спокойная сосредоточенность привлекала их не меньше, чем меня. Миллер всегда держался очень естественно, он был открыт каждому и поэтому абсолютно предсказуем. Он ни на кого не походил, и его невозможно было не любить. Для меня Миллер был самым лучшим на всем белом свете. Куда мне до него! Если кто-то из нас двоих и заслуживал безграничной любви, то, конечно, это был Миллер, а не я.

Виллоу принадлежала нам обоим, но в первую очередь все-таки Миллеру. Она любила книги и читала нам самые разные истории, но мне ярче всего запомнились промораживающие до костей колорадские зимы, когда мы сидели рядышком в гостиной Миллеров, а Виллоу рассказывала нам греческие мифы.

Перед камином стояло круглое вращающееся кресло, ставшее мягким от многолетнего использования и достаточно большое, чтобы в нем могли поместиться оба наших растущих тела. Мы с Миллером закутывались в лоскутные одеяла, а Виллоу устраивалась на кушетке и выборочно читала нам из «Мифологии» Эдит Гамильтон[4]. Нам нравились истории про Ахиллеса с его копьем, про колдовство Цирцеи. В самые захватывающие моменты Миллер пихал меня локтем под одеялом, поминутно ахал и заглядывал в лицо, желая убедиться, что я тоже поражена. Конечно, я поражалась вместе с ним.

Потом мы играли в греческих богов у Миллера во дворе. Я всегда была могущественной Афиной, а на месте Миллера я бы, конечно, выбрала царя богов Зевса. Но Миллеру больше нравился хитроумный, ловкий и быстроногий Гермес, единственный бог, способный посещать разные миры. Мы бились на сучьях, воображая, что это оружие, и хохотали, когда они с треском ломались. Мы обладали собственным могуществом, только мы вдвоем.

Мы взрослели, и мир вокруг менялся, но между нами все было по-прежнему. Я познавала жизнь, сверяясь с тем, как воспринимает ее Миллер, а он оставался для меня примером и все так же двигался на шаг впереди. Мы понимали друг друга, как два человека, которые никогда не знали жизни один без другого. Миллеру не надо было говорить мне, что он расстроен. Я могла не показывать ему свою обиду, он и так все о ней знал. Если мы ссорились, то без злости. Миллер был чем-то само собой разумеющимся, как воздух, и я знала, что он будет рядом и завтра, и послезавтра.

Миллер вырос костлявым, синеглазым и бледным, как туман над рекой; с темными волосами и длинными шелковистыми ресницами. Сорванцом в нашей паре была я: чернозем под ногтями, ободранные локти, непослушные кудри. Мы жили в соседних кварталах, и каждый год все лето напролет мотались между нашим лесом, комнатой Миллера в мезонине и Вериной кухней, куда забегали, чтобы что-нибудь пожевать. Мы были как дольки одного плода, разделенные лишь тончайшей полупрозрачной кожицей. Наши жизни перетекали одна в другую.

Конечно, у нас были друзья. Марен, с которой я подружилась в пятом классе, Сойер, приятели Миллера, появившиеся у него благодаря разным занятиям, которые он усердно посещал: уроки фортепьяно, библиотечный кружок, команда бойскаутов (очень недолго). Но Миллер — это было совсем другое; не столько друг, сколько часть меня самой. Я знала, что он относится ко мне так же, как я к нему.

Именно поэтому то, что с нами случилось, было особенно ужасно.

В девятом классе я впервые ощутила себя невидимой. До этого Миллер, Марен и я ходили в крошечную среднюю школу, где все друг друга знали. Но старшая школа Свитчбэк-Ридж была вроде полноводной реки, в которую впадали все местные средние школы: только на нашем потоке училось триста человек. Мы чувствовали себя в столовой как матросы в спасательной шлюпке посреди бурного моря. Потом Марен стала уходить на большой перемене в фотолабораторию учителя рисования, а очкастые умники из приятелей Миллера в это время подтягивали по разным предметам ребят из футбольной команды. И, как бывало уже не раз, мы с Миллером оставались вдвоем.

Раньше, когда наш мир был мал, а мы занимали в нем почти все пространство, это выглядело нормальным. Но в Свитчбэк-Ридж мне стало казаться, что где-то рядом есть совсем другая, яркая, сверкающая жизнь, только она течет мимо меня. Я хотела участвовать, но не знала, как в нее войти. И, конечно, был еще Деклан Фрей.

Впервые я увидела его на школьном сборе в поддержку нашей спортивной команды. Вообще, в смысле спорта школе Свитчбэк-Ридж было особо нечем хвастаться. Правда, в прошлом году наша баскетбольная команда пробилась на соревнования штата. Во главе команды стоял Деклан, и той осенью он был в отличной форме — рост сто восемьдесят три сантиметра, наконец-то в выпускном классе, уже записан со стипендией в Ист-Коаст-скул. Он напоминал камышового кота — гибкий, сильный, длинноногий. При виде его хищной грации мое сердце треснуло, как яйцо, и содержимое хлынуло в живот.

После этого я здорово увлеклась баскетболом. Миллер ходил со мной на все матчи. Время от времени он поднимал голову от очередной книги и смотрел, как я слежу за игрой.

— Это что-то новенькое, — как всегда мягко заметил он.

Мы пришли на вторую игру сезона и сидели на одном из верхних рядов.

— Что именно?

— Спорт. — Миллер придерживал указательным пальцем место на странице, где читал. В детстве он всегда водил пальцем по строчкам. Потом, конечно, вырос из этой привычки, но иногда она вдруг выскакивала откуда-то из подсознания. — Ты никогда раньше не увлекалась спортом.

— Такая классная команда, — ответила я с ощущением, что в жизни не говорила ничего глупее этого. — Интересно за ними наблюдать.

Миллер посмотрел на площадку, где Деклан как раз закинул мяч в корзину с немыслимого расстояния, а потом — на меня; кивнул и снова уставился в книгу. Мне было глубоко плевать на баскетбол, и он это прекрасно знал.

В первом семестре я видела Деклана только на матчах или издали. Он учился в выпускном классе, и у нас даже занятия проходили в разных частях здания. При каждой встрече я заново убеждалась в том, что он отлично сложен и обладает безупречной координацией. Деклан был таким всегда и везде, кроме, как я выяснила, одного места. Гончарного класса.

Он выбрал этот предмет в качестве экзаменационного, как один из самых простых, чтобы получить «отлично», которое станет вишенкой на торте его баскетбольных успехов.

Гончарное мастерство было единственным предметом, который изучали не только девятиклассники. Курс длился в течение весеннего семестра, с января по май. В тот день, когда Деклан вошел в гончарный класс, все у меня внутри оборвалось и ухнуло куда-то вниз, а когда миссис Макмэн велела ему сесть напротив меня, пришлось срочно возвращать ухнувшие внутренности на место.

На уроке гончарного мастерства Деклан становился совсем другим, во всяком случае так мне казалось. В обычных штанах и рубашке с закатанными выше локтя рукавами. Увидев его первый, грубо и неумело слепленный горшок, его сильные руки, покрытые глиной, я влюбилась еще сильнее. Он казался таким беззащитным, что хотелось его приласкать, и я почему-то решила, что он такой же, как я. Сидел у всех на виду, и у него ничего не получалось. Его неловкость я приняла за уязвимость и доброту, но узнала о своей ошибке гораздо позже.

Деклан называл меня Цветочком — обычное прозвище, не более того, но я все равно каждый раз краснела, и к апрелю, когда речь зашла о вечеринке, потеряла голову окончательно и бесповоротно. Вообще-то Деклан меня не приглашал, он рассказывал о вечеринке своему приятелю за соседним гончарным кругом. Но он сидел рядом и знал, что я все слышу, это совершенно точно, а договорив, посмотрел на меня и улыбнулся. Как будто укусил за руку — мысль о вечеринке прицепилась ко мне и не уходила.

— Ну не знаю, — сказал Миллер, когда мы, как обычно, возвращались вместе домой. — Как мы туда вообще попадем?

Деклан жил на другом конце города, от нас — десять минут на машине. А мы с Миллером учились в девятом классе, у нас еще даже временного водительского удостоверения не было.

— Поедем на велосипедах, — сказала я.

— В темноте?

Миллер посмотрел на меня, и, как всегда в подобных случаях, возникло чувство, что он спрашивает совсем о другом.

— Миллер, пожалуйста, — я подергала его за локоть. — Разве ты не хочешь познакомиться с кем-нибудь еще? Сколько можно сидеть каждый день за обедом в одиночестве?

— Я не в одиночестве, — ответил он, не глядя на меня. — Я с тобой.

Время изменило Миллера. Он по-прежнему оставался мальчиком, плачущим над мертвой птичкой, но теперь этот мальчик был хорошо скрыт от глаз окружающих. Я наблюдала за его трансформацией все три года средней школы. Миллер сворачивался, складывался, становился все меньше и меньше, так что его становилось все сложнее увидеть.

Когда мы учились в пятом классе, в школе появился хомяк Пончик. Классы ухаживали за ним по очереди; каждый — в течение одной учебной четверти. Когда пришло время нашему классу передавать Пончика дальше, Миллер расплакался. Испуганная учительница спросила, что случилось. «Я буду по нему скучать», — ответил Миллер. В этом был он весь. Что тут непонятного — ему жаль расставаться с хомяком, и поэтому он плачет. Но Эйден Шарп начал смеяться над ним и всего за пару минут сумел так завести класс, что все валялись от хохота: действительно, вот дурак, страдает из-за какой-то крысы.

На перемене я стащила у Эйдена пирожное брауни и раздавила ногой, но было уже поздно. Миллер закрылся от всех, как ракушка, и отныне показывал свои чувства только мне.

Все это я прекрасно знала, но продолжала напирать.

— Мы могли бы обедать еще с кем-нибудь, — сказала я.

Конечно, я рвалась на вечеринку не ради этого. Мощное тело Деклана, его сильные, покрытые глиной руки отшибли мне мозги не хуже вируса. Я ничего не сказала вслух, но в голове занозой сидела мысль: «Это мой последний шанс». Я и сама точно не знала, что за шанс. Но Деклан вот-вот должен был покинуть школу. И что мне тогда делать?

— Я там никого не знаю, — проговорил Миллер.

В пятнадцать лет мы были одного роста, и наши тени шагали в ногу, как одна. Наверное, мне нужно было ответить: «Ты знаешь меня».

— Мы знаем Деклана, — сказала я.

08

Мы приехали на вечеринку на велосипедах. Папа думал, что я у Марен, а Виллоу слишком доверяла Миллеру, чтобы беспокоиться о том, где он. На Миллере были темные джинсы и черное худи, как будто мы собирались провернуть кражу.

— Мы будем пить? — спросил он, когда мы положили велосипеды на лужайке перед домом Деклана.

Дом был старый, на высоких сваях, окруженный по всему периметру галереей. Во всех окнах горел свет.

Вопрос Миллера был еще одним показателем происходящих в нем изменений — теперь он не всегда делал новый шаг раньше меня.

— Не знаю, — ответила я, растирая руки. Была ранняя весна, десять часов вечера — холодно, как зимой. У Миллера после поездки горело лицо. — Посмотрим по обстоятельствам, наверное?

Я пыталась держаться уверенно, но, судя по взгляду Миллера, получалось так себе.

— Угу. — Он посмотрел на дом, сглотнул, и у него на горле дернулся кадык. — Посмотрим по обстоятельствам.

Внутри уже надышали, было душно и шумно. Музыка громыхала так, что я через подошвы ощущала акустическую волну. Мы протиснулись в гостиную, и у меня сжалось сердце — Миллер был прав, мы практически никого здесь не знали. Я узнавала некоторые лица, могла бы, наверное, назвать по именам человек десять, не больше. Деклана нигде не было видно. Миллер смотрел на меня спокойно, хотя я этого не заслуживала.

— Давай возьмем выпить, — сказала я, лишь бы что-нибудь сказать.

Он молча последовал за мной кухню, прошел по липкому полу и взял протянутую ему банку пива комнатной температуры. Я открыла свою банку, сделала большой глоток. Пиво было отвратительным, с легким хлебным привкусом, и слегка обжигало горло. Но я все равно глотнула еще раз. Миллер свое не открыл, просто держал в опущенной руке, как камень или учебник, который может пригодиться позже. Мы вернулись в гостиную, ну хотя бы потому, что там было чуть прохладнее благодаря высокому потолку. Миллер принялся рассматривать книжные полки над камином. Пива в моей банке почти не осталось, и я, чувствуя себя потерянной и униженной, уже совсем было пала духом, но тут раздался голос Деклана:

— Цветочек.

Я обернулась.

Он стоял прямо передо мной, раскрасневшийся, с кривой ухмылкой на безупречно красивых губах. И, как всегда, даже в собственном доме с ним была его стая — четверо парней из баскетбольной команды.

— Ты все-таки пришла, — проговорил Деклан, и я приняла его слова как боевой трофей. Значит, он меня ждал! — Можно угостить тебя пивом?

Деклан говорил не очень разборчиво и врастяжку. Расслабленно, подумала я.

Вскрыв банку, он вручил ее мне, и тонкая струйка пива стекла на мою ладонь.

— Ро, — окликнул Миллер.

Я оглянулась и увидела, что он улыбается, — подобная демонстрация чувств была теперь большой редкостью для Миллера, ставшего скрытным и молчаливым. Отставив куда-то пиво, он держал книгу — потрепанную, с отрывающейся обложкой, на которой был изображен мужчина на крылатом коне, целящийся из лука в чернильно-черное небо. Может, это был Геракл — ну, Миллер точно знал, кто это.

— «Мифология», — сказал он. — Первое издание. — Он открыл книгу и показал на тонкую, сделанную черными чернилами надпись. — Да еще и с автографом!

Его лицо сияло, и взгляд был такой открытый и доверчивый. Больше всего мне запомнилось именно то, как он на меня смотрел, словно был уверен, что я его понимаю, что мне можно полностью доверять. Это был последний раз, когда он на меня так смотрел.

— Кла-асс, — сказал Деклан, с издевкой растягивая звуки.

Его друзья рассмеялись, а Деклан выставил свою длинную руку и так же легко, как отбивал мяч, брошенный соперником в корзину, выбил из рук Миллера книгу. Она полетела на пол. Миллер неловко рванулся, пытаясь ее поймать, но упустил.

Выпрямившись с книгой в руках, он посмотрел на меня. Его щеки пылали. Я могла бы столько всего ему сказать, но произнесла лишь:

— Не сейчас.

Он растерянно заморгал, и мне пришлось отвернуться.

— В кабинете наверху целая библиотека, — сказал Деклан, и его руки легли мне на талию. — Можешь ни в чем себе не отказывать.

Я посмотрела на его пальцы, лежащие по нижней линии моих ребер, на голой полоске кожи между футболкой и юбкой. Я представила эти пальцы, перемазанные глиной, какими они были на уроках миссис Макмэн. Сейчас, на моем теле, они казались гораздо больше. Мысли стали сбивчивыми и замедленными. Подняв голову, я увидела, что Миллер переводит взгляд с рук Деклана на мое лицо.

— Ты в порядке?

Он спросил меня при всех, напрямую. Будь мой друг похитрее, он замаскировал бы этот вопрос чем-то вроде: «Может быть, ты хочешь пить? Не хочешь подышать свежим воздухом?» Но Миллер не был хитрым, он был Миллером — честным, наивным и, в тот момент, неуверенным в себе. Я и сама не знала, в порядке я или нет, но понимала, что не смогу ответить ему откровенно. Пальцы Деклана скользнули под пояс моей юбки.

— Миллер, остынь, — сказала я, ненатурально рассмеявшись. Мой голос звучал слишком высоко и пронзительно. Это был не столько мой голос, сколько голос того момента и места, где я находилась. — Мне не нужна твоя опека.

Деклан издал звук, похожий на свист ветра в оконной щели, и прижал меня к себе. Это ужасно, но в тот момент я подумала, что подобрала правильные слова. Друзья Деклана заржали.

— Мы больше не дети, ясно? — Это было излишне резко, но все вокруг смеялись, а Миллер смотрел прямо на меня, и я уже не могла остановиться. — Оставь нас в покое.

Деклан провел большим пальцем по моему бедру.

— Бери свои сказки и иди, чувак.

Миллер даже не вздрогнул — он просто смотрел на меня. Зная его, я понимала: он ждет, что я скажу еще что-нибудь. Я и должна была сказать. Конечно, должна. Но вместо этого я сделала глоток пива и повернулась в руках Деклана так, что мы оказались лицом друг к другу.

Когда я мгновение спустя обернулась, Миллера уже не было.

К тому времени, когда банка с пивом наполовину опустела, друзья Деклана разбрелись кто куда, а мы остались, забившись в нишу в холле за гостиной. Поцелуи оказались совсем не такие, как я ожидала. Я-то представляла себе что-то хрустально-звонкое, а было теплое, мокрое и сырое, оно мешало вздохнуть. Деклан был гораздо крупнее меня, и, следуя за ним к спальне в дальней части дома, я чувствовала, что мне оставили только один вариант — подчиниться.

Дверь спальни еще не закрылась, а он уже просунул руку мне за пояс юбки и поддел пальцами резинку трусов. Я дернулась, как от укуса ужа, и Деклан рассмеялся, тяжело дыша мне в ухо.

— Спокойнее, — проговорил он.

Это слово подействовало на меня как ушат холодной воды.

— Перестань, — попросила я, но он не остановился.

Его пальцы дернули вниз молнию на юбке, этот звук показался мне пронзительным и резким, как вспышка света в темноте. Я сказала громче:

— Прекрати.

Но он меня словно не слышал, или не хотел слышать, или не слушал. Я взвизгнула, как раненый зверек, чувствуя себя маленькой и припертой к двери. Деклан навалился сверху, и дверная ручка вдавилась мне в спину. Я торопливо нащупала ее и дернула, задыхаясь под его весом.

Дверь распахнулась, и я вывалилась в холл спиной вперед, а Деклан, ослепленный ярким светом, ошалело захлопал глазами.

У стены возле туалета стояли трое ребят. Они вскинули головы, забыв про разговор. Я, задыхаясь, торопливо подтянула и застегнула юбку. Мое лицо пылало, как раскаленное солнце.

Отскочив подальше, я увидела, как Деклан поднял руки ладонями вперед. Руки, которые казались мне такими красивыми. Было понятно, что этим жестом он показывает уставившимся на нас людям: «Смотрите, я до нее даже не дотрагиваюсь! Я ей ничего не сделал».

Когда я выбежала наконец на лужайку, глотая морозный ночной воздух, велосипеда Миллера там не было. Несмотря на свой поступок, я не могла поверить, что он бросил меня одну. Мой велосипед одиноко лежал у дальнего края подъездной дорожки, и его заднее колесо слабо крутилось от ветра. Мне удалось добраться до дома только потому, что я прожила в Свитчбэк-Ридж всю свою жизнь и могла найти дорогу даже вслепую.

На следующий день, когда пивное марево рассеялось, оставив после себя пересохший рот и головную боль, я попыталась позвонить Миллеру, но он не ответил. Я умирала от стыда, готова была сотни раз просить прощения и одновременно хотела наорать на него за то, что он меня бросил. До сих пор мне еще не приходилось делать что-либо без него, и я не понимала, как вернуться в свою жизнь после того, что случилось ночью, — одной.

Я звонила, а он не отвечал. И ни разу не ответил с тех пор.

С Декланом мы после той ночи больше не общались. В гончарном классе он пересел на другое место, а вскоре окончил школу и навсегда исчез из Свитчбэк-Ридж и из моей жизни. И все равно он находился рядом слишком долго. Я отдала юбку, в которой ходила на вечеринку, — это была моя лучшая юбка, — потому что при виде ее сразу вспоминала его пальцы на молнии. Я никому не рассказала о происшествии: ни папе, ни Марен. Мне самой трудно было в это поверить.

Когда осенью мы снова пришли в школу, оказалось, что Миллер вымахал до метра восьмидесяти, раздался в плечах, окреп. Это был уже не мой Миллер, во всех смыслах.

Теперь у меня осталась только Марен. Мы и раньше дружили, но после ухода Миллера стали неразлучны. «У меня никогда не получалось стать твоей лучшей подругой, — проговорила Марен, когда мы перешли в десятый класс и я наконец-то рассказала ей о том, что произошло между нами в тот вечер. — Это место было занято Миллером». Честно говоря, я и тогда в любой момент пустила бы его обратно.

Там, где раньше в моей жизни был он, теперь зияла пустота, вроде голого участка земли в лесу, где веками стояло что-то очень тяжелое, а потом это что-то убрали. Там ничего не растет — просто по привычке. Вот и я оставила место для Миллера. Не сдвинула бревно, к которому он обычно прислонял свой велосипед, не прикоснулась к колоде карт, которую он забыл у нас в гостиной. Каждые полгода я рылась в ящике своего стола, чтобы найти одну из раций, по которым мы с Миллером переговаривались с семи лет, и вставить в нее новые батарейки — на случай, если она оживет и снова заговорит его голосом.

Но рация не оживала, время шло, и я все больше ожесточалась. Мы стали десятиклассниками, потом перешли в одиннадцатый класс, прошло два года, два с половиной, почти три. Но Миллер решительно вырезал меня из своей жизни — судя по всему, это далось ему очень легко. А я была слишком гордой, слишком рассерженной, слишком… еще какой-то, чтобы не возненавидеть его в ответ.

— Мы просто разошлись, — объяснила я папе. — Так бывает. Рано или поздно это должно было случиться.

09

Мы с Марен возвращаемся с «ПАКС»-вечеринки практически в полном молчании. Сейчас самое ужасное время для вождения, когда заходящее солнце окрашивает все в пылающий оранжевый цвет. Я думаю о том, что говорила в понедельник Эвелин: мы завоюем «Селеритас», если я найду свою любовь. А также обо всем, что случилось за эту неделю. О том, как группа маркетинга делала меня лицом кампании — поднимала количество моих публикаций в соцсетях, вставляла рекламу «ПАКС» во все мои профили. И о том, что подобранный приложением партнер должен стать моим парнем на целых шесть месяцев и вместе со мной раскрутить эту историю.

Я-то надеялась, что наша взаимная симпатия будет хотя бы отчасти искренней. Может, мы и не влюбимся по уши, но понравимся друг другу. Но нет, это было бы ложью, а Миллер не станет лгать. Никогда, ни за что не станет лгать ради меня.

— У нас есть два варианта, — сказала Эвелин после того, как завела меня и Марен в конференц-зал и вытянула из нас правду. Не всю, конечно; я обрисовала нашу с Миллером историю лишь в общих чертах: мы вместе росли, я его обидела, он меня бросил, и теперь мы друг для друга хуже чем никто. — Можно либо подделать данные и найти тебе другого партнера, либо заинтересовать Алистера Миллера.

Подделать предсказание алгоритма было выше моих сил: если мы сейчас пересечем эту черту, то потом уже ничего не исправим. «И, кроме того, — шептал мне внутренний голос, — алгоритм ведь работает. В том-то и суть». Да, эту правду принять оказалось сложнее всего, но результат был вычислен на основании Вериных и моих собственных знаний, на основании информации о человеческом поведении, почерпнутой мною за лето: моей парой являлся Миллер. Мы были созданы друг для друга, так сказал алгоритм. И если я верила в то, что алгоритм работает, что ж… Значит, так оно и было, нравилось мне это или нет.

Я сказала Эвелин, что не хочу ничего подделывать. Она просветила меня своим рентгеновским взглядом и ответила:

— Ну тогда придется работать с тем, что есть. Ты к этому готова?

Я всем телом ощущала присутствие Марен; исходящую от нее волнами тревогу. Марен была рядом, когда ушел Миллер. Она видела, как между нами вырастает стена, ожесточалась вместе со мной. Эвелин была просто в курсе событий, но Марен были известны все мои чувства.

— Ро, — подруга коснулась моей руки кончиками пальцев, — ты не обязана проходить через такое испытание.

— Можем взять другую девушку, — предложила Эвелин. — Сделаем ее лицом «ПАКС». Может быть, задействуем Джаз, она умеет держаться перед камерами, и у нее, насколько мне известно, до сих пор нет пары. — Она говорила прямо, не смягчая выражений. — Но, если стремиться к максимальному успеху, ты — самый подходящий кандидат. Тинейджер, женщина, которая самостоятельно сделала замечательное изобретение, а потом это изобретение преподнесло ей на блюдечке настоящую любовь. С тобой «ПАКС» будет притягивать людей как магнитом. Все сработает и с другими, но не так, как с тобой.

Ради приложения я пошла на многое: согласилась на безумный, суматошный выпускной год, выставила напоказ свою личную жизнь, очень сильно обидела папу. Но я верила в «ПАКС» и гордилась работой, которую проделали мы с Верой. Эвелин попала прямо в точку: «Хочешь, чтобы приложение имело максимальный успех? Поучаствуй в этом». Если проект развалится из-за моего отказа, виновата буду я и только я. Неизвестно, выдержу ли я Миллера, но крах проекта точно не перенесу.

— И как нам его завлечь? — спросила я у Эвелин.

Та кивнула и облегченно выдохнула. Она была довольна мной.

— В данных обстоятельствах с ним сначала свяжется наша команда. В идеале желательно прийти к какому-либо решению уже на этой неделе, до того, как вы появитесь в школе вместе.

К тому времени, когда мы сворачиваем на подъездную дорожку перед домом Марен, солнце уже нырнуло за горизонт. В большие окна видно, что родители на кухне готовят ужин; один из младших братьев уставился в телефон, сидя за столом.

— Ро, — окликает Марен, и я оборачиваюсь. — Это же бред.

— Все будет хорошо. — На самом деле я сильно в этом сомневаюсь. — Нас научат, что говорить и как себя вести. Останется только разыгрывать все как по нотам.

Марен внимательно смотрит мне в лицо, и сразу хочется спрятаться.

— Думаешь, Миллер согласится играть по нотам?

Я покусываю губу, потом решаюсь произнести вслух страшную правду:

— Понятия не имею, что станет делать Миллер.

И тут между нами жужжит мой телефон. Сойер Деверо.

Ну, кто???

Марен бросает взгляд на экран, потом смотрит сквозь ветровое стекло на дом.

— Уж не знаю, хорошо это или плохо, — говорит она, — но я вот о чем думала по дороге домой. «ПАКС» существует всего неделю, и половину этого времени он то глючит, то не грузится. Это не какое-нибудь популярное приложение, не фейсбук[5] и не инстаграм[6]. Во всяком случае… пока. — Она виновато улыбается, словно боится, что я обижусь, но я не обижаюсь. — То есть он еще не знаменит на весь мир и есть не у каждого.

Я не понимаю, к чему она ведет, поэтому просто говорю:

— Ага.

— Но Миллер скачал «ПАКС», — продолжает Марен. — И полностью заполнил анкету, иначе его данные не попали бы в приложение.

Я медленно моргаю, пытаясь разобраться в буре поднявшихся во мне чувств.

— Ему не все равно, — говорит Марен. — Он про тебя думает.

У Эстер редкий приступ нежности. Когда я вхожу с улицы, она лежит, свернувшись рыжим круассаном, у папы на коленях и тихо посапывает. В кресле напротив сидит Вера. Едва я закрываю входную дверь, она отключает звук на телевизоре.

За всю неделю папа не сказал мне ни единого целого предложения, но сейчас вдруг произносит:

— Мы смотрели прямую трансляцию. — Я уже сбросила босоножки, но все еще стою в прихожей, и кафельная плитка холодит мои босые пятки. — Что там было? Кто он?

Мы смотрим друг на друга. Я догадываюсь, как он себе это представляет. Какой-то безликий парень, обнимающий меня за плечи. Неведомый незнакомец, способный на что угодно. Наверное, кто-то типа Деклана Фрея.

— Это Миллер, — коротко отвечаю я, поскольку добавить нечего.

Папа шумно выдыхает, его напряженно вздернутые плечи опускаются. На какое-то мгновение он даже прикрывает глаза.

— Слава богу, — произносит он.

Для него Миллер — хорошо знакомый и безопасный. Человек, которому можно доверить единственного члена своей маленькой семьи. Но для меня Миллер — совсем другой.

— Папа… — говорю я, не двигаясь с места, потом бросаю взгляд на Веру, и она кивает, словно знает, о чем пойдет речь. Папа смотрит на меня, не снимая ладони с изогнутой спины Эстер. — Я не стану заниматься всем этим, если ты будешь на меня злиться.

— Малышка, — отвечает он, — я не уверен, что хочу, чтобы ты в принципе этим занималась.

Я закусываю губу, и он легонько хлопает ладонью по дивану возле себя. Когда я присаживаюсь рядом, Эстер приоткрывает глаз, показывая, что заметила мое появление, и снова зажмуривается.

— Я буду этим заниматься, — говорю я. Папа еще не включил свет, и гостиная постепенно погружается в темноту. На кухне в трещинах между рамами заводят песни сверчки. — Я должна попытаться. Вот Вера меня понимает. — Я киваю на Веру, и она вопросительно вздергивает бровь: «Неужели?». Но я упрямо продолжаю: — Почему же ты не хочешь?

Папа тоже поднимает взгляд на Веру. Может, она со мной и не согласна, но не показывает этого. Она никогда не поправляет меня при других, только наедине. Это ее дар мне.

— Мне понятно, насколько это для тебя важно, — медленно произносит папа. Он еще в рабочей футболке с кармашком, на котором вышито: «Бобы на озере». Нижний край футболки измазан джемом. — Но я еще и твой папа, и моя главная задача — следить, чтобы ты была в безопасности. Понимаешь?

— Я в безопасности, — киваю я. И это правда — физически. Я цела, руки-ноги на месте.

— Это будет безумно тяжело. Ты осознаешь, до какой степени?

— Оно того стоит.

— Надеюсь. — Папа чешет Эстер между ушами, и она отвечает низким мурчанием. Он снова смотрит на Веру, потом со вздохом поворачивается ко мне. — Знаю, что не смогу всю жизнь обращаться с тобой, как с маленькой, не удержу тебя в этом доме рядом с собой, не помешаю меняться. Но я надеялся, что у меня есть в запасе еще год, прежде чем ты пустишься в самостоятельное плавание по взрослому миру, полному проблем и волнений.

— Я справлюсь.

Папа грустно улыбается.

— Знаю, что справишься. Конечно, справишься.

— Тогда почему ты расстраиваешься?

Он кладет ладонь — такую большую, теплую, знакомую — мне на плечо.

— Мне просто очень не хочется, чтобы ты уходила.

Я сглатываю и вспоминаю Марен: «Ты не обязана проходить через такое испытание».

— Пит, — мягко произносит Вера, и мы оглядываемся на нее. — Оставишь меня наедине с нашей девочкой на пару минут?

Папа колеблется, потом кивает и встает с дивана. Перекладывает Эстер мне на колени, легко проводит ладонью по моим волосам и, прежде чем выйти из комнаты, целует в макушку. Я, жмурясь, вдыхаю запах его одеколона, чувствую отросшую за день щетину. У нас все будет хорошо, я уверена.

— Итак, — произносит Вера, убедившись, что папа ее не слышит. — Алистер Миллер.

Я утыкаюсь взглядом в Эстер, провожу рукой по ее спине и тут же получаю в ответ раздраженный скрип, после чего быстренько засовываю ладонь под себя.

— Да.

— Рассказывай.

— Что рассказывать?

Наши глаза встречаются, и на какой-то миг она удерживает мой взгляд. Вера — хитрюшка; всего-то полтора метра ростом, тает с каждым днем, но у нее еще хватает сил командовать мной.

— Что ты чувствуешь? — спрашивает она. Откашливается, тянется за стаканом с водой и делает глоток. — Похоже, все серьезно.

Что я чувствую? Чувствую себя убитой. Я почти прикоснулась к своей мечте, и тут возник Миллер, который в любой момент может ее разрушить. Я создала нечто прекрасное, а его затоптали грязными сапогами. Мне страшно, потому что я очень долго убеждала себя не думать про Миллера, а теперь не знаю, смогу ли сдержать эмоции, когда он окажется так близко.

Но я говорю лишь:

— Это нечестно!

— Что именно?

— Ну почему именно Миллер? — Я не успеваю даже произнести его имя до конца, у меня срывается голос.

Вера тоже любила Миллера. Он был моей тенью, мы постоянно крутились у нее дома и во дворе. Конечно, поначалу Вера спрашивала, что между нами произошло, но я каждый раз отмахивалась, и в конце концов она перестала задавать вопросы.

— Это никак не мог быть Миллер. Может, мы неправильно построили алгоритм?

Вера смотрит на меня долгим взглядом, потом говорит:

— А он точно никак не мог быть?

И я вдруг понимаю, что вот-вот разревусь. Вот глупость.

— Конечно нет.

Вера протягивает мне руку, и я сдвигаюсь на край дивана, чтобы дотянуться до нее. Она неожиданно крепко сжимает прохладными пальцами мою ладонь.

— Неужели ваша ссора настолько ужасна, что вы не можете помириться? — спрашивает Вера.

Тот же самый вопрос я задаю себе с девятого класса. Он застрял в моем сердце, как пуля.

— Кажется, да, — шепчу я.

Вера начинает поглаживать большим пальцем костяшки моей руки. Мы встречаемся взглядами.

— А может быть, ошибся вовсе не алгоритм, — говорит она.

Мы не можем связаться с Алистером.

Сообщение приходит меньше чем через двадцать четыре часа, в субботу днем. Все утро я, не вылезая из кровати, перечитывала нашу давнюю переписку с Миллером. Вела себя как идиотка, которая, несмотря на солнечные ожоги, продолжает загорать на берегу озера. Делала себе только хуже и больнее.

Я и забыла, какими обрывками ему писала, — ни одного целого предложения, какая-то бессвязная каша. Но Миллер всегда понимал, о чем я, и отвечал полными фразами, не забывая о пунктуации. Тяжелее всего читать наши последние сообщения, точнее, мои. С утра после вечеринки и несколько дней после этого.

Ответь

Пожалуйста, я хочу с тобой поговорить

Я дура, пожалуйста ответь

Миллер

Миллер

Ты серьезно?

В глаза бросается полное отсутствие «извини меня»; сразу хочется кинуться вниз головой со скалы. Не может быть, чтобы я ни разу не попросила прощения в полных мольбы голосовых сообщениях, которые отправляла в течение нескольких дней после того, как покинула дом Деклана.

Снова звякает телефон.

Это Эвелин Кросс. Мы оставили ему несколько голосовых сообщений. В идеале нам следует встретиться завтра, чтобы обсудить ваше первое совместное появление в школе. Может быть, попробуешь с ним пообщаться?

Честно говоря, не знаю, что и думать про Эвелин. Она умная и прямая, я с детства приучена восхищаться такими женщинами. Властная, уверенная в себе, с отличной стрижкой. Но упорно называет себя Эвелин Кросс, хотя мы уже неплохо знакомы, и это кажется мне странным.

Кроме того, у меня нет никакого желания общаться с Миллером.

Я страшно возмущена тем, что она вообще мне это предложила, но вдруг до меня доходит, что напористая Эвелин не вечно будет посредником между нами. Если все пойдет, как планировалось, она не пробудет нашим связным и двух суток. Очень скоро мы с Миллером останемся один на один. Я с размаху хлопаю себя подушкой по лицу, выдыхаю в нее и пишу Миллеру:

Ты получил голосовое сообщение от XLR8?

После стольких лет упрямого молчания он наверняка заставит меня ждать ответа, поэтому я встаю и иду на кухню за бейглом. Но всего через несколько минут — я едва успеваю включить тостер — приходит ответ. Короткий и жесткий:

Получил. Мне это не интересно.

Я смотрю в окно над раковиной, на деревья у нас во дворе. Они раскачиваются под музыку ветра, которая мне отсюда не слышна. Хочется крикнуть: «Мне это тоже не интересно». Меня бросает в жар от злости. «Мне интересно, чтобы ты держался от меня подальше, ты, эгоистичный, затаившийся мерзавец».

Ему понадобилось меньше пяти минут, чтобы отказать мне. Не потребовалось время на размышления. Мне хочется что-нибудь расколошматить, но вместо этого я яростно стучу по буквам:

Я знаю, что ты мне ничего не должен, но для меня это очень важно. Может быть, ты все же согласишься прийти на встречу? Никаких обязательств, просто выслушай их.

Это мучительно тяжело, но я шлю вдогонку еще одно сообщение:

Пожалуйста.

Проходит час за часом. Я съедаю бейгл, подписываю папки к новому учебному году, причесываю Эстер, хотя она категорически против.

Солнцу клонится к закату, когда от него наконец-то приходит ответ. Всего шесть знаков.

Ок. В 3 ч

10

Я сообщаю папе о встрече, но никто не может подменить его в «Бобах», поэтому отправляюсь одна.

— Обязательно позвони, когда все закончится, — говорит Марен. — А еще лучше — включи прямую трансляцию.

У меня такое чувство, что все это будет напоминать крушение поезда, которое происходит у тебя на глазах, и ты не можешь оторвать взгляд. Я до сих пор не объяснила Сойер, что происходит, и ее сообщения с каждым часом становятся все отчаяннее. Нам с Миллером, живущим через квартал, имело смысл проехать сорок минут до Денвера вместе, но, конечно, мы этого не сделали.

Я прибываю на полчаса раньше, выдуваю на нервной почве целый стакан комбучи и полчаса торчу в туалете, глубоко дыша с закрытыми глазами. В воскресенье в офисе стоит тишина, пылинки висят в столбах солнечного света между пустыми столами, и лишь несколько человек бредут из кухни в конференц-зал, где предстоит произойти катастрофе. Здесь Эвелин, Джаз из отдела маркетинга и еще один человек, с которым я раньше не встречалась, — тощий мужчина в гавайке с короткими рукавами. Он представляется Феликсом. На столе, как и в прошлый раз, стоят кувшины с водой и фруктами.

Я сажусь за стол и пытаюсь сдержать дрожь в руках. Как только он появится, мне сразу станет легче. Поняв, что к чему, я смогу включиться в происходящее, но, пока ничего не известно, ожидание действует на меня как тройной эспрессо в крови. Меня трясет, как желе.

— Ты в порядке, Ро? — Джаз скрутила косички в пучок на голове. — Принести водички?

— В порядке, — отвечаю я, и тут входят Эвелин с Миллером и Виллоу.

Ну конечно, она тоже пришла. И как я об этом сразу не подумала. Миллер на меня не смотрит, но Виллоу сразу встречается со мной взглядом.

— Привет, милая, — с улыбкой говорит она, и я тоже выдавливаю из себя слабое подобие улыбки.

Я и рада видеть ее, и не рада. Невольно всплывают все детские воспоминания о времени, проведенном в ее доме, и тут же меня охватывает мучительный, до тошноты, стыд при мысли, что она, должно быть, все знает, что Миллер ей обо всем рассказал.

Через две недели после вечеринки у Деклана, в течение которых Миллер так и не ответил, мне позвонила Виллоу. Потом она оставила голосовое сообщение, которое проникло в самое сердце и окончательно выбило меня из колеи. «Я не в курсе, что произошло, — сказала она. — Но хочу, чтобы ты знала: если я тебе понадоблюсь, только позови».

Но Виллоу в первую очередь принадлежала Миллеру, и только потом — мне. Потеряв его, я потеряла их обоих. Поэтому я не ответила, а она больше не позвонила и не написала.

— Садитесь, пожалуйста. — Эвелин указывает на стулья напротив меня. Рядом со мной сидит Джаз. Лицом к нам — Миллер, Виллоу и Феликс. Эвелин, как всегда, усаживается во главе стола. — Мы очень благодарны за то, что вы уделили нам свое время.

Все торопливо представляются, а я не могу оторвать взгляд от Миллера. Я была почти уверена, что он снова придет в дурацком смокинге, но на нем джинсы, парусиновые кроссовки и поношенная черная футболка. У него новая стрижка, и от этого скулы кажутся острее и выше. Я уже несколько лет не рассматривала его так внимательно, но если он и чувствует мой взгляд, то никак этого не показывает. Сам он на меня не взглянул ни разу.

— Пока я не углубилась в вопрос, — говорит Эвелин, — подскажите, знаете ли вы что-нибудь про «ПАКС»? Не хочу зря тратить время на объяснение того, что вам и так известно.

— Я знаю, — говорит Миллер своим фирменным, спокойным и ровным, тоном.

Типичный чертов Миллер, самый сдержанный и невозмутимый из всех вокруг. Мне вдруг страшно хочется узнать остальные результаты его анкетирования в «ПАКС».

— Отлично. — Эвелин поворачивается на вертящемся кресле к экрану на стене. Она пролистывает вступление, вопросы оформления «ПАКС» и останавливается на слайде «Путь к "СЕЛЕРИТАС": как нам туда попасть». — Тогда сразу перейдем к самому главному моменту — когда ты входишь в игру, Алистер.

— Можно просто Миллер, — замечает он, и Эвелин кивает.

— На февраль у нас запланирована презентация в «Селеритас», венчурной компании из Калифорнии. — Она оглядывается на Миллера, но он смотрит не на нее, а на слайд. Читает. — У «ПАКС» все категории хороши, — продолжает Эвелин, — но самой востребованной станет подбор пары. Именно она сулит основную прибыль. Создать приложение для знакомств может кто угодно, но только Ро удалось написать алгоритм, гарантирующий стопроцентное попадание.

Меня охватывает гордость, и я решительно вступаю в клуб сторонников Эвелин Кросс. В душе я в восторге от того, что она так хорошо отозвалась обо мне при Миллере, но все же вставляю:

— Почти стопроцентное. — Эвелин кидает на меня острый взгляд. — Девяносто три процента.

— Это мелочи. — Она отворачивается. — Девяносто три процента — это все равно что сто, и мы будем продавать приложение как дающее стопроцентный прогноз.

Я вспоминаю Верины слова: «Это не точная наука», но Эвелин продолжает говорить, не давая мне возможности возразить.

— Благодаря категории «ПАКС-пара» мы получим потребительский взнос, проведем рекламную кампанию и сделаем «ПАКС» достаточно привлекательным, чтобы заинтересовать «Селеритас». — Эвелин переходит к следующему слайду, на котором кто-то смонтировал мое фото со снимком Миллера из школьного ежегодника. Я вижу нас двоих рядышком, как две половинки единого целого, и все мысли вылетают у меня из головы. Я забываю о маркетинге, об обещаниях, которые мы должны дать, вообще обо всем. Миллер настороженно смотрит на меня со стены. У него голубые глаза, веснушки на переносице и загадочная улыбка.

— Вы двое будете нашим доказательством, — говорит Эвелин, и я прихожу в себя. — Ро уже становится лицом «ПАКС» в соцсетях, скоро начнем планировать интервью со средствами массовой информации. Мы очень надеемся, что ты будешь рядом с Ро на всех мероприятиях, и вы вместе покажете миру, как отлично работает «ПАКС».

Мы обе смотрим на Миллера, но он все еще разглядывает слайд и наши изображения бок о бок.

— Вашим сопровождающим будет Феликс Гутьеррес. — Эвелин указывает на мужчину в гавайке. Тот вскидывает руку в приветственном жесте. — Он научит вас правильно держаться перед камерой, в дальнейшем будет давать советы относительно гардероба. Вы начнете появляться вместе на людях, официально и неофициально, делать посты в соцсетях. Затем в конце сентября устроим интервью здесь, в Денвере. — Эвелин смотрит на нас. — Если пока возражений нет, можем обсудить это более детально.

Миллер молча кивает.

На следующем слайде — ряд отмеченных буллетами фраз, и от каждой моя грудная клетка сжимается все сильнее, не давая вздохнуть.

● Импровизированное появление на публике (к примеру: мороженое, прогулка по городу, посещение музея) — 1 раз в неделю.

● Посты в аккаунте @rodev — 2 раза в неделю.

● Посты в аккаунте «ПАКС» — 1 раз в неделю.

● Появление на ТВ, радио, в печати — по возможности.

Чувствуя, что задыхаюсь, я бросаю чтение. Мороженое?! Взгляд Миллера все так же прикован к экрану. Бледная от беспокойства Виллоу наклоняется к сыну и что-то ему шепчет, но он лишь мотает головой.

— Феликс составил предварительный список, — объясняет Эвелин. — Он пройдется с вами по каждому пункту, и мы внесем все необходимые изменения.

Над столом повисает молчание. Я запрещаю себе опускать взгляд на руки, мысленно твержу, что это мое приложение. Моя встреча.

— Миллер, — просит Эвелин, — скажи, что ты об этом думаешь. Что нужно сделать, чтобы убедить тебя принять участие в проекте?

Миллер переводит на нее взгляд и все так же спокойно и ровно произносит:

— Я хочу получить сорок семь тысяч долларов.

Все это время я водила ногтем по костяшкам пальцев и сейчас вонзаю его в кожу до крови.

Эвелин удивленно моргает:

— Почему именно столько?

Я кошусь на Виллоу, которая не сводит глаз с сына. Она так стиснула руки, лежащие на столе, что пальцы побелели.

— Этого хватит, чтобы оплатить вторую половину моей учебы в колледже, после того как я получу финансовую помощь, — отвечает Миллер.

Я невольно задаюсь вопросом, долго ли они это обсуждали. Может, все выходные вычисляли, сколько смогут на мне заработать? Впрочем, все по-честному. Я ведь тоже пытаюсь использовать Миллера, чтобы заработать.

— Понятно, — произносит Эвелин, вставая из-за стола. — Позвольте мне отлучиться ненадолго, чтобы сделать телефонный звонок.

Она уходит, и в комнате становится тихо, как под водой. Мы пятеро замерли, как жуки в янтаре, ожидая решения.

— Все в порядке.

Эвелин возвращается и снова усаживается на свое место. Ее не было меньше пяти минут. Первым оживает Миллер:

— С кем вы разговаривали?

— С главой совета директоров в Маунтин-Вью, — отвечает Эвелин. — У нее возникла хорошая мысль.

«У нее», — отмечаю я про себя. Приятно слышать.

— Такой вариант. — Эвелин смотрит на Миллера, и тот отвечает на ее взгляд. Он сидит так спокойно и расслабленно, словно ее предложение волнует его меньше всего на свете. — Мы оплатим твое обучение. Полностью. Но только после того, как получим финансирование от «Селеритас». Иначе — ничего. — Она кивает мне и Миллеру. — Вы должны убедить представителей фирмы.

Миллер не оглядывается на меня.

— Договорились, — отвечает он не моргнув глазом.

Миллер уверен не во мне, а в собственной способности провернуть это дело.

Слово вьется надо мной, как комар, невесомое, но больно колющее. «Договорились». Мы все-таки возьмемся за это.

— Милый, — мягко произносит Виллоу. Миллер вскидывает на нее глаза, и между ними проскальзывает что-то, известное только им. — Ты уверен?

Миллер сглатывает, потом резко, решительно кивает. Я наблюдаю, как он подписывает три листа бумаги. Виллоу внимательно читает каждый документ, прежде чем он ставит свою подпись на пунктирной линии. Затем Миллер встает, жмет руку Эвелин и выходит из офиса. Не говорит мне ни слова, даже не смотрит на меня, давая понять, что я его не интересую в принципе.

— Ну что ж, — губы Феликса кривятся в усмешке, — похоже, будет весело.

11

На следующее утро, направляясь к своему пикапу, я вижу на другом конце подъездной дорожки Миллера, который сидит в машине с заведенным двигателем. Папа давно ушел — по понедельникам «Бобы на озере» работают с пяти утра. Воздух прозрачный и свежий, как бывает в конце лета, а у меня в запасе двадцать минут до первого звонка моего последнего года в старшей школе.

У Миллера старая отцовская машина, белый универсал с дверцами, отделанными «под дерево». Миллер смотрит на меня через ветровое стекло. Похоже, сегодня он не особо боится встретиться со мной взглядом.

Я тоже смотрю на Миллера, потом — на свой пикап и снова на Миллера. У меня за плечами — школьный рюкзак, в руке — термос с чаем, а на указательном пальце — ключ от машины. Я представляла это утро несколько иначе.

Миллер опускает стекло:

— Если ты типа моя подружка, тогда должна сесть ко мне в машину.

Его слова обжигают слух.

— Пара, — уточняю я, обходя свой пикап, и, открыв дверцу с пассажирской стороны, сажусь к нему. — Пара, а не подружка.

Миллер поворачивает голову, сдавая назад по подъездной дорожке. На нем легкое худи и те же джинсы, в которых он был вчера. Волосы еще влажные после мытья. Мне нравится запах его шампуня, и это меня злит.

— С функциональной точки зрения какая разница? — спрашивает он.

Вероятно, никакой, но у меня аж кожа зудит от его умничанья. Просто не верится, что это наш первый разговор за столько лет.

— Если хочешь иметь со мной дело, придется правильно подбирать лексику.

— Подбирать лексику, — повторяет Миллер, поглядывая на меня, пока я пытаюсь устроиться поудобнее. Из кресла вылезла почти вся обивка, и на нем чувствуешь себя все равно что на пластиковом сиденье на спортивном стадионе. — Хорошо, Ро.

То, как он произносит мое имя, напоминает слишком о многом.

— Зачем ты это делаешь? — Я поворачиваюсь к Миллеру, потом понимаю, что лучше не смотреть ему в лицо, и перевожу взгляд на дорогу перед собой. — Мы могли бы встретиться в школе.

— А как бы мы поступили, если бы были влюблены?

Я чуть не давлюсь чаем. Мы всего две минуты разговариваем, а он уже бросается этим словом?

— Понятия не имею, как бы мы поступили, если бы были влюблены. — Смотрю на него, но Миллер совершенно невозмутим, и я вскипаю. — Даже приблизительно не могу представить такой расклад.

— Ну, значит, пора начать представлять. — Он останавливается перед знаком «Стоп» и ждет несколько секунд, хотя вокруг не видно ни одной машины. Это очень важно для тебя, и для меня тоже.

Я сжимаю термос и, отвернувшись, смотрю в свое окно. На столб ограждения слетает ястреб и, моргнув, провожает меня взглядом желтых глаз. Как-то быстро и незаметно мы возвратились к тому, что было всегда. Миллер, спокойный и ясно мыслящий, придерживается плана. Я, слишком горячая и нетерпеливая, пытаюсь свернуть с курса. Хотя сейчас и план, и курс — мои. Если бы не я, не было бы ни «ПАКС», ни нашей фальшивой пары, ни денег на его учебу.

— Знаю, — говорю я.

Вчера вечером Джаз опубликовала на странице «ПАКС» два изображения — меня и Миллера — расположенные впритык и обведенные розовым сердечком. Как открытка-валентинка с приклеенной к ней конфеткой, которыми мы обменивались в четвертом классе. Сверху написано: «Пара, с которой все началось». Сойер и Джози распространили этот пост, как мы договорились. И, как огни, загорающиеся на закате, как кости домино, со стуком падающие одна на другую, растет количество пар. Люди, которых я не знаю, находят друг друга с помощью моего изобретения.

В девять тридцать прислала сообщение Сойер. В каждом ее слове сквозила обида:

Ты с первого раза воссоединилась со своим обожаемым другом детства, а мне пары не досталось?:(Жму и жму на кнопку, но каждый раз получаю только: «Ваша любовь еще впереди! Попробуйте еще раз позже».

«Это значит лишь то, что алгоритм еще не нашел человека, подходящего тебе по параметрам», — ответила я, намеренно не реагируя на слова «обожаемый» и «друг». Сойер знакома с Миллером с детства, но, как и все, считает, что мы просто разошлись с возрастом. Мне и раньше не хватало слов, чтобы объяснить ей, что произошло. Не нашлось их и теперь: «Алгоритм не может назвать тебе пару до тех пор, пока твой партнер не заполнит анкету "ПАКС"».

А если он никогда ее не заполнит?

«Не знаю, — подумала я. — Познакомишься, как нормальный человек».

Я ведь не сама подбираю пары, я только программист. И отчасти я предпочла бы, чтобы «ПАКС» выдал мне такой ответ: «Пара не найдена. Нет у меня для тебя пары, Ро!» Может, так было бы гораздо проще.

— Нам пока не обязательно влюбляться. — Я с таким трудом выдавливаю из себя слова, будто они — ириски или какая-то гадость, прилипшая к зубам. — Мы стали парой день назад, и об этом известно каждому.

— Разве ты не хочешь с самого начала все делать правильно? — косится на меня Миллер. Ответить на это непросто, но он и не ждет ответа. — В любом случае надо обговорить наши действия.

Мне хочется высмеять Миллера, рассуждающего с таким важным видом, словно он возглавляет совещание совета директоров, хотя нас двое в старом ободранном драндулете. Но я понимаю, что обоим будет легче, если вести себя вежливо.

— Согласна, — бурчу я.

Миллер кивает.

— Думаю, мне имеет смысл провожать тебя до класса и обедать вместе по пятницам, когда я не занят в Центре письма. Могу подвозить тебя до школы каждый день, кроме четверга — в этот день я приезжаю раньше, чтобы успеть в Общество национальной гордости. Мне также кажется, что нам стоит ходить взявшись за руки. И надо появляться на публике в разные дни, чтобы это не выглядело так, будто мы встречаемся по графику.

Таким тоном обычно передают прогноз погоды. «Мне также кажется, что нам стоит ходить взявшись за руки»? Я смотрю на свои пальцы, которые крепко сжимают термос со сколотыми краями, и вспоминаю Веру, сидящую в нашей сумеречной гостиной; ясный Верин взгляд. Ведь стоит? А еще вспоминаю нас с Миллером, семилетних; свернувшись в круглом вращающемся кресле, мы, затаив дыхание, слушаем, как Виллоу читает нам про богов.

— Ну конечно, — говорю я. — Все вполне логично.

* * *

Возле моего школьного шкафчика Миллер берет меня за руку. Подушечки моих пальцев ложатся на его костяшки, я уверена, что у меня вспотела ладонь, но его кожа — сухая и прохладная. В коридоре полно народу, и все пялятся на нас, но Миллер спокоен — невозможно, невыносимо спокоен. Я вглядываюсь в него, пытаясь отыскать мальчика, которого когда-то знала, у которого все чувства были написаны на лице большими буквами. Тут Миллер улыбается кому-то за моей спиной, и мне так и не удается найти того мальчика.

Затем я вспоминаю — наша пара ничего не значит для Миллера. Он старается только ради денег. Держит меня за руку, изображает улыбку и все остальное. Но на самом деле ему это безразлично, он не испытывает никаких чувств, которые могли бы отразиться у него на лице.

— Ты не такой, как раньше, — говорю я ему.

— Ага, — отвечает Миллер, не глядя на меня. — Ты тоже.

У меня первым уроком экология. Марен уже ждет за длинным черным столом и, едва я возникаю в дверном проеме, отодвигает для меня стул, а спину Миллера провожает немигающим взглядом широко раскрытых глаз.

— Гос-споди, — шипит Марен, когда я сажусь, и придвигается ближе. У меня такое чувство, будто я пробежала марафон, хотя вышла из дома меньше пятнадцати минут назад. Еще нет даже половины восьмого. — Что он тебе наговорил?

— Он ведет себя как робот, — шепчу я. Остальные еще заходят, рассаживаются по местам, сравнивают новые кроссовки и ожоги, полученные в летнем лагере у костра. — Явился без приглашения и отвез меня в школу, а в коридоре мы, как идиоты, держались за руки.

— Что? — вскрикивает Марен. Я шикаю на нее и торопливо оглядываюсь. Но никто не обращает на нас внимания. Марен понижает голос: — Вы держались за руки?

— Ну да, реально держались. — Я разминаю пальцы, пытаясь стряхнуть ощущение его руки. — Но без всякого тайного смысла.

— Господи, Ро.

На Марен белая футболка и джинсы, волосы повязаны красным шарфиком, как у клепальщицы Рози[7]. Мне становится отчаянно жаль, что я приехала в школу не с ней. Накануне вечером мы целый час трепались по телефону, разбирая на атомы каждое мгновение напряженной встречи с Миллером и Виллоу в XLR8. «Такое впечатление, что он боялся на тебя смотреть или типа того, — сказала Марен. — Как будто ты Медуза Горгона». Но Медуза Горгона была сильной, могущественной и страшной, я же, запертая сегодня утром в машине с Миллером, ощущала себя полной ее противоположностью.

— Как ты?

— Норм, — отвечаю я. Марен закатывает глаза, и я пробую снова: — Сама не знаю. Тошно, наверное.

Тут меня окликают:

— Ро.

Я поднимаю голову. Передо мной стоит Мейси Сакамото и с улыбкой протягивает мне свой телефон. У нее открыто приложение «ПАКС», в центре экрана вращается спиралька.

— Ты сама понимаешь, насколько это круто?

И начинается.

12

К обеду я сбросила ссылку на «ПАКС» тринадцати ребятам и сделала два селфи с другими старшеклассниками, которые в конце недели тоже успели найти свою пару, — Эбби Голд и Марли Босник, Зара Чапмен и Ноа Янг. Эбби и Марли смущаются, боятся дотронуться друг до друга. Эбби нервно смеется, когда Марли обнимает ее за пояс, чтобы вместе сфотографироваться. У Зары и Ноа на лицах облегчение, как если бы между ними давно уже что-то назревало, а мое приложение позволило перескочить сразу через несколько ступеней.

— Ро, — говорит Ноа, легко придерживая меня за локоть, когда я поворачиваюсь, чтобы отойти, — не рассказывай об этом З., но я втрескался в нее еще несколько лет назад. — Он застенчиво улыбается, его глаза сияют. — Мне даже начинает казаться, что я сжульничал или типа того и поэтому мне так повезло.

— Это не везение, — объясняю я, — а наука.

Но мне понятно, что Ноа имеет в виду. Он нажал на кнопку, чтобы найти свою «ПАКС»-пару, надеясь и одновременно не веря, что это будет Зара, и увидел ее имя. Это не везение, но ему все же повезло, причем гораздо больше, чем мне.

Подходят не только те, кто нашел пару. На уроке испанского Зак Прайс толкает меня локтем, чтобы сообщить, что в будущем займется профессиональным хоккеем. Амина Лазаар останавливает меня в коридоре, сияя, как лампочка в тысячу ватт, и объявляет, что все-таки выберется из Свитчбэк-Ридж. «В Чикаго», — шепчет она, и эти слова повисают в воздухе между нами как подарок или обещание. Кажется, что все, кто до этого дня никогда не слышал про «ПАКС», вдруг узнали про него одновременно. На каждом уроке я вижу по крайней мере одного человека, тайно, под столом загружающего мое приложение в телефон.

Не верится, что все по правде. Наверное, это лучший день в моей жизни.

Мы с Марен обедаем, когда приходит очередное сообщение от Сойер. В кои-то веки речь идет не о ней, любимой.

Она пишет:

Дилемма…

Я жду продолжения, глядя, как на экране прыгают три точки. Марен стягивает пластиковую упаковку с сэндвича и наклоняется ко мне, чтобы читать вместе со мной.

Предположим, ты уже состоишь в отношениях. Хочешь узнать, что тебе скажет «ПАКС», а приложение находит тебе другую пару, и ты из-за этого ссоришься со своим парнем. Может такое быть?

Я отвечаю:

Выбор пары — отдельная опция. Ты можешь получить результаты в других категориях, игнорируя категорию «Пара».

Уж это Сойер должна знать. XLR8 платит ей, чтобы она рассказывала в соцсетях о том, что ей сообщил алгоритм. Поиск ее пары еще идет.

Сойер пишет:

Это понятно. Но кто ж удержится?

И она добавляет эмодзи — фиолетового чертенка.

Я закатываю глаза.

Ты явно не просто так спрашиваешь. У кого возникла такая проблема?

Сойер отвечает, что у Джози.

— Свит? — вскрикивает Марен.

Свой второй альбом Джози записывала вместе с Хейзом Хокинсом, двадцатилетним техасцем, у которого голос хрипловатый и сладкий, как мед. С тех пор они вместе, и нет в Америке пары, которую обожали бы сильнее.

«Она хочет расстаться с Хейзом?» — пишу я, но Сойер сразу дает понять, что мы не станем первыми, кто узнал эту новость.

Конечно нет, Джози не собирается искать пару и даже отдельно отметила это в договоре с XLR8. Но «ПАКС» разобьет немало сердец. У нас было обсуждение, вот я и решила свериться с источником.

То есть со мной. Это я — источник заразы, распространяющейся по стране от телефона к телефону. Разговоры о ней у всех на устах даже здесь, в моей школьной столовой.

— Она права, — замечает Марен, жуя. — Ты подумала об этом? Ну, что люди могут разойтись из-за твоего приложения?

Я пожимаю плечами, раскрывая пакет с чипсами.

— Если ты недоволен тем, кто у тебя есть, и пытаешься найти кого-то другого, это твое решение.

— Сурово, — кивает Марен, — но прямо и справедливо.

Я протягиваю ей чипсы, и она запускает руку в пакет.

— Ну что, «ПАКС-пара» работает. Когда ты заполнишь анкету?

— Заполню, — говорит Марен. Я прищуриваюсь, и она повторяет: — Заполню обязательно. Но анкета большая, Ро. «Назовите один-единственный предмет, который возьмете с собой на необитаемый остров». «Что для вас важнее в вашем партнере: чтобы он был смешным или надежным?» — Она закидывает чипсы в рот и хрустит. — Почему на остров можно взять всего один предмет? Почему мой партнер не может быть и смешным, и надежным?

— Это же все условность, — закатываю я глаза. — Ты должна выбрать, чтобы алгоритму было с чем работать.

— Да знаю, знаю, — машет на меня рукой Марен. — Но я не могу ответить вот так, с ходу. Я открыла твою анкету и прифигела. Тут нужно время.

— Конечно, но…

И тут начинает вибрировать мой телефон, лежащий на столе между мной и Марен. Это Джаз Ричардс. Я открываю чат — сообщения идут одно за другим.

О тебе хочет написать «Денвер Пост».

Сможешь прийти на интервью в следующую среду после школы?

Марен в порыве восторга с такой силой хлопает меня по руке, что я чуть не слетаю со стула.

К нам в офис.

Короткая пауза, а затем:

Как тебе первый день со своим мужчиной? Кстати, отличный пост.

Со своим мужчиной. Миллер — не мужчина и не мой. Сегодня утром я выложила в соцсети первый из двух положенных постов в неделю. Это видео, на котором Миллер открывает передо мной дверцу машины на школьной парковке. Сверху подпись: «Благородные рыцари давно вымерли? Ничего подобного! Знакомьтесь: Миллер». Он сияет улыбкой и протягивает мне руку, как дворецкий. Обаяшка.

После этого мы дошли до здания школы, держась на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и так и не перекинулись ни единым словом.

После уроков Миллер ждет возле моего шкафчика. Я иду вместе с Марен, у нее под мышкой зажат учебник по матанализу. Приблизившись к Миллеру, она хлопает его этим учебником по руке.

— Как дела, Алистер? — спрашивает Марен. Он хватается за локоть, попавший под удар. — Хорошо лето провел?

— Отлично, — отвечает Миллер, переводя взгляд на меня. — Ты готова?

— Я в восторге от твоей презентации по «Илиаде». — Марен прислоняется к шкафчику рядом со мной. — Ты как, всю книгу переписал или это больше похоже на фанфик?

Я лезу в шкафчик за нужными учебниками, с трудом сдерживая улыбку. У Миллера горят уши. Он всегда бледный, поэтому они алеют, как кровь на снегу.

— А у тебя проект на какую тему? — спрашивает он.

Марен пожимает плечами.

— До объявления темы еще целый месяц. Кто знает, может, я пораскину мозгами и создам приложение, которое предсказывает будущее или типа того.

— Смешно, — говорит Миллер.

Марен тычет меня пальцем в бок:

— До завтра, Ро.

— Заполни анкету! — кричу ей вслед.

Подруга, не оглядываясь, машет рукой.

— Она до сих пор не заполнила? — спрашивает Миллер, пока я запираю шкафчик.

— Пока нет.

Покосившись на него, я надеваю рюкзак. Мне вспоминаются слова Марен, сказанные в машине в эти выходные: «Ему не все равно». Но сегодняшнее поведение Миллера говорит об обратном.

— А ты почему заполнил? — не выдерживаю я.

Он не отвечает, просто берет меня за руку так же, как утром. Его худые пальцы переплетаются с моими, торчат твердые костяшки. Мы не держались за руки лет так примерно с пяти. Я бросаю взгляд на Миллера, но он смотрит прямо перед собой, словно его рука существует отдельно от тела, словно он дал мне держаться за мертвый обрубок, который не имеет к нему никакого отношения.

Я продолжаю поглядывать на него сбоку, а он все так же не отвечает на мой взгляд. К тому времени, когда мы доходим до парковки, меня бросает в жар. Заглянув в инстаграм[8] на последнем уроке, я увидела, что количество подписчиков выросло на девять тысяч. «Денвер Пост» хочет написать обо мне полноценную статью. Джози, блин, Свит рассказывает о «ПАКС» всему миру. Но рядом с Миллером я все равно чувствую себя маленькой и глупой. Садясь в его машину, я громко хлопаю дверцей.

— Так, — произносит Миллер, когда мы подъезжаем к моему дому.

Всю дорогу мы оба молчали, и я ни разу на него не посмотрела. Не для того он пошел на контакт после нескольких лет полного игнора, чтобы не отвечать на мои вопросы и чтобы я чувствовала себя полной дурой на пике собственного успеха. Я не позволю ему испортить мне радость. Но каким-то образом ему это уже удается.

— Ты расстроена.

— Нет, не расстроена, — огрызаюсь я, открывая дверцу и ставя ногу на подъездную дорожку.

Брови Миллера едва заметно приподнимаются, и наконец я его вижу — того самого Миллера, которого знала раньше и который всегда читал меня как открытую книгу; неважно, признавалась я в том, что он прав, или нет.

— Не надо, — говорю я.

Сентябрьский ветерок задувает в открытую дверцу и шелестит парковочным талоном в подставке для чашки.

— Не надо что?

— Не надо на меня вот так смотреть.

— Я никак особенно не смотрю.

— Тогда вообще не смотри.

Он снова называет меня по имени, но всего один раз, и к этому моменту я уже ухожу.

* * *

Я прихожу в XLR8 в три пятнадцать. На шее — наушники, на пальце — кольцо с ключами от машины. Мы договорились, что с понедельника по пятницу я буду приезжать к ним сразу после школы — и так до контракта с «Селеритас».

В конференц-зале с видом на горы проводит встречу Джейн из отдела разработки. На экране — изображение «ПАКС» в реальном времени, но кнопки слегка сдвинуты от центра и все чуточку не на своем месте.

— …постараемся исправить как можно скорее, — говорит Джейн в тот момент, когда я вхожу в зал. — А то мы выглядим как-то непрофессионально.

Все оборачиваются.

— Привет, Ро, — улыбается Джейн. — Проходи.

— Что с кнопками? — киваю я на экран.

— Что-то не так с кодированием, — отвечает она. — Кнопки не встают на свое место, но мы завтра же все исправим.

— Сейчас сделаем. — Джейн начинает возражать, и я добавляю: — Дайте мне часок посидеть за компьютером, и я все починю.

Я надеваю наушники и, отключившись от происходящего в зале, направляюсь к ближайшему свободному столу. Врубаю компьютер и одновременно музыку, чтобы не слышать ни ударов своего сердца, ни людей вокруг, ни собственных мыслей, мчащихся подобно горному ручью.

Я не знаю, что делать с Миллером, как пережить шесть месяцев его отстраненного молчания, как разогнуть закручивающуюся пружину своих глупых чувств.

Но в компьютерах я разбираюсь. Экран мигает.

13

Я возвращаюсь домой только около семи. Играет музыка, из кухни доносится острое благоухание лука-шалота с добавлением чего-то более нежного, возможно шалфея. Вера сидит за обеденным столом, как обычно с бокалом белого вина. Папа тянет шею, выглядывая из-за кухонных шкафчиков, и машет мне лопаткой.

— С первым учебным днем! — восклицает он, и я скидываю рюкзак на пол. — Сейчас будем праздновать.

Мы всегда отмечаем первый день нового учебного года. Раньше Вера приходила к нам прямо с работы, с кейсом, набитым студенческими работами, ждущими проверки. Она стягивала заколку с волос и встряхивала ими, а потом глубоко выдыхала и принимала у папы из рук бокал вина. Сейчас она просто улыбается и похлопывает ладонью по столу возле себя.

— Удачный был день, Рози?

— Невероятный, — отвечаю я. Папа переворачивает курицу на сковородке, и мы слушаем, как она шкворчит. — «Денвер Пост» хочет на следующей неделе взять у меня интервью.

— Что, правда? — говорит папа.

Вера сжимает мое запястье.

— Что ты им скажешь? — спрашивает она.

Она смотрит спокойно и дружелюбно, потом берет бокал подрагивающей рукой.

— Смотря что они спросят. Но вообще, у XLR8 есть набор заготовок для прессы — ключевое сообщение и еще всякая информация.

Ключевое сообщение очень ясно дает понять: «ПАКС» безошибочно предсказывает будущее любого пользователя. Я поинтересовалась, стоит ли утверждать это с такой категоричностью, надо ли упомянуть о том, что не все можно предсказать, но Эвелин была непреклонна. «ПАКС» должен иметь безупречную репутацию, иначе это вообще не будет работать. А мне совершенно не хочется представлять такой вариант, где это вообще не работает, особенно теперь, когда все зашло так далеко.

— Наверное, мне придется заучить все их заготовки.

Вера согласно мычит.

— Я видела изменения, которые они внесли в приложение, и новый слоган.

Теперь «ПАКС» утверждает: «Твое будущее — у тебя в подсознании».

— И? — спрашиваю я.

— Тебе не кажется, что это напоминает аттракцион-гадалку «Золтар»?

— Это не гадалка, Вера, это наука, — закатываю глаза я. — Уж кому знать, как не тебе.

Она поднимает руки, и я снова замечаю, что они дрожат.

— Это просто наблюдение.

— Ешьте давайте. — Папа ставит перед нами тарелки.

Вера с улыбкой кладет ладонь на его руку:

— Как аппетитно, Пит.

Я берусь за вилку, но продолжаю смотреть на Веру. Ее лицо знакомо мне, как мое собственное. Она изменилась — говорит тише, смеется не сразу, выглядит глубоко усталой. Но это все равно Вера. Она учила меня плавать, а во время летних каникул, когда растешь со скоростью света, кормила на обед макаронами с сыром. А однажды я каталась на велосипеде и заехала так далеко от дома, что заблудилась. До сих пор помню ее испуганный взгляд, когда она нашла меня, плачущую, около супермаркета «24/7».

— Я видела, что Миллер подбросил тебя до дома после школы, — произносит Вера как бы между прочим; тоном, легким, как перышко, упавшее на поверхность озера. Но она слишком хорошо меня знает и сразу замечает, как я напряглась. Подняв голову, она внимательно глядит мне в глаза. — Как все прошло?

Я берусь за вилку и нож.

— Хорошо.

Теперь они уставились на меня вдвоем — Вера и папа.

— Хорошо, — повторяю я.

— Поступив в старшую школу, вы почти перестали общаться, — говорит папа. Он откусывает кусочек курицы и жует, не сводя с меня взгляда. — Вам сегодня, наверное, было о чем поговорить.

Я упорно не поднимаю глаз от тарелки и с хирургической точностью разрезаю еду на мелкие кусочки.

— Говорить не о чем. У нас чисто деловое сотрудничество.

Я точно знаю, что они переглядываются поверх моей головы, но, не желая облегчать им задачу, делаю вид, будто ничего не замечаю.

— В некотором роде да, — медленно говорит папа. — Но он еще и твой друг.

— Миллер мне не друг. — Я смотрю прямо в папины удивленные глаза. Когда Миллер перестал к нам приходить, папа принял самое простое объяснение: у Миллера много дел, а я подружилась с Марен. — Тем более не близкий.

— Нет, — вставляет Вера. Она-то всегда знала, что не все так просто. — Он твой возлюбленный.

— Господи, — говорю я, едва не поперхнувшись. — Пожалуйста, никогда больше не называй его моим возлюбленным.

Папа густо краснеет, но Вера лишь пожимает плечами:

— Но ведь XLR8 называет вас именно так.

— Могу поклясться, что они не называют нас возлюбленными.

— Ну, значит, кавалер.

Я бросаю на Веру косой взгляд, и она вздыхает.

— Ну, как бы они его ни называли, ты испытываешь совсем другие чувства. Так?

Я делаю глубокий вдох. Можно сказать ей, что сидеть в машине Миллера — все равно что плавать в ледяном озере, ощущая, как конечности немеют от обжигающего холода. Можно показать ей следы-полумесяцы от ногтей на ладонях — это я стискивала руки во время нашей безмолвной поездки домой, чтобы держаться хоть за что-нибудь. Можно.

Но я лишь говорю:

— Миллер — моя пара.

Вера молча смотрит на меня одно долгое мгновение. Она не оглядывается на папу; это только между нами — долгий взгляд глаза в глаза. Когда же она наконец решает заговорить, в ее слабом голосе ощущается сталь:

— Не позволяй им вовлечь себя в то, к чему ты не готова, Рози. Не теряй контроль над этой историей. — Вера не шевелится, даже не моргает. — Это твоя история.

На следующей неделе мне предстоит рассказать эту историю.

«Денвер Пост» прислала в XLR8 журналиста и фотографа. Джаз проводит нас в уютную комнату, о существовании которой я даже не подозревала. Я сажусь на коричневый кожаный диван напротив окна, из которого видны горы. Поскольку меня сначала будут фотографировать, в комнату впархивает Феликс, катя перед собой подвижную стойку для одежды. Я оглядываю себя — белая футболка, вельветовая мини-юбка, черные сапоги — и, вскинув брови, смотрю на Феликса.

— Все в порядке, — быстро произносит он и, сняв с вешалки кожаный пиджак, протягивает мне. — Только вот это добавь.

Пиджак подходит к моим сапогам, он мягкий, с бахромой на плечах. Я его натягиваю, а Феликс, приблизившись, убирает с моего лица кудряшки. Каждый день мои волосы ложатся по-разному, но сегодня выглядят совсем неплохо — не вьются мелким бесом, все еще высветлены летним солнцем. Ногти Феликса покрыты синим лаком, бровям придана безупречная форма — каждый волосок на своем месте. Я вижу это, когда Феликс склоняется надо мной, убирая завиток с моей скулы. От него пахнет дорогими духами.

— Прекрасно. — Слегка откинувшись назад, он обводит меня взглядом и кивает. — Просто картинка.

Я закатываю глаза, но Феликс качает указательным пальцем.

— Всегда принимай комплимент как должное. — Он оглядывается на журналистку, женщину за тридцать в темно-синем брючном костюме: — Она ваша.

Подходит фотограф, просит посмотреть туда, потом сюда, скрестить ноги, распрямить ноги. Краем глаза вижу у стены Феликса и Джаз, которые о чем-то шепчутся, сдвинув головы. Я уже начинаю чувствовать себя тигром в клетке, но тут Джаз улыбается мне и поднимает вверх большие пальцы.

— Потрясающе, — говорит журналистка, которая представилась как Вэнити Джонс. Возможно, это псевдоним, но все равно звучит круто. Ее светлые волосы так блестят, что я практически вижу в них свое отражение. — Я задам тебе несколько вопросов, Роуз, а Джереми будет в это время фотографировать. Не обращай на него внимания.

Я оглядываюсь на Джереми в огромном зеленом худи. У него такой вид, будто он только что вскочил с кровати. Джереми сонно улыбается мне и делает еще один снимок, пока я смотрю прямо на него.

— Э, хорошо, — говорю я Вэнити. — И зовите меня просто Ро. Это мое имя.

— Отлично, Ро, — улыбается она; ее зубы белеют, как молочное стекло. — Можешь рассказать, как тебе пришло в голову создать «ПАКС»?

— В его основе лежит игра, — отвечаю я. — «Палаццо, Апартаменты, Квартира, Сторожка». Мы играли в нее в детстве с моей лучшей подругой Марен. Вот я и подумала, что будет здорово, если сделать все по-настоящему.

— И как? — спрашивает Вэнити. Ее взгляд прожигает насквозь, как солнце через увеличительное стекло. — Получилось по-настоящему?

Феликс на другом конце комнаты тихо присвистывает. Похоже, никто не собирается меня щадить. Но не зря же Джаз составляла ключевое сообщение на пяти страницах, а я старательно учила его всю последнюю неделю. Я помню эту фигню от корки до корки.

— Конечно, получилось, — отвечаю я. — Человеческое поведение предсказуемо на девяносто три процента. «ПАКС» заглядывает в ваши мозги, находит устоявшиеся модели поведения для разных ситуаций и по ним предсказывает, каким будет ваше будущее.

— Вы хотите сказать, что предсказания научно обоснованы?

— Ага.

— Кем обоснованы?

На несколько мгновений повисает напряженное молчание. После того, как я дала Вере обещание, я очень четко донесла до остальных: ее имя упоминаться не должно. Она хочет сохранить свое участие в тайне, и я могу ее понять, хотя и не согласна с ней.

— Я составляла анкету с помощью ученого-бихевиориста, — говорю я наконец. Вэнити записывает мои ответы на диктофон и одновременно делает пометки от руки, а Джереми движется вокруг нас подобно невероятно медленному спутнику. — Могу заверить вас, что при создании «ПАКС» использованы самые современные научные открытия, позволяющие предсказывать будущее пользователей.

— Супер, — тянет Вэнити. Но ее сладкий голос напоминает мне о горшочке с медом, на дне которого таится ложка дегтя. — Назовете мне имя этого ученого?

— Нет, — отвечаю я, и Вэнити мигом отрывается от блокнота и вскидывает на меня глаза.

Она ждет объяснений, но я молчу.

— То есть мы должны поверить вам на слово?

Я смотрю на Джаз, и та отвечает мне одними губами: «Жги». Перевожу взгляд на Вэнити — она выжидательно смотрит на меня.

— А сами вы заполняли анкету? — спрашиваю ее.

Ее улыбка слегка каменеет.

— Заполняла.

— И? — Я складываю руки на коленях. — Были неожиданности?

Она откашливается и косится на Джереми, который завис между нами, собираясь сделать фото под крайне неудачным углом.

— Да, были кое-какие.

Я поднимаю брови, и мгновение мы обе молчим. Наконец Вэнити произносит:

— Мне выпало «воспитатель детского сада» в качестве профессии. — Она скрещивает ноги. — Теперь вы понимаете, почему точность предсказаний вызывает у меня некоторые сомнения.

Я невозмутимо пожимаю плечами:

— Ну, Вэнити, вы же не древняя старушка. Еще не все потеряно.

— Вы полагаете, я сменю профессию?

Я улыбаюсь, не отводя от нее глаз.

— Я полагаю, что время покажет.

14

Статья выходит на следующей неделе. Заголовок над фото, где я сижу на диване, гласит: «Время покажет: Как старшеклассница Ро Деверо из Свитчбэк-Ридж создала приложение, которое предсказывает будущее». На снимке я жестикулирую одной рукой, глядя на Вэнити, чье изображение не в фокусе. Феликс был прав насчет пиджака — я выгляжу суперкруто.

Автор статьи хвалит меня крайне неохотно. Читая, я представляю, с каким трудом разумной и скептически настроенной Вэнити Джонс давалось каждое слово.

Почти что шесть миллионов активных пользователей и больше двухсот тысяч пар — «ПАКС» взял страну штурмом. Обычный школьный проект превратился в любимое приложение всей Америки, а ведь Ро Деверо только начинает свою деятельность.

Даже папу охватывает чувство гордости, когда в четверг вечером я шлепаю газету на кухонный стол, где он готовит ужин. Отвернувшись от плиты, но не переставая ворошить лук на сковороде, он пробегает глазами заголовок и статью. Его лицо медленно расплывается в улыбке. Мы встречаемся взглядами, и на меня нападает смех.

— Ты можешь в это поверить? — спрашиваю я.

И он отвечает лишь:

— Да, могу.

Эту историю подхватывают все местные каналы, она появляется в интернете. И повсюду мое лицо — не хочешь, а запомнишь. «Ро Деверо создала приложение, которое видит будущее». Это мое приложение. Я его создала.

Вечера я провожу в XLR8 — статья придала нам энергии. Мы воодушевлены и заряжены на результат. Все больше пользователей загружают «ПАКС», все больше людей находят свою пару.

И постоянно у меня одна и та же проблема. Чертов Алистер Миллер.

Мы соблюдаем все правила. Он подвозит меня в школу каждый день, кроме четверга; никогда не опаздывает по утрам и ждет на моей подъездной дорожке, неизменный, как летний дождь. Дважды в неделю я пишу о нем посты: например, о том, как он выглядит в лучах осеннего солнца, заглядывающих в окно машины со стороны водителя. Или ставлю селфи, на котором я вымученно улыбаюсь во время обеда, когда Миллер раз в неделю присоединяется к нам с Марен. Мы ходим на свидания. Папа поглядывает на нас из-за кофемашины в «Бобах на озере», пока мы сидим на каменистом берегу — ровно столько, чтобы сделать снимок. У меня больше не потеют ладони, когда мы держимся за руки. Разговариваем мы только в том случае, если кто-нибудь смотрит прямо на нас.

С того первого дня в машине я больше не позволяю себе горячиться. Миллер выполняет свою работу, я выполняю свою. Память о прошлом никуда не делась, мы о нем не говорим, оно предано забвению вместе с прежними версиями нас, но между нами тончайшая, прозрачная завеса воспоминаний. Я вижу сквозь нее Миллера, но не чувствую его. С одной стороны, жить так невозможно. С другой — гораздо проще.

Но самое главное, это работает. Джаз заказывает интервью с нами в «Роки-Маунтин Лайв» — субботнем утреннем шоу на Денверском филиале канала NBC. У Миллера нет своей странички в инстаграме[9], но на меня подписалось уже пятьдесят тысяч человек. Я прошла верификацию, и теперь рядом с моим именем появилась синяя галочка. «Проверенная врушка», — думаю я, увидев знак верификации в первый раз. Когда меня мучает бессонница, я просматриваю ленту «ПАКС-пары» и разглядываю сияющие лица нашедших друг друга — одно за другим, одно за другим, — напоминая себе, что я сделала что-то хорошее.

На следующий день после выхода статьи в «Денвер Пост» мы с Миллером едем после школы есть мороженое. Это пятница, и свидание отличается от встреч в прошлую субботу и воскресенье, аккуратно отмеченных у Миллера в еженедельнике, полном «самых обычных, искренних и не представляющих ничего особенного заметок».

После уроков мы с Марен и Миллером идем через парковку к его машине. Прохладная ладонь Миллера едва соприкасается с моей ладонью. Я чувствую взгляды окружающих — поднимаются головы от экранов телефонов; бегуны по пересеченной местности, шнурующие кроссовки у начала беговой дорожки, провожают нас глазами. На утреннем сборе президент выпускных классов Софи Чжао упомянула про статью в «Денвер Пост», и директор Армистед приклеил газетную вырезку со статьей на дверь своего кабинета, мимо которого проходят все учащиеся, куда бы они ни направлялись.

Все это унизительно и в то же время изумительно, но к тому моменту, когда мы приближаемся к универсалу Миллера, унизительно перевешивает, поскольку из-за кузова своего джипа на нас пялится Эйден Шарп. Тот самый Эйден, который не сильно изменился с пятого класса, когда произошел случай с хомяком Пончиком.

— «А ведь Ро Деверо только начинает свою деятельность», — насмешливо гнусит он и, бессмысленно хихикнув, ставит ногу на переднюю решетку радиатора. — А что же дальше, Ро?

— Я польщена тем, что ты заучил статью наизусть, Эйден. — Я закидываю свой рюкзак в машину через окно. — Это очень важно для меня.

Миллер уже усаживается за руль, избегая всякого общения с Эйденом, как он поступал все эти годы. Эйден многозначительно смотрит на него, потом — на меня.

— Вы же вроде дружили в средней школе или типа того?

— Типа того, — отвечает Миллер.

Одновременно я говорю:

— Ну теперь мы не только друзья.

Миллер бросает на меня быстрый взгляд и тут же отводит глаза, а затем включает зажигание.

— Когда свадьба? — спрашивает Эйден.

Марен тут же поддает снизу козырек его бейсболки; та подлетает в воздух и шлепается на крышу машины.

— Отвали, Эйден.

Он тянется за бейсболкой, а Марен, обернувшись ко мне, закатывает глаза.

— Поехали с нами есть мороженое? — предлагаю ей я.

Мы обещали XLR8 ходить на свидания, но никто не уточнял, можно ли брать с собой Марен. Я умоляюще смотрю на нее поверх крыши универсала — Миллеру из салона не видно.

— Сейчас не могу. — Марен косится на свой телефон и, розовея, снова смотрит на меня. — Ну… э-э… я собиралась…

— Ты готова? — окликает меня Миллер. — У меня занятия с учеником в пять, помнишь?

Я одними губами говорю Марен «извини».

— Уже иду.

— Проблемы в раю? — кричит Эйден и, распахнув дверцу своей машины, плюхается внутрь.

— О боже, — цедит Марен и с силой захлопывает дверь, едва не прищемив Эйдену локоть. — Ты прям какой-то очень громкий комар.

— Ро, — снова зовет Миллер, — поехали.

— Поехали, поехали. Господи. — Махнув подруге рукой, я заныриваю в машину.

— Наслаждайтесь мороженым! — кричит она, пока Миллер выезжает с парковки.

Его лицо спокойно и невозмутимо, он закрыт ото всех, впрочем, как и всегда. Когда машина трогается с места, Эйден подмигивает мне, я закатываю глаза, и мы с Миллером в полном молчании покидаем парковку.

Центр Свитчбэк-Ридж размером примерно с один квартал, магазинов в нем — раз-два и обчелся. Крайнее заведение в этом ряду — кафе. Можно подумать, жители вдруг спохватились и пристроили его в последнюю очередь, будто бросили орешек на шарик мороженого. Здесь есть окно для обслуживания посетителей в машинах, парковка с потрескавшимся асфальтом и огромная вывеска в виде вафельного рожка с мороженым. Перед входом стоят шесть столиков. Когда мы подъезжаем, заняты все, кроме одного, расположенного около мусорных баков. Мы садимся в тени от вывески.

На Миллере — футболка-поло с эмблемой Национального общества почета на воротнике; солнечные очки подняты на лоб. Я беру вафельный рожок, но он, как полный придурок, ест мороженое ложечкой из бумажного стаканчика.

— Мороженое без рожка — как-то тупо, — замечаю я.

— Вряд ли моя пара сказала бы обо мне что-то подобное, — говорит Миллер, не глядя на меня.

Я позволяю себе многозначительно закатить глаза, скрытые солнечными очками. При посторонних мы с Миллером обычно говорим о всякой ерунде — его домашнем задании, новом папином рецепте для «Бобов», о дожде, которого так не хватает в этом году. От такой пустой болтовни мы чувствуем себя совсем чужими друг другу, но мы теперь и правда чужие. Я раздумываю, не упомянуть ли Эйдена, но тут Миллер вдруг говорит:

— Я прочитал статью.

— Отслеживаешь мои успехи? — спрашиваю я, облизывая свое «печенье со сливками».

Он бросает на меня взгляд из-под длинных темных ресниц.

— У меня в этом свой интерес. — Помолчав мгновение, он добавляет: — Я заметил, что ты обо мне даже не упомянула. А разве не должна была?

Я изумленно отшатываюсь, вытаращив на него глаза:

— Что, извини?

— Мне кажется, весь смысл именно в том… — Он умолкает и так долго загребает ложечкой мороженое, что хочется перескочить через стол и придушить его. — В том, чтобы как можно чаще рассказывать о наших отношениях, объяснять, что это судьба…

Я моргаю и не успеваю сдержать всхлип изумления.

— В статье шла речь обо мне. О программировании, науке и о том, как я самостоятельно создала «ПАКС».

Миллер поднимает на меня взгляд, а я продолжаю говорить, не выбирая выражений:

— В любом случае уж извини, что твое имя не вертится у меня на языке после того, как ты три года со мной не разговаривал.

Миллер каменеет. Он смотрит мне в глаза, и кажется, что во всем мире приглушили звук, что остановилось время. Не знаю, смогу ли я пошевельнуться, даже если захочу.

— Это был твой выбор, — медленно произносит Миллер.

Мне на ладонь капает мороженое.

— Я звонила тебе каждый день после того, что случилось. Ты не отвечал.

Он ставит стаканчик с мороженым на стол, как родитель, который собирается отчитать ребенка за плохое поведение. Если бы я могла вздохнуть, то рассмеялась бы ему в лицо.

— Ты звонила мне каждый день в течение недели. — Он с трудом сохраняет спокойствие. — Я был обижен, Ро. И не готов к разговору об этом.

Каждое слово падает на меня как груда песка, с каждым словом я все глубже погружаюсь в песчаное дно озера, которое меня и погребет. Глаза жжет, потому что я забыла моргать.

— А потом ты просто перестала звонить, — продолжает Миллер, — как будто тебе все равно.

Я думала, что эта боль давно уснула, что она, как сырая древесина, не способна гореть. Поэтому пугаю себя, а может, и Миллера, своей мгновенной вспышкой.

— Нет, — говорю я громче, чем следует. Женщина за соседним столиком поднимает взгляд от своего пломбира. — Это ты полностью исчез из моей жизни. — На ладонь снова капает мороженое, и я яростно вытираю капли пронзительно-розовой салфеткой. — Это тебе было все равно, Миллер.

— Как ты могла такое подумать? — Его голос звучит пронзительно и резко, и сам он вдруг становится таким мучительно знакомым. Его рука на столе сжимается в кулак, каждый мускул напрягся. Его боль и обида поднялись на поверхность, и наконец я их вижу. — После всего, что мы… Ты попросила отстать от тебя, Ро.

— Понятно же, что не насовсем!

— Не понятно! — кричит Миллер.

Мгновение он сверлит меня гневным взглядом, тяжело, прерывисто дыша, но тут же встряхивает головой и оглядывается. Женщина с пломбиром поспешно отворачивается.

— Не стоит нам так себя вести, — говорит Миллер. Потом встает и швыряет свое недоеденное мороженое в мусорный бак.

Мое мороженое залило мне всю руку. Эту липкую жижу салфеткой не сотрешь.

Миллер, не глядя на меня, достает из кармана ключи от машины.

— Поехали.

Его голос звучит спокойно и ровно, как будто ничего не было.

15

В каждом году есть один месяц, когда мы с Миллером разного возраста. В детстве этот четырехнедельный промежуток с июля по август казался сумеречной зоной — странным разрывом, после которого все снова вставало на свои места. В такой вот сумеречный месяц, когда Миллеру было одиннадцать, а мне десять, он спас мне жизнь.

Наш летний домик расположен в пяти минутах от озера, если идти напрямик. Именно так мы всегда и ходили, конечно: через лес, который начинается сразу за домом, мимо владений Джона Эйбла, по гравийной дороге, потом спускались по насыпи к объездной дороге Макгофа и огибали по краю дамбу, после чего карабкались вверх по склону — и вот мы на берегу озера. Но родители строго-настрого запрещали нам ходить таким путем, потому что это нарушало все правила — мы попадали в частные владения, на проезжую часть и на дамбу.

Дамба на озере Госсамер-Лейк выглядит абсолютно безопасной, с какой стороны ни погляди, — просто бетонная стена, через которую медленно переливается озерная вода, перекачиваемая в ручей, бегущий в сторону города. Это старое, покрытое трещинами сооружение, с торчащими кусками ржавой арматуры, но свое предназначение оно выполняет и не дает озеру разливаться. И практически все родители в Свитчбэк-Ридж запрещают детям туда ходить.

«Там скользко, — всегда говорил папа. — Поверхность выщерблена, покрыта водорослями, железки торчат. Да и скорость потока может измениться в любой момент. Моргнуть не успеешь, а тебя уже смоет».

Но я ему не верила. Мы с Миллером ходили по краю этой дурацкой дамбы почти каждый летний день, сколько себя помнили. Все это были глупые страхи взрослых, которые не имели ко мне никакого отношения, ведь я знала дамбу гораздо лучше папы. Я там постоянно гуляла, пока он с утра до ночи крутился в своей кофейне. Дамба была частью моей жизни, но не его. Я отлично ладила с этим огромным наклонным куском бетона — так мне казалось.

Стояло начало августа, наши с Миллером рюкзаки были набиты тюбиками с солнцезащитным кремом, пакетиками с чипсами и сэндвичами, которые Вера заботливо завернула в пластиковую пленку. Когда я привставала на велосипеде, рация на дне рюкзака била меня по спине. Мы всегда таскали с собой рации — несколько лет назад папа купил нам комплект из двух штук, которые ловили волну на расстоянии от моей комнаты до комнаты Миллера.

«Миллер, — вызвала я его по рации в то утро, — как слышишь? Сгоняем к озеру на великах?»

Мне нравилось слушать треск помех, а потом ответ:

«Ро, слышу тебя. Встречаемся на твоей подъездной дорожке в пять. Конец связи».

У меня под шортами был надет купальник, а Миллер натянул на голову ярко-красную бейсболку с эмблемой Капитана Америки. Солнце уже припекало мои голые плечи по обе стороны от тонких бретелек купальника.

— Кто быстрее до вершины холма! — закричала я. Это были последние сказанные мной в тот день слова, которые я помню.

Мы проехали по узкой кромке дамбы, и вот я уже яростно давлю на педали, поднимаясь вверх по склону, а широкие шины велосипеда подскакивают на выступающих тут и там травянистых кочках. Конечно, нам следовало подняться на холм пешком, как мы обычно и делали. Подъем был слишком крутой для велосипеда и находился слишком близко к краю дамбы.

За миг до того, как все случилось, Миллер вдруг закричал мое имя, словно знал наперед. Это произошло так быстро, что я даже не успела ничего понять. Только что сидела на велосипеде — и вот уже летела вниз, а потом замерла, и тут же рука отозвалась нечеловеческой болью, такой огромной, что мое тело ее не вмещало. Не думаю, что я закричала; помню только глубокую потрясенную тишину.

Когда я открыла глаза, надо мной синело небо — бесконечное и безоблачное небо Колорадо. Боль была такая, что невозможно дышать, невозможно говорить. Надо мной возникло лицо Миллера, его губы двигались, но я ничего не слышала. Помню, я подумала, что у него глаза такие же, как небо; что надо сказать ему об этом, когда я смогу говорить. Помню ужас на его лице, что означало: у нас проблемы. Раз Миллер испугался, значит, я тоже должна.

Позже он рассказал, что падение задержал рюкзак, — одна лямка зацепилась за выступ на бетонной кромке, прервав траекторию полета. Если бы не это, кто знает, чем бы все кончилось. Разбила бы голову о подножие дамбы, и мои мозги утекли ли бы вместе с озерной водой в город. К счастью, этого не случилось, но, падая, я напоролась рукой на торчащий железный прут, ржавый и безжалостный, как клешня, высунувшаяся из бетона. Она пропорола мне руку от нижней части бицепса до самой кисти. Миллер говорил, он был уверен, что я умру. Он не ожидал, что в теле помещается столько крови.

Но, несмотря на страх, Миллер выудил у меня из кармана шортов мобильник, предназначенный для экстренных случаев, и вызвал службу спасения. Ему недавно исполнилось одиннадцать, и мы оба были глупыми детьми. Окажись я на его месте, наверное, побежала бы за его мамой, если вообще побежала бы за кем-нибудь. Скорее всего, поддалась бы панике.

В больнице в меня влили вакцину от столбняка и сшили уцелевшие края кожи на руке. Я почти ничего не помню: то погружалась в беспамятство, то приходила в сознание и видела рядом Веру или папу. Два дня я провела в реанимации, а когда вернулась домой, Миллер и Виллоу встретили меня с печеньем, мороженым и высокой стопкой DVD-дисков. И всю последнюю неделю лета мы с Миллером смотрели кино у меня комнате. Я была очень слабая, накачанная лекарствами, моя больная рука все время лежала на подушке между нами. В общем, со мной было не особо весело, но Миллер оставался рядом.

— Ты как Одиссей, раненный во время охоты на кабана, — сказал он мне на третий день пребывания дома и протянул свою бледную ладонь к моей искалеченной, покрытой воспаленными швами, словно у чудовища Франкенштейна, руке. — Теперь, даже если ты состаришься и изменишься, я все равно всегда смогу тебя найти.

Я вспоминаю эту историю на следующее утро, когда режиссер из «Роки-Маунтин Лайв» прикрепляет к моей рубашке микрофон. Историю об одиннадцатилетнем Миллере, десятилетней себе и своей распоротой руке, которая не смогла удержать нас вместе.

Режиссер отступает, пропуская Феликса. Тот сдвигает цепочку у меня на шее, чтобы не было видно застежки, одергивает края рубашки. Я закатала рукава до локтя, и Феликс касается пальцем кожи, где серебрится шрам.

— Что это, милочка?

Мы встречаемся взглядами.

— Неудачно упала, — отвечаю я.

Миллер сидит рядом, но, когда я на него оглядываюсь, он прилаживает себе микрофон, не слушая разговор. Стараниями Феликса сейчас он одет лучше, чем когда-либо: темно-синие брюки-чинос, коричневые кожаные ботинки, рубашка с узором.

Я начинаю расправлять рукав.

— Не надо. — Феликс кладет ладонь мне на руку. — Это можно не прятать.

Я не объясняю, что предпочла бы спрятать. Что не могу на это смотреть, потому что воспоминания о Миллере обжигают. Что с момента ссоры в кафе между нами нет ничего, кроме ненависти.

После того как молчаливый уговор не обсуждать произошедшее в девятом классе был нарушен, существовавшей между нами вежливой отстраненности как не бывало. По дороге домой из кафе Миллер врубил радио на такую громкость, что музыка звенела у меня в черепушке еще долго после возвращения. Я целый час отмокала в ванне, по уши погрузившись в воду, и заново проигрывала в голове нашу ссору до тех пор, пока все слова не перемешались в кашу, но лишь убедилась в том, что не прав был Миллер. Это он не принял мои извинения, он выключился из моей жизни, он выбрал атмосферу ненависти, в которой мы существуем.

Он крикнул: «Как ты могла такое подумать?» А как я могла подумать что-то другое?

Мы всегда делили все пополам, но он не захотел участвовать в моем позоре. Не оставил места прячущейся во мне трусихе, которая целую неделю плакала на его голосовую почту. С тех пор как моя мать ушла, Миллер наблюдал, как я тянусь к его маме. Он спас меня, истекающую кровью, на дамбе Госсамер-Лейк. Миллер разделял со мной любые ужасы и неприятности. Но, когда нам исполнилось пятнадцать, я допустила ошибку, и Миллер решил, что, избавившись от меня, получит облегчение, которое будет больше, чем боль утраты.

Миллер выбрал сам. И, как всегда, выбрав за себя, он выбрал и за меня.

— Ро, Миллер.

Мы одновременно вскидываем головы. Стоящий в дверях парень в наушниках машет нам рукой:

— Начинаем.

16

— Ро Деверо и Алистер Миллер… — У Руби Чакрабарти — нежно-голубое платье и улыбка на миллион долларов. — Я так рада, что сегодня утром вы здесь, в студии «Роки-Маунтин Лайв».

Миллер успевает ответить на доли мгновения раньше меня. Примерный ученик, любимчик учителей.

— Мы тоже рады, что мы здесь, Руби.

Я прикусываю кожицу с внутренней стороны щеки и улыбаюсь, моргая от света софитов. Здесь, наверное, градусов девяносто жары. Мы с Миллером сидим на диванчике перед кофейным столиком; Руби — напротив. Между мной и Миллером не меньше трех метров, его руки сложены на коленях.

— Ро и Миллер учатся в выпускном классе старшей школы Свитчбэк-Ридж, — говорит Руби камере. С моего места хорошо видна бегущая строка телесуфлера, с которой она считывает текст. — Но они также являются лицом «ПАКС», нового приложения, которое предсказывает будущее пользователя после того, как обработает его анкету, составленную согласно принципам бихевиоризма. Точная информация о том, где вы будете жить, чем заниматься, сколько у вас родится детей и кто будет вашим партнером, не оставляет места неопределенности в нашей современной жизни. Всего несколько недель назад была подключена категория «ПАКС-пара», и Ро с Миллером стали, не побоимся этого слова, первой парой, которую подобрал алгоритм. — Руби поворачивается к нам, умело избежав столкновения с пустой кофейной кружкой, стоящей в непосредственной близости от ее колена. — Ро, Миллер, спасибо за то, что согласились прийти.

— Без проблем. — На этот раз я не даю Миллеру опередить меня. — Спасибо за приглашение.

— Расскажите, как все было, — просит Руби. Улыбка застыла на ее губах, как приклеенная; она не пропадает, даже когда ведущая говорит. — Вы вместе создали это приложение как школьный проект, и вдруг оно завирусилось и все о вас заговорили. — Она окидывает нас благосклонным взглядом. — Это было потрясающе, наверное.

— Вообще-то это я создала приложение, — замечаю я. — Так, для ясности.

Возникает короткая напряженная пауза, затем Руби ненатурально смеется:

— Что правда, то правда.

— И да, — продолжаю я, бросая взгляд на зрителей: свет софитов слепит глаза, и я вижу лишь море ног в кроссовках, — это было потрясающе. Я знала, что «ПАКС» — классная идея, но совсем не ожидала, что меня поддержит столько людей.

— В этом нет ничего удивительного, — спокойно и непринужденно говорит Миллер, пожимая плечами. — Ро взяла игру, в которую все играли в детстве, — простую и незамысловатую, но вызывающую трогательные воспоминания, — и перевела ее в электронную форму. Такая игра не могла не понравиться массам.

Я словно со стороны вижу, как поворачиваю голову, подобно одержимой в фильме «Экзорцист». Но Миллер, будто не замечая мой взгляд, продолжает смотреть на Руби. Какого черта он сейчас сказал? Смех Руби звучит еще более ненатурально.

— Игра, может быть, и простая, — ядовито говорю я, — но преобразовать ее в «ПАКС» было неимоверно сложно. — Я бросаю на Миллера уничижительный взгляд, надеясь, что это его заденет. — Вы наверняка знаете, Руби, что для того, чтобы получить предсказание от «ПАКС», нужно ответить на сотню вопросов анкеты, которые были составлены в соответствии с последними научными данными в области бихевиоризма.

— Да, точно. — Руби хватается за мои слова, как за последнюю спасательную шлюпку на «Титанике». — Расскажите нам об этих научных данных, Ро. Наш собственный мозг может предвидеть наше будущее?

— Конечно может. — Я вспоминаю подходящий пассаж из сочинения Джаз и выдаю его Руби на блюдечке. — Просто удивительно, насколько предсказуемо человеческое поведение. С помощью анкеты «ПАКС» собирает всю информацию об образе жизни пользователя, затем пропускает ее через алгоритм и выдает прогноз, опирающийся на типичные для этого пользователя модели поведения. Всему есть вполне научное объяснение.

— Изумительно, — восклицает Руби и поворачивается к Миллеру. Я мысленно приказываю себе: «Не смотри на него». Мое тело горит огнем. — Миллер, что бы вы сказали тем, кто считает приложение Ро лишь пустышкой и не верит, что за этим стоит наука?

— Да бросьте, Руби, — очень спокойно и сдержанно отвечает Миллер. Он научился так отлично притворяться, что я только диву даюсь. — Ро не нужна моя опека.

Я вздрагиваю, словно от ожога, и вижу, как в этот момент на повернутой ко мне стороне его лица появляется улыбка. Его слова прожигают меня насквозь.

— Ты имеешь в виду, что ей не нужна защита? — Руби издает вежливый смешок, отчаянно пытаясь удержать шоу на поверхности.

Но я, конечно, понимаю, что Миллер говорил не про защиту. Он имел в виду мое «Миллер, остынь». То, как я посмеялась над ним в тот первый год в душной гостиной, когда ладони Деклана Фрея касались обнаженной кожи моего живота. Он имел в виду мое «мне не нужна твоя опека».

— Ро, — оглядывается на меня Руби, — а что сказала бы ты?

Я смотрю на нее и не вижу — глаза застилает ярость. Меня бросает в пот, трясет, будто я сижу на звонящем телефоне, будто сквозь меня пропустили электрический ток. Слегка поворачиваю голову, чтобы не видеть Миллера даже боковым зрением.

— Предложила бы этим людям не искать подвох, — с трудом выдавливаю я. Мой голос предательски дрожит и срывается. — Ведь факты свидетельствуют об обратном.

Руби хлопает ресницами, ожидая продолжения, но я молчу. Она коротко откашливается и растягивает губы в едкой улыбке.

— Может быть, расскажете нам о категории «ПАКС-пара»? — Ведущая оглядывается на зал. — Есть тут те, кому «ПАКС» нашел пару сегодня утром?

Раздается несколько возгласов, редкие хлопки. Руби придется вытягивать шоу в одиночку, она это уже поняла.

— Приложение для знакомства, которое предсказывает будущее, — говорит она, снова поворачиваясь ко мне и Миллеру, и машет левой рукой сначала нам, потом зрителям. — Эту идею я, пожалуй, поддержу.

Миллер делано смеется, но у меня хватает сил лишь на то, чтобы не взорваться и не сорвать выступление. Слова Миллера звенят у меня в ушах, колотятся в голове. Я его ненавижу. Я ненавижу его за то, что он устроил это прямо здесь.

— Каково это, быть самой первой «ПАКС»-парой? — спрашивает Руби.

Дурацкий вопрос, учитывая то, как мы лажали до сих пор.

— Нам очень повезло. — Миллер тоже цитирует Джаз. Только я сейчас чувствую себя прямо противоположно «повезло». — Найти друг друга без всяких мук, не гадая, подходим ли мы друг другу, — это просто потрясающе.

— Но ведь это тоже непросто? — Руби с фальшивой заботой сводит идеально выщипанные брови. — Тем более для такой юной пары. Ведь вы еще даже не в колледже.

Миллер снова смеется, на этот раз почти дружески:

— Правильно, Руби. Колледж будет в следующем году.

— У вас уже есть какие-то планы? Вы будете поступать вместе?

Миллер отвечает без раздумий, без сомнений:

— Я хочу изучать историю Древнего мира в Брауновском университете.

Для меня это еще один удар ножом, завуалированное напоминание: «Я связался с тобой только ради денег. Ты мне на фиг не сдалась, Ро. Ты и все, что здесь происходит. Твоя мечта — не моя, и я с удовольствием запорю ее, потому что уезжаю в Брауновский университет изучать историю Древнего мира».

— Вау! — Брови Руби поднимаются. — Как здорово! А Ро поедет с тобой? Вы не боитесь расстаться?

На этот раз Миллер задумывается, и я успеваю вставить заготовленную фразу в это безобразие под названием интервью. «Больше всего на свете, — думаю я, — мне хочется именно расстаться».

— Мы не боимся, — говорю я. Мое лицо горячее асфальта посреди жаркого лета, но голос звучит совершенно спокойно. — «ПАКС»-пары всегда найдут друг друга.

— Надеюсь, что так и есть, — с угрожающей улыбкой отвечает Руби. — Искренне желаю вам обоим всего самого наилучшего. «Роки Маунтин Лайв» будет с интересом следить за вашим удивительным приключением. — Она поворачивается к зрителям, о которых я как-то забыла и которые заслуживают того, чтобы перед ними извинились. — Мы продолжим через минуту.

Едва камеры гаснут, я вскакиваю и мчусь к выходу со сцены. Не знаю, следует ли за мной Миллер, и мне плевать. Руби Чакрабарти что-то говорит режиссеру, наверное, просит повысить ей зарплату, или приставить охрану, или дать выпить чего-нибудь покрепче.

Я отодвигаю занавес, но ткань не падает за моей спиной, значит, Миллер идет позади. Мне хочется оттолкнуть его как можно дальше от себя. Хочется проглотить свой позор, затолкать его обратно во мрак, где он жил все это время. Хочется кричать на Миллера за то, что вытащил воспоминание наружу в прямом эфире, хотя отказывался говорить о нем, когда мы были наедине.

Но я не делаю ничего подобного, потому что за сценой нас ждут Джаз и Феликс. У обоих на лицах такое выражение… я бы сказала, убитое.

— Ну вы… — произносит Джаз.

Телефон в ее руке то и дело мигает от поступающих сообщений.

— На парковку, — командует Феликс. Его красивое лицо застыло от напряжения и исказилось почти до неузнаваемости. — Немедленно. Эвелин удар хватит.

17

Удар Эвелин не хватил, но, когда я вижу, как она зла, мне почти хочется, чтобы хватил. Мы встречаемся на следующее утро в офисе XLR8, и у нее такой вид, будто она не спала всю ночь. Ее волосы аккуратно заправлены за уши, но под глазами темнеют круги, и пуговка на кофте продета не в ту петельку. На столе перед ней стоит большущая кружка с кофе со льдом, и, когда мы с Миллером заходим в конференц-зал, она молчит целую минуту, как будто хочет, чтобы мы в полной мере ощутили свою вину.

Отпустив нас после «Роки-Маунтин Лайв» с предупреждением держать телефоны при себе, Феликс через некоторое время прислал обоим сообщение, где попросил освободить воскресенье и подъехать к девяти утра в XLR8.

Миллер ответил в своей обычной мерзкой манере.

Я завтра не смогу. Уроки надо делать.

Не успела я ответить, как Феликс прислал ссылку на документ в «Облаке» под названием «Отчет о кризисе», в котором были собраны заголовки и отзывы из соцсетей, касающиеся нашего интервью в «Роки-Маунтин Лайв».

В первой ссылке было написано: «Образцовые "ПАКС"-детки — это фиаско, братан».

Во второй была ветка в «Твиттере» «Как прекрасна юная любовь» с целой серией скриншотов, на которых мы с Миллером кидаем друг на друга ненавидящие взгляды с противоположных концов дивана.

В третьей — гифка без комментариев, где Миллер произносит по кругу: «Игру… простую и незамысловатую…»

И это было только начало. Документ насчитывал шесть страниц.

«Просмотри вот это, — ответил Миллеру Феликс, — и освободи воскресенье».

Я еду одна, поэтому точно не знаю, появится ли Миллер. И не узнаю до тех пор, пока он не поставит свою машину рядом с моим пикапом на подземной парковке XLR8. Я читаю сообщение от Марен, в котором она предлагает: «…может быть, врезать ему по физиономии?», — и тут Миллер стучит в окно, пугая меня до полусмерти.

— Пошли, — говорит он и, не дождавшись, когда я выйду из машины, направляется к лифту.

— Откуда такой энтузиазм? — Я захлопываю дверцу и закидываю рюкзак на плечо. — У тебя вроде нет времени на сегодняшний визит.

— Тем не менее я здесь.

Миллер не оборачивается, когда я догоняю его возле лифта. Он стоит, засунув руки в карманы джинсов; на нем какая-то нелепая футболка с изображением волшебника. Боже, как же мне хочется последовать совету Марен и дать ему в нос.

— Видимо, догадался, что хамить мне в прямом эфире телешоу — не лучший способ получить свои деньги?

— Я догадался, — отвечает Миллер, заходя в лифт, — что у меня нет выбора.

— Ну почему же? — говорю я, нажимая на кнопку одиннадцатого этажа. — Ты можешь уйти в любую минуту.

— Серьезно? — Миллер бросает на меня взгляд. Смотреть на него больно, как на солнце или на снег. — Ты правда этого хочешь?

— Да. — Я не раздумываю, не отворачиваюсь. — Я этого хочу.

— Хорошо, Ро. — Миллер делает шаг ко мне. — Давай представим, как это будет. Я нажимаю на кнопку, спускаюсь на лифте, сажусь в машину и уезжаю. — Его взгляд мерцает перед моими глазами. — По дороге я звоню Эвелин и говорю, что отказываюсь от сотрудничества. Тем временем ты поднимаешься в офис и садишься за стол напротив нее. Ты в одиночку наблюдаешь, как она реагирует на сообщение о том, что теперь вы, ребята, плывете вверх по реке без весла, поскольку деньги уже вложены в это… — он тычет одним пальцем себе в грудь, а другим указывает на меня, — уникальное коммерческое предложение. Мы уже — образец вечной любви от «ПАКС». Если я уйду, тебе придется начинать все сначала. И что? Подберешь себе другого партнера? — Миллер качает головой. — Поздно. Слишком сложно. Разве «ПАКС» говорил, что у тебя может быть не одна пара? Что с первой может что-то не сложиться? И как же насчет обещания найти каждому его «одного-единственного»?

Миллер делает шаг назад, и мои щеки перестают пылать и делаются прохладнее на несколько градусов.

— Не выйдет, — говорит Миллер. — Получится, что вы всех обманули. Вам перестанут доверять, и вы не получите деньги от «Селеритас». Но, если ты этого хочешь, я уйду. — Двери лифта открываются, и Миллер выставляет руку, чтобы удержать их. — Только скажи.

Я сжимаю кулаки. Миллер прав: если он уйдет, нас ждет провал. Но, если он останется, я буду умирать каждый день до самого февраля. Он такой спокойный, как будто ему это безразлично, как будто все, что произошло за последние несколько дней, не имеет никакого значения.

— Почему ты стал таким? — Глупый вопрос, но он задался сам собой. — Раньше я всегда знала, что ты чувствуешь, а теперь ты как робот какой-то. Ты вообще помнишь, что такое чувства?

Миллер обиженно моргает, словно я плюнула ему в суп или не поздравила с днем рождения.

— Ты, возможно, забыла, — говорит он ледяным тоном, — но бывают еще «другие дети», которые готовы сожрать живьем особо чувствительных.

Мои щеки вспыхивают. Конечно, я помню Эйдена Шарпа, который высмеял Миллера перед всем классом, когда мы расставались с хомяком Пончиком. В средней школе Миллер постепенно превращался в тихую и замкнутую версию самого себя. Но сейчас, после того, как он выкинул этот номер на интервью в прямом эфире, у меня нет никакого желания его жалеть.

— Ты повел себя вчера как сволочь, — говорю я, и его плечи напряженно вздергиваются.

— Возможно. — Миллер перестает держать дверь. — Но я тебе нужен.

Дверь начинает закрываться, и тут словно из ниоткуда возникает Феликс в шелковой тунике и останавливает створки.

— Вы что тут делаете? — интересуется он, переводя взгляд с меня на Миллера. Вид у него раздраженный до невозможности. — Выходите давайте.

Эвелин в полной тишине ждет в конференц-зале. Когда мы заходим и садимся напротив, она просто смотрит на нас. Феликс, сев возле нее, потирает виски. Рядом со мной Миллер кладет руки на стол.

— Итак, — тихо и устало произносит Эвелин. — Вы уже увидели реакцию на свое выступление. Вы здорово напортачили, и последние двадцать четыре часа мы носимся с выпученными глазами, пытаясь что-то исправить. Отвечаем на телефонные звонки, даем разъяснения, рассылаем подарки всем сотрудникам «Роки-Маунтин Лайв». — Она смотрит на меня, потом на Миллера. — О чем вы думали?

Мы оба молчим, и Эвелин продолжает:

— Единственная положительная сторона — подчеркиваю, единственная — это реплика Миллера насчет опеки, которую многие приняли за феминистскую установку.

Она жмет кнопку на столе, и проектор, мигнув, показывает уже открытый слайд со скриншотами твитов. Изображение Миллера в рубашке, а сверху наложен текст заглавными буквами: «Ро не нужна моя опека», типа: «Я — король феминисток» или «Скажи громче для придурков сзади».

— И слава богу, — говорит Эвелин, — потому что нам было необходимо хоть одно светлое пятнышко в этом сплошном мраке.

Я не мигая смотрю на экран. Мне хочется сказать: «Это не светлое пятнышко. Это нож, которым Миллер ударил меня под ребро».

— Мы извиняемся, — произносит Миллер. Я не хочу, чтобы он говорил за меня, но сама не способна вымолвить ни слова. — Что нам сделать, чтобы исправить ситуацию?

— Хороший вопрос, — вздыхает Эвелин. — Мы разрабатываем версию «Б» анкеты — вариант, при котором каждую неделю добавляются новые вопросы, чтобы предсказывать дополнительные аспекты будущего пользователя: прогнозируемый доход, домашние животные, болезни и т. д.

— Что? — В пустом зале мой голос звучит особенно громко.

Эвелин кидает на меня испепеляющий взгляд и продолжает:

— Мы не планировали запускать его в ближайшем будущем, но из-за вас пришлось срочно искать способы отвлечь людей. Это еще одна зацепка, которая должна сохранить не только интерес, но и любовь к «ПАКС».

— В анкету нельзя просто добавлять все, что захочется. — Я тянусь к ней через стол. — Мы с Верой несколько месяцев формулировали вопросы так, чтобы получать точные предсказания. Это не…

— Поскольку Вера вышла из игры, мы консультируемся с бихевиористом из Лос-Анджелеса, — отвечает Эвелин. — Мы все учли, можешь быть спокойна.

Я молча открываю и закрываю рот, наконец спрашиваю:

— Кто он? — Ученый, который работает над «ПАКС», — Вера, и никого другого быть не может. — Почему вы мне ничего не сказали?

— Это профессор Блейз Вайзнер, — отвечает Эвелин. — Мы не хотели отвлекать тебя от работы над «ПАКС-парой». Но теперь очевидно, что тебе следует сосредоточиться на этом еще сильнее. — Она переводит взгляд с меня на Миллера и снова на меня, а потом — на Феликса.

— И поэтому мы будем учиться общению со СМИ, — произносит он.

Кажется, у меня мозги сейчас взорвутся. Я не догоняю. Какой на фиг Блейз Вайзнер? Почему со мной никто не посоветовался?

— Вы и я, целый день, — продолжает Феликс. — Потом, если потребуется, после школы. Потом, если будет недостаточно, в следующие выходные. — Он откидывается на спинку стула, но постукивает пальцем по столу, подчеркивая значение своих слов. — Мы обсудим, что можно говорить на публике, когда касаться друг друга, как смотреть; в общем, все нюансы, которым, как мне казалось, нет необходимости учить двух взрослых людей, но очевидно, что вам без тренинга не обойтись. — Феликс смотрит на нас, и я ощущаю себя пятилеткой, от которой здесь ничего не зависит. — То, что было вчера, — это катастрофа. И нам еще придется объяснять, что с вами произошло.

Мы молчим.

Брови Феликса взлетают вверх.

— Ну так что же.

— Это была ошибка, — говорит Миллер. Я кошусь на него, и он опускает руки на колени. — Мы поссорились и не смогли сдержаться. Такое больше не повторится.

Как все просто! Какое удобное объяснение. Мы поссорились. Что, правда?

— Не повторится, — говорит Феликс. — Ни в коем случае.

18

После этого Эвелин уходит домой. Глядя, как она шагает к лифту, я невольно задаюсь вопросом, что еще она от меня скрывает. Но не успеваю я поразмыслить над этим, как остаюсь в конференц-зале с Миллером и Феликсом, который читает нам самую странную лекцию из всех, какие только могут быть.

— Языком тела… — говорит Феликс после того, как мы посмотрели десять отрывков из романтических комедий с парочками, между которыми, по его словам, определенно существует химия, — языком тела можно сказать все на свете. Вчера язык ваших тел говорил: «У меня на этого человека аллергия». — Сделав свет в зале поярче, он оборачивается к Миллеру. — Входя в комнату, сидя возле Ро на диване, делая что угодно неподалеку от нее, ты должен всем телом ощущать ее присутствие.

Миллер не шевелится, но его бледные уши розовеют.

— Когда вы сближаетесь — в дверном проеме, в переполненной людьми комнате, в очереди на кассу в супермаркете, — ты касаешься ее спины или локтя. Ты настроен на нее. — Феликс указывает на меня. — Ро красавица. Тебе реально повезло, что вы пара. Веди себя соответствующе.

Я сглатываю и не свожу взгляда с Феликса, потому что просто не могу заставить себя посмотреть на Миллера.

— А ты, — говорит мне Феликс, — точно так же должна относиться к Миллеру. Бери его за руку в толпе. Придвигайся поближе на диване. Опирайся на него, как на своего парня, черпая у него силу, ведь он и правда твой парень, и так ты и должна себя вести. — Он смотрит на Миллера и на меня. — Вы двое подходите друг другу на девяносто три процента, так? Готов на это поспорить, а вы все портите своими фокусами. Пора уже начать работать вместе. — Наступает тишина, потом Феликс вздергивает идеальную бровь: — Capisce[10]?

— Capisce, — отвечаю я, но мой голос звучит хрипло и неубедительно.

— Кроме того, — говорит Феликс, повторно проигрывая без звука отрывок с влюбленной парочкой во время праздничного застолья, — вам нужно поработать над зрительным контактом. Я не имею в виду ваши злобные взгляды, с этим вы справились без моей помощи. Обратите внимание, как эти двое находят друг друга в толпе. — На экране герой и героиня встречаются взглядами над блюдом с канапе. — Они общаются с окружающими, но при этом постоянно помнят о своем партнере. Они все время проверяют, на месте ли любимый человек, потому что только его присутствие, кто бы другой ни находился в комнате, волнует их по-настоящему. Они на одной волне.

Феликс смотрит на нас. Я делаю глоток воды из стакана. Когда Миллер согласился участвовать в этом деле вместе со мной, я, конечно, понимала, что нам придется изображать влюбленных. Но мысли о конкретных действиях — соприкосновении локтями, зрительном контакте, одной волне — выбивают меня из колеи. С кем угодно. С любым незнакомцем. Но с Миллером? Разве это возможно?

— Когда один из вас что-то говорит, — втолковывает нам Феликс, — другой на него смотрит. Когда Руби Чакрабарти задает Миллеру вопрос в прямом телеэфире, Ро восхищенно взирает на него, словно не может наслушаться. Если вы вдвоем находитесь на публике и за тридцать секунд ни разу не посмотрели друг на друга, немедленно исправьте ситуацию.

Я кидаю взгляд на Миллера, но, очевидно, эта страстная речь не вдохновила его посмотреть на меня. Он внимательно изучает собственные ногти.

— Влюбленные любят смотреть друг на друга. Это факт. Возьмите его на вооружение.

Я киваю.

— Отлично, — произносит Феликс. — Тогда сейчас попрактикуемся.

Впервые за этот час Миллер открывает рот:

— Что?

— Мы должны как можно скорее опубликовать ваше фото в соцсетях, — отвечает ему Феликс. — Надо купировать последствия нанесенного вами урона. — Он встает и одергивает тунику. — И сейчас мы пойдем в парк дальше по улице снимать очаровательную сцену свидания, и вы проделаете все, о чем я вам только что рассказывал.

Миллер, розовея, смотрит на меня.

— Хорошо, — говорит он. Куда только подевался тот уверенный в себе человек, с которым я поднималась в лифте? — Отлично.

— Отлично, — вторю ему я, хотя не вижу в этом ничего хорошего.

— Отлично, — хлопает в ладоши Феликс.

Когда мы выходим из здания, Миллер придерживает передо мной дверь.

— Мило, — кивает Феликс. — Хорошее начало, Миллер.

Тот испуганно вздрагивает, и я понимаю, что он это не специально. У Миллера врожденная вежливость; я здесь ни при чем.

— Ро, — окликает Феликс, — возьми Миллера за руку.

Я беру. После всего, что случилось за последние несколько дней, мне кажется, что я предаю саму себя. Еле касаюсь пальцев Миллера, а он внезапно удивляет меня тем, что крепко сжимает мою руку. Он опускает на меня взгляд, я смотрю в ответ, и за мгновение до того, как я вспоминаю, что он делает это по инструкции, у меня мелькает мысль: «Что?!»

— Вы только посмотрите, — восклицает Феликс, изображая пальцами, будто фотографирует. — Картина юной любви. — Холодный ветер обматывает края туники вокруг его коленей. — Чудесно.

Мы с Миллером идем к парку в молчании, слушая болтовню Феликса. «Обнимайтесь подольше», говорит он, «углубляйте по возможности зрительный контакт», «смешите друг друга или хотя бы делайте вид». Может, начать записывать за ним? Но в глубине души я вообще не хочу запоминать вот это все.

Парк в конце квартала маленький и тенистый, с пригорками и скамейками; в дальнем конце — пестрая детская площадка со смягчающим покрытием.

— Идеально, — произносит Феликс, направляя нас к свободной скамье, выкрашенной зеленой краской и заляпанной птичьим пометом. Сев, я чувствую, как металлические перекладины холодят ноги через джинсы. — Давайте сделаем здесь несколько снимков.

Миллер усаживается рядом. Его руки покрылись гусиной кожей. Ветер треплет его волосы, и он отбрасывает их назад.

— Надо было захватить куртку, — замечаю я.

— Угу, — коротко отвечает он.

— Эй, народ, — говорит Феликс. Он стоит с телефоном в руке, недовольно глядя на нас. — Мне что, нужно режиссировать все от и до или, может, вы хотя бы попытаетесь сделать то, что мы обсуждали внутри?

Я придвигаюсь к Миллеру до тех пор, пока граница между нами не сминается полностью. «А он теплый», — подсказывает мозг. Это приятно, и приходится напомнить себе, что мне это ни капли не нравится. Миллер обнимает меня за плечи своей длинной рукой. «Тепло». Мое плечо оказывается у него под мышкой. Оглядываюсь на Феликса, но он лишь машет рукой, типа «продолжайте».

По-моему, этого уже больше чем достаточно, но я, собравшись с силами, скрещиваю ноги, прижимаюсь к Миллеру и поднимаю к нему лицо. Он уже смотрит на меня, зарывшись подбородком в мои кудри.

— Супер! — кричит Феликс.

Миллер улыбается — мягко, искренне и до невозможности убедительно — и говорит:

— Твои волосы опутали меня всего.

Я бы послала его к черту в ад, да только, похоже, мы уже там.

Запостив фото, мы устраиваем перерыв на обед. Благодаря высокохудожественной режиссуре Феликса снимки получились гораздо лучше, чем я могла себе представить: мы сидим на скамье, моя нога закинута на ногу Миллера, его рука обнимает меня за плечи, пальцы — у меня в волосах. Мы смотрим друг на друга, и кажется, что я реально вот-вот его поцелую. Само собой, я не сделала ничего подобного.

В офисе Феликс уходит перекусить на свое рабочее место, а мы с Миллером садимся по разные стороны огромного стола в конференц-зале. Едва Феликс вышел, Миллер вытащил из рюкзака учебник, и я наблюдаю, как он ест и одновременно делает аккуратные пометки в расчерченном блокноте. На корешке книги написано: «Интерпретируя Античность». Нравится ему эта тема.

— Миллер.

— Да? — Он продолжает писать, не поднимая головы.

— Почему Древний мир?

Его ручка замирает; он задумывается на миг, прежде чем ответить.

— Если хочешь поиздеваться, так и скажи.

— Не хочу. — Я с трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Господи. — Просто пытаюсь разговаривать.

Он поднимает голову, и наши взгляды встречаются над длинным пустым столом. Его рука зависла над блокнотом, готовая продолжить писать.

— Правда?

— Правда, — киваю я.

Он медленно выдыхает и отводит глаза, потом начинает говорить, глядя на окна.

— Иногда я не понимаю, как все устроено в этой жизни. Почему люди ведут себя так или иначе, почему они меняются. Но в мифах и сказаниях все просто — война или мир. Там всегда идет речь о чести, мести, любви. — Миллер снова смотрит на меня, и я с трудом выдерживаю его взгляд. Как будто он рассказывает мне о чем-то, чего я, возможно, не хотела бы знать. — Там люди слушаются своих основных инстинктов. У них нет телефонов, соцсетей, приложений, которые их в чем-то убеждают. Не знаю… — Миллер постукивает ручкой по странице, моргает. — Их жизнь кажется проще и безопаснее.

Я сглатываю. Миллер сидит прямо напротив, восемнадцатилетний, такой незнакомый и, вероятно, обиженный на меня. Но я снова вижу его Гермесом, которому девять лет и который, смеясь, с сияющими глазами, бежит через лес за нашим домом. Я почти слышу, как трещат ветки под его кроссовками; слышу, как звучит его голос, когда он зовет меня по имени в нашем детстве. Внезапно я чувствую мальчика из прошлого совсем рядом, в этой комнате, и у меня перехватывает дыхание.

— Ясно, — говорю я наконец.

Он кивает, словно я сказала гораздо больше одного простого слова, и, продолжая смотреть на меня, соглашается:

— Ясно.

Я отворачиваюсь, откусываю сэндвич, чтобы хоть что-то делать. Прикидываюсь, что читаю дурацкую рекламу дорожной сумки, и тут Миллер говорит:

— Ро. — Он не шевельнулся. Его ручка по-прежнему висит над листком. Волшебник на футболке наполовину скрыт столом, поэтому выглядит как отрубленная голова в остром колпаке. — То, что я сказал про «ПАКС» во время интервью с «Роки-Маунтин Лайв», неверно и несправедливо. Ты создала классную штуку. Я не должен был умалять значение твоего изобретения.

Наверное, я могла бы спустить все на тормозах. Принять извинение, смотреть на него, когда положено, брать за руку в толпе и делать все остальное. Но я всегда была более прямолинейной из нас двоих, поэтому вместо того, чтобы промолчать, спрашиваю:

— Так зачем же ты это сделал?

Он моргает от неожиданности.

— Я на тебя разозлился.

— Я на тебя тоже.

Я вздергиваю подбородок. Тут открывается дверь, и мы оба оборачиваемся. Феликс кидает на стол между нами стопку папок с распечатками.

— Теперь, когда с этим разобрались, давайте займемся делом, — говорит он.

19

Мы тренируемся всю неделю. Каждый день после уроков Миллер привозит меня на своем универсале с отделкой под дерево в XLR8 и до пяти часов мы притворяемся, что любим друг друга. У нас фотосессии, воображаемые интервью, просмотр учебного материала (романтические комедии, которые я смотрю в одиночестве дома в кровати, стараясь не думать про Миллера, который тоже смотрит их в одиночестве у себя в кровати). Наша катастрофа с «Роки-Маунтин Лайв» привела к всплеску загрузок «ПАКС», на что Феликс отреагировал коротким: «На этот раз пронесло, но такое больше не должно повториться». Каждый день он выставляет нам оценку. К пятнице мы уже удостоены четверки с минусом.

— Пожалуй, проходной балл мы получили, — говорит Миллер.

Феликс окидывает его суровым взглядом поверх массивных очков.

— Ну, до Брауновского университета тебе еще далеко.

— Нет. — Миллер встает с дивана в комнате отдыха и надевает рюкзак. Из-под свитера выглядывает белый ворот футболки. — В Браун я поступлю с помощью своих настоящих отметок.

Я закатываю глаза, а Феликс собирает с кофейного столика пустые пластиковые стаканчики и отправляет их в помойку.

— Ну и чем мои четверочники займутся сегодня вечером? — спрашивает он. — Что нынче поделывает по пятницам молодежь?

У меня восхитительные планы — ужин с Верой и папой. У Миллера все хуже.

— Домашние задания, — отвечает он. — После такой недели придется много нагонять.

— В пятницу? — фыркаю я, но Миллер, даже не оглядываясь, открывает дверь, сжимая в кулаке ключи от машины.

— В пятницу. Поехали.

Мы едем домой обычной дорогой, глядя прямо перед собой, и между нами бормочет включенный у Миллера подкаст всемирных новостей. Мы не смотрим друг на друга, ничем не соприкасаемся, не настраиваемся на одну волну. Наверное, мы уже немного научились притворяться на публике, но внутри мы все те же.

— Очаровательно.

Когда я прихожу домой, Вера сидит за кухонным столом, перед ней — открытый папин ноут. Она смотрит на экран, а папа склоняется над ней, опираясь одной рукой на столешницу, чтобы читать через ее плечо.

Оба вскидывают голову.

— Что там? — спрашиваю я.

— История, которую написала о тебе школа, — отвечает Вера. — Ты уже видела?

Я и забыла, что это выложат сегодня. Директор Армистед решила, что неплохо бы в качестве рекламы разместить на сайте школы информацию о старшеклассниках — истории успеха выпускных проектов. Я встаю позади Веры, чтобы тоже посмотреть на экран, и вот они мы. XLR8 прислала старшей школе Свитчбэк-Ридж свеженькое фото прямо из подборки для прессы: мы с Миллером на фоне розового транспаранта с логотипом «ПАКС» и белым слоганом: «Твое будущее — у тебя в подсознании».

Миллер обнимает меня, его кисть расслаблена, пальцы легко касаются моего плеча. Он смотрит мне в лицо, и его губы приоткрыты, словно он что-то говорит, а я смеюсь прямо в камеру. Мы стоим рядом, и я вдруг замечаю, что Миллер вдвое больше меня. Он выше сантиметров на двадцать и гораздо шире в плечах. Между нами никогда не было такой разницы. Раньше мы были почти на равных, а сейчас тот же Миллер легко заслонит меня собой.

— Выглядит и правда очаровательно, — соглашаюсь я.

Вера поворачивается ко мне, медленно снимая очки дрожащей рукой.

— Вы все уладили после стычки во время утреннего шоу?

Само собой, они смотрели шоу. По этому случаю папа наготовил праздничных блинчиков и еще кучу всего.

— Конечно, — говорю я. — Уладили.

Они с папой переглядываются, и Вера тут же переключается на другую тему:

— Я узнала про него. Про Блейза Вайзнера.

Мы молча смотрим друг на друга. Я знаю, чего Вера ждет, но не могу заставить себя признаться вслух: это ужас. Я заходила к Вайзнеру на сайт и видела его фото — сильно за пятьдесят, с аккуратной седой бородкой и весь в черном. Называет себя «шаманом человеческих душ». Ему принадлежит оздоровительный центр в Малибу, который называется Институт Вайзнера, где разные знаменитости и все прочие, у кого найдутся лишние шестьдесят тысяч долларов, могут провести месяц, «воссоединяясь со своей душой». Я так и не поняла, откуда взялось звание профессора. Все мои попытки поговорить о нем Эвелин упорно игнорирует.

«Не о чем беспокоиться, — ответила она на первое паническое сообщение, которое я настрочила, прочитав его биографию. — С алгоритмом все в порядке. Сосредоточься на работе с Миллером».

— Он подтвердит и обоснует все, о чем они попросят, — говорит Вера. — Любое безответственное предсказание. То, что невозможно узнать.

— Они добавляют самые невинные категории. — Я старательно увиливаю от неприятного разговора. — Типа «вы заведете собаку такой-то породы». Ничего опасного.

Вера смотрит мне в глаза.

— Ты уверена?

«Нет».

— Уверена.

Повисает напряженное молчание. Вера не отводит взгляд. Наконец папа, сидящий у противоположной стены, откашливается.

— Ну ладно, — говорит он. — Тебе сегодня прислали вот это.

Он указывает на край стола, где сверкает глянцем, бросая отблески на потолок, буклет Университета Колорадо в Боулдере. Под ним прячутся еще штуки три буклетов от разных учебных заведений — все хотят получить мои деньги за обучение.

— Через пару месяцев можно будет подавать заявления. Ты уже начала думать, куда будешь поступать?

— Папа… — Я благодарна ему за смену темы, но почему нужно было заговорить именно о поступлении? Совсем недавно за обедом Марен составляла список колледжей, в которые хочет подать заявление. Мне не нужны дополнительные напоминания. — Ты же знаешь, что не начала. И не собираюсь.

— Ро, ты пропустишь…

Но я не успеваю узнать, что именно пропущу, потому что Вера начинает кашлять. Кашляет сильно, задыхаясь, содрогаясь всем своим хрупким телом. Я тянусь к ее руке, и она хватается за меня, забыв про спор. Ее тонкая сухая кожа холодит мою ладонь. Папа ставит на стол стакан воды. Мы с ним встречаемся взглядами, и у меня кровь стынет в жилах. Это страх.

Даже когда Вера перестает кашлять, делает глоток воды и уверяет, что с ней все в порядке, страх не уходит.

На следующей неделе Вера идет на прием к онкологу, и я стараюсь занять себя на полную катушку, лишь бы не думать об этом.

В среду, когда я выхожу во двор обедать, Марен ставит на наш стол громоздкий пленочный фотоаппарат.

— А это еще что? — спрашиваю я.

На Марен толстовка оверсайз, волосы собраны в хвост, при виде меня она расплывается в улыбке.

— Я наконец-то выбрала тему проекта.

Я моргаю не меньше трех раз, пока до меня доходит. Выпускной проект! Школа. На свете есть не только новые категории «ПАКС» и попытки изобразить влюбленных.

— Мне уже волноваться? — Я усаживаюсь на скамью, щурясь на высокое октябрьское солнце. Листья осин у подножия холма пожелтели. — Конкурирующее приложение, предсказывающее будущее?

Она фыркает от смеха, потом теребит ремешок фотоаппарата.

— Близко, но не совсем. Хочу заняться фотографией. Только пленка, причем черно-белая. Мистер Кун одолжил мне свой фотоаппарат до апреля.

— Это же супер, — совершенно искренне радуюсь я.

Марен всегда любила фотографировать. Несколько лет назад она сделала фотографии для нового сайта «Бобов на озере», кроме того, она возглавляет наш комитет по подготовке ежегодника. А на следующий год собирается заняться изучением живописи в том колледже, куда ее занесет. Хочется верить, это будет не слишком далеко от меня и XLR8.

— Я все еще продумываю детали, — говорит Марен, доставая из сумки пакет с морковкой. — Может быть, это будет что-то типа «Когда они смотрят в другую сторону». Снимки людей, которые не догадываются, что их фотографируют, или которых я застала врасплох. Живые люди без всякой подготовки. Взгляд под капюшон человечества, — произносит она голосом диктора, озвучивающего трейлер к фильму.

— Мне нравится. — Я вытягиваю у нее одну морковку. — Если только в подборке не будет неудачных снимков меня.

Марен прижимает руку к сердцу:

— Ни в коем случае. Хотя я с удовольствием незаметно пофоткала бы в XLR8, если ты меня туда проведешь. Немножко кисло-сладкого соуса от американских корпораций, чтобы добавить проекту остроты.

— Да когда угодно, — отвечаю я. — Феликс обожает фотографироваться.

— Это прямо противоположно тому, что мне нужно, — смеется Марен, — но все равно спасибо.

— Хотя вообще-то практически все в XLR8 заполнили анкету «ПАКС», так что тебе там будет не очень комфортно.

Я многозначительно приподнимаю брови, и какое-то мгновение мы сидим молча. Марен увиливает уже месяц: «Скоро заполню, не было времени, я обязательно займусь». Я тоже была занята, и все же… Мысль об этом колет меня, как крошечная заноза, не давая забыть, что между нами возникла какая-то мелкая преграда.

Вера и папа, которые не прошли анкетирование, — это одно дело. Они и сообщения-то набирают с трудом, что уж говорить о приложении. Но Марен — совсем другое. Получается, что она вроде как совсем не хочет участвовать в том, что почти целиком заполнило мою жизнь.

Марен глубоко вздыхает, не глядя на меня. За соседним столом раздается взрыв смеха, и мы обе поворачиваем головы — Тадж Сингх, размахивая руками, рассказывает что-то ребятам из футбольной команды. Пару недель назад он подошел ко мне на высшей математике и сообщил, что «ПАКС» предсказал ему карьеру стоматолога, а он всегда мечтал быть врачом другого профиля. «Может, это ошибка?» — спросил Тадж чуть ли не шепотом. «Есть семь процентов вероятности, что ошибка», — подумала я, но промолчала. В XLR8 сказали очень четко: или мы продвигаем «ПАКС» как надежный на сто процентов, или не продвигаем вообще. «Но ведь дантист тоже врач», — сказала я вместо этого.

Я оглядываюсь на Марен. Она слушает Таджа с таким видом, словно надеется, что если мы увлечемся рассказом, то разговор удастся замять.

— Марен.

Подруга переводит взгляд на меня.

— Ро, — говорит Марен, и я сразу понимаю, что она вообще не собирается проходить анкетирование. Она так произносит мое имя, будто извиняется. — Я не хочу знать свое будущее. — Марен как-то беспомощно пожимает плечами. — «ПАКС» всегда был просто игрой. А вдруг мне не понравится то, что я узнаю? Вдруг это меня напугает? Я хочу узнавать все в свое время.

— Но ты же сама говорила, что хочешь заполнить анкету, как только подключится категория «Пара».

Марен мнется, поправляет челку, она всегда так делает, когда тянет время.

— Ты только не обижайся, но… — Она кивает на меня. — Я уже видела, как все может пойти кувырком с этой парой.

— Не думаю, что у тебя возникнет ситуация, похожая на мою.

Она вздыхает.

— Может, и нет. Но… э… — Марен прикусывает губу, снова смотрит на Таджа, на осины на холме, только не на меня.

— Марен.

— Кажется, я встретила одного человека, — выпаливает она, будто слова обжигают ей рот и нужно выплюнуть их немедленно. — И теперь не хочу искать пару через приложение.

Я в растерянности откидываюсь назад.

— Что? И ты мне не сказала?

— Это непросто, ведь тебя все время нет, — отвечает Марен. — И, честное слово, я тебя понимаю. «ПАКС» — потрясающий, и ты занята, и это суперкруто, Ро, но мы с тобой теперь почти не видимся.

Она права. Я понимаю это, едва она начинает говорить. И все равно спорю:

— Это неправда. Мы видимся в школе каждый день.

— Да, — медленно соглашается Марен. — И обсуждаем твои проблемы с Миллером, или новость о том, что приложением увлеклась очередная знаменитость, или то, сколько еще народу скачало «ПАКС». Я пыталась сказать тебе несколько раз, например, тогда на парковке, с Эйденом, но нас постоянно отвлекали.

Я, зажмурившись, роняю голову прямо на стол и представляю: дурацкие насмешки Эйдена, каменное молчание Миллера.

— Я хуже всех, — говорю я. — Извини меня.

Рука Марен ложится мне на плечо и трясет меня, пока я не поднимаю голову.

— Я согласна, что ты хуже всех, и принимаю твои извинения.

Я закатываю глаза, и Марен смеется.

— Не могу поверить, что ты скрывала это от меня.

Я стараюсь говорить легко и весело, но мне все равно больно. Неужели я действительно настолько погрузилась в «ПАКС», что пропустила такое огромное событие? Почти три года мы были вдвоем — Марен и я. После моей провальной попытки что-то предпринять на вечеринке у Деклана, после того, как я потеряла Миллера, дружба с Марен всегда казалась мне самым правильным вариантом. Но я и тут напортачила.

— Ее зовут Отем. Я встретила ее, когда ходила в горы, — начинает объяснять Марен, и в ту же минуту мой телефон начинает жужжать.

Сообщение от папы.

Только что привез Веру домой. Вечером поговорим.

20

В тот день, когда договариваются о нашем с Миллером интервью с «БаззФид», Веру увозят в больницу. Рак больше не поддается лечению. Пробыв в больнице два дня, она возвращается не к себе домой, а к нам. Так я понимаю, что она действительно умирает.

Когда ей в первый раз делали химиотерапию, мне было двенадцать; достаточно юный возраст, в котором страх еще расплывчат и не принимает конкретные образы. Теперь, как только я ложусь спать, сразу начинаю во всех подробностях представлять, как это будет, когда я потеряю Веру, — продажу дома, в котором я выросла, незнакомым людям; разговоры о том, как она помогла мне создать приложение; торжественные вечера, которые отныне всегда будут проходить без нее.

Я теперь даже присутствие Миллера переношу спокойнее, потому что мысли о Вериной болезни мучают меня гораздо больше. С головой погружаюсь в работу, это помогает мне забыться. Мы проводим интервью с «БаззФид» в видеочате, и Миллер мило шутит, а я нежно касаюсь его плеча. После просмотров нас называют «Мо», и прозвище прилипает к нам. Мы начинаем еженедельный веб-сериал «"ПАКС" с Мо», отвечаем на вопросы других «ПАКС»-пар. У нас берут интервью развлекательный портал «Мэшебл» и аналитическое интернет-издание «Арс Текника». Сойер в конце концов находит себе в пару мускулистого татуировщика из Сент-Пола и забивает мой телефон селфи с их жизнеутверждающего первого свидания. Если раньше она была амбассадором «ПАКС», то теперь стала его главным адептом.

В офисах XLR8 жизнь бьет через край, и Эвелин с каждым днем выглядит все более могущественной. Теперь «ПАКС» может поведать тебе не только о будущей профессии, городе проживания, количестве детей и идеальной паре, но также о виде и породе твоего домашнего любимца, о болезнях, которые могут проявиться с возрастом, и сроке выхода на пенсию. Каждую неделю появляется новая категория.

Никто мне не рассказывает, как это научно обосновано. Все надежно, уверяет команда по продвижению продукта каждый раз, когда в анкету добавляются новые вопросы. «Профессор Вайзнер все проверил». Это изводит меня, как боль в животе, но приходится признать, что прогресс есть — к последней неделе октября «ПАКС» занимает первое место в списке «Выбор редактора» в App Store.

Даже «Роки-Маунтин Лайв» снова приглашает нас на костюмированную передачу по случаю Хэллоуина. Мы появляемся в прямом эфире в костюмах Адама и Евы — самой первой пары на свете. Феликсу это кажется безумно смешным. За сценой, пока мы ждем своего выхода, Миллер, обернутый гирляндой из искусственных листьев, отправляет заявление о поступлении в Брауновский университет. Я наблюдаю за тем, как он тянется к клавише на ноуте, расправляет плечи и глубоко вдыхает. Словно он здесь один и вокруг не носятся, толкаясь, режиссеры, звукооператоры и бог знает кто еще. Но Миллер находится отдельно от всех, в своем собственном мире. У меня мелькает мысль, что было бы здорово встретиться с ним там. Миллер касается клавиши кончиком пальца и выдыхает. Улыбается. Потом поднимает голову и встречается взглядом со мной. Улыбка тут же сходит с его лица.

Наше коммерческое предложение хорошо продается; если смотреть со стороны, мы — это «искренне, безумно, глубоко». Вот они мы, на виду у всех, — теплое тело Миллера прижимается к моему, его рука придерживает меня за плечи, сам он, когда смеется, не сводит с меня глаз, как будто хочет убедиться, что мне тоже смешно. После той первой ошибки он безупречен. Остроумный, внимательный, очаровательный. Подшучивает над собой, превозносит меня — и всегда с улыбкой. Все его обожают. После каждого интервью, веб-серии, поста в соцсетях интернет гудит от комментов его фанаток.

Давайте поговорим про МИЛЛЕРРРРА????

Эй, @rodev, если когда-нибудь передумаешь насчет Миллера, готова забрать его себе.

Единственная причина, по которой я не загружаю себе «ПАКС», — это то, что Миллер не может стать моей парой.

А я, та самая девчонка, которой принадлежит Миллер, наблюдаю, как он отодвигается от меня, едва мы оказываемся за сценой. Резко отводит взгляд, словно отрывает пластырь, и уходит, не сказав ни слова. Он научился так хорошо притворяться, что даже я иногда ему верю. Бывают редкие мгновения, когда я забываю, что за показным Миллером, который меня любит, скрывается Миллер настоящий, ненавидящий меня.

На камеру Мо влюбляются все сильнее, но в реальной жизни между нами по-прежнему — темная, ледяная пропасть. Вдвоем мы повисаем в безвоздушном пространстве, где просто-напросто невозможно дышать.

* * *

В начале ноября, в пятницу, когда мы с Миллером после учебного дня направляемся к его машине, Джаз присылает нам сообщение в общий чат. Марен шагает рядом с нами, у нее на шее болтается неизменный фотоаппарат. Она рассказывает, что в выходные собирается в Денвер слушать в клубе живую музыку. Ее пригласила Отем, которая учится на первом курсе Колорадского университета. Это здорово, но я безумно, отчаянно ревную. Как только мы подходим к машине, Миллер отпускает мою руку. Марен счастлива и без меня, а я несчастна с Миллером, дома спит Вера, принявшая обезболивающее, и папа по два раза на дню заговаривает про колледж.

Джаз спрашивает:

Когда у вас зимние каникулы?

Мы с Миллером одновременно достаем телефоны и читаем ее сообщение.

У нас интересные планы на ваш счет в Нью-Йорке. Утренняя передача «Тудей-шоу». Джимми Фэллон. И еще МНОГО ЧЕГО. — Она продолжает набирать. — Мы хотим вывезти вас туда на неделю и провести сразу несколько мероприятий. #МОФОРЕВЕР.

Я оглядываюсь на Миллера. Он прочитал сообщение раньше и смотрит на меня поверх крыши машины.

— «Тудей-шоу»? — В его голосе слышится радостное удивление, хотя мы сейчас настоящие и ни перед кем не притворяемся.

— Стоп. — Марен переводит взгляд с меня на Миллера и обратно. — Что?!

— Нас приглашают на «Тудей-шоу», — объясняю я и перечитываю сообщение Джаз, чтобы убедиться, что это по правде.

«Получилось», — мелькает в голове. «Селеритас» у нас в кармане.

— Вы поедете в Нью-Йорк? — взвизгивает Марен, хлопая меня по руке.

— Мы поедем в Нью-Йорк, — улыбаюсь в ответ я.

* * *

Потом я мчусь домой, пылая, как фитиль фейерверка, и папа гасит меня одним твердым энергичным «нет».

Моя главная ошибка — до меня уже дошло — заключается в том, что я не спросила у него разрешения, а поставила перед фактом, что на каникулы мы едем в Нью-Йорк.

Когда я вбегаю на кухню, он варит суп и одновременно болтает с дядей Хардингом, плечом прижимая телефон к уху. Дверь в комнату, где теперь живет Вера, чуть-чуть приоткрыта.

— Нас пригласили на «Тудей-шоу»! — выпаливаю я, на ходу скидывая рюкзак, обувь и куртку и оставляя за собой подобие дорожки из хлебных крошек, по которой можно проследить весь мой путь. — И к Джимми Фэллону. И Джаз написала, что там еще много всего! Мы поедем на зимние каникулы, на целую неделю, и сделаем все сразу, и тогда «Селеритас» просто не сможет пройти мимо «ПАКС». Мы будем везде, мы…

— Вы будете везде, — повторяет папа, перебивая меня. Он поднимает голову от кастрюли с супом, и я нервно сглатываю, внезапно вспоминая, что пока еще ребенок и не могу самостоятельно решать многие вопросы. — Нет-нет, — говорит папа, поймав мой взгляд, — продолжай, Ро, не буду тебе мешать. Ты сама купишь себе билеты на самолет или это должен сделать я? И ты в одиночку отправишься на другой конец страны? Без меня и без Веры?

Я смотрю на приоткрытую дверь. За ней темно — чернота с фиолетовым оттенком. Вера почти все время спит. Днем приходит медсестра, чтобы дать ей лекарство и поговорить с папой. Теперь Вера очень редко ужинает вместе с нами.

Лучше всего она чувствует себя утром, когда я перед уходом в школу проскальзываю в ее комнату, которая на рассвете кажется синей, и присаживаюсь на краешек кровати. Иногда она еще спит, и тогда я стараюсь не будить ее. Иногда рассказываю, как дела с «ПАКС», или описываю еженедельное специальное предложение в «Бобах», или показываю какую-нибудь черно-белую фотографию, сделанную Марен. Почти всегда я вспоминаю, как в детстве засыпала у нее дома и как она будила меня, проводя по лбу прохладной ладонью. Она шептала: «Возвращайся, Рози. Возвращайся ко мне из страны снов». Как же мне хочется разбудить ее точно так же, вызвать из тех мест, куда она уходит, с той же легкостью, с какой можно вызвать из сна.

— Извини, — говорю я папе. — Попробую снова. Я не должна была… Я должна была спросить у тебя разрешения. Но это так круто… — Я запинаюсь, увидев такой знакомый жест — его упрямо выдвинутое плечо. — Я ведь могу поехать, да?

— Нет, — отвечает папа без всякого выражения. — Вокруг столько всего происходит, а эта штука отнимает у тебя всю твою жизнь…

— Это не штука! — Надо было дать ему договорить, но я не выдерживаю. — Я создала приложение. Я им горжусь. Оно раскручивается, и мне надо довести это дело до конца, и я не понимаю, почему ты меня не понимаешь.

— Я понимаю. — Папа наконец-то смотрит мне в глаза. — Разница в том, что я понимаю и многое другое, а понятно ли это тебе — я уже не уверен.

— О чем ты?

Он хочет что-то сказать, но передумывает. Качает головой и отворачивается к своему супу, не ответив.

— Ты решил не замечать меня? — спрашиваю я, шагнув к нему. Его спина под футболкой напряжена. — Своего единственного ребенка, который сделал что-то, что нравится другим, и гордится собой? Может быть, тебе тоже надо гордиться, но вместо этого…

— А теперь послушай меня, — рявкает он, и я давлюсь словами. У нас в семье не принято повышать голос, папа почти никогда не кричит. Его карие глаза, того же оттенка, что и у меня, вспыхивают, как лучинки для растопки. — Я люблю тебя. Ты самое ценное, что у меня есть, Ро.

Я отшатываюсь, испуганная этим резким переходом между гневом и произносимыми словами.

— Я горжусь тобой. А если ты думаешь, что я не прав, то это только потому, что не видишь того, что вижу я. И я поступаю так именно потому, что люблю тебя. — Его брови сходятся в темную черту. — Ясно тебе? За последние несколько месяцев ты настолько погрузилась в «ПАКС», что уже не хочешь видеть ничего вокруг себя. Но здесь происходят события, которые тоже должны для тебя что-то значить. — Он указывает на комнату Веры. — Это во-первых. Во-вторых, колледж. Я не требую, чтобы ты полностью переключила на это свое внимание, но хотя бы отчасти — должна. И пока ты живешь в этом доме, ты не можешь просто прийти и заявить, что улетаешь куда бы то ни было. Сначала необходимо посоветоваться со мной. Ты меня поняла?

Суп кипит, из-под крышки с шипением вырывается пар и клубится у папы за спиной, словно он только что восстал из глубин ада.

— Я вижусь с Верой каждый день. — Я говорю жалобно, будто извиняюсь, потому что мне действительно надо извиниться.

— Да? Надеюсь, что этого и правда достаточно, Ро. Потому что… — Он замолкает, не отводя от меня взгляда.

Я знаю, папа хотел сказать: «Потому что ее скоро не будет», но не стал продолжать, потому что он — мой папа и никогда не подчеркивал мою вину слишком жестко.

— Потому что она тебя тоже любит, — договаривает он наконец. — И хочет участвовать в твоей жизни.

— Я тоже хочу, чтобы она участвовала в моей жизни. — Мой голос предательски срывается.

Папа подходит и крепко меня обнимает. Я прижимаюсь лицом ко впадинке между его плечом и грудью, и мир вокруг темнеет. Я тысячи, тысячи раз утыкалась в эту впадинку, чтобы поплакать, но сейчас мои глаза сухи. Слезы польются только тогда, когда я осознаю все до конца.

— Вера не выздоровеет, если делать вид, что она не больна, — спокойно и мягко говорит папа у меня над головой. Но я не хочу это слышать, пусть он лучше кричит. — Болезнь не уйдет от того, что ты притворяешься, будто ее не видишь. Я понимаю, ты не хочешь видеть, но это невозможно.

Отступив назад, я тру глаза и щеки.

— Я не притворяюсь, просто была очень занята. Просто… у меня школа, и XLR8, и интервью, и у Марен новая подруга, в общем, все вместе. Очень много всего. И я просто. Занята.

Папа внимательно смотрит мне в лицо, переводя взгляд с моего левого глаза на правый и обратно. Словно прикидывает, который быстрее поддастся и позволит ему заглянуть внутрь. Но я смотрю в ответ спокойно и прямо, и он сдается.

— Ну ладно.

— Обещаю, — говорю я, хотя сама не очень понимаю, что именно.

Мне кажется, что я предаю и папу, и себя.

— Ну ладно, — повторяет папа. Он поворачивается к супу и так долго молчит, что я уже не жду продолжения. Но в тот момент, когда я собираюсь уйти, он наконец говорит: — Ты можешь поехать в Нью-Йорк, но должна вернуться к Рождеству. И в обмен на мое разрешение тебе придется подать заявление в колледж. — Наши взгляды встречаются, и он добавляет: — Ради меня.

— Папа… — начинаю я, но он вскидывает ладонь.

— Я хочу, чтобы у тебя были все возможности, Ро. Весной решишь, что тебе нравится больше всего. Я не буду тебе мешать, но хочу, чтобы у тебя был выбор.

Тут из глубины дома доносится слабый Верин голос.

— Рози? — зовет она. — Ты дома?

И, больше не споря, не объясняя папе, что выбор уже сделан, я иду к ней.

21

Мой папа — шеф-повар с классическим образованием, владелец бизнеса, в будущем, возможно, хозяин ресторана, — всегда терпеть не мог День благодарения. «В нашем доме каждый день праздник живота», — горячится он всякий раз, когда я завожу об этом разговор. Он ненавидит очереди в продуктовых магазинах, толпы туристов, снимающих дома на озере. Честно говоря, по-моему, папа, который с такой любовью относится к еде, считает унизительным для себя отмечать этот праздник обжорства. Так или иначе, но все свое детство в День благодарения я возносила благодарность не за стоящую передо мной еду, а за возвышающиеся вокруг горы.

Каждый год мы проходим по одному и тому же маршруту, делаем петлю длиной в девять километров по лугу, раскинувшемуся неподалеку от заброшенного шахтерского городка, где до сих пор стоят сгнившие деревянные конструкции без окон. Иногда мы встречаем других отдыхающих. Иногда это выросшие дети, которые приехали навестить родителей и решили прогуляться, пока дома готовится праздничный обед. Иногда — студенты, которые не успеют за такой короткий срок съездить домой в другой штат. Одинокие путники, глядя на которых я мысленно спрашиваю себя: неужели им не с кем провести день? Или они хотят побыть здесь одни, наедине с планетой?

Но чаще всего на дороге только мы с папой. Листья мерно похрустывают под нашими ногами, прозрачный зимний воздух остужает и очищает легкие. У нас с собой кофе в термосах, и над осинами разносится густой, басовитый папин смех. Что бы ни случилось, этот день всегда проходит одинаково.

Пока однажды все не переворачивается с ног на голову.

Утром в День благодарения Веру увозят в больницу во второй раз. К нам приезжают, когда я еще сплю, и папа не делится подробностями — спасибо ему. Мы стоим на крыльце, и его рука на моем плече — единственное, что удерживает меня на месте. «Скорая помощь» отъезжает без сирены — медсестрам удалось стабилизировать Верино состояние, и сейчас раннее утро, и, в конце концов, праздник. По праздникам никто не должен слушать звуки сирены.

Затем папа идет к машине, позволяя мне самой решить — остаться дома или ехать с ним. Отвечая, я чувствую, как закипают слезы, и сразу жалею о сделанном выборе.

— Я останусь.

Папа, кивнув, уезжает.

Марен дома вместе со всей семьей, собравшейся по случаю праздника, — к ним приехали две мамины сестры из Омахи, папин брат и целая толпа двоюродных братьев и сестер. И еще бабушки и дедушки. Сойер, единственный член моей семьи, с которым я более-менее регулярно общаюсь, практически пропала с радаров после того, как нашла себе пару. А Миллер — представления не имею, что он делает. Мы говорим только о том, что имеет отношение к «ПАКС».

Короче, я остаюсь одна.

Я возвращаюсь в дом, но даже Эстер, свернувшаяся клубком на папином месте на диване, от меня отворачивается. Стоит глубокая тишина, но в голове все кричит на разные голоса. Моя семья, в которой и так не хватало матери, распадается на части. Вера тоже меня бросит, и ничего тут не поделаешь.

В этот момент звякает телефон, пришло сообщение от приложения «ПАКС».

С Днем благодарения! У нас появилась новая категория: количество внуков. Заполни анкету, чтобы узнать результат.

Я смотрю на экран, пока не начинают слезиться глаза. Затем снимаю с гвоздика у двери ключи от пикапа. Через сорок минут я уже за городом и иду одна по дороге Дня благодарения.

Вера находит меня в лесу. Ветер вздыхает среди ветвей, и в их шорохе я, как это ни удивительно, слышу ее голос. Она возникает передо мной не такая, как сейчас, а такая, какой я хочу ее запомнить.

Она сидит за старинным столом у себя в кабинете, больше похожем на библиотеку, окруженная со всех сторон книжными полками, и разговаривает по телефону с кем-то из преподавателей факультета. Очки на переносице немного приспущены, и Вера подмигивает мне, одновременно задумчиво мыча в трубку. На журнальном столике стоит разобранная на части модель человеческого мозга, и я кручу эти части в руках, пока папа не заходит за мной после работы, вожу пальцами по изгибам, напоминающим на ощупь складки на коже бесшерстных кошек.

А вот Вера охает на переднем сиденье пикапа, который подарила мне на шестнадцатилетие, — ржавой жестянки с механической коробкой передач, которой я училась управлять несколько месяцев. Вера так крепко стискивает ладони, что белеют костяшки, но молчит, позволяя мне учиться на собственном опыте, а только так я всегда и учусь. А когда я наконец-то ухвачу суть, когда сделаю великое открытие — пойму, как отпускать сцепление и нажимать на газ, — она захлопает в ладоши и скажет: «Я знала, что вот сейчас у тебя получится».

И, конечно, это лето. Жаркими днями мы сидели у нее на веранде, обсуждая «ПАКС». Вера не сразу поняла, в чем смысл игры, поскольку никогда не играла в бумажную гадалку, но, когда я объяснила, рассмеялась и назвала это детской доской визуализации. Манифестацией.

— Как ты думаешь, получится? — спросила я, покачивая кусочки льда в стакане с чаем. Вера заваривала его в огромной банке с резиновым ободком, стоящей на солнце на краю террасы. — Ну, теоретически. Если идеально правильно подобрать вопросы, которые помогут узнать характер и воспитание человека, можно ли будет предсказать его будущее?

— Предсказать может кто угодно и что угодно, — проговорила Вера. Меня всегда бесила и одновременно восхищала эта ее манера отвечать, вынуждающая собеседника как можно четче формулировать мысли. — Вопрос в том — насколько точно?

— Ну хорошо, — сказала я. — Если составить анкету, как я предложила, сможем ли мы предсказывать будущее людей с высокой степенью точности?

— Теоретически да, — ответила Вера.

Я перестала крутить лед в стакане.

— А практически?

У нее заблестели глаза. Она уже была больна, но не так тяжело, как сейчас.

— Попробуем выяснить?

Я довольно улыбнулась. Вера была лучшим напарником в любом преступлении, вообще во всем.

— Ага. Думаю, стоит попробовать.

С июня по август я проводила у нее каждый день. Мы тщательно продумывали вопросы, перечитывали их по десять, двадцать, пятьдесят раз. Я потеряла счет книгам, которые Вера давала мне читать, и статьям в интернете, к которым у нее сохранился доступ с университетских времен. Она не облегчала мне задачу, хотела, чтобы я понимала, что делаю. Я не спала ночами, составляя программу, а в девять утра приходила к Вере. Она ждала меня с завтраком и беседой о человеческом мозге.

В «ПАКС», куда ни глянь, — везде следы Вериной работы. Без нее приложения просто не было бы. Но когда Веру предало собственное тело, я превратила наш летний проект в нечто, чего она не собиралась делать. Я верю в приложение — в его первоначальный вариант, состоящий из четырех категорий, который помогала разрабатывать Вера. Но каждую неделю мы добавляем что-то новое. Каждую неделю мой алгоритм корежит профессор Блейз Вайзнер, незнакомец, живущий за тысячи километров отсюда. Вместо него со мной должна работать Вера. Всегда — Вера и я.

Я думаю об этом, поднимаясь в гору и чувствуя, как горят легкие. И тут приходит сообщение от папы.

Она останется здесь.

Он не поясняет, на какой срок.

Мы сможем навестить ее, как только ее переведут в отдельную палату.

Навестить. Как будто Вера — чужая или тетя, живущая в другом штате. Как будто надо заранее назначать встречу и записывать дату в календаре. Как будто она навсегда по-настоящему уехала от нас.

Телефон снова жужжит, но вместо нового сообщения от папы приходит эсэмэска от Феликса.

В День благодарения Феликс присылает сообщение в общий чат мне и Миллеру. Я останавливаюсь.

Я только что получил шокирующую информацию.

На экране подпрыгивают три точки, и я жду продолжения, гадая, смотрит ли сейчас на экран своего телефона Миллер, находящийся в девяти километрах от меня.

Информацию о том, что через две недели в старшей школе Свитчбэк-Ридж состоится зимний бал. А шокировало меня то, что НИ ОДИН ИЗ ВАС не сообщил мне об этом.

Я медленно усаживаюсь на промерзшую, покрытую густой травой землю. Ни за что. Нет, нет, ни за что.

Вы понимаете, насколько это будет странно выглядеть, если вы не пойдете? Вместе???

Вы идете. Подробности обсудим в понедельник.

Возможно, мы пришлем фотографа.

Пауза. Очень тихо, не считая крика пролетевшей гаички.

Счастливого Дня благодарения, Мо.

22

Бал устраивают в субботу, а значит, уже к двум приходит Марен, чтобы вместе подготовиться. Папа в «Бобах», Вера в больнице, и дома стоит тишина.

— Как она? — входя, спрашивает Марен.

Я прекрасно понимаю, о ком речь, но внутри сидит глупое желание дистанцироваться от вопроса.

— Кто?

— Вера, — отвечает Марен. — Когда она вернется домой?

Она не вернется. Я знаю. Вера в больнице уже шестнадцать дней, и каждый раз, когда я навещаю ее, я вижу, что от нее остается все меньше и меньше. Но перепуганное существо внутри меня отвечает по собственной воле:

— Думаю, скоро.

— Это хорошо.

Марен с улыбкой тянется ко мне. Но я последнее время стараюсь ни с кем не обниматься. Миллер не считается — это работа, и во время объятий с ним я внутренне закрываюсь. Но обнимать Марен и, тем более, папу — слишком опасно. Прижавшись к кому-то, очень легко разрыдаться. Я боюсь, что, оказавшись в кольце их рук, утону в слезах и печали.

Я вся сжимаюсь, и Марен тут же делает шаг назад.

— Отем заедет за нами в шесть, — говорит она. — Миллер будет ждать нас на пристани?

— Нет. — Я со вздохом машу рукой, предлагая подняться в мою комнату. — Я говорила ему, но он считает, что это будет выглядеть подозрительно. — Старшая школа Свитчбэк-Ридж всегда проводит зимний бал в «Снежной ягоде», ресторане, расположенном прямо посреди озера; там огромные, от пола до потолка, окна с видом на воду. В прошлом году мы с Марен ходили на бал вдвоем. В этом году… — Он заедет за мной домой, тоже в шесть.

— Ну такой благонравный мальчик, сил нет. — Марен кладет поперек моей кровати чехол со своим платьем. — У вас костюмы в одном стиле?

— Еще чего. — Плюхнувшись в рабочее кресло, я смотрю, как она расстегивает молнию на чехле. Феликс хотел подобрать нам наряды в одном стиле, но тут я уперлась рогом. Это ведь не было официальным мероприятием «ПАКС», и я категорически отказалась смешить всю школу парными костюмами. — Понятия не имею, что он наденет.

— Итак. — Марен эффектным жестом достает платье из чехла. Оно длинное, до пола, и шелковистое, цве́та расплавленной меди. — Я пойду в этом.

— Супер, — улыбаюсь я.

Марен бросает платье на кровать и, подойдя, легонько дергает меня за кудрявую прядь.

— Но сначала волосы, — говорит она. — Ты ведь дашь мне их выпрямить?

Я почти никогда не выпрямляю волосы; непредсказуемые и непослушные кудряшки — часть меня. Но Марен обожает это волшебное превращение, и у нее хватает терпения разглаживать их целый час.

Я пожимаю плечами, и она расплывается в улыбке.

Я все еще в тренировочных штанах, когда появляется Миллер, — как и следовало ожидать, раньше времени. Подходя к шкафу, чтобы достать платье, я слышу, как он хлопает дверцей машины. Марен уже готова — волосы собраны в высокую прическу, медное платье горит в свете солнечных лучей, заглядывающих в окно.

— Я открою, — говорит она, вставая с кровати. Потом смотрит в окно и хохочет. — Господи, Ро.

Она подзывает меня взмахом руки, и мы вместе следим за тем, как Миллер идет по подъездной дорожке. Его волосы зачесаны назад, в руках — пластиковая коробочка, но главная фишка — на нем смокинг.

— Нет, — выдыхаю я, и Марен снова хохочет, откинув голову назад.

— Да, — смеется она. — Тот самый позорный фрак с «Илиады». Блин. Но Миллер в нем отлично выглядит, правда?

Он подходит к дому, и я отступаю от окна.

— Он выглядит как Миллер, — говорю я.

Марен подталкивает меня, проходя мимо:

— Единственный и неповторимый.

Не то что бы она совсем не права. Если только в том, что это имеет какое-то отношение ко мне.

Едва Марен спускается по лестнице, как звонят в дверь, и вскоре до меня доносятся их голоса.

Я достаю Верино платье фасона шестидесятых годов — цвета бургунди, с короткими рукавами, пышной юбкой и бантом на вырезе. Вера подарила его мне на шестнадцатилетие: «Я подумала, что оно должно тебе понравиться». Но я ни разу его не надевала, оно казалось мне слишком нарядным. Сейчас я, стоя перед зеркалом, застегиваю молнию на боку и расправляю юбку. Мне отчаянно хочется, чтобы сегодня вечером она была рядом со мной.

— Ро, ты идешь? — окликает снизу Марен. — Отем уже выехала пять минут назад.

Я тянусь к зеркалу, смахиваю с щеки упавшую ресницу. Мои волосы такие гладкие, как будто не мои, и я вдруг ощущаю себя не только в чужом платье, но и в чужом теле.

Провожу ладонью по мягкой полоске шрама и говорю себе: «Вот ты где».

Внизу Миллер открывает свою коробку. К моему ужасу, внутри оказывается букетик цветов.

— Ой, нет, — ахаю я.

Миллер оборачивается и, увидев меня, замирает. В облегающем черном смокинге он кажется даже выше, чем всегда. Волосы еще слегка влажные. Миллер окидывает меня взглядом, как будто что-то ищет.

— Ты выглядишь…

— Восхитительно, — договаривает Марен.

— Не похоже на себя, — заканчивает он.

— Ну спасибо, — фыркаю я, как будто всего пару минут назад не думала о том же. Пройдя через комнату, я вынимаю букет из коробки. Он очень нежный — несколько фиолетовых цветков аквилегии в окружении зеленых листочков. Я ловлю себя на мысли: Вере понравилось бы. — Почему ты не сказал, что купишь цветы? У меня для тебя ничего нет.

— Как-то не подумал, что об этом надо заранее предупреждать, — отвечает Миллер. — Мы же идем на танцы. Люди всегда так делают.

«Мы не люди, — думаю я, — мы психи».

— Сейчас соорудим, — бодро говорит Марен, оглядываясь и щелкая пальцами. — Э-э-э-э…

Ни единого цветка в поле видимости. Декабрь вообще-то.

Марен направляется на кухню, и я, положив букетик на стол, следую за ней. При виде того, как она тянется к папиным душистым травам в горшочках, у меня вырывается стон.

— Нет-нет, — говорит она, выдергивая стебельки из земли и собирая их в некое подобие букета, — получится очень симпатично. Это будет наикрутейшая бутоньерка из кинзы.

Марен связывает веточки обрывком бечевки и протягивает мне безопасную булавку. В этот момент снова звонят в дверь.

— Наверное, Отем, — говорит она, глядя поочередно на меня и на Миллера. — У вас все хорошо?

— Хорошо — сильно сказано, — бурчу я.

— Да, — отвечает Миллер.

Марен убегает, а я делаю шаг к Миллеру, выставив перед собой булавку.

— Постарайся не до крови, — говорит он, и я закатываю глаза.

Чтобы приколоть бутоньерку к лацкану смокинга, приходится подойти к нему вплотную. Я даже чувствую запах одеколона, которым он надушился, как дурак. Я наклоняю голову, стараясь ровнее приколоть веточки, а Миллер вскидывает подбородок повыше, лишь бы нам не коснуться друг друга. Наверняка еще и дыхание затаил.

Прикрепив бутоньерку, я делаю шаг назад. Это чудовищно — пучок слегка пожухших веточек базилика, кинзы и розмарина.

— Извини, — говорю я и тут же жалею об этом.

С какой стати я извиняюсь? Это ведь все не по-настоящему, откуда же мне было знать, что он принесет цветы.

— Все нормально. — Он косится на свою грудь. — Пригодится, если угощение окажется пресным.

Я, не сдержавшись, фыркаю от смеха. Миллер тоже слабо, едва заметно улыбается, но тут же спохватывается и прячет улыбку.

— Приехала! — восклицает Марен, и мы оба поворачиваемся.

В дверях стоит высокая худощавая девушка в черном брючном костюме с глубоким острым вырезом на груди. Она улыбается Марен, а потом — я не успеваю отвернуться, — они бросаются друг к другу. Оглядываюсь на Миллера, но он изучает свои ботинки.

— Это Ро, — представляет меня Марен, пропуская Отем в дом. — И ее парень Миллер.

— Конечно, я знаю Ро и Миллера, — говорит Отем и крепко, как будто мы знакомы тысячу лет, обнимает нас по очереди. Ее темные волосы расчесаны на прямой пробор и заправлены за уши. — Кто же их не знает? Крутой смокинг, — кивает она Миллеру.

— Илиадный, — вставляет Марен.

— Какой? — непонимающе сводит брови Миллер.

— Ты надевал его на презентацию своего проекта, — напоминает Марен. — Тогда, в августе.

— А, точно. — Он косится на меня. — Ну да, это мой единственный парадный костюм. Пришлось купить его в прошлом году, когда тетя выходила замуж второй раз. Но он такой дорогой, что мама категорически отказалась покупать еще один костюм. — Окинув себя взглядом, Миллер пожимает плечами: — Видимо, это навсегда.

— Значит, ты всегда и везде будешь одет лучше всех, — с улыбкой говорит ему Отем. — Не вижу в этом проблемы. — Она тянет Марен к двери. — Пошли скорее, я хочу танцевать.

Глядя на них, я чувствую, как у меня сжимается горло. Миллер пытается обойти меня, чтобы последовать за девчонками.

— У меня двухместный автомобиль, — оборачивается к нам Отем. — Мы можем поехать отдельно или?..

— Я довезу, — отвечает Миллер, доставая из кармана ключи, и на ходу подталкивает ко мне коробку с букетиком. — Места хватит всем.

Я прикрепляю букетик к запястью, окидываю взглядом цветы и выхожу следом за остальными.

23

Отем на заднем сиденье болтает всю дорогу до озера. Понятно, почему она нравится Марен — веселая, здорово рассказывает всякие истории и так непринужденно касается моего плеча в разговоре, будто мы с ней давние подруги. А когда она изображает, как заказывала в ресторане блюдо под названием «Устрицы Роки-Маунтинс», Миллер хохочет так, что я его не узнаю.

Остановив автомобиль на парковке, он оборачивается к Отем и что-то говорит ей с широкой доверчивой улыбкой, но я даже не слышу слов, потому что вдруг осознаю, что не видела Миллера таким ни разу с того момента, как мы начали наш проект. Что мне чужда его радость и я сама в этом виновата. Мне не принадлежат ни смешливые лучики в уголках его глаз, ни порозовевшие щеки, ни открытая улыбка. Отвернувшись, я открываю дверцу машины. Такой Миллер — совсем другой. Он переходит вслед за мной на тротуар и берет меня за руку, протягивает билеты мистеру Гупте, но никогда еще он не казался мне таким далеким, как сейчас.

В «Снежной ягоде» красиво, как в сказке. С деревянных стропил в темной вышине потолка свешиваются огоньки гирлянды, столы для коктейлей застелены белыми скатертями, окна с видом на озеро расписаны в уголках морозными узорами. Желтая луна висит над самой водой. Не успеваем мы оглядеться, как Отем уже бросает куртку возле стола и тащит Марен танцевать. Фотоаппарат подпрыгивает на ремешке у Марен на шее.

— Смешная она, — говорит Миллер, провожая девчонок взглядом.

Я поднимаю голову и вижу, что он улыбается.

— Угу. Вижу, что ты это искренне.

Он озадаченно морщит лоб:

— Ро, ты что…

— Нет, — перебиваю я. — Это, наверное, шутка?

Прямиком к нам, разрезая толпу старшеклассников, движется Феликс. На нем пиджак в тончайшую полоску.

— Вы что тут делаете? — спрашивает Миллер.

Феликс обходит одиннадцатиклассницу в пышной юбке.

— Я тоже рад вас видеть, — отвечает он, поправляя галстук. — Фотограф не смог прийти, а я не уверен, что вы сделаете приличные снимки. — Феликс окидывает нас по очереди внимательным взглядом и замечает бутоньерку. У него отпадает челюсть.

— Миллер. Только не говори, что у тебя на груди сорняки.

— Душистые травы, — поправляет Миллер.

— Но почему? — Феликс смотрит на него, потом на меня. — Почему ты не дала мне стильно вас одеть?

Миллер вскидывает брови:

— Хотите сказать, мне не следовало надевать смокинг?

— Конечно нет, — машет руками Феликс. — Ты в нем похож на заблудившегося друга жениха.

— Вы, кажется, хотели пофотографировать? — перебиваю я, и они оба поворачиваются ко мне. — Так фотографируйте скорее.

— Жестко, — замечает Феликс, но берется за фотоаппарат. — Давайте выйдем на пристань. Я там присмотрел одну романтичную электрическую гирлянду.

Мы с Миллером тащимся на пристань, привычно взявшись за руки. Делаем это на автомате, не задумываясь. Позади раздаются какие-то возгласы — нас нагоняют Марен и Отем.

— В чем дело? — окликает Марен. — Вы что, уходите?

— Фотосессия, — объясняет Феликс. — Хотите с нами?

— Определенно да, — отвечает Отем.

И мы все идем на пристань фотографироваться при температуре минус один градус. Отем и Марен хихикают, скачут с ноги на ногу и трут друг другу руки, чтобы согреться. Когда я прижимаюсь к Миллеру, чтобы сфоткаться возле ледяного поручня, Феликс, указав на девчонок, спрашивает:

— А нельзя ли немного повеселее? Как они?

— Ну так, может, вам их и сфотографировать, — говорю я.

Феликс опускает фотоаппарат.

— Почему такое настроение, Ро?

— Нет никакого настроения, — бормочу я, чувствуя, что раскисаю.

Последние силы, которые помогали мне держаться, выветрились на холоде. Я хочу домой, немедленно и бесповоротно. Хочу, чтобы там меня ждала Вера. Хочу быть с тем, кто любит меня на самом деле, без притворства.

— Как скажешь, — ворчит Феликс, просматривая снимки. Едва он отводит объектив, Миллер делает шаг в сторону, чтобы не прикасаться ко мне. — Я получил, что хотел, и уношу свою старческую задницу из этого молодежного столпотворения. — Он оборачивается к Отем и Марен: — Вы двое были очаровательны.

Они обмениваются улыбками, затем Феликс кивает нам с Миллером:

— Веселитесь. До скорой встречи.

Мы летим в Нью-Йорк через восемь дней. У нас договоренность об участии в двух ток-шоу, а также о трех личных интервью с разными журналами. Уже забронированы номера в отеле неподалеку от площади Таймс-сквер. Обычно я думаю об этом с радостным волнением, но сейчас чувствую лишь усталость.

— Можно спросить? — прерывает молчание Отем. Кроме нас четверых на пристани никого нет, холодный ветер разметает снег по деревянному настилу. Мы с Миллером стоим на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и я обхватила себя за плечи, чтобы хоть немного согреться. — Это по правде?

— Что по правде?

Она почти виновато пожимает плечами и поводит рукой перед Миллером и мной.

— Ну, я подписана на тебя в инстаграме[11]. Смотрю фотографии, интервью, и Марен говорила, что у вас все по-настоящему, и все такое, только…

Больше всего меня удивляет то, что Марен не выдала Отем нашу тайну. Я тут же мысленно упрекаю себя за это удивление. Что не так? Все-таки Марен — моя лучшая подруга.

— Только что? — спрашивает Миллер с непроницаемым выражением.

— Только я не знаю, верить ли в это, — отвечает Отем. Марен бросает на меня озабоченный взгляд, но Отем еще не договорила. — Между вами точно что-то есть, только не похоже на любовь.

«Нас спалили, — думаю я. — Конец». Начинаю сбивчиво бормотать:

— Ну, это просто…

— А что такое любовь, по-твоему? — спрашивает Миллер. Он спокоен, как всегда, как будто этот разговор не разрушает нашу тайну и все, что было сделано за несколько последних месяцев.

— Ну не знаю, — задумывается она. — Поцелуи, наверное. А вы даже ни разу не поцеловались.

Я смотрю на нее и чувствую боль, словно кто-то воткнул мне в грудь нож.

— Отем, — натянуто смеется Марен, — перестань.

И тут на мои щеки ложатся ладони Миллера. Они кажутся очень теплыми по сравнению с зимним воздухом на берегу озера. Я еще смотрю сквозь полумрак на Отем, но Миллер разворачивает мое лицо к себе. Его взгляд мимолетно встречается с моим, потом он наклоняет голову. Он целует меня очень осторожно, будто боится мягким прикосновением губ причинить боль — мне или себе.

Подняв наконец голову, Миллер смотрит не на меня, а на Отем.

— Ну что, может, теперь пойдем внутрь? — Его голос спокоен и невозмутим, словно для него это ничего не значит — да так, наверное, и есть на самом деле. — А то мы тут околеем.

У Марен приоткрылся рот от удивления. Отем смеется в темноте, и мы все направляемся к дверям. Но тут у меня в сумке звонит телефон. Я, все еще ошарашенная, нащупываю его и вижу на экране четыре буквы: «Папа».

Я замираю, и кровь отливает у меня от сердца. Я знаю, еще не ответив, еще не услышав его голос. Всего в нескольких шагах, из дверей «Снежной ягоды», доносится музыка. Но вокруг меня внезапно наступает полная, абсолютная тишина.

— Папа?

Марен слышит и оборачивается, удерживая Отем. Миллер идет сзади — может быть, а может быть, его нигде нет, может быть, он ушел. Я смотрю на свои туфли и глупо думаю о том, что больше никогда не надену их без мысли об этой минуте.

— Ро, — говорит папа. Вокруг него шумно. — Ты еще на озере?

— Да. Где ты?

— Я… — Он запинается, но я уже знаю. — В больнице. Я понимаю, что у вас танцы. Понимаю. Я… Ро, кто-нибудь может подвезти тебя сюда?

Я моргаю, не сводя глаз с туфель. Лакированная кожа, блестящая в свете волшебной гирлянды.

— Она… — Я не могу произнести это слово; оно застревает в горле, как будто отказывается находиться в этом мире вместе со мной. Я тоже не хочу, чтобы оно было здесь. Умерла.

Но папа понимает.

— Пора, милая, — говорит он.

— Хорошо, — отвечаю я, хотя все совсем не хорошо. — Хорошо. Еду.

Я убираю телефон в сумку, и Марен делает шаг ко мне.

— Ро. — Ее голос доносится откуда-то издалека, как со дна колодца. — Вера?

Я сглатываю. Втягиваю в себя воздух. Поворачиваюсь в своих блестящих туфлях. Миллер все-таки шел сзади — прямо передо мной оказывается черно-белая стена его груди.

— Мне надо идти, — говорю я, пытаясь его обойти.

— Куда? — Марен бежит за мной. — Ро, что случилось?

— Она… — Я бросаю взгляд на подругу и умолкаю. Смотреть ей в лицо так же опасно, как обниматься. Я не выдержу. — Не могу говорить.

— Ничего. — Марен кладет руки мне на плечи, и я понимаю, что меня трясет. — Я поняла, это ничего. Ты едешь в больницу?

Я киваю, и где-то вдалеке голос Миллера переспрашивает:

— В больницу?

— Я вызову «Убер», — говорю я, высвобождаясь из ее рук. — Мне надо…

— Нет, мы все поедем. — Марен оглядывается назад, и я знаю, что она машет Отем, стоящей где-то у нее за спиной. — Мы едем с тобой.

— Нет, — твердо говорю я. — Оставайтесь и веселитесь. Я не хочу… — Подбираю слова и одновременно вбиваю в приложение «Убера» название больницы. Я не хочу делиться этим ни с кем. Мне самой пока непонятно, как существовать в том, что происходит, тем более не хочется находиться в этом с кем-то. Я смотрю на Марен. — Пожалуйста. Останьтесь.

— Ро. — У нее вытягивается лицо. Ты не справишься одна.

— Справлюсь, — отвечаю я, не веря себе. — Мне надо ехать.

— Нет. Мы с тобой, — заявляет Марен. — Я только сбегаю за куртками, мы с Отем оставили их внутри. Это займет всего…

— Мне уже пора. — Мой голос звучит неожиданно громко.

— Я тебя отвезу.

Откуда-то возникает Миллер, вытягивает у меня из пальцев телефон и убирает в мою сумку. Я двигаюсь слишком медленно, чтобы ему помешать.

— Ты не обязан, — говорю я, но он уже берет меня за руку и поворачивает к своей машине.

— Знаю, — отвечает он. Поднявшийся ветер распахивает его смокинг. — Марен, встретимся на месте.

Марен что-то кричит из темноты, но я не слышу. Мы доходим до середины парковки, когда нас окликают. Я поворачиваюсь и вижу голову Феликса, которая высовывается из окна ближайшей машины.

— Вы что, уходите? — недоверчиво вскрикивает он. На водительском месте кто-то сидит, но сквозь затемненные стекла не разглядеть. Мотор включен, видимо, они уже собирались уезжать. — Вы не можете сейчас уйти, вам надо поизображать пару хотя бы час…

— Мы уходим, — отвечает Миллер.

Он по-прежнему держит меня за руку и, когда я тяну его к машине, идет за мной.

— Стоп-стоп-стоп. — Голос Феликса заглушается порывом ветра, я едва слышу, как хлопает дверца его машины.

Мы добираемся до универсала, и я хватаюсь за ручку. Мне плевать на Феликса; мне плевать на все — я только хочу попасть туда, куда направляюсь.

— Ребята, стойте.

Я ныряю в машину, и Миллер закрывает дверцу. Теперь их голоса звучат приглушенно. Внутри жуткий холод, и я съеживаюсь, чувствуя, как меня бьет дрожь.

— Бал едва начался, — говорит Феликс. — Меня от вас удар хватит. Неужели так трудно побыть вместе всего один вечер, даже не…

— Мы сейчас не можем изображать Мо, — отвечает Миллер. Он открывает дверцу водительского сиденья, и на меня веет ледяным воздухом. — Мне надо отвезти Ро в больницу.

— Больницу? — голос Феликса становится выше на пару октав. — С ней все в порядке.

— Это с ее… — Миллер умолкает, и я понимаю, что он подбирает слово. Моя соседка, член моей семьи, моя сообщница во всех делах. Моя Вера. В конце концов Миллер решает не объяснять. Он просто говорит: — Извините, нам надо ехать.

— О господи. — Я не смотрю на Феликса, но и без этого отлично представляю отчаяние на его лице. — Ну ладно. Я еду с вами.

24

— Хитрость, — сказала Вера, — заключается в том, что, если очень плотно приклеить скотч, под него не затечет краска.

Склонившись над плечом Миллера, она наблюдала, как он налеплял крест-накрест две полоски малярного скотча на хрупкую яичную скорлупу. Лепил сосредоточенно и увлеченно, высунув язык от усердия. Нам было девять, стоял апрель.

— Когда вы окунете яйцо в краску, скотч закроет от нее скорлупу. — Проведя рукой по волосам Миллера, Вера перешла ко мне. — Когда краска высохнет, снимете скотч и посмотрите, какой получился узор.

Я пыталась сделать яйцу улыбку, складывая ее из маленьких кусочков скотча, и переживала из-за торчащих острых уголков. Вера склонилась ниже:

— Не обязательно делать все идеально, Рози.

Миллер вскинул голову и посмотрел через стол на мое творчество.

— А по-моему, все идеально, — сказал он. — Яичный смайлик.

— Нет. — Я показала ему поверхность. — Посмотри, рот весь в уголках.

— У меня тоже, — ответил он и, оскалив зубы, потянулся через столешницу, как будто хотел укусить за руку.

Я со смехом отпрянула.

— Ты же не яйцо, — сказала я. На столе между нами валялись мармеладки, шоколадные яйца и прочие пасхальные радости, которые Вера покупала мне, а папа запрещал.

Миллер высыпал в рот горсть зеленых мармеладок и проговорил с набитым ртом:

— А если бы я был яйцом, ты со мной все равно дружила бы?

Я потерла подбородок, делая вид, что размышляю.

— Наверное. Но тогда мне пришлось бы катать тебя повсюду. Или я смастерила бы тебе вагончик, прицепила его к своему велосипеду и возила бы тебя за собой.

— Какая роскошная жизнь, — заметила Вера, ставя на стол поднос с чашками, в которых плескались краски разных цветов. — Возможно, нам всем лучше стать яйцами.

— Только крутыми, — заявил Миллер.

Вера поставила перед каждым из нас по пять чашек — два радужных ряда. Резко и остро запахло уксусом. Я немного закашлялась, глядя на Миллера.

— А то мы можем друг друга разбить, — объяснил он.

Больница пахнет дезинфекцией так же резко и остро, как уксус. Воспоминание, вызванное запахом, настолько сильно затягивает меня в прошлое, что, поднимаясь на лифте, я смотрю на пальцы, как будто ожидаю увидеть на них пятна краски. Конечно, они чистые, а руки — бледные и трясущиеся.

Миллер стоит рядом на небольшом расстоянии. Не касается меня, но загораживает от Феликса, который следовал за нами всю дорогу и сейчас устроился у стены лифта вместе с высоким мужчиной в черном бушлате. Пока ему хватает ума помалкивать.

Вера находится на этаже, выделенном под хоспис, в дальнем конце больницы. Я никогда не покидала Колорадо, практически не видела мира, но все равно точно знаю — это самое ужасное место на планете. Свет в коридоре тусклый, голоса приглушенные. Из палаты в конце холла выходит женщина-врач, она что-то сообщает папе, а потом уходит. Он застывает в дверном проеме, не поднимая головы.

Не знаю, что ожидает меня внутри. Не понимаю, как ноги несут меня к папе, но они идут сами. Неожиданно я оказываюсь возле него; он крепко сжимает мое плечо и говорит что-то Миллеру. Я не слышу или не хочу слышать.

В палате спит Вера. Там горят все лампы, и я вижу, как приподнимается и опускается под одеялом ее худая грудь. Я подхожу, сажусь на единственный стул возле кровати. «Запоминай, — кричит голос внутри меня. — Запоминай, запоминай, запоминай». Я вижу ее в последний раз. В последний раз мы дышим одним воздухом. Я разрываюсь между желанием запомнить все до мельчайшей подробности и желанием отвернуться, вообще не запоминать ее такой, какая она сейчас.

Ее рука лежит поверх простыни, и я тянусь, обхватываю пальцами ее тонкую кисть. Ее кожа прохладная и сухая. В какой-то момент я чувствую ее пульс, но тут же понимаю, что слышу свой собственный пульс — быстрый, лихорадочный — только свой.

— Как ты, малышка?

Я поднимаю голову. На папе джинсы и худи, в которых он ходит, сколько я себя помню.

— Что случилось? — спрашиваю я шепотом, как будто подробности ее состояния — рак с метастазами, тело, настолько ослабевшее, что уже как бы и не ее, — поддержат меня. Как будто что-то может придать всему этому смысл.

Папа не успевает ответить, потому что Вера вдруг охает. Я с ужасом оглядываюсь, но ее глаза по-прежнему закрыты. Аппараты вокруг начинают хором пищать, как будто рассерженно кричат: «Уходи, уходи, уходи!» Я встаю со стула, и тут же вбегают медсестры; они окружают кровать, и я больше не вижу Веру.

— Только один посетитель в палате, пожалуйста, — торопливо говорит одна.

«Уходи». Но я, словно окаменев, смотрю на спину одной из медсестер, будто надеюсь увидеть Веру сквозь нее.

— Ро, — произносит папа. Его голос звенит, как хрупкий весенний лед. — Подожди в коридоре. — Он кладет мне руки на плечи, подталкивая к двери. — Все в порядке, малышка. Подожди в коридоре.

Все не в порядке, и мы оба это знаем. Он берет мое лицо в ладони и целует меня в щеку, убирает прядь со лба, как у маленькой. Потом смотрит на Миллера и снова на меня:

— Иди.

Миллер замер в дверях. Он распустил узел галстука; пучок кинзы на булавке поник. Я не могу смотреть на его лицо, а выйдя в коридор, понимаю, что не могу смотреть вообще ни на что. У меня перед глазами все расплывается, стены наползают на дверь. Феликс с приятелем стоит у стены, я чувствую их взгляды и вздрагиваю, когда он протягивает ко мне руку.

— Бедняжка, — шепчет он, и слоги звучат в такт с писком аппаратов в палате.

Медсестры за дверью громко переговариваются, и я закрываю уши ладонями.

— Ро, — произносит Миллер. Я его едва слышу. — Посмотри на меня.

Я не реагирую, и тогда голос звучит громче:

— Эй. Ро.

«Я не могу дышать», — думаю я. «Все, что здесь происходит, — неправильно, вообще все», — думаю я. «Мне нужно в лес», — думаю я.

Но я не могу уйти. Меня держит ожидание горестного события, которое я должна увидеть своими глазами. Никогда не прощу себе, если уйду, хотя совсем, совсем, совсем не хочу это видеть. Нет никакого обходного пути, придется пройти напрямик.

— Ро, посмотри на меня, — повторяет Миллер.

Наверное, он говорит громче или стоит ближе, но я наконец поднимаю взгляд.

— Эй, — твердо произносит он, когда я смотрю ему в глаза.

Мне знаком этот спокойный взгляд; он может быть только у Миллера, который всегда был тверд, как скала в океане, и неизменен, как воздух. Я чувствую слезы, текущие по моим щекам, но так отстраненно, словно это чужие слезы. Но я не отворачиваюсь от Миллера. Такое ощущение, будто он принес мне мой лес прямо сюда: ветер, колеблющий листья, сердцебиение земли, которое он нащупывал ладонью, когда нам было по пять лет. Я начинаю дышать.

— Случится самое худшее, — говорит Миллер. Между нами сохраняется расстояние, и он не прикасается ко мне. — Надежды нет. Это невозможно и невыносимо, и ты пройдешь через это.

Он не говорит, что все в порядке. Не говорит: «Но ты пройдешь через это». Он дарит мне правду — если мне удастся через это пройти, то лишь «и». Со мной будет все в порядке, и я буду убита горем. И то, и другое — правда.

— Марен и Отем все еще ждут машину, — говорит Миллер, а я думаю: «Кто?» Все, что произошло сегодня, все, что происходило всю мою жизнь, было как будто не со мной. — Тебе что-нибудь нужно?

Я, моргая, смотрю на него в свете больничных флюоресцентных ламп. Я не знаю, чего я хочу. Знаю только, что должна пережить эту ночь, как-то просуществовать в этом теле, пока все будет происходить. В Вериной палате продолжают завывать аппараты.

— Пойдем, — говорит Миллер, когда я не отвечаю.

Он берет меня за локоть, ведет к стулу у стены. Только сев, я смутно ощущаю, что ногам стало легче, и опускаю на них глаза. Дурацкие каблуки.

— Принести тебе воды? — спрашивает он. — На первом этаже есть кафе. Или чаю?

— Мы можем сходить. — Я встречаюсь взглядом с приятелем Феликса. Он высокий, смуглый и дружелюбный. — Принесем попить.

Феликс, у которого губы плотно сжаты, кивает. Замявшись на мгновение, он подходит ко мне, гладит меня по волосам.

— Мы скоро вернемся, ладно?

Я киваю. Когда они уходят, Миллер присаживается передо мной на корточки, чтобы смотреть глаза в глаза. Только теперь я наконец понимаю, чего я хочу, но никак не могу произнести.

— Миллер, — шепчу я. — Останься.

Еще несколько мгновений он смотрит на меня, ожидая продолжения, но я молчу, и тогда он садится на соседний стул. Как и тогда в детстве, когда я распорола руку, со мной совсем невесело. Но всю ночь, — когда я беззвучно плачу, и когда вхожу и выхожу из Вериной палаты, и когда появляются, а потом уходят Марен и Феликс, — Миллер остается со мной.

25

Прощальная проповедь проходит через неделю в той самой церкви, где поженились когда-то мои родители. Присутствуют Марен, Миллер со своими родителями и несколько папиных сотрудников из «Бобов». Феликс пришел вместе со своим приятелем Греем, который принес мне чай в больнице. Бывшие Верины коллеги по университету заняли задние скамьи.

Прощальную речь за нас с папой произносит пастор, поскольку мы оба не знаем, что сказать. Для меня похороны — то, что обычно происходит у кого-то другого, и сейчас, оказавшись одним из главных действующих лиц, я совершенно теряюсь. Вера была веселой, изобретательной и необыкновенно умной. Эта странная, тихая, почтительная церемония ей абсолютно не соответствует. Я все жду, когда она придвинется ко мне на скамье, легонько толкнет меня локтем, шепнет на ухо что-то смешное, и я по-поросячьи хрюкну от смеха. Но этого не происходит.

— Ей бы совершенно не понравилось, — говорит Миллер, когда мы стоим на парковке по окончании проповеди.

Я сижу на капоте папиного пикапа, наблюдая, как он жмет руки каким-то людям, которых я вижу впервые в жизни. Такое впечатление, что никто не знает, ни как вежливо удалиться, ни когда все это должно закончиться. Как будто тот, кто попрощается первым, разрушит чары или разобьет нам сердце.

Миллер опирается на бампер возле меня.

— Ты в порядке?

— Ты прав, — говорю я, избегая ответа. Мне приятно слышать, что наши мнения совпадают. — Ей бы это не понравилось. Мероприятие, устроенное совместными усилиями папы и пожилой малознакомой племянницы, совсем не в Верином духе. — Думаю, что, если бы все не произошло так быстро, Вера придумала бы собственный сценарий прощания, ни капли не похожий на эту проповедь.

— И что бы она, по-твоему, придумала?

Я смотрю на Миллера, в его глазах отражается вечернее солнце. Всю эту неделю никто не заговаривал со мной о Вере, как будто все боятся напомнить о ее смерти. Но разве я могу забыть об этом хоть на миг? И сейчас принимаю вопрос Миллера с благодарностью, ведь единственное, чего мне хочется по-настоящему, — это говорить о Вере.

— Придумала бы какие-нибудь соревнования, — отвечаю я, и Миллер улыбается. — Типа кто вскарабкается по шесту. А в конце эстафеты зарыла бы наследство — кто придет к финишу раньше всех, тот его и получит.

Он смеется, и я тоже невольно улыбаюсь.

— А я думаю, она попросила бы сжечь все студенческие работы на огромном погребальном костре, — говорит Миллер, опираясь локтем на капот. Он сегодня в рубашке и брюках. — Она терпеть не могла проверять тетради.

— Это точно. — Я со вздохом откидываю голову назад. — Умела она пожаловаться.

— Но она любила студентов, — продолжает Миллер. — Я уверен, что она была отличным преподавателем.

— Самым лучшим.

Мы смотрим друг на друга, и в беспросветной темноте последних дней словно лопается крошечный золотой пузырик. Еженедельную передачу с Мо отменили, но утром мы все равно улетаем в Нью-Йорк. Рука Миллера чуть-чуть приподнимается, как будто он хочет коснуться меня, но успевает себя остановить.

— Мне больно оттого, что ее больше нет, — говорит он, и мы оба отводим глаза.

— Да, — шепотом отвечаю я. С противоположной стороны парковки на нас оглядывается папа. — Мне тоже.

Когда все наконец-то расходятся, мы с папой садимся в пикап и целый час едем в Национальный парк Роки-Маунтин. Не снимая траурную одежду — черный костюм, черное платье, — мы натягиваем трекинговые ботинки и за двадцать минут доходим до водопада Альберта-Фоллс.

Об этом попросила Вера в своем завещании, помимо распоряжений насчет дома и остального имущества. Это была ее последняя просьба: «После того как меня похоронят, пусть Рози и Пит пойдут и посмотрят на что-то прекрасное». Никаких шестов, конкурсов и зарытого наследства. Но именно этот поход наконец-то полон смысла.

У водопада уже делают снимки несколько групп туристов. Сейчас середина декабря, но солнце сияет, тропы не засыпало снегом, и в парке по-прежнему многолюдно. Папа указывает мне на плоский камень, выступающий над водопадом, и я иду за ним, усаживаюсь рядом на пыльном выступе. Внизу, как всегда, шумит и бурлит вода.

— Я тебя люблю, — произносит папа, и у меня сжимается горло. Он оглядывается на меня, и я молча киваю, потому что не могу говорить. — Вот, это тебе от нее. — Он достает из кармана куртки конверт и протягивает мне. — Она хотела, чтобы ты прочитала его здесь.

На бумаге Вериным идеальным округлым почерком выведено: «для Рози». Всю жизнь я видела надписи, сделанные ее рукой, у нее дома — на списках продуктов, на полях студенческих работ.

— Я не уверена, что смогу, — отвечаю я.

Папа обнимает меня, и мы молча сидим несколько долгих минут. После того, как письмо будет прочитано, я уже никогда не узнаю от нее ничего нового. Она больше не скажет того, что я еще не слышала. Закрыв глаза, я поднимаю лицо к солнцу.

Рози,

Ты прочитаешь это после того, как я уйду, в окружении великой земной красоты, сидя рядом с папой — человеком, который любит тебя больше всего на свете. По крайней мере, я надеюсь, что ты будешь читать мое письмо именно так, — но ты всегда умела ловко обходить мои планы.

Мне столько всего нужно тебе сказать, но я устала и понимаю — нам с тобой не хватит никакого последнего разговора, чтобы обсудить все, что хочется. Всю свою взрослую жизнь я изучала людей, но никто и ничто не вызывало у меня того удивления, какое я испытывала, наблюдая за тем, как ты растешь; слушая тебя и разделяя с тобой твои мысли. Ты сама по себе чудо.

То, что ты сделала с «ПАКС», — потрясающе. Это могущественная задумка, выросшая из вопросов, которые тебе хватило мужества задать. Можно ли запрограммировать людей, как роботов? Предсказуемы ли мы настолько же, насколько они? Во многом — да, предсказуемы. Вот почему твое приложение работает. С научной точки зрения ты сделала все правильно.

Но поскольку дальше ты пойдешь без меня, хочу предупредить: мы не только роботы, которыми выглядим благодаря твоему алгоритму. Всегда будет существовать пространство, отделяющее нас от компьютеров, серая зона, в которой под влиянием новых друзей, неизбежных неожиданностей и любви в нас будут происходить изменения. Я не один десяток лет занималась бихевиоризмом и все равно столько еще всего не понимаю о людях. В нас так много нюансов, которые невозможно просчитать заранее, но именно это и делает нас людьми.

Не забывай, что мозг очень пластичен. Твои ответы на вопросы анкеты будут меняться в зависимости от того, что ты в данный момент любишь и чего хочешь. И ты сама начнешь меняться. В тебе будут происходить не всегда предсказуемые изменения. Возможно, это пугает, но пугает по-хорошему.

Тебе предстоит побывать разными людьми, и пока даже невозможно догадаться — какими. Как бы мне хотелось быть с тобой, Рози, чтобы увидеть все версии тебя! И я совершенно уверена, что любила бы каждую новую версию еще сильнее, чем предыдущую.

Навсегда и еще дольше —

Вера

26

Новости я узнаю утром в понедельник от Сойер. Сообщение приходит, когда мы стоим в очереди на предполетный досмотр в аэропорту. Историю еще не опубликовал таблоид TMZ, не запостил телеканал «Е!» и на телеэкранах еще не засияло «Доброе утро, Америка» с новостями в бегущей строке.

В первом сообщении написано лишь:

Вот дерьмо!

Я читаю эти слова, с трудом продираясь сквозь туман в голове, бессонница притупила восприятие. Всю ночь я пролежала, глядя в потолок и обдумывая Верино письмо. «С научной точки зрения ты все сделала правильно». Но теперь, когда ее нет, и предупреждение — последнее, что она мне оставила, я не могу избавиться от мысли, что сделала что-то не так. Как же мне хочется с ней поговорить!

Джаз подталкивает меня к сотруднику безопасности, и я торопливо достаю удостоверение личности. В этот момент снова жужжит телефон.

Хейз порвал с Джози. На той неделе он тайком от нее прошел анкетирование на «ПАКС-паре» и встретился с предсказанной девушкой, а вчера вечером бросил Джози и ушел к ней.

Пока я смотрю на сообщение, Миллер тянется к пластиковой коробке, потом кладет туда ботинки. А я все смотрю.

— Все в порядке? — интересуется он.

Я, хлопая глазами, протягиваю ему телефон. Он тянется к экрану, пробегает взглядом сообщение.

— Это твои друзья?

— Хейз Хокинс, — говорю я. — Джози Свит. Она — одна из инфлюенсеров «ПАКС».

Миллер лишь отрицательно мотает головой. Он знает поименно и в хронологическом порядке всех древнегреческих титанов и их потомков, но имена двух знаменитостей — тех самых, которые были названы самой стильной парой на прошлогоднем Met Gala, чей поцелуй на красной дорожке «Грэмми» стал популярнейшей гифкой, — ни о чем ему не говорят.

Тогда я сую телефон Джаз. Она читает, позабыв, что расстегивала худи, и реагирует как надо: с каждым словом ее глаза распахиваются все шире и шире.

— Черт, — восклицает она и, выхватив у меня телефон, передает его Феликсу. — Этот договор мы на фиг потеряли.

Из нас четверых только Феликс по-настоящему осознает размер катастрофы. Только он всем нутром чует назревающую бурю.

— Это серьезно, — говорит он, обводя взглядом Джаз, Миллера и меня.

С той ночи в больнице Феликс относится ко мне с особой заботой. Шлет эсэмэски, чтобы узнать, как дела, заправляет за ухо выбившуюся прядь волос и вообще обращается со мной с такой добротой, какой я от него не ожидала. Но сейчас он не пытается смягчить смысл происходящего.

— Ребята, все плохо.

* * *

К тому времени, когда мы прошли контроль и сели в поезд, Джаз уже дозвонилась до Эвелин. Она так быстро тараторит, что я могу разобрать только обрывки фраз: «…опубликуй заявление… твердо на своей позиции… ожидаемый сопутствующий ущерб…». Во мне зреет зерно сомнения, которое заронила Вера, — ежесекундно пробиваются все новые и новые побеги.

Сойер пишет мне:

Она в отчаянии. Так рыдала в телефон, что я с трудом понимала, что она говорит. Кажется, эта девица — официантка из Санта-Моники.

Я понимаю, что она имеет в виду: Хейз Хокинс бросил любимицу всей Америки Джози Свит ради какой-то безвестной официантки. Я уже на нервах, поэтому пишу:

Нет ничего плохого в том, что она официантка.

От Сойер приходит ответ:

Само собой, дело-то не в этом. А в том, что он уходит от самой лучшей девушки на свете к большому вопросительному знаку???

Поезд с гудением мчится по туннелю, холодный ветер бросает волосы мне на глаза. Джаз продолжает тараторить, а Феликс лихорадочно листает соцсети и стонет каждые две секунды. Автоматический голос мурлычет: «Поезд прибыл к выходам А, B, С». Двери открываются, и я выхожу в толпу следом за Миллером, все еще глядя в телефон.

Когда поезд резко трогается с места, я отшатываюсь, и Миллер меня ловит. Он протягивает руку, чтобы прижать меня к себе, а я убираю телефон в карман и льну к Миллеру, обхватывая его за пояс. Я ощущаю сквозь тонкую ткань его футболки, как он дышит, — ребра под ладонью поднимаются и опускаются. Мы тысячи раз делали так на людях — Миллер обнимал меня рукой за плечи и расстояние между нашими телами сокращалось.

Но сейчас, на платформе, Миллер гладит меня по руке большим пальцем — вверх-вниз, вверх-вниз. Медленно, словно хочет в этот безумный миг сохранить устойчивость, вернуть нам спокойствие движений. Одной рукой я держусь за него, в другой сжимаю ручку чемодана; когда поезд ныряет за угол, Миллер обхватывает меня крепче, чтобы я не упала.

«Это притворство», — напоминаю я себе. Все — то, как он тянулся ко мне на похоронах; как поддерживал за талию в очереди на контроль службы безопасности; даже то, что ночью в больнице он казался мне единственной надежной опорой, — все это не по правде. Мы только притворяемся. Каждое мгновение, касаясь друг друга, мы лишь делаем вид.

Но, подняв лицо, я вижу, что Миллер уже смотрит на меня. А затем, опустив голову, он вдруг целует меня в висок. Кажется, это единственный светлый момент за всю последнюю неделю.

«Это притворство, — думаю я. Закрывая глаза и вдыхая полной грудью первый раз с того момента, как покинула дом. — Притворство, притворство, притворство».

Весь полет Джаз занята тем, что составляет ответы для соцсетей, поэтому в курс дела нас вводит Феликс.

— Съемки начнутся сегодня в пять вечера, — сообщает он, перегнувшись через спинку сиденья перед нами и тыча ручкой в листок бумаги, который сует нам под нос. На самом верху написано: «Джимми Фэллон — "Тунайт-шоу"». — Надо как можно скорее получить багаж и добраться до центра, чтобы хватило времени на прически и макияж. — Феликс косится на сидящую у окна Джаз, которая тихо бубнит что-то про себя. — Вас могут спросить про Джози и Хейза. Джаз подготовит вам ответы, так что просто придерживайтесь скрипта.

Я бросаю взгляд на Миллера, и мы оба киваем.

— Во вторник пресса, — продолжает Феликс, скользя ручкой вниз по листку. — В десять «Вог», потом перерыв на обед, в два часа «Пипл». — Он обводит ручкой «Тудей-шоу». — Самое важное. Вы должны как следует отдохнуть и подготовиться. Никаких тайных побегов из отеля, никаких прогулок по ночному городу. — Феликс многозначительно поднимает брови и смотрит на нас по очереди. — Это понятно?

— Я даже не знаю, куда идти, — отвечает Миллер. — Никаких проблем.

— Будь на твоем месте кто-то другой, я решил бы, что ты водишь меня за нос, — говорит Феликс, потом поворачивается ко мне. — Ро?

Честно говоря, еще месяц назад я обязательно сбежала бы. Прокатилась бы в час ночи на метро до конечной станции, слопала бы за доллар кусок пиццы или просто всю ночь гуляла по улицам, чтобы потом можно было говорить, что я это сделала. Я никогда не выезжала за пределы Колорадо, не летала на самолете, не оказывалась без присмотра в незнакомом месте. Но последнее время бойкая особа у меня внутри несколько притихла, ее подвинула другая, слишком измученная горем, чтобы пускаться на ночные приключения. Без Веры весь мир потерял былую яркость.

— Не беспокойтесь за меня, — говорю я Феликсу. — Я буду спать.

Он всматривается в меня, и на его лице так ясно читается сочувствие, что я отворачиваюсь.

— Ну хорошо, — произносит он и, откашлявшись, возвращается к расписанию. — Следующее интервью в четверг утром, затем летим домой к Рождеству. Вопросы есть? Естественно, перед каждым мероприятием мы будем обсуждать все более подробно.

Вопросов нет, и Феликс, бросив на меня последний взгляд, усаживается на свое место. Миллер достает из рюкзака книгу, что-то по курсу английской литературы и композиции, мне про это ничего не известно. Он приоткрывает ее, затем вытягивает длинную руку и включает лампочку над нашими головами. Круг теплого света ложится на его колени и освещает страницы.

— Миллер, — окликаю я, и он поднимает голову. Его указательный палец лежит на верхней строке, придерживая место, где он читает. Знакомая до боли картина. — А какие у тебя были результаты по другим категориям?

Он моргает, и на его щеки ложатся длинные тени от ресниц.

— Результаты «ПАКС»? — Я киваю, и он закрывает книгу. — А у тебя какие?

— Разработчик программного обеспечения. — Ответить на это проще всего. Двигатель гудит, Джаз — в наушниках, и мы говорим слишком тихо, вряд ли кто-то услышит. — Сан-Хосе. Детей нет.

Миллер смотрит на свои руки, проводит подушечкой большого пальца по корешку книги. Я слежу, как поднимается и опускается его грудь, как выравнивается дыхание.

— Профессор, — говорит он и смотрит на меня. — Сан-Хосе. Двое детей.

Слова тяжело падают между нами. Лицо Миллера — как закрытая дверь, за которой находится то, что он не хочет мне показывать.

И внезапно до меня доходит — мой алгоритм с дефектом. Причем не только мутировавшая версия от XLR8, которую наскоро скроили без меня, но и оригинальная. У пары должны быть одни и те же дети, но один партнер может хотеть троих, а другой — ни одного, и в результате они сойдутся на среднем арифметическом. То же самое и с местом проживания. «ПАКС» не знает о совместном решении двух любящих друг друга партнеров, поскольку анкета получает информацию по отдельности от каждой «половинки». В приложении нет места для общего решения пары.

— Это просто не укладывается в голове, — тихо произносит Миллер. — Если задуматься.

— А зачем ты вообще заполнил анкету? — Мне хотелось спросить об этом с самого начала, еще в августе, когда мы оказались вместе впервые за три года. — Ты же терпеть это не можешь. Телефоны, соцсети, компьютерные технологии.

Он откидывает голову на спинку кресла, не сводя с меня взгляда.

— Потому что ты мой самый давний друг, — просто отвечает он. — Потому что это приложение создала ты.

27

Мы приземляемся в аэропорту имени Джона Кеннеди в два часа дня, то есть у нас есть три часа до живого эфира в «Тунайт-шоу». У выдачи багажа ожидает водитель в костюме и с табличкой «Мо-ПАКС». На то, чтобы пробиться через Квинс в Манхэттен, уходит целый час, и, когда мы наконец въезжаем в тоннель под Ист-Ривер, Феликс уже весь в поту.

— Нам еще надо успеть переодеться, — бормочет он, проверяя время в телефоне. — И Ро — накраситься. — Он окидывает меня взглядом: волосы собраны в пучок, даже близко ничего похожего на макияж. — О господи.

Миллер не отрываясь смотрит в окно. Мы мчимся через город, сворачиваем на Третью авеню, потом налево, на Сорок девятую Восточную улицу. Дома высятся над нами чужим серым лесом.

За вами гонится стая Джози. Смывайтесь.

Марен пишет мне с того момента, как мы приземлились, сейчас она пересылает мне серию скриншотов. У Джози самые преданные поклонницы на свете. Это в основном девушки, которые стригутся как Джози, и на рубашках у них вышиты тексты ее песен. Они ходят толпами на все ее концерты и сейчас организовали движение «#отменитьПАКС».

В твите над мемом «Выдвигаемся на рассвете» написано:

«ПАКС» украл у Джози Хейза.

В другом:

Ну это уж слишком, #отменитьПАКС за Джози!!!

Сами Джози и Хейз ведут себя подозрительно тихо. Их отношения были таким же достоянием общественности, как и любовь Мо, но расставание прошло в абсолютном молчании. Ни заявлений, ни постов, ничего. До сих пор непонятно, как эти новости просочились наружу. Но улей Джози гудит от ярости на весь интернет, жаля всех подряд. И вся их ярость направлена на меня.

С того момента, как сел самолет и я включила телефон, у меня ноет живот. Так бывает, когда знаешь, что на тебя кто-то злится, только теперь эта злость во много раз усилена интернетом. Больше всего мне сейчас хочется забраться в кровать и накрыться с головой одеялом. Но вместо этого мы вот-вот отправимся выступать на телевидении. Это прямо противоположно моему желанию.

— Приехали, — объявляет Феликс, и я поднимаю голову от телефона. — Выходим. Джаз сообщит вам о ситуации «Джози — Хейз», пока будете собираться.

Миллер берет меня за руку, и Феликс проводит нас сквозь огромные двери огромного здания. Как раз перед тем, как мы заходим внутрь, я вижу через плечо Миллера девушку с плакатом.

«#отменитьПАКС — написано на нем гневно-красными буквами. И ниже: — Кто такая эта @rodev, чтобы предсказывать наше будущее?»

* * *

— Мои первые гости… — Джимми перекрикивает аплодисменты зрителей в студии. — Звезды технологической индустрии, можно сказать, неофициальная первая пара Америки и самое очаровательное зрелище из всех, какие мы видели… Прошу, Мо!

Феликс подталкивает нас обоих, и мы с Миллером выходим на сцену — держимся за руки и машем. Я вроде бы улыбаюсь, но в то же время словно наблюдаю за происходящим откуда-то сверху. Вижу, как моя крошечная, размером с муравья, фигурка семенит к Джимми Фэллону и садится на диван. «Сколько людей в этом зале на меня злы?» — думаю я, щурясь на зрителей.

Миллер обнимает меня одной рукой, я скрещиваю ноги в идеально сшитых черных брюках, которые велел надеть Феликс. Еще на мне белоснежная блузка с пышными приспущенными рукавами, украшенными таким количеством складок, как будто ее моделировал архитектор. «Стиль разработчика приложений, — пошутил Феликс, застегивая на мне застежку-молнию. — Ты главный игрок. Миллера оденем попроще». Миллера он нарядил в голубую рубашку из фактурной ткани точно под цвет глаз. Заставил его три раза переодеваться, пока не подобрал самую подходящую.

— Я давно с нетерпением ждал этой встречи, — громко и с улыбкой говорит Джимми на публику.

«Как можно выступать вот так каждый день?» — думаю я.

— Ребята, вы — звезды. В это трудно поверить. Сколько вам лет? Вы ведь еще в старшей школе учитесь?

— Еще в старшей школе, — отвечаю я со смехом; надеюсь, очаровательным, а не истеричным. — Нам восемнадцать лет.

— Восемнадцать, — повторяет Джимми, качая головой, и смотрит прямо в камеру. — Знаете, чем я занимался, когда мне было восемнадцать? — Он делает театральную паузу, и зрители смеются. — Не-а, не скажу. Я был редкостным болваном. А посмотрите на этих двоих! — Он разворачивается, указывая на нас взмахом руки. — Невообразимо. Знаете, я ведь тоже заполнил анкету «ПАКС».

— Что, правда? — Я до сих пор каждый раз искренне изумляюсь, когда узнаю, что какая-то важная персона скачала себе «ПАКС».

— Ну конечно! — восклицает Джимми, и Миллер слегка сжимает мое плечо.

— Ро всегда так удивляется, — со смехом говорит он, — как будто не она создала самое крутое приложение на свете.

— А он красавчик, — говорит мне Джимми, кивая на Миллера.

Я изображаю улыбку.

— Знаю. — Мы с Миллером переглядываемся в свете софитов, и зрители умиленно стонут. — По-моему, вам надо поделиться с нами своими результатами анкетирования, — говорю я Джимми.

— Вы так считаете? — смеется он. — А я вот не уверен.

— Да ладно, — вступает Миллер. — Неужели вы стесняетесь?

— Нет! — вскрикивает Джимми, вскидывая руки. — Нет, нет. Ну хорошо. Ну, я не искал себе пару, поскольку, ну вы знаете… — он пожимает плечами, обращаясь к публике, — женат. Этот вопрос решен. — Тут Джимми вдруг широко распахивает глаза. Он еще не сказал ни слова, но я уже понимаю, о чем пойдет речь. — Кстати, о парах. У нас важные новости.

Он высоко поднимает брови, перекидывая нам тему, как мяч, но мы на это не ведемся и не подхватываем ее. Как велела Джаз: «Если он задаст вам прямой вопрос, отвечайте, как договорились. Но ни в коем случае не заговаривайте об этом сами».

— Джози Свит и Хейз Хокинс, — произносит Джимми. — Народ переживает. Это так печально! А что вы, ребята, думаете по поводу этой новости?

Я кидаю взгляд на Миллера, и он начинает отвечать, как было запланировано. У меня внутри все перекручивается, будто в животе завелись змеи Медузы Горгоны.

— Мы очень расстроились, узнав о разрыве, — говорит Миллер. Его голос звучит спокойно, но я плечом ощущаю, как у него колотится сердце. — Джози с самого начала активно поддерживала «ПАКС», и всегда больно видеть, как расстаются люди, которыми ты восхищаешься.

— Разумеется, — кивает Джимми, посерьезнев. — Вы полагаете, это вина «ПАКС»? Многие считают, что они не расстались бы, если бы не приложение.

— Вот тут мы не согласны, Джимми. — Я зубрила эти слова с ноута Джаз, пока Феликс возился с моими волосами и приклеивал мне ресницы, и сейчас голос почти не дрожит. — «ПАКС» лишь дает ответ на вопрос. И каждый человек сам решает, задать ли вопрос. — Я указываю на него: — Вы сами сказали, что не стали скачивать анкету, потому что женаты. Вы уже нашли свою истинную любовь. Мы очень огорчены случившимся, но «ПАКС» в этом не виноват. Хейз Хокинс сам принял решение. Вероятно, он принял бы это решение и без нас.

— Я понял вас, — кивает Джимми. — Понял. Истинная любовь — это что-то. — И он снова расплывается в довольной улыбке и показывает на нас: — Ну, вы сами знаете.

Я улыбаюсь Миллеру и придвигаюсь ближе, и зрители восторженно охают. А я выдыхаю. В этой теме я чувствую себя увереннее.

— Бурный роман, — замечает Джимми. — Было так интересно за вами наблюдать. Но мне хотелось бы знать, и, я уверен, не только мне. — Он поднимает брови и коварно улыбается. — Вы правда любите друг друга?

На миг все стихает. Такое впечатление, что вся студия затаила дыхание, а может, здесь просто нет ни единой живой души, кроме нас с Миллером.

Я смотрю на него — он сидит рядом со мной на диване в голубой рубашке, которую Феликс откопал в последнюю минуту. Вообще-то Миллер должен смотреть на меня — в соответствии со всеми лекциями, тренировками и человеческими инстинктами. Но нет. Он набирает в грудь воздуха и, глядя Джимми в глаза, говорит:

— Я всегда любил Ро.

Студия взрывается аплодисментами, избавляя меня от необходимости что-то отвечать.

— Вот оно! — крик Джимми перекрывает общий шум.

Я не отвожу глаз от Миллера, но он упорно не отвечает на мой взгляд.

Джимми улыбается зрителям; его улыбка застыла, как пластиковая.

— «ПАКС»: твое будущее у тебя в подсознании! Загружайте приложение из App Store, ребята. Ро, Миллер! — Джимми снова машет. — Спасибо!

Мы встаем и, держась за руки, уходим за сцену. Джаз и Феликс ждут нас с телефонами в руках. Джаз улыбается. Феликс поднимает голову.

— Отлично сыграно, Миллер, — говорит он. Миллер тут же выпускает мою ладонь и улыбается одними губами. — Ты попал в точку. Кто-то из зрителей сбросил отрывок шоу в интернет, и соцсети просто разрываются.

— И с Джози вы тоже молодцы, — подхватывает Джаз, берет меня под руку и тянет к гримеркам. Я теряю Миллера в толкучке, а когда оборачиваюсь, он уже исчез. — Было жестко, но вы справились.

— Где Миллер? — спрашиваю я, и Джаз оглядывается.

— Ушел вместе с Феликсом забирать свои вещи. Машина уже ждет, поэтому давай поспешим.

* * *

Пять минут спустя мы с Джаз покидаем гримерку, нагруженные чехлами с одеждой. Миллер и Феликс уже ждут нас у стены.

— Эй, — окликаю я, но Миллер на меня едва смотрит. Мы идем к выходу, и я вдруг замечаю, что у него сильно покраснели щеки и шея. Мне отчаянно хочется дотронуться до него. — Миллер.

Он наконец-то поднимает глаза, и в этот момент Джаз выдыхает:

— Черт…

Мы все вскидываем головы.

За двустворчатой дверью — море людей с плакатами: «#отменитьПАКС», «СПРАВЕДЛИВОСТЬ ДЛЯ ДЖОЗИ» и даже «ВИНОВАТ "ПАКС"». Они толпятся на лестнице и тротуаре, надвигаясь грозно, как прилив. Несколько охранников, растопырив руки, пытаются оттеснить толпу назад. Мне с трудом удается разглядеть за людьми нашу машину.

Феликс расправляет плечи и толкает дверь. При виде нас шум становится оглушительным, все визжат и вопят.

Я делаю шаг, но, хотя Феликс еще не открыл дверь до конца, что-то дергает меня назад. Мое запястье обхватывает побелевшая от напряжения рука Миллера.

— Ро… — Я с трудом улавливаю за криками его голос. — Встань позади меня.

28

Я встаю Миллеру за спину, но он не выпускает мою руку. Он стискивает ее с такой силой, что сводит кости и пульс отдается в венах. Вой толпы невыносим; я перестаю соображать от этого крика, не чувствую запаха города, не вижу ступенек прямо перед собой. Я слепо двигаюсь за Миллером.

Феликс бежит рысцой по узкой полоске тротуара к ожидающей машине. Джаз у меня за спиной что-то кричит, но разобрать слова невозможно; не знаю, о чем она. Поблизости только четверо охранников, они вопят, раскинув руки буквой Т. Миллер уже на середине лестницы, когда из толпы вырывается первая фанатка, закрываясь плакатом, как щитом: «РО ДЕВЕРО — НЕ БОГ».

«Сама знаю», — думаю я, и тут начинается хаос.

Я наблюдаю за этим как из-за стеклянной стены. Хлынувшая за девушкой толпа вышибает плакат у нее рук. Я вижу ужас на ее лице. Над ушами торчат закрученные баранками косы. Ей, наверное, лет шестнадцать.

Миллер резко пятится, задевая плечом мой подбородок. Отпустив мою руку, он поворачивается, чтобы прижать меня к себе. Его руки протянуты ко мне, глаза расширены, губы произносят единственный слог моего имени, и в этот момент поток людей захлестывает ступени.

Неизвестно откуда возникшая Джаз дергает меня назад за толстовку. Я спотыкаюсь, падаю и вижу снизу, как она пытается схватить за руку Миллера, но промахивается. Охранники орут. Все орут. Толпа рвется к нам, и штормовое море смывает Миллера. Его накрывает волна разъяренных тел, я отчаянно кричу, но тут он появляется снова, хватаясь за перила разделенной надвое лестницы. Он почти поднимается, когда кто-то грубо его толкает. Миллер неловко падает между чужих тел плечом вперед на бетонные ступени. Я не узнаю ни одного голоса в общем вопле, но слышу, как вскрикивает Миллер.

Этот крик пронзает меня насквозь, и я вырываюсь из рук Джаз и кидаюсь к Миллеру. Позади распахиваются двери, наружу вырывается поток охранников. Они пробегают мимо меня, размахивая огромными фонарями, громко крича в темноту, и толпа рассеивается. Наконец-то можно вздохнуть. Два охранника встают над Миллером, раскинув руки и не давая никому подойти. Я проталкиваюсь к нему и опускаюсь рядом на колени.

— Требуется скорая помощь, — резко передает один по рации. — Южный вход, верхние ступени.

— Миллер, — шепчу я, хотя знаю, что он меня не слышит — все еще слишком шумно. — Миллер.

Он лежит на боку, скорчившись, его рука согнута под неестественным углом. Глаза крепко зажмурены, лоб сморщен от напряжения. Губа разбита, и весь рот в крови, ярко-алой на фоне кожи, которая сейчас кажется серой. Я тянусь к нему, но один из охранников меня останавливает.

— Не трогайте его, — предупреждает он. — Не двигайте. Ничего не делайте до приезда скорой.

Мои руки зависают над его плечом, я чувствую себя бесполезной. Мне хочется сказать: «Я здесь. Я здесь, и у меня есть ты, и я останусь с тобой.

Только не знаю, будет ли это для него таким же утешением, каким было бы когда-то. Поэтому я молчу. Рядом появляются туфли Джаз, потом — ботинки Феликса.

— О господи, — восклицает Джаз.

Феликс спрашивает:

— Какого черта здесь произошло?

Я уже видела его рассерженным — он был в бешенстве после интервью с «Роки-Маунтин Лайв», раздражен, когда мы учились изображать любовь, истерически хохотал, согнувшись пополам, в комнате отдыха XLR8. Но я никогда не слышала, чтобы у него был такой убитый голос.

Джаз присаживается возле меня, заглядывает мне в глаза в темноте. Где-то — в другом мире — охранники разгоняют толпу.

— Скорая сейчас будет, — говорит она, и Миллер со стоном выдыхает. Его грудь быстро вздымается и падает, как от страха. Джаз тянется, чтобы положить ладонь ему на руку, но останавливает себя. — Все будет хорошо. Все хорошо. Слышишь?

— Слышу, — по слогам шепчет Миллер.

Я так рада слышать его голос, что у меня начинают трястись руки, и я прижимаю их к бетонной ступени.

— Ро, — Феликс опускается на колени, заглядывая мне в лицо, — говори с ним, ладно? Отвлекай, пока не приедет скорая.

Прошло много лет с тех пор, как я последний раз утешала Миллера, которому было больно. Раньше я всегда чувствовала, что ему нужно, мы были так близки, что я ощущала его боль, как свою. Но сейчас я словно связана по рукам и ногам временем и расстоянием, которые пролегли между нами, и уже не понимаю, нужна ли ему. Меня охватывает ужас при мысли, что, возможно, ему требуется прямо противоположное — чтобы меня не было рядом.

Но тут Миллер открывает глаза, ищет меня взглядом в темноте, и я понимаю. Понимание приходит как удар под дых — я никогда не переставала думать о нем как о моем Миллере. Это мой Миллер лежит с переломом. Когда-то мы принадлежали друг другу, и я отчаянно, до слез, хочу, чтобы все было как прежде.

— Ро, все в порядке. — Феликс сжимает мое плечо. Охранники разогнали толпу, и мы остались вчетвером. — Говори с ним, детка.

— Миллер, — шепчу я.

Его глаза закрываются, и я до крови закусываю губу. Это я во всем виновата. «Ро Деверо — не бог». Что я наделала?

— Миллер, — повторяю я уже громче, — помнишь, когда нам было семь лет, твой папа взял нас с собой на животноводческую выставку? — Он еле кивает, и я продолжаю: — Там была такая мохнатая корова породы хайленд с очень смешной длинной шерстью. Ее недавно искупали, и шерсть закрутилась колечками, а ты сказал, что если бы я была коровой, то именно такой.

«Господи, — думаю я, глядя, как он кусает губы. В темноте белеют стиснутые от боли зубы. — Еще тупее истории не вспомнила?»

— А помнишь, как ты нашел наконечник стрелы на тропе над ущельем Харрисон, — начинаю я снова. — Мы отнесли его в музей естественных наук, и нам показали хранилище в подвале, где держат разные экспонаты, не очень интересные для выставок, но слишком ценные, чтобы их выбросить. Наконечник оказался ненастоящий, но тебе все равно подарили значок полевого исследователя.

Я говорю все быстрее, торопливо бормочу, пытаясь вспомнить то, от чего ему станет легче. Колени ноют от холодного бетона.

— Помнишь, как мама первый раз прислала мне деньги? — Глаза Миллера приоткрываются на мгновение и, встретив мой взгляд, снова закрываются. — И мы сожгли их в лесу, хотя ты боялся огня, даже свечки на деньрожденном торте не любил. Ты все утро составлял ветки шалашиком, а потом мы насадили купюру на палку и подпалили, как маршмеллоу. И ты сказал, что это был самый дорогой в мире смор[12].

Дыхание Миллера замедляется; я не понимаю, — то ли он успокаивается, то ли теряет сознание.

— Помнишь, как мы в восьмом классе пекли пирог для школьной ярмарки, но забыли про нижний слой теста и только украсили уголки вверху? Миссис Моралес в столовой подцепила себе кусок, и вся начинка растеклась по ее жуткому розовому платью. А помнишь лягушку, которую мы нашли на озере? Мы назвали ее Пинатс и по очереди прятали в своих комнатах, но…

— Ро, скорая приехала.

Я не ожидала, что санитары прибудут так быстро. Миллер то и дело впадает в забытье. Не знаю, слышит ли он меня. Не знаю, будет ли с ним все в порядке.

— Миллер, — говорю я, когда санитары подсовывают руки под его тело.

— Миллер. — Они пристегивают его к носилкам.

— Миллер. Ты помнишь?

— Да, Ро. — Он отвечает так тихо, что я могла бы не услышать. Санитары поднимают его на носилках. — Я все помню.

Я встаю, иду за носилками, которые переносят к дороге. Мне хочется крикнуть: «И я! Я тоже все помню». Мигалка скорой отбрасывает на лицо Миллера и его окровавленную губу вспышки красного и синего света.

— С ним кто-нибудь поедет? — спрашивает один из санитаров, глядя поочередно на меня, Джаз и Феликса. — У нас свободно только одно место.

Феликс подталкивает меня в спину.

— Вот она поедет. — Я смотрю на него и вспоминаю ночь, когда умерла Вера. Феликс стоял в коридоре возле меня и Миллера словно часовой. Как будто охранял нас. — Мы последуем за вами.

После шума городской улицы в салоне скорой очень тихо. Два санитара, тихо переговариваясь, ставят Миллеру капельницу и фиксируют его левую руку. Один из них касается шеи Миллера, и тот пронзительно вскрикивает. Его крик отдается во мне как удар ножом в спину. На Миллере начинают разрезать рубашку, чтобы снять, и он отворачивается от меня, стиснув челюсти так, что я вижу, как под кожей бьется жилка.

Не могу поверить, что Миллер — обычный человек и что я когда-нибудь могу его потерять. Возможно, уже потеряла — сейчас, в этой скорой, в городе, который так далеко от дома.

Не успев подумать о том, что делаю, я тянусь к Миллеру, провожу ладонью по его лбу и волосам. Он весь горит. Миллер поворачивает голову и находит меня взглядом. Удивленно смотрит расширившимися черными зрачками, но тут машина подскакивает на выбоине, и он морщится, зажмуривается и больше не открывает глаза до самой больницы.

У него сломаны ключица и левая рука в двух местах. В девять часов вечера его увозят в операционную; в этот момент Виллоу уже мчится в аэропорт на рейс до Нью-Йорка. Когда я звоню папе, он еще даже не подозревает о произошедшем. «Все отлично, малышка, — говорит он, отвечая на звонок. — Вы выглядели абсолютно естественно. Я записал интервью».

Джаз и Феликс отправляются в больничное кафе выпить кофе и пообщаться с прессой. Кто-то выболтал номер моего телефона, и мне названивают со всех окрестностей Нью-Йорка. Я не отвечаю. Я жду у Миллера в палате, глядя сухими глазами в окно, пока хирурги накладывают скобы на его кости.

Я смотрю на мигающие за стеклом городские огни и говорю себе, что никто не хотел сделать нам больно нарочно. Что все эти люди, которые рванули на ступени следом за девушкой с плакатом, не планировали того, что случилось. Просто они были в ярости. Просто им было что сказать. Просто их было слишком много.

Но мне все равно страшно. И я думаю о Вере. «Дальше ты пойдешь без меня».

Наконец приносят Миллера. Он сонный и весь загипсованный, рука и плечо замотаны, как будто его готовили к долгому путешествию. Кто-то стер кровь с его лица.

— Ро, — хрипло говорит он, когда я сажусь на стул возле его кровати.

В течение следующего часа он постепенно воссоединяется с миром, то и дело проваливаясь в сон, а я не пишу ни Феликсу, ни Джаз. Сейчас он только мой.

После полуночи Миллер тянется ко мне здоровой рукой. Я сижу с прикрытыми глазами, опустив голову на кулак, которым упираюсь в его матрас. У меня завернуты рукава, и Миллер проводит пальцами по моему шраму.

— Моя очередь, — говорит он и засыпает.

Он спит спокойно всю ночь.

29

К тому времени, когда Миллер окончательно открывает глаза, я бодрствую уже несколько часов. Феликс спит на диванчике в конце коридора, а Джаз ушла в кафе дальше по улице, где лучше ловится вай-фай и крепче кофе. Уже почти семь тридцать, блеклый зимний рассвет окрашивает комнату в бледно-желтый цвет.

Миллер медленно открывает глаза, словно размышляя: «Хочу ли я очнуться в этой комнате?» В утреннем свете его радужки кажутся ярко-голубыми. Он жмурится, и я встаю, чтобы задернуть шторы.

— Какой сервис, — замечает Миллер. Его голос звучит так хрипло, как будто он наглотался камней.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, присаживаясь рядом.

— Нормально. — Он на обезболивающем, но, поворачиваясь ко мне, все равно морщится. — А ты как себя чувствуешь?

У меня сжимается горло, и Миллеру приходится ждать, когда я сглотну комок.

— Ты помнишь, нам было пятнадцать лет? — спрашиваю я. Миллер напрягается. — Я позвала тебя с собой на вечеринку.

— Ро, — тихо произносит он, — нам необязательно это обсуждать.

— Обязательно, — говорю я. За последнюю неделю у меня появилось гораздо больше вопросов, чем ответов. Но в одном я уверена твердо. — Я должна это сказать.

Миллер смотрит мне в глаза и медленно кивает:

— Хорошо.

— Я влюбилась в парня, — сообщаю я своим рукам, сложенным на матрасе Миллера в миллиметрах от него. — Влюбленность проглотила меня с головой и выплюнула совсем другим человеком — не добрым, не заботливым, не приятным в общении. — Я глубоко вдыхаю, стискивая ладони. — Когда парень пригласил меня на вечеринку, я решила, что это мой шанс, типа перейти на новый уровень. Я была дурой.

— Тебе было пятнадцать лет, — перебивает Миллер, но я вскидываю руку. Если мне не удастся высказаться сегодня, я не сделаю этого никогда.

— Я позвала тебя с собой, потому что мне было страшно идти одной. — Я поднимаю глаза на Миллера. — Потому что мы всегда все делали вместе и мне даже в голову не пришло пойти без тебя.

Миллер растерянно хлопает глазами.

— Мне трудно даже… э-э… вспоминать о том, что там произошло. — Я встряхиваю головой и отворачиваюсь, чувствуя, как зазвенел голос. — Я безобразно повела себя по отношению к тебе. И воспоминание об этом запрятано глубоко-глубоко, как самое ненавистное, что во мне есть. Я была ужасна, Миллер. — Я поднимаю на него глаза. — Я ненавижу себя за этот поступок и не могу простить себе, что повела себя так именно по отношению к тебе, своему самому лучшему другу. Мне очень стыдно, и я прошу прощения. — Я глубоко вздыхаю, содрогаясь всем телом. — А после вчерашнего, увидев тебя таким…

Миллер удерживает мой взгляд. Он такой бледный, слабый, усталый. И в этом тоже виновата я.

— Я так испугалась. — Наконец-то правда выйдет на поверхность. — И поэтому хочу, чтобы ты знал, как мне жаль. Я должна была продолжать тебе звонить. Я готова на все что угодно, чтобы исправить случившееся.

— Ро, — мягко и сочувственно произносит Миллер, — все это простительно. Мы были еще маленькие. Ничего страшного.

Но он так не думает. Если бы все было настолько просто, он не перестал бы тогда разговаривать со мной. Но, несмотря ни на что, Миллер меня утешает, хотя я не заслуживаю его доброты.

— И кроме того, — он едва заметно улыбается разбитыми губами, — я мог бы ответить на твой звонок.

— А почему не ответил?

Миллер откидывает голову, морщится, глядя на потолок, и некоторое время молчит, собираясь с мыслями. Но я жду. Этот разговор назревал три года.

— По нескольким причинам, — негромко говорит он. — Я всегда был немножко занудой, ведь правда? Никто не хотел со мной дружить. Но с тобой все было по-другому. С тобой я чувствовал себя на своем месте, я был уверен в тебе, и только одно в этом мире было ясно и понятно — мы с тобой всегда рядом. — Миллер сглатывает, продолжая смотреть на потолок. — А в тот вечер ты как будто сказала мне, что я ошибался и то, что я всегда считал бесспорной истиной, было неправдой. — Он опускает голову и смотрит мне в глаза. — Как будто и ты тоже не захотела быть со мной. И мне стало так стыдно из-за того, что я все неправильно понял, из-за того, что я думал…

Он умолкает, но не отводит взгляд. Жилка дергается у него на челюсти.

— Что ты думал? — спрашиваю я шепотом, боясь услышать ответ.

Миллер смотрит мне в глаза и глубоко вздыхает.

— Я был так в тебя влюблен, — говорит он. Его признание похоже на вздох, невольно сорвавшийся с губ. — Вечно влюблен. И вдруг увидеть…

Он не договаривает. Но он сказал: «Был влюблен». Ясно и четко, в прошедшем времени. «Я всегда любил Ро», — признался он Джимми и всей Америке. Признался ради этой хитроумной игры, в которую мы играем, ради оплаты за колледж, которую он получит в конце.

— Мне было больно смотреть тебе в глаза, — объясняет Миллер. — И чем больше проходило времени, тем… не знаю… — Он замолкает, подбирая слова. — Казалось, что уже слишком поздно или вроде того.

— Слишком поздно, — чуть слышно повторяю я. Я хотела произнести это с вопросительной интонацией, а получилось бесчувственно и безжизненно, как будто я соглашаюсь.

— Я говорил себе, что, может быть, так проще. — Миллер снова поднимает лицо к потолку, а я смотрю на его профиль. Его слова ложатся мне на сердце тяжелыми камнями. Смотрю на его темные брови, высокие скулы, знакомые очертания челюсти. На то, как он стискивает зубы, когда волнуется; например, сейчас. — Проще, чтобы тебя совсем не было в моей жизни, если мы не можем быть так близки, как я… — Он снова умолкает, но потом заставляет себя договорить: — Как я хотел.

— И что? — спрашиваю я, и он поворачивается ко мне. — Было проще?

Миллер щурится, как от боли.

— Нет, — тихо отвечает он. — Это было ужасно.

Я смотрю на свои ладони. Мне хочется сказать ему столько всего, но сейчас это невозможно. У меня так болит в груди, как будто ломается грудная клетка.

— Ты не ошибался, — тихо произношу я. — Друг с другом мы оба были на своем месте.

Большего я не в силах сказать. Я с силой вдавливаю большой палец в ладонь, и мне хочется закричать, сжаться, съежиться, превратиться в ничто. Слишком поздно.

— И ты не был занудой, — с трудом продолжаю я и поднимаю глаза. Он смотрит на меня, до боли закусив пораненную нижнюю губу. — Ты был умный, веселый и добрый. Я злилась, что ты стесняешься и закрываешься от этих дураков в школе, и считала, что мне повезло знать, какой ты на самом деле.

У меня с губ рвутся другие слова, которые так хочется произнести вслух. Я вспоминаю, как Миллер поцеловал меня на озере, как он смотрел мне в глаза у входа в Верину больничную палату, как я держала его ладонь обеими руками, когда мы мчались на скорой помощи. Но он прямо сказал: все, что могло между нами быть, умерло в гостиной Деклана.

— И ты был не такой, как все, — говорю я. — Ты был самый лучший. А я — чудовище, раз ты из-за меня стал считать себя занудой.

Миллер протягивает мне руку и поворачивает ее ладонью вверх. Я принимаю это приглашение и сплетаю свои пальцы с его пальцами.

— Ты не чудовище, Ро. — Он говорит так тихо, что я его почти не слышу. — И, если честно… — Он сжимает мои пальцы. — Единственный свой крутой поступок в детстве я совершил благодаря тебе.

Я вдруг понимаю, что больше не вынесу тепло его ладони, и убираю свою. Пальцы Миллера сжимаются по инерции. Я прячу руки под себя.

Крутой поступок. Последние четыре месяца нашего общения Миллер гораздо больше, чем просто крутой. Он спокойный, умный и честный. Целеустремленный и добрый. Он — это он, и остается собой без оправданий и компромиссов.

Миллер откашливается.

— А что произошло у Деклана?

— Ничего, — отвечаю я на автомате.

Миллер молчит. Я встречаюсь с ним взглядом и понимаю: с ним я на своем месте, ему я могу рассказать. И рассказываю.

Он слушает, закрыв глаза, а потом едва слышно выдыхает:

— Черт.

Не помню, чтобы он раньше чертыхался.

— А я бросил тебя там одну. — Миллер распахивает глаза, смотрит на меня. — Ро, прости. Ты, наверное, ненавидела меня в тот момент.

— Немножко. Но это была глупость. — Я упорно смотрю на кроссовку, которой ковыряю замызганный кафельный пол, не решаясь встретиться взглядом с Миллером. — Сначала я сама тебя оттолкнула, а потом обиделась за то, что ты ушел. Мне было безумно стыдно, и я… сама виновата.

— Нет. — Он говорит так решительно, что я поднимаю голову. — Это не ты, а Деклан виноват в том, что он сделал.

У меня до боли перехватывает горло. Я вспоминаю юбку, свою любимую, которую отдала на благотворительность, поскольку она была испоганена Декланом. Вспоминаю, как проснулась на следующее утро и поняла, что не могу без Миллера, и как у меня упало сердце, когда осознала, что его нет рядом по моей же вине.

— Извини, что позволил этому случиться с тобой.

— Ты тоже извини, — шепчу я.

Я не знаю, за что извиняюсь. Может быть, за то, что я все это устроила. За то, что украла у самой себя Миллера, который всегда был рядом. Который выслушал бы меня много лет назад, если бы я не оттолкнула его с такой силой, что он расхотел меня слушать.

— Но все могло быть хуже. Гораздо хуже. Однако обошлось.

— Тебе незачем извиняться, — говорит Миллер. — Тебе было страшно. Он поступил неправильно, а я должен был находиться рядом.

— Это был мой выбор, — шепчу я чуть слышно, повторяя его слова, сказанные еще в сентябре, когда мы ели мороженое. Мы оба сделали выбор, только я — первая.

— Ро, — окликает Миллер. Я поднимаю глаза от своего шрама, по которому водила кончиком пальца. Миллер спокойно смотрит мне в глаза, но в его взгляде скрывается что-то еще… может быть, тоска? — А чего ты хочешь сейчас?

Я чувствую, как закипают слезы. Этот разговор был настолько мучительным, как будто я сама с себя заживо сдирала кожу, чтобы показать дыру, образовавшуюся на том месте, где раньше был Миллер.

— А ты еще согласен мне что-то дать? — робко и тихо спрашиваю я.

Он начинает отвечать, и в этот момент распахивается дверь.

— О господи! — восклицает Виллоу. Она кидается к кровати, роняя на ходу куртку, зонтик и пластиковый пакет из дьюти-фри. — Милый!

— Привет, я в порядке, — говорит Миллер. Виллоу обнимает его, заслоняя от меня, покрывает его лицо поцелуями. — Мам, со мной все в порядке.

— О господи, — приговаривает она, откидываясь и осматривая его, ища следы повреждений.

Лишь убедившись, что сын цел, Виллоу поворачивается ко мне.

— Ро, — говорит она. Глаза у нее красные и опухшие, как будто она всю дорогу плакала.

Обойдя кровать, она прижимает меня к себе, и, припав к ее плечу, я наконец не выдерживаю. Мои глаза наполняются слезами. Зажав рот рукой, я вырываюсь из рук Виллоу и выбегаю из комнаты, чтобы Миллер не увидел, как я плачу.

30

Со стоянки для машин скорой помощи, где я оказалась, выбежав из здания, виден Центральный парк. Утирая слезы рукавом толстовки, я сижу на низком бетонном разделителе рядом с тротуаром. Мимо быстрым шагом проходит женщина, ее белокурый хвостик покачивается в такт шагам. Я вижу, как она, перейдя через дорогу, углубляется в парк.

Жужжит телефон — еще один нью-йоркский номер. После того, как я его отклоняю, пробивается сообщение Марен.

Как он?

Я отвечаю ей:

Проснулся. Обещали завтра отпустить.

Марен шлет розовое сердечко, затем спрашивает:

А ты как?

Я, к собственному удивлению, всхлипываю. До боли сжимаю корпус телефона, глядя, как холодный ветер качает деревья на той стороне улицы. Если честно, я чувствую себя потерянной. Сорвавшейся со скалы и падающей альпинисткой.

Веры нет. «ПАКС» посеял хаос. Мое изобретение принесло кому-то столько боли, что толпа разъяренных людей попыталась сделать больно нам. Из-за меня Миллер очутился на больничной койке в чужом городе. Миллер недостижим для меня — тоже из-за меня.

Она сделала заявление.

Телефон снова жужжит, на этот раз Джаз шлет сообщение в общий чат Феликсу, Миллеру и мне. Она бросает скриншот странички Джози Свит, где та запостила фото из «Заметок» со сплошным текстом.

Я пыталась хранить молчание до тех пор, пока не разберусь с личной драмой. Для меня имело огромное значение то, что я могу разделять с вами происходящее в моей жизни, но иногда переживания слишком свежи и болезненны, чтобы делиться ими с кем-либо. И сейчас — тот самый случай. Я не прикасалась к телефону, пытаясь успокоить свое разбитое сердце, но сейчас считаю своим долгом откликнуться на события в Рокфеллер-центре. Я четко заявляю: то, что произошло между Хейзом и мной, произошло только между Хейзом и мной. «ПАКС» тут ни при чем. Я не обвиняю «ПАКС», я не обвиняю Ро Деверо. Я действительно решила завершить свое сотрудничество с «ПАКС», но лишь потому, что так будет правильнее для меня лично, а вовсе не потому, что я считаю «ПАКС» ответственным за разрыв с Хейзом. Я благодарна вам за вашу любовь, но жестокость — это всегда плохо. Не думаю, что вчера вечером кто-то специально пытался навредить Алистеру Миллеру, и тем не менее это произошло. Меня это страшно расстроило. Я шлю наилучшие пожелания Миллеру и желаю ему скорейшего выздоровления. Будьте здоровы и любите друг друга.

Ваша Д. С.

Я трижды перечитываю заявление, смаргивая слезы. После «Тунайт-шоу» в интернете вспыхнул огненный ураган мнений о «ПАКС». Одни очарованы выступлением Миллера в шоу, другие требуют немедленно запретить «ПАКС» из-за разрыва Джози и Хейза, третьи обвиняют Джози в том, что она натравила на нас своих поклонников.

Я открываю новости — мы в ленте на первой строке: «В процессе пресс-тура "ПАКС" столкнулся с агрессией. Алистер Миллер госпитализирован». Рядом в высшей степени драматичное фото в черно-красных тонах — тьма за Рокфеллер-центром, красные огни скорой помощи, санитары загружают в машину носилки с Миллером. В центре кадра стою я; волосы вокруг головы подсвечены красными огнями, лицо искажено страхом.

Последние двадцать четыре часа вся эта история выкладывалась в интернет частями. Но полной картины нет ни у кого. Никому не пришло в голову задаться вопросом: а стоило ли мне в принципе все это затевать?

Если бы я не подписала договор с XLR8, Миллер сейчас был бы здоров. Мы находились бы дома.

И, кажется, я попыталась откусить больше, чем могу проглотить, и теперь задыхаюсь.

— Джози Свит прислала цветы. — Передо мной стоит Виллоу. Накинув пальто на плечи, она с улыбкой садится рядом на бортик. — Красивые.

Я оглядываюсь на вход в больницу.

— Он в порядке?

— Ага, спит. — Виллоу и Миллер очень похожи: у обоих темные волнистые волосы, тонкие черты, бледно-голубые глаза. Сейчас эти глаза вглядываются в мое лицо. — А ты как? Миллер разволновался, что ты убежала.

Я пожимаю плечами, покусывая губу и уставившись на свои кроссовки. Когда-то я поделилась бы с Виллоу чем угодно. Когда я была маленькой, а она — наполовину моя. Но годы сделали нас чужими, и я не знаю, о чем ей рассказывал Миллер.

— Что-то многовато в последнее время в твоей жизни больниц.

Я поворачиваюсь к ней с глубоким вздохом.

— Как по мне, так, честно говоря, слишком много.

— Да, — мягко произносит она. — Тебе сейчас тяжело.

Я пытаюсь отвернуться, но слишком медленно, и снова начинаю плакать. Виллоу обхватывает меня обеими руками и прижимает к себе.

— С ним будет все хорошо, милая.

Я всхлипываю, уткнувшись в ее рубашку, пахнущую знакомым дезодорантом.

— А со мной?

— Конечно. — Она гладит меня по спине. — Ты всегда была сильной. И у тебя отличная поддержка: папа, XLR8, Миллер и я.

Я отодвигаюсь, вытирая глаза, и смотрю на Виллоу. Она с улыбкой убирает волосы с моего лица.

— Я всегда верила, что вы двое найдете обратную дорогу друг к другу. Просто не ожидала, что это случится вот так.

— Да, — соглашаюсь я со смешком. — Расскажи мне об этом.

— Мы скучали по тебе, — говорит Виллоу, и я не решаюсь посмотреть ей в глаза. — Оба. — Я все разглядываю собственные кроссовки, а она продолжает: — И мы очень благодарны тебе, я и папа Миллера.

Ее сыну только что сделали операцию на другом конце страны, а она благодарна?

— За что?

— За деньги, — просто отвечает Виллоу. — Мы с Элом никогда не смогли бы дать Миллеру то, чего он хочет. Чего он заслуживает. — Она вздыхает, глядя на парк. — Он такой умный, гораздо умнее нас обоих, вместе взятых. Но учебные заведения, которые его интересуют, и диплом по Древней истории… это… — Она умолкает, потом улыбается мне. — Мы даже и думать об этом не посмели бы, если бы не ты и «ПАКС».

Конечно, я догадывалась, что Миллеру очень нужны деньги, иначе он не стал бы их просить. И все равно на грудь мне словно опускается ужасная тяжесть.

— И что бы он тогда делал?

— Общественный колледж, — пожимает плечами Виллоу. — Скорее всего, колледж Роки-Маунтин в Денвере. Эл всегда считал, что Миллер не должен начинать свою взрослую жизнь с огромным долгом.

Я сглатываю.

— А там есть курс Древней истории?

— Нет, — грустно улыбается Виллоу. — Поэтому мы считаем, что нам особенно повезло. И не только из-за денег, конечно. — Она проводит кончиками пальцев по моему колену. — Это такой подарок для меня: видеть вас двоих вместе.

Я заставляю себя улыбнуться. До сих пор я задыхалась только от мысли о «ПАКС», но теперь мне кажется, что я придавлена к бортику свинцовым одеялом.

Виллоу сует руки в карманы и ежится от холода.

— Знаешь, когда твоя мама уехала, я тоже потеряла свою лучшую подругу.

Я молча смотрю на нее сбоку. Никто никогда не говорит со мной о маме. И упоминание о ней сейчас, на этом ледяном бортике возле больницы в чужом городе, вызывает у меня такое чувство, как будто я споткнулась, спускаясь по лестнице.

— Мы были как вы. Вместе выросли, всегда везде вместе. А потом она сделала выбор, который я не могла понять. — Виллоу мягко смотрит на меня. — Я надеялась, что у вас с Миллером такого не случится. Что вы не станете друг для друга чужими и неузнаваемыми.

Я вдыхаю холодный воздух, чувствуя, как он колет горло. Мне есть что сказать в ответ, например, то, что я не могу представить свою мать молоденькой девушкой и чьей-то лучшей подругой. Что для меня она — бесплотный дух. Что после ссоры с Миллером в моей жизни образовалась огромная дыра, которая так и не закрылась ни на миллиметр за то время, что мы существовали врозь. И что мне трудно представить, как Виллоу терпела столько лет, если она чувствовала то же самое после ухода моей матери.

Но есть еще одна правда, о которой сказать проще всего, и поэтому я упоминаю только о ней.

— Я все испортила, — шепчу я, глядя на дорожку прямо перед собой.

— Мы все время от времени всё портим, — отвечает Виллоу. — Но ты к нему вернулась. А он ждал.

Я поворачиваюсь к ней. Она поднимается с бортика и протягивает мне руку:

— Пойдем. Составим ему компанию.

Позже, когда Виллоу уходит за ужином, а Феликс и Джаз отправляются на телефонную конференцию с Эвелин, мы с Миллером остаемся одни. Он по-прежнему сонный и вялый; все его силы тратятся на выздоровление.

— Ну, рассказывай, — мягко говорит он, едва за его мамой закрывается дверь.

— Что рассказывать? — Я сижу на стуле возле его кровати, поставив ноги в носках на матрас.

— То, о чем думала весь день.

— Да не думала я ни о чем.

Но он останавливает меня взглядом.

— Не ври мне. — Он трогает скобку на разбитой губе. — Это мы уже проехали.

«Ты уверен??» — думаю я.

В комнате смеркается, лицо Миллера кажется нечетким в приглушенном свете, проникающем из коридора через стекло в двери. Я со вздохом опираюсь на кровать и смотрю на него.

— Может быть, надо это прекратить? — Мои слова повисают в воздухе. Я хочу уничтожить собственное творение. — Ну, «ПАКС».

Миллер сводит брови, сдвигается на подушках, чтобы лучше меня видеть.

— Зачем нам это делать?

— Миллер. — Я издаю сдавленный смешок, повожу рукой в его сторону. — Посмотри на себя. Все выходит из-под контроля.

— Это был несчастный случай, — говорит он. Я смотрю на его пальцы, прикрытые гипсом со стороны запястья. Вспоминаю, как его мама благодарила меня за то, что мое изобретение подарило Миллеру будущее, которое она сама дать не может. — Это не значит, что надо все бросить.

Я в задумчивости качаю головой.

— Не надо, Ро. Это твоя мечта.

— Придумаю еще что-нибудь, — говорю я, не особенно веря самой себе. — Будут другие мечты.

Миллер внимательно смотрит мне в глаза, словно читает мои мысли. Именно это он и делает.

— Как объяснила Джаз, — говорит он, — то, что кто-то разорвал отношения, использовав «ПАКС» в качестве оправдания, не значит, что мы плохие. Получив финансирование, ты сможешь устроиться на работу без учебы в институте. Осталась всего пара месяцев.

— А ты получишь деньги на учебу, — тихо добавляю я.

Миллер моргает и отводит взгляд, потом снова смотрит на меня.

— Да, — смущенно соглашается он, — и это тоже.

— Твоя мама рассказала мне про Общественный колледж и про то, что там нет курса Древней истории, а твой папа не хочет, чтобы у тебя был долг.

Некоторое время мы смотрим друг на друга, потом Миллер устремляет взгляд в потолок.

— Ну да, он не хочет. Но это моя жизнь, а я лучше буду выплачивать долг, чем тратить время на то, что мне не интересно.

— То есть ты в любом случае стал бы поступать в Браун? — По моему голосу понятно, как мне хочется, чтобы так и было. Мне больно думать, что будущее Миллера в моих руках, а мое собственное летит к черту. — Даже без денег «Селеритас»?

Миллер поворачивает ко мне голову.

— Я бы попытался, если бы они меня приняли.

— Конечно приняли бы, — отвечаю я так быстро, что он улыбается. Я глубоко вдыхаю и, водя ногтем по складке на простыне, говорю: — Тут есть еще один момент.

Он ворочается на кровати, продолжая смотреть на меня.

— Какой?

— Ошибка в алгоритме. Я поняла это в самолете. — Я мнусь, борясь с желанием спрятать лицо. — Наши дети.

Повисает напряженная тишина, тяжелая, как влажный воздух. Миллер откашливается.

— А что с нашими детьми?

— «ПАКС» дал мне ноль, а тебе — двоих.

— Может, у меня будет роман на стороне.

Я шлепаю его по здоровой руке, и он хрипло смеется.

— Серьезно, — говорю я. — У нас с тобой один город, но я не уверена, что у других пар он совпадает. Алгоритм не анализирует анкеты обеих сторон, он не сравнивает мои и твои желания, чтобы потом объединить их в общую жизнь. Он выдает мне мое идеальное будущее, а тебе — твое. — Я взволнованно втягиваю воздух. — Но будущее должно быть общим. Значит, для одного из нас или для обоих предсказание окажется неверным.

Между нами витает мысль о нашем общем будущем. Но сейчас я говорю о нем лишь как о примере работы алгоритма; не о том, отчего становится трудно дышать и о чем страшно говорить вслух.

— Так что будем делать? — спрашивает Миллер.

— Не знаю. Я так увязла в этом, что некогда было подумать. Я… — Мой голос срывается, но я стараюсь говорить спокойно. — Я не хотела думать об этом. И потом, я создавала «ПАКС» вместе с Верой. Она была такая умная, и без нее я не знаю, как это исправить. Не уверена, что смогу.

— Думаю, сможешь, — говорит Миллер. — Еще я думаю, что день был длинный и сложный, а ты не все до конца обдумала, поэтому мы сядем и поговорим, когда вернемся домой. Хорошо?

Я смотрю на него — голова на подушке, волосы растрепаны, губа разбита, ресницы длинные. И успокаивает меня, хотя сам наполовину загипсован. У меня в душе что-то зреет, я еле успеваю сдержаться, чтобы не потянуться к нему.

— Хорошо, — отвечаю я, и он улыбается.

31

На следующий день мы летим домой. Аэропорт забит под завязку — до Рождества осталось всего два дня. Виллоу катит мимо охраны инвалидное кресло, в котором сидит возмущенный Миллер.

— У меня с ногами все в порядке, — то и дело повторяет он.

Но Виллоу опускает руку ему на плечо, заставляя умолкнуть, и толкает кресло дальше.

Темно-синий, перекрещивающийся на спине бандаж удерживает руку Миллера вплотную к телу, в таком положении, чтобы кость правильно срослась. Он уверяет, что чувствует себя отлично, но каждый раз, незаметно глянув на него, я вижу, как он морщится.

Остальные мероприятия с прессой — все интервью до единого — пришлось отменить. Джаз перенесла встречу с «Тудей-шоу» на январь, за две недели до разговора с «Селеритас». Остальное было решено сделать удаленно из Денвера, когда Миллер выздоровеет.

Его переломы не хуже холодной воды потушили пламя скандала с Джози и Хейзом. Сочувствие — могучее средство; если раньше Миллеру симпатизировали, то теперь по нему сходили с ума.

Ожидая выхода на посадку, я просматриваю комментарии под последним постом в аккаунте «ПАКС». Обсуждают снимок нас с Миллером, только сегодня срежиссированный Феликсом. Миллер полулежит в постели, а я, скрестив ноги, сижу на кровати напротив него. Между нами открытая коробка с пиццей. Вокруг расставлены цветы от Джози, Джимми и множества незнакомых людей. Миллер, улыбаясь в камеру, показывает большой палец, а я глазею на него с таким откровенным обожанием, что больно смотреть. Фото подписано: «Говорят, нью-йоркская пицца исцеляет любые раны. Спасибо за поддержку — Мо уже лучше».

Комменты алеют эмодзи-сердцами и смайликами с глазками-сердечками.

Миллер, мы тебя любим! Поправляйся скорее!

А в больничной пижаме этот парень выглядит еще круче! Как так???

Мы должны защищать Миллера любой ценой!

Я смотрю на Миллера. Он наконец-то выбрался из инвалидного кресла и сидит рядом с мамой в кожаном кресле напротив выхода на посадку. На коленях — открытая книга, в руке — стаканчик с кофе. Словно почувствовав мой взгляд, он поднимает глаза и улыбается мне.

«Да, — думаю я. — Мы должны».

В самолете Миллер и Виллоу сидят рядом. Миллер — у прохода, чтобы можно было свободно положить руку в гипсе. Мое место сзади и через проход от них, рядом с Феликсом и Джаз. Я не отрываясь любуюсь краешком уха Миллера и завитками волос у него на затылке. Неимоверным усилием сдерживаюсь, чтобы не вскочить с места и не кинуться к нему.

Наконец стюардессы начинают разносить напитки. После того как их тележка, остановившись возле Миллера, проезжает дальше, он встает, вытянув руку в проход. Я вижу, как он кладет книгу на сиденье, и, сказав что-то маме, осторожно идет по проходу в нос самолета, где расположен туалет.

Наблюдая за ним в приглушенном свете ламп, я вспоминаю, как две недели и целую жизнь назад на зимнем балу он спросил у Отем: «А что такое любовь, по-твоему?»

Не уверена, что существует один ответ на всех. Но свой ответ я теперь знаю точно — тот, который так долго скрывала от самой себя. Для меня любовь — это Миллер, неуверенно ступающий по проходу между рядами в самолете; открывающий глаза в больничной палате, чтобы увидеть мое лицо; хватающий меня за запястье перед тем, как выйти в толпу после «Тунайт-шоу». Моей любовью всегда был Миллер.

Все это время я пыталась скрыть от самой себя правду, но она упорно вылезала наружу — я без ума от Алистера Миллера. Я постоянно вспоминала, каким голосом он произнес, что всегда меня любил. Все так, как Миллер и сказал тогда в больнице, — я знаю его как никого другого. Мы с ним всегда были вместе, бессмертные, как боги, в которых верили в детстве.

«Тебе предстоит побывать разными людьми, и пока даже невозможно догадаться — какими», — написала мне Вера. Но я твердо знаю, что каждая моя версия будет любить Миллера.

В хозяйственном отсеке пусто, все стюардессы раздают пассажирам напитки. Я захожу внутрь и жду, ломая пальцы. Когда открывается дверь туалета, мое сердце уходит в пятки.

— Миллер, — шепчу я.

Его брови изумленно взлетают, и он выходит, задвигая за собой дверь.

— Привет, — удивленно говорит он. Я взмахом маню его в отсек, скрытый от всех металлической стеной. — Что ты делаешь?

В отсеке тесно, тем более с гипсом. Под нашими ногами разбегаются облака, вспугнутые самолетом.

— Я… э… — бессмысленно бормочу я, поскольку у меня нет никакого плана. — Я просто…

Миллер смотрит на меня все так же удивленно, а времени у нас немного, стюардессы вот-вот вернутся. Этот уголок будет принадлежать нам всего несколько мгновений. Поэтому я приподнимаюсь на цыпочки, придерживаясь за здоровое плечо Миллера, и целую его.

Губы у Миллера мягкие и сухие, и абсолютно неподвижные. Он, кажется, даже дышать перестал. Когда я отодвигаюсь, он просто смотрит на меня, приоткрыв рот. След от ранки на губе стал ярко-вишневым.

Пискнув от ужаса, я кидаюсь прочь. Что я творю?

— Ро, стой. — Миллер перехватывает меня за кисть раскаленной рукой и втягивает обратно в отсек. — Что это было?

— Не знаю, — отвечаю я, хотя прекрасно знаю. Конечно знаю. Миллер смотрит прямо на меня, но в его лице появляется что-то настолько незнакомое, что мне хочется спрятаться. — Извини. Я просто… просто… сделала глупость.

Выпустив мою руку, Миллер делает шаг ко мне.

— Это была не глупость.

Мы смотрим друг на друга. Мерно гудит самолет.

— Нет?

Он медленно качает головой и сглатывает. Я вижу, как дергается кадык на его бледной шее.

— Ты сказал правду? — шепотом спрашиваю я. Мы стоим почти вплотную, мне четко видна каждая его ресница. — Тогда, на «Тунайт-шоу»?

Миллер стискивает челюсти. И я, как доверчивая дурочка, которой никогда не была, открываю ему свое глупое сердце прямо в хозяйственном отсеке.

— Миллер, я тебя люблю. Ты сказал, что слишком поздно, знаю, но я все равно так тебя люблю, что это просто сме…

Он обрывает меня, крепко прижавшись своими губами к моим. Этот поцелуй не похож на тот, который был на озере, нежный и неуверенный. Он решительный и страстный. Для меня это совсем новое ощущение и в то же время как будто давно знакомое. Как будто именно так все и должно быть. Миллер запускает ладонь в мои волосы, кладет большой палец на мой подбородок, и я думаю: «Спасибо тебе, господи». Облегчение от того, что я могу к нему прикоснуться, так велико, что у меня подгибаются колени.

Он прижимает меня к шкафчику, и моя рука проскальзывает под его свитер. Его спина теплая и гладкая, две линии мускулов переходят в позвоночник. Мне хочется поднять руку выше и дотронуться до лопаток, но они закрыты гипсом. Между нами лежит слой кальция и пластика.

— Я хотел бы обнять тебя получше, — бормочет Миллер.

— Лучше не бывает, — качаю головой я.

— Бывает, — смеется он. — Я совсем иначе… — Миллер резко умолкает, и я отодвигаюсь, чтобы заглянуть ему в лицо. Его глаза зажмурены от смущения, но он тут же их открывает и договаривает: — …Иначе это представлял. — И мое тело наливается жаром. — Я… я давно об этом мечтал.

Мне столько всего хочется ему сказать, но невыразимость этого мгновения переполняет меня, как слезы, и грозит выплеснуться в любой момент. Я не могу говорить, поэтому просто крепче прижимаю Миллера к сердцу, у которого он всегда должен был находиться.

32

В четыре мы в Денвере, и папа ждет нас на выдаче багажа. Увидев его после такой поездки, я с трудом сдерживаю слезы. Папа крепко меня обнимает. От него пахнет кофе и зубной пастой.

— Я не знала, что ты приедешь нас встречать, — бормочу я.

— Ты не можешь знать всего, — прерывисто и резковато отвечает он.

— Скучал по мне хоть чуть-чуть? — откинув голову, чтобы посмотреть на него, спрашиваю я.

— Не, — бурчит он, вытирая глаза. — С тобой все в порядке?

— Все прекрасно, — отвечаю я. Он внимательно всматривается в мое лицо. Конечно, ничего не прекрасно. Тоскую по Вере, запуталась с алгоритмом и боюсь того, что только предстоит. Но я дома. — Честное слово.

— А ты как? — Папа поворачивается к Миллеру, придерживая меня за плечо. — Как поживает наш больной?

— Не хочу, чтобы меня так называли, — отвечает Миллер. Как только мы приземлились, он категорически отказался садиться в инвалидное кресло и сейчас стоит между Виллоу и Джаз. Когда Миллер бросает на меня взгляд, в груди у меня становится тепло. — В остальном у меня все хорошо.

— Ну и хорошо.

Папа шумно выдыхает, оглядывая нашу компанию. Вид у нас измученный и потрепанный. Мне кажется, Джаз вообще не спала с того момента, как мы покинули Денвер. Мой телефон сдох где-то над Средним Западом, и я не стала его заряжать, слишком устав от бесконечного просмотра упоминаний о нас в соцсетях, сообщений и звонков с нью-йоркских номеров. Увидев, как я бросила в рюкзак свой кирпич с потухшим экраном, Миллер тоже выключил телефон. «Немножко тишины будет очень кстати», — сказал он.

— Вы голодные? — спросил папа. — Поехали к нам, я всех накормлю.

— Мне надо поскорее довезти ребенка до дома. — Виллоу поглаживает руку Миллера. — Ему надо отдыхать.

— Я не устал… — начинает Миллер, но Феликс его перебивает.

— Она права. — Феликс не расстается с телефоном, но под глазами — синяки. Сегодня я впервые вижу его небритым. — Вам обоим надо отдохнуть. Выспаться. — Феликс, сверкая кольцами, ерошит свои волосы и так и оставляет их растрепанными. — Я напишу после Рождества об изменениях в расписании, идет? А пока просто отдыхайте. — Он, сглотнув, поворачивается к папе. — Извините, что так вышло.

— Вы ни в чем не виноваты, — говорит Миллер, но Феликс устало пожимает плечами, словно не уверен в этом.

— Вы не виноваты, — повторяю я, протягивая ему руку.

Феликс сжимает мои пальцы.

— Просто не повезло, малыш, — тычет его локтем в бок Джаз, потом смотрит на нас с Миллером. — Берегите себя, ладно? Мы поймаем такси до города. — Она уводит Феликса и машет нам рукой. — Всем хороших праздников!

— Да, ему тоже надо выспаться, — замечает папа, провожая их взглядом.

— Нам всем надо, — говорит Виллоу и зевает. — Ну что, ребята, поехали?

Я бросаю взгляд на Миллера — он уже смотрит на меня. Тянусь к его здоровой руке, и он прижимает свою ладонь к моей.

— Поехали, — отвечаю я.

В кои-то веки Эстер на месте, когда она мне нужна. Поужинав, я принимаю душ, натягиваю пижаму и забираюсь в кровать, чувствуя облегчение во всем теле. Эстер запрыгивает на матрас и сворачивается кольцом у меня под боком, спрятав мордочку в лапы. Мы долго так лежим. Я плавно глажу ее по шелковистой головке; она время от времени подрагивает усами, поглядывая на меня и убеждаясь, что я не сплю и продолжаю гладить. Я слышу, как после десяти папа выключает везде свет и закрывает дверь в свою комнату. Дом затихает. Здесь все такое знакомое после волнений и страхов последних дней.

Я уже начинаю проваливаться в сон, как вдруг в письменном столе что-то так громко трещит, что Эстер с перепугу едва не вцепляется мне в руку.

— Господи, — испуганно бормочу я, садясь.

Эстер срывается с кровати и пулей вылетает из комнаты. Тишину спящего дома снова разрывает странный шум, и я подбегаю к столу, пытаясь понять, что это такое. Сдвигаю в сторону бумаги, откидываю «мышку» так, что оживает компьютер, открываю один ящик, потом другой.

Снова раздается треск, но на этот раз я различаю в нем знакомые звуки. Мое имя.

— Ро?

Я выдергиваю нижний ящик — и вот она, моя рация. На ней мигает оранжевый огонек.

— Ро? — Звук ужасный, но голос Миллера я узнаю всегда. — Как слышишь?

Я, глупо улыбаясь, стою посреди комнаты. Блин, я слышу. Еще как слышу.

— Миллер. — Я подношу к лицу пластмассовую коробку, нажимаю на кнопку вызова. — Что ты делаешь?

— Мы решили, что сегодня обойдемся без телефонов. — Его голос звучит искаженно. А мой телефон по-прежнему валяется на дне рюкзака, брошенного в угол комнаты. — Я снаружи.

— Ты… — Я подхожу к окну, выглядываю во двор. Точно, вот он; гипс слабо белеет в лунном свете. Миллер стоит, вскинув голову, и пытается разглядеть меня в темноте. Он улыбается. — Ты снаружи.

— Я могу подняться?

Я швыряю рацию чуть ли не через всю комнату, так спешу на лестницу. Когда я выбегаю, он уже ждет на крыльце. На подъездной дорожке не видно машины.

— Ты дошел пешком? — спрашиваю я.

Мы живем очень близко, но все равно: уже почти полночь и на улице жуткий холод.

— На машине, — отвечает он, оглядываясь на дорогу. — Но на всякий случай припарковал немного не доезжая.

— На всякий случай?

Миллер пожимает плечами, потом морщится. Он в теплых штанах и свободной толстовке, натянутой поверх загипсованной руки. Даже в темноте я вижу, что его щеки разрумянились от холода.

— На какой случай, Миллер?

Он берет меня за руку. Я смотрю на наши сплетенные пальцы — его большой поверх костяшек моей кисти.

— Я просто хотел увидеть тебя. — Миллер говорит очень тихо и тоже опускает взгляд на наши руки, как будто нервничает. — Чтобы не было рядом мамы или… — Он умолкает, и мы смотрим друг другу в глаза. — Теперь, когда у нас все по-настоящему, я хочу быть рядом с тобой. Наконец.

— Да, — отвечаю я на незаданный вопрос. Слово вырывается само собой, как выдох. — То есть, я… да, я хочу… — Я теряюсь, бормочу что-то бессмысленное и невразумительное.

— Хорошо. — Смех Миллера вырывается облачком в морозном воздухе. — Я рад, что мы с тобой поняли друг друга.

Он еще улыбается, а я уже целую его, тяну за собой через порог и тихо закрываю входную дверь, прижимая палец к губам и головой показывая в сторону папиной комнаты в глубине дома. Миллер кивает и поднимается по лестнице следом за мной. С каждым его шагом мое сердце колотится все сильнее. Я измотана и едва соображаю, теперь еще и Миллер тут, и все это кажется таким невероятным, что я чувствую себя опустошенной.

— Эстер, привет, — шепчет Миллер, останавливаясь.

Она мурлычет и трется о его ногу. Я беру Миллера за руку, втягиваю в комнату и закрываю дверь. Теперь мы наедине.

— Ого, — говорит Миллер, оглядываясь. — Здесь все по-другому.

Я вторю его взгляду — разобранная кровать, на стене приколоты фотки трехгодичной давности, на которых мы с Марен катаемся на лыжах в День святого Валентина. На столе валяются наушники и внешние жесткие диски. На экране мигает уведомление о текстовом сообщении — компьютер «проснулся», когда я второпях задела его, пытаясь найти рацию.

— По-другому?

Миллер указывает на стену над кроватью:

— Помнится, там был постер One Direction.

— О боже. — Я со смехом толкаю его к кровати. — Не было там такого постера.

(На самом деле, конечно, был.)

— Мне здесь нравится, — с улыбкой говорит Миллер, садясь на мою кровать. — Сразу чувствуешься ты.

— А мне нравится, что ты здесь, — говорю я, как дурочка. Позоря себя и всех своих предков Деверо.

Но Миллер только шире улыбается и, ткнув пальцем здоровой руки мне под коленку, притягивает меня к себе.

— Привет, — шепчу я, когда наши тела сближаются настолько, что мы не замерзнем даже в снежной буре.

Он прижимает ладонь к моей ноге.

— Привет.

Я сажусь Миллеру на колени, поставив ноги с обеих сторон от него, осторожно, чтобы не задеть гипс. Когда я провожу руками по его волосам, он на мгновение жмурится.

— Так нормально?

Миллер сдавленно смеется, и я ощущаю на шее его теплое дыхание.

— Более чем.

Мои волосы падают ему на лицо, щекочут скулы, и я откидываю их назад:

— Извини.

— Не за что. — Миллер убирает прядь мне за ухо, легонько тянет за край завитка, а потом кладет руку на мою талию. — Я люблю твои волосы.

— Даже когда они опутывают тебя?

Он улыбается, и на таком близком расстоянии мне кажется, что улыбка заняла все его лицо.

— Особенно когда опутывают.

— Это хорошо, — говорю я.

— Хорошо, — повторяет он, и мы целуемся.

Ну, я раньше уже целовалась с парнями. С туристом на озере. С Декланом Фрэем в темной нише за гостиной. С мимолетными мальчишками, которые промелькнули в моей жизни, как светляки.

Это было здорово, или неплохо, или противно. Но с Миллером вообще все по-другому.

Мы соприкасаемся губами с такой страстью, что зубы стучат о зубы, и все равно это потрясающе. Миллер обхватывает меня за талию здоровой рукой и прижимает к себе, придерживая ладонью между лопаток. Его голова откинута назад, и я провожу большим пальцем вниз по изгибу его шеи, ощущаю движение его челюсти, когда он прижимается губами к моим губам. Я кладу ладонь ему на грудь, чувствую пальцами ткань бандажа и сердцебиение под ним. Его рот приоткрывается под моими губами, и мне хочется остаться так навсегда. Поцелуи Миллера подобны дыханию, и кажется, что без них я умру.

Кончики его пальцев прижимаются к моей талии, заставляя придвинуться еще ближе, гипс задевает за бедро.

— Осторожнее, — шепчу я ему в губы. — Я не хочу сделать тебе больно.

— Ты не можешь сделать мне больно, — отвечает он и снова меня целует.

Я замираю. Где-то вдали звякнул компьютер — пришло еще одно сообщение.

— Ро.

Я смотрю в его голубые глаза. Лицо Миллера приподнято, чтобы видеть меня, растрепанная прядь упала на лоб. Он снова опускает затылок на мою ладонь, и я чувствую вес его головы.

— Все в порядке, — говорит Миллер, словно читает мои мысли. А я думаю о том, что однажды уже сделала ему больно. — С нами все в порядке.

— Я люблю тебя, — говорю я ему.

Люблю все его версии — маленького мальчика, который плакал над деревом, расколотым молнией. И мальчика постарше, который отправился со мной на эту дурацкую вечеринку. И того, который заполнил анкету «ПАКС», хотя мы уже несколько лет не разговаривали. Даже того, который яростно кричал на меня возле кафе. При мысли о том, как близка была реальность, в которой мы так и не нашли бы друг друга, меня охватывает свинцовый ужас.

— Прости. Мне так жаль.

— Не жалей ни о чем, — говорит Миллер. — Сейчас мы здесь.

Я глажу большим пальцем его нижнюю губу, тонкую полоску, которая осталась на месте ранки, и он целует мой палец.

— Я скучал по тебе, — тихо произносит он.

— После самолета?

Миллер качает головой:

— Все время.

Я обнимаю его за плечи, стараясь не давить. Он опускает голову на изгиб моей шеи, и минуту мы просто сидим, вдыхая друг друга.

— Я тоже, — шепчу я ему в макушку. — Все время.

— Я люблю тебя, — говорит Миллер. Я отодвигаюсь и встречаюсь с ним взглядом. — Ты ведь знаешь это, правда? Так было всегда. — Миллер сглатывает, качает головой. — И труднее всего было притворяться, что не люблю.

Я прижимаюсь лбом к его лбу. Какое же чудо — его грудь под моими руками, его объятия здесь, в моей комнате.

— Я не хочу, чтобы ты еще когда-нибудь притворялся передо мной, — говорю я. — Больше никаких спрятанных Миллеров.

Он поднимает голову, прижимает свой рот к моим губам.

— Договорились, — шепчет он. Потом: — Ро?

— М-м-м?

Мы сидим слишком близко, его лицо расплывается перед моими глазами.

— Ну теперь я могу звать тебя своей подружкой или это лексически неправильно?

Я хохочу, и Миллер улыбается.

— Думаю, для тебя я сделаю исключение из правил.

Он чмокает меня в шею:

— Какая щедрость.

Компьютер снова звякает, потом еще пять раз подряд. Миллер оборачивается посмотреть и морщится, двинув плечом.

— Господи, — говорю я, — что там происходит?

Все сообщения от Марен, одно отчаяннее другого.

Ты видела статью в «Нью-Йорк Таймс»?

Хочу убедиться, что с тобой все в порядке, пожалуйста, ответь.

Ты не отвечаешь весь день. Я начинаю реально волноваться.

Ро?

ПОСМОТРИ В ТЕЛЕФОН НЕМЕДЛЕННО.

33

— Это Марен. — Я тянусь за рюкзаком, чтобы достать телефон. — Она пишет про какую-то статью в «Нью-Йорк Таймс».

Миллер подходит к столу, склоняется над экраном компьютера.

— «Нью-Йорк Таймс»? — Он удивленно смотрит на меня. — Про Джози и Хейза?

— Представления не имею. — Я втыкаю зарядку и кладу телефон на стол, ожидая, когда он включится. — Ты об этом тоже не слышал?

Миллер качает головой и приглаживает волосы, которые торчат дыбом после того, как я пропускала их сквозь пальцы. Глядя на него, я вспоминаю книжку «Там, где живут чудовища», которую мы с папой часто читали, когда я была маленькой. «Я так сильно тебя люблю, что готов проглотить». Розовые щеки Миллера, его припухшие губы, его широкие плечи под бандажом. Так бы и проглотила. Хочется убить себя за то, что столько времени было потрачено зря.

— Что? — спрашивает Миллер, поскольку время идет, а я все смотрю.

Я быстро смаргиваю.

— Ничего. Просто… — Я подхожу к нему, встаю на цыпочки, чтобы снова его поцеловать.

Миллер придерживает меня за талию, и я чувствую его улыбку на своем подбородке.

— Телефон включился, — говорит он.

Я откашливаюсь, опускаюсь на пятки.

— Точно.

Экран мгновенно заполняют бесконечные сообщения и пропущенные звонки от Марен, Сойер, Джаз, Феликса. И среди них самый грозный — от Эвелин Кросс.

Сообщение Эвелин на самом верху, и в первую очередь я вижу именно его.

Никаких постов. Это относится и к Миллеру. Ждите указаний от Джаз.

— Что за черт? — бормочу я, открывая остальные сообщения. Отчаянная переписка Джаз и Феликса в нашем общем чате. Они уговаривают друг друга не делать резких движений, и оба требуют, чтобы мы ответили. Посреди переписки вопрос Феликса, оставшийся без ответа:

Я думал, они согласились не раскручивать тему?

Но ссылки на статью нет, только поток панических воплей. От сообщения Сойер вообще никакого толку:

Какого хрена, что происходит??

И только Марен, когда я наконец-то добираюсь до ее сообщения, вносит ясность.

Первый раз она написала мне в пять, когда статья только появилась, а мы уже выехали из аэропорта с выключенными телефонами. Ссылку Марен бросила тогда же.

Ты видела? У «ПАКС» проблемы посерьезнее, чем Джози и Хейз.

Заголовок бросается в глаза, как только я открываю ссылку. Он нарушает тишину и спокойствие моей комнаты, как рухнувшее в лесу дерево. Щепки летят во все стороны, обдирая мне кожу.

Большими черными буквами написано: «Коварный эффект "ПАКС"» и ниже: «Темная изнанка любимого приложения Америки».

— Что? — выдыхает у меня за спиной Миллер.

Мы молча садимся на кровать и читаем.

В последние дни было много разговоров о влиянии «ПАКС» на личные отношения между партнерами. Это началось, когда распался многолетний союз Джози Свит и Хейза Хокинса. Всем уже известно о прошедших в понедельник вечером перед Рокфеллер-центром протестах, которые вылились в открытую агрессию и закончились тремя переломами у Алистера Миллера. Все знают и дружно обожают главную предсказательницу всея Америки восемнадцатилетнюю Ро Деверо. Но не все догадываются о том, какие опасности нас поджидают в высокотехнологичных коридорах денверского штаба «ПАКС».

Признаюсь честно, мой интерес к грозной изнанке «ПАКС» зародился дома. У меня есть племянница четырнадцати лет. С раннего детства, еще не умея читать, она уже твердо знала, что хочет стать ветеринаром. Как правило, мы не принимаем всерьез детские намерения: «Они это перерастут». Племянница не переросла. Пока она была маленькой, в квартире сестры проходили лечение игрушечные звери; когда Лара подросла, появились настоящие. Бездомные котята и щенки со всего квартала, одноглазая лягушка, найденная в ручье, собственные собаки, взятые из приюта. Лара всегда знала, что она любит и чего хочет. Но в сентябре она загрузила «ПАКС».

Это приложение, якобы созданное на основе научных изысканий, на которые «ПАКС» категорически отказался давать ссылки, сообщило Ларе, что она станет менеджером по цифровому маркетингу. Лара не понимает, что это значит, но она вдруг узнала, что не сможет осуществить свою мечту. Вы, возможно, догадываетесь, что за этим последовало. Если нет, я поясню.

С того момента, как моя племянница получила предсказание от «ПАКС», она перестала прочесывать квартал в поисках покалеченных собак и хромых птичек. Она отказалась работать волонтером в местном приюте для животных, хотя раньше всегда бежала туда, как на праздник. На глазах у матери — моей сестры — девочка полностью ушла в себя и не идет на контакт.

Замечу, что я тоже прошла анкетирование «ПАКС». И у меня, как у многих других, все совпало — я журналист, живу в Нью-Йорке с человеком, которого полюбила с первого взгляда и с которым у нас не будет детей. Я не прошла анкетирование на некоторые новые категории «ПАКС» — домашние животные, болезни, в каком возрасте вступлю в брак, — но по Чудесной Четверке, как называет ее «ПАКС», все попало в точку. Впрочем, если бы для большинства, прошедшего анкетирование, не попадало, «ПАКС» не стал бы тем, чем он стал. Да, но как же Лары, которым не повезло?

Последние два месяца наша команда в «Таймс» проводила исследование реальных результатов работы ясновидящего приложения Ро Деверо. «Твое будущее — у тебя в подсознании!» — уверяет «ПАКС». Но там же таятся и многие опасности. Какую цену мы платим за возможность выглянуть в мутное окошко никем не подтвержденного будущего? Это приложение существует всего несколько месяцев, даже не лет. Мы получили далеко не всю информацию о нем. Но вот что нам уже известно.

За десять недель активного роста использования «ПАКС» (благодаря работе акселератора приложений из Пало-Альто XLR8) растет уровень депрессии среди американцев в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет. Пик депрессивных состояний пришелся на ноябрь, когда «ПАКС» развернулся в полную силу и пара Мо, ставшая лицом категории «ПАКС-пара», завоевала любовь публики. Зато упал интерес к программам в области искусства и спорта, даже к волонтерской деятельности.

Все это касается в первую очередь детей. Самого уязвимого слоя населения. «ПАКС» предопределяет их будущее, и они отказываются от самостоятельного поиска своей судьбы. Если вам уже все заранее рассказали, зачем тратить силы на бессмысленные попытки?

Я уверена, что, создавая приложение, предсказывающее будущее, Ро Деверо не планировала вырастить целое поколение вялых, безразличных или отчаявшихся подростков. Но пока все складывается именно так. Мы несколько раз обращались за пояснениями к представителям «ПАКС» от XLR8, но они отказываются отвечать.

А теперь давайте попробуем представить, во что это может вылиться в будущем для американского общества? Утратим ли мы инициативность и дух предпринимательства? Переселимся ли все в города, рекомендованные «ПАКС», бросив остальные медленно разрушаться?

Можно ли считать «ПАКС» безответственным изобретением? Автор этой статьи считает — да.

Всего две буквы, уничтожающие меня. Да.

Под статьей несколько диаграмм, подтверждающих приведенные данные. Черным по белому, все ясно и наглядно, как земное притяжение.

«Вера, — думаю я перед тем, как заплакать, — прости меня».

34

— Они знали.

Это первые слова Миллера. Не «Что ты наделала?», или «Я не с вами», или «Как ты могла?». Глядя в телефон, он повторяет:

— Они уже знали.

Я открываю рот, но слов нет. На губах соленые слезы. В голове крутится только: «Что ты наделала?», «Я хочу отказаться», «Как ты могла?»

Краем глаза я вижу, что Миллер повернулся ко мне. Сама я упорно смотрю в телефон, как будто, если не отводить взгляд от статьи, она так и останется заключенной в прямоугольник экрана на моей ладони, не повиснет в воздухе вокруг нас. Уже почти час ночи.

— Эй, — тихо окликает меня Миллер. — Они тебе об этом говорили?

Я качаю головой, смаргивая слезы. Открываю соцсети, и, конечно, мы на первом месте в новостях, «ПАКС» — главная тема. Статья повсюду. Я прокручиваю ленту, а слезы все текут по щекам. Когда я открываю третий комментарий, полный ненависти: «Ро Деверо и всем в "ПАКС" должно быть стыдно», Миллер забирает у меня телефон.

— Все, хватит. — Он откидывает телефон в сторону и берет меня за руки. Захватывает обе мои ладони одной своей и крепко сжимает, пока я не поднимаю на него глаза. — Давай по порядку. XLR8 скрывала это от нас.

— Но приложение создала я, — шепчу я. — Эта девочка хотела быть ветеринаром, а я… — У меня нет сил говорить, слова проваливаются куда-то в черную дыру внутри меня. Я украла у нее мечту. У всех ребят, которые отказались от своих увлечений только потому, что они не соответствовали будущему, предсказанному «ПАКС». Люди пишут в интернете, что ненавидят меня. И они имеют на это полное право. — Все из-за меня.

— Ро, ты сделала тестовую версию приложения для выпускного школьного проекта. — Миллер заглядывает мне в лицо, чтобы убедиться, что я не отвела глаза. — Остальное сделала не ты.

— Миллер, я…

— Нет. — Он выпускает мои руки, убирает волосы, упавшие мне на лицо. — Это XLR8 и нанятый ими профессор из Лос-Анджелеса, с которым они советуются. — Это… это… — Миллер крепко сжимает мое плечо. — Нет. Это сделала не ты.

— Я.

Он открывает рот, чтобы возразить, но я его обрываю:

— Нет, Миллер. Мне должно быть стыдно. Это моя вина.

— Но ты не думала, что так получится.

Я вижу в глазах Миллера тревогу и отчаяние, и у меня мелькает мысль, что он чувствует мою боль как свою; что между нами всегда был и есть внутренний канал связи. Но все это устроила я. И мне необходимо это прочувствовать.

— Не думала, — соглашаюсь я и тянусь за телефоном, чтобы узнать все подробности. — Но это случилось.

Около трех часов Миллер засыпает. Мы сидим на кровати, прислонившись к изголовью, поставив компьютер мне на колени. Под статьей уже семьдесят комментариев, и их количество растет. По ссылкам мы нашли комментарии на «Реддит» и в закрытых группах в фейсбуке[13], где все это обсуждалось не один месяц. Писали подростки, убитые результатами анкетирования, умоляя сказать им, что прогнозы «ПАКС» ошибочны, писали родители, отчаянно пытавшиеся помочь своим детям.

«Это самое ужасное, что могло с ней произойти», — пишет женщина о своей дочери Ане, которой шестнадцать. Девочка играла главные роли во всех школьных постановках, а также в пьесах, которые ставились в летних лагерях, четыре года подряд ездила со спектаклями в Лос-Анджелес. — «Теперь она знает, что никогда не станет актрисой, а ведь это была ее самая большая мечта. Что мне ей сказать? Она вообще перестала разговаривать».

— Это далеко не самое ужасное, что с ней могло случиться, — сонно бормочет Миллер.

Я тоже могла бы перечислять варианты поужаснее, но молчу. Пытаюсь представить, что бы я чувствовала, если бы мне четко и ясно сообщили, что я никогда не попаду в Калифорнию. Или что никогда не сумею сделать то, что сделала за эти месяцы: создать собственное приложение, которое взбудоражит всю страну. «Никогда» — это так долго. И звучит так безнадежно.

Я догадываюсь, что Миллер заснул, только по тому, что его пальцы, продетые в мои, постепенно слабеют. Он морщится во сне, а я слежу за тем, как он погружается в сон: дыхание замедляется, голова опустилась на подушку, лицо расслабилось. Сейчас он снова выглядит на семь лет. Выглядит как мальчишка, которого я любила всю свою жизнь.

Я ненавижу себя за то, что сделала, и за то, что придется сделать с ним.

Миллер просыпается оттого, что папа уходит на работу. В четыре сорок пять хлопает входная дверь, и Миллер, охнув, распахивает глаза. Он сглатывает и, приподнявшись на здоровой руке, растерянно оглядывается, пока не замечает меня.

— Эй, — хрипло говорит Миллер. Мне хочется, чтобы он снова заснул. Еще лучше было бы заснуть вдвоем в каком-нибудь далеком уголке, где все случившееся окажется неправдой. — Сколько времени?

— Почти пять.

Он со стоном садится, осторожно перемещая над моей односпальной кроватью руку в гипсе.

— Мне надо вернуться домой до того, как проснутся родители.

Окна покрылись морозными узорами. Светать начнет только часа через два.

— Эй, — снова окликает Миллер, и я смотрю на него. — Ты спала? У тебя глаза красные.

В глаза как будто насыпали песка — они стали сухими оттого, что я всю ночь пялилась в компьютер. Я прочитала все форумы, которые нашла. Просмотрела в инстаграме[14] страницы незнакомых ребят из других штатов, чья жизнь померкла после того, как они загрузили себе мое изобретение, которым я до сих пор так гордилась.

— Я хочу закрыть приложение, — шепчу я. Это звучит ужасно, но правильно.

Миллер молча отодвигается, чтобы лучше меня видеть.

— Ты уверена?

— Мне так жаль, — говорю я, чувствуя, как все тело сгибается и съеживается, но заставляя себя смотреть ему в глаза. — Из-за твоих денег на учебу. Это я во всем виновата.

Миллер на мгновение озадаченно сводит брови, как будто не может понять, о чем я говорю.

— Ро, забудь про деньги. — У него на щеке след от подушки. — Сейчас это не важно.

— Важно, — шепчу я. — Мне так хотелось дать их тебе. Я пойму, если ты меня возненавидишь, но я не могу промолчать. Не могу… — У меня срывается голос, он хриплый и совсем непохожий на мой. — Вера знала, что так получится, она меня предупреждала, но я не слушала. Она сразу поняла, что XLR8 представит «ПАКС» как проект, надежный на все сто процентов, и она оказалась права, а я позволила им это сделать. Я так мечтала, чтобы мой проект воплотился в жизнь, что ни с чем не спорила. Но теперь, когда он уже навредил такому количеству людей, я обязана его закрыть. Не могу поверить, что я вообще на это согласилась; конечно, что-то должно было пойти не так. Мне надо было послушать Веру, надо было…

— Все в порядке, — говорит Миллер.

Я лихорадочно бормочу, слова крутятся в голове, как хомяк в колесе. Миллер садится рядом и осторожно тянется ко мне, словно боится спугнуть, потом кладет ладонь мне на затылок и опускает мою голову на свое плечо. Только тогда я наконец-то закрываю глаза, впервые за несколько часов.

— Я никогда не смогу тебя возненавидеть, Ро. Все в порядке.

— Нет, — шепчу я.

— Значит, будет, — говорит он. — Расскажи мне, как ты собираешься поступить.

— Попрошу устроить собрание, — бормочу я в его толстовку, — и закрою проект.

— Хорошо. — Он водит большим пальцем по моей лопатке. — Давай созовем собрание.

— Сейчас пять часов утра.

— Да ладно, — говорит Миллер и вдруг улыбается. — Ни за что не поверю, что Эвелин Кросс еще спит.

Конечно, он прав. Когда я пишу Эвелин, что нам надо сегодня встретиться, она отвечает через восемь минут.

Согласна, но только днем, поскольку хочет прилететь глава совета директоров.

Я провожаю Миллера до двери и, когда он выходит в морозное утро, думаю: «Все это вернуло мне его». Он касается губами моей щеки, достает ключи от машины и исчезает в темноте. Моя ошибка подарила мне Миллера, выскальзывающего из моего дома до рассвета.

«Хотела бы ты все исправить?» — спрашивает меня внутренний голос, от которого невозможно отмахнуться. Отдала бы я Миллера обратно, в то время и пространство, когда ошибка еще не сделана? Когда я живу без него? Отдала бы ради того, чтобы не причинить людям боль?

Даже если бы это было возможно, все равно я не променяла бы его ни за что и ни на что. Я чувствую себя эгоисткой, пропащей и неисправимой, без надежды на прощение.

Сидеть дома одной невозможно, и я снимаю с крючка ключи от машины и еду через город к Марен.

35

Марен живет в одном из новых районов, расположенных на горе над озером. Типовые дома, выкрашенные в разные цвета, почти сливаются с горой — болотные, темно-зеленые, как сосны, и бежевые, как озерное дно. Комната Марен находится на первом этаже, в глубине здания рядом с прачечной. В большинстве домов там устроен кабинет или гостиная, но братья Марен пожелали каждый иметь по собственной комнате, поэтому родители устроили небольшую переделку, отделив часть гостиной стеной и воткнув туда шкаф. От оригинального проекта уцелел отдельный вход в комнату со стороны двора. Ключ от этой двери обычно лежит под керамическим лосем во дворе.

Когда я захожу, Марен еще спит — холмик, накрытый одеялом, и рыжие пряди, разбросанные по подушке. В приоткрытую щелочку мне видна гостиная, где мигает разноцветными огоньками рождественская елка. В окна сочится первый утренний свет, окрашивая стены голубым.

Я забираюсь к Марен в кровать. Она шевелится, замирает, а потом резко садится.

— Это я — Ро.

— Гос-споди, — шипит она, схватившись за сердце. На ней гигантская футболка с надписью «Художественный отдел Свитчбэк-Ридж», а подбородок замазан кремом от прыщей. — Хочешь, чтобы меня удар хватил? Что ты творишь?

— Я не хочу, чтобы тебя удар хватил, — отвечаю я и дальше говорить не могу, только всхлипываю, закрывая лицо рукой. — Извини.

— Ро… — наклоняется ко мне Марен. — Ну что ты, все в порядке.

— Папа ушел, — бормочу я в ладонь, — и Миллер тоже. Я не хотела сидеть одна.

— Ну и хорошо, — говорит Марен, отдирая мою руку от лица, — и правильно. Иди сюда.

Она обнимает меня, положив подбородок мне на плечо. Мгновение мы молчим, потом она спохватывается:

— Погоди. Что значит «Миллер ушел»?

— Он ночевал у меня, — говорю я в ее футболку. Сейчас это кажется самым незначительным событием за последние двенадцать часов, но Марен тут же отодвигается, чтобы посмотреть на меня.

— Ночевал? В твоей кровати?

— Да, — жалобно скулю я. — Я успела исправить эту ошибку до того, как испортить все остальное.

Марен снова крепко-крепко меня обнимает.

— Все хорошо, все хорошо. — Она гладит меня по лопатке. — Но потом все подробно расскажешь.

Я закрываю глаза, пытаясь выровнять дыхание в такт ударам сердца подруги.

«Я не хочу знать свое будущее, — сказала она мне еще в октябре. — А вдруг мне не понравится то, что я узнаю? Вдруг это меня напугает?»

Я плачу до изнеможения в тишине и темноте знакомой комнаты, где когда-то впервые играла в «ПАКС».

Когда я просыпаюсь, солнце светит мне в глаза сквозь веки. Я одна в комнате, из-за закрытой двери доносятся тихие голоса. Глаза словно запорошены песком. Голова раскалывается.

Берусь за телефон и тут же сажусь, поняв, что уже полдень. Пришли сообщения от Миллера, папы и Эвелин. «Сначала Миллер», — думаю я и понимаю, что теперь так будет всегда.

Первое сообщение было в восемь.

Надеюсь, ты спишь. Напиши, когда проснешься. Я могу снова прийти.

Потом, поскольку я не ответила, в десять:

Все в порядке?

Я тру глаза, одновременно набирая:

Привет, только что проснулась. Я у Марен.

Сообщение от папы длиннее, это на него не похоже.

Ро, я только что увидел статью из «Нью-Йорк Таймс». Звонил тебе, но ты не ответила, так что, видимо, ты спишь. Хочу убедиться, что с тобой все в порядке. Что XLR8 собирается делать? Напиши, если нужно, я уйду из кафе. Позвони, когда проснешься. Люблю тебя.

И, наконец, сообщение от Эвелин. Как всегда, коротко и ясно:

Давайте встретимся в 2.

— Проснулась?

В комнату заглядывает Марен. В руке у нее две кружки, одну она протягивает мне. Я беру кружку, отбросив телефон. Кружка теплая и пахнет шоколадом и мятой.

— Я приготовила горячий шоколад, — говорит Марен, усаживаясь рядом на кровати. — Мне показалось, это подходящий момент.

Сделав глоток, я чувствую, как по телу растекается тепло.

— Спасибо.

Марен внимательно смотрит на меня, придерживая кружку на колене. На ней штаны для йоги и свитшот, волосы собраны в пучок. Похоже, она давным-давно проснулась.

— Ну и видок у тебя.

Несмотря ни на что, я фыркаю от смеха.

— Ну спасибо.

— Не хочешь поговорить?

Я прерывисто вздыхаю.

— Я хочу все это остановить.

— Это? — Марен делает глоток шоколада.

— «ПАКС», — отвечаю я. У меня такое чувство, будто я проглотила наковальню. — Весь этот проект.

Брови Марен уползают под челку.

— В смысле закрыть его? Навсегда?

Я киваю, и тут жужжит телефон.

Заехать за тобой? Вместе поедем на собрание?

— Совсем. Навсегда, — отвечаю я.

Марен надувает щеки и медленно выдыхает.

— Блин, ну ладно. И как ты себя ощущаешь?

— Э-э… — Я выдавливаю смешок. — Фигово.

Она пожимает мою руку, лежащую на одеяле.

— Мне очень жаль, Ро. — Мы смотрим друг на друга, и мне приходится отвернуться, чтобы опять не расплакаться. — Все полетело к чертям.

Я молча киваю. Тут она тянет меня за руку, заставляя встать.

— Смотри, — говорит Марен. — Может быть, это тебя немного порадует.

В данный момент слово «радоваться» кажется лишним в моем словарном запасе, но я все равно подхожу следом за ней к письменному столу. Марен ставит кружку и раскрывает большую папку из плотной бумаги. Внутри — целая пачка глянцевых фотографий. Изображение на черно-белых снимках чуть смазано, как будто Марен делала их второпях.

— Посмотри, — говорит она, раскладывая фотографии веером.

Я склоняюсь над столом, чтобы лучше видеть, и вдруг понимаю, что на каждой изображены мы с Миллером. Крупным планом «V» между нашими кистями, когда мы держимся за руки в школьном коридоре. Большой палец Миллера лежит на костяшке моего указательного. Миллер смотрит на меня поверх машины на стоянке, пока я разговариваю с кем-то за кадром. Есть даже фото в комнате отдыха XLR8. Наши затылки, когда мы сидим на диване, а Феликс стоит между нами, выпучив глаза. При виде него у меня в груди что-то сжимается — он все знал и не сказал нам.

— О. Вот эта моя любимая. — Марен кидает поверх остальных еще одну фотографию, и я беру ее и подношу к лицу.

Я стою на пристани возле «Снежной ягоды» в Верином платье, окруженная огоньками гирлянды и снегом. Сбоку виднеется край пиджака Феликса и его вскинутые руки с фотоаппаратом. Я ему что-то раздраженно говорю; я тогда и была раздражена весь вечер. При виде себя, запечатленной в моменте времени, я четко вспоминаю свои чувства — колющую боль от мысли, что Миллер не хочет быть здесь со мной так, как хочу этого я. А я и сама только начинала все осознавать. Я была в ярости, безумно злилась на себя.

Рядом — Миллер в своем смокинге, красивый до невозможности. Точеные черты его лица кажутся еще выразительнее на черно-белом фоне. Я что-то выговариваю Феликсу, а Миллер смотрит на меня. Смотрит так, словно я — единственное, на что стоит смотреть на всем озере.

— Как же он тебя любит, — говорит Марен. Я вскидываю на нее глаза, и она грустно улыбается. — Он хороший притворщик, но я все равно знала. И мы оба хотим тебе помочь, понимаешь? Мы вместе все решим.

Я крепко ее обнимаю, стараясь не помять фотографию. Не знаю, верю ли я ей, но очень хочется.

— Спасибо, — шепчу я.

Марен сжимает меня в объятиях, а потом, отпустив, спрашивает:

— Что я могу сделать, чтобы помочь?

Я кладу фотографию на стол, задерживаю взгляд на изображении Миллера, потом поворачиваюсь к ней.

— Можешь одолжить мне какую-нибудь одежду?

— В любой момент, — улыбается Марен. — Что тебе нужно?

Я с силой выдыхаю:

— А что бы ты надела на собственные похороны?

Я звоню папе, когда мы с Миллером уже мчимся по шоссе. Марен одела меня в мои собственные темные джинсы и свой черный кожаный пиджак, который, по ее уверениям, должен привнести в «похороны» немного веселья. У Миллера под курткой та же футболка, в которой он был в первый раз, когда подписывал договор, сидя напротив меня в конференц-зале XLR8. Я измучена, меня переполняют страх и сожаление. Я веду универсал одной рукой, а Миллер на соседнем сиденье развернулся ко мне здоровой стороной и держит меня за вторую руку всю дорогу до центра.

Когда я наконец-то дозваниваюсь до «Бобов» и до папы, тот почти выкрикивает мое имя.

— Ну ты даешь, молодежь, — говорит он. — Я уж думал, ты там умерла. Когда ты последний раз спала до часу дня? Ты в порядке?

— В порядке, — отвечаю я. — Извини, что напугала. Я сейчас еду в XLR8, хочу попытаться покончить со всем этим. Закрыть приложение.

На том конце наступает тишина, только позвякивают тарелки и шипит кофемашина.

— Закрыть? — переспрашивает папа.

— Да. Я думаю, так будет правильно.

— Ты уверена? — спрашивает он. Мог бы сказать: «Я тебя предупреждал!» Мог бы сказать, что заранее знал, чем все кончится. Но он лишь спрашивает: — Хочешь, чтобы я поехал вместе с тобой?

Я откашливаюсь.

— Уверена. И все в порядке. Просто надо оторвать это, знаешь, как пластырь. Одним махом.

— Хорошо, Ро, — мягко говорит папа. — Отрывай.

Я вхожу в здание с твердым намерением именно так и поступить. Набираю побольше воздуха; жму на кнопку «11»; поднимаюсь на лифте вместе с Миллером в решительном молчании.

Миа, не говоря ни слова, проводит нас в конференц-зал. Тот самый, где все начиналось — первая встреча с Эвелин, разговор с Миллером, репетиция нежных сцен под руководством Феликса.

Но на этот раз во главе стола сидит новая женщина. Она выкрасила волосы в рыжий цвет и собрала их в аккуратный пучок. Она старше, с морщинками вокруг глаз, с более жестким выражением лица.

Но все равно я узнала бы ее где угодно. Это моя мать.

36

То, что я помню о матери, — не слова, а ощущения. Тонкие руки, которые подхватывают меня с боков, чтобы поднять; тихий хрипловатый смех; запах дождя на ее куртке. Все остальное я знаю о ней от других — от папы, Веры, Виллоу. Еще были истории, которые мы сочиняли с Миллером, когда жгли деньги, присланные на день рождения. Отблески огня на лице Миллера, усмешка, с которой он говорил: «А вдруг ее чипировали и она превращается в компьютер, вот поэтому и не может приехать».

Но женщина напротив меня состоит из плоти и крови. Я замираю в дверях, и Миллер останавливается рядом со мной.

В первое мгновение я думаю, что надо позвонить папе. Во второе — может, даже хорошо, что он ее не увидит. Потом я осознаю, что ее лицо — точное отражение моего, только измененное временем.

— Роуз, — произносит она. Никто не называет меня именем, которое она мне дала. — Приятно тебя видеть.

Приятно? Рядом с ней сидит Эвелин с непроницаемым лицом.

— Что ты здесь делаешь? — обвиняющим тоном спрашиваю я.

Конференц-зал набит до отказа, заняты все стулья, кроме двух, предназначенных для нас с Миллером. Мое сердце колотится у меня в горле, словно пытается придушить и избавить от необходимости здесь находиться. Миллер едва заметно пододвигается, чтобы наши руки соприкасались.

— Прошу. — Моя мать указывает на пустые места напротив нее. — Присаживайтесь.

— Она задала вам вопрос, — говорит Миллер.

Я вижу, как он стиснул челюсти. Это похоже на засаду, и он разозлился.

— И я отвечу, — произносит моя мать. — Но сначала, пожалуйста, сядьте вместе со всеми.

Миллер вопросительно смотрит на меня. Я делаю шаг вперед, и он следует за мной. Мы садимся, но я отклоняюсь назад, чтобы расстояние между мной и матерью было как можно больше. Я не видела ее шестнадцать лет, но все равно каким-то образом ощущаю связь между нами. Как будто каждый раз, когда она двигается на стуле, я чувствую натяжение нити. А от того, как она на меня смотрит — словно знает лучше всех, — мне хочется немедленно выйти из зала.

— Я хочу поблагодарить всех за то, что пришли сегодня, — говорит она, оглядывая людей вокруг. Ее руки сложены на столе, бледно-розовые ногти — с идеальным маникюром. — Я знаю, что мы закрываемся на праздники, но из-за этой статьи нам необходимо обсудить наши следующие шаги.

— Постой, — говорю я, и мать переводит на меня пронзительный взгляд серо-зеленых глаз. — Какое ты имеешь отношение к нам?

Мать раздумывает всего мгновение, как компьютер, обрабатывающий информацию с небольшой задержкой.

— XLR8 принадлежит мне, — говорит она, и мне кажется, что я рухнула с огромной высоты. — Я купила ее весной по договору о слиянии компаний, и «ПАКС» стал нашим первым приобретением после расширения и открытия офиса в Колорадо.

Я оглядываю присутствующих, пока не нахожу его. Феликс сидит рядом с Джаз, на нем свитер грубой вязки, глаза подведены черным. Он встречается со мной взглядом. У него такой вид, будто его вот-вот стошнит.

— Ты мне не сказал.

Он нервно сглатывает.

— Я не знал об этом, Ро.

Я смотрю на Джаз, и она трясет головой, шепча:

— Я тоже не знала.

— Но вы точно знали. — Я поворачиваюсь к Эвелин, которая, как всегда, абсолютно невозмутима. — Вы знали и не сказали мне.

— Это было необходимо, — отвечает Эвелин. — Мы боялись, что ты не подпишешь договор, если узнаешь. И, если бы не случилось ерунды с «Нью-Йорк Таймс», нам не пришлось бы тебе ничего говорить.

В моей голове проносится одновременно столько мыслей, что я просто не знаю, о чем заговорить сначала. Значит, своим успехом я обязана исключительно матери. После стольких лет вакуума между нами она все-таки нашла способ дотянуться до меня и даже заявила свои права — забрала себе половину моего изобретения. Но я хочу принадлежать исключительно самой себе.

В конце концов я говорю совсем о другом:

— Это не ерунда. Вы знали обо всем и ничего не сделали. Так поступать неправильно.

— Неправильно? — резко переспрашивает мать.

— Неправильно, — повторяю я, глядя прямо на нее.

Хочется верить, что она понимает, о чем я. Это не только про «ПАКС», но и про нее тоже. Она вздумала стать частью моей жизни, когда я не хотела ее видеть; заставила меня делиться с ней, хотя я не собиралась это делать.

— Продолжать раскручивать приложение неэтично.

— И что ты предлагаешь? — спрашивает Эвелин.

Кажется, что в воздухе вообще не осталось кислорода; все затаили дыхание.

— Я ничего не предлагаю, — говорю я, глядя прямо на нее. — Просто ставлю в известность. Я готова была терпеть репетиции, новые вопросы анкеты, странного профессора из Лос-Анджелеса, с которым вы якобы советовались, но только не это. «ПАКС» — мой, и мы должны закрыться.

Мгновение тишины, затем мать произносит:

— Всем выйти.

Она спокойно смотрит на меня, пока все суетятся, поднимаясь с мест. Когда Миллер начинает вставать, я хватаю его за руку.

— Нет, — говорю я, не сводя глаз с матери. — Он останется.

Она окидывает его проницательным птичьим взглядом. Все это — самое прекрасное и самое ужасное — мы с Миллером создавали вместе. Интересно, что́ мать о нем помнит. Темноволосый двухлетний малыш, сынок ее лучшей подруги. Миллер снова опускается на стул, и она мне кивает.

— Роуз, — говорит мать, когда дверь у меня за спиной наконец захлопывается, — ты должна гордиться тем, что создала. Я тобой определенно горжусь.

Она умолкает, видимо, ожидая от меня благодарности, но я ни капли ей не благодарна, совсем наоборот. Эта женщина, достаточно богатая, чтобы мгновенно купить билет на рейс из Сан-Франциско, обладающая достаточной властью, чтобы двумя словами выгнать из комнаты толпу народа, — она мне чужая. Хуже, чем чужая.

— Я не нуждаюсь в твоей гордости, — спокойно отвечаю я, вскинув голову. — И ты меня совсем не знаешь.

Мать моргает от неожиданности, и уголок ее рта слегка дергается, словно от удивления, но она быстро приходит в себя.

— Это неправда. Я знаю, что в восемнадцать лет ты смогла достичь того, чего многие не достигнут никогда. Ты сумела создать нечто ценное и продать это миру. Знаю, что ты умеешь писать алгоритмы и хорошо держишься во время прямого телеэфира. Ты выдающаяся во всех отношениях.

— Все это очевидно, — замечает Миллер. Его здоровая рука лежит на столе, пальцы сжаты в кулак. — Известно каждому, кто хоть немного интересовался.

У меня в груди становится горячо. Передо мной сидят двое, один действительно меня знает, другая — нет.

— Я очень гордилась, пока не поняла, что созданное мною причиняет людям вред, — говорю я. — И что все, кто здесь работает, скрывали это от меня.

— И только поэтому твоя работа утратила для тебя ценность? Ты так легко готова от нее отказаться? — Мать сплетает пальцы. — Скажи, а что по этому поводу думает Вера?

У меня перехватывает горло, я не могу ответить, и мать продолжает говорить:

— Я с самого начала уважала ее право на неприкосновенность частной жизни. Но если это она давит на тебя, требуя все отменить…

— Вера умерла.

Я первый раз произношу эти слова вслух. Моя ярость — нет, больше, чем ярость, — вот-вот выплеснется наружу. Как она посмела упомянуть Веру здесь, в этой комнате? Если бы Вера была жива, я в первую очередь пришла бы за советом к ней. Мне так отчаянно ее не хватает, что я не могу дышать. Но вместо нее передо мной сидит моя мать. Она так небрежно бросается Вериным именем, как будто имеет на это право.

— И никто на меня не давит. Я способна самостоятельно принимать решения.

Мать выпрямляет и без того идеально прямую спину, отчего делается еще выше.

— Мне жаль, — произносит она. — Но нельзя же опускать руки из-за какой-то статьи в «Нью-Йорк Таймс». Поднимая волну, ты неизбежно осыпаешь кого-то брызгами и вызываешь злобу. Иначе не бывает.

— Это не брызги. — Уничтожать собственную мечту очень больно, но я не ожидала, что придется еще и бороться за свое решение, особенно — с ней. — Это человеческие жизни.

Мать нетерпеливо фыркает.

— Не позволяй другим вставать на твоем пути, Роуз.

— Таким, как мы с папой? — Слова вырываются у меня прежде, чем я успеваю подумать. — Как мы с ним встали на твоем?

У матери раздуваются ноздри.

— Нет, — отвечает она, — не так.

— Точно? Потому что выглядит именно так. Наверное, деньги были для тебя важнее, чем наши чувства. Но у меня к этому другое отношение. — Я подаюсь вперед, чувствуя жар в горле. — Мы разные. «ПАКС» уродует жизни людей, а они дороже всего.

— Дело не в деньгах. — В ее голосе сквозит раздражение. — Что тогда, что сейчас. Дело в том, что ты гордишься своей работой, раскрываешь свой потенциал, идешь своей дорогой так, как считаешь нужным.

— Сильно сомневаюсь, что это по-прежнему моя дорога, — говорю я и вдруг понимаю, что это действительно так. — Все эти вопросы, которые вы добавляли, этот поддельный ученый из Калифорнии, который полагает, что можно предсказать, какую кашу человек будет есть на свой восьмидесятый день рождения, и прочую чушь…

— Чтобы приложение оставалось конкурентоспособным, его нужно постоянно освежать. Это суровая правда жизни. Но твой алгоритм, твоя Чудесная Четверка — невероятно могущественная штука. Не закапывай свое открытие.

— Ты тоже прошла анкетирование? Когда было только четыре категории?

Она колеблется лишь мгновение, потом кивает.

— И какой ты получила ответ? — спрашиваю я внезапно охрипшим голосом. Приходится сглотнуть. — Что сказано о твоих детях?

Моя мать осторожно выдыхает, и я вижу, как аккуратно поднимается и опускается ее грудь.

— Что у меня будет один ребенок, конечно.

Я закрываю глаза. Летом, создавая «ПАКС», я думала, что приложение поможет мне разобраться и понять мою мать и сделанный ею выбор. Но «ПАКС» работает только с фактами. У моей матери один ребенок, это бесспорная истина; а то, что мать меня бросила, «ПАКС» не касается. Можно иметь ребенка и не быть ему родителем. Можно иметь ребенка и не любить его. Какая огромная, полная боли, пропасть между результатами ее анкетирования и нашей общей реальностью. Вот она, та самая серая зона, которую невозможно просчитать и в которой мы на самом деле живем.

— Если тебе судьбой было предназначено иметь ребенка, почему же ты вела себя так, как будто у тебя его нет? — тихо спрашиваю я.

Она отвечает не сразу и говорит тихо, медленно, как будто старательно просеивает каждое слово через мелкое сито:

— Я хотела, чтобы ты увидела меня женщиной, реализовавшей все свои мечты.

— Это, по-твоему, был единственный способ? Исчезнуть?

— Все эти годы я старалась держать связь с тобой…

— Сто долларов на день рождения? — интересуется Миллер. Я перевожу на него взгляд и вспоминаю Виллоу, швырнувшую сумки на пол больничной палаты в Нью-Йорке и прижавшую к себе изломанное тело сына. — Не думаю, что это может заменить настоящую связь.

— Я сделала не только это, — отвечает моя мать, и я, не выдержав, смеюсь. — Едва я узнала про «ПАКС», сразу подумала, что XLR8 станет отличной платформой для разработки твоей идеи. Я ни минуты не сомневалась. Я…

— Ты сделала это, потому что «ПАКС» был удачным проектом или потому что хотела помочь мне? Конкретно мне?

— А почему не может быть то и другое одновременно?

— Потому что раньше я была тебе безразлична, — на повышенных тонах отвечаю я. Единственное, что удерживает меня от вспышки, — это колено Миллера, крепко прижатое к моему. — И лишь после того, как я сделала что-то, что тебя заинтересовало, ты решилась на большее, чем подарок раз в год. Всю мою жизнь ты пыталась вылепить из меня свое подобие, но что, если у тебя не получилось?

Она остается абсолютно спокойной, только быстро моргает — это ее и выдает.

— Но тебе ведь нравились мои подарки, — говорит она. — Ты всегда хотела заниматься компьютерными технологиями.

— А если бы не хотела? — У меня срывается голос, мне хочется отвернуться, но я заставляю себя смотреть на нее. — Ты бы так и не появилась? Чтобы заинтересовать тебя, я должна любить то же, что и ты?

— Роуз, — нетерпеливо произносит она, — разделять свои интересы с собственной дочерью — не преступление.

— А почему ты перестала присылать мне подарки после того, как я тебе написала? — Я не хотела спрашивать, но вопрос вырвался сам собой и повис между нами в ожидании ответа. — Я должна была восхищаться твоими подарками, но никогда не обсуждать их с тобой?

— Да нет же, — отмахивается она. — Я просто подумала, что тебе уже двенадцать и ты предпочтешь деньги. Что ты уже достаточно взрослая и сама можешь сделать выбор.

— Так почему же ты не даешь мне выбрать сейчас?

Она коротко, недовольно вздыхает:

— Если бы я не подключилась, всего этого, вот этого успеха…

— То есть все это только благодаря тебе? — Я готова взорваться и крепко хватаюсь за подлокотники, чтобы не вскочить. — Ты серьезно?

— Нет. — Мать вскидывает руку, будто подает команду собаке, будто этот жест меня остановит. — Я просто объясняю, что поддерживала тебя, несмотря на…

— Ты меня не поддерживала. И знаешь что? — Я снова повышаю голос и с трудом заставляю себя говорить тише: — Если ты действительно хочешь приписать себе все заслуги по созданию «ПАКС», отлично. Возьми инициативу в свои руки, закрой его сама.

В комнате повисает тишина. Я слышу, как отчаянно колотится мое сердце, почти не могу дышать от волнения, стиснувшего грудную клетку. Я хочу вырваться отсюда. Хочу к папе.

— Пятьдесят процентов «ПАКС» принадлежат XLR8. — Голос матери невозмутим и спокоен. — Мы не собираемся его закрывать. Интервью на «Тудей-шоу» перенесли на январь. Мы используем его, чтобы перетянуть прессу на свою сторону и закрепить наш успех перед встречей с «Селеритас».

— Если ты думаешь, что после всего, что было, мы вернемся в Нью-Йорк…

— Я не думаю, — отвечает она, жестко глядя мне в глаза. — Я знаю. Просто надеялась, что мы найдем общий язык, но не получилось. Дальнейшее я возьму на себя, а когда понадобится, Феликс подключит вас к работе. Ну а после «Селеритас», если захотите, можем обсудить некоторые изменения.

Мы с Миллером хором произносим:

— Ты не можешь…

— Вы не можете… — Миллер тут же умолкает, давая мне договорить:

— Ты не можешь делать все, что захочешь. «ПАКС» и мой тоже.

— Думаю, ты осознаешь, что хочешь делать то же, что и я, — отвечает она. — Ты должна мне доверять.

Я в изумлении открываю рот, но тут же захлопываю его.

— Доверять тебе?

— Мы похожи больше, чем ты считаешь. Ты создана для этого. Как и я.

— Я на тебя не похожа, — сквозь зубы говорю я.

— Ты в точности такая же. — У нее раздуваются ноздри, лицо застыло от гнева. — На сто процентов. И мы все преодолеем, если будешь меня слушаться. До сих пор ты шла в правильном направлении под моим чутким руководством, разве нет? — Она указывает на меня и Миллера. — У вас ведь все сложилось.

Она права. Сложилось. И в тот же момент я понимаю, что это она придумала организовать фальшивый роман. Без малейших колебаний связала меня фальшивыми обязательствами, лишь бы приложение стало популярным. Она не знала, что «ПАКС» выберет мне Миллера. Не была уверена, что у меня сложится.

— А ты осознаешь, — говорит мать, — что, если мы закроемся, Миллер не получит то, что ему полагалось по договору? Он не получит денег на обучение.

— Только не надо перекладывать ответственность на нее, — произносит Миллер быстрее, чем я успеваю ответить. От слов матери мое горло сдавливает огромный ком. — Это вы отказались выдать мне деньги вперед. И вы решили утаить от нас все.

Мать качает головой, показывая, что разговор окончен.

— Отправляйся домой, Роуз. — Она тянется за портфелем. — Я свяжусь с тобой позже.

— Точно? — резко спрашиваю я, и она оборачивается. Я чувствую на себе взгляд Миллера и знаю, что он затаил дыхание. — Почему ты не ответила на мое письмо?

Она остолбенело молчит, как будто ей не приходило в голову, что надо было ответить. Потом берет портфель с пола и кладет на стол, проводит ладонью по новенькой гладкой коже.

— Я не знала, что ответить. — Наши глаза встречаются. — Все, что я могла бы ответить, привело бы тебя в растерянность.

Растерянность. Далеко не самое худшее, что может случиться с ребенком.

— Ты была с отцом. — Мать встает, и я понимаю, что нас выпроваживают. — Я думала, что это к лучшему. — Она поводит рукой в сторону двери, как всегда решив за нас обеих, что на сегодня достаточно разговоров.

Я с трудом узнаю собственный голос, полный ярости и в то же время слабый.

— Да, — говорю я. — Наверное, ты права.

37

Мы с Миллером покидаем офис XLR8, и сотрудники смотрят нам вслед так, будто нас отправили в детскую ждать, когда позовут. Внутренний голос едва уловимо шепчет, что приложение наполовину мое. Что я не обязана покорно выполнять указания матери. Но голос очень тихий, и чем дальше мы уходим от конференц-зала, тем он тише. Я так устала. Я не чувствую в себе сил бороться. Я годами училась отделять себя от матери, и вдруг она свалилась как снег на голову, только осложняя то, что и без нее казалось невыполнимым.

Феликс ждет нас возле лифтов, смущенно потирая ладонь большим пальцем.

— Слушайте, — говорит он, когда Миллер нажимает на кнопку вызова, — понимаете, я…

Он замолкает. Мы молча смотрим и ждем. Этот человек подбирал нам одежду, обучал и постоянно был рядом последние четыре месяца. Он обнимал меня на Вериных похоронах. Он, догадавшись обо всем, подтолкнул меня к скорой в Нью-Йорке. Я считала его другом.

Феликс тянется ко мне, но я понимаю, что это просто условный рефлекс, — он не знает, что сказать, и хочет заменить слова объятиями. Но я сейчас как будто сделана изо льда — холодная, хрупкая, истончившаяся до прозрачности. Если до меня дотронуться, я не выдержу.

— Не надо, — говорю я, и его рука повисает в воздухе.

В тот момент, когда Феликс опускает руки, лифт открывается.

— Ты мог бы сказать нам, — произносит Миллер. Я захожу в кабину следом за ним, и Феликс с несчастным видом следит, как двери начинают закрываться. — Уж это мы заслужили.

— Я не мог, — отвечает Феликс с тихим отчаянием. Он торопливо оглядывается через плечо на сотрудников, ожидающих его в офисе. — Ребята, я…

Но двери закрываются, и он остается с той стороны. Миллер тянется ко мне здоровой рукой, но я отступаю назад и вжимаюсь в угол лифта.

— Пожалуйста, — чуть слышно прошу я, не решаясь поднять глаза, — не надо.

Меня пожирает чувство вины, заглатывает большими кусками. Я украла у Миллера что-то совершенно грандиозное, а он даже не сердится на меня. Я поступила безрассудно, столько всего отдала этой ненавистной женщине, что даже не могу положить конец начатому.

— Ро, — мягко произносит он, делая шаг ко мне, — иди сюда.

Но я мотаю головой и смотрю в пол, пока лифт не останавливается. Я не заслуживаю этого, не заслуживаю утешений от Миллера после того, как сама заварила кашу. Если бы не я, он бы не пострадал.

Мы садимся в машину, и я поворачиваю ключи в зажигании, но Миллер выключает мотор. Я делаю три вдоха, прежде чем оторвать взгляд от руля и посмотреть на Миллера. Его глаза кажутся темными в сумраке парковки, на щеке лежит полоска света, проникающего через окно.

— Пожалуйста, — просит он, — расскажи, о чем ты думаешь.

Я сглатываю.

— Я ужасный человек.

Миллер так удивлен, что ему только с третьего раза удается выговорить:

— Что?! — Он придвигается ближе, перекладывает руку в гипсе. — Ро, то, что там произошло, было настолько чудовищно, что я… Неудивительно, что ты так расстроилась. Я сам расстроился. — Он заглядывает мне в глаза. — Но ты совсем не плохая. С чего ты это взяла?

— Все это случилось из-за меня. — Я раскидываю руки в стороны, насколько это возможно в тесном пространстве между нами. — Мне так этого хотелось. А теперь я не могу остановить процесс.

— Эй. — Он ловит меня за руку. — Ты придумала «ПАКС», но ты — не он.

Мы молча смотрим друг на друга. Мне кажется, что мои легкие стиснуты грудной клеткой.

— А кто я? — спрашиваю я шепотом. Моя жизнь неузнаваемо изменилась с тех пор, как началась эта история. — Кто, если не Ро из «ПАКС»?

— Ты мой самый любимый человек, — отвечает Миллер, и его слова рвут мне сердце, как рыболовный крючок. — Помнишь, ты спросила меня в больнице, согласен ли я дать тебе что-нибудь?

Я киваю, сжимая губы.

— Все что угодно, Ро. — В тишине салона его голос звучит уверенно и твердо. — Я всю жизнь был готов отдать тебе все. И так будет всегда, что бы ни случилось.

Не хочу плакать; я так наплакалась за последнюю неделю, что, наверное, никогда не высохну. И все равно у меня опять текут слезы, и улыбающийся Миллер расплывается перед глазами.

— Ты уверен? — спрашиваю я.

Он со смехом притягивает меня к себе над консолью, целует меня в щеку и в губы.

— Уверен.

Когда он слегка отодвигается, я удерживаю его руку у себя на шее.

— Тогда мне нужна твоя помощь.

— Когда угодно, — кивает он, не сводя с меня глаз.

— Раз они отказываются закрыть мой проект, мы должны найти способ сделать это без них. — Набрав в грудь побольше воздуха, я заставляю себя произнести слова, прежде чем передумаю: — Надо нанести репутации «ПАКС» такой урон, чтобы никто не хотел им пользоваться.

Миллер медленно кивает. На его лице видна решимость, губы твердо сжаты. И отвечает он так же твердо и уверенно:

— Хорошо, давай все спалим.

От Миллера я еду прямо в «Бобы». Папа стоит у кофемашины с полотенцем на плече.

— Она тут, — выпаливаю я, даже не здороваясь. — Она стояла за этим с самого начала.

— Кто? — спрашивает он, вливая кипящее молоко в очередную чашку.

Я откашливаюсь, не сводя с него глаз.

— Мама.

Папа каменеет. Из динамиков доносится мурлыканье Бинга Кросби, поющего о Санта-Клаусе.

— Она… — папа испуганно косится на окна, — она тут?

— Не тут, а здесь. — Я захожу за стойку, и папа не глядя сует латте ожидающей посетительнице. — В Денвере. XLR8 принадлежит ей.

— Что? — Его лицо недоверчиво вытягивается. Если бы я только что не общалась с матерью лично, тоже не поверила бы. Это же невозможно. Такого не может быть. Но, оказывается, может. — И ты… ты ее видела?

Я киваю и, приподняв лючок на стойке, вдруг понимаю, что у меня трясутся руки. Папа замечает это одновременно со мной.

— Генриетта, — говорит он кассиру, — можешь идти домой, я сам все закрою.

— Точно? — Она окидывает взглядом зал, украшенный к Рождеству. На спинки кресел у камина брошены пледы, над входом мерцает огоньками гирлянда. — Сейчас только четыре.

— Ничего страшного, — натянуто улыбается папа. — Желаю хорошо отдохнуть.

Генриетта снова вопросительно смотрит на нас, затем снимает фартук и вешает на крючок в углу кухоньки. Наконец она уходит, звякнув колокольчиком на двери, и мы остаемся одни. Папа запирает кафе и переворачивает табличку на «Закрыто», потом указывает на кресла у камина.

— Ты в порядке? — спрашивает он, вглядываясь в мое лицо. Я киваю, и он, подавшись вперед, ставит локти на колени. — Расскажи мне, что произошло.

— Она купила XLR8 прошлой весной. — Я говорю быстро и лихорадочно, все больше сбиваясь на скороговорку. — По договору о слиянии компаний, поэтому ее имя нигде не упоминается. Когда «ПАКС» стал популярным, она посчитала, что он пригодится XLR8, а я думала, что сама добилась успеха, но это не я, это она так сделала, а теперь, после статьи в «Нью-Йорк Таймс», я хочу закрыть работу приложения, потому что оно разрушает жизнь людям, с которыми я даже не знакома, а она не дает мне это сделать, ей принадлежит половина «ПАКС», и получается, что я вообще не имею права голоса, хотя я сама его создала, но, наверное, она его тоже создавала, и…

Папа кладет свою большую ладонь мне на колено, заставляя замолчать.

— Малышка, — ласково говорит он, — успокойся.

Я прерывисто вздыхаю, глядя на его пальцы.

— Она меня обхитрила. — Папа слушает меня, щуря глаза. — Я не хотела иметь с ней ничего общего, но она до меня добралась.

У папы такое лицо, как будто ему хочется сказать очень многое, но он не знает, с чего начать. Из динамиков все так же льется рождественская музыка.

— Это твой успех, — произносит он наконец и, сняв ладонь с моего колена, откидывается на спинку кресла и потирает переносицу. — Не имеет значения, кто заметил в тебе нечто, заслуживающее внимания, она или не она. Заметили, потому что было что замечать. Согласна?

Я киваю, сглатывая комок в горле.

— Согласна.

— Но с ее стороны скрыть от тебя свое участие, а потом вот так, внезапно, появиться и застать тебя врасплох… — Папа обрывает себя и выставляет плечо вперед. Точно так же он выставлял плечо вечером на кухне, когда Вера еще была жива. Это значит, что папа пытается сдержать накатывающий гнев. — Ты имеешь право сама решать, какие у вас с ней будут отношения.

— Не хочу никаких отношений, — быстро отвечаю я. — Она тебя обидела.

Папа сводит брови.

— Это про то, чего хочешь ты, а не про то, что чувствую я, Ро.

Я вспоминаю свой тринадцатый день рождения. Папа, Вера и Виллоу хором поют «С днем рождения», Миллер раскладывает вилки для торта. Маленькая горка подарков, мамин — в самом низу; тот самый конверт с открыткой, тонкий и бездушный. Папа молча протягивает его мне через стол.

— Она забрала у тебя все, — шепчу я.

— Не все, — отвечает он, придвигаясь. — Когда родилась ты, Ро, мы были очень молоды. Она оказалась не готова.

— А ты?

Он слабо улыбается.

— Невозможно подготовиться к тому, что твоя жизнь вдруг перевернется вверх дном. Но с первого же взгляда на тебя я понял, что ты станешь самым лучшим, что у меня есть, несмотря на страх не справиться в одиночку.

Я торопливо смахиваю набежавшие слезы.

— Но я уже предала тебя, когда занялась программированием. И я не хочу предать снова, начав общаться с ней.

— Малышка, — наклоняется ко мне папа, — ты не предашь меня, оставаясь такой, какая ты есть. Не предашь, выбрав свой путь в жизни.

— Я уже не понимаю, насколько он мой, — отвечаю я дрожащим голосом. — У меня все разваливается.

— Ты в этом не виновата. «ПАКС» оброс множеством функций, которые ты не планировала. — Папа качает головой. — А в компании есть люди, — например, твоя мать, — которые должны были отреагировать, когда начались неприятности. Они должны были принять меры, чтобы подобных неприятностей вообще не случилось. Ты ведь это понимаешь?

Я смотрю перед собой, кусая губу. Понимаю, конечно. Но понимаю и то, что сама идея, безобидный зародыш, который вырос в чудовище, принадлежит мне.

— Да, наверное, — шепчу я, — но начала все я. И только я одна хочу все исправить. Значит, надо придумать, как это сделать без их помощи.

— Но это не значит, что ты должна все делать в одиночку. — Папа заглядывает мне в глаза. — Договорились?

Я вспоминаю Миллера, его лицо в полумраке подземной стоянки XLR8. Вспоминаю Марен, обнимающую меня, пока я рыдаю до изнеможения у нее на кровати.

— Да, — тихо отвечаю я. Потом, глубоко вздохнув, задаю вопрос, который угнетал меня с момента появления статьи: — Папа, а что мне после этого делать?

— В каком смысле? — хмурится он.

— А что, если потом уже ничего не будет? — Я задаю этот простой вопрос с чувством глубокой безнадежности. — Вдруг это была моя лучшая идея? Но она провалилась, и я уже не придумаю ничего лучше.

— Только не болтай ерунды, — говорит папа, и я наконец улыбаюсь. — Ты в самом начале пути, Ро, у тебя еще столько всего впереди.

Я смотрю на свои руки, крепко сжатые и сложенные на коленях.

— Просто у меня чувство, как будто я теперь обязана быть такой, какой меня сделал «ПАКС». И я не понимаю, что со мной будет дальше.

Папа приподнимает мое лицо за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Ты обязана найти свое счастье, Ро. Стать счастливой. — Он опускает руку. Видно, что за окном пошел снег. — Это единственное, чего я для тебя желаю.

38

— Это Мария Виллареал, — говорит моя мать, указывая на экран. Вчера было Рождество, мы с Миллером с каменными лицами сидим в конференц-зале XLR8. На фото — девушка с длинными темными волосами. Она улыбается за рабочим столом. — Ей двадцать три года. Она загрузила себе «ПАКС», когда работала менеджером по продажам. Мария страдала оттого, что чувствовала себя не на своем месте. «ПАКС» сообщил ей, что она будет социальным работником. Сейчас Мария успешно работает в школе и счастлива на новообретенном пути.

Это наш новый грандиозный план — демонстрировать как можно больше историй успеха, ставших возможными благодаря «ПАКС», распространять рассказы пользователей, которым «ПАКС» помог стать счастливыми. Команда Джаз сделала краткое и категоричное заявление — «Количество людей, которым "ПАКС" помог, значительно превышает количество тех, кому он навредил. Приложение создано на основе неоспоримых научных данных». Как будто это все меняет. Как будто что-то не может быть неоспоримо верным и жестоким в одно и то же время.

После публикации статьи в «Нью-Йорк Таймс» появлялось все больше людей, которые рассказывали о том, что приложение сломало им жизнь. Все больше родителей постили истории своих детей. В ответ XLR8 за рождественские праздники увеличила количество публикаций в социальных сетях и прямо-таки завалила всех рекламой и пресс-релизами об обновлении и совершенствовании продукта, стараясь заглушить голоса пострадавших.

И вдобавок ко всему моя мать решила остаться в Денвере. «Только до поездки в Нью-Йорк, — заявила она, — пока не поставим все обратно на рельсы». Действительно, а зачем еще ей здесь оставаться? Здесь, где живет ее дочь.

Интервью с «Тудей-шоу» должно состояться через неделю, считая от ближайшей пятницы. Чтобы встречу не отменили, Джаз пришлось задействовать все свои связи. Средства массовой информации разделились в своем мнении о нас. Половина считает нас чистым ядом, другая половина хочет посмотреть, как мы будем выбираться из этой трясины. Поэтому мы летим в Нью-Йорк, пропуская первую учебную пятницу в школе. То есть у нас с Миллером есть почти две недели на то, чтобы придумать, как остановить этот экспресс.

На этот раз папа летит вместе с нами, словно надеется заслонить меня от матери собой, как стеной. Вот и сейчас, пока она разбирает очередную историю успеха от «ПАКС», он сидит под дверью конференц-зала, наблюдая за нами, как коршун. С момента ее появления я каждую ночь слышу, как папа, который думает, что я уже сплю, рассерженно шепчет в телефон: «Ты не можешь просто вывалить это на нее, Мередит. Она уже не ребенок». Их общение между собой напоминает мне первые дни с Миллером — со стороны видно, что им невыносимо смотреть друг на друга.

— Вы продемонстрируете эти свидетельства на «Тудей-шоу», — говорит мать, поворачиваясь к нам с Миллером. Волосы у нее сегодня вьются, от этого она удручающе похожа на меня. — Феликс и Джаз порепетируют с вами, убедятся, что вы заучили текст вдоль и поперек. И будем думать только о хорошем. — Она сухо улыбается. — Тем более что его много.

Но это неправда. В последнее время найти хорошее было неимоверно трудно. Оно, как отражение на глади озера, то и дело расплывалось и пропадало. Мои социальные сети представляют собой жгучую смесь из поддержки нас с Миллером и личных сообщений, нередко настолько жестоких, что перехватывает горло; что чувствуешь себя выпотрошенной и жалеешь о своем желании поделиться с кем-либо своим открытием. Сойер строчит почти без остановки о том, какой она чувствует себя виноватой оттого, что радовалась «ПАКС», когда столько людей пострадало. «А то я без тебя не знаю», — думаю я. На следующий день после выхода статьи я выключила телефон и заперла его в ящике стола. Там он и лежит.

Из хорошего — только Миллер, сидящий рядом со мной в тишине, когда я не знаю, что сказать. И Марен, которая привезла мне на Рождество сахарное печенье. И папа, который чуть не заплакал, хоть и скрыл это, когда я уселась за наш кухонный стол писать заявление о поступлении в колледж. Он оказался прав — весной мне придется подумать о других вариантах своего будущего.

— Мы можем заранее продумать темы интервью, — говорит Джаз, отвлекая меня от мыслей. Я поворачиваюсь к ней, и она отводит глаза. — Если вам так будет удобнее. Все, с кем мы договаривались о беседе, уже дали свое согласие, поэтому я могу организовать для вас двоих телефонные разговоры, чтобы вы познакомились с людьми до отъезда в Нью-Йорк.

И тут меня осеняет. Я понимаю, что надо делать, причем во всех деталях, как будто кто-то вложил мне в голову уже готовую идею. Возможно, это Афина. Я рассеянно киваю Джаз и в то же время под столом хватаю за руку Миллера.

* * *

— Нашла, — говорит Отем, низко склоняясь над ноутбуком. Она сидит по-турецки на полу у меня в комнате. — Jazzhands24 на «Реддите».

Отем подталкивает ноут по ковру в мою сторону, и я тянусь, чтобы посмотреть.

В посте написано:

Честно говоря, я долго молчал, но сейчас все вокруг обсуждают эту фигню, и я тоже решил поделиться. Мне пятнадцать лет, и я живу в Колорадо. Играю на пианино с тех пор, как научился говорить, или даже раньше. Может, это не круто, но моя мечта — стать профессиональным пианистом. Попасть в Джульярдскую школу и все такое. В октябре я загрузил «ПАКС», а он сообщил, что я поселюсь в Уичито и стану учителем. В этом нет ничего плохого, но блин! Это все-таки не то же самое, что джазовый пианист в Нью-Йорке. Ну что, ушел в депрессию. Может, кто подскажет, как с этим жить. Заранее спасибо.

Первый же коммент от _bringtheheat:

ПОШЛИ ЭТОТ «ПАКС» КУДА ПОДАЛЬШЕ! И НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ПЕРЕСТАВАЙ ИГРАТЬ, ДРУЖОК!

— Добавь его в список, — прошу я.

Отем кивает и подтягивает компьютер обратно к себе.

Я откидываюсь на спинку дивана. Рядом расположился Миллер со своим компьютером, тоже скрестив ноги по-турецки. На нем спортивные штаны и футболка с картинкой из видеоигры под названием Hades. Его волосы здорово отросли с августа и слегка вьются на лбу и над ушами. Завитки, мягкие, как пух, — теперь мне это известно по личному опыту. Я чмокаю его в шею, и он улыбается.

Торчим здесь целый день — мы с Миллером на диване, Отем растянулась на полу, Марен свернулась в кресле у камина. Работаем в команде — Отем и Марен ищут людей, я отправляю им сообщения от своего имени, Миллер фиксирует информацию и составляет график. У нас осталось шесть дней до возобновления занятий в школе, и, если все хорошенько продумать, этого времени хватит, чтобы выполнить задуманное.

— Как насчет перекусить? — интересуется папа, заглядывающий из кухни с мисками в каждой руке. Он крутится без передышки, совмещая работу в «Бобах» с кормлением компании подростков, зависших дома на время школьных каникул. Он не в восторге от того, что мы задумали, но и не категорически против. Думаю, он понимает, что я чувствую себя обязанной это сделать. — Я приготовил попкорн с чеддером и щенячий корм.

— Щенячий корм? — смотрит на него с пола Отем. — Что это?

Марен театрально ахает:

— Отем Лилиан Ли! Ты что, никогда не пробовала щенячий корм?

Папа ставит миску с попкорном на колени Миллеру, а щенячий корм протягивает Отем. Она осторожно заглядывает в миску.

— Это хлопья с шоколадом, сахаром и арахисовым маслом, — поясняю я.

— М-м-м. — Широко раскрыв глаза, она берет у папы миску. — Что-что, простите? Да, спасибо.

На подлокотнике дивана жужжит телефон Миллера. Феликс пишет нам в групповой чат с Джаз.

Нужно выбрать день до отъезда в Нью-Йорк, чтобы отрепетировать выступление. Когда вам обоим будет удобно?

Сообщение вежливое и деловое — раньше Феликс никогда к нам так не обращался. Но после той попытки объясниться возле лифта он разговаривает с нами только так.

Я поворачиваюсь к Миллеру, который все еще задумчиво смотрит на телефон, потом, сморгнув, говорит:

— Для меня это было больнее всего.

— Что больнее всего?

— Его предательство. — Миллер кладет телефон на подлокотник экраном вниз. — Феликс всегда был на нашей стороне, даже когда злился.

— Да, — тихо соглашаюсь я. — Знаю.

— Не могу поверить, что ему пофиг. — Миллер качает головой. Его силуэт подсвечен сзади огоньками на елке. — Как он мог? А казался таким хорошим парнем.

— Они все казались, — говорю я. Миллер ласково проводит рукой по моему шраму, потом по ладони, и наши пальцы переплетаются. — Никогда не угадаешь.

Он сжимает мою кисть, и я жму его в ответ.

— Иногда угадаешь.

— Ну, если только иногда. — Я с улыбкой легонько бодаю его в плечо.

— Ну все, хватит вам! — Марен шутливо кидает в нас декоративной подушечкой, и та хлопает меня по щеке. — Не вздумайте тут устраивать.

— О, да вы двое устроили целое представление у нас на глазах, когда ты знакомила нас с Отем.

Отем смеется:

— Извиняться не буду.

— Никаких представлений! — кричит из кухни папа, и через мгновение появляется, угрожающе помахивая лопаточкой.

Но это все несерьезно и кажется игрой по сравнению с настоящими угрозами, которые мы получали всю неделю.

Весь день, пока мы работаем, идет снег. Снежинки лениво планируют за треугольными окнами. Вера всегда любила такую погоду, даже, когда состарилась и перестала выходить из дома в гололед. «Чувствуешь себя внутри снежного шара, — говорила она. — Что может быть прекраснее?»

Иногда я мельком думаю о том, что сейчас делает мать в гостиничном номере посреди заснеженного города, но потом прижимаюсь к Миллеру, или смеюсь над шуткой Отем, или тянусь в миску за щенячьим кормом — и выталкиваю ее из сознания.

К вечеру мы набираем десять имен. Разрабатываем маршрут через Колорадо с тремя остановками и договариваемся о семи видеозвонках ребятам, проживающим в других штатах. Список людей, у которых «ПАКС» отнял мечту. Шесть дней на то, чтобы со всеми пообщаться и всех выслушать.

Мы всё спалим, как сказал Миллер. Осталось только разжечь огонь.

39

В среду утром, когда мы уезжаем в Колорадо-Спрингс на встречу с Jazzhands24 (на самом деле его зовут Оуэн), снег еще идет. Мы загружаемся в универсал, Миллер садится на пассажирское сиденье впереди рядом со мной, а Марен с видеооборудованием устраивается сзади. Похоже, мистер Кун не так прост, и у него можно позаимствовать не только пленочный фотоаппарат. Несмотря на каникулы, он вчера подошел в школу и выдал Марен всю необходимую технику.

— Ты точно знаешь, как всем этим пользоваться? — спрашиваю я, ловя ее взгляд в зеркале заднего вида, когда мы отъезжаем от ее дома.

Марен зевает. На ней свитшот с надписью «Университет Колорадо. Денвер», одолженный у Отем, волосы закручены в пучок на макушке.

— Думаю, да, — отвечает она, помахивая толстым самоучителем. — А если нет, у меня еще целых два часа, чтобы узнать.

— Мы в тебя верим, — говорит Миллер.

У него на коленях лежит открытый блокнот, в котором мелким аккуратным почерком записаны все вопросы интервью. Указательный палец прижат к верхней строчке.

— Рада, что хоть кто-то в меня верит. — Просунув между нами голову, Марен берет из подставки термос с кофе. — Потому что, если верить «ПАКС», я стану бухгалтером.

Я резко торможу на подъездной дорожке.

— Боже! Ты прошла анкетирование? — восклицаю я, оборачиваясь.

— Ага, — беспечно отвечает она. — И Отем тоже.

— И ты… тебе сообщили… Я…

Марен смотрит на Миллера:

— У нее отшибло мозги?

Мне наконец-то удается преодолеть свое потрясение.

— И тебе сказали, что ты будешь бухгалтером?

— Ну да. — Она делает глоток кофе. — И что я буду жить с каким-то чуваком по имени Пол.

Я никогда не видела ее более спокойной и невозмутимой.

— И тебя это не волнует?

— Да не особенно. — Марен тянется за ремнем безопасности. — Я знаю, кто я такая и чего хочу. Может быть, когда-нибудь все изменится, а может, и нет. — Наши взгляды встречаются. — Да, это самый умный алгоритм на свете, потому что его создала ты. Но все равно это всего лишь алгоритм. — Марен пожимает плечами. — И решение принимаю я сама.

Мы подъезжаем к Колорадо-Спрингс, когда солнце поднимается над дорогой и бледный зимний свет окрашивает все желтым. Мне пришлось снова включить телефон, чтобы держать связь с папой, — это было одно из его условий. Другое — чтобы мы обязательно делали видеозвонок перед личной встречей, чтобы убедиться, что «это действительно ребята, а не пятидесятилетние дядьки, дышащие перегаром и заманивающие нас в свои сети». Уведомления капают на телефон практически без остановки, из подставки для чашек так часто раздается писк, что Миллер в конце концов засовывает мой телефон экраном вниз себе под ногу, чтобы я его вообще не видела. Я смотрю на Миллера, и он, не отрываясь от своих записей, кладет ладонь мне на колено.

Реакции на заявление XLR8 резко разделились. Некоторые, как и мы, считают, что страдания людей и лишение их радости жизни нельзя оправдать ничем. Но многие не ходят об этом думать, потому что правда колет глаза. «Это шоу-бизнес, детка, — написал кто-то в комментариях. — Не задавай вопрос, если не хочешь получить ответ на него». У этого коммента двести пятьдесят тысяч лайков.

Мы договорились встретиться с Феликсом и Джаз на этой неделе, чтобы обсудить, на каких высказываниях делать акцент, подучить истории успеха и продумать все остальное перед Нью-Йорком. Все эти дни я, к неудовольствию Джаз, отмалчивалась в соцсетях — а что я могла сказать? Одно дело — наблюдать, как она врет в аккаунте «ПАКС», и совсем другое — делать это под собственным именем.

Несмотря на холод декабрьского утра мы движемся на юг, и у меня возникает ощущение, что в мире вдруг стало очень тихо. За последние дни все лишнее отсеялось, и остались только мы втроем: Миллер, Марен и я, мчащиеся через штат в погоне за последней надеждой.

Оуэн живет в квадратном синем домике рядом с автомагистралью I-25. Свернув на его подъездную дорожку, мы некоторое время сидим молча, осматриваясь. На окнах пустые подвесные ящики для цветов; к стене гаража прислонена розовая лопата для уборки снега; во дворе померзшая, заиндевелая трава.

— Ну что, готовы? — спрашивает наконец Миллер, накидывая на загипсованное плечо темно-зеленый пуховик, точно плащ.

— Нет, — отвечаю я.

— Как говорила Вайолет из «Липового лифта»[15]: «Если ждать, когда мы будем готовы, можно прождать всю оставшуюся жизнь», — улыбается он.

— Кто говорит? Откуда говорит? — спрашивает сзади Марен, и мне удается рассмеяться.

Я тоже не знаю, что имеет в виду Миллер, но все равно готова слушать его без конца. Наклонившись над консолью, я целую его в щеку.

— А помните, как вы друг друга ненавидели? — спрашивает Марен.

— Нет, — отвечает Миллер, глядя на нее.

И я точно знаю, что он говорит абсолютно честно.

Мы устраиваемся в гостиной, заставленной игрушками младших сестренок-близняшек Оуэна — Дейзи и Агаты. Марен хочет сфотографировать его на фоне пианино. Оно старое и потертое, краска по краям облупилась, серебряная надпись на крышке растрескалась. И все равно это пианино прекрасно, как бывают прекрасны любимые вещи.

Пока мы устанавливаем видеокамеру, на кухне мама Оуэна в тапочках и розовом халате с оборками готовит близняшкам вафли в вафельнице. Оуэн — тощий и непропорционально сложенный; кажется, что его руки, ноги и суставы слишком велики для туловища. «Миллер тоже таким был, — думаю я, — перед тем, как вымахать». Да в девятом классе так выглядели почти все мальчишки.

— Я плохо говорю на публику, — поясняет Оуэн, ковыряя болячку на локте. На нем красная полосатая футболка-поло и огромные квадратные очки.

— Ничего страшного, — отвечаю я с дружеской (надеюсь, что с дружеской) улыбкой. — Ты же не перед публикой, а просто перед нами.

— Угу, — бормочет он, сглатывая, и продолжает нервничать и смущаться.

Мне уже начинает казаться, что мы только делаем ему еще хуже. Может, не стоило нам приезжать?

— Оуэн, — произносит Миллер, и мы оба смотрим на него. Ему с гипсом трудно сидеть на диване, заваленном мягкими игрушками и мятой подарочной бумагой. — Сыграешь нам что-нибудь?

Оуэн кидает взгляд на пианино и пытается увильнуть. Я вижу, как у него дрожат пальцы, лежащие на коленях.

— Э-э, — тянет он.

Мы молча ждем. В конце концов Оуэн нервно кивает и разворачивается к клавиатуре на вертящемся табурете. Он глубоко вдыхает, так что даже со спины видно, как расширилась грудная клетка, и начинает играть.

Едва коснувшись клавиш, Оуэн меняется — плечи распрямляются, спина выравнивается и кажется сильной. Музыка наполняет всю комнату, весь дом, весь город; плывет над равнинами и присыпанной снегом автомагистралью. Заходят совершенно одинаковые пятилетние сестрички; у одной в руке вафля, другая засунула пальцы в рот. Они загадочно переглядываются и хихикают.

«Волшебство», — думаю я. Это его предназначение, что бы ни утверждала наука. Обернувшись к Марен, склонившейся над камерой, я одними губами спрашиваю: «Записываешь?» Она кивает, показывая большие пальцы.

Когда я смотрю на Миллера, он мне улыбается.

40

Цель нашей второй поездки находится ближе к дому. Я вспомнила про Таджа Сингха сразу, как только мы решили искать истории неудач. Он подходил ко мне поговорить в октябре на уроке высшей математики и уже тогда испуганно спрашивал, может ли «ПАКС» ошибиться.

В тот момент я подумала, что разница между его мечтой стать врачом и предсказанием «ПАКС» о том, что он станет дантистом, настолько мала, что может считаться незначительной. «Дантист тоже врач», — сказала я Таджу. Сейчас мне хочется как следует встряхнуть ту свою версию и заставить ее взять свои слова обратно.

Как я, со своим идеально предсказанным будущим, вообще смела уверять тех, у кого предсказание не совпало с их ожиданиями, что это тоже неплохо?

Когда я позвонила Таджу и спросила, можно ли записать с ним интервью, он так долго раздумывал, что мне показалось — звонок сорвался.

— Тадж? — окликнула я. — Ты там?

— Да. — Он откашлялся. — Просто… ну, мои родители ничего не знают. Я им не сказал.

— Про дантиста?

— Да.

Я замялась.

— Они сильно рассердятся, если узнают?

— Не совсем. — Он глубоко вздохнул, и в телефоне зашуршало. — Знаешь… Может быть, приедете ко мне в пятницу? Я вам все расскажу.

Мы подъезжаем к дому Таджа, расположенному в нескольких кварталах от озера. Домик выкрашен под цвет почвы; на подъездной дорожке стоит «субару», а из окна выглядывает белый терьер. Во дворе среди сосновых корней торчит табличка в виде футбольного мяча с надписью «Здесь обитает горный лев из старшей школы Свитчбэк-Ридж».

Тадж открывает нам с улыбкой, и мне становится немного легче.

— Привет, — говорит он, пропуская нас в дом. — Заходите.

Внутри тихо, не считая собаки, которая скачет вокруг наших ног и, едва мы снимаем обувь, начинает обнюхивать ступни в носках.

— Спасибо тебе огромное за то, что согласился встретиться, — говорю я. — Мы готовы снимать там, где ты разрешишь.

Тадж показывает на гостиную — уютную комнату, на стенах которой повсюду висят семейные фотографии. Марен заходит первой и начинает устанавливать камеру.

— Так нормально? — Тадж показывает на свою фланелевую рубашку. — Я не знал, что надеть по такому случаю.

По такому случаю. Просто ликвидация моей мечты. Недельный тур с извинениями.

— Отлично, — отвечает Миллер, подталкивая меня под локоть к гостиной, поскольку я все еще стою столбом.

— Итак. — Тадж плюхается на диван. Мы с Миллером садимся в кресла напротив, а Марен хлопочет между нами, устанавливая штатив. — У скольких человек вы планируете взять интервью?

— У десятерых, — отвечаю я. — Между встречами мы записали видеозвонки с людьми из разных штатов. С Маттео из Бостона, который совершенно перестал писать после того, как «ПАКС» разрушил его надежду стать писателем. С Викторией из Сан-Франциско; ей всего четырнадцать лет, но она больше не верит, что станет летчицей. С Альмой из Пенсильвании, которой предсказано, что она станет тренером по гимнастике, хотя из-за прошлогодней травмы она боится даже заглядывать в спортивный зал.

До начала занятий в школе нам надо сделать еще четыре звонка, но с каждым разговором становится только труднее.

— А для чего вы это делаете? — Тадж дергает себя за рукав, натягивая манжету на ладонь. — Вы их хотите где-то показать?

— Именно, — отвечаю я. В углу тикают высокие часы. Я глубоко вдыхаю и крепко сжимаю подлокотник. — Дело в том, что компания, с которой мы сотрудничаем, не хочет закрывать проект «ПАКС». И мы подумали, что, может быть, если люди разрешат нам рассказать о том, что с ними произошло, никто больше не захочет пользоваться «ПАКС» и тогда его придется слить в любом случае.

Тадж слегка хмурит брови.

— Ты хочешь слить свое собственное приложение?

Я чувствую взгляд Миллера, но не отвожу глаз от Таджа.

— Да. Из-за историй вроде твоей.

— Вроде моей… — повторяет он.

Я киваю и кошусь на Марен — она показывает мне большие пальцы.

— Ты можешь рассказать только то, что хочешь сам, — объясняю я Таджу. Он проводит ладонями по коленям. — И не надо ничего скрывать. Нам нужна правда.

Несколько мгновений Тадж смотрит в пол, потом кивает и поднимает голову.

— Хорошо, — говорит он.

Я слышу тихий щелчок. Это Марен начала запись. Тадж берет со столика возле дивана фотографию в рамке.

— Э, это моя сестра.

Мы с Миллером одновременно склоняемся над фото, на котором изображена улыбающаяся маленькая девочка в балетной юбочке. У нее такие же темные волосы и длинные ресницы, как у Таджа.

— Дара, — поясняет он, не выпуская фотографию из рук. На лице сестры остался отпечаток пальца. — Она умерла, когда ей было семь лет. Четыре года назад.

У меня сжимается сердце. Четыре года назад мы только перешли в старшую школу. Я была знакома с Таджем, но ничего не знала о его жизни.

— Мне очень жаль, — тихо, искренне говорит Миллер.

— Да, спасибо, — слабо улыбается Тадж. — Она попала в аварию, когда ее подвозили домой из школы. Нас с ней не было. — Он аккуратно ставит фото обратно на столик и, не отводя взгляда от сестры, продолжает: — Умерла в больнице до того, как приехали родители. — Тадж прерывисто вздыхает. — После этого я поклялся себе стать врачом скорой помощи, чтобы спасать таких же, как она, детей. И помогать семьям вроде моей.

Я крепко зажмуриваюсь; мне страшно открыть глаза. А я тогда сказала ему: «Дантист тоже врач». Но сейчас речь не обо мне, а о нем. Я открываю глаза и встречаюсь взглядом с Таджем.

— Но «ПАКС» сообщил, что я стану стоматологом. Я не решился рассказать об этом родителям, ведь мы почти не говорим о сестре. Но она в каждой комнате, молча присутствует при всех разговорах. Когда родители увидят это интервью…

Он умолкает, а я с трудом удерживаю в себе вопрос: «Ты меня теперь ненавидишь?»

— Мне будет тяжело, — договаривает Тадж. — Я надеялся, что, став врачом, немного облегчу их боль, и свою тоже, но, похоже, ничего из этого не выйдет.

— Тадж, — мягко произносит Марен, и мы все оборачиваемся к ней, — «ПАКС» ничего не решает. И никто не помешает тебе поступить в медицинский институт.

— Это да, — отвечает Тадж. Глаза у него темные и влажные, как грозовое небо. — Только стану ли я теперь туда поступать?

Неделя сложная и мучительная. Я знаю, что делаю все, что могу в данной ситуации, но мне по-прежнему очень плохо. Люди, к которым мы приходим в дом, глядя на меня, рассказывают, как я сделала им больно. До меня им жилось гораздо лучше, и это правда, с которой мне теперь приходится жить. Единственное, чем я могу помочь, — это не дать пострадать другим.

Наша последняя поездка назначена на субботу. Лейла живет во Фриско, это в часе езды от Свитчбэк-Ридж. К тому времени, когда мы добираемся до места, Марен так срочно нужно в туалет, что она практически отпихивает хозяйку с дороги, чтобы успеть добежать.

У Лейлы большой дом за пределами города. Он совсем новый, внутри еще пахнет краской. В комнатах пустовато, мебель выглядит очень современной и неудобной, как будто, покупая ее, хозяева знали, что редко будут находиться дома. Из больших окон гостиной открывается вид на Диллонское водохранилище — сверкающая на солнце вода, окруженная со всех сторон горами.

— Папы нет дома, — говорит Лейла, впуская нас в дом.

Сейчас полдень, первый день нового года. Девушка не упоминает о матери. Как и мы, она учится в выпускном классе, осенью собирается поступать в Пенсильванский университет, уже известно, что ее туда берут. К нашему приходу Лейла надела платье и старательно завила волосы, словно собралась на собеседование с потенциальным работодателем.

— На самом деле я должна радоваться, — говорит она без всякого выражения. — Две недели назад меня приняли в учебное заведение моей мечты. Но я ничего не чувствую.

Она откашливается, показывает нам экран своего телефона, на котором виден интерфейс «ПАКС» — знакомый логотип, безупречный визуал, в создании которого я принимала прямое участие.

— Советник по финансам, — произносит Лейла, пока мы читаем то же самое на экране. — Фриско, Колорадо.

В комнате повисает тяжелое молчание, мы ждем, когда она договорит.

— Единственная фирма в городе принадлежит моему отцу, — объясняет Лейла. — Все кончится тем, что мне придется работать на него.

Когда Марен наконец-то размещает свое оборудование в универсале, забирается туда сама и захлопывает за собой дверцу, я беру Миллера за руку. Нас только двое на подъездной дорожке. Интервью мы взяли, можно возвращаться домой. Но слова Лейлы все еще звенят у меня в ушах, напоминая о переживаниях, вызванных мной. «Две недели назад меня приняли в учебное заведение моей мечты. Но я ничего не чувствую».

За спиной Миллера раскинулся жилой квартал — большие, высокие дома среди заснеженных деревьев. Миллер заслуживает совсем иного — ему следовало бы сидеть в старой библиотеке где-нибудь на Восточном побережье, обсуждая древние сказания, ведь именно это доставляет ему наибольшую радость.

— Прости меня, — прошу я, потому что не могу больше молчать. Эти мысли мучают меня с Нью-Йорка, с момента появления статьи. — Когда она заговорила про университет, я…

Миллер делает шаг ко мне и сжимает мои пальцы.

— Мне так хочется все исправить.

— Ро, все в порядке. — Он наклоняет голову, смотрит мне в глаза. — Ты так говоришь об этом, как будто я умираю. Но пока неизвестно, что будет дальше. Возможно, все еще закончится хорошо.

— Но ты заслужил, чтобы тебе оплатили учебу, как и договаривались.

Он вздыхает, проводит пальцем по моей ладони.

— Существуют кредиты, — говорит он. — Можно учиться и работать, поступить в государственное и многие другие учебные заведения. Всегда есть варианты. Не переживай, ладно?

— Но если…

— Если что? — Так холодно, что с каждым словом наше дыхание вырывается белыми облачками. — Что, если моя идеальная вторая половинка живет в паре кварталов от меня? Что, если она создала для школьного проекта приложение, которое стало суперпопулярным и изменило ее жизнь?

Миллер улыбается. Его лицо — самое любимое на всем белом свете. За последние четыре дня мы совершили экскурсию по созданным мной переживаниям и огорчениям, повидались с людьми, которые злятся на меня, имея на это полное право. Но Миллер простил меня сразу за все, с самого начала.

— Каждый день происходят самые неожиданные события, иногда даже молния может залететь в бутылку, — говорит он. — То, что мы ничего не знаем о каком-либо колледже, еще не значит, что там будет плохо.

Он прав, конечно, он прав. Появление «ПАКС» заставило меня забыть о неуверенности и сомнениях, с которыми люди обычно смотрят в завтрашний день, и теперь неизвестное будущее вызывает у меня ужас. Но ведь будет и хорошее. Может случиться все что угодно. И, наверное, не стоит этому мешать.

— Что бы ни стряслось, я с этим разберусь, — говорит Миллер. — А ты перестань извиняться.

— Из… — Я торопливо зажимаю рот ладонью, и Миллер смеется.

— Слушай. — Холодный ветер перебирает его волосы. — Четыре месяца назад я не знал, как оплатить свое обучение, и не был уверен, что когда-нибудь заговорю с тобой снова. Это мучило меня. — Я придвигаюсь к нему, и он отпускает мою ладонь, чтобы убрать пряди с моего лба. — Теперь из двух проблем осталась только одна. Согласись, мне здорово повезло.

Я встаю на цыпочки и целую его, и тут Марен стучит в стекло из салона.

— Поехали домой! — приглушенно восклицает она.

Я сжимаю руку Миллера, достаю ключи от машины, и мы едем домой.

41

На этот раз, когда мы летим на самолете, никто не просматривает с нами расписание. Феликс не кривляется на соседнем сиденье, рассказывая, что и как будет. Мы провели воскресенье в офисе XLR8 вместе с ним и с Джаз, заучивая, что говорить о текущем состоянии дел. Никакого смеха и болтовни, только то, что следует говорить в пятницу утром в прямом эфире.

Мы вылетели в Нью-Йорк в четверг после школы. На одном ряду сидим папа, Миллер и я, на другом — Эвелин, Феликс и Джаз. Перед нами сидят моя мать и Виллоу. Разговор между ними не клеится, и смотреть на них странно. Это — моя мать, а это — женщина, ставшая мне матерью. В круге тех, кто меня вырастил, не хватает только Веры.

На этот раз в нашей группе восемь человек — на всякий случай. На случай, если на нас нападет толпа, если разразится скандал похуже того, что уже есть. И, подозреваю, на случай, если мы с Миллером вздумаем качать права.

Но на дне моего рюкзака лежит флешка с видеофайлом, который Марен монтировала всю неделю после школы. Просматривая его незадолго до отъезда в аэропорт, я рыдала так, как будто прорвало дамбу в компьютерной игре. Если все пойдет по плану, никто, даже Эвелин Кросс, не помешает нам показать это всему миру.

И мы раз и навсегда покончим с этим кошмаром.

Ночью мне не спится. У нас с папой двухместный номер в отеле на Сорок седьмой улице, и почти всю ночь я лежу, слушая его негромкое похрапывание. Отопление в углу комнаты то включается, то выключается, колыша тонкую занавеску на окне. Остальных поселили на том же этаже, и я представляю, как все лежат в темноте, ожидая завтрашнего дня.

В пять с небольшим в дверь стучат. Уставившись на потолок, я жду повторения стука, а затем выскальзываю из кровати и заглядываю в замочную скважину. Это Миллер. На нем зимняя куртка и вязаный шарф, подаренный Виллоу на Рождество. Я в темноте натягиваю спортивные штаны, хватаю куртку, висящую на стуле у стола, и бросаю взгляд на папу. Он спит, и я тихо открываю дверь и выскальзываю в коридор.

— Привет, — шепчет Миллер. При виде его улыбки мне становится чуть легче. — Я так и думал, что ты не спишь.

— Кажется, я спала всего минут пять.

— Точно, — смеется он. — Я тоже. — Он берет меня за руку, кивком указывает на лифт. — Не хочешь посмотреть на Таймс-сквер?

«С тобой — куда угодно, хоть смотреть, как краска высыхает на стенах», — думаю я. Да с Миллером я пошла бы смотреть и просто на пустые стены.

Еще темно, но на Таймс-сквер полно рекламных щитов, которые подсвечивают улицы синим, красным, зеленым цветом, как на другой планете. Столько света, что, вскинув голову, я не вижу ни луны, ни звезд. По площади бродят еще несколько человек, по слякотной улице проезжает пара такси. Вдоль канав лежит грязный снег, но тротуары чистые.

— Совсем не так, как в кино, — замечаю я.

Миллер кивает.

— Интересно, а Оуэн, Альма и все остальные думали так о нас? — Его лицо со стороны высотного здания кажется синим от рекламы «Убера». — Что мы не такие, какими они нас представляли по телешоу? И по соцсетям.

— Наверняка, — говорю я. — Мы ведь и правда не такие.

— Угу. Но сегодня все будет иначе. Сегодня… — Он с силой выдыхает: — Мы будем собой.

— Страшно, — замечаю я.

Он прижимает свою ладонь к моей.

— Ничего, ты же смелая.

— Это ты смелый. — Я киваю на его руку в гипсе, наполовину прикрытую курткой. — Я просто убираю за собой.

Дорога выводит нас к треугольному острову с ярко-красной лестницей напротив рекламного щита. Кто-то спит на средних ступенях, спрятавшись в спальный мешок. Видна только шапка. Мы присаживаемся на нижнюю ступеньку, и Миллер кладет ладонь мне на колено. Я обхватываю его за здоровую руку, прижимаюсь головой к его плечу, и мы любуемся морем огней, раскинувшимся перед нами.

— Может, это эгоистично, — шепчет он, глядя прямо перед собой. — Но я все равно рад, что мы так поступили. На следующий год неизвестно… — Он умолкает, смотрит на свою ладонь у меня на колене. — Неизвестно, где мы будем, что мы будем делать. И я рад, что нам останется это.

Я кладу ладонь на его щеку, притягиваю к себе его лицо и целую в холодной темноте посреди Таймс-сквер. Мне кажется, что мы одни в этом мире, стоим на краю высоченного обрыва.

— Неважно, где мы будем и что будем делать, — говорю я. — Такого, как ты, нет нигде.

Миллер чуть отодвигается, чтобы заглянуть мне в лицо. Наши взгляды встречаются, и я вижу в его глазах знакомую грусть, от которой перехватывает дыхание, но вовремя вспоминаю, что он здесь, что мы оба здесь — и сейчас.

— Никогда не будет никого, кроме тебя, — добавляю я.

Миллер — неизменен; его руку я всегда буду искать в толпе. Хочу и в тридцать лет встречаться с ним взглядом над блюдом с канапе в праздничный вечер. Хочу в глубокой старости читать рядом с ним в гостиной. Хочу, чтобы предсказание «ПАКС» о нас оказалось верным.

Но сейчас у нас есть только пять тридцать утра, холод и страшное ожидание самого бесстрашного поступка. Но в кои-то веки мне плевать, что случится потом. Главное, что сейчас я с Миллером.

— Я на своем месте только рядом с тобой, — говорю я.

Он поворачивается ко мне, и я понимаю, что знаю его лучше всего на свете. Знаю все наши истории, и его чудесный искренний смех, знаю то, что почувствую его присутствие, еще до того, как увижу. Будто бы мы — центр Вселенной, и звезды вращаются вокруг нас.

Миллер глубоко вдыхает, и я ощущаю это своими легкими.

— Я люблю тебя, — шепчет он.

И это то, что я понимаю про наш мир.

Интервью назначено на девять утра, а значит, к половине восьмого я уже причесана и накрашена. Решено, что сначала выйду только я, а после пятиминутной беседы с Ходой Котб к нам присоединится Миллер. За эти пять минут он должен подменить файлы и включить видео Марен с историями Оуэна, Альмы, Таджа и всех остальных. Пусть Америка их увидит.

Жужжит телефон. Это Сойер.

Все сделано, Ро-Ро.

Она тоже получила наш видеофайл и готова распространить его в соцсетях, как только его покажут по телевидению.

— Темновато, — говорит Феликс, нависая над гримершей.

Она подозрительно косится на него, а он тычет пальцем в палетку с тенями.

— Может быть, лучше это? Нужно, чтобы лицо выглядело свежим. Дымчатые тени мрачноваты для девяти утра.

Гримерша откашливается, словно хочет сказать: «Пошел вон». Феликс переводит взгляд на меня.

— А ты как думаешь, Ро?

— Мне все равно, — отвечаю я. — Ты в любом случае сделаешь, как считаешь нужным.

Он вздрагивает, как от пощечины. Неужели уже забыл, что мы больше не друзья. Но я не могу заставить себя вернуться к прежнему шутливому тону и вести себя так, будто Феликс не скрывал от меня правду.

— Ну так что мне делать? — сухо интересуется гримерша.

Феликс кашляет.

— Придерживайтесь персиковых оттенков, пожалуйста.

Он отходит и усаживается у дальней стены. За закрытой дверью дальше по коридору в заднем кармане штанов Миллера ждет флешка.

— Небольшое изменение, — говорит Джаз. Мы стоим за сценой, до моего выхода осталось всего несколько минут. — Хода хочет беседовать с вами обоими одновременно. Вопросы остаются те же самые, просто Ро и Миллер будут вместе с самого начала. Круто?

Мое сердце делает скачок и застревает где-то в горле. Как только я начинаю кашлять, Миллер кладет руку мне на спину и отвечает:

— Круто.

Я кошусь на него, задыхаясь. Что здесь крутого? Если он выйдет вместе со мной, кто подменит видео? Мы целую неделю записывали интервью, и все эти люди, которые делились с нами своими историями, ничем не были нам обязаны.

— Ну и отлично, — говорит Джаз, зажимая планшет под мышкой. — Всем удачи. Я буду смотреть вместе со зрителями с задних рядов.

Она поворачивается на каблуках и уходит, оставляя меня и Миллера наедине с Феликсом.

— Нам нужна твоя помощь, — тут же говорит Миллер, доставая флешку из заднего кармана и протягивая ее Феликсу.

Тот вопросительно вздергивает брови.

— Миллер, — говорю я, — он не согласится.

— А какие варианты? — спрашивает он, и я понимаю, что вариантов нет.

— Он не согласится на что? — интересуется Феликс, переводя взгляд с меня на Миллера. Флешка лежит на его ладони, как снаряд, готовый сдетонировать в любую секунду. — Что это?

— Это видео, — отвечает Миллер, а затем начинает очень быстро объяснять, чтобы успеть до выхода на сцену. — На этой неделе мы записали рассказы разных людей о том, как «ПАКС» изменил их жизнь, разрушил их веру в себя и мечты о будущем. — Брови Феликса ползут все выше и выше. — Нам нужно подменить флешку Джаз с историями успеха на нашу. Мы хотим показать людям правду.

Едва он умолкает, Феликс переводит взгляд на меня:

— Твоя идея?

— Наша общая, — отвечаю я. Он ошарашенно молчит. — Феликс, пожалуйста.

— Вы понимаете, что нарушаете договор? — спрашивает он. — Вы публично позорите компанию. — Он смотрит на флешку. — И я тоже нарушу договор.

— Что они нам сделают? — спрашиваю я. Мой голос почти не дрожит. — Уволят? Когда все посмотрят видео, нас уже неоткуда будет увольнять.

Феликс смотрит то на меня, то на Миллера.

— Это глупость, — говорит он наконец. — Вы поступаете безрассудно.

— Мы поступаем правильно, — отвечает Миллер.

— И кроме того, — добавляю я, глядя Феликсу в глаза, — ты нам кое-что должен. Мы считали тебя другом, а ты нас обманул.

Он моргает, сглатывает и зажимает флешку в кулаке. Глядя на него, я вспоминаю все одновременно: тот день, когда я впервые увидела его в конференц-зале; вечер, когда он помчался за нами с зимнего бала в больницу; и как он всегда поправлял мне макияж, и приглаживал волосы, и спрашивал, готова ли я. Феликс еще не успевает открыть рот, а я уже чувствую: он и в этот раз не подведет.

— Хорошо, — говорит Феликс. Я улыбаюсь, и он с шипением повторяет: — Хорош-шо. Давно мечтал снова остаться без работы. — Он сердито вздыхает, но тут же крепко обнимает нас с Миллером. — Вы оба потрясающие. — Потом хлопает в ладоши, прогоняя к выходу на сцену. — Кыш отсюда. Я все сделаю.

Едва он отворачивается, режиссер называет наши имена.

Миллер протягивает мне руку. Он целует мое запястье с внутренней стороны, потом ладонь.

— Пойдем?

Я смотрю на него, готового пройти со мной весь путь до конца.

— Пойдем.

42

Нам повезло, что в роли ведущей — сияющая счастливой улыбкой Хода Котб в блестящем фиолетовом платье. Конечно, мы способны выкинуть свой номер перед кем угодно, но она, пожалуй, подходит для этой роли лучше всего. У нее такой вид, словно, если я вдруг начну всхлипывать, она бросится меня обнимать.

Мы сидим на кожаных диванчиках перед большим экраном с логотипом «ПАКС». Я отчаянно надеюсь, что Феликс не передумал.

— Спасибо за то, что вернулись в Нью-Йорк, — говорит Хода с такой милой улыбкой, что можно прослезиться, и указывает на массивный гипс Миллера. — Правда, мы ждали вас на пару недель раньше. Миллер, как ты себя чувствуешь?

— Да все в порядке, — отвечает Миллер. Феликс одел его в рубашку с короткими рукавами; это единственное, что он сейчас может носить. Темно-синяя рубашка покрыта мельчайшими белыми горошинками. — Очень здорово снова оказаться в Нью-Йорке.

— Мы рады вам, — говорит Хода, потом тянется ко мне, словно хочет посекретничать. — Знаешь, Ро, готовясь к этой встрече, я прочитала твое самое первое интервью, которое ты дала в сентябре «Денвер Пост».

— Ух ты! — Я заставляю себя рассмеяться. Мне уже трудно вспомнить, какой я тогда была. С тех пор столько всего изменилось, что девочка в кожаном пиджаке с бахромой, сидящая на хлипком диванчике в офисе XLR8, кажется мне незнакомкой. — Очень приятно.

— Отличное вышло интервью, — замечает Хода. — И очень впечатляет не только то, что было сделано тогда, но и то, сколько всего ты успела сделать с тех пор. В таком юном возрасте тебе удалось создать нечто настолько незаурядное, как «ПАКС»! — Она восторженно вскидывает брови.

Может, у меня уже развилась мания преследования, но я невольно замечаю, как осторожно она подбирает слова: «то, что было сделано», «настолько незаурядное». Все оценки нейтральные — ни отрицательные, ни положительные.

— Мне так любопытно, — продолжает Хода, и я внутренне подбираюсь, готовясь к удару. — Все говорят о тебе как о великом предсказателе, который видит будущее. — Наши глаза встречаются. — Каково это, Ро, играть роль Бога?

Внезапно повисает тишина, такая тяжелая, что какое-то мгновение я боюсь, что не смогу ее пробить. Я чувствую, как к глазам подступают слезы. От софитов идет жар, кровь шумит в ушах. Я не хотела оглядываться на Миллера, но все равно бросаю на него взгляд. Он сидит рядом, расправив плечи и сжав челюсти, кивает мне серьезно и спокойно.

— Я никогда не стремилась быть богом, — слышу я свой голос. — И не планировала того, что произошло. Просто готовила школьный выпускной проект.

Хода удивленно моргает.

— Как это, не планировала? Разве ты не ожидала, что «ПАКС» обретет такую популярность?

— Ну да. — Я делаю вдох, чтобы успокоиться. — «ПАКС» начался как мой выпускной проект. Но теперь он живет отдельно от меня и воздействует на людей, которых я никогда не видела. Я всего лишь написала алгоритм, но он коснулся человеческих жизней. Настоящих жизней.

— Э, да, — старается поддержать беседу Хода.

Я чувствую себя виноватой за то, что увожу разговор в неожиданную для нее сторону и доставляю проблемы еще одному человеку.

— «ПАКС» обещает… — Она поднимает листок, который держала в руке, и зачитывает прямо с него: «…предсказывать будущее, чтобы не оставить места неопределенности в нашей современной жизни». — Она смотрит на меня, потом на Миллера. — Непростая задача. Но приложение действительно меняет жизни. Давайте посмотрим.

Хода поворачивается к экрану, и я сжимаю кулаки. Это оно. Как только начинается показ, я понимаю с ужасом и одновременно с облегчением, что Феликс нас не подвел, что это не задушевный ролик от XLR8, а съемка Марен. Прямо сейчас, в прямом эфире. Запись начинается с изображения Оуэна, сидящего спиной к камере, и зал заполняют звуки пианино.

«Мне хочется все бросить, — произносит голос за кадром. Совсем юный и очень испуганный голос. — Я играл всегда. Реально всегда, но, если у этого дела нет будущего, какой смысл им заниматься?»

Я кидаю взгляд на Ходу. Возможно, она растеряна, но ничем этого не выдает. Миллер протягивает мне руку, и я хватаюсь за нее, как за спасательный круг. Мое сердце колотится с такой силой, что меня трясет; кажется, я даже покачиваюсь вперед-назад с каждым ударом.

Когда на экране появляется Лейла, я наконец решаюсь посмотреть за сцену. Там Джаз, которая гневно что-то шепчет Феликсу, размахивая руками. Он ловит ее за запястье и удерживает на месте. Не могу разобрать слов, вижу только резкий взмах головы и читаю по губам одно слово: «Нет».

И тут у них за спиной возникают Эвелин и моя мать. Я мигом отворачиваюсь. Фильм еще не закончился, звучит старательно подобранная Марен музыка, но я начинаю говорить, поскольку понимаю, что у меня очень мало времени.

— Хода, я не ожидала ничего подобного.

Она оборачивается ко мне с приоткрытым ртом. Я показываю на экран:

— Эти ребята — первые, на кого я наткнулась. С того момента, как в «Нью-Йорк Таймс» вышла статья, мы с Миллером следили за обсуждением в интернете. — Я сглатываю, стараясь успокоиться, и по-прежнему крепко сжимаю руку Миллера. — То, что мы выяснили, слишком серьезно, чтобы это не замечать. «ПАКС» делает людям больно, отнимает у них надежду и радость, веру в себя. Нет ничего, что стоило бы подобных мук.

Хода закрывает рот, потом снова открывает.

— Ты…

Я слышу за спиной голоса. Глянув через плечо, вижу, как Феликс пытается удержать Эвелин, рвущуюся на сцену.

— XLR8 хочет, чтобы я всех уверяла, будто приложение предсказывает будущее. — Я стараюсь говорить очень быстро и четко. — И я скажу вам, что так и есть. Но оно предсказывает лишь одну из возможных версий.

— Что это значит? — спрашивает Хода, подавшись ко мне. — Что у каждого из нас есть несколько версий будущего?

— Да, — яростно киваю я. Наверное, я похожа на болванчика, но мне сейчас плевать. — Результаты анкеты верны не на сто процентов, поскольку человеческое поведение предсказуемо не всегда.

Тут я нарушаю главное правило всей этой игры, поворачиваюсь к оператору и смотрю прямо в объектив.

— Я не могу закрыть «ПАКС», — говорю я. — Он стал гораздо больше меня, и я не руковожу даже частью этого процесса. Но вы можете перестать пользоваться им. Вы можете проголосовать за то, чтобы он ушел с рынка. Сотрите приложение у себя в телефоне. Прямо сейчас. Пожалуйста.

Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Феликсом, который крепко держит Эвелин за локоть. У нее пылает лицо. Я вспоминаю Веру, которая с самого начала знала, чем это обернется, но которая уже не может увидеть это самосожжение. Что бы она хотела, чтобы я сказала? Подумав, я снова поворачиваюсь к камере.

— Я создала «ПАКС», чтобы внести ясность в собственную жизнь. Мне хотелось распланировать ее и решить, как математическую задачу. Я хотела понять, почему ушла моя мать, и где я хочу побывать, и… — Я смотрю на Миллера, и он крепко сжимает мою руку. — Простят ли меня за мои ошибки. Я думала, что, если научусь предсказывать свое будущее, станет не так страшно его ждать. — У меня сжимается горло, но я продолжаю говорить. — Но это не помогает. Я думала, «ПАКС», рассказав, что с нами будет, сделает нашу жизнь легче. Но дело в том, что для каждого момента времени он предсказывает свое будущее. И даже для одного момента вероятность будущего равна девяноста трем процентам. Теперь я понимаю, что самое главное — наши чувства, неожиданные поступки, ошибки и удачи — помещается в оставшиеся семь процентов. Это та самая серая зона, в которой мы живем по-настоящему. — Я глубоко вдыхаю. — Послушайте меня: человеческий мозг не является чем-то застывшим и неизменным. Он пластичный. Он меняется с возрастом. Точно так же с возрастом будут меняться ваши ответы на вопросы «ПАКС», а значит, и ваше будущее. И в этом суть нашей жизни.

— Прекратите съемку! — пронзительно визжит Эвелин за сценой, и камера, в которую я смотрю, опускается в пол. Поднимается суета. Хода ищет взглядом режиссеров, которые скажут, что делать дальше. Эвелин вырывается из рук Феликса, а Миллер притягивает меня к себе и обнимает.

— У тебя все получилось, — шепчет он мне на ухо.

Я еще ощущаю этот шепот, когда Эвелин хватает меня за руку и оттаскивает от Миллера.

— Что ты делаешь? — вскрикивает она, до боли впиваясь пальцами в мою руку и уставившись на меня дико расширенными глазами. — Что ты натворила?

— Отпустите меня, — говорю я, стряхивая ее руку.

Когда я встаю, Миллер встает вместе со мной. Грудь Эвелин ходит ходуном; она задыхается от злости. Она хочет мне что-то сказать, но я, не дожидаясь, огибаю ее и ухожу со сцены.

Никто не знает, что делать: Хода все еще разговаривает с режиссером, съемочная группа кучкуется в противоположном углу зала. Эвелин словно окаменела. Когда мы проходим мимо Феликса, его глаза полны слез; он лишь молча кивает нам. Джаз отворачивается. Мать стоит в коридоре, скрестив руки, и поджидает нас.

Но я не хочу с ней разговаривать и знаю, что не обязана. Я сказала все, что хотела, и сделала все, что могла, в той зоне ответственности, которая была моей.

— Роуз, — произносит мать, когда мы уже давно прошли мимо. Я уж думала, она так ничего и не скажет.

В конце коридора я разворачиваюсь и возвращаюсь к ней. Она не улыбается, но и не выглядит рассерженной. Скорее, пожалуй, удивленной. Я внезапно узнаю в ней еще одну свою черту — точно такую же решительность, которая охватила меня после чтения статьи в «Нью-Йорк Таймс», когда я поняла, что надо делать. Когда все растоптано и остался только один путь — самый трудный.

— В тот первый день ты спросила, ценила бы я тебя без «ПАКС». — Мать делает паузу, и Миллер проводит пальцем по внутренней стороне моего запястья. — Я никогда не знала, как с тобой сблизиться, и «ПАКС» мне очень помог. У нас появилась точка соприкосновения.

«Теперь ее нет», — думаю я. Но мать продолжает:

— Надеюсь, ты знаешь, что я восхищаюсь тобой и готова поддержать в любом твоем начинании.

Мы обе молчим, и в коридоре повисает тишина. Мать слегка шмыгает носом, и впервые за все это время я вижу, что она нервничает.

— Я не считаю, что поступила с тобой очень хорошо, но, думаю, что тогда сделала для тебя все, что могла.

Я медленно киваю. Возможно, она права. Ей действительно было суждено родить одну дочь, и все должно было случиться именно так, как случилось. Благодаря этому в пространство между тем, что она могла мне дать, и тем, чего я от нее ожидала, вместились папа, Вера, Виллоу с Миллером и даже я сама. Не знаю, какой бы я выросла, если бы она оставалась рядом. Но я такая, какая есть. Я стала такой вопреки ей и стою сейчас за сценой рядом с Миллером, уверенная в том, что сделала все, что могла.

— Вы двое можете идти, — говорит она наконец. Потом поправляет часы и снова смотрит на меня, на Миллера, опять на меня. — Я тут разберусь.

— Хорошо, — отвечаю я. Ведь и правда хорошо. — Спасибо.

Мать кивает, смотрит мне в глаза через пустое пространство коридора.

— Может быть, когда-нибудь я еще увижу тебя в Калифорнии.

Четыре месяца спустя

— Забавно, — с улыбкой говорит Марен, стоя на сцене актового зала. — Я планировала сделать фотографии людей, углубленных в свои тайные мысли. Хотела представить глубокий взгляд на то, как, думая о личном, мы уходим в себя и забываем про окружающий мир.

Она нажимает на кнопку, запуская слайд-шоу. На огромном экране актового зала один за другим появляются ее прекрасные черно-белые снимки. На первом фото ее братья делают уроки за столом на кухне. Первый жует ластик на конце карандаша, наклонив голову набок, и смотрит на второго, читающего учебник.

На следующем фото Феликс в кардигане стоит на кухне XLR8, помешивая ложечкой в чашке с кофе, и с полуулыбкой смотрит куда-то за кадр. По самому краю снимка виден локоть и кусочек блейзера Джаз, выходящей из кухни.

И самая последняя фотография — мы с Миллером под снегом в день школьного бала. Темнеет, а он смотрит на меня.

Сейчас мы сидим в актовом зале на последнем ряду и он сжимает мою руку.

— Обычно, когда мы думаем, что нас никто не видит, мы все равно смотрим друг на друга, — говорит Марен, щелкая переключателем.

Появляется целая сетка фотографий. Я вижу Отем, родителей Марен и даже своего папу за кофемашиной в «Бобах». В самом центре располагается фото Оуэна за пианино и его сестричек, переглядывающихся в дверном проеме.

— Мы все связаны между собой. Наверное, я сделала ошибку, назвав свой проект «Когда они смотрят в другую сторону». — Марен глядит мне в глаза через весь зал, и я ей улыбаюсь. — Потому что на самом деле мы всегда смотрим друг на друга.

Когда комиссия начинает задавать вопросы, я сползаю на сиденье и кладу голову Миллеру на плечо. В марте ему сняли гипс, и теперь он ходит на физиотерапию разрабатывать руку. Я его обнимаю, и он в ответ обхватывает меня обеими руками.

Миллер не поступил в Браун, и это самое удивительное, что случилось за год. Теперь любой университет был бы только счастлив получить такого студента. Но Миллеру больше не придется поступать в любой — о нем мечтает Стэнфордский университет, причем так сильно, что даже готов платить стипендию, если он приедет в Калифорнию.

Это, конечно, не полная оплата, обещанная XLR8, но Миллер уже обдумывает мысль о работе на территории кампуса, летние подработки, заявки на гранты. Конечно, это ведь Миллер.

«Мне даже не приходило в голову о таком мечтать, — сказал он, получив приглашение. Мы сидели в машине в самом конце нашей подъездной дорожки, и он открыл почту у себя в телефоне. — А получилось даже лучше, чем я мечтал. Как же так?»

Наверное, жизнь внесла свои коррективы. И к тому же это чуть ближе к Сан-Хосе, — я знаю, мы оба об этом подумали, хотя вслух ничего не сказали.

«Будешь теперь играть в своих богов. Так же, как в детстве», — сказала я Миллеру. Мы сразу просмотрели список дисциплин на факультете истории Древнего мира, дружно склонившись головами над консолью.

Миллер улыбнулся — по-настоящему, только для меня. Больше никаких спрятанных Миллеров. Порой я скучаю по нему, хотя он еще не уехал, — отголосок грядущей тоски. Как сказал сам Миллер ночью в Нью-Йорке, мы не знаем, каким будет следующий год, да и те, что придут за ним, — тоже. Но один раз мы с Миллером уже сумели найти дорогу друг к другу, значит, сумеем сделать это снова.

Я пытаюсь не загадывать наперед. После того как «ПАКС» закрыли, это стало для меня единственным вариантом — проживать по порядку секунду за секундой. И, похоже, так можно существовать.

В феврале XLR8 закрыла свой офис в Денвере и перевела всех желающих в филиал Маунтин-Вью. Феликс и Джаз отказались уезжать, они по-прежнему здесь и время от времени заглядывают в Свитчбэк-Ридж выпить кофе. Джаз не сразу пришла в себя после происшествия. «Она чувствует себя виноватой, — объяснил Феликс, когда навестил нас один. — Просто ей очень нужна была эта работа. Но она понимает, что поступила неправильно».

«Мне тоже была нужна эта работа», — сказала я Феликсу. Меня до сих пор время от времени накрывает от мысли, что все могло бы сложиться совсем иначе. Я была так близка к исполнению своих желаний, и мне до сих пор больно оттого, что все пошло наперекосяк.

Папа даже слышать не хочет подобные разговоры в своем доме. Как только я начинаю жаловаться на свои неудачи, он напоминает мне о том, сколько я получила от истории с «ПАКС». Понимание, что я способна на великие дела. Приглашения от колледжей по всей стране, которым интересно, что еще я придумаю на базе их кампусов. У меня остается две недели, чтобы выбрать, куда пойти учиться дальше.

Кроме того, возникла тонкая ниточка связи с матерью, которая готова предоставить мне работу, как только я пожелаю. Приятно знать, что есть такая возможность, но я уверена, что не соглашусь на это. Когда-то, в конференц-зале, когда все рушилось, мать сказала, что я такая же, как она. Но, даже если это правда на девяносто три процента, есть еще семь процентов, в которых я нахожу саму себя со своим папой, с Миллером и даже со своими ошибками.

Столько всего, что я любила в «ПАКС», было сделано вместе с Верой — не алгоритм, а вопросы. Составляя анкету, мы вместе выясняли, что люди любят, и что из этого вытекает, и как это меняет траекторию их жизни. Мать сделала все, чтобы я умела писать алгоритмы, но Вера научила тому, что жизнь не укладывается в общую формулу и что ее непредсказуемость, все неожиданные радости и огорчения, — это и есть то, ради чего стоит жить.

Да, я чем-то похожа на свою мать, но теперь точно знаю, что во мне есть еще много всего. Может быть, я займусь программированием, как она и хотела. А может, начну изучать бихевиоризм — вступлю в тот странный, туманный мир, который открыла для меня Вера и который является прямой противоположностью упорядоченному миру алгоритмов. Как сказала в декабре Марен, это будет мое собственное решение.

В конце зимы папа продал Верин дом семье с маленькими детьми. Когда выпадает снег, они съезжают вниз по нашей улице на санках. На деньги, вырученные за дом, он наконец-то переделал «Бобы на озере» в ресторан, как и собирался с самого начала. Папа назвал свой ресторан «Мо»: «Потому что вы двое совершили бесстрашный и немыслимый поступок — именно таким я всегда представлял себе открытие ресторана».

Я не чувствую себя бесстрашной — уж точно не всегда. Иногда страх буквально парализует — как бывает, когда падаешь на обледеневший асфальт. Мне потребовалось несколько месяцев, просто чтобы заново привыкнуть к неуверенности, — настолько я утвердилась в мысли, что все мое будущее уже распланировано наперед. Что я закончу школу, пойду работать в XLR8, буду жить в Денвере неподалеку от папы. Все было такое прямолинейное, осталось только соединить уже размеченные точки на карте моей жизни.

А теперь ничего не известно. Да нам и не должно быть известно, это я хорошо усвоила. В неизвестности — и в боли, и в радости — вся соль. И не надо, ни в коем случае, ничего знать заранее.

Вера написала, что в течение жизни будут появляться разные версии меня. Я представляю этих Ро как бегунов с эстафетой, когда старая версия передает палочку новой версии, а новая — новейшей.

По словам Веры, я пока даже не догадываюсь, какой когда-нибудь стану. Думать об этом страшно и в то же время очень интересно.

Но, какой бы ни была моя следующая версия, я с нетерпением жду встречи с ней.

Благодарности

Эта книга не появилась бы на свет без помощи огромной команды умных и талантливых людей. На обложке стоит мое имя, но благодарность заслуживают они все.

Моему литературному агенту Кэти Шей Бутилье, которая поверила не только в историю Ро, но и в истории, предшествовавшие ей, — спасибо тебе за то, что всегда поддерживала меня и прилагала все силы к тому, чтобы мои мечты сбылись.

Практически всю жизнь я мечтала о том, что когда-нибудь у моих книг появится редактор, но даже не догадывалась, что им окажется такой замечательный редактор, как Тара Викэм. Когда мы только познакомились, я чувствовала себя в книгоиздательском процессе как новорожденный олененок — сплошное волнение и дрожащие ножки, — и ты стала для меня невообразимо щедрой, спокойной и благожелательной наставницей в этом мире. Мне очень повезло работать с тобой. Благодаря твоим вдумчивым и мудрым правкам эта книга сильно изменилась к лучшему. Спасибо тебе за любовь к Ро и веру в меня — трудно выразить словами, как это для меня важно.

Я благодарна всей команде в HarperCollins, которая помогла книге «Семь процентов хаоса» появиться на свет: Саре Омер за ее меткие замечания и постоянную поддержку; Крису Куону за прекрасное оформление книги; Кэйтлин Лоннинг, Александре Ракацки и Бренне Франзитте за бережную работу над текстом и полные энтузиазма отзывы; Лизе Калкасола и Кэти Бони за маркетинг и рекламу. И, конечно, спасибо талантливой Андреа Де Сантис за потрясающую обложку.

Мне повезло с отличной командой первых читателей, которые были так добры, что прочитали рукопись как настоящую книгу, еще не зная, что она станет книгой. Джулия ДеУиллерс, Келли Дюран, Эмили Гликман, Андреа Массаро, Элиз Померанц, Лора Реттигер, Джеми Виб — спасибо вам. Вы помогли мне понять, в чем суть этой как бы «моей» книги.

Спасибо Андреа Массаро, которая сидела рядом со мной на занятиях по введению в художественную литературу и поэзию, когда нам было по восемнадцать, и продолжает сидеть со мной и моими сочинениями все эти годы. Андреа, ты настолько хорошо понимаешь то, о чем я пытаюсь рассказать, что иногда мне кажется, будто ты живешь у меня в голове. Ты сделала для меня и моего творчества больше, чем можно выразить словами, поэтому просто: я тебе очень благодарна.

Спасибо Элиз Померанц, которая читала не только первые наброски этой книги, но и вообще все, что я писала, еще с тех пор, когда мы были детьми. Твоя горячая поддержка всегда давала мне радость, надежду и энергию — и тогда, и сейчас. Мне так повезло, что у меня есть ты.

Спасибо несравненным женщинам, которые написали рецензии: Кристал Дж. Бэлл, Мэгги Беме, Тейлор Робертс. Благодаря вам я не чувствую себя одинокой в своем писательстве. Я очень благодарна за ваши проницательные замечания и еще больше — за вашу дружбу.

Спасибо моим агентам — сестре и брату Келли Дюран и Мэтью Хаббарду, с которыми я и смеюсь, и плачу, и держусь за руки, пока мы вместе мчимся по этим американским горкам. Спасибо Харперу Гленну за поддержку и советы (и чувство юмора) в то время, когда я вникала в писательское дело.

Спасибо Кэйтлин Тополевски, которая помогла мне узнать самое лучшее о себе и об этом мире. Просто не знаю, как бы я добралась до финишной черты без тебя. Я очень, очень благодарна.

Спасибо моим родителям, которые заметили мою любовь к творчеству и сделали все возможное, чтобы я развивала свои способности. Спасибо за то, что возили меня по всем кружкам и курсам для юных писателей, какие только есть в центральном Огайо; за то, что покупали мне книги, которые до сих живут в любви на моих полках; за то, что и бровью не повели, когда я решила посвятить себя литературному творчеству. Спасибо за то, что всегда верили в меня и в то, что я найду свой путь.

И спасибо Такеру, который сказал мне много лет назад, — когда у меня еще не было ни литературного агента, ни договора на издание книги, — что не поменял бы во мне ни единой мелочи. Спасибо за то, что верил даже тогда, когда я сама не верила. Непросто быть партнером человека, занимающегося творчеством, но ты выдерживаешь все с удивительным благородством. Я люблю тебя на все сто процентов.

Notes

1

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

2

STEM-образование (Science, Technology, Engineering, Mathematics — наука, технология, инженерия, математика) — это комплексная модель изучения естественных наук и инженерных дисциплин.

3

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

4

«Мифология. Бессмертные истории о богах и героях», Эдит Гамильтон.

5

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

6

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

7

«Клепальщица Рози» (1943) — картина известного американского художника Нормана Роквелла. Образ клепальщицы Рози считается символом независимой, работающей женщины.

8

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

9

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

10

Понятно (ит.).

11

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

12

Смор — излюбленный детский десерт из печенья, маршмеллоу и шоколада, который готовится на костре, нередко в летних лагерях.

13

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

14

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

15

«Липовый лифт» — шестая новелла серии «33 несчастья» Лемони Сникета.

Content

Эллен О'Кловер
Семь процентов хаоса

01

02

03

04

05

06

07

08

09

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Четыре месяца спустя

Благодарности

Notes