Николай Свечин

Секретные люди

© Свечин Н., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Глава 1

Подозрительные личности Петрограда

Лыков вышел на улицу, осмотрелся. Восьмой час вечера… Каменноостровский проспект был ярко освещен, по нему в обе стороны сновали люди, катили экипажи, мигали сигнальными огнями трамваи. Оставалось чуть больше недели до Рождества, и питерцы готовились к празднику, закупали подарки для близких и всякую снедь.

Статский советник сел в трамвай второго маршрута, что курсировал между Новой Деревней и Михайловской площадью. Ему было лень тащиться своим ходом через Неву. Алексей Николаевич намеревался вкусно отужинать. Они договорились с Азвестопуло покутить в ресторане «Контан», что на Мойке возле Красного моста. Сергей осваивал новую для него роль богатого человека. Вернувшись из Якутии с капиталами, он постепенно входил во вкус. В частности, нувориш повадился посещать с шефом дорогие заведения и изучать их кухню. Лыков раньше него освоил преимущества, которые дает богатство, и охотно делился с помощником сокровенными знаниями. Тот впервые мог платить за ужин сам. И теперь даже злоупотреблял этим.

Выйдя на Суворовской площади, сыщик опрометчиво двинул через Марсово поле. И вскоре пожалел об этом. В мирное время плац убирали солдаты лейб-гвардии Павловского полка. Сейчас они были на фронте, за исключением запасного батальона. А тыловики волынили и плохо чистили плац от снега. Алексей Николаевич сбавил ход. Все же рейд в далекие студеные горы дался ему нелегко: возраст давал о себе знать.

Увязая в снегу по щиколотку, сыщик тихо бранился под нос. Он решил выбраться на Миллионную улицу и свернул к Мраморному дворцу. Тут из-за рождественских балаганов вылез долговязый парень в треухе, с наглыми глазами фартового.

– Эй, дядя! Сколько время? – спросил он дерзко.

Лыков ответил в тон ему:

– Без пяти минут не твое дело!

– Ишь как гундосит… А вот это, дядя, видал?

И налетчик вынул из кармана полушубка нож.

Статский советник вздохнул: опять… Не драться же с дураком? Он полез в подмышечную кобуру и извлек браунинг:

– А ты вот это видал, баранья голова?

Фартовый взвизгнул и бросился было наутек. Алексей Николаевич стрельнул ему под ноги, и тот сразу плюхнулся в снег:

– Не убивай, дядя, я сдаюсь!

Лыков приблизился, поставил ему на спину ногу и огляделся. Перед Мраморным дворцом разгуливал городовой, но он не решился покинуть пост. Тогда сыщик вынул свисток и подал полицейский сигнал «ко мне!»: два длинных свистка, два коротких и снова два длинных. Тут же постовой подбежал к нему. Это оказался хорошо знакомый статскому советнику городовой Первого участка Адмиралтейской части Савушкин.

– Что прикажете, ваше высокородие? Опять жулика поймали?

– Бери выше, Савушкин. Там где-то его ножик валяется, подбери.

Служивый поднял финку:

– Ого! Вооруженный грабеж! Арестантские роты.

– Пойдет к дяде дрова колоть, – согласился сыщик.[1]

Городовой поднял задержанного и обыскал.

– Чистый, ваше высокородие. Прикажете сдать в участок?

– Да, ступайте. Скажешь приставу, что письменное объяснение я пришлю завтра.

– Слушаюсь. Двигай копытами, кузькина позевота! Нашел на кого руку подымать – на самого Лыкова!

Алексей Николаевич рванул к Конюшенному ведомству. Здесь снег убрали, идти стало легче, и он бодро доковылял до ресторана. Помощник уже ждал его. Сергей с видом завсегдатая перелистывал меню. На столе красовались английская горькая водка и метакса.

– Ну наконец-то… Я тут скучаю, не знаю, что выбрать.

После объявления в стране запрета на продажу крепкого алкоголя его подавали лишь в ресторанах. Доктора могли выписать рецепт больному, нуждающемуся в лечебных дозах коньяка. Некоторые эскулапы уже сделали на этом состояния…

Азвестопуло ворчливым тоном стал зачитывать, косясь на шефа:

– На первое официант рекомендовал суп пьемонтез, а на горячее – лангет де бёф пейзан. Что скажете, господин специалист по шамовке? А еще есть суп перль де орж, утка маренго, консоме орор и севрюга стофато. С чего начнем?

Статский советник бесцеремонно вырвал у коллежского асессора меню:

– Дай сюда, мизерабль![2] Учишь тебя, учишь, а толку нет. Я ведь в тот раз уже говорил: суп пьемонтез – это смесь из толченых сухарей, яиц и сыра с пряностями. Ее сбивают и потихоньку льют в горячую воду. Дрянь редкостная.

– М-м…

– Суп перль де орж не лучше. Пюре из перловой крупы с добавлением сливочного масла, яиц и тех же пряностей. Ну и мяса чуток.

– А…

Лыков не дал помощнику договорить:

– Утка маренго ничего, есть можно. Ее сначала обжаривают, потом тушат в белом вине, добавляя помидоры, грибы и чеснок.

– Но почему так назвали? – заинтересовался Сергей. – Ведь маренго – это цвет. Серый.

– Маренго – это город в Италии, где в тысяча восьмисотом году Наполеон победил австрийцев, – пояснил шеф. – Кстати, с большим трудом и благодаря цепи случайных везений. Он щеголял тогда в серой шинели, вот потому и назвали так цвет. А утку, или цыпленка, тут историки спорят, ему подали сразу после битвы. Тогда в нее добавляли яичницу с раками, но сейчас от этого отказались.

– Беру, – решил богатей. – А остальное как перевести на русский язык?

– Лангет бёф пейзан – тонкие кусочки отбитой говяжьей вырезки, тушенные по-крестьянски, то есть с овощами и беконом. Ну, есть можно… А севрюга стофато – значит приготовленная в печи.

– Та-ак, – сурово сдвинул брови грек. – Севрюгу тоже беру, побалую организм. А ваше высокородие чем заполнит вечер?

Лыков опять зашуршал меню:

– Начну с консоме прентантьер. Мясной бульон с рублеными овощами. Вкусно! Далее, хочу жиго де мутон – запеченную заднюю ногу барашка. Мозги беарнез тоже хорошая штука: подаются с яично-масляным соусом, где мало белков и много желтков, а также тимьян, эстрагон и другие пряные травы…

Азвестопуло вынул блокнот и прилежно записал слова шефа:

– Поражу Машку, когда придем сюда вместе.

– Жене предложи гато франжипаль, это сладкие пироги с миндальным кремом.

– Запротоколировал, Алексей Николаич. Блесну – ух! Ну, начнем?

Несмотря на рождественский пост, в первоклассных ресторанах предлагали в большом выборе скоромные блюда. И то сказать: с началом войны люди стали меньше соблюдать такие обряды. Словно подозревали, что недолго осталось веселиться и надо набаловаться всласть…

Сыщики заказали каждый свои блюда и, не дожидаясь горячего, выпили по первой. На закуску шли буженина, тонко нарезанные сухие колбасы и медвежий окорок.

Спустя час осоловевшие и умеренно хмельные, Лыков с Азвестопуло вели разговор ни о чем. Оркестр лиристов услаждал их слух. По залу прошел и помахал статскому советнику Игнатий Игнатьевич Липский, директор «Контана» и популярный в столице человек:

– Как дела? Якши? Ну, слава богу!

Сергей вынул пачку дорогих папирос «диамант» и дымил не хуже паровоза. Он вспоминал холодные якутские реки, бухту Гертнера, спасительный миноносец на серых волнах, бой с бандитами в устье Сусумана. Алексей Николаевич вяло ему поддакивал. Сыщики выпили, не чокаясь, за упокой души Волкобоя, похороненного у слияния Сусумана с Берелёхом[3]. Тут мимо них прошла красивая дама в модном наряде. Алексей Николаевич проводил ее оценивающим взглядом и вдруг повернулся к помощнику:

– Однако мы с тобой слишком расслабились, Сергей.

Тот встрепенулся:

– Что не так?

– Позади нас сидит незнакомый человек, по виду – фартовый.

– Ну и что? Порядок не нарушает? Пьет-закусывает? Это не запрещено.

– Ты не понял. Он преступник. Глянь на него, только незаметно.

Коллежский асессор скосил глаза и потянулся к рюмке:

– Да, рожа знатная. Я его тоже не знаю, но… явный маттоид[4]. Однако что с того? Славный юноша. Может, он отсидел свое, а теперь празднует освобождение. И мы будем из-за него портить себе вечер?

– Будем, Сережа, – срезал его шеф. – Потому как его собутыльник не нравится мне еще больше, чем твой славный юноша. Заметил особенность его внешности?

– Типичный немец. Бритый, щеки аж лоснятся. Таких тысячи.

Алексей Николаевич понизил голос:

– Мы ведь воюем с германцами – забыл?

Азвестопуло никак не хотел прерывать ужин:

– Если германец, то сразу шпион, что ли? И он вот так, у всех на виду, в дорогом ресторане общается со своим агентом? А не проще на явочной квартире в Парголово, без свидетелей? Знаете, как это называется, Алексей Николаевич? Шпиономания.

Лыков замешкался. В самом деле, для свидания с агентом место выбрано неудачно. И глупо пороть горячку. Два приятеля выпивают. Пусть у одного из них наружность человека из блатного мира, но за это не арестовывают. Второй вроде михель[5]. И что? Скомкать такой приятный вечер?

– Давай телефонируем в сыскную, чтобы прислали двух топтунов, – предложил старый сыщик молодому. – Пускай проследят за ребятишками. Утром узнаем, кто они такие.

– И продолжим угощаться? Тогда я пошел звонить.

Грек сорвался с места и направился в телефонную комнату. Только он скрылся за дверью, как незнакомец с лицом маттоида бросил на стол трешницу и тоже направился к выходу. Выждав паузу, статский советник двинул в гардероб. Однажды, много лет назад, он так же интуитивно вышел из поезда на глухой станции, заподозрив в незнакомом попутчике опасного злодея и решив его проследить. И не ошибся. Тогда сыщик открыл банду, которая под видом лесных объездчиков жила в лесах Вязниковского уезда. Много лет разбойники нападали на Московском шоссе на экипажи, убивали ездоков, а тела зарывали в лесу. Свидетелей и улик не оставляли. Вокруг их сторожки потом обнаружили целое кладбище. Люди пропадали бесследно, полиция смотрела на это сквозь пальцы: нет трупа, нечего и дела заводить… Лишь профессиональная наблюдательность сыщика – а фартовых он видел за версту – помогла уничтожить опаснейшую шайку[6].

Получив свое пальто, Лыков вышел на улицу. Объект как раз сворачивал на Гороховую. Он обернулся – сыщик предвидел это и снуло поплелся к Мойке. Постоял у перил, глядя на застывшую рябь реки, и спиной почуял, что парень не ушел, а ждал за углом и высунулся – проверил, нет ли хвоста. Обычные люди так себя не ведут… Клюет, клюет! Только вот как выследить ночью столь осторожного преступника?

Алексей Николаевич поспешил к перекрестку и тоже свернул на Гороховую. Незнакомец удалился от него уже на пятьдесят метров (Лыков старался пользоваться метрической системой, которая все больше вытесняла старые сажени и аршины). Сыщик перешел на другую сторону улицы – так легче оставаться незамеченным – и зашагал следом.

Вдруг, почти дойдя до Казанской улицы, бывшей Кошкиной, фартовый шмыгнул в подворотню и был таков. Ворота в это время суток полагалось запирать! Не иначе, прежнего дворника призвали в армию, а его сменщик оказался ленив…

Движение на Гороховой было небольшое, и полицейский смог быстро пересечь ее. Шагнул в распахнутые ворота, прислушался. Шаги удалялись в сторону бывшего Николаевского сиротского, а ныне Женского педагогического института. Идти следом? Темно, безлюдно, парень тертый – можно нарваться на перо[7]. Сыщик сунул руку за пазуху, взялся за ручку браунинга и медленно двинулся вперед, будучи настороже. Но, пока он дрейфил, блатной времени не терял, и вскоре послышался стук копыт. Лыков выбежал на Казанскую и увидел финский возок, быстро удаляющийся в сторону Невского проспекта. Проклятье!

Поблизости не было ни одного экипажа, и объект слежки благополучно ушел от наблюдения. Злой как черт Алексей Николаевич вернулся в «Контан», но не обнаружил там ни своего помощника, ни предполагаемого германца. Ему оставалось только отправиться домой.

На квартире статский советник первым делом выпил для сугреву пару рюмок водки. После чего приволок стул в коридор и уселся возле телефонного аппарата. Он начал чистить канал ствола браунинга, браня под нос фартового с Марсова поля, добавившего ему работы. А сам ждал сведений от помощника, и не обманулся. Через сорок минут раздался звонок. Лыков снял трубку и услышал голос Азвестопуло:

– Шеф, это вы?

– Да. Говори.

– Я проследил бритого до гостиницы «Митава». Действительно, русскоподданный немец, звать Теодор Генрихович Веделе. Проживает постоянно в Москве, комиссионер по бурому и коксующемуся углю. Завтра наведу о нем справки и в полиции, и в контрразведке. А у вас как?

– Обдурил меня фартовый, – пожаловался Лыков. – Умчался на вейке[8], даже рукой не помахал.

– И?

– Утром проверю его по картотеке. Спи, ты молодец. В отличие от меня…

– Шеф, не расстраивайтесь. Вспомните, какая была утка маренго!

– Только ею и утешаюсь. Приходи завтра пораньше, будем вместе искать этого прохвоста.

На другой день розыски фартового не задались с самого начала. Опознать его можно было лишь по фотокарточке, а как отыскать такую в огромном архиве Департамента полиции? Сотни тысяч сигналитических карточек! К вечеру Азвестопуло добавил огорчений. Теодор Веделе был хорошо известен контрразведке по подозрению в шпионстве. Вроде бы его неотступно водят по Первопрестольной филеры охранного отделения. А он ужинает в Петрограде на Мойке… Шпиц-команда[9] департамента помчалась в «Митаву», но германец успел съехать. Коридорный сообщил, что в шесть часов утра к нему явился знакомый, и через пять минут оба покинули гостиницу. Судя по описанию, этот человек и был тем уголовным, который вчера так ловко провел Лыкова.

Прибыли криминалисты и долго снимали отпечатки пальцев. Коридорный между тем вспомнил, что за последнюю неделю утренний гость приходил к германцу трижды и сиживал подолгу. Алексей Николаевич загорелся: парень не мог не наследить, сейчас его идентифицируют по пальчикам! Однако криминалисты развели руками: весь номер в отпечатках лишь одного человека, видимо постояльца Веделе. Других отпечатков нет. Точнее, они есть, но необычные: без папиллярных линий. Жировой след имеется, а рисунка на нем не видно. Криминалисты предположили, что, войдя в номер, фартовый надевал на руки резиновые пальцы, которые используют доктора и провизоры. Так в последнее время нередко поступали воры, начитавшись в газетах про успехи дактилоскопии.

Азвестопуло расстроился, а его шеф, наоборот, обрадовался:

– Едем обратно на Фонтанку, у меня есть идея.

Они вернулись в департамент и сразу же спустились в подвал, где хранилась картотека. Алексей Николаевич обратился к Вилодаки:

– Александра Андреевна, нужна ваша помощь.

Вилодаки служила в регистрационном бюро Департамента полиции под началом знаменитого Салькова. Она вместе со второй дамой, вдовой губернского секретаря Зверевой, отвечала за картотеку дактилоскопических оттисков. Трудолюбивая женщина, личная почетная гражданка, награждена золотой медалью на аннинской ленте «За усердие». Большой знаток всякой дряни!

– Слушаю вас, Алексей Николаевич.

– Напомните, пожалуйста, сколько у нас в картотеке числится лиц, не имеющих на коже своих пальцев папиллярных узоров? Помнится, только один?

– Точно так, – подтвердила чиновница. – Это очень редкое заболевание, не больше случая на миллион. И очень удобное для преступного элемента.

Азвестопуло разинул рот:

– Э! Вы о ком говорите? Есть такие ребятишки, у которых гладкие пальцы?

Вилодаки была замужем за греком, потому симпатизировала Сергею, и ответила вежливо:

– Есть. Это уникальное исключение. Вся ладонь гладкая, представляете? Можно воровать, убивать, а по отпечаткам полиция тебя никогда не найдет[10].

– Впервые слышу, – признался коллежский асессор. – Эвона как… Потому мы и не нашли в номере пальчиков гостя?

– Думаю, это был он, – кивнул Лыков.

– Да кто, скажите, наконец!

Александра Андреевна полезла в самый нижний ящик и вынула оттуда регистрационную карточку с прикрепленными к ней фотографиями в двенадцати позах:

– Знакомьтесь: рецидивист Павел Главанаков по кличке Пашка Бравый.

– Узнаю! – вскричал грек. – Ей-богу он, маттоид из ресторана. Ах, стервец. И какая у него специальность?

– Убийства, – тихо ответила женщина.

Сыщики понурились. Вилодаки глянула в карту и продолжила:

– Осужден Петербургским окружным судом в тысяча девятьсот двенадцатом году к бессрочной каторге за три разбоя, сопровождавшиеся человеческими жертвами. Сбежал с этапа, с тех пор находится в розыске. Очень опасный.

– Еле-еле Филиппов[11] его поймал, – продолжил Алексей Николаевич. – Трупы есть, четверых он зарезал, гадина. А отпечатков пальцев нет. Только агентура и помогла.

Он взял Сергея за рукав и повернул к двери:

– Акт дознания и судебное дело мне на стол срочно. Ступай в ПСП, поговори с теми, кто вел дознание. Также и с осведомительной агентурой, которая его выследила. Подельники, барыги, любовницы, приятели, родня – все, что есть. Фотопортреты размножить, раздадим их постовым городовым. Пусть сделают двести штук.

– А вы куда? – спросил коллежский асессор.

– Пойду признаваться Брюну, как я упустил очень опасного человека. А ты – шпиона.

Брюн-де-Сент-Ипполит, директор Департамента полиции, не сильно симпатизировал Лыкову. Но, как человек порядочный, подытожил рассказ сыщика так:

– Бывает с кем угодно. Один, ночью, на пустых улицах – такую слежку вести трудно. Не вините себя. Мог и пырнуть в подворотне…

– Я держал это в голове и дистанцию взял почтительную. Вот и упустил.

Действительный статский советник махнул рукой:

– Зато теперь мы знаем, что Главанаков в столице. Поднимаем всех, будем ловить.

– Он был в столице, – поправил начальника сыщик. – И наверняка уже покинул ее. Видимо, преступник заметил мое неуклюжее филирование, оторвался, а рано утром нагрянул к сообщнику и увез его прочь. Где их теперь искать?

– Главанаков ведь в циркулярном розыске?[12]

– Да, с тысяча девятьсот двенадцатого года, со дня побега. Вы ведь знаете, Валентин Анатольевич, как это обычно бывает. Когда человек попал в горячие списки, его первое время ловят весьма энергично. Все на ушах стоят! Но если сразу не изловили, постепенно о злодее забывают. Новые герои появляются, и фокус переводят на них.

– Мы напомним, – погрозил кулаком неведомо кому директор. – Заново фокус наведем. Тут еще германский шпион. Безобразие! Двое негодяев в центре Петрограда спокойно угощаются в первоклассном ресторане. Так не годится. Подключайте контрразведку, а я доложу Владимиру Федоровичу.

Товарищ министра внутренних дел генерал-майор СЕИВ[13] Джунковский одновременно командовал Отдельным корпусом жандармов и курировал полицию.

Вечером вместо того, чтобы идти домой, Лыков засел в своем кабинете с окном на внутреннюю тюрьму департамента. Он разложил перед собой загадочные шнуры, которые отыскались в номере Веделе. Их было три: черного цвета, зеленого и синего, и на каждом красовались узлы. Больше всех – на зеленом, под две сотни. Дальше шел черный, там счет шел на десятки, а наименьшее количество узлов имелось на синем шнуре.

Статский советник начал перебирать добычу, морща лоб и напевая под нос что-то унылое. Азвестопуло, собравшийся уже уходить, сел напротив и тоже сделал задумчивое лицо. Так длилось долго, и вдруг Алексей Николаевич сменил минорную мелодию на мажорную. Он пересчитал узлы на черном шнуре и ухмыльнулся:

– Попались.

– Кто и куда? – не понял грек.

– Скажи, Сергей, кому из военных присвоен черный цвет мундирного прибора?

– Артиллеристам и саперам.

– Верно. А синий?

– Кавалерии.

– Зеленый?

– Пехоте.

– Молодец. Теперь вопрос потруднее: сколько пушек у нас в артиллерийской бригаде?

– Э-э… черт ее знает. Сто?

– Загнул, – продолжал веселиться статский советник. – Уточняю: в бригаде два дивизиона, в каждом по три батареи, а в батарее по шесть орудий. Сколько получается?

– Тридцать шесть.

– А теперь пересчитай узлы на черном шнуре.

Помощник сосчитал и воскликнул:

– Тридцать шесть!

– Сообразил? Это результат наблюдений за железнодорожными перевозками. Агент сидел где-то на полустанке и считал идущие в сторону фронта поезда. Пехоту перевозят в теплушках по сорок человек…

– Точно, там еще написано: «Сорок человек, восемь лошадей», – вспомнил помощник.

– Именно. И муды[14], в смысле пехоты, у нас в армии больше всех. Посмотри, сколько узлов на зеленом шнуре: две сотни с лишком. Один вагон – один узел. Получается восемь тысяч солдат, неполная дивизия.

– Черные узлы – значит, мимо проехала артиллерийская бригада, – подхватил коллежский асессор. – Пушки везут на открытых платформах, сосчитать их легко. Но почему так мало отмечено конницы?

– А она почти вся заранее стояла на границе, – пояснил Алексей Николаевич. – Таков был план мобилизации. Пока еще из отдаленных окраин приедут в пехотный полк запасные. На это время врага должна сдерживать кавалерийская завеса. Ведь у германцев срок мобилизации двенадцать дней! У австрийцев – восемнадцать. А у нас помнишь сколько? С ратниками – сорок два дня!

– Однако… – возмутился помощник. – Это из-за наших расстояний?

– Да, и из-за слабой железнодорожной сети. Германцы так и рассчитывали: пока русские собираются с силами, сокрушить Францию, а потом всеми корпусами обрушиться на нас. Кайзер Вильгельм сказал: «Обед у нас будет в Париже, а ужин – в Петербурге». И ведь чуть не получилось!

Сыщики помолчали. Действительно, в августе Париж едва не пал. И русским пришлось ускорить неподготовленное из-за спешки вторжение в Восточную Пруссию, чтобы спасти союзника. Немцы оказались вынуждены срочно отослать туда с Западного фронта два корпуса. В результате армия Самсонова была разгромлена, сам генерал пустил себе пулю в висок. Другая армия, Ранненкампфа, понесла большие потери и ретировалась обратно за нашу границу. Но Париж устоял…

Сергей разглядывал шнуры, даже понюхал их.

– Мазутом пахнут… Мы не сможем найти этого наблюдателя. Мало ли у нас полустанков.

– Завтра утром бери их в охапку и неси на Знаменскую. Пусть ребята начинают искать Веделе. А мы примемся за Пашку Бравого.

На Знаменской набережной размещалось контрразведывательное отделение штаба Петроградского военного округа.

Сыщики надели пальто и отправились по домам. Расставаясь, Лыков сказал помощнику:

– Дело дрянь. Фартовые сговорились со шпионами. Мне надо встретиться с Рудайтисом.

Илларион Рудайтис, он же в прошлом налетчик Ларька Шишок, а сейчас успешный промышленник Вырапаев, был главой преступного мира Петрограда. Тем, кто в среде блатных называется «иван иваныч». Кличка у Рудайтиса была подходящая: Сорокоум. Только что Лыков с Азвестопуло спасли от верной гибели его брата, вытащили из колымских гор, где страшный Сашка Македонец уже приговорил Михаила к смерти. Теперь Сорокоум считал себя их должником. На это сыщик и рассчитывал.

Как всегда, для того чтобы договориться о встрече с «иван иванычем», Лыков телефонировал его адвокату Аванесяну:

– Сурен Оганесович, мне нужен ваш набольший. Срочно!

– Господин Вырапаев сейчас в Москве.

– Когда он вернется?

– Завтра ночью.

– Передайте ему мою просьбу, хорошо? Буду ждать вашего звонка.

Лыков разъединил телефонную связь с присяжным поверенным и спросил жену:

– Авдотья уже ушла?

– А ты как думал? – возмутилась Ольга Дмитриевна. – Одиннадцатый час ночи. Вы там совсем сдурели, скоро дорогу домой забудете.

– Тогда сойди за кухарку, разогрей мне чего-нибудь поесть.

– Я подам тебе на кухне, ладно?

– Угу.

Статский советник вымыл руки и пошел в столовую за английской горькой водкой. Отнес ее в кабинет, пряча от жены, там ухнул большую рюмку и устало развалился в кресле. Фартовые сговорились со шпионами… Если тут единичный случай, куда ни шло. А если нет? Сорокоум должен знать такие вещи. По крайней мере то, что творится в Петрограде.

Много лет назад Алексей Николаевич уже сталкивался с подобным. На Сахалине японцы вербовали русских каторжников, устраивали им побеги, обучали шпионским приемам и возвращали в Россию с поддельными документами. Они создали целую разведывательную сеть из уголовных[15]. Еле удалось тогда ликвидировать эту агентурную организацию, и то не до конца. Теперь вот германцы, возможно, пошли по такому пути. Или все же единичный случай? Главанаков – редкостный негодяй. Так и так надо взять его к ногтю. Захочет ли только «иван иваныч» помочь сыщикам поймать его? Хоть и должник, но свои интересы важнее.

Ответ на этот вопрос Лыков получил через сорок восемь часов.

Сорокоум выслушал гостя с непроницаемым лицом, посмотрел зачем-то в окно и уточнил:

– Шнуры с узлами чьи были, Пашки или того германца?

– Мы нашли в номере у Веделе. Но Пашка мог их туда принести.

– Он и принес.

– Почему ты так думаешь? – встрепенулся статский советник.

– Я встречался с Бравым месяц назад. И он предложил мне наладить наблюдение за железными дорогами, по которым снабжается Северо-Западный фронт.

– Ого! Так прямо и предложил шпионить на врага?

– Без всяких там… как уж?

– Эвфемизмов?

– Да, без них, – кивнул «иван иваныч».

– По законам военного времени расстрельное дело, – осторожно напомнил сыщик.

– А я так ему и сказал. Извини, Паша, но есть менее опасные способы заработка. Твой слишком рискованный.

– А он?

– Попробовал уговорить, – отмахнулся Рудайтис-Вырапаев. – Я, знамо дело, не поддался. Бравый и так, и эдак, потом смирился. Одну важную вещь он мне сообщил. Есть такой Жирносенов, бывший налетчик. В бегах, как многие. – Лыков тут же записал фамилию. – Так вот, сей фрукт служит сейчас старшим весовщиком на станции Дно. Под чужим именем, естественно. Пашка заявил, желая меня купить: Жирносенов получает от него сто пятьдесят рублей в месяц! За то, что записывает военные эшелоны и сообщает.

– Вот сволочь, – вырвалось у сыщика. – Его веревки с узлами мы нашли в номере. Или у Пашки таких «счетоводов» дюжина. Но ты просто отказал ему? Не подумав сообщить в контрразведку?

«Иван иваныч» откинулся на спинку стула:

– Ты, Лыков, все время хочешь сделать из меня осведа. И сколько готов положить из сыскного кредита?

– Ларион! – попробовал воззвать к патриотизму собеседника сыщик. – Ведь война! Кровь льется рекой. А он шпионам продался.

– Вы эту войну начали, с вас и спрос будет.

– Я ее не начинал.

– Ну твой царь начал. Он и ответит, не сомневайся. А я почему должен на своего товарища доносить? Который из блатных, как и я.

– Так… Значит, помогать мне изловить германского пособника ты не будешь? А называл себя моим должником.

«Русский Мориарти» смутился:

– Здесь другое… честь фартового не позволяет сдать товарища…

Лыков почувствовал слабину и поднажал:

– Не тот случай, не лукавь. Какой он тебе товарищ, этот Пашка Бравый? Ты с ним в одной камере не сидел, по этапу не ходил. А долг, Илларион Саввич, я напомню, платежом красен. Отдай мне эту дрянь, и спишем его.

Рудайтис даже причмокнул:

– Спишем с меня долг за Михаила? И больше ты ко мне не придешь с подобными упреками?

– Не приду. Твою честь обещаю на будущее беречь, как девкину невинность.

– Хм… Завлекательно говоришь, Лыков. Так-так… Жирносенова я тебе, считай, уже подарил. Теперь сам Главанаков. Он приезжал ко мне на разговор из Москвы, где тайно держит ломбард на Маросейке.

– Под каким именем он сейчас живет?

– Не знаю.

– Ларион! – стукнул себя кулаком по колену сыщик. – На Маросейке этих ломбардов как вшей на гашнике. Который из них Пашки Бравого?

– Чай, твой друг Кошко сумеет докопаться, – отмахнулся «иван иваныч».

– Аркадий Францевич теперь у нас в Департаменте полиции, заведует Девятым делопроизводством. А в Москве за него остался Маршалк. Странно, что ты этого не знаешь, – поддел бандита сыщик.

– Да мне плевать, кто и где, мое дело теперь коммерция, – осклабился Рудайтис. – На вашей дурацкой войне можно так нажиться, как ни один грант не даст![16]

Он поднялся и протянул собеседнику руку:

– Ну, бывай. Значит, я тебе отныне не должен?

Лыков кивнул:

– Списали.

И перевел разговор на другое:

– Я слышал, ты купил портрет кисти Серова, так?

– Откуда прознал? – нахмурился «Мориарти».

– Слухами земля полнится. Много дал? Покажи.

И они направились во внутренние комнаты.

Глава 2

На Кавказе неспокойно…

15 июля[17] 1914 года Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Тяжелая артиллерия начала обстрел Белграда, войска двуединой монархии вторглись на сербскую территорию. Защищая свою союзницу, Российская империя начала мобилизацию. В результате 19 июля ей объявила войну Германия. Дальше полилось как из ведра: 21 июля боши бросили перчатку лягушатникам, через день англичане вызвали на бой германцев, еще через пару дней австрияки объявили войну русским, через пять дней – французы австриякам… Даже Япония сунула в общую кассу свои три копейки и напала на немецкую колонию Циндао, желая забрать ее себе. Началась Великая война.

В этой чехарде взаимных атак выделилась Османская империя. Будучи союзницей германцев и австрийцев, которые уже вовсю воевали, она не спешила вступить в драку. Турция готовилась. Для русского военного командования было ясно, что эта тишина ненадолго и скоро на Черном море и Кавказе тоже полыхнет.

Для отвода глаз османы даже объявили себя в строгом нейтралитете. И принялись ждать германские деньги… Кайзер Вильгельм обещал им заем в 200 миллионов лир золотом.

Кавказский наместник генерал-адъютант Воронцов-Дашков именовался командующим войсками одноименного военного округа и наказным атаманом Терского и Кубанского казачьих войск. Однако лучшие годы сановника давно остались в прошлом. Друг Александра Третьего, бывший министр Двора, основатель «Священной дружины», приближался к восьмому десятку. И с трудом тянул служебную лямку в мирное время. А тут война. В армейские дела Илларион Иванович не лез, занимался гражданскими, предоставив военные вопросы своему помощнику генералу Мышлаевскому. Тот оказался на ответственной должности при стареющем наместнике во многом случайно. Александр Захарович Мышлаевский никогда не воевал, службу провел в тиши кабинетов Генерального штаба и Николаевской военной академии. Профессор истории русского военного искусства! Получив корпус на Кавказе, поднялся до второго лица в крае. Научные монографии генерал от инфантерии писал хорошо. Но командовать борьбой против турок – совсем другое дело. Эти ребята славились храбростью, упорством, неприхотливостью, а еще жестокостью. Картина получалась неавантажная: вот-вот начнется кровопролитие, а первые два вождя в крае никуда не годятся. Немного скрадывал ситуацию начальник штаба округа генерал-лейтенант Юденич. Боевой – дважды ранен японцами, награжден золотым оружием. Умный, инициативный, уважаем войсками.

Кроме того, сам по себе Кавказский корпус являлся гордостью русской армии. Славные полки – Ширванский, Самурский, Тифлисский, Кубинский и другие – в прошлом веке покорили Чечню и Дагестан, взяли в плен Шамиля, захватили с бою Карс и Эрзерум, подчинили Черкесию. Каждый солдат, особенно из гренадерского корпуса, являлся умелым одиночным бойцом, приноровившимся к горной местности. Таким людям сам черт не брат, они просто не знали равных себе противников, будучи заранее уверенными, что одолеют любого.

Кавказская армия приготовилась занять фронт от Черного моря до озера Урмия. Семьсот двадцать верст, да каких! Армянское нагорье находится на высоте до 2500 метров. С востока на запад оно пересечено пятью труднопроходимыми горными цепями, высота которых превышает уже 3000 метров. Действия крупных масс войск, тем более с артиллерией, в таких условиях просто невозможны. Лишь между второй и третьей цепями (если считать с севера на юг), а именно между северным и средним Армянским Тавром, расположена полоса плоскогорий, пригодная для военных действий. Называется она Эрзерумская долина, и все колесные пути, связывающие Закавказье с Анатолией, проходят здесь. Замыкает долину город-крепость Эрзерум. Он – ключ к позиции. С востока этот район прикрывается сразу тремя цепями возвышенностей, представляющими собой естественный оборонительный рубеж. Дорог нет, лесов для топлива нет, населенных пунктов почти нет. Зимой толщина снегового покрова достигает двух метров, в низинах – четырех. Морозы опускаются до –30 градусов по Цельсию. Выдерживать их при отсутствии дров невозможно. А зима длится пять месяцев…

Когда на западе уже вовсю говорили пушки, на юго-востоке по обе стороны границы шла скрытная подготовка. Роль разведки в таких условиях возросла. И поручика Лыкова-Нефедьева срочно отозвали из Персии, из отряда генерала Фидарова, в распоряжение разведывательного отдела штаба Кавказского корпуса. Корпус спешно переформировывался в армию по штатам военного времени. Вводилось полевое управление войсками, вставали в строй запасные, подвозились огнеприпасы, шли учения по боевому слаживанию.

Николай Лыков-Нефедьев был послан на границу с Турцией, в Сарыкамыш, и прикомандирован к знаменитому 156-му пехотному Елисаветпольскому генерала князя Цицианова полку. Формально он стал начальником команды пешей разведки. На самом деле поручик должен был обеспечить разведку агентурную, негласную, из числа подданных Османской империи, живших на той стороне границы.

Николай привез с собой из Персии уже проверенный в деле образ армянского торговца средней руки по имени Ашот Тер-Егизар-оглы, родом из Джульфы, что под Исфаганом. Молодой, услужливый, почтительный к старшим, знающий несколько местных языков, коммерсант умел нравиться людям. Пронырливый и при этом обаятельный, он быстро наладил знакомства в горах. Причем с Ашотом охотно имели дело и гордые турки, и хищники-курды, не говоря уже о многочисленных армянах. Именно последние стали основой агентуры, а еще проживающие тут же айсоры. Улыбчивый торговец платил своим людям золотом, устанавливал доверительные отношения, давал посильные поручения. Вскоре под его командой состояло уже десять агентов-вербовщиков и тридцать агентов-ходоков и наблюдателей.

Дело осложнялось тем, что подобная организация – из армян – существовала и ранее, причем не один год. Но на должность начальника разведывательного отдела штаба округа пришел неподготовленный офицер. Он по-своему видел принципы агентурной работы. Новичок разогнал старые резидентуры, а новые создать не смог… Теперь Николай наспех исправлял его ошибки.

Другая проблема существовала с картами. Турки сами не имели хороших карт прилегающих к России вилайетов. Наши военные топографы составили свои карты еще в 1878 году, но – 20 верст в дюйме. Для действий малыми войсковыми формированиями это было неудобно; потом, за прошедшие почти сорок лет листы устарели. Имелся хороший план позиции Деве-Бойну с фортами вокруг Эрзерума (250 саженей в дюйме), но турецкая местность далее двух переходов от границы оставалась неизученной[18].

В течение сентября и октября Тер-Егизар-оглы обследовал всю местность от Черного моря до озера Ван. Создал ячейки своей резидентуры в Гассан-Кале, Алашкерте и Баязете, дважды прошел Шах-Ел – «Царскую дорогу», старинный тракт, соединяющий Трапезунд, иначе Трабзон, с Тегераном. Он смог проникнуть даже в Эрзерум – главный укрепленный пункт турецких позиций. Сильную группу из наблюдателей разведчик завербовал в Дерсиме. Этот горный район Восточной Анатолии населяли армяне и курды. Причем здешние курды принадлежали к секте Али-иллахи, враждебной туркам-суннитам, и охотно согласились помогать загадочному коммивояжеру. Правда, тот выдавал себя за персидскоподданного, работающего на германскую разведку!

В своих походах Чунеев[19] испытал много необыкновенных приключений. Однажды его попытались ограбить хемшилы – армяне, принявшие ислам. Он с трудом выкрутился, пообещав привезти взамен русские сапоги с голенищами гармошкой, которые были у горцев в моде. В другой раз поручик прошел огромной пещерой, протянувшейся по Эрзинжанской долине на двадцать верст. Извилистая, со множеством ответвлений, она представляла большую опасность для путников. Соваться туда без проводника было смертельным риском – расщелина погубила множество любопытных. Николай нанял опытного контрабандиста, который гонял через знаменитый ход свои караваны, и благополучно вышел наружу. Внутри он разглядел подземное озеро, большое и глубокое, а на его берегах – загадочные артефакты древних цивилизаций. Видимо, Лыков-Нефедьев был первым европейцем, увидевшим это чудо природы.

В перерывах между ходками поручик занимался своей командой. А еще проникался духом полка, в который его временно забросила судьба.

156-й Елисаветпольский полк носил имя своего вечного шефа князя Павла Цицианова. Этот храбрый генерал был предательски убит в 1806 году у стен Баку ханом Хусейном-кули. Князю отрезали голову и отослали в подарок персидскому шаху… Довольно молодой (создан в 1864 году), полк прославился в последней войне с турками. 4 мая 1877 года он штурмом взял форт Эмир-Оглы-Табия на Гелевердинских высотах, прикрывавший подступы к городу-крепости Ардаган. Затем елисаветпольцы последовательно захватили в кровопролитных боях Аладжинскую и Деве-Бойнускую позиции, чем обеспечили падение Ардагана.

В корпусе полк называли «полтораста шестым», а его чинов – гелевердинцами, за ту знаменитую атаку. На память о прошлой войне елисаветпольцам вручили Георгиевское знамя – редкую и высокую награду, и серебряные щитки на фуражки «за отличие». Вместе с кунаками – 155-м пехотным Кубинским полком – они стояли в Сарыкамыше, вблизи границы. А там всегда было неспокойно… Для приобретения боевого опыта нижних чинов из команды пешей разведки посылали в помощь геройской 26-й бригаде пограничной стражи. Они участвовали в схватках с контрабандистами, ловили барантачей-курдов[20], татар-разбойников[21] и русских беглых каторжников, несли при этом потери. В делах на кордоне погибли двое солдат и трое были ранены. Поручик Лыков-Нефедьев пару раз угодил в переделки, но вышел из них благополучно. Зато его разведчики отточили приемы ближнего боя не в учениях, а в настоящих сшибках. Что очень им потом пригодилось. А стреляла команда благодаря такому подходу на «сверхотлично». Все, кто носил на рукаве зеленый басон, являлись особо подготовленными воинами, всегда готовыми лезть в самое пекло[22].

Ближайшим помощником командира стал младший унтер-офицер Антон Золотонос. До военной службы он работал силовым акробатом в бродячем цирке. Очень смелый, необыкновенно физически развитый, Антон проделывал удивительные вещи. Во всей бригаде его сумел побороть только Лыков-Нефедьев. И то с использованием секретных приемов, заимствованных у отца и дяди Вити Таубе.

Офицеры полтораста шестого присмотрелись к командированному и приняли его в свою семью. В кавказских полках товарищество было давней традицией. А значение разведки в них объяснять не приходилось. Николай тоже изучал сослуживцев: чему у них можно научиться? Молодой поручик уже имел боевой опыт, но стремился его расширить. Скоро война, надо быть готовым к ней. И он не стеснялся спрашивать и перенимать.

Особенное его внимание привлек командир первого батальона подполковник Тотьминский. Он был ротным командиром на войне с японцами, оборонял Порт-Артур и попал в плен. Осада крепости – одна из тех страниц минувшей войны, за которую русской армии нечего было стыдиться. Тотьминский часто и со смыслом рассказывал о минувшей кампании подчиненным, анализировал ошибки. Он вносил много нового в рутинную подготовку нижних чинов и младших офицеров. Его батальон поэтому слыл лучшим не только в полку, но и во всей 39-й пехотной дивизии.

Александр Дионисович в качестве такого опыта купил на свои средства картинки с изображением форм турецкой армии и развесил их на стрельбище. При этом он объяснил:

– Японцы устроили настоящую охоту за нашими офицерами и быстро выбивали их в боевых порядках. Немало погибло людей прежде, чем мы догадались переодеться в защитные цвета и снять галунные погоны. А у них офицер отличался от солдата лишь наличием сабли и нашивками на околыше фуражки. Которые на дальнем расстоянии совершенно не видны. Так что смотрите и запоминайте: это шевроны чавуша, а это, к примеру, – бин-баши[23]. Цельте в них в первую очередь. Потеряв командиров, рядовые в атаку не пойдут, а отступят без боя.

Или подсказывал стрелкам:

– Каждый японский пехотинец имел в ранце несколько пустых мешков. Это очень помогало окапываться на поле боя. Сейчас и англичане таскают на себе по четыре штуки. Заведите и вы тоже два-три таких мешка. Я дал на них деньги ротным командирам… За десять минут набьете землей или камнями и сложите бруствер для стрельбы лежа.

А вот так командир батальона учил пулеметчиков:

– Стрелки открывают огонь из винтовок с двух тысяч шагов, а прицельный огонь с тысячи. Ваши машинки так делать не должны. Сколько в ленте патронов? Двести пятьдесят. А правильная дистанция для вас восемьсот шагов. Пристреляйте их заранее, еще до атаки противника. Определите предел рассеивания, это очень важно. И бейте по фронту всю цепь. Они скоро побегут, так вы увеличивайте прицел! Помните, что через каждые шестьсот выстрелов вода в кожухах закипает. Имейте наготове холодную. Пулемет – страшное оружие, он способен переломить исход боя. Враг захочет убить вас и начнет выслеживать. Знаете как? По пламени, которое вылетает из надульника. Поэтому меняйте позицию, используйте складки местности. Папаха тоже может вас выдать, она большая, издалека видать. Выверните ее наизнанку, и она станет похожа на природный камень. Патронные двуколки спрячьте в тылу, а цинки с боезапасом выложите вблизи себя. Побольше сыпьте, расход патронов в настоящем бою бешеный!

Еще подполковник рассказывал офицерам:

– Главный признак того, что война вот-вот начнется, это когда из города убегают шлюхи. В Порт-Артуре больше всего было мусме – проституток-японок. Они уплыли в самый последний день мира. Шли в порт через весь город, построенные парами подобно институткам, длинными вереницами, и садились на пароходы. Тут даже дурак понял, что дело плохо. А мужчины? Лучшие повара, портные, прачки тоже были японцы. Потом оказалось, что многие из них являлись разведчиками, офицерами их Генерального штаба. И стирали наши подштанники… Парикмахера, который меня стриг, я увидел в плену в форме полковника! Городской ассенизационный обоз весь состоял из косоглазых. Они уплыли, и Порт-Артур утонул в дерьме.

Зная, что Николка относится к «секретным людям», батальонер однажды рассказал ему о собственном опыте борьбы со шпионством:

– Когда началась война, все японские подданные успели уплыть из Порт-Артура. И их разведка лишилась своей агентуры в крепости. Они пытались завербовать кого-нибудь из проживающих внутри европейцев, но это оказалось делом нелегким. Согласился, похоже, только один, Хосе Гидис. Португалец по крови, он был сыном владельца шанхайской газеты, выходящей на английском языке. Коммерсант и большой авантюрист, Гидис начал активно передавать сведения военного характера своим хозяевам, но делал это неуклюже. Стессель вскоре выслал его из Артура по подозрению в шпионстве. Хосе не растерялся, поехал в Тянбцзин и завербовался там уже в русские шпионы при нашем военном атташе в Корее полковнике Огородникове. Так португалец сделался двойным агентом. Обе стороны, и мы, и японцы, не доверяли мутному человеку, вполне понимая, что он из тех, кто любит есть в двух стойлах. Но, не доверяя, и те и другие его использовали.

Кончилось это для ланцепупа плохо. Гидис был сначала арестован японцами, избит палками и посажен в тюрьму. Его приговорили к расстрелу, но затем освободили. Он явился к русским хозяевам, которые тоже упекли его за решетку. Хосе сам мне рассказывал об этом, когда мы случайно встретились после войны в Иркутске в вокзальном буфете. Наша контрразведка, которая и тогда была пустышкой, и сейчас ничего не умеет, собиралась поставить португальца к стенке. Однако он и тут каким-то образом извернулся.

В итоге японцам при разведывании Порт-Артура оставалось только одно: вербовать китайцев. Их в крепости и вокруг нее было великое множество. Многие из этих ходя[24] тоже стали двойниками – ведь и у нас не было выбора в подыскании лазутчиков. И так вышло, что обе воюющие стороны имели дело с одними и теми же людьми.

Взять, к примеру, торговцев. Они до самого конца осады проникали в город через японские посты. Особенно много привозили свою водку – сулю, она же ханшин. Суля чем хороша? Если ее много выпить, а на следующий день поутру напороться холодной воды, то опять делаешься пьян. Но уже забесплатно. Именно поэтому солдатики с матросиками сулю полюбили.

Торговцы утверждали, что платили караулам деньги или отдавали часть товаров и те их пропускали. Разумеется, было и такое – при честной коммерции. Но если негоциант одновременно еще и японский шпион, его с той стороны пропустят к нам бесплатно. Чтобы подсмотрел, как у нас идут дела, а потом вернулся и рассказал. В результате коммерция такого купца шла вполне успешно, поскольку в ней были заинтересованы как японцы (хорошая легенда), так и русские (нужно же было где-то доставать сулю!).

Неоднократно нами арестовывались китайцы, которых обвиняли в подаче осаждающим войскам сигналов. Полагаю, тут было много вранья, ошибок, желания приписать себе заслуги, или просто имело место излишнее и тупое служебное рвение. В самом деле, как подать такой сигнал через сопки?

– Например, азбукой Морзе с помощью гелиографа, – предложил Николай. – Заместо последнего можно использовать карманное зеркальце.

– Зеркала имелись, не спорю, однако мне не встретился ни один ломайла[25], знающий азбуку Морзе, – возразил Александр Дионисович.

– Но ведь есть же среди китайцев телеграфисты!

– Где-то, конечно, есть, но не среди торговцев сулей. Думаю, это был все-таки психоз. Часто подобные «сигнальщики» арестовывались в бухте, когда они ловили с лодок акул для нужд нашего же гарнизона. Стоило такому рыбаку поднять руку или махнуть шапкой, как его тут же брали под микитки. Но что мог передать японцам этот бедолага своей шляпой? Конечно же, ничего. А в бумагах писали, что Ван Хун пойман с поличным, когда сообщал посредством сигналов местоположение батареи номер семь… И за это его следует расстрелять.

Как ни странно, однажды я сам вычислил не придуманного, а настоящего шпиона из китайцев по… газете. В Порт-Артуре выходила довольно зубастая газета под названием «Новый край». Ее читали все, и адмиралы, и лавочники. Во-первых, других не было, а во-вторых, статьи там выходили на злобу дня, на местном материале. Так вот, японская разведка очень была заинтересована в том, чтобы доставать себе все номера «Нового края». Почему, спросите вы? А потому, что по газетным статьям они могли следить за настроением умов в гарнизоне. Нет ли признаков слабости и пораженчества? Как люди переживают тяготы осады? И вот я обратил внимание, что некий торговец гольцами, выловленными в горных ручьях, покупает себе каждый новый номер, да еще в нескольких экземплярах. Зачем ему такой расход? Рыбу заворачивать? Оберточная бумага дешевле. Я поручил своему денщику, а он парень был смышленый, проследить за продавцом. Оказалось, ломайла живет в пригородной деревне, в тылу у японцев. И приходит со своей рыбой три раза в неделю, как раз в те дни, когда газета выпускает очередной номер.

Еще выяснилось, что гуляет наш негоциант не по базарам и торговым улицам, а норовит пройти мимо казарм, батарей и военных складов. Крутит головой, зыркает… Ну чем не лазутчик? Пришлось сообщить о рыбаре в штаб, и с тех пор мы его больше не видели. А «Новый край» прихлопнули – именно из-за интереса к нему японской разведки. Получилось, что я своим открытием лишил город единственной газеты…

Еще более опасные двойники завелись в военной почте. Там бытовала такая легкомысленность, что только диву даешься. Важные письма, содержащие военные секреты, пересылались из Порт-Артура в Чифу китайскими лодочниками. Напрямки сквозь японскую блокаду. До Чифу семьдесят миль, а там сидит наш консул Тидеман. Он принимает корреспонденцию и пересылает ее в штаб Куропаткина. Казалось бы, вот здорово! А был и второй путь – в порт Инкоу, до него всего тридцать пять миль. Часто пользовались им, но только до августа, потому что тогда русские войска покинули город. Ладно, гражданские письма, хотя и в них разведка микадо находила много интересного. Но военные бумаги… Их перевозили те же китайские лодочники. Сия почтовая гоньба действовала до самой капитуляции. Китайцам, кроме того, что платили порядочные деньги, выдавали от военных властей серебряные медали за храбрость. Были на станиславской ленте и были на аннинской. Медали эти очень ценились у лодочников, которые их с гордостью носили на шее. Называли таких героев – «медалисты». Так ведь среди медалистов тоже были продажные! Кто их в море проверит? Письма они, конечно, Тидеману сдавали. Но после того, как конверты вскрывали и содержимое фотографировали на японских блокадных миноносцах… Возможно, по окончании войны эти мастера носили медали обеих империй, располагая их рядом. Говорили, что официальные бумаги, которые доверяли джонкам, все были зашифрованы. Но японцы умные, вряд ли они не разгадали наши примитивные шифры.

Кто еще оставался привлекателен для разведки косоглазых? «Жертвы общественного темперамента», они же работницы горизонтальной промышленности. Проститутки во всех секретных службах мира ценятся как подходящий материал. Когда из Артура уплыли японки, остались же китаянки, американки, кореянки и так далее. Стессель обязал каждую из них предоставить рекомендацию. Так одна дива предъявила их пятьдесят, и все от офицеров! Красивая была и темпераментная. У меня тоже просила, но я не дал – вдруг шпионка?

Наша разведка в противоборстве с японской показала себя очень слабо. Не нашлось способных людей. Школ по обучению секретным ремеслам не имелось тоже. И скажу я вам, поручик, что такая глупость царит в нашей армии и по сей день.

…Тем временем германское золото медленно плыло в Стамбул. Порта объявила мобилизацию – якобы из соображений самообороны. Военный министр Энвер-паша, второе лицо в Османской империи, вождь младотурок и зять султана, коварно предложил России подписать секретный союз, направленный против Германии. В турецких казармах точили штыки и сабли…

Николка между тем застрял в местечке Чатак в тридцати верстах от границы. Он вез с собой важные сведения. Из Месопотамии в помощь стоящей против русских 3-й турецкой армии шло подкрепление – 37-я пехотная дивизия 13-го армейского корпуса. 11-й корпус со своей стоянки у озера Ван тайно двинулся к русской границе. Части самой армии приняли запасных и спешно их обучали. Враг явно готовился к нападению.

Поручик под видом армянского торговца выехал к границе в сумерках. Жандармы хорошо его знали и пропустили без досмотра, только выпросили себе коробку табаку. Начальник поста, пожилой малязам[26], отвел негоцианта в сторону и сказал вполголоса:

– Ты хороший армянин, Ашот. Были бы вы все такие, не нужно вас и убивать.

– А за что нас убивать? – удивился Тер-Егизар-оглы.

Малязам улыбнулся и махнул рукой:

– Да я пошутил. Не принимай всерьез!

Озадаченный торговец оседлал мула и двинулся к Занзаху. За ним Кетак, а дальше уже российская земля, селение Кара-урган… «Что за глупые шутки в голове у османа, – думал он. – Положение армян в Порте незавидное, их притесняют, а иногда и действительно убивают. В 1896 году в массовых погромах погибло больше ста тысяч человек. В том же году боевики „Дашнакцутюна“ неудачно захватили в Стамбуле Оттоманский банк, взяв 150 человек в заложники, – в ответ толпа убила в столице сразу 8000 армян. А в 1909-м в городе Адане жертвами фанатиков стали 20 000 армян. После этой жуткой резни младотурки-реформаторы договорились-таки с лидерами армянских патриотов, и убийства прекратились. Сейчас ими грешат преимущественно курды. Собственно турки более-менее терпимы, жить, как говорится, можно. Загадка…»

В середине октября в горах уже было холодно, а на перевалах выпал первый снег. Замотав голову башлыком, одинокий путник спешил побыстрее выбраться к своим. Вдруг, когда он проезжал Зивинские высоты, на тропе его остановили двое аскеров.

– Стой! – крикнул тот, что был выше ростом. – Слезай!

Ашот спешился и полез было за пазуху, дать караулу бакшиш. Однако второй солдат выставил вперед штык:

– Ты армянин?

– Да, уважаемый, я торговец Тер-Егизар-оглы, меня тут всякий знает. А в чем дело?

– Армянин… – повторил аскер, обращаясь уже к долговязому приятелю. – Что я говорил? Самое время.

И внезапно ударил негоцианта штыком в грудь.

Обычный человек не успел бы даже сообразить, что происходит. И умер на месте. Однако туркам сильно не повезло. Поручик Лыков-Нефедьев к обычным людям не относился и был готов к любым ситуациям. Он увернулся от выпада, забежал за своего мула и визгливо закричал:

– Что ты делаешь?! Я откуплюсь, заплачу, сколько скажешь.

Под бешметом у него был спрятан маузер, но разведчик не хотел стрелять. А главное, он еще не понял, почему на него напали обычные солдаты. В диком происшествии следовало сперва разобраться, прежде чем принимать крутые меры. Но турки не собирались отпускать добычу. Высокий аскер ответил с насмешкой:

– Конечно, откупишься. Только мы заберем весь кошелек.

– Вместе с твоей жизнью, – хохотнул тот, что был пониже. И они напали на армянина с двух сторон.

Дальше все произошло очень быстро. Николай ловко отскочил в сторону, схватил в охапку сразу обоих и сильно приложил головами друг об друга. Этому приему его научил отец. Ребята с воплями плюхнулись на землю. Через секунду разведчик заколол их спрятанным в рукаве коротким кинжалом. Осмотрелся, не видел ли кто расправы. Потом взял убитых за ворота и потащил к оврагу. Тут обыскал, полистал солдатские книжки. 18-й полк низама[27], первый батальон, вторая рота… Помнится, этот полк входит в 29-ю пехотную дивизию 9-го армейского корпуса. Совсем недавно он стоял в Гассан-Кале! А теперь почти на русской границе, в десяти верстах от нее. Все один к одному: вот-вот начнется война.

Оружие убитых тоже подверглось изучению. Магазинки оказались пятизарядные, системы Джамбозар – турецкий аналог германской винтовки «маузер» М98. В подсумках – носимый запас в 150 патронов. За поясом у одного из аскеров имелась граната – системы болгарского офицера Тюфенчиева.

Разведчик сбросил тела убитых в овраг, вместе с оружием и документами. Еще раз осмотрелся, влез на своего крепкого мула и хлестнул его плетью. Следовало торопиться – сообщить своим, что опасность близка. Граница, скорее всего, перекрыта, и его не пропустят на ту сторону. Ведь едва не закололи, гололобые…[28] Вот что значили слова старого малязама на выезде из селения! Быть армянином разрешалось в мирное время. А в военное – уже нет. Придется менять легенду. Жалко, так хорошо поручик к ней приноровился, столько верст проехал по горам и долам. От Трабзона до Энзели сотни людей знают Тер-Егизар-оглы и готовы иметь с ним торговые дела. И вдруг на пустой дороге, без всякого якова, без попытки что-то объяснить, турок бьет его штыком в грудь. Да… Мирная жизнь кончилась.

Николай еще не знал, что сегодня, 16 октября, турецкие военные корабли под командой немецких офицеров напали на русские порты Одессу, Севастополь, Феодосию и Новороссийск. Турецкие миноносцы ворвались в бухту Одессы и торпедировали нашу канонерскую лодку «Донец», а вторую – «Кубанец» – повредили артиллерийским огнем. От пушек досталось нефтехранилищу, портовым сооружениям и сахарному заводу, несколько снарядов угодили в жилые кварталы города.

Одновременно германский линейный крейсер «Гёбен» вместе с миноносцами обстрелял Севастополь. Береговые батареи ответили огнем, но обе стороны из-за тумана друг в друга не попали[29]. На берегу погибли несколько моряков, лечившихся в госпитале. Главной жертвой набега стал возвращающийся из Ялты минный заградитель «Прут». «Гёбен» пытался захватить корабль, нагруженный минами, и его капитан приказал открыть кингстоны. Часть команды попала в плен, часть на шлюпках сумела добраться до берега[30]. Миноносец «Лейтенант Шестаков», пытавшийся спасти заградитель, получил несколько попаданий снарядов 283-миллиметровых пушек линкора и с трудом сохранил плавучесть. В ходе набега «Гёбен» двадцать минут маневрировал на управляемом минном поле, которое было отключено (ждали возвращения заградителя). Когда на поле подали ток, немец уже ушел оттуда…

Одновременно легкий германский крейсер «Бреслау» заминировал Керченский пролив (подорвались два русских парохода «Ялта» и «Казбек»), после чего обстрелял Новороссийск. Загорелись нефтехранилища, страшный пожар от разлившейся нефти уничтожил 14 стоящих в порту судов. А турецкий крейсер «Гамидие» поджег железнодорожные склады и портовые сооружения в Феодосии.

В Феодосии и Новороссийске немецкие офицеры высадились на берег и предупредили, что порт и город скоро будут подвергнуты артиллерийскому огню. И населению надо спасаться[31]. Возникла паника, власти и полиция сбежали в первую очередь. Обыватели тоже бросились прочь из города, что позволило свести потери среди мирного населения к минимуму (в Новороссийске, например, погибли 2 человека).

Так началась Великая война на Кавказе и в Черном море.

Нападения на море послужили сигналом к началу военных действий на суше. В ночь на 20 октября русские войска перешли турецкую границу и через 5 дней захватили Кепри-кейскую позицию, что в 50 верстах от Эрзерума. Турки в ответ высадили возле местечка Хоп морской десант: два пехотных полка элитного Константинопольского корпуса и начали наступление на Батум. Аджарцы поддержали единоверцев и устроили мятеж в российском тылу. Десантом командовал немецкий майор Штанке. Турецкие полки, усиленные конными аджарцами, угрожали Ольтынскому отряду и важному узлу дорог Ардагану. С фронта их поддержали части 3-й армии.

Фактически Кепри-кейская (она же Азан-кейская) операция превратилась во встречное сражение. Обе стороны атаковали, только в разных местах. Сарыкамышский отряд генерала Берхмана, самый сильный из числа русских войск, получил по зубам и начал отступать обратно к границе. Потом ответил и вновь потеснил турок. Затем опять отступил, едва-едва отстояв Ардосские позиции. Началась осенняя слякоть, дороги размыло. «Пятая стихия»[32] сделала маневренную войну невозможной. В конце концов обе стороны выдохлись. Турки потеряли 15 000 солдат (из которых 3000 – дезертиры), русские – 6000. Самые большие потери понес 156-й пехотный Елисаветпольский полк. Но моральная победа осталась за турками. Они отбили плохо подготовленное наступление 1-го Кавказского корпуса. А на Востоке такие вещи имеют особое значение…

Наши части закрепились на линии Маслахат, Азан-кей, Юзверан, Арди. С 5 октября на фронте установилось затишье. В результате боев образовался клин в сторону османской территории (военные называют подобные выступы «балконом»). И этот выступ очень заинтересовал Энвера-пашу. Он преклонялся перед германской армией и решил устроить «кавказский Танненберг», окружив и уничтожив весь Сарыкамышский отряд[33].

Для руководства операцией военный министр лично прибыл в Эрзерум. Его сопровождали германские советники генерал фон Шеллендорф и майор фон Фельдман. Сообща эти три гения разработали план разгрома русских. Армия насчитывала в своем составе три корпуса, а также иррегулярную курдскую конницу. 11-й корпус должен был атаковать отряд в лоб, отвлекая его от тайного обходного маневра 9-го и 10-го корпусов. Те сначала сокрушали Ольтынский отряд генерал-майора Истомина, стоявший на правом фланге частей генерала от инфантерии Берхмана. А потом отважным маршем окружали главные силы русских, захватывая Сарыкамыш в их глубоком тылу и отрезая пути к отступлению. Канны, Танненберг, тушите свет!

План был смелый и имел шансы на успех. Однако его авторы не учли ряд важных обстоятельств. Во-первых, уже выпал снег. В местности, где мало дорог и все они плохие, это имеет существенное значение. Во-вторых, управлять корпусами в горах, куда телефон не протянешь, а искровой телеграф[34] не работает, очень трудно. В-третьих, ударила такая стужа, что потери в личном составе от обморожения соперничали с боевыми потерями. И в-четвертых, самое главное: Энвер-паша и его советники-михели не учли мужества русских солдат и их командиров.

Глава 3

Сарыкамыш

10 декабря 1914 года Николка сидел в своей комнате в офицерском флигеле Елисаветпольских казарм площадью в семь с половиной квадратных саженей[35] и грустил. Его полтораста шестой полк сражался в горах, а он устроился как в мирное время. Команду пешей разведки, понесшую значительные потери при обороне Ардосской позиции, вернули в Сарыкамыш на отдых и пополнение. 156-й полк стоял тут перед войной и успел выстроить себе хорошие теплые казармы. Даже с храмом Святого архистратига Михаила! Поручик приходил в себя после воздушной контузии – в бою за Джилигельские высоты шрапнельный стакан пролетел в аршине от него и сбил с ног горячим воздухом. Николка оглох на левое ухо (через неделю слух восстановился), получил ожог щеки (уже подживала), и после физических нагрузок его мотало (с этим было хуже всего, слабость не проходила). Сутки поручика рвало желчью, но потом отпустило. От его прежней команды в пятьдесят шесть человек после боев уцелело тридцать. Их прикрепили к нестроевой роте, охранявшей цейхгауз и казармы, и велели набираться сил. Лыков-Нефедьев удостоился чести встречать государя, который 1 декабря прибыл с коротким визитом в Сарыкамыш. Царь вручил нижним чинам Георгиевские кресты. В команде пеших разведчиков награду получил только один человек – Антон Золотонос, за пленение юзбаши из мектебли[36]. После Сарыкамыша Его Величество отчаялся на смелый шаг – поехал в русский Меджингерт, чуть ли не на позиции передового отряда, где благодарил войска за храбрость. Он раздал за полдня тысячу с лишним Георгиевских крестов. Потом выяснилось, что курды следили за его поездкой с вершин гор, но не решились напасть…

Венценосец уехал обратно в Карс, бои на фронте вроде бы как затихли, Николай застрял в тылу. Сын даже сумел отослать отцу в Петроград целый ящик отличной хурмы. Тот, выполняя наказ своего учителя Павла Афанасьевича Благово, закусывал ею коньяк.

Но скучать особенно было некогда. Выпал снег, ударили морозы ниже двадцати градусов, и в таких условиях приходилось вести дальнюю агентурную разведку. Смельчаки армяне из 4-й добровольческой дружины прокрадывались в тыл ударных турецких корпусов. Их рейды были чрезвычайно опасны: с началом войны османы и особенно курды начали беспощадный террор против армянского населения. Лыков-Нефедьев сам за сторожовку[37] не ходил: мешала контузия. Тут дай Бог добраться до офицерской кухни и не упасть… К тому же образ Ашота Тер-Егизар-оглы не годился в новых обстоятельствах, а на создание другой легенды требовалось много времени.

Николай перечитал свой рапорт капитану Драценко, исполняющему обязанности начальника разведывательного отделения штаба Кавказской армии. 9-й корпус, так упорно дравшийся с русскими, снят с Ардосских позиций, его сменил свежий 11-й силами в 45 батальонов. По непроверенным сведениям, на правом фланге Ольтынского отряда османы создают группировку с участием саперов и артиллерии. Предположительно, это 30-я и 32-я пехотные дивизии плюс средства усиления. Конный отряд Фехти-бея выдвинулся к Кепри-кейскому мосту. 10-й корпус вообще пропал… Что это значит, пока не ясно. Но маневры противника наводят на нехорошие мысли. Отряд генерала Истомина, прикрывающий Ольты, слабый: всего восемь с половиной батальонов пехоты, семь сотен казаков, саперная рота и армянская дружина. А позади них Сарыкамыш – главная тыловая база всего фронтового участка. Здесь кончаются железная дорога с шоссе и сосредоточены большие запасы военного имущества. Поручик вчера доложил свои соображения самому генералу Берхману, приехавшему на один день с линии фронта лечить флюс. Мол, хорошо бы подкрепить Истомина, да и гарнизон селения. Начальник Сарыкамышского отряда процедил сквозь зубы:

– Мы все глядим в Наполеоны, двуногих тварей миллионы… Поручик, вы же знаете, что лишних солдат у меня нет, две трети всех кавказских войск услали на Западный фронт. Займитесь делом и не мешайте начальству.

Лыков-Нефедьев действительно знал, что с началом кампании лучшие части с Кавказа перебросили в помощь западному направлению. 2-й и 3-й корпуса – цвет Кавказской армии – воюют сейчас с германцами. Но зачем же про Наполеона? Георгий Эдуардович Берхман хоть и принадлежал к лифляндским дворянам, но всю службу провел здесь. Даже родился в дагестанском ауле. Был начальником штаба Кавказского военного округа, должен бы понимать значение секретной информации. Войну Берхман начал корпусным командиром. Неужели строевая служба так меняет мышление? Строевики признают лишь один вид разведки: послать казаков, лучше под командой офицера, «осветить местность». И все. Но что может увидеть такой разъезд? Только ближайшие к нему позиции врага. А тыл, тем более дальний? Туда казаки не проберутся. Нужны ходоки, такие, которых обучил поручик Лыков-Нефедьев. Однако полные генералы редко слушают поручиков[38].

Николка не стал падать духом. Драценко – любимец Юденича и сумеет дать Берхману совет сверху, от имени высокого начальства. Пусть-ка тогда его высокопревосходительство попробует ляпнуть про Бонапартия… И поручик продолжил свой рапорт.

Из сеней раздался шум и вошел денщик, Герасим Тупчий:

– Ваше благородие, я обед принес.

– Поставь на печку. Что там?

– Суп харчо и котлета с перловой кашей.

– Опять? – рассердился офицер. – Не хочу. Сколько можно перловкой терзать?

Тупчий, заботливый и расторопный, ответил:

– Ваше благородие, а доктора велели вам много кушать. Чтобы, значит, поправиться. А то без вас война закончится и ордена не дадут.

Герасим очень хотел, чтобы его начальнику вручили Георгиевский крест, настоящий, офицерский. Это была его идея фикс, и поручик смирился:

– Ладно… Подай умыться.

Тут денщик выдал одну из своих заготовленных фраз:

– Медведь не умыватца, а народ боятца.

– Остряк… У нас кахетинское осталось?

– Так точно. Принести?

– Полстакана, не больше. Для аппетита. И тушетский сыр.

На этих словах денщик вставил очередную деревенскую присказку:

– Аппетит – не жевано летит.

Начальник команды скривился, но промолчал. Герасим был из крестьян Сергачского уезда Нижегородской губернии и принес с собой в нестроевую роту кучу сельских прибауток. Приходилось их терпеть, имея в виду легкий характер денщика и его преданность. Последняя была испытана в боях: когда Николая шарахнула контузия, Тупчий под обстрелом на себе вытащил его из оврага и донес до перевязочного пункта.

Едва поручик успел пообедать, как в дверь постучали и ворвался младший унтер-офицер Золотонос. Он принес с собой не только волну холода, но и дикую весть:

– Ваше благородие, беда! Янычары взяли Бардуз!

– Как взяли Бардуз? – растерялся Лыков-Нефедьев. – Что ты несешь, опомнись! До него отсюда всего восемнадцать верст.

– О чем и речь, – без разрешения шлепнулся на табурет унтер. – До наших главных позиций на Ардоссе – шестьдесят. А до прорвавшейся колонны – восемнадцать. Ну дела…

– Откуда сведения? – продолжал не верить офицер. – Сорока на хвосте принесла?

– Фуражиры прискакали охлопью, обрезав постромки[39].

– Куда прискакали?

– В Верхний Сарыкамыш, час назад, – пояснил Антон. – Оттуда сразу к нам, на доклад генералу Воропанову. Говорю же: беда. Сведения правдивые. Надо драпать, пока не поздно.

– Что значит «драпать»? Георгиевский ты кавалер… А база? А склады с военными запасами? Там этих гололобых, может, одна рота, а ты панику навел.

Унтер-офицер с грустным видом выслушал и ответил:

– Турок там до черта, и пехота, и артиллерия, и даже сувари[40]. Эти самые опасные, сволочь: через час могут уже быть здесь.

Начальник команды вскочил:

– Герасим, одеваться! А ты, Антон, покрутись тут, понюхай, чем пахнет. Потом жди меня в казарме, с людьми: пускай все приготовятся к походу.

– Так, значит, отступаем к Карсу? – обрадовался Золотонос.

– Отставить отступать! Будем оборонять Бардузский перевал. Я иду к Воропанову за приказанием.

С Бардузского перевала вела из турецких пределов к котловине полуаробная дорога[41]. Она упиралась в селение Верхний Сарыкамыш, от которого до главного пункта оставалось всего шесть верст.

Генерал-майор Воропанов, начальник 2-й Кавказской стрелковой бригады, являлся комендантом гарнизона. Человек нерешительный, вялый, грубый с подчиненными, он плохо был подготовлен к самостоятельным действиям в жестких условиях. А уж чего веселого! Наши войска далеко, селение брошено на произвол судьбы, сил для его обороны нет. А тут военного имущества на десятки миллионов рублей. Притом, если отдать туркам Сарыкамыш, как будут спасаться войска главного отряда? Им придется отступать шестьдесят верст по горам, враг начнет бить их в спину. А затем генералу Берхману нужно освободить селение, прорваться по шоссе на Карс и дуть по нему на север еще шестьдесят верст. Без патронов, без снарядов, с тысячами раненых и обмороженных? Это невозможно. Такой исход означает конец русской армии. Дорога на Карс и далее на Тифлис будет открыта, турки вырвутся на оперативный простор, в местности с преимущественно мусульманским населением. Ну уж нет!

Лыков-Нефедьев, превозмогая слабость, быстро шагал на Батарейную гору, где в казармах 155-го Кубинского полка находился гарнизонный штаб. Ему сразу стало ясно, что Золотонос прав. Селение охватила паника. Всюду бегали встревоженные люди, повозки спешно удирали по шоссе на север, туда же вразброд направлялись и пешие. Причем не только гражданские, но и военные, с оружием в руках! Поручик схватил одного такого бородача:

– Куда бежишь, солдат?

– А… ваше благородие, турок прорвался, через час будет здеся! Не желаю в плен попадать!

– А драться тоже не желаешь? У тебя винтовка, ты присягу давал. Какой роты?

Но бородач только глянул на него белыми от страха глазами, вырвался и побежал к шоссе. Догонять его у поручика не было ни времени, ни сил, и он направился в штаб.

К его удивлению, обстановка там напоминала ту, что Николай наблюдал на улицах селения. Генерал Воропанов, с такими же белыми глазами и трясущимися руками, говорил столпившимся вокруг него офицерам и чиновникам:

– Срочно грузите в вагоны денежные запасы казначейства, государственные регалии, архив и…

Он запнулся, соображая.

– …женщин и детей, – подсказал кто-то.

– Да, их тоже.

– И раненых, – веско произнес незнакомый черноусый полковник.

– Раненых? – переспросил генерал-майор. – Да, их грузите после казначейства.

Вперед выступил начальник госпиталя:

– Ваше превосходительство, у меня три тысячи раненых и две с половиной тысячи обмороженных. Как же я их эвакуирую? На чем?

Воропанов стал затравленно озираться, будто хотел услышать от кого-то нужный совет. И неожиданно получил его. Полковник заявил все так же веско:

– Разрешите, я займусь обороной селения. А вы, ваше превосходительство, организуйте эвакуацию. Только сперва людей и лишь потом кассу.

– А вы кто такой, собственно?

– Начальник штаба Второй Кубанской пластунской бригады полковник Букретов Николай Адрианович. Еду на фронт принимать должность после отпуска по болезни.

– Что же вы предлагаете? – приободрился комендант.

– Собрать наличные силы и попробовать удержать Бардузский перевал.

– Да нету этих сил…

– Поищем и найдем, главное, не впадать в панику.

Генерал услышал в словах полковника упрек и хотел уже обидеться. Но вспомнил, что тот готов взять на себя самое трудное, и передумал:

– Хорошо, поручаю вам оборону. А я сожгу военные припасы.

Букретов настойчиво возразил:

– Считаю преждевременным лишать армию боевого снаряжения. Турки еще не здесь.

Чувствовалось, что полковник человек твердый и готов воевать до конца.

– Э…

– В первую очередь, ваше превосходительство, следует известить о прорыве противника командующего отрядом генерала Берхмана. И получить от него приказания.

– Да, я сейчас же займусь этим, – охотно согласился комендант. – А вы действуйте, господин полковник. Назначаю вас своим помощником по строевой части, пока что устно. Я на вас надеюсь.

С этими словами Воропанов повернулся и ушел. Оставшиеся повели себя по-разному. Некоторые тоже разбежались кто куда, а некоторые – сплошь военные – окружили полковника. Тот обвел офицеров насмешливым взглядом:

– Слышали? Их превосходительство на нас надеется. А сам сейчас схватит факел и побежит палить склады… Итак, слушайте приказ.

Все подтянулись.

– Доложите, кто вы и какими силами располагаете. Конкретно, сколько людей можете отправить на оборону перевала. Быстро, четко, по-военному.

Букретов поручил ближайшему прапорщику записывать полученные сведения. Скоро перечень наличных сил был составлен. Он оказался куцым. В Сарыкамыше находились:

– два взвода 155-го Кубинского пехотного полка, оставленные для охраны казарм и цейхгауза (90 штыков);

– нестроевая рота 156-го Елисаветпольского полка (216 человек) и его же команда пешей разведки (30 человек);

– две добровольные армянские дружины (420 человек);

– железнодорожный эксплуатационный батальон (1000 человек);

– кадры 1-го Кавказского корпуса, направленные в тыл для формирования частей 2-го Туркестанского корпуса (2370 штыков при 16 пулеметах и 2 мортирных орудиях);

– 150 кубанских казаков;

– артиллерийский взвод 2-й Кубанской батареи (2 орудия).

Всего 3856 воинских чинов и 420 добровольцев. Им предстояло защитить полевой госпиталь (400 человек персонала и 5500 раненых и обмороженных), а также 3000 населения – армян, осетин, греков и русских молокан. И военные склады.

Букретов действовал энергично и заряжал своей уверенностью подчиненных. Узнав, что Лыков-Нефедьев командует разведчиками, он приказал ему послать своих людей на Бардузский перевал и выяснить силы и намерения противника. Следом за разведкой полковник обещал выдвинуть пешую колонну из кадров 1-го корпуса и армянских дружинников. Остальным было велено готовить оборонительные позиции в Верхнем Сарыкамыше (он же Черкес-кей).

Николай откозырял и отправился к своим людям. Полковник ему понравился: такой не побежит, смазав пятки салом, от одного лишь слуха о противнике. Под руководством этого человека поручик готов был служить хоть всю войну. Но сначала надо доказать, чего ты сам стоишь… Поэтому, придя в команду, Лыков-Нефедьев объявил, что двадцать человек немедленно верхами едут с ним к перевалу на поиск противника. Команда только считалась пешей, на самом деле она имела собственных коней. Причем самой лучшей для здешних мест породы – куртинских. Маленькие, невзрачные, в горах они ловко пробовали камни ногой, прежде чем сделать шаг, и никогда не падали.

Золотонос ахнул и прошептал ему на ухо:

– Николай Алексеевич, вы еле ходите. Как же в бой? Какая вам разведка? Позвольте, я ее возглавлю.

– Антон, брысь под лавку! Я офицер. Как посылать людей на такое дело и не идти вместе с ними?

В результате уже через четверть часа два десятка храбрецов на рысях устремились вверх по дороге.

В Черкес-кее они увидели лишь пустые улицы. Кто не убежал, тот попрятался. К вечеру разведчики добрались до перевала. Снега тут было по пояс, и хорошо: враг замучается тащить артиллерию.

Гелевердинцы спешились и заняли позицию на верхней точке перевала. Внизу было пусто, до самого Бардуза. Солдаты укутались в бурки, насыпали перед собой небольшие сугробы и принялись ждать. Но в этот день противник так и не появился. Заслону пришлось ночевать в снегу. Когда стало ясно, что бой отложен, русские спустились в Черкес-кей, запасли дров и разожгли костры за скатом, чтобы не видел противник. Лыков-Нефедьев отослал к Букрееву первое донесение: «Занял перевал, противника пока нет».

На следующий день сперва было тихо, и посыльный успел вернуться в команду. Однако к полудню Николай разглядел в бинокль, как на окраину Бардуза стала выходить густая колонна пехоты с артиллерией. Ого! Не менее полка, и это лишь те, кто на виду. Турки стояли в походных порядках и кого-то ждали. До них было восемь-девять верст. А светового дня еще несколько часов. Если они выступят сейчас, то успеют захватить перевал, поскольку два десятка винтовок не смогут их остановить.

Лыков-Нефедьев написал новое донесение Букрееву: «Вижу противника силами более полка, с горной батареей. Готовятся выступать. Со мной восемнадцать человек. Жду распоряжений». И отослал девятнадцатого в Сарыкамыш.

Началось напряженное ожидание. Турки не любят воевать ночью. К вечеру подойдет наш отряд. Или – или… Что сделает старший турецкий начальник? Николка на его месте послал бы вперед конный разъезд, выяснить обстановку. Скорее всего, так албей[42] и поступит. Значит, надо приготовиться к приходу гостей. И встретить их так, чтобы никто не вернулся назад и не доложил, что на гребне русских всего ничего. Пугануть – пусть решат, что неверных там до шайтана и бой лучше отложить, атаковать утром.

Поручик отдал необходимые распоряжения. Его люди переоделись в белые маскировочные халаты и спрятались по обеим сторонам от дороги. Эти халаты приказал сшить сам Лыков-Нефедьев, из нижнего белья больших размеров второго срока, для чего выдержал сражение с каптенармусом. Рубахи с подштанниками распороли и приспособили носить поверх одежды. Получились куртки и штаны с завязками – вполне удобно.

Оставалось ждать – и при этом не замерзнуть до смерти. Турки же выказывали странную нерешительность и вскоре даже ушли обратно в село. Вот молодцы!

Только через час османы решились на разведку. Из села выдвинулся вверх конный разъезд. Николай пересчитал противников: двадцать четыре человека! И никого нельзя упустить.

Командир собрал подчиненных и сказал:

– Ребята! Двух первых надо взять живыми. Остальных уничтожить, так, чтобы ни один не ушел. Пусть думают, что нас много.

– Разрешите, мы с Роговцевым захватим языков, – обратился ефрейтор Титов, опытный и смелый человек.

– Разрешаю. Бейте в коней, когда всадники свалятся – вяжите. Остальные целят в тех, кто идет следом. Лабученко, спустись вниз на пятьдесят саженей. Дай им подняться к нам и следи, чтобы никто потом мимо тебя не проскочил обратно. Хвост разъезда я беру на себя.

Солдаты разошлись по местам. Николай вставил в маузер отъемный магазин на двадцать патронов. Надо снять четверых… Хорошо бы шестерых, но это невозможно. Лабученко лучший стрелок в команде, он в случае необходимости справится и с двумя. Так… Молитесь, ребята… Самое удивительное: как только разъезд начал подниматься на перевал, у Николая перестала болеть голова и в теле появилась прежняя сила, какая было до контузии. Чудеса! Смертельная угроза заставила организм мобилизоваться. Отец рассказывал о таком, но сын испытал на себе впервые.

Николка закутался в простыню, сжал в руке маузер и приготовился. Стук копыт доносился снизу. Как там отец? Как брат Павлука? Как Настасья, как сын Ванечка? Хорошо бы уцелеть…

Копыта стучали уже совсем рядом. Николай считал про себя. Когда мимо проехал двадцать четвертый всадник, он сбросил бурку вместе с простыней и поднялся. Темные фигуры в наступающих сумерках были хорошо видны. Поручик навел маузер в спину заднего и нажал на спуск.

Тут заговорили сразу семнадцать винтовок. Лошади хрипели, поднимались на дыбы, всадники сыпались на землю как горох. Елисаветпольцы били в упор и не давали пощады. Уже через минуту все было кончено. Лыков-Нефедьев расстрелял половину обоймы и снял-таки пятерых. Шестой промчался мимо – поручик едва увернулся от сабельного удара. Припав на колено, он хотел поразить врага, но его опередил Лабученко.

Потом все стихло. Николай побежал в голову разъезда:

– Титов, как у тебя?

– Порядок, ваше благородие, – ответил ефрейтор, поднимая за ворот пленного. – Целенький.

– А у меня покоцанный, но жить будет, – толкнул к командиру свою добычу Роговцев.

Тут снизу пришел Лабученко, ведя трофейную лошадь в поводу:

– Ваше благородие, это вроде бы Двадцать девятой дивизии аскеры. Я солдатскую книжку забрал – вот.

Чунеев глянул в бумаги – действительно, 29-я. Старая знакомая, из 9-го армейского корпуса. Вот кто, стало быть, на них наступает. Надо доложить полковнику Букрееву. И пленных отослать, срочно.

Короткая схватка на перевале закончилась в пользу русских. Двадцать два аскера сложили головы, двое попали в плен. У разведчиков оказался один легкораненый. В результате в Сарыкамыш направились он и Лабученко, конвоируя «языков». Пленные были деморализованы после такого сокрушительного поражения и вряд ли решатся напасть безоружными на конвой. А ослаблять заслон Лыков-Нефедьев опасался.

Так они и провели ночь: горсть храбрых разведчиков полтораста шестого полка под рукой своего командира. Главные части турок были потрясены гибелью сильного разъезда, из которого не вернулся никто. Целая дивизия не решилась атаковать перевал, полагая, что его охраняют многочисленные русские батальоны. Николка даже сумел поспать по-заячьи, урывками, вполуха.

За час до полуночи с севера пришел сводный отряд наших войск. Им командовал опытный штабс-капитан. Посмотрев на трофеи и выслушав доклад поручика, он приказал ему отвести своих людей в Черкес-кей и отогреться. Разведчикам действительно требовался отдых в тепле – за двое суток они сильно продрогли цыганским потом.

Однако уже утром Лыков-Нефедьев поднялся обратно на перевал. Там шел упорный бой, вниз бесконечным потоком ковыляли раненые. Сводный отряд истекал кровью. Он бился с дивизией, у которой имелась артиллерия. Силы были неравны, а главное – случайно соединенные части не знали друг друга, боевое слаживание отсутствовало. И защитникам перевала пришлось отступать. Они с трудом оторвались от противника, заняв оборону на окраине Верхнего Сарыкамыша и на высоте Воронье гнездо. Турки продолжали давить, но вроде бы накал боя спал. Не то вражеский командир понес потери и решил дождаться подкреплений, не то атакам мешал глубокий снег. Так или иначе, начальник 29-й дивизии имел победу в руках, но упустил ее. Если бы в тот день, 12 декабря, он продолжил натиск с прежней настойчивостью, к ночи оба Сарыкамыша были бы им взяты.

Николка со своими людьми составил местный резерв сводного отряда. Разведчики расположились в саклях в ожидании приказа. Теперь они собрались все вместе – те, кто остался в казармах, присоединились к команде. А поручик утром взял свою винтовку, подсумки с носимым запасом[43] и отправился в цепь. Он тогда не знал, что произошло в больших штабах, и всерьез готовился умереть. Ему казалось, что дело безнадежно. Не знал и комдив 29-й дивизии Алиф-бей, к чему приведет его нерешительность…

Дело в том, что в штаб Сарыкамышского отряда прибыли фактический командующий Кавказской армией генерал от инфантерии Мышлаевский и начальник штаба генерал-лейтенант Юденич. Отряд воевал с превосходящими силами 11-го турецкого корпуса, и Берхман зачем-то гнал свои войска вперед. Противник нарочно сковывал его боем, чтобы Берхман не бросил часть сил на помощь Сарыкамышу. Так тот еще вздумал наступать…

Мышлаевский отменил приказ об атаке Кепри-кейской позиции и велел изучить обстановку. Не надо ли помочь тыловой базе? Говорят, турки захватили Бардузский перевал. Берхман ответил, что он давно следит за обстановкой вокруг Сарыкамыша, но не считает ее угрожающей. Снег так глубок, а дороги в Соганлуге[44] столь ужасны, что лавашники[45] застрянут в горах со своими ордами.

Уже потом выяснилось, что начальство прошляпило наступление турок по стечению обстоятельств. За два дня до атаки 1-я Кавказская казачья дивизия генерала Баратова захватила в плен турецкого офицера. И тот рассказал, что в армию прибыл сам Энвер-паша, чтобы возглавить наступление на Сарыкамыш. Пленного отправили в штаб Берхмана, но казакам не хотелось сопровождать его по горам. И они просто зарубили «языка» за первым поворотом. А штаб дивизии не продублировал сообщение турка в штаб корпуса; решили, что тот сам все расскажет на допросе в вышестоящем штабе… Поэтому генерал Берхман и не реагировал на очевидные сигналы об опасности.

По счастью, генерал Юденич был другого мнения о противнике и о местности. Он убедил Мышлаевского отправить на помощь гарнизону подкрепление, и срочно. Туда был послан 18-й Туркестанский стрелковый полк, причем первый его батальон – на подводах, для скорости.

13 декабря этот батальон, проведя в дороге всю ночь, прибыл в Сарыкамыш и с ходу вступил в бой. Одновременно из Карса последним эшелоном успели проскочить 200 прапорщиков, только что выпущенных из военных училищ, и пулеметная команда 2-й пластунской бригады. Эти жалкие подкрепления тем не менее позволили Букретову продержаться еще день.

Селение расположено в котловине, ограниченной с севера хребтом Турнагель, с юга – Лысой горой (отрог Суруп-Хача), с запада – хребтом Чемурлы-даг и с востока – Артиллерийской горой. Между последней и Турангелем имеется узкое ущелье, выводящее на Карское плато. От Чемурлы-дага другое ущелье ведет на Хандеринский перевал и далее на Кара-урган, к государственной границе. На восток за Артиллерийской горой имеется большая Али-Софийская долина. А у подножия южных скатов Турнагеля стоят две сопки: Орлиное гнездо и Воронье гнездо.

Само село лежит в южной окраине котловины. В мирное время в нем квартировали два пехотных полка 39-й дивизии: 155-й Кубинский и 156-й Елисаветпольский, а также 2-я Кубанская казачья батарея. Казармы гелевердинцев размещались на восточной окраине, у выхода в Али-Софийскую долину. Кубинцы устроились на лесистом скате Лысой горы. Возле подошвы Орлиного гнезда находились железнодорожная станция и вокзал. У входа в восточное ущелье, возле железнодорожного и шоссейного мостов особняком стояла казарма нестроевой роты елисаветпольцев. Между Сарыкамышем и строениями 155-го полка высилась Батарейная горка, занятая гарнизонным храмом и казачьими казармами. Все это пространство необходимо было оборонять слабыми силами гарнизона.

Прибывший утром туркестанский батальон занял северную окраину Черкес-кея, или Верхнего Сарыкамыша, а ополченские дружины и другие регулярные пехотные части – обе сопки и часть Артиллерийской горы возле мостов. Мортиры поставили к двум казачьим пушкам, на Батарейную гору.

Атака турецкой дивизии на наши позиции началась рано утром. Вражеская пехота смело атаковала оба гнезда – Орлиное и Воронье, и Верхний Сарыкамыш. Завязался сильный огневой бой. Наши части оказали достойное сопротивление, и османы откатились обратно за опушку зализывать раны. Вскоре атака повторилась с удвоенной силой. Врагу удалось захватить несколько улиц на северной окраине села. Одна османская батарея выскочила было на открытые позиции, полагая, что у русских нет артиллерии, – и была тут же сметена пушкарями с Батарейной горки… Столь упорное сопротивление озадачило командира атакующей дивизии. Алиф-бей решил, что за ночь русские получили подкрепление, и остановил атаки. Он решил дождаться подхода главных сил 9-го корпуса.

Результат этого напряженного дня был для русских ужасен. Оборонявшиеся войска потеряли половину состава! А резервов не было совсем… Если бы беи с пашами проявили настойчивость, не устоять бы обоим Сарыкамышам. Но храбрость русских, большие потери и преувеличенная оценка сил противника испугали турок. И они снова, второй день подряд, не довели дело до конца.

Поручик Лыков-Нефедьев уцелел в бою, как ему казалось, случайно. Он находился в цепях туркестанцев, выдержал четыре атаки и извел в своей стрелковой ячейке все 180 патронов. Винтовка раскалилась и обжигала руки. Деревяную ствольную накладку покоробило. Вначале Николай еще считал уничтоженных им противников, выбирая офицеров и младших командиров. Но потом сбился со счета. Голова горела, мысли путались; казалось, пришел конец молодому поручику. Рядом умирали солдаты, цепь редела. Аскеры вот-вот должны были ворваться в окоп и прикончить всех, кто еще сопротивлялся. Они шли волнами с полным презрением к смерти; казалось, им нет числа. Однако, когда их трупы образовали невысокий вал, мешавший стрельбе, сдали нервы и у турецких храбрецов.

В котловине разверзся ад. Блеяние шрапнелей, треск рвущихся гранат, таканье пулеметов, нежно-жалостливый посвист пуль наполнили воздух. Люди гибли ежесекундно, но на место выбывших турок приходили новые, а наши, кто встал в цепь, держались до конца – им замены не было.

Николай успел не только повоевать в окопах. Когда справа от него османы ворвались в улицы Черкес-кея, он сбегал за своей командой и повел ее на штурм. Стрелять уже было нечем, стороны столкнулись в рукопашной. Заколов рослого капрала, оглушив прикладом второго, поручик совсем очертенел. Он бросил пустую винтовку, взял в правую руку шашку, а в левую кинжал и попер вперед, не озираясь и не ища подмоги. Будь что будет! Уже потом, к вечеру, немного придя в себя, офицер понял, что его солдаты не бросили командира, а охраняли, помогая отбиваться. Могучий Золотонос один уложил троих, которые пытались пленить поручика. Не повезло ребятам – надо было убегать… Но и разведчикам сильно досталось.

Уже ночью Лыков-Нефедьев явился в штаб гарнизона и доложил Букрееву:

– От команды уцелело четырнадцать человек. Жду дальнейших распоряжений.

Полковник положил ему руку на плечо:

– Все понимаю и благодарю за службу, Николай Алексеевич. Мне рассказали, что перед вашей ячейкой чуть не взвод лежит. Хорошо стреляете?

– В мишени неплохо, Николай Адрианович, а в бою мысли путаются – не помню. Как наши дела? Когда наконец придет подмога?

Третий день штурма, 14 декабря, должен был стать последним, но за ночь к Сарыкамышу прибыли очередные подкрепления: 80-й пехотный Кабардинский полк и Запорожский казачий полк с конной батареей. Как старший в чине[46], командир кабардинцев полковник Барковский возглавил оборону селения. Букретов стал начальником левого боевого участка, от Верхнего Сарыкамыша до Орлиного гнезда. Центральный участок, от вокзала до моста, заняли туркестанцы и запорожцы. Правый, с Артиллерийской горой, достался кабардинцам с ополченцами и различными командами. У отряда даже имелся резерв: две сотни казаков.

Однако не только русские получили подкрепления. К 29-й дивизии подошли две другие: 17-я и 22-я. Весь 9-й корпус собрался в один кулак. А дивизии 11-го корпуса глубоким охватом перерезали железную дорогу на Карс у станции Ях-Баан. Селение оказалось полностью окружено и отрезано от главных сил.

Начальник обходного корпуса Хафыза Хаккы-бей, только что назначенный Энвер-пашой на эту высокую должность, подвел своего покровителя. Он увлекся преследованием маленького отряда генерала Истомина – очень уж хотел захватить пленных. И удалился от 9-го корпуса на 25 километров. Хоть железную дорогу его части и блокировали, но опаздывали к штурму русских позиций. Им пришлось возвращаться к месту главных событий всю ночь, с большими потерями в личном составе от обморожений.

Штурм 14 декабря стал самым мощным и самым кровавым для обеих сторон. Турки снова навалились на Верхний Сарыкамыш и едва не взяли его целиком. Три атаки были отбиты с большими для них потерями, но северная часть села прочно перешла к противнику. Кабардинцы, устоявшие вчера, сегодня сумели удержать лишь несколько южных улиц. Середина несколько раз переходила из рук в руки и осталась за османами. Они атаковали сверху вниз, с высот в котловину, и поэтому имели огневое преимущество, а позиции наших войск видели как на ладони. По счастью, атаковал лишь один корпус, 9-й, который еще во время марша в горах лишился трети своей численности. А 10-й только пробивался ему в подмогу…

Николай принял бой в составе туркестанцев, оборонявших вокзал. Как потом выяснилось, это был самый страшный участок. Опять оставалось лишь удивляться, как поручик выжил. Один из батальонов 18-го стрелкового Туркестанского полка погиб в полном составе, а во втором не осталось ни одного кадрового офицера[47]. Роты возглавили прапорщики, только что приехавшие из Тифлиса и попавшие в мясорубку. Лыкову-Нефедьеву было приказано заменить убитого командира восьмой роты. Туда же влились его оставшиеся четырнадцать разведчиков.

Турки лупили из пушек не переставая. Звуки их выстрелов состояли как бы из двух слогов. Сначала долетало «ба!», а через секунду – «тум!». Солдаты смеялись: янычары Батум хотят! Русские выстрелы тоже звучали в два слога, но без паузы – «траб-зон!». Наши шутили: а мы хотим Трапезунд. Даже в смертельной свистопляске людей не оставляло чувство юмора…

К вечеру вокзал был весь завален телами как атакующих, так и обороняющихся. Николай лично сопроводил в госпиталь раненого Золотоноса, которому прострелили обе ноги. Из его людей остались в строю лишь двое: ефрейтор Титов и рядовой Тупчий. Сам начальник команды пропах порохом и мелинитом, как Казанский пороховой завод; его шинель была простреляна в трех местах. На правом плече саднило пулевое касательное ранение, а на левом – штыковое касательное. За эти дни поручик столько раз мог погибнуть, что нервы его зачерствели и пропал страх смерти. Патроны к маузеру давно кончились, и он теперь не расставался с винтовкой. Благо огнеприпасов к трехлинейкам на складах имелось огромное количество.

Хуже было с провиантом. Больных и раненых в госпитале насчитывалось больше, чем стрелков в боевых порядках. Пришлось уменьшить хлебную дачу до фунта, а мясную – до 1/5 фунта[48]. Это притом что суточный солдатский паек составлял по хлебу 2 фунта и 48 золотников, а по мясу – полтора фунта[49]. Гарнизону грозил голод, если осада затянется. Появились и «внутренние враги» – так солдаты называли вшей.

Николай вспомнил рассказы подполковника Тотьминского, как боролись с голодом и цингой в Порт-Артуре. Там людей выручало наличие морского залива, в котором можно было ловить рыбу. Собственно, уловистых было всего две: молодые акулы и рыба-сабля. Обе они надоели гарнизону до чертиков. Еще выручали контрабандой китайцы. Если у офицера имелись деньги, он до самой сдачи крепости мог позволить себе деликатесы: французские вина, паштеты и сыры. Дороже всего обходился чеснок, как противоцинготное средство, – 300 рублей за пуд! В Сарыкамыше о таком не приходилось мечтать. Правда, котловину с запада на восток пересекала небольшая речка, в которой водилась форель, но зимой ее не поймать…

Всю ночь с 14 на 15 декабря шел снег, жесткая крупа била в лицо, сыпалась за ворот, видимость на сторожовке была почти нулевая. В горах сильный ветер сдувал снег с перевалов в лощины, и там намело сугробы высотой в две сажени. Плюс холод ниже двадцати градусов. Нашим в саклях было еще куда ни шло, а бедные османы, севшие на Турнагельских высотах, поморозились. Выручало то, что горы здесь густо поросли сосной – большая редкость в Восточной Анатолии, и топлива для костров имелось вдоволь. Страдали ночные караулы, вестовые и госпитали. У аскеров началась охота за русскими валенками. Она стоила жизни многим, но ведь и мороз не знал пощады. К утру на постах боевого охранения с обеих сторон были найдены многочисленные трупы замерзших часовых.

Ночью сквозь горы пробился 155-й Кубинский полк и занял свои казармы на окраине селения. Его пехоту подкрепили два орудия туркестанских стрелков. Вообще артиллерии у противника было впятеро больше, чем у русских, и это очень осложняло жизнь обороняющимся.

Весь день 15 декабря противник не атаковал, а лишь вел артиллерийскую перестрелку. Видимо, вчерашний штурм дорого ему дался. Наш гарнизон воспользовался передышкой и заметно усилился. Подошли Кубанская пластунская бригада, тяжелый артиллерийский дивизион и 154-й пехотный Дербентский полк. Теперь Сарыкамыш защищали 21 батальон пехоты и 7 сотен конницы. Начальство над ними принял, как старший в чине, командир пластунов генерал-майор Пржевальский.

Казалось бы, дела налаживались, но именно в этот день у генерала Мышлаевского окончательно сдали нервы. Узнав, что железная дорога на Карс перерезана, он ударился в панику. Командующий армией решил, что Сарыкамыш теперь не удержать. И приказал находящимся там войскам сжечь склады со всем содержимым, после чего пробиваться на север. Еще Мышлаевский разделил силы основного отряда на два корпуса: собственно 1-й Кавказский генерала Берхмана и вновь созданный Сводный, во главе которого он поставил Юденича. Корпусам он тоже велел отступать. Затем профессор военного искусства уселся в автомобиль и по патрульной дороге[50] через Каракурт и Кагызман драпанул в Тифлис «для организации обороны Закавказья». С тех пор в русской армии его звали не иначе, как «панический генерал». Спустя время Мышлаевского тихо вывели в отставку, как говорили в войсках, с пенсией и халатом…

Как назло, в этот же день к Сарыкамышу прибыл Энвер-паша со своими михелями и лично возглавил операцию по штурму селения. К месту сражения подошли еще две турецкие дивизии 10-го корпуса – 30-я и 31-я. Теперь уже пять дивизий готовились к атаке русских позиций…

Утро 16 декабря началось атакой со стороны Али-Софии пехоты Хафыза Хаккы-бея. Одновременно с Турнагельских высот помчались вниз аскеры Исхан-паши[51]. В полную силу заговорила мощная турецкая артиллерия. Кабардинцы, переброшенные под Али-Софию, не удержались и начали пятиться. На каждого русского приходилось шесть врагов! Вдруг, не дойдя немного до казарм Елисаветпольского полка, обескровленные, казалось, роты повернулись к врагу лицом и перешли в стихийную контратаку. И штыками погнали численно превосходящего их противника обратно, вплоть до бригадного стрельбища. Лишь слабость полка после стольких боев не позволила кабардинцам закрепиться на новых позициях.

Турки попеременно давили с двух сторон: то на Верхний Сарыкамыш, то на главный. После отступления от Елисаветпольских казарм они навалились на Орлиное гнездо и железнодорожный мост. Три подряд атаки кончились ничем.

После полудня вражеские дивизии вновь кинулись к казармам и едва их на этот раз не взяли. Кабардинцы опять медленно отступали. Линия фронта стала вогнутой, и это неожиданно помогло русским. Шедшие клином турки попали под перекрестный огонь с флангов и были сметены им. Кто уцелел, бежал обратно в лес.

Наконец стемнело. Казалось бы, поле боя опять осталось за русскими. Но Энвер-паша не дал своим войскам отдыха, а послал в ночную атаку. Возможно, это был самый драматичный эпизод всей обороны. В ночи колонна османов неожиданно ворвалась в Сарыкамыш, захватив весь вокзальный участок. Командир кабардинцев храбрый полковник Барковский был убит. Начальник участка полковник Кравченко повел свой небольшой резерв в контратаку, но тоже погиб[52]. Аскеры дошли до середины села, и тогда Пржевальский спустил на них два батальона своих пластунов.

Николай Лыков-Нефедьев в эту минуту в очередной раз прощался с жизнью. Покоптил небо, ну и валяй себе в ящик… Он остался один к моменту внезапной вылазки противника. Поручика загнали в дом на главной улице и ломали дверь. Он отстреливался из-за печки и тем удерживал врага. В подсумке лежали две последних обоймы. Есть еще шашка и кинжал, а дальше все… Сдаться? В таком горячем бою пленных не берут, особенно гололобые. Выскочить через двор и бежать огородами? Пожалуй, единственный шанс.

Тут с улицы послышалось мощное «ура!», враз перекрывшее «алла!». Аскеры, увлеченно ломавшие дверь, бросились наутек. Николка припал к окну. Сил у него больше не осталось, он просто наблюдал. Мимо него промчались пластуны. В расстегнутых полушубках, ловкие, с отважными лицами, с каким-то особенно устрашающим гиканьем, они гнали турок как стадо баранов, прикалывая замешкавшихся штыками. Кто успел войти в селение, были перебиты. «Лампасная пехота»[53] показала себя во всей красе. Наступавшие следом новые батальоны османов, увидев такую картину, повернули назад. В итоге Сарыкамыш был освобожден, враг закрепился только в помещении казармы нестроевой роты гелевердинцев, расположенной у железнодорожного моста. Еще несколько рот низама укрылось в лесопильных складах между Кубинским лагерем и станцией. Но утром они выкинули белый флаг. Засевшие в казарме тоже сдались после того, как их обстрелял наш мортирный дивизион.

После этого Пржевальский занялся Верхним Сарыкамышем, значительная часть которого отошла к противнику. Командир саперов полковник Нагорский заминировал самую значительную постройку и взорвал ее. Большинство аскеров погибло, а те, кто уцелел, сложили оружие вместе со своим полковым командиром.

Бои последних двух суток, особенно окончившаяся катастрофой ночная атака, сломили дух наступающих. Появление у русских дивизиона тяжелой артиллерии стало неприятным сюрпризом. Турки пали духом. У них закончился провиант – взяли только на дорогу, а остальное рассчитывали пополнить на складах Сарыкамыша. Плохое обмундирование привело к большому числу обмороженных. Небоевые потери почти сравнялись с боевыми. Конский состав остался без фуража, и лошади от голода отгрызали друг другу хвосты…

Один только Энвер-паша не унывал и желал продолжить штурм. Он не знал, что творилось в Меджингерте, в штабе Сарыкамышского отряда.

Как только Мышлаевский умчался прочь на резвом авто, Юденич вступил в разномыслие с Берхманом. Тот был старше в чине и формально руководил операцией. Генерал от инфантерии собирался выполнить приказ сбежавшего начальника, бросить Сарыкамыш на произвол судьбы и пробиваться со своим корпусом по патрульной дороге к Карсу. Генерал-лейтенант Юденич послал к нему с секретным донесением своего начальника разведки. В нем Юденич сообщал, что не отступит ни при каких обстоятельствах! Он отменил в своем корпусе приказ Мышлаевского и предложил Берхману поступить так же. То есть поддержать гарнизон Сарыкамыша и потом разделаться с зарвавшимся противником. Юденич разработал новую операцию, удивительную по своему замыслу: он решил окружить тех, кто окружил его. Умный и талантливый полководец понял, что силы вражеских корпусов на исходе. И пора переходить в контрнаступление.

18 декабря уже довольно поздно, в одиннадцатом часу, турки вновь ринулись в атаку из Турнагельского леса. Русская артиллерия их отбила с большими потерями, до огневого боя пехоты дело не дошло. Через час началась вторая атака и тоже была отражена одной лишь артиллерией. Казалось, османы выдохлись. Но затем с криками «алла!» они бросились на Верхний Сарыкамыш в третий раз. Вперед пошли густые цепи в синих шинелях и красных фесках. В этот момент из ущелья со стороны Износа выползло огромное облако и заволокло котловину. Туман был такой, что хоть режь его ножом! Видимость на четверть часа сделалась нулевой, пушки с обеих сторон замолчали. Но стали яриться винтовки и пулеметы. Русские вышли из окопов и атаковали противника. Вдруг они услышали стрельбу у себя в тылу. Один смелый табор[54] воспользовался случаем и прорвался к многострадальному железнодорожному вокзалу. С большим трудом резерву удалось перебить врага и освободить станцию. Из домов железнодорожников упрямых турок выкуривали до самого утра…

Когда туман рассеялся, наши пушкари увидели отступающие к лесу синие цепи и открыли им в спину бешеный огонь.

Больше в тот день активных действий не было.

Энвер-паша понял, что проиграл и надо спасать остатки 3-й армии. В ночь на 19 декабря он отослал в тыл все знамена и регалии и сам со штабом через Бардузский перевал отправился в 11-й корпус. Тот должен был активно атаковать отряд Юденича, чтобы два других корпуса успели выскочить из западни. Которую сами же себе и устроили…

Генерал Пржевальский отдал своим войскам другой приказ: обойти 9-й и 10-й корпуса и захлопнуть им дверь перед Бардузом. Туркестанские стрелки и 155-й Кубинский полк должны были атаковать в направлении на Гусен-Ага-Юрт и там повернуть на запад. Остальные части прорывались через Турнагель.

Николай Лыков-Нефедьев продолжал временно командовать восьмой ротой туркестанцев. Ускоренным маршем колонна дошла до поворота к балке Кизил-Чубух-Дере, за которой открывался путь на перевал. Тут она развернулась в боевой порядок и вступила в огневую связь с противником. Османы успели возвести наносные окопы[55]. Они решили умереть, но спасти от окружения 9-й корпус. Завязался необычайно упорный бой. Только Кубинский полк потерял в нем 300 человек убитыми и 1200 ранеными.

18-й стрелковый получил приказ захватить высоту Гель. Его фланг попал под убийственный косоприцельный огонь. Николай вывел свою роту – в ней осталось пятьдесят штыков – на обходную тропу. Поднявшись к строениям молоканской кочевки, они увидели прямо перед собой турецкую батарею из четырех горных орудий. Прислуга суетилась, подтаскивая снаряды, молодой офицер покрикивал на них. Было ясно, что артиллеристы постановили биться до конца, а не драпать, бросив орудия…

Минута была жуткая. До батареи оставалось сто саженей – дать залп они успеют. Лечь в снег и положить расчеты из винтовок? Туркестанцев добьют вторым залпом.

Поручик обернулся к солдатам и крикнул:

– Атакуем бегом! Как только они изготовятся – бросимся в снег. Картечь пролетит над головой, после этого встаем и чешем дальше. Второй залп лавашники дать не успеют. Ну – за мной!

И он первым побежал на батарею. Про себя Николка напевал, чтобы было не так страшно, старинную песню:

Бой, бой, русский бой.

Мы дралися за горой.

По горам твоим, Кавказ,

Раздается слава нас.

Туркестанцы поддержали командира и бросились в штыки. Слева от Николая несся Титов, справа – Тупчий. Когда турецкий офицер махнул рукой, поручик крикнул:

– Ложись!

И бросился лицом в сугроб, подавая пример другим. Жахнуло так, что пелена снега взлетела вверх и закрыла противника. Картечь с казачьим улюлюканьем пролетела над нашей пехотой.

– Вставай! Бегом!

Лыков-Нефедьев прорвался сквозь снежную завесу и увидел прямо перед собой пушки. Молодой тегнем[56] с искаженным лицом целился в русского из «манлихера». Пуля пролетела над ухом. Турок отбросил пистолет и взялся за саблю – сдаваться он не собирался. Даже жалко было убивать такого храброго противника! Но ведь тут кто кого… Поручик выхватил шашку с кинжалом и прыгнул на командира батареи. Завязался короткий сабельный бой. У тегнема не было кинжала. А у поручика был, и он заколол артиллериста. Вокруг звенело и кричало, в рукопашной схватке бывает такой момент, когда люди как бы сходят с ума.

Через минуту все было кончено. Николай осмотрелся: трупы номеров расчетов лежали повсюду, в плен не захотел никто. Но и от роты туркестанцев осталось всего два десятка стрелков. А из ляжки поручика бойко хлестала кровь. Кто и когда его ранил, он не заметил. Не до того было, когда в тебя летит картечь или целит клинок. А теперь силы уходили из офицера, и стремительно. Он сел на пушечный лафет и крикнул:

– Герасим!

– Здесь! – подскочил денщик и всплеснул руками: – Эх, египетский черт! Как же это?!

Тупчий зашелестел санитарным пакетом. Подбежал Титов, тоже охнул и принялся помогать. Потом они вдвоем на бурке потащили своего командира вниз. Герасим время от времени останавливался, проверял повязку и ободрял поручика:

– Захват пушек – это же вам по статуту обязаны дать орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия! А я что говорил?!

Через час Чунеева доставили в рабочие бараки строившейся в мирное время железной дороги. Сейчас они были превращены в полковой перевязочный пункт. Хирург осмотрел рану и сказал:

– В говядину навылет! Кость не задета, это очень хорошо. Но надо промыть. Сейчас будет больно – держитесь. Эфир весь вышел…

Он сунул в пулевой канал ланцет, и Николай потерял сознание.

Глава 4

Дела штабс-капитана Павла Лыкова-Нефедьева

С началом войны почти весь Огенквар[57] был разогнан по фронтам, в действующие армии. Генерал Монкевиц, глава военной разведки, ушел начальником штаба 30-го армейского корпуса. Полковник Самойло, непосредственный начальник Павлуки, уехал в Барановичи, в Ставку. А Лыкова-Нефедьева направили в штаб 14-й кавалерийской дивизии вторым старшим адъютантом. Первым мог быть только офицер с академическим знаком. Он отвечал за планирование операций и являлся правой рукой не только начальника штаба, но и начальника дивизии. Таким числился Генерального штаба капитан Шапошников. Борис Михайлович оказался строгим дисциплинером, но хорошим товарищем и отличным офицером. Павел многому у него смог научиться.

Начдивом 14 дивизии перед самой войной был назначен генерал-лейтенант Новиков – пассивный малообразованный человек, отдавший все вожжи по управлению дивизией начштаба полковнику Дрейеру. Этот полковник обладал военной жилкой, которой хватило бы на двоих. Волевой, храбрый, решительный, он имел один существенный недостаток. Дрейер из всех видов боя предпочитал наступление. И не очень считался с соотношением сил, наличием резервов и другими мелочами…

Дивизия уже успела получить боевое крещение. Правда, ее противниками до сих пор были австрийцы, которых полки Новикова научились побеждать. Но скоро обещали подтянуться германцы – совсем другой коленкор.

Павел на правах второго старшего адъютанта выполнял обязанности по инспекторской части. Движение личного состава, обучение пополнения, допрос пленных, составление отчетности наверх. Когда Шапошников увидел, как штабс-капитан раскалывает самых замкнутых пленников, он поручил ему агентурную разведку. Еще новичок исполнял обязанности командира конно-саперной команды.

Команда главным образом занималась связью. В дивизию входили четыре полка: Митавский гусарский, Малороссийский драгунский, Ямбургский уланский и Донской казачий – все под номером четырнадцать. И две конные батареи – 25-я и 21-я. Всего вышло 24 сотни, 8 пулеметов и 16 полевых орудий. С началом войны Новикову подчинили также 14-ю, 15-ю и 16-ю пограничные бригады, общим числом 10 конных сотен. Кавалерии стало много, но нужна была и пехота. И штаб корпуса придал дивизии 72-й Тульский пехотный полк. Таким составом дивизия и дралась с противником.

Штабс-капитан Лыков-Нефедьев быстро включился в штабную работу. Но первое его отличие, замеченное начальством, имело отношение к связи. Четыре конных полка, пограничные сотни, пехота – все это требовало взаимодействия. А телефонных проводов имелось всего пятнадцать верст. Если полки удалялись на большие расстояния, приходилось посылать вестовых. В конно-саперной команде имелись армейские походные аппараты Морзе. Но, когда их присоединяли к проводу государственного телеграфа, выходило так себе. И Павел придумал выход. Он конфисковал у почтовиков гражданский аппарат и возил его с собой. При его включении в казенный провод связь делалась бесперебойной. Уже в следующем бою это здорово выручило дивизию. При обороне деревни Павловска-Воля она сначала одерживала верх над австрийской пехотой. И даже отбросила ее за речку Каменну. Но к врагу подошли резервы, и давление на русских усилилось. Да еще к месту боя форсированным маршем продвигалась германская ландверная дивизия из корпуса Войрша. Пришлось уносить ноги на правый берег Вислы, под защиту крепости Ивангород. Тут и пригодилось изобретение Брюшкина[58]. Разбросанные полки, сотни и батареи удалось вовремя направить к месту сбора.

Работу с ходоками в условиях маневренной войны оказалось вести очень трудно. Даже невозможно. Враждующие армии гонялись друг за другом, постоянно меняя позиции. Штаб дивизии до войны имел агента в галицийском приграничном селении Заверце. Тот был содержателем «Увеселительного сада», куда ходили люди послушать шансонетки и выпить пива. За сорок рублей в месяц поляк посылал полезные сообщения русским. Затем он завел знакомства с писарями штаба 1-го Австрийского корпуса и начал гнать уже добросовестную информацию. Однако с началом военных действий связь с ним прервалась.

Павел подобрал двух панов, которые прежде таскали из Галиции в Россию контрабанду. Лишившись столь доходного занятия, они согласились стать агентами-ходоками, а заодно проведали и владельца сада развлечений. Тот сумел избежать мобилизации и охотно продолжил шпионство, только денег запросил вдвое больше. Добытые им сведения о состоянии тылов и движении резервов попадали через 14-й корпус и 4-ю армию даже в Ставку.

В качестве второго старшего адъютанта ЛыковНефедьев освоился на войне. Сам он в атаки не ходил и жизнью рисковал наравне с другими начальственными лицами. Однажды их бомбил аэроплан; многократно штабс-капитан попадал под артиллерийский обстрел. Под ним убили лошадь и ранили вестового, получавшего в этот момент от Павла приказание. Но в сравнении со строевыми офицерами такие опасности выглядели несерьезными.

Так длилось до начала ноября. По итогам Галицийской битвы Павел получил первую боевую награду – орден Святой Анны 4-й степени, который представлял собой темляк на шашке. За Варшавско-Ивангородскую операцию ему присвоили мечи к «мирному» Станиславу 3-й степени, которым он был отмечен год назад, проведя рискованную командировку на австрийские маневры. Наладились дела с разведкой: молодой офицер научился понимать людей и правильно выбирать их для опасных заданий. Генерала Новикова повысили, дав ему в командование 1-й кавалерийский корпус. Начальником штаба к себе он взял воинственного Дрейера. Полковник предложил Брюшкину перевестись в штаб корпуса и наладить агентурную разведку там. Тот подумал и дал согласие.

Вдруг пришел приказ: штабс-капитану ЛыковуНефедьеву срочно явиться в Барановичи в распоряжение генерал-майора Таубе.

Павел простился с боевыми товарищами, сложил вещи в облезлый гантер[59] и отправился по вызову.

Дядя Витя встретил сына своего друга по-отечески:

– Заходи, заходи. Эк ты возмужал… И «клюква»[60], и мечи к стасику… Понюхал пороху?

– Не очень много, – признался гость. – Другие хлебнули больше. В Четырнадцатой дивизии за три месяца погибло и выбыло по ранению двадцать офицеров.

– Это еще куда ни шло, – нахмурился барон. – Резня идет жуткая. Еще год такой бойни, и кадровых офицеров не останется, всех выбьют. Знаешь, какая тенденция замечена? Ротный командир честно отвоевал три месяца, получил пулю или осколок и пару орденов. Лег в лазарет, а оттуда в окопы старается не возвращаться. Как боевой обстрелянный, просится преподавателем на курсы – учить других, необстрелянных.

– Имеет право, во-первых, и его можно понять, во-вторых, – заступился за капитана штабс.

– Можно, – вздохнул генерал. – Вот только его рота осталась без командира. Великая война, Брюшкин, превращается в войну прапорщиков. Увы.

– Есть прапорщики, ни в чем не уступающие кадровым. Через полгода будут отличные ротные. Если уцелеют.

Виктор Рейнгольдович решил не спорить с молокососом и перевел разговор:

– Павел, для тебя имеется особое задание. Надо попасть в Берлин, встретиться там с Фридрихом Гезе, он же Федор Федорович Ратманов. Забрать у него важные сведения, которые тот смог собрать. Передать новый канал связи – старые с началом военных действий оборвались. И вернуться назад. Понимаешь меру опасности и меру ответственности?

Штабс-капитан так и сел:

– В Берлин? Сейчас?

– Да.

– Я как, на пузе поползу мимо сторожевых постов?

– Лучше другим способом.

– А каким другим, дядя Витя?

– Ты опытный офицер Огенквара. Бывал и в Австрии, и в Германии, правда, в мирное время. Думай! Есть путь через Швецию, есть через Швейцарию или Голландию…

Неожиданно Лыков-Нефедьев добавил:

– И через Румынию.

– Как это? – оживился и генерал.

– А я знаю как. Еще в июне придумал. Меня хотели послать инспектировать агентуру, но не успели. Дайте карту Европы. Такую, чтобы там крупно был Дунай.

Карта была быстро доставлена, и два разведчика уткнулись в нее. Брюшкин ткнул пальцем в маленькую точку:

– Вот он. Остров Ада-Кале. Девятьсот пятьдесят верст выше устья Дуная.

– На границе Австрии и Сербии? Не годится. Там идет война. Ты же сказал – через Румынию.

– Так и будет. Я сяду на пароход вблизи границы, где-нибудь здесь. И поднимусь вверх до Ада-Кале. Это рядом, сообщение между пунктами регулярное. Румыны ведь пока не воюют, надо успеть этим воспользоваться.

Барон долго смотрел в карту и даже зачем-то поколупал загадочный остров пальцем. Потом спросил:

– Почему именно здесь?

– Это особенный остров. Он сотни лет находился на стыке владений двух империй: Габсбургской и Османской. Жили там турки, они и сейчас составляют его население. По условиям Берлинского трактата тысяча восемьсот семьдесят восьмого года османский гарнизон оттуда ушел. Но крохотный островок забыли упомянуть в дипломатических документах. Получилось что-то несуразное: кусок ничейной земли в центре Европы. Австрийцы его своим не считали, на бумаге остров принадлежал Сербии. А сербам он был не нужен, они туда и не совались никогда.

– А кто же совался? – заинтригованно спросил Виктор Рейнгольдович. – Кусок ничейной земли? На Дунае? Сейчас, посреди Великой войны?

– Именно. Турки по старой памяти наведывались. На острове действуют законы шариата! В тысяча девятьсот восьмом жители принимали участие в выборах депутата в меджлис! Из Стамбула до сих пор присылают судью. Два года назад австрийцы спохватились и аннексировали Ада-Кале. На бумаге. Реально там ничего не изменилось. Да вы помните, дядя Витя, этот остров. Про него книгу написал мадьярский прозаик Мора Йокаи. Называется «Золотой век». Читали?

– Постой! Это там мать и дочь, Тереза и Ноэми, поселились на необитаемом острове и живут себе как в раю?

– Да. Однако настоящий Ада-Кале обитаем, его население составляет почти две тысячи человек. Есть крепость, три мечети, медресе, табачная фабрика, рыболовные артели, кипит бойкий рынок. А вот чего там нет, так это таможни и паспортного контроля.

Таубе ошарашенно молчал, обдумывая услышанное. Спросил недоверчиво:

– Ты-то откуда знаешь, что нет контроля?

– Навел справки в июне, когда хотел через Ада-Кале пролезть к неприятелю.

– Так это было до войны! Многое с тех пор могло измениться. Австрия и Сербия дерутся друг с другом. Неужели на куске суши все по-прежнему? Так не бывает.

– Могло измениться. Надо заново проверять. Но… базовые условия остались прежние. На самом острове турки. Они сейчас союзники Габсбургам. А Румыния все еще нейтральная. Чуете? Я высаживаюсь на острове как австрийский разведчик, который пробирается к своим с важными сведениями. Или как дезертир. Местные непременно помогут такому гостю.

– Помогут перебраться на тот берег? – подхватил барон.

– Да, к своим. Сел в лодку – и ты в Австро-Венгрии. Без предъявления паспорта на границе, поскольку считается, что остров австрийский. Понимаете? Черный ход в Вену!

– С ума сойти… А вдруг все не так? Ты слез с румынского парохода, ищешь лодочника, который перевезет тебя на северный берег, а там жандармы потирают руки: еще один шпион попался! Не ты же один такой умный! Сербская разведка наверняка тоже знает про черный ход в Вену.

– Вот и надо запросить сербов.

Таубе заторопился:

– Понял твою мысль, Брюшкин, и пойду тормошить наших сербских коллег. Им сейчас тяжело приходится, немцы давят. Белград пал, войска короля Петра отступают. Вряд ли я получу быстрый ответ, а время дорого.

– Военный агент в Румынии не может навести справки?

– Дам поручение, – кивнул генерал-майор. – Пусть пошлет на остров своего человека.

– Ни в коем случае, – запротестовал Павел. – Насторожим их контрразведку. И тогда меня действительно на Ада-Кале будут поджидать жандармы. Дверка в Вену уникальна, надо успеть воспользоваться, пока все забыли про нее. Такие вещи проходят один раз.

– Ладно, на сегодня хватит. Иди устраивайся, а я займусь твоей идеей. На вид она удивительна до фантастичной. Но чего в жизни не бывает…

– Дядя Витя, скажите, что с Румынией, – спохватился штаб-капитан. – Долго эти цыгане будут выбирать между двумя стульями? Я успею через них пролезть в воюющий лагерь?

– Ну, цыган там всего двести тысяч против пяти с половиной миллионов собственно дако-румын. Но ведут себя эти даки похабно. Торгуются и с нами, и с Тройственным союзом: кто больше даст. Ждут, когда стороны истекут кровью и станет понятно, чья берет. Тогда храбрые ребята перекинутся на сторону победителей. Тьфу! действительно, цыгане… Так что пролезть через них ты успеешь.

Штабс-капитан отправился к коменданту ставки полковнику Квашнину-Самарину. Тот посмотрел командировочное предписание и телефонировал Таубе, спросил, надолго ли тот вызвал сюда штабс-капитана. Услышал ответ: на пять-шесть дней, – и послал приезжего в свою канцелярию оформить пребывание.

Штаб Верховного Главнокомандующего (благодаря газетчикам его чаще называли Ставкой) находился вблизи местечка Барановичи Новогрудского уезда Минской губернии. Он занял казармы железнодорожной бригады, которая с началом войны ушла на фронт. Местечко было удобно тем, что поблизости пересекались две важные дороги: Александровская и Полесская.

В небольшом, отдельно стоящем доме начальника бригады расположилось управление генерал-квартирмейстера, мозг командования. Там верховодил Данилов-черный, третий человек в Ставке после великого князя Николая Николаевича и начальника его штаба Янушкевича. В дом были заведены прямые провода связи от штабов воюющих фронтов и от Петрограда. Внутри размещалось оперативное управление, которое, собственно, и рулило всей огромной военной машиной Российской империи. Оно состояло всего из восьми офицеров. Старшим был Генерального штаба полковник Свечин, на правах единственного офицера для поручений при великом князе. Павлука хорошо знал его по службе в Огенкваре как делопроизводителя ГУГШ, крупного специалиста по разведке и ученика Таубе. Командированному очень хотелось навестить Александра Андреевича, но вход в дом был для посторонних запрещен, требовался специальный пропуск.

Вся Ставка, как Брюшкин узнал от «дяди Вити», была скромной по численному составу: девять генералов, шестьдесят офицеров, пятнадцать гражданских чиновников и сто двадцать пять нижних чинов служительской команды. Охрану внешнего периметра нес гвардейский полевой жандармский дивизион.

На железнодорожных путях, проведенных из Барановичей, стояли два поезда. В первом жил сам Верховный, а также оба его ближайших помощника, Янушкевич с Даниловым. Еще в главном поезде обитали шесть личных адъютантов великого князя и прислуга. Во втором – расположились остальные высшие чины Ставки.

Кроме главного управления – генерал-квартирмейстера – имелось еще три: дежурного генерала, управление военных сообщений и военно-морское. Существовали и «небоевые» органы: дипломатическая канцелярия, канцелярия по гражданскому управлению и полевая канцелярия при протопресвитере военного и морского духовенства. Особняком стояло управление верховного начальника санитарной и эвакуационной части, полусумасшедшего принца Ольденбургского. Все эти службы располагались в бригадных казармах. Там же по одному-два человека проживали офицеры и чиновники. Был коридор, предназначенный для размещения командированных, куда и поселили Лыкова-Нефедьева.

Удобное здание бывшего офицерского собрания железнодорожной бригады заняли представители союзного командования вместе со своими помощниками. Там прописались четыре генерала: британский, французский, бельгийский и японский, и два полковника – сербский и черногорский. В это здание тоже пускали по особым разрешениям.

До конца дня штабс-капитан успел представиться дежурному генералу Кондзеровскому. Делать в Ставке гостям в свободное время было нечего: тут жили по-спартански, без развлечений. Павел зашел было к приятелю, поручику Забелину, в управление военных сообщений, но не застал – услали на Юго-Западный фронт.

Вечером, когда командированный выходил из столовой, его изловили Таубе с полковником Скалоном. Владимир Евстафьевич был прежде в Огенкваре одним из двух начальников Павла. Как разведчик, он вел Германию (вторым, курирующим Австро-Венгрию, являлся полковник Самойло).

Генерал с полковником увели штабса в ближайший лесок и долго крутили на все лады предстоящую ему вылазку к врагам. Австрийцы после нападения на Сербию приняли меры против проникновения шпионов на северный берег Дуная, в Кроацию-Словению. Они выяснили, что оттуда агенты передают сообщения для сербской разведки или колокольным звоном, или световыми сигналами. В результате в тридцатикилометровой зоне вдоль реки были запрещены выпас скота на склонах гор, обращенных к Дунаю, и звон колоколов. А окна домов, выходящие на юг, было приказано на ночь плотно занавешивать. Кроме того, контрразведка выставила две линии кордонов, на которых проверяли документы у всех проходящих.

Учитывая это, Скалон одобрил идею Брюшкина пробраться в Австрию через забытый остров Ада-Кале. Оказалось, что он после разговора с Таубе телеграфировал своему давнему осведомителю, русскому консулу в Браилове, и спросил, что там сейчас творится. И консул ответил быстро и подробно. На остров время от времени заплывали из Румынии русские торговцы-духоборы, которые увозили домой рыбу и контрабандный табак с тамошней фабрики. По их словам, в глухомани все оставалось по-прежнему. Невдалеке шла война, австрийцы взяли Белград, а на Ада-Кале не имелось даже армейского пикета. Полицейские функции кое-как выполнял отставной вахмистр пограничной стражи, который уверенно спивался.

Утвердив решение Павлуки, Таубе со Скалоном дали ему два дополнительных задания. Первое обязывало разведчика посетить Прагу. Сдавшийся добровольно в русский плен поручик Лемек, чех по происхождению, предложил нашему командованию создать там резидентуру, состоящую из его друзей. И сообщил фамилии четверых патриотов, желающих независимости Чехии. Один служил помощником бургомистра города, второй – ветеринарным врачом на призывном пункте конской мобилизации, двое других – в пожарной охране. Все четверо не подлежали призыву. Паролем для связи с ними была фраза: «Так и быть, попробую. Какое же пиво без утопенцев!» Популярная закуска к пиву – маринованные сардельки с огурчиками, называемые в Богемии утопенцами, – служила опознавательным знаком. Лемек утверждал, что сговорился с друзьями, когда уходил на фронт. И они готовы к секретной службе на русских. Каждый четверг в восемь вечера все они или хотя бы кто-то из четверки заседали в пивной «У каменного льва» и ждали связного. Их стол легко будет найти – он стоит в углу под портретом Морица Саксонского.

Второе задание относилось к особо секретным. Лыков-Нефедьев знал, что наша разведка имела в империи Габсбургов четырех агентов в высоких чинах. Из них двое были разоблачены перед войной. Полковник Рёдль застрелился, а полковник Яндржек получил пожизненную каторгу. Но уцелели два других агента, с которыми после начала военных действий была потеряна связь. Тут выяснилось, что в коллекции Огенквара имелись не только австрийские полковники, но и генералы! И Павлу поручили восстановить контакт с генерал-майором фон Йешонеком цу Ланге, бывшим начальником штаба 4-го корпуса. Сейчас генерал по состоянию здоровья был освобожден от строевой службы и преподавал теорию военного искусства в кавалерийском училище в Вене.

И, наконец, разведчика ожидало третье, главное задание – встретиться с Фридрихом Гезе. Скалон не знал имени этого глубоко законспирированного агента, Таубе называл его по псевдониму – Профессор. Виктор Рейнгольдович с Павлом обсуждали подробности вдвоем в комнате генерала.

– Вишь как выходит, Брюшкин, – констатировал тот, – на тебя приходится навалить много. Пожалуй, слишком много. И Прага, и Вена, и Берлин, и все в одну поездку. Однако деваться некуда. Ты сейчас единственный человек в разведке, которому по силам пробраться в Остеррайх и Кайзеррайх[61]. Опытный, знающий обычаи…

– Обычаи мирного времени, сейчас многое там по-другому, – поправил генерала штабс-капитан.

– Да, есть опасность проколоться именно на нововведениях войны. Тем не менее багаж у тебя солидный. Где надо, заговоришь с венским акцентом, где надо – с бранденбургским, столицы обеих империй истоптал лично. Плохо, что филеры тайной полиции помнят тебя в лицо. Еще с тех пор, когда ты въезжал к ним по фальшивым паспортам. Память у ребят феноменальная, и вряд ли они на фронте, стреляют из винтовки. Слишком ценные кадры…

– Потому я и лезу через черный ход, где нет паспортной проверки.

– Это дает тебе возможность попасть во враждебное нам государство. А как будешь выбираться? Через Швецию?

– Да, так проще всего, – подхватил Лыков-Нефедьев. – Проникают же туда наши сбежавшие военнопленные. Если у них получилось, почему не получится у меня?

Суровая складка не сходила со лба генерала:

– Тебе предстоит пересечь две страны, побывать в трех столицах. Сколько документов для этого понадобится? Сколько раз придется менять образ, рисовать другую внешность, залезать в новую шкуру? Явочных квартир с гримерным депо у нас там нет. Как ты будешь перевоплощаться?

– Дядя Витя, это не самое трудное. Научился уже. Трудно будет подобраться к Федору Федоровичу. Он все еще на подозрении?

– Я велел ему два года не заниматься разведкой, вести жизнь обычного буржуа. А то военный министр повадился сообщать в докладах государю некоторые из полученных от Гезе сведений. Имя не указывалось, его никто не знает, кроме нас четверых. Я имею в виду тебя, твоего отца, Чунеева и меня. Но сам характер сведений мог привести к раскрытию источника. Когда министром был умный Редигер, он зря не звенел. А балабол Сухомлинов… Так вот, Гезе замолчал, мы подставили их контрразведке подходящую замену, вроде бы получилось. Но началась война. Федор-Фридрих не утерпел и снова начал службу на благо России… Фу, как пафосно. Ну ты понял. Он прислал условную открытку, что у него на руках ценные данные. Полагаю, речь идет о планах весенне-летней кампании пятнадцатого года. Германцы видят, что их союзники трещат по швам. Галицию мы захватили. Если дело пойдет так и дальше, в следующем году вырвемся на Венгерскую равнину. Берлин должен как-то спасти Вену… Сведения очень важны для нашего стратегического планирования, ты должен их доставить.

– Дядя Витя, скажите лучше, как вы тут? – поменял тему Брюшкин. – В строй не хочется?

– А кто меня возьмет без шуйцы?[62] – неумело пошутил старый разведчик. – Там здоровых генералов некуда девать. Граф Остерман-Толстой лишился руки в Кульмской битве, и тоже левой. Прямо на барабане отхряпали, посреди боя. Но продолжил воевать. Но сейчас другие времена…

Он помолчал и нехотя добавил:

– Всю жизнь я боролся против англичан. Против турок тоже, но англичане опаснее. Когда мы вступили с островом в военный союз, настало для меня трудное время. Сделался не нужен! Буффаленок в какой-то мере спас меня от отставки. Теперь мы воюем с бошами и швабами[63], Федор – наш уникальный источник информации. Пускай не всегда военной, а все больше насчет промышленности, запасов сырья, новых видов оружия – он же фабрикант.

Виктор Рейнгольдович замолчал, потом полез в карман и вручил своему собеседнику маленький сверток:

– На-ка вот, возьми.

Павел развернул бумагу и увидел серебряные запонки необычной отделки. Они были инкрустированы красным стеклом, на котором виднелись маленькие вырезанные фигурки. Присмотревшись, разведчик понял, что это миниатюрные бюсты: на одной запонке – кайзера Вильгельма, а на второй – канцлера Бисмарка.

– Зачем они мне?

– Запонки – опознавательный знак германской разведки. Мы отобрали давеча у резидента в Варшаве. Могут пригодиться… по ту сторону.

Подготовка опасного рейда во вражеский тыл заняла неделю. Павлу подготовили три комплекта документов. По одному паспорту он являлся жителем Вены Теодором фон Эрном, рантье. К паспорту прилагалось врачебное освидетельствование, согласно которому у господина Эрна имелось нервное заболевание, не позволяющее нести армейскую службу. Паспорт был заграничный, для прохождения границы с Германией. Помимо него разведчик получил и обычный паспорт, для предъявления внутри империи Габсбургов.

Второй заграничный паспорт был выдан на имя Венцеля Румменсфельда, проживающего в Дортмунде, директора-распорядителя фабрики по производству химических реагентов. По секрету химик мог сообщать, что его предприятие занято изготовлением синтетических военных брезентов, которые войска используют для маскировки. Он также имел справку о психической неустойчивости и внутренний аусвайс.

Третий документ оказался самым необычным. Его предъявитель, обер-лейтенант Гуго Вульфиус, служил в штабе 8-й германской армии в должности офицера для поручений. К документу имелся вкладыш за подписью самого генерала Людендорфа. В нем говорилось, что указанный Вульфиус имеет право находиться в запретных военных зонах, в штатском платье, для выполнения секретных заданий командования. Служебная книжка была подлинной, изъятой у пленного, в нее вклеили фотографию Павлуки в германском пехотном мундире.

Разведчик получил также крупную сумму денег – 20 000 в рейхсмарках и 40 000 в австрийских кронах. Ему выдали неброский саквояж, в который уложили два партикулярных костюма, рубашки и белье. И еще кучу мелочей, необходимых в дороге: бритвенный прибор, сетки для усов, фиксатур, пластмассовый складной стаканчик, перочинный ножик, фонарик, зубную щетку с порошком и так далее. Все вещи были германской фабрикации.

Из оружия штабс-капитану вручили десятизарядный «рот-штайер 1907», который состоял на вооружении австрийской кавалерии.

Когда Павел закончил подготовку, его позвали к Верховному Главнокомандующему. Великий князь принял разведчика в присутствии генерал-квартирмейстера Данилова и полковника Скалона. Разговор занял не более пяти минут. Николай Николаевич пожал обер-офицеру[64] руку и сказал отрывисто, что очень на него надеется. Ставке крайне необходимо знать планы германского командования: будут ли они выручать союзников-австрийцев, и если будут, то где и когда нанесут удар.

Пора было отправляться к черту в пасть.

Глава 5

В гостях у врагов

Румыния неприятно удивила Лыкова-Нефедьева своей карикатурностью. Все на вид казалось настоящим, а если присмотреться, оказывалось или легковесным, или фальшивым. Как перевязь у мушкетера Портоса, раззолоченная лишь спереди… Шумный Бухарест, с его новыми причудливыми домами в стиле арт-нуво; воинственные офицеры на улицах и в ресторанах; скрипачи-виртуозы в грязных блузах; красавицы с дешевой косметикой на лицах. Здесь был свой высший свет, но он как будто играл чужую пьесу. Не сразу штабс понял, что румынский бомонд подражает канувшей в Лету французской Второй империи[65].

Королевство стояло на распутье, размышляя, как бы подороже продаться. Еще Бисмарк говорил: «Румын – это не национальность, это профессия». Германцы знали цену этой стране. Таубе рассказал Павлу, как несколько лет назад вел себя в Бухаресте германский посланник фон Киндерлен-Вехтер. Он завел себе двух породистых догов и назвал их именами самых выдающихся государственных деятелей страны пребывания. Одного пса – Карпом, в честь лидера консерваторов, а второго – Стурдзой, в честь вождя либералов. Выходя с ними на прогулку, дипломат демонстративно громко окликал собак… И хозяева терпели.

Между Россией и Румынией ребром стоял территориальный вопрос. Когда в 1812 году Кутузов наклал в загривок туркам, России отошла Южная Бессарабия – часть Молдавского княжества. На ее территории были созданы Кагульский и Измаильский уезды. Однако по итогам неудачной Крымской войны их у побежденной России отобрали, вернув османам. В 1861-м Валахия и Бессарабия слились в одно государство – княжество Румыния, правда, под турецким суверенитетом. Так было до 1878 года, когда Бухарест и Петербург сделались союзниками в войне с Турцией. Янычар выгнали общими усилиями, войска вместе брали Плевну. Румыния объявила себя полностью независимым государством. Но вот беда: русские по итогам мира вернули себе Бессарабию. Взамен новое суверенное княжество получило Северную Добруджу с Констанцей. Но обида осталась: вместе в бой ходили, а вы у нас два уезда отчикали… То есть ребята надеялись получить и то, и это! Спор омрачил отношения двух держав.

Лыков-Нефедьев первым делом явился в бывший дворец сербского князя Милоша, в котором помещалось российское посольство. Посланнику он представляться не стал, а сразу прошел к военному агенту, полковнику Семенову. Тот был предупрежден и ждал человека из Ставки. В коляске с поднятым верхом офицеры отправились на край города. Там, у заставы Варгу, в новом доме строящегося проспекта Вергулуи, состоялось совещание. Кроме военных, присутствовал атташе посольства Иванов.

Посланец из Ставки спросил:

– Как мне лучше попасть на остров Ада-Кале?

Полковник хладнокровно поинтересовался:

– А где это?

Иванов пояснил:

– Он на Дунае, в Катарактах.

– Где Железные ворота? – уточнил Семенов.

Атташе был терпелив:

– Железные ворота и Катаракты – разные теснины. Правда, они находятся близко друг от друга.

Павел понял, что от своего брата военного он толку не добьется. Семенов прочитал его мысли и сказал снисходительно:

– У меня, штабс-капитан, и без вас хватает забот.

Маршрутника это задело, и он ответил:

– Знаю я ваши заботы. Контрабандный транзит военных материалов через Румынию в Турцию. Агентурное осведомление экспедиции Особого назначения контр-адмирала Веселкина. Разведка в отношении Австро-Венгрии, Турции и Болгарии. У вас на связи тридцать один агент. И каков результат? Резидент в Вене Рауль оказался уличен в контактах с немцами. Еще проскочило четыре ложных информации – это уже по другим каналам.

Полковник заподозрил, что хотят косить у него под ногами, и взвился:

– Вы, никак, учить меня приехали?

– Нет, учить вас у меня нет ни права, ни желания. Просто передаю мнение руководства Огенквара. Велели довести до вашего сведения, пока что устно, через меня, что службой вашей недовольны. И настоятельно советуют нарастить усилия. Не гнаться за количеством людей, которым платите огромные деньги, а больше думать о качестве. Сто тысяч румынских левов и пять тысяч болгарских – изрядные суммы, за которые вы купили фунт дыму…

Военный агент надулся и замолчал[66]. Зато дипломат оказался на высоте. Он объявил разведчику:

– Я все уже продумал. Вам надо будет добраться до пограничного города Турну Северину. Один день поездом по красивой Малой Валахии. Там садитесь в лодку старосты русских духоборов, фамилия ему Лупкин. Он и довезет вас прямо до острова. Потребуется пролезть сквозь Железные ворота вверх по течению, но это всего девять километров, не так тяжело. Потом еще столько же километров по спокойной воде, и вы на месте. Остров стоит на выходе из Катаракт, так что в эту задницу лезть не придется.

– Сколько я должен заплатить старосте?

– Ему уже заплачено.

– Вами? – уточнил штабс-капитан.

– Нами, – улыбнулся атташе. – Не беспокойтесь, Павел Алексеевич, – мы свое не упустим. Выставим счет Военному министерству.

– Я еще попрошу переслать в ГУГШ мои вещи и документы. Здесь переоденусь в австрияка, не бросать же добро…

– Сделаем.

Дальше все прошло быстро. Лыков-Нефедьев облачился в немецкое платье, сунул в пиджак паспорт на имя фон Эрна и отправился на Северный вокзал покупать билет до Турну Северину. Обиженный Семенов кивнул разведчику и уехал, а дипломат остался. Сначала он помог Павлу выправить билет. До поезда оставалось еще шесть часов, и атташе покатал гостя по Бухаресту. Тот был доволен: когда еще здесь побываешь?

Оказалось, что лучшие извозчики в столице Румынского королевства – русские скопцы. Дюжие безбородые мужики держали богатые выезды, и вся местная знать предпочитала кататься именно на них. Рысаки были сплошь орловские, привезенные из России.

Два господина проехались по главным улицам столицы. Плевнинский проспект, проспект Победы, бульвары Елизаветы и Карла Первого, красивый парк Чишмежиу, королевский дворец Кводрочени, собор Святого Иосифа, старая церковь Букура, церковь Святого Спиридона, дворцы богатеев вдоль реки Дымбовица, шикарные экипажи и дорогие магазины – город предстал перед гостем во всей красе.

Они зашли в пару магазинов понаряднее, и Павел был ошарашен. Всюду висели олеографии, офорты и батальные картинки, показывающие Вторую Восточную войну[67]. Русские и румыны были там союзниками, но армия княжества особенно в рубку не рвалась, берегла силы. В штурме Плевны войско Карла Первого участвовало одним боком: захватило Гривиций редут, да и то при помощи двух наших пехотных полков. Соединенной армией командовал великий князь Николай Николаевич Старший, отец нынешнего Верховного. Но на картинках Карл отдавал приказания великому князю! А тот покорно выслушивал. Подпись под картинками гласила: «Румыно-турецкая война». Словно России там и близко не стояло…

Как человек военный, штабс-капитан попросил провезти его мимо новых фортификаций. Вокруг Бухареста недавно было выстроено кольцо из фортов: 18 главных и 18 промежуточных, с гарнизоном в 30 000 человек. Разведчик обозрел некоторые из них и вздохнул. Если даки встанут на сторону Тройственного союза, брать приступом эти стены придется русской армии. А если на сторону Антанты – со штурмовыми лестницами придут германцы. Вот тогда и увидим цену бетонного пояса…

Уже в сумерках Иванов посадил разведчика в вагон. Завтра тому предстояло перейти границу воюющей с нами державы. Под ложечкой знакомо посасывало.

Староста лодочников-духоборов ждал секретного человека в чайной на берегу Дуная. Седобородый, с умными глазами, Ферапонт Лукич Лупкин был очень спокоен.

– Пойдем вверх завтра поутру, – сказал он гостю. – Покуда поживете в моем дому, там вас никто не увидит.

– А тут есть австрийские глаза и уши?

– Как не быть. Но мы их всех знаем, к нам в русские улицы им ходу нет. На лодку сядем рано-рано, шпиёны еще будут спать.

– Ваша поездка на Ада-Кале их не насторожит? – спросил штабс-капитан.

– Последние двадцать годов я плаваю туда кажнюю пятницу. Завтра аккурат пятница.

Через заднюю дверь они выбрались в сады и прошли ими вдоль улицы до самого дома старосты. Внутри садов имелись калитки, и можно было перемещаться чуть ли не через весь порядок незаметно для других.

Жена Ферапонта Лукича Фавста Емельяновна была еще спокойнее супруга. Большой дом пропах ладаном и рыбой. Всюду висели старые иконы, много было и духовных книг. Два сына хозяина вышли, познакомились с пришедшим и снова удалились в свои комнаты. Все в доме было отлажено по-особому степенно.

За ужином Павел спросил духобора:

– На Ада-Кале ведь нет паспортного досмотра?

– А кому там досматривать? И зачем? Турки знают меня сто лет.

– Но с вами приплыл новый человек.

– Так, почтенный господин, часто бывало и еще будет не раз. Они там контрабандисты, я им помогаю. Людишки снуют туда-сюда. Никто в чужие дела не суется, потому – свои дай Бог спотворить.

– Но будто бы надзор поручен отставному пограничному вахмистру?

– Поручен. Но он из семи дней в неделю семь дней пьяный.

– Хм. А как мне на правый берег попасть?

– В Австрию-то? Перевезут, как я попрошу. Встанет вам в тридцать крон, десять рублей на наши деньги. Там это… рукав, который к левому берегу, широкий, но не судоходный. Дно каменистое, водовороты, и течение быстрое-быстрое. Все суда плывут по узкому рукаву, вдоль сербского берега. Вы и шмыгнете налево, никто не узрит.

– Ферапонт Лукич, неужели на всем острове нет ни одного немца? – усомнился штабс-капитан. – Чудеса ведь. Граница, контрабанда, а теперь еще и война.

– Только бусурмане, – успокоил его староста. – Насчет войны верно сказали, теперь, как Турция влезла, мы с ними, так сказать, врагами сделались. Однако оно там, в других местах. А у нас по-прежнему лад. Дело прежде всего, дело выгодное, никому портить его не хочется. Что дальше будет, не скажу, а пока так.

– Нам надо идти через Железные ворота. Трудно придется?

– Раньше было труднее, – опять успокоил гостя хозяин. – Бывалыча, собирают караван два-три дня, до двух десятков судов копится. Ждут своей очереди, потому как не разойтись со встречным. Русло узкое, перепад воды на двух верстах длины – три сажени! Жуткое дело… И лоцман не всегда поможет. Были случаи, и не раз, что судно теряло управление. Разбивалось о каменные берега, люди тонули, товары гибли…

– А сейчас?

– А сейчас из-за этой войны караванов не стало, пароходы ходят в одиночку, не надо очереди ждать.

Гостя уложили спать в маленькой комнате с натопленной печкой. Разбудили в пять утра, накормили пирогом с дунайским жерехом, и они вчетвером пошли к реке. Ферапонта Лукича сопровождали оба сына: Панфил и Селиверст. У берега стояла новая моторная лодка немалых размеров. Похоже, контрабанда кормила семейство духоборов неплохо.

Когда темнота рассеялась, лодка тронулась вверх по реке.

Павел не раз уже был на Дунае, но в верховьях и в среднем течении. Узкая извилистая котловина была совсем не похожа на прежние виды. Здесь Южные Карпаты сходились с Балканами, и реке пришлось прогрызать себе путь через горные породы. Высокие – в сотни саженей – скалы нависали над головой. Река ревела и била лодку в грудь. Водовороты норовили закрутить ее и утащить на глубину. Но старый рыбак, он же контрабандист, он же агент русской разведки, уверенно вел суденышко вперед. Сильный мотор делал свое дело: смельчаки ползли и ползли.

Плавание длилось долго. Когда вышли из Железных ворот, течение стало медленнее и спокойнее. До Катаракт оставалось девять верст, и через час Лыков-Нефедьев увидел впереди слева длинный плоский остров с минаретами мечетей. Ада-Кале!

Разведчик опять забеспокоился и спросил у старика: как же он ступит на австрийскую землю? Ладно, на острове нет ни жандармов, ни пограничников. А на правом берегу, в Кроатии-Словении? Говорят, там размещены аж два сплошных кордона, которые у всех проезжающих смотрят документы.

Флегматичный Лупкин в очередной раз его успокоил. На острове имеется табачная фабрика, пояснил он. И турки по ночам переправляют нефранкированные[68] папиросы в двуединую монархию. Пограничники (духобор назвал их по-румынски – граничары) закрывают на это глаза, потому как получают с контрабанды хороший профит. Секретный человек поможет загрузить лодку табаком, переправится на тот берег, перетащит коробки в телегу и на ней же покатит прочь от реки. Никому в голову не придет смотреть в его документы. А что касается двух кордонов, то с отступлением сербской армии остался один, и тот пропускает всех без проверки за пару фунтов курева.

Так и вышло, как обещал старик. Моторка причалила к пристани, где ее встретила компания турок. Поздоровались с русским они по-дружески: видать, знали не один год. Павла староста представил как пассажира, которого надо доставить на правый берег. И не абы куда, а в город Мегаадиа.

Османы и ухом не повели: хоть в Вену! Только пускай заплатит семьдесят крон австрийскому вознице, и его привезут на железнодорожную станцию этого городка. Они косились на незнакомца, но задавать лишних вопросов не стали. Ферапонт Лукич, однако, счел нужным рассеять недоумение. Этот австрияк, сказал он, дезертир. Сбежал с сербского фронта, пробрался в приграничный румынский Турну Северин, а теперь ладит путь домой. Вот и вся недолга… Не хочет он людей убивать, и правильно делает; надобно помочь человеку.

До вечера Павел пробыл на удивительном острове. Длиной около восьми километров, узкий и плоский, он был прекрасен. Старые крепостные стены, которые по очереди возводили австрийцы и турки, были уже полуразрушены. Кривые улочки, мужчины в фесках, женщины в хиджбах, мечети, новенькая медресе, ослики, лавки со специями, крохотный базар – такое ощущение, что ты где-то в Анатолии, а не в центре Европы.

В наступающих сумерках духоборы загрузили моторку тем же необандероленным табаком, добавили мешки с литографским камнем и отправились на ночлег. А разведчик уже трясся в бричке по левому берегу, удаляясь от Дуная. Черный ход в воюющую страну открылся ему на счет «раз-два!».

Возница был верткий словоохотливый кроат. Он быстро определил по выговору, что его спутник – венец, и расспрашивал, каково жить в столице. Насчет войны, дезертирства и прочих опасных вещей речь не заходила.

Единственный оставшийся кордон они проехали благополучно. Солдаты просто спали! Бричка добралась до города Оршова и разгрузила табак на его окраине, в подозрительной слободке, где у всех аборигенов была наружность разбойников. После чего болтун-возница повез пассажира дальше на север. Пришлось заночевать на постоялом дворе в Геркулесбе и поужинать в дрянном шинке, заплатив за обоих. Зато к полудню фон Эрн сел в поезд Бухарест – Вена. Это было продолжение того маршрута, по которому он позавчера добирался из румынской столицы в Турну Северину. Но на границе с Австро-Венгрией проверяли документы, и разведчик ловко миновал контроль.

Однако опасности от этого никуда не делись, поскольку на крупных железнодорожных станциях внутри страны контрразведка вела выборочную проверку документов у пассажиров. Разведчику приходилось выходить загодя, объезжать узел на извозчиках и садиться на следующей станции. Это занимало много времени.

Курьерский направлялся в Вену через Темешвар, столицу исторической области Банат. Павлуке надо было в главный город двуединой империи, но он продолжал запутывать следы. Мало ли что? Объехав Темешвар кругом, он пересел на узкоколейку до Арада. Там купил билет уже до столицы. Новый поезд, почтово-пассажирский, ехал медленно, останавливаясь чуть не на каждом полустанке. Он вез мобилизованных из Семиградья в учебные батальоны, и разведчик снова учуял запах войны…

Вена была опасным городом для Павлуки. Несколько лет назад его пытались там арестовать. Он побил двух топтунов и отобрал у них пистолеты. Но филеры запомнили внешность русского. Второй раз маршрутник ввязался в драку в Перемышле, где раскидал как котят патруль гонведа[69]. И люди полковника Граниловича из Бюро учета и сбора сведений[70] австрийского Генерального штаба разослали приметы дерзкого шпиона во все корпусные отделы. А заодно и в германскую разведку. Там указывалось, что офицер ростом выше среднего, волосы имеет темно-русые, глаза карие, носит небольшие усы. Особые отличия: весьма решительный и обладает феноменальной физической силой. Кличка – Русский Геркулес, имя неизвестно.

Узнав об этом, штабс-капитан принял меры. Он никогда и нигде не похвалялся своими бицепсами. Не ломал пятаки, как это любил делать на людях его отец, и не завязывал узлом кочергу. Разведчик создал себе неприметный образ человека заурядного, эдакого рохли, добродушного увальня, который мухи не обидит. Скрывать свою силу дело непростое: внимательный наблюдатель разглядит широкие плечи и мускулистую шею. Но главное – поведение. Незлобивый дюжинный субъект, размазня, да и только…

Учитывая прошлое, Павел не хотел задерживаться в Вене надолго. Поезд из Семиградья прибывал на вокзал Аспингер, но разведчик сошел заранее, на товарной станции вокзала. Он воспользовался автобусом, связывающим станцию с Северо-Восточным вокзалом. Там Лыков-Нефедьев купил билет на поезд до Праги, отбывающий через восемь часов, сдал чемодан в камеру хранения и отправился на дом к генералу Йешонеку.

Бывший русский агент, порвавший связь с Огенкваром, проживал в IX «медицинском» округе Альзергрунд, между Общественной больницей и домом умалишенных. Ходу туда было минут сорок, и разведчик решил идти пешком. По пути располагался сад Аугартен, где возможным филерам придется трудно. Проверка показала, что хвоста нет.

Русский шел и мрачнел. Ах, Вена, красавица Вена… Столица элегантности, хорошего вкуса, красивых женщин и чарующей музыки… Куда все это делось? Всюду люди в униформе, попадаются раненые на костылях, и исчезло ощущение праздника. Будь проклята война!

Через канал Дунай, Аугартен, Шоттенринг и Альзерштрассе штабс-капитан добрался до нужного дома. У него имелись при себе двадцать пять тысяч крон на тот случай, если генерал решит возобновить сотрудничество с русскими. Теперь все зависело от удачи. Еще требовалось соблюдать большую осторожность. Вдруг отставной агент раскрыт и за его домом следят?

Павел заглянул в кухмистерскую, что располагалась под генеральской квартирой, взял кофе с кнедликами и сел у окна. Никаких подозрительных фигур ни на улице, ни в заведении он не заметил. Но это еще ничего не значило. Через полчаса Йешонек вышел погулять с палкой под мышкой. В десяти шагах за ним плелся денщик, такой же старый, как и генерал, и нес зонт. Его превосходительство мерил шагами больничный квартал и бодро козырял встречным военным. У маршрутника возникло подозрение, что он для этого и совершал свой променад… Хвоста за Йешонеком не обнаружилось.

Когда объект повернул к дому, Брюшкин расплатился и вышел через вторую дверь кухмистерской во двор. И тут же шмыгнул в нужный ему подъезд. Поднялся этажом выше генерала и затаился. Если бы кто-то увидел чужака на лестничной площадке и поинтересовался, что он тут делает, разведчик сказал бы: выслеживаю жену, не мешайте!

Внизу загудел лифт, потом хлопнула дверь. Выждав пять минут, Павел спустился и нажал кнопку звонка. Отворил денщик и спросил: кто вы и что вам угодно? Получил ответ, что курьер из военного училища, и впустил гостя.

Квартира человека в лампасах оказалась так себе: обставлена скучной мебелью, никаких картин на стенах, хрусталя в бюро или золоченой бронзы в отделке камина. Куда же он девал свои тридцать сребреников?

Пожилой господин в повседневном мундире указал гостю на середину комнаты, а сам смотрел настороженно. Тот не стал тянуть время и заявил:

– Эксцеленц[71], вам передает поклон господин Марченко.

– А кто это? – нахмурился старик. – Напомните, я уже путаюсь в именах. Возраст и все такое… Сказали же, что курьер из училища.

– Марченко – русский военный агент, который завербовал вас в тысяча девятьсот восьмом году. С тех пор вы передали в Петербург двадцать одно донесение и получили восемьдесят три тысячи шестьсот двадцать крон. Теперь припомнили?

Генерал захлопал глазами:

– Кто вы и что хотите?

– Вы перестали сотрудничать с Огенкваром, и тот прислал меня спросить: в чем дело? И предложить возобновить совместную работу. У меня и деньги с собой.

Йешонек некоторое время смотрел на связного со смесью ненависти и презрения. Потом сказал:

– Я вижу, что вы австриец. Судя по говору, даже венец. Как вам не стыдно служить врагу в такой час?

– Но, эксцеленц, вы же сами занимались этим прежде!

– Занимался, – с сожалением подтвердил генерал. – Бес попутал, стыдно – не передать словами. Однако моя измена случилась в мирное время. Сейчас война.

– И что? – с оттенком цинизма спросил Павел (он решил скрыть, что является русским офицером). – Разве во время войны деньги не нужны? А предлагается много!

И многозначительно похлопал себя по внутреннему карману.

Бывший шпион задрал голову и стал похож на ретивого жеребца:

– С каким удовольствием я сдал бы вас контрразведке. Но этим погублю себя – и боюсь, боюсь, не хочу… Не хочу на старости лет быть опозоренным и сесть в каторжную тюрьму. Поэтому я вас отпускаю. Передайте вашим хозяевам, чтобы никого больше не присылали. Пусть забудут сюда дорогу! Иначе в следующий раз я могу не сдержаться. Ясно?

– Да. А вы не боитесь, что мы обнародуем историю вашего предательства? С целью предостеречь других колеблющихся? И окажетесь на старости лет опозоренным. Подумайте еще раз…

Генерал побледнел:

– Мне останется тогда застрелиться, как Редлю. Еще раз думать не для чего, решение я не изменю. А вы негодяй! Убирайтесь вон!!!

Павел выскочил на улицу как ошпаренный. Ай да старикан! Поступок его вызывал у разведчика уважение. Да, был предателем. Сообщал секреты, брал деньги. Но началась война, и человеку стало совестно. Как многогранна жизнь…

Еще Павел в очередной раз почувствовал, что занимается грязным делом. Будто в отхожее место окунулся…

Теперь пора было уносить ноги. Первое задание начальства штабс-капитан выполнил. Достоверно установил, что Адам Мария Фридрих фон Йешонек цу Ланге работать на нас не будет. Лишь бы он с отчаяния не телефонировал в контрразведку. Черт его знает, что творится в душе у пожилого человека, которому скоро разговаривать с Богом. Сообщит все в Штубенринг, людям майора Ронге[72], и пустит себе пулю в голову. Жалко будет дедушку…

Легко сказать – уноси ноги. Документы проверяли только на въезде в город, выезжающие контрразведку не интересовали. Поэтому разведчик прибыл на Северо-Восточный вокзал. До поезда на Прагу оставалось еще три с лишним часа. Секретный человек просидел их в зале ожидания первого класса как на иголках, прячась за газетой. Сдадут нервы у отставного шпиона или благоразумие одержит верх? Маршрутник незаметно шарил глазами по сторонам. Если его станут арестовывать здесь, то не отбиться. Вокруг толпа, стрелять нельзя, а устраивать рукопашную бесполезно. М-да… С другой стороны, лучше успокоиться. В огромном городе трудно сыскать опытного человека. Восемь железнодорожных вокзалов плюс передаточная дорога, Дунайская береговая и городская линии, еще несколько местных линий сообщения, да и река пока не замерзла, можно уйти по воде. Замучаются ловить…

Никто Павлуку не арестовал, и он благополучно отбыл в Прагу. Пришлось так же сойти за две станции до города и добираться туда на фурмане.

В столице Богемии разведчик оказался впервые. Но любоваться ее красотами времени не было. Преимущество агента-маршрутника – скорость передвижения. Пока враг расчухается, он уже мчится в другие края…

В Праге Брюшкин повторил свой венский номер: купил в кассах Главного вокзала билет до Берлина (поезд отходил следующим утром), потом сдал вещи и отправился в пивную «У каменного льва» налегке.

Заведение находилось рядом с Пороховой башней. В начале девятого разведчик вошел внутрь и увидел то, что искал: угловой столик под аляповатым портретом Морица Саксонского и сидящего за ним человека. Судя по приметам, это был Млинарж, помощник бургомистра Праги.

Гость рассеянно осмотрелся, пожал плечами и встал напротив чеха:

– Господин позволит сесть за его стол?

– Сделайте одолжение, – ответил тот, заметно напрягшись.

Павел поблагодарил (они общались на немецком), а когда подошел кельнер, сделал заказ:

– Большую кружку пилзнера.

– Что еще? Могу предложить господину хорошие закуски.

– Хгм… Мне хвалили ваши утопенцы. Так и быть, попробую. Какое же пиво без утопенцев!

Официант ушел. Чех смотрел на соседа во все глаза и ждал продолжения. Тот сказал, понизив голос:

– Пан Игнац, вам поклон от пана Лемека.

– Неужели… нежели у него все получилось?

– Получилось, и вот я здесь. Где остальные трое?

– Они придут позже. Обычно мы дежурим по очереди, а тут, как чувствовали, соберемся вместе.

Лыков-Нефедьев остановил собеседника:

– Лучше нам допить наше пиво и укрыться в другом месте. Впятером в пивной говорить о разведке…

– Понял, – Млинарж быстро поднялся. – Пойду телефонирую Каджинеку, скажу, что будем у него через час. Каджинек холостяк, в его квартире нам никто не помешает. И Отакар с Радомилом пусть туда приходят.

В результате в десятом часу вечера разведчик познакомился с кандидатами в пражскую резидентуру. В целом люди ему понравились: головастые, спокойные, без порывов немедленно свернуть Рудные горы. Главное: чехи желали победы России, связывая с этим будущую независимость своего народа. И готовы были что-то сделать для этой победы.

Каджинек Швец проживал в новом доме в Жидовском месте, прислуга уже ушла, и беседе никто не мешал. Штабс-капитан провел многочасовой инструктаж. В частности, он сказал:

– Не старайтесь сразу прыгнуть выше головы. Начните с простых задач, которые вам по силам.

– Например? – спросил Радомил Лебеда.

– Например, в городе стоят резервы Восьмого корпуса. Нам интересен их состав, уровень боеспособности, емкость пополнений…

– Что такое емкость пополнений? – перебил Игнац Млинарж.

– Сколько человек они могут призвать и обучить в течение года.

– И как мы это узнаем?

– Разведка – трудное дело, – ответил маршрутник, хотя в данный момент он работал как рекрутер-вербовщик. – Но очень нужное на войне.

– Станем узнавать, – резко сказал приятелю Швец. – Ты думал, будет легко? Если так, русские сами бы справились. Но им нужны мы, а нам нужны они.

После этого разговор опять перешел в рабочее русло. Огенквар интересовали оружейные заводы Богемии и Моравии, состояние резервов, настроения в войсках, возможность саботажа и диверсий в тылу противника. Штабс-капитан передал старшему группы, Млинаржу, два условных адреса для пересылки сообщений: один в Голландии, второй в Швейцарии. И показал, как правильно запечатывать конверты, чтобы их невозможно было незаметно вскрыть. Еще он научил нового резидента простому приему. Донесение пересылалось внутри обычного письма невинного содержания, напечатанного на пишущей машинке. Нужные буквы в нем следовало пометить едва заметными булавочными уколами.

Также он вручил чешским патриотам все 40 000 крон, что имел на руках. Пусть расходуют на нужды резидентуры – разведка дело не только трудное, но и затратное.

Утром в поезд Прага – Берлин сел уже не австрийский подданный Теодор фон Эрн, а германец Венцель Румменсфельд. Проверку паспортов он прошел успешно: контрразведка Кайзеррайха не ожидала приезда вражеского шпиона из дружественного государства и работала спустя рукава.

Директор-распорядитель химического предприятия высадился не доезжая до Ангальтского вокзала и пытался поймать таксомотор. Не тут-то было. Шуцман пояснил приезжему, что частные авто почти все реквизированы для нужд армии. И вместо них на улицы Берлина вернулись старые добрые извозчики, совсем было вымершие несколько лет назад.

Румменсфельд нанял такого извозчика и велел отвезти его в Моабит. Место тихое и близко к центру. Встал вопрос, где поселиться. В Берлине придется жить два-три дня. По ряду причин гость не хотел регистрироваться в полиции. Он начал фланировать вдоль Перлебергерштрассе, ища место для обеда. Разведчик всегда выбирал нужных людей, руководствуясь мелкими, но важными приметами. Вот и теперь ему глянулся хозяин небольшого ресторанчика «Черный орел», что напротив казарм 1-го гвардейского артиллерийского полка. Шустрый, приветливый, с редкими рыжими усами и всклокоченной шевелюрой, ресторатор успевал лично обслуживать посетителей. И для каждого находил приветливое слово. Павлука услышал его речь: рыжий говорил на редком диалекте местности Остпригниц, которая находилась в округе Потсдам земли Бранденбург, на самой границе с Мекленбургом. Это подало ему идею.

Усталый турист сел у окна и дождался хозяина заведения. На вопрос, чем его угостить, сказал с улыбкой:

– Водки «доорнкаат» у вас, конечно, нет.

– Как это нет? – оживился ресторатор. – Еще как есть! Мне присылают ее прямо оттуда.

– Неужели из Мейенбурга?

– Точно так.

Гость встал, протянул хозяину руку:

– Тогда я ваш клиент. Это моя любимая водка, но ее очень трудно найти в ресторанах.

– Меня зовут Фриц Шульц. Просто и со вкусом. Я и моя водка к вашим услугам.

– О! Польщен. Я Венцель Румменсфельд, заведую небольшой химической фабрикой в Руре. Мне будьте любезны графинчик, а к нему закуску на ваш вкус. На горячее прошу венский шницель – я только что оттуда, сравню с берлинским вариантом. Ха-ха…

Водка и закуска мгновенно оказались на столе. Фриц сам налил гостю первую рюмку. Тот выпил – и закрыл глаза от удовольствия:

– Она, это она. Эх и хороша! «Доорнкаат» – лучшая водка Германии. Как мне не хватает ее в Руре!

И без паузы предложил:

– Не откажите мне в любезности, составьте компанию. Поговорим о приятном – так надоели деловые разговоры.

Рыжий осмотрелся: клиенты все разошлись, химик остался один.

– Пожалуй, присяду на минутку.

Минутка растянулась на целый час. Новые приятели уговорили полбутылки водки и перемыли все косточки известным людям Мейенбурга. Шульц там родился и вырос, а теперь пытался зацепиться в столице. Румменсфельд пояснил, что работал в окрестностях городка на конезаводе богатого помещика Крехер-Баба и он порядочный жулик… Тут стороны сошлись. Насчет другого богача, Дирке-Зильмерсдорфа, мнения оказались разные. Так Павел, упомянув пару фамилий и похвалив местную водку, заполучил полезное знакомство.

В конце разговора он попросил:

– Фриц, дайте совет, где мне лучше всего остановиться на три-четыре дня. Чтобы было недорого и прилично.

– У меня есть свободная комната, – тут же ответил ресторатор.

– Здесь, на втором этаже?

– Нет, помещение под ресторан я снимаю. А живу на Квицоштрассе, это десять минут ходу отсюда. Комната светлая, обои поменяли недавно. Возьму шесть марок в день вместе с завтраком и ужином.

– А как у вас с детьми? Я не люблю, когда шумно.

– Детей покуда мы не завели, доходы не позволяют, – порадовал будущего постояльца Фриц. – Ну? Сейчас телефонирую Аделонде, она подготовит комнату. Я закрою заведение в десять вечера, жду вас здесь, дойдем до квартиры вместе, вы посмотрите и решите.

– Хорошо. Тогда я оставлю у вас чемодан.

Поймав очередного фурмана, штабс-капитан решил посмотреть на Берлин. Мелочи тоже бывают важны. Вот уже извозчики сюда вернулись. Вроде бы пустяк, но, с другой стороны, информация.

Разведчик гулял по улицам вражеской столицы до темноты. Он зашел в несколько магазинов, потолкался в толпе, слушая разговоры обывателей. На Унтер-ден-Линден, в фирменном универмаге Вертгейма, купил новых лезвий к безопасной бритве. И стал свидетелем раздраженного диалога между двумя почтенными бюргерами. Люди жаловались друг другу на тяготы военной кампании. Черный хлеб вздорожал с 30 пфеннигов за буханку до 66! Сало – с 85 пфеннигов за килограмм до марки и 60 пфеннигов. То есть все выросло вдвое! В тесто теперь добавляют картофельную муку и запретили выпекать в булочных торты и пирожные. А ведь война идет всего шестой месяц. Что же будет дальше?

В другом месте две женщины поругались из-за последнего куска бекона. Та, которой не хватило, обрушилась заодно и на мясника: почему ты не купил побольше? Торговец в сердцах ответил: где ж его взять? В Шлезвиге, столице свиней, осталось всего пять процентов от довоенного поголовья. Тоже ведь информация…

Сам город, и прежде обильно фаршированный военными, теперь превратился фактически в большую казарму. Колонны запасных маршировали взад-вперед, на улицах нельзя было протолкнуться из-за обилия солдатни. Военные патрули проверяли у них отпускные записки. Когда разведчик сел в трамвай до Фридрихштрассе, он насчитал в вагоне восемь офицеров.

Один раз в хаосе броуновского движения толпы возник элемент порядка. Мимо Бранденбургских ворот четким шагом, с сохранением рядов прошла рота гвардейских гренадер. Они пели: «Вот гвардия, что любит кайзера…» Павел с тротуара полюбовался ими и одновременно поежился. Не дай бог столкнуться с такими на поле боя…

Маршрутник отправился в знаменитый Тиргартен и прошел пешком всю Аллею победы. Осмотрел украшавшие ее тридцать две скульптурные группы бранденбургских маркграфов и заодно подслушал разговор двух лёйтнант-оберстов[73] с красными кантами (генштабисты!). Они песочили начальство, которое неразумно бросает в бой на Западном фронте свежие резервы. Хотя дураку уже ясно, что война будет другая, на истощение, и люди еще понадобятся. В первые дни на волне патриотизма добровольцами записались два миллиона призывников. Никто не ожидал таких цифр. Мобилизационные мощности оказались к ним не готовы. Не хватает обмундирования, винтовок, казарменных помещений, унтер-офицеров для обучения новобранцев. Ничего не хватает! Разумно было бы пустить на фронт призванных резервистов и ландвер. А этих ребят приберечь на потом, перемешав с ландштурмом. У лягушатников силы скоро кончатся, потери огромные. А у кайзера в кармане два миллиона бойких ребят!

Ужинал Лыков-Нефедьев в доме ресторатора. Тот оказался шельмой. Окна единственной свободной комнаты выходили на железнодорожную станцию Байселштрассе, через которую всю ночь гоняли товарные составы. Но зато политическая полиция вряд ли держала наблюдателей в такой дыре.

За ужином гость коснулся тонких материй. Он сказал хозяину по секрету, что купил себе справку от врача о наличии душевного заболевания. Не буйного, но все-таки душевного. А именно кататонии, симуляцию которой трудно распознать.

Шульц в ответ на такую откровенность сознался, что тоже обзавелся бумагой – у него грыжа. Венцель напугал Фрица, выдав последние берлинские слухи, взятые из разговоров толпы. Говорят, что военные власти готовят создание эрзац-батальонов из разного рода больных. Лица, кто может ходить, будут объявлены ограниченно годными к строевой службе в военное время. И угодят в команды обеспечения, караульные роты и прочие вспомогательные части. Это, конечно, не фронт, но тоже хреново… А в случае тотальной мобилизации могут сунуть и в окопы!

Фриц пытался спорить: грыжа не заживет, а психа можно вылечить. Венцель расстроил его. Психу никто не даст в руки винтовку, потому что неизвестно, в кого он будет из нее стрелять. Это полная гарантия, что в атаку не пошлют. Шульц ушел спать задумчивый…

Обеспечив себе убежище, штабс-капитан приступил к выполнению главного задания. Тут все было продумано до мелочей заранее.

Фридрих Гезе с женой и двумя сыновьями проживали в богатой семикомнатной квартире на Беренштрассе, около оперы. Промышленник имел также загородный особняк на окраине города, в дачной местности Вайссен-зее, на Паркштрассе. Там заблаговременно и была назначена встреча резидента с маршрутником.

Павел зашел в подвернувшуюся аптеку, снял трубку телефона и попросил барышню соединить его с номером В–234312. И позвать к телефону господина советника Рюге. Барышня так и сделала. А потом сообщила вызывавшему, что тот ошибся: по указанному номеру никакой Рюге не проживает. Это был сигнал Буффаленку: курьер в городе и готов увидеться.

Далее маршрутник стал пробираться на другой конец Берлина в Вайссен-зее. Сменив два трамвая, он взял на Вёрчерплатц извозчика и доехал до озера. Оттуда двинул пешком, незаметно проверяясь.

Вдоль длинной Паркштрассе особняки богачей стояли на большом расстоянии друг от друга. Павел свернул в проход, обошел дом Гезе с тыла, просунул руку в малозаметную щель в заборе и отодвинул засов с той стороны. Потом проник в сад и внимательно осмотрел слегу ограды справа от калитки. У столба, не видимая снаружи, лежала монета в пять марок с профилем короля Саксонии Георга. Это был знак: слежки давно не было, можно заходить.

Штабс-капитан приблизился к задней стене дома, поковырял в замке отмычкой. Дверь открылась, и он вошел в дом. Было тихо, пахло воском. Разведчик заперся изнутри, поднялся на второй этаж и долго смотрел на улицу в щель между портьерами. Вроде никого… Он лег на диван, не зажигая света, и стал ждать.

Через несколько часов снаружи раздался шум подъезжавшего мотора. Затем скрипнули петли ворот в гараже. А еще спустя минуты открылась парадная дверь и на лестнице послышались шаги. На пороге возникла мужская фигура. Человек шагнул к гостю, крепко обнял его и сказал счастливым голосом:

– Здравствуй, Брюшкин!

– Федор!

Они долго не могли разжать рук, потом наконец успокоились. Резидент проверил, плотно ли занавешены окна, и лишь после этого зажег лампы.

– Садись, дорогой. И слушай в оба уха. Так у вас говорят?

– Можно и так.

– Забывать начал язык, – повинился Ратманов-младший. – Языковой практики нет, вот и…

– Возьми парочку наших военнопленных, с ними наговоришься вдоволь.

– Нехорошая шутка. Пленных после Танненберга… видимо-неувидимо?

– Видимо-невидимо, – поправил резидента маршрутник. – За шутку извини. Людей тех жалко, целую армию профурсили.

– Ладно. Чайник разогревать неохота, обойдемся коньяком.

Двое мужчин быстро поставили на стол что бог послал, и Федор начал свой доклад. Павлука слушал и запоминал, коньяк не был в том помехой.

Буффаленок начал с самого главного:

– Пойми, я не военный, меня во многие интересные вам места не пускают. Но как промышленник, пользуюсь авторитетом, и важные сведения иногда сами идут в руки. Потом, чтобы иметь военные заказы, каждый фабрикант моего калибра должен толкаться по приемным Военного министерства, давать взятки на темных квартирах, поить генералов в дорогих ресторанах… Иначе пролетишь, конкуренты тебя обойдут. Поэтому информация стекается, хочешь ты того или не хочешь. Так вот, германцы определились с весенним наступлением. Им надо спасать австрийцев, те совсем выдохлись. Галицию отдали, скоро падет крепость Перемышль со своим огромным гарнизоном. Славянские полки чуть что бросают оружие… Большой Генеральный штаб принял решение перебросить после Рождества с Западного фронта на Восточный несколько корпусов. Взять во Франции паузу и навалиться на вас.

– Где? – лаконично спросил штабс-капитан.

– В Буковине, у подножия Карпат, есть местечко Горлице. По всем признакам, там и начнут.

– Когда?

– Не раньше февраля.

Лыков-Нефедьев замотал головой:

– В предгорьях в феврале воевать будет только какой дурачок. Дорог мало, снег создает непреодолимое препятствие.

– Ну в марте?

– В марте тот же снег начнет таять. Представляешь, во что превратятся горные реки? Смоют любое войско.

Гезе-Ратманов вздохнул:

– Ты военный, тебе виднее.

– Думаю, нужно ждать удара в апреле или начале мая, – констатировал маршрутник. – А сколько корпусов и какие, известно тебе?

– Лишь в общих чертах. Сейчас в Германии формируется совершенно новая армия, ей будет присвоен номер одиннадцать. Командовать, по слухам, назначен генерал Макензен. Якобы ему дают десять пехотных дивизий и одну кавалерийскую. Это войска для удара с германской стороны, а готовится еще удар и со стороны австро-мадьяр. То есть опять хотят устроить вам Танненберг, только уже на юге. Также дали удвоенный заказ на производство выстрелов к тяжелой артиллерии. Не иначе, будут стягивать к месту прорыва большие калибры.

– Ясно. Это очень важная новость! Направление главного удара весенне-летней кампании… Кто предупрежден, тот вооружен. Номера дивизий армии Макензена ты, конечно, не знаешь?

– Откуда?

Гезе вдруг хмыкнул:

– Похвастаюсь перед тобой. Помнишь, я сказал, что пользуюсь в определенных кругах авторитетом? Так вот, получил предложение стать прусским министром публичных работ. Каково?

– Солидная должность. Отказался?

– Точно так. Мол, заводы требуют внимания и большого труда, не могу поручить их администрации.

– А правда, что тебе предлагали пост обер-бургомистра Берлина?

– Правда, Павлука. Отверг по тем же причинам. Виктор Рейнгольдович, когда готовил меня сюда, дал два указания. Первое – не лезть на первый план, оставаться в тени. Первые неизменно попадают под лупу контрразведки. Лучше довольствоваться меньшим, зато так безопаснее.

– Ясно, – кивнул Брюшкин. – А второй завет какой?

– Не вербовать агентуру, не становиться резидентом. Я – одиночка, и в этом тоже залог безопасности. Вместо подчиненных агентов у меня есть осведомители, которые и не подозревают о своей роли. Это члены Клуба промышленников, куда я вхожу как равный среди равных. И военные, отвечающие за вооружение, которых я постоянно подкармливаю, пробивая заказы на свою фирму. Просто выполняя обязанности фабриканта, узнаёшь много важного. Я специализируюсь на каучуке, как ты знаешь. Армия сейчас много закупает изделий из него. А снабжение натуральным каучуком из Голландской Ост-Индии затруднено из-за блокады. Я заранее профинансировал работы по созданию каучука синтетического и сейчас получаю от этого большую выгоду. Видишь, какую дачу… отгрохотал?

– Отгрохал.

– Ну, пускай так. Давай по единой за искусство предвидения!

Русские выпили по рюмке, Фридрих-Федор немного успокоился и продолжил:

– Самое главное я рассказал, теперь несколько новостей поменьше калибром. Решено в течение следующего, тысяча девятьсот пятнадцатого года призвать в строй пять миллионов человек. Огромная сила! Большой штаб запутался, с кем ему воевать в первую очередь. Французы трещат, но не лопаются. Русские против регулярных германских дивизий дерутся так себе, но против Габсбургов у них получается намного успешнее. Гинденбург с Людендорфом[74] велели кайзеру запасти для них побольше солдат для решительного удара. Наших ждет большая-большая мясорубка, мальчик мой.

Что еще? Переформирован Гвардейский резервный инженерно-саперный полк. Это единственная часть, на вооружении которой стоит новое оружие – огнеметы.

– Какие еще огнеметы? – насторожился штабс-капитан. – Я слышал невнятные описания: из трубы летит пламя, сжигает все перед собой… Это же фантазия! Одна пуля попадет в резервуар с адской смесью – и конец его расчету!

– Увы, Брюшкин, не фантазия. Скоро они появятся на Западном фронте, а затем и вас начнут боши поджаривать. Передай начальству, пусть будут готовы. В полку двадцать отделений, их делят по всем армиям, там, где готовится наступление на подготовленную линию обороны. Еще разрабатывают удушающие газы. Внедрили в пехотные дивизии минометы для сопровождения атаки. В пятнадцать раз выросло производство тяжелых орудий калибра сто пятьдесят два миллиметра. Следующий год станет рекордным по количеству убитых людей… Будь проклята война!

Федор-Фридрих отхлебнул из рюмки, сморщился и продолжил:

– Я беседовал с генералом Вристбергом, это начальник одного из отделов Военного министерства. Он предложил каждой из уже существующих дивизий выделить по одному батальону для формирования новых. Теперь вместо двенадцати в дивизиях будет по девять батальонов. Такими легче управлять, но для некоторых операций эти дивизии окажутся слишком слабыми. Так что не удивляйтесь, если узнаете о росте числа номеров, – сил от этого у тевтонов не прибавится…

Далее, есть информация о секретных планах в Персии. Германская разведка готовит диверсию в нашей Закаспийской области. Область граничит с шахскими владениями, и в ней скопилось много военнопленных – германцев и австрийцев. Решено устроить в лагерях вооруженное восстание. Для этого в притонах уездного города Серахса фанатики заготавливают склады с винтовками и патронами. Имеются даже пулеметы. Занимается доставкой оружия германский военный агент в Персии граф Каниц. А непосредственно протаскивает транспорты с оружием некий Барух. Он перс, люто ненавидит русских. Особая примета – припадает на левую ногу, ее прострелили Баруху наши пограничники.

Буффаленок перевел дух, махнул очередную рюмку, закусил куском сыра и продолжил:

– А вот тебе другая шпионская история. В окрестностях мыса Пицунда имеется тайная база германских подводных лодок. Которую, представь себе, покрывают и равиталируют[75] туземцы. Лодки скрытно заходят и выходят из маленькой бухты. С гор им подают световые сигналы. Чужих туземцы не пускают, окрестности находятся под их охраной. Проникнуть туда военной силой трудно – германцев предупредят, и они уплывут. Думайте, как выкорчевать это гнездо. Запомни фамилию: Евгений Нордманн, вольноопределяющийся Дикой дивизии. Он лечится в Гаграх будто бы от наркотической зависимости, а сам – резидент германской разведки.

Еще что? И немцы, и австрийцы легко читают ваши радиограммы! Хоть коды и меняются, но редко и примитивно, новые легко разгадываются противником. Плюс наши… зеваки?

– Думаю, ты имеешь в виду слово «раззявы», – предположил Павлука.

– …раззявы регулярно нарушают шифродисциплину. При разведках созданы специальные подразделения, они используют радиокомпасные станции[76] для обнаружения наших станций искрового телеграфа. Также австрийцы изобрели особые аппараты прослушивания телефонных линий. Подключаются где-нибудь в лесу к проводу и все узнают из штабной болтовни. Пусть командование обратит на это внимание.

Собеседники сделали паузу. Гезе приехал в загородный особняк якобы для того, чтобы подмести листья на дорожках сада. Поэтому он взял метлу и отправился махать ею. Закончив с дорожками, вышел на улицу и почистил тротуар перед домом. Заодно посмотрел, не шляются ли поблизости незнакомые личности.

– Все вроде тихо, – сообщил Федор Павлуке, запирая входную дверь. – Я здесь ночую, так что время у нас еще есть.

Они опять сели за стол, но говорили уже не о делах, а о жизни. Маршрутник спросил:

– У тебя два сына, сколько им?

– Старшему четырнадцать, младшему десять.

– Надеюсь, война кончится раньше, чем старшего призовут.

– Сам на это очень надеюсь, – ворчливо сказал резидент. – Так страшно смотреть, как молодые люди, которым жить да жить, заводить семьи, растить малышню, – уходят маршевыми ротами на фронт.

– Дети не знают?..

– Нет, конечно. И жена не знает, считает, что я типичный буржуа. Успешный, в меру заботливый. Иногда во сне я говорю по-русски, так она утром смеется: никак не забудешь свои каторжные привычки![77]

– Если, не дай бог, ты провалишься, что с тобой сделают? – задал опасный вопрос маршрутник.

– Тоже думаю об этом постоянно, – признался Фридрих-Федор. – Если сочтут, что я немец, – повесят. А если удастся доказать, что русский, засланный нелегал, то могут и оставить в живых. Чтобы обменять на своего какого, попавшего к вам в лапы.

Федор с Павлукой проговорили почти всю ночь. Утром Буффаленок сказал:

– Так хочется написать и передать с тобой два письма: одно Виктору Рейнгольдовичу, второе твоему отцу. Но нельзя.

– Нельзя, – сокрушенно подтвердил штабс-капитан. – Адрес выучил?

Он передал резиденту новый «почтовый ящик» в Голландии.

– Выучил, бумагу сжег.

– Собираемся?

– Собираемся.

Они посидели минуту на дорожку, зная, что теперь увидятся не скоро. И то Брюшкин везунчик – поговорил сейчас. Николка, Таубе, Лыков лишены такого счастья…

Утром автомобиль промышленника Гезе выехал из гаража загородного особняка и помчался по Грейфвальдерштрассе к центру. Напротив рощи Фридрихсгайн мотор остановился, хозяин заглянул в аптеку. Пока его не было, открылась задняя дверца мотора, вышел молодой человек, на вид добряк добряком, и скрылся в переулке. Никто не обратил на него внимания.

Задание было выполнено, штабс-капитану пора было возвращаться домой. Вся рискованная командировка прошла на редкость благополучно, он даже удивлялся. Ни сучка, ни задоринки. Неужели так будет до родного порога?

Как оказалось, свой лимит везения разведчик выработал с излишком. Он приехал на Квицоштрассе, забрал вещи у хозяйки, расплатился за постой. Заглянул в «Черный орел», где дернул с Фрицем хорошую порцию «доорнкаата». И отправился на Штеттинский вокзал, чтобы сесть в поезд до порта Засниц на побережье Померании, откуда пароходом добираться до шведского Треллеборга. Сидя в буфете, Павел вдруг почувствовал, что кто-то очень недобро смотрит ему в затылок. Он быстро обернулся и увидел знакомое лицо. Это был филер тайной полиции, который много лет дежурил на пограничной станции Эйдкунен, первой на германской стороне, если ехать из России. Таких наблюдательных агентов было около десятка; именно их упомянул Таубе – как в воду смотрел… Филеры обладали феноменальной памятью на лица и могли опознать несколько тысяч человек, проходивших пограничный контроль и чем-то привлекших к себе внимание. Год назад Павел ехал на встречу с Буффаленком по временному десятимесячному паспорту. Такими документами пользовались российские подданные, отправляющиеся через Германию в Америку в поисках лучшей жизни. Разведчик изображал немецкого колониста из Сарепты по фамилии Лаас. На границе у него вышел шумный спор с этим филером. Служивый стал упрекать эмигранта: как же ты удираешь на другой континент, если завтра начнется война и понадобится твоя винтовка? Колонист резко отвечал, что хорошей жизни простому человеку нет ни в России, ни в Германии и нужно искать ее за океаном[78]. И вот теперь этот горлопан сидит в зале ожидания первого класса на вокзале Штеттин-банкхофф! В хорошем пальто, ухоженный, с набитым чемоданом. Так далеко от Америки…

Это означало провал. Топтун, поняв, что его тоже узнали, быстрым шагом выскочил на улицу. Павел инстинктивно двинулся следом, еще не зная, что будет делать. Наблюдательный агент стоял у закрытой машины и что-то говорил сидящим внутри людям.

Маршрутник принял решение мгновенно. Он подошел и приложил германца кулаком в шею. Тот рухнул, а Павел поставил чемодан на асфальт, нагнулся, взялся за подножку и одним сильным рывком повалил авто набок. Изнутри послышались крики и звон разбитого стекла. А штабс-капитан подхватил саквояж и, ловя на себе недоуменные взгляды прохожих, двинулся прочь. Ему очень хотелось дать стрекача. Но он переборол желание и спустился в подземку неспешным шагом.

Что же делать дальше? Германцы скоро догадаются, что «Русский Геркулес» почтил Берлин своим визитом. И устроят облаву на всех выездах из города. Выскочить из него штабс-капитан не успеет. Лучше несколько дней отсидеться. Мысль работала лихорадочно и вскоре выдала результат. Лыков-Нефедьев спешно добрался до «Черного орла» и ввалился в заведение в растрепанном виде. Подошел к Фрицу, очень удивленному его возвращением, взял за пуговицу и сообщил новость. По пути на вокзал зашел-де на почтамт проверить, нет ли ему телеграмм пост рестант[79], и увидел депешу от кассира. На фабрику без предупреждения явился хозяин, рвет и мечет, ищет своего управляющего…

– Видите ли, Фриц… Как бы сказать помягче, чтобы быть понятым? Хозяин жадный, платит мало. И мы с кассиром его маленько пощипали. Может, и не маленько… Короче говоря, мне не надо сейчас показываться на фабрике. Лучше выждать несколько дней. Пусть этот негодяй устанет ждать, гнев его остынет, а там видно будет.

– То есть вы хотите немного пожить у меня, в той же комнате? – сообразил Шульц.

– Да. А чтобы вам было интересно помогать мне, повысим плату с шести марок в сутки до двенадцати.

– Согласен! – сразу же воскликнул ресторатор. – А вы, оказывается, хитрый. На много общипали хозяина? Сколько взяли бумажек цвета детской неожиданности?

Фриц имел в виду купюры в тысячу марок, которые в Германии были легкомысленного светло-коричневого цвета.

Так маршрутник лег на дно. Еще четыре дня он слушал грохот поездов, проезжающих под окнами. На улицу жилец не казал носа и всем видом изображал позднее раскаяние. Фриц приносил ему свежие газеты. В Берлине издается около тысячи газет и журналов, поэтому недостатка в прессе не было. На пятый день Венцель Румменсфельд вручил хозяину пятьдесят марок, взял две марки сдачи и якобы уехал в Рур, сыпать пепел на голову. На самом деле он двинулся с пересадками к голландской границе. Поездов и автобусов «химик» избегал, предпочитая частные экипажи. Наступил декабрь, резко похолодало, а ему приходилось ночевать в деревенских харчевнях без удобств, лишь бы не показывать паспорт. Наконец разведчик добрался до пограничного пункта Клеве. Ему надо было попасть на другую сторону, в город Неймеген. Как это сделать? Идет война, прежние приемы контрабанды во многих местах не действуют. Хоть Голландия придерживается нейтралитета, строгости на пропускных пунктах усилены.

Штабс-капитан решил идти напролом. Он приготовил служебную книжку обер-лейтенанта Гуго Вульфиуса с вкладышем за подписью Людендорфа, вошел в пункт пограничного досмотра, отозвал фельдфебеля и сказал командным тоном:

– Вот, смотрите, только никому ни слова.

Тот внимательно прочитал документы и встал по стойке «смирно»:

– Жду ваших приказаний, господин обер-лейтенант.

– Мне надо пройти контроль с отметками обеих сторон, но так, чтобы никто из толпы меня не видел.

– Я не могу сам это сделать, мне необходимо разрешение командира, – твердо ответил нижний чин.

– Какого именно?

– Начальника пропускного пункта лейтенанта Пфальц-Зарке.

– Зовите его сюда, и побыстрее.

Фельдфебель телефонировал в город, и вскоре подошел пограничный офицер. Он тоже изучил бумаги и сказал:

– Но здесь ничего не сказано про переход границы. Можете появляться в штатском платье в запретных зонах – ну и появляйтесь на здоровье. А разрешение на переход может дать только мой начальник, командир бригады. Если хотите, я сопровожу вас к нему. Мне на ваш счет никто ничего не говорил.

Вульфиус грозно свел брови:

– Вам и не положено знать такие вещи, тут секретная операция большой важности. Скажут потом, когда я перейду границу. Спросят, чем вы мне помогли… Подпись генерала Людендорфа для вас, выходит, пустая бумага? А вот это тоже ни о чем не говорит?

Он согнул руку в локте, задрал рукав и показал лейтенанту запонку красного стекла. Тот потрогал ее, нащупал вырезанные бюсты кайзера и его канцлера и тотчас же вытянулся:

– Виноват. Гельмут, проведи господина Вульфиуса…

– Руммельсфельда!

– …господина Руммельсфельда через контроль и помоги ему без огласки поставить отметки в документах.

Через полчаса Павел был на территории Голландии.

Глава 6

Новое задание Николки

Разгром 3-й турецкой армии был ужасающим. 9-й корпус целиком попал в окружение и сложил оружие. 10-й благодаря очередной нерасторопности генерала Берхмана сумел частично унести ноги обратно за перевалы: спаслось аж 3000 человек. От 11-го корпуса уцелела треть. Всего из тех 130 000 солдат, которые начали Сарыкамышское сражение, вернулся на исходные позиции лишь каждый десятый. Их героические усилия помогли сохранить костяк армии и остановить русских на Кепри-кейских высотах.

Турнагельский лес победители прозвали «лесом смерти». Почти под каждой сосной они находили мертвых аскеров – либо замерзших, либо скончавшихся от ран, не дождавшись помощи. Госпитальные палатки перевязочных пунктов были набиты трупами, их считали десятками и сотнями. Голодные, полуживые от холода, солдаты сдавались целыми ротами. Всего в плен попало 25 000 человек, в том числе много офицеров.

Выдающийся подвиг совершил командир четырнадцатой роты 154-го Дербентского полка капитан Вашидзе. Он захватил сначала в штыковой атаке батарею противника из 8 орудий. Но затем его окружили значительные силы турок – как оказалось, Вашидзе со своей ротой налетел на головку 9-го корпуса. Капитан не растерялся, выдал себя за парламентера и заявил, что поблизости стоят наготове три наших полка и только и ждут его отмашки. Лучше их не злить… Османы немного поколебались и сложили оружие. В роте оставалось всего 40 солдат, а они взяли в плен командира корпуса Исхана-пашу со штабом, а также штабы всех трех его дивизий. В результате вышли с белым флагом 107 офицеров и 2000 аскеров.

Два главных виновника поражения, два авантюриста – Энвер-паша и командир 10-го корпуса Хафызы Хаккы-бей – избежали наказания за свои просчеты. Энвер даже повысил Хафызы в чине с присвоением титула паши, когда возвращался в Стамбул. И назначил командующим обескровленной армии. Правда, через два месяца новоиспеченный паша умер от тифа. Эпидемия этой болезни добила уцелевшие подразделения. 3-я армия надолго сделалась небоеспособна.

Русским тоже досталось. Двадцать тысяч из них были убиты или ранены, шесть тысяч – обморожены. Особенно велика оказалась убыль в офицерском составе. Активные военные действия по обе стороны фронта на некоторое время прекратились.

Поражение под Сарыкамышем было засекречено, причем не только в Турции, но и в Германии. Глава миссии Кайзеррайха в Османской империи генерал Лиман фон Сандерс вспоминал: «Об этом было запрещено говорить. Нарушения приказа карались арестом и наказанием».

Все эти события поручик Лыков-Нефедьев наблюдал с госпитальной койки. Когда его доставили в Сарыкамыш, железная дорога была уже разблокирована. И раненые через сутки оказались в Тифлисе.

Николка попал в лазарет № 31, расположенный на Мадатовской улице в здании бывшей гостинцы «Лондон». На офицерском этаже лежали семеро: пятеро из состава Сарыкамышского отряда, а двое из отряда Истомина. В числе первых оказался подполковник Тотьминский! Он очень обрадовался появлению однополчанина и вытребовал, чтобы койку для новичка поставили рядом с ним.

Александр Дионисович попал в лазарет на три дня раньше Николки. Он получил шрапнельную пулю в бою под Кара-урганом, когда полтораста шестой рвался на помощь осажденному гарнизону. Рана оказалась относительно легкой, подполковник уже сам ходил в уборную. Дела Лыкова-Нефедьева были не так хороши. Он очень ослабел от большой кровопотери. Кроме того, почернели пальцы обеих ног, хирурги совещались, не ампутировать ли их, покуда не началась гангрена. Однако Тотьминский решительно воспротивился и приказал эскулапам прибегнуть к старому средству от обморожения – растираниям гусиным жиром. Те пожалели молодого офицера, начали растирать, и пальцы ожили…

Подполковник скрасил первые дни Николки в лазарете. Он научил его порт-артурскому жаргону. Японцы там именовались – «люди в коротких кофтах» и «вооруженные малютки». Любое боевое столкновение называли мордянкой, артиллерийский обстрел – бамбардосом, бутылку водки – флакончиком, людей, прячущихся от обстрела под землей, – блиндажистами. Про дуэль между нашими и японскими батареями говорили: они кидались друг в друга тяжелыми предметами. А комендант крепости генерал-лейтенант Смирнов, остроумный человек, пустил в ход шутку. Японцев часто обзывали макаками, и он припечатал всю осаду фразой: «Война макаков с кое-каками». Намекая на вечную неподготовленность русских к войне, вечное кое-как…

Из числа других страдальцев в палате преобладали казаки. Есаул с подходящей фамилией Эсауленко был у них заводилой. Станичники быстро выявили среди медицинского персонала несколько «кузин милосердия» – так называли женщин легкого поведения, которые устраивались в лазареты и продолжали там дурить. По вечерам казаки с этими кузинами запирались в перевязочной. Кончилось тем, что у хорунжего Белокоза обнаружили сифилис. Теперь Белокоз лежал в отдельной палате и лечился препаратами Эрлиха. Кузин удалили, но, по слухам, они быстро устроились в Центральный лазарет, расположенный в здании новой губернской тюрьмы. И, видимо, продолжили там свои любимые занятия… Эсауленко с грустным видом гулял в коридоре, стуча костылями. Его однополчанин сотник Кривозубкин, который уже вовсю ходил с тростью, наладил другие развлечения. Он посещал рестораны и крепко там напивался. В таких заведениях, как «Палас-отель», «Анонна» или «Бо-монд», войну просто не замечали. В них играли оркестры, рекой лилось вино. За продажу крепких напитков полагался штраф в 1000 рублей или три месяца тюрьмы, но первоклассных ресторанов это не касалось.

Николай провалялся на койке весь январь и февраль. Когда он сменил костыли на палку, его перевели в Навтлуг[80], в распределительный госпиталь. К середине марта поручик уже бодро ковылял без подпорки и оказался в 1-й Тифлисской выздоравливающей команде. Тут его и навестил высокий гость.

Как-то под вечер в команде начался переполох. Санитары стали драить полы, медсестры – менять грязные полотенца на чистые. Потом в коридоре загремели сапоги, и в палату к Николке вошел генерал Юденич. В руках он нес что-то узкое и длинное, замотанное в башлык.

– Вот он где! А мы ищем по всем лазаретам…

Следом зашли два офицера, хорошо знакомые Лыкову-Нефедьеву. Первый был Драценко, но только в погонах подполковника и с георгиевским темляком на шашке. Второй – капитан Штейфон. Поручик уже знал, что после победы под Сарыкамышем Юденич стал командующим Кавказской армией, получил чин генерала от инфантерии и Георгиевский крест 4-й степени[81]. Драценко был тут же назначен им полноценным начальником разведывательного отдела штаба армии, а Штейфон – его помощником.

Николай быстро поднялся:

– Здравствуйте, ваше высокопревосходительство!

Генерал крепко пожал ему руку. Следом подошли офицеры.

– Здравствуйте, Дмитрий Павлович, поздравляю с подполковником и с наградой, – улыбнулся Николай обоим. – Здравствуйте, Борис Александрович.

Разведчики тоже поздоровались с коллегой, и все уселись вокруг стола.

Командарм некоторое время разглядывал выздоравливающего, потом сказал:

– На вид вроде неплохо… Как себя чувствуете, Николай Алексеевич? Доктор утверждает, что почти поправились.

– Не почти, а совсем поправился, – доложил поручик. – Готов продолжать службу. Война идет, некогда волынить.

– Сейчас мы поговорим об этом. А пока позвольте сделать вам выговор!

– За что?

Юденич притворно нахмурился:

– Вы особенный человек, секретный. Вас долго готовили. Вы знаете четырнадцать языков. Имеете большой опыт по созданию агентурных сетей. Ваше ли дело ходить в атаку с шашкой наголо? А? Не ожидал такого мальчишества.

Чунеев взволнованно ответил:

– Николай Николаевич, помилуйте! Все офицеры в Восемнадцатом стрелковом Туркестанском полку выбыли из строя. А враг ломит. Как я мог увильнуть в такой момент? Людей раз-два и обчелся, и каждый день штурма вырывает из строя целые куски. Что, по-вашему, я должен был сказать командиру полка, когда тот велел принять восьмую роту? Мол, извините, но я знаю четырнадцать языков и поэтому в бой не пойду?

Подполковник с капитаном хмыкнули. Драценко похлопал Лыкова-Нефедьева по колену и сказал:

– Да успокойтесь, командующий шутит. Мы расспросили, как вы воевали; претензий к вам нет. Наоборот…

И он покосился на Юденича. Тот понял и стал разматывать принесенный им сверток. Когда башлык был снят, показалась шашка с золотой рукояткой и надписью «За храбрость», с георгиевским темляком и маленьким белым крестиком на пятке[82].

– Вот…

Все четверо встали. Генерал от инфантерии протянул клинок поручику:

– Высочайшим приказом по Военному ведомству за то, что, находясь в положении исключительной опасности, в сфере действительного артиллерийского и ружейного огня противника, с многократным риском для жизни, поручик Николай Лыков-Нефедьев храбро исполнял свои обязанности, он награжден Георгиевским оружием. Держите, Николай Алексеевич, и носите с честью. Благодарю за службу!

Выздоравливающий принял награду и некоторое время держал ее в руках. Сначала он даже обиделся. Ведь его рота захватила батарею турецких горных орудий! За это по статуту полагается Георгиевский крест. Юденич понял его и по-отечески осадил:

– С тысяча девятьсот тринадцатого года оружие приравнено к кресту. Разве вы этого не знали?

– Знал, но…

– А как вы хотели? Туркестанцы своих-то не всех сумели наградить, а вы временно прикомандированы к Восемнадцатому полку, да еще и устным приказом полковника Букретова. В той неразберихе было не до бумаг, вот и не оформили надлежащим образом. Могли и вообще забыть!

– Я понимаю…

Николка поднес награду к глазам, погладил рукоять.

– Неужели настоящее золото?

– Как есть настоящее, – подтвердил Драценко, кладя руку на эфес своей сабли. – У меня золоченая медь. А вы, мы знаем, материально обеспечены, потому и спрашивать не стали.

Офицер, награжденный таким отличием, мог попросить его стоимость деньгами. Тогда он заказывал переделку оружия «на манер золотого» из недрагоценных металлов, а разницу клал себе в карман. Небогатые всегда так и поступали.

Капитан Штейфон открыл свой портфель, извлек бутылку турецкого ананасного коньяка[83] и серебряные стопки:

– Надо обмыть, господа.

– Обязательно, – подхватил Юденич. – А то, вишь, обиделся, что вместо креста сабельку дали…

Все, включая награжденного, рассмеялись. Когда выпили по первой, Николай Николаевич заговорил, глядя вокруг усталыми глазами:

– Секретные люди… Вы все тут сидящие – секретные люди. Разведчики. Эх! Впервые я узнал о существовании таких особенных офицеров в тысяча восемьсот девяносто втором году. Когда ненадолго стал начальником штаба знаменитого Памирского отряда. Вот было войско! Горная пехота, которая только недавно появилась у германцев, австрийцев и итальянцев. И у нас была, самой первой в мире, да сплыла… Подготовленные воины, на лыжах ходили, по скалам лазили, весь Тянь-Шань прошли, а там высоты не чета здешним – больше двадцати тысяч футов! Всех в кулаке держали, хоть афганцев, хоть британцев. Равных им не было, а командовал необычной частью легендарный полковник Ионов. Он сейчас полный генерал, находится в отставке…

Юденич махнул вторую рюмку и продолжил:

– Что за народ эти секретные люди! Снесарев, Корнилов, Кивекэс, Таубе… Про таких говорят: «rara avis»[84]. Знаете их, Николай Алексеевич?

– Как же. Андрей Евгеньевич Снесарев – мой учитель, я многим ему обязан. Сейчас он георгиевский кавалер, командует полком. Лавр Георгиевич Корнилов воюет в Карпатах, начальник дивизии; говорят, необыкновенно храбр. Кивекэс застрял в командирах артдивизиона. А дядя Витя Таубе – друг моего отца, я знаю его с детства.

– Вот как? – удивился командарм. – Это дополнительно вас характеризует как способного разведчика. У Виктора Рейнгольдовича и я кое-чему научился. Ну, перейдем к делу?

Николай собрался, он понял, что сейчас начнется серьезный разговор. Юденич слишком занят, чтобы просто принести наградную шашку своему подчиненному в обер-офицерском чине.

Так оно и оказалось.

Генерал от инфантерии понизил голос и даже оглянулся на закрытую дверь:

– У меня есть для вас задание особой важности. Для его выполнения вы должны вернуться в Персию и уж точно не бегать более в атаки под видом ротного командира. Люди вашего калибра, Николай Алексеевич, должны заниматься крупными делами. В том числе такими, от которых зависит ход войны.

В палате установилась тишина. Поручик покосился на своих непосредственных начальников, Драценко и Штейфона, но те лишь молча кивнули: слушай и думай, как сделать.

– Я решил взять Эрзерум, – начал Юденич. – Это сильная крепость, которую в последнее время улучшили германцы. Теперь она считается неприступной…

– Видел ее в сентябре, накануне войны, – вставил Николка. – Трудно будет…

– Понимаю, что трудно, и помню ваше донесение. Но деваться некуда. Если не возьмем Эрзерум, не сумеем как следует защитить Закавказье.

– Сейчас это сделать невозможно, ваше высокопревосходительство, – разволновался поручик. – Армия вконец измотана.

– Да знаю, знаю, – отмахнулся командующий. – Поэтому и придумал такую вещь, о которой даже здесь приходится говорить шепотом. Слушайте и запоминайте. Ваше задание – самое серьезное и значительное, какие вам приходилось выполнять. Я атакую Эрзерум зимой, когда османы никак этого не ждут. Они сами напали на Сарыкамыш зимой и доказали всем, что в это время года в горах воевать нельзя. И теперь твердо верят аксиоме… А мы их удивим. Вам надлежит провести многоходовую операцию по введению противника в заблуждение.

– Дезинформация?

– Да. Сделайте так, чтобы турки и германцы – их тоже имейте в виду – думали, что Эрзерум нам не по зубам, что мы ищем другие направления для активных действий. Озеро Урмия, Месопотамия, Трапезунд – только не Эрзерум. И так… тонко-тонко, понятно?

– Да, Николай Николаевич. Очень тонко, очень правдоподобно.

– Именно! – обрадовался генерал. – Вот точное слово. Все должно быть правдоподобно, чтобы нельзя было усомниться. Персия вроде как в стороне от войны. Но там есть наши войска, и частично шаха уже втянули в мировую перебранку. Вот пусть оттуда, из наших штабов, и произойдет утечка секретных сведений. Предатель или просто дурак… Даю вам вводную, а детали придумайте сами. Даниил Павлович и Борис Александрович вам помогут. Степень секретности максимальная! Знаем только мы четверо.

Командарм обратился к офицерам:

– Как уж зовут нашего главного недруга в этой области?

Лыков-Нефедьев догадался первым:

– Вы имеете в виду начальника разведочного отделения турецкого Генерального штаба?

– Да.

– Майор… бим-баши Зейфи-бей.

– Зейфи-бей… – повторил Юденич и приказал: – Надо, как говорят сами турки, наплевать ему в бороду. А по-русски – оставить в дураках.

– Слушаюсь! – вскочил поручик.

Юденич тоже встал, протянул офицеру руку:

– Долечивайтесь и собирайтесь обратно в Персию. Даю неделю на разработку плана операции. Помаракуем, как быть. Защитите план, и в путь.

Назавтра Николай узнал, что переведен в распоряжение резерва чинов армии. Значит, скоро в строй. Он впервые надел свою наградную шашку и вышел в город. Поручик поймал фаэтон и велел отвезти его на Головинский проспект, в ресторан «Палас-отель». Заведение славилось не только кухней и салонным оркестром под управлением солиста-скрипача Степного. В двухярусном ресторане имелись переговорные комнаты с городским и международным телефоном. Чунеев хотел позвонить отцу и узнать семейные новости. А также сообщить о высоком боевом отличии, которым его удостоили. В Персии телефонов, чтобы связаться с Петроградом, еще не придумано…

Лыкова-Нефедьева неприятно поразило огромное количество гуляющих по улицам офицеров. Казалось, их в столице Закавказья больше, чем в окопах! Лощеные, раскормленные, без орденов на мундирах и без костылей в руках, они густо усеяли главный проспект. И торчали во всех духанах, шашлычных и ресторанах. Среди золотых погон часто встречались люди в полувоенной форме – так называемые земгусары. Городские самоуправления и земства учредили в помощь армии многочисленные организации, занимающиеся поставками на фронт оружия, продовольствия и боевого снаряжения. Дело было нужное, особенно если учесть, как плохо обстояло со снарядами и винтовками. Но к организациям примазалось множество мужчин призывного возраста, уклоняющихся таким способом от мобилизации. Они ходили толпами, приставали к барышням, пили кахетинское и громко обсуждали военную кампанию, ругая на все корки генералов. У Николая в зимних боях выбыла из строя почти целиком команда разведчиков, уцелели всего четверо, включая его самого. А тут батальоны тыловиков оккупировали увеселительные заведения и не желали из них отступать… Фуражки набекрень, а хвост винтом! На фронте таких называли дезертирами на законном основании и презирали. Второе прозвище малодушных было – члены Общества спасения самого себя. Еще в госпиталях скопилось много «контуженых». Контузия – не рана, ее легко симулировать, вот и потянулись в лазареты прошедшие первые бои и испугавшиеся. Таких в окопах именовали «сконфуженные»… В психиатрические лазареты выстроилась очередь из офицеров, не желающих воевать, – там было легче всего получить вторую категорию[85].

Николай отпустил извозчика на Эриванской площади и дальше пошел пешком. С кислым выражением лица поручик козырял офицерам, а толпы земгусаров проходил насквозь так, что те шарахались в стороны. Георгиевский темляк на шашке придавал ему уверенности. Так и добрался до «Палас-отеля». Уселся на втором этаже, заказал контр-филе легюм[86], плов с каурмой и бутылку цинандали. Вокруг не обнаружилось ни одного знакомого, и разведчик обедал в одиночестве.

В перерывах между подачами он листал газету «Кавказ». Новости были так себе. В Пятигорске на трамваях появилась первая женщина-кондуктор… В Баку задержан некий Акшильдор, ходивший на костылях, позванивая сразу четырьмя Георгиевскими крестами. Разговаривавшие с ним офицеры заметили, что герой путается в названиях полков и деталях своих подвигов, и отвели в полицию. Действительно, оказался самозванец… Депутат Думы от правых Хвостов внес заявление за подписями 30 депутатов о необходимости организовать особую комиссию «по борьбе с немецким засилием во всех областях русской жизни»… Первой лептой для организации в Сочи военно-промышленного комитета стало пожертвование купцом Малкиным 100 пудов чернослива… Совет Министров намерен отменить ограничения в правах евреев повсюду, кроме Петрограда, Москвы и мест размещения резиденций государя… В Швецию прибыли из германского плена первые русские инвалиды – 250 человек, в том числе 5 офицеров. Многие из них калеки, без рук и ног. Другие изнурены болезнями, нажитыми в плену на тяжелых зимних работах, плохо одеты и обуты. Говорят, что их кормили впроголодь: суп на воде, мяса нет, и всего фунт несъедобного «военного» хлеба из суррогатов…

Вздохнув (в душе поручик больше всего боялся именно угодить в плен), Николка отправился в телефонную кабину. И уже через десять минут услышал в трубке искаженный расстояниями голос отца.

Они проговорили четверть часа. Николай узнал, что его сын Ванечка переболел ветрянкой и что он скучает по своему боевому папаше. Анастасия тоже переболела, но перенесла хворь на ногах. Павлука воюет на Северо-Западном фронте, занимается тем же, чем и раньше (отец имел в виду агентурную разведку). Дядя Витя застрял в Ставке, его назначили генералом для поручений при начальнике штаба Главковерха. Все три дочки Титуса записались в сестры милосердия, а сын пономаря в их бывшей деревне Нефедьевке погиб под Варшавой.

В конце разговора отец сказал:

– Зайди к полицмейстеру Тифлиса подполковнику Завадовскому, я послал ему телеграмму для тебя.

– А что в ней? – поинтересовался сын.

– Это не по телефону, прочтешь – узнаешь. Прошу там об одной услуге…

– Но я скоро отбываю в Персию!

– А мне и нужно узнать кое-что именно в Персии.

– Понял, сейчас навещу подполковника.

– Держи меня в курсе дела, это важно.

– Пап, – спохватился Николка, – а мне вчера сам Юденич вручил георгиевское оружие!

– Да? Вот ты у меня молодец. Как нога? Нормально? Слава богу! Напишу сейчас барону, он сам кавалер золотого оружия, пусть порадуется за тебя. Обскакал ты в наградах брата! А за что дали?

– Моя рота захватила их горную батарею. Австрийские «шкоды» калибра семьдесят пять миллиметров.

– Но ведь по статуту за такое полагается крест! – воскликнул отец. Связь на короткое время прервалась, потом статский советник заговорил снова: – Почему же шашка?

– Не знаю, пап. Возможно, потому, что горные орудия считаются второсортными в сравнении с полевой артиллерией. Но убивают они ничуть не хуже! У меня двадцать человек отдали жизнь, атакуя ту батарею…

Закончив разговор, передав всем приветы, Лыков-Нефедьев отправился выполнять поручение отца. Тот мужчина серьезный, зря сына-офицера отвлекать от дел не будет.

Так и оказалось. Полицмейстер через секретаря передал ему телеграмму из столицы. Алексей Николаевич просил Чунеева навести справки о некоем Нургалие Мирзабуле. Этот персидскоподданный держал ломбард в Москве на Маросейке и был выслан из пределов Российской империи навечно, как порочный иностранец. Сыщики поймали его на скупке краденого, выгнали, а потом выяснилось, что Мирзабула являлся германским шпионом. И не рядовым агентом, а резидентом в обеих столицах. А теперь продолжает вредить России из Персии. Хорошо бы взять мерзавца под негласное наблюдение и установить, с кем Нургалий поддерживает переписку. Его сеть в Москве и Петрограде осталась нетронутой, вот способ попробовать разоблачить ее…

Николай даже обрадовался, прочитав экспресс[87] от отца. Есть доказанный германский шпион, сохранивший свою агентуру в столицах. Сейчас он на родине, где-то в Тавризе. Можно попробовать включить нехристя в комбинацию по обману турок через германцев. Если османы получат сведения, что русские надолго отвернулись от Эрзерума, от своих союзников, такие данные сочтут правдоподобными. «Тешкилят-и-Махсуса»[88] проглотит это на ура. У михелей сильная разведка, она редко ошибается. Обвести ее вокруг пальца – особенное удовольствие. Справиться бы только… Ай да папаша-сыщик! Как чувствовал, что сыну может пригодиться порочный иностранец с Маросейки…

Через неделю в кабинете Юденича собрались четверо. Все те, кто был допущен к разработке большой дезинформации турецкого командования. Сперва секретные люди лишь слушали, а говорил один хозяин.

Генерал от инфантерии показал на карте, что он задумал. Летом Юденич перебрасывал войска с сарыкамышского направления в Персию и на свой левый фланг, к озеру Урмия. Экспедиционный корпус русских должен будет очистить от турок занятые ими шахские территории. А еще – помочь англичанам, которые увязли в Месопотамии. Эта товарищеская помощь являлась главной уловкой. Сам Николай Николаевич британцев не любил и в частных беседах в шутку именовал их «торговцами кровью по ту сторону Канала» (так их звала германская пропаганда). Газеты поднимут шумиху по поводу взаимодействия союзников. Царь-батюшка раздаст дюжину крестиков. Выручили же мы их с лягушатниками в Восточной Пруссии, залив ее леса русской кровью… Британцы высадились в Персидском заливе, защитили свои нефтепромыслы и двинулись вверх по реке Шатт-эль-Араб. Они захватили Басру и нацелились на Багдад. Турки в ответ сформировали «Иракский корпус» и готовятся к контрнаступлению. Англичан прижмут – мало не покажется. И они по привычке заскулят и позовут на помощь нас.

Эти события отвлекут внимание всех от Пассинской равнины[89] – дороги на Эрзерум. А ближе к зиме самые боеспособные части вернутся из Персии в свои старые окопы и станут готовиться к наступлению. Маневр следует строго засекретить. А еще пустить османов с гуннами[90] по ложному следу.

На этих словах генерал завершил свое разъяснение и вопросительно глянул на поручика Лыкова-Нефедьева. Тот пошелестел бумагами и начал со своей главной идеи. Водить османов за нос лучше всего при помощи их главных союзников. Пришедшим от них сведениям Энвер-паша поверит безоговорочно. Значит, нужно обнаружить в Персии действующую организацию германской разведки, но не ликвидировать ее, а использовать в своих интересах.

– Как же вскрыть такую организацию? – тут же вмешался в разговор капитан Штейфон. – Шпионы с объявлением на спине не ходят. А контрразведочная служба в нашем Экспедиционном корпусе сами знаете как поставлена. Правильнее сказать, что она отсутствует!

Штейфон происходил из семьи евреев-выкрестов и выказывал, как многие из этого племени, большие способности к секретной службе. Однако он не был никогда во владениях Султана Ахмад-шаха, тридцать третьего по счету властителя Персии. Так же как и его начальник Драценко. Николай, хоть и самый младший в чине, мог читать им обоим лекции. Стараясь быть предельно корректным к начальству, он пояснил:

– Германские консулы, которых правильнее назвать резидентами отдела Три «Б» Генерального штаба, ведут себя сейчас весьма беспардонно. Они не скрывают своей принадлежности к разведывательной службе. Даже бравируют ею! Шахская администрация не может их приструнить, потому как не обладает реальной властью, особенно на окраинах. А зачастую и не хочет, даже помогает вредить нам и англичанам. Так что вскрывать ничего не нужно, деятельность консулов видна невооруженным глазом. Значит, и выявить их агентуру несложно. Труднее перевербовать ее или использовать втемную. Я предлагаю второе.

– Так, здесь давайте поясните, – вмешался Драценко. – Даже я, начальник разведывательного отдела, мало знаю про этих вредных консулов. Думаю, и его высокопревосходительство с интересом послушает.

– Послушаю, – кивнул Юденич. – Здесь мелочей нет.

Николай подошел к карте:

– Начинать надо с Афганистана. Он находится в тылу военных действий и вроде бы никак в Великой войне не участвует. Но его пытаются туда втянуть. Уже некоторое время в стране находится баварский капитан Нидермайер…

– Он пока что обер-лейтенант, – поправил поручика Драценко. Чем доказал, что не так уж мало знает…

– Виноват, Дмитрий Павлович, вы правы – Оскар Нидермайер покуда обер-лейтенант. Но за пять месяцев, что он находится в Кабуле, баварец несколько раз беседовал с самим эмиром Хабибуллой-ханом. Что для офицера в таком чине довольно сильно.

– И о чем они беседовали, вы нам тоже сейчас расскажете? – улыбнулся Юденич.

– О том, как затащить страну в мировую бойню. Нидермайер имеет такое поручение лично от кайзера. В миссии числится уже больше ста человек. Она облечена полномочиями от германского правительства и рейхстага на заключение военного и торгового соглашения с Афганистаном. Так что принижать значение обера не стоит. Германцы заманивают Хабибуллу перспективой создания Большого Афганистана, в который войдут территории из Индии и из Персии, населенные пуштунами. Надо, мол, только помочь Германии с Турцией выиграть войну. Лучший способ для этого – напасть на индийские земли, ударить в спину британцам. Они так дрожат за Индию, что подобное нападение смешает им все карты. Сипаи ненадежны, придется снимать с Западного фронта английские полки и посылать их спасать жемчужину короны. А в ней мусульманского населения, напомню, шестьдесят пять миллионов человек! Полыхнет исламское восстание – как его гасить? Согласно непроверенным сведениям, в миссии Нидермайера числятся известные инсургенты-индусы: Махендра Пратан и Мухаммад Баракатулла. Они там именно с целью поднять бунт!

– Удалось оберу склонить нашего самаркандца[91] к авантюрам? – продолжил улыбаться генерал.

– Не стоит надеяться на детские воспоминания эмира, – предостерег разведчик. – Султан-Ахмед-шах, к примеру, хорошо понимает русский язык. Говорить не может, но понимает. И что из этого следует? Да ничего.

Он перевел дух и ответил-таки на вопрос командующего:

– Афганистан для нас недоступен, точными сведениями мы не располагаем. Но пока миссия баварца топчется на месте, эмир боится ссориться с такими сильными противниками. Кроме того, Британия платит ему солидную ежегодную субсидию, терять которую жалко. Германцы тоже готовы раскошелиться, но они далеко, а Британская Индийская армия под боком.

Второе задание Оскара Нидермайера состоит в том, чтобы присоединить афганских мусульман к джихаду. Это уже поручение кайзеровского министерства иностранных дел. Конкретный автор идеи «джихада, придуманного в Берлине» – известный востоковед, путешественник Макс фон Оппенгейм. Он личный советник Вильгельма по восточной политике. Но у нынешнего газавата имеются сложности; наверняка вы все в курсе.

– Расскажите про сложности, – потребовал Юденич. Он слушал своего подчиненного с интересом. Наверняка командующий многое знал из того, что сообщал Николка, но, возможно, хотел проверить некоторые сведения.

Поручик был вынужден несколько отвлечься от главной темы:

– Джихад также любимая идея Энвера. Еще во время войны в Ливии в тысяча девятьсот одиннадцатом году он увидел, как здорово воюют за веру тамошние арабы-мусульмане. Лучше, чем турки! И он решил объединить эти два великих народа на почве единоверия. Старый добрый панисламизм: турецкий султан – халиф всех правоверных. Тогда полыхнет и во Французской Северной Африке (двадцать миллионов мусульман), и в британских колониях (как уже сказано, шестьдесят пять), и в русском Туркестане (это еще двадцать миллионов). Сильный ход! Проблема в том, что священную войну прежде объявляли всем неверным без разбора. Чохом. А тут темным фанатикам нужно как-то объяснить, что неверные бывают разные: есть враги, а есть друзья. Имея в виду германцев и австрийцев. И одних надо убивать, а других поддерживать. Такая закавыка попалась идеологам ислама впервые.

Чтобы ее разрешить, тридцатого октября прошлого года в Стамбуле сошлись двадцать девять крупнейших исламских правоведов. Они выработали пять фетв – правовых заключений, разрешающих такой необычный джихад. Потом их санкционировал Мехмед Пятый Решад. Далее фетвы были представлены главным политическим, военным и религиозным деятелям Османской империи на секретном заседании первого ноября. И лишь после этого были зачитаны от имени султана толпе фанатиков у стен мечети Мехмеда-Завоевателя. Так была объявлена война неверным.

Поручик опять глянул на карту:

– Короче говоря, миссия германцев в Кабуле пока представляет опасность гипотетическую. Там сильны британцы, надеюсь, они нас предупредят. А вот в Персии все иначе. Вылупились и творят что хотят сразу три немецких консула. Один, знаменитый Васмус, бывший консул в Бушире, изводит бриттов. Да так, что они волосы на себе рвут, а поделать с ним ничего не могут.

– Отчего не могут? – встревожился Юденич.

– Уж больно ловок, шельма, – ответил за поручика подполковник. – Платит за все золотом, окружен поэтому друзьями, которые предупреждают об опасности.

Николай дал Драценко высказаться и продолжил:

– Не только в золоте объяснение его успеха. Вильгельм Васмус – талантливый человек, импровизатор и хорошо знает Восток. Цитирует наизусть чуть не весь Коран, исполняет обычаи адата. Даже женился на туземке, дочери одного из племенных вождей! Но бог с ним, он на юге, далеко от нашей русской зоны; пускай с ним нянчатся дяди с той стороны Канала. На нашем севере имеются два своих консула, которые тоже дают нам прикурить. О них и будем думать в первую очередь.

– Вы имеете в виду Шёнемана и Цугмайера? – уточнил Штейфон.

– Точно так, Борис Александрович.

– Но ведь Персия как держава совершенно лишена самостоятельности, – заговорил Юденич. – Русские с англичанами полные в ней властители: мы на севере, они на юге. Как же получается, что какие-то германские агенты мутят воду и еще не сидят в зиндане?

Лыков-Нефедьев покосился на старших офицеров: не желают ли они ответить на вопрос командующего? Но Драценко сразу же заявил:

– Николай Алексеевич, давайте вы. Для нас с Борисом Александровичем Персия – второстепенный театр военных действий, мы не столь компетентны.

– Однако я убыл оттуда еще в сентябре, а сейчас начало апреля. И тоже отстал от новостей.

– Но ведь следили за ними, правда? – насел Штейфон.

– В той мере, в которой позволяли обстоятельства. Сидя в здании вокзала в Сарыкамыше и считая, сколько в подсумке осталось патронов, трудно наблюдать за тегеранскими ветрами…

Юденич пресек спор одним жестом, и поручик заговорил опять:

– Шахская власть является во многом номинальной. Она существует только в столице, и то с оговорками. Кочевые племена плевать на нее хотели. Все в Персии решает военная сила главных народностей. А каджары – племя, из которого вышла шахская династия – сегодня слабо. Те же белуджи, курды, шахсевены или туркмены успешно с ними спорят.

– Но, помнится, для укрепления власти была создана жандармерия, в которой правят шведские офицеры.

Поручик не стал стесняться:

– Эх, Николай Николаевич, лучше бы не было тех шведских жандармов! Они же все настроены прогермански. Мы своими руками создали враждебную нам силу.

– А Персидская казачья бригада?

– Бригада – самое сильное оружие в руках Султана-Ахмед-шаха. Но, во-первых, с оружием надо уметь обращаться. А мальчишке всего семнадцать лет, и советники крутят им как хотят. Во-вторых, эскадроны Шахской казачьей бригады разбросаны по крупным городам, для поддержки правящих там губернаторов. И кулака уже нет, а есть растопыренные пальцы…

Юденич настойчиво лез в детали:

– В той бригаде правят русские офицеры. Значит ли это, что ее нижние чины исполнят любой приказ, исходящий от командира?

– Разумеется, не любой, – ответил поручик. – Надо, чтобы приказ исходил от Его Величества шаха. Наши офицеры несут службу исправно, и дисциплина на высоте: казачья бригада – самое стойкое, управляемое, хорошо вооруженное и хорошо обученное подразделение всей персидской армии. Однако если война придет в Тегеран, да еще под видом священной, то есть как джихад… я бы особенно не надеялся на тех «казаков».

– Понятно. Продолжайте о дезинформации. Как вы видите ее технически?

Чунеев опять зашелестел листками подготовленного доклада:

– Я окружаю одного из буйных германских консулов своим наблюдением. Люди для этого имеются. Мы внедряем в состав их выявленной агентуры несколько моих помощников. И те находят для шпионажа русского офицера. Продажного, беспринципного, ну, полного негодяя… Офицер тот обязательно должен служить в большом штабе, чтобы иметь доступ к стратегической информации. Как минимум в бригадном, а лучше в дивизионном. Значит, о нашей операции придется известить начальника той дивизии.

Юденич подумал и неохотно кивнул:

– Вы правы, хоть расширять круг осведомленных людей очень не хочется. Но сейчас в Персии всего две наших дивизии – Кавказская кавалерийская генерала Шерпантье и Четвертая Кавказская казачья генерала Чернозубова. Какую выбрать?

Лыков-Нефедьев сразу дал ответ:

– Казачью. Сами знаете – дивизия Шерпантье элитная, ее называют полугвардейской. Какие полки! Нижегородский, Тверской и Северский драгунские, цвет армейской кавалерии. В такой дивизии найти «изменника» трудно, никто нам не поверит. Да и сам Густав Класс Роберт Шерпантье… как бы это помягче сказать… не годится для секретных операций.

– Это почему же? – обиделся за генерал-лейтенанта генерал от инфантерии.

– Характером не вышел, – влез в разговор Драценко. – Самодовольный барин, который по-русски говорит с гвардейским прононсом. Пытается походить на Воронцова-Дашкова, важничает, высокомерен, при этом не очень умен… Я присоединяюсь к мнению Николая Алексеевича – лучше иметь дело с Чернозубовым. Казак, хитрый, опытный, командовал Персидской Его Величества шаха бригадой, знает страну. Да и предателя в кавычках у него подыскать легче.

– Быть по сему, – согласился Юденич.

Поручик продолжил:

– Второй осведомленный в секретной операции будет тот самый офицер, который сыграет роль негодяя. То есть знать всю правду будут шестеро.

Разведчики вздохнули:

– Увы, деваться некуда. Что знают двое, знает свинья. У нас шестеро – опасность утечки велика.

Командарм свел пальцы в кулак:

– Шкуру спущу!

Чунеев продолжил:

– Тут сложный момент. Мы портим человеку репутацию. Ведь шпионы, прежде чем пойти на вербовку, обязательно соберут справки на этого офицера. Если он окажется чистым, как альпийский снег…

Надолго повисла тишина. Поручик поднял очень сложный вопрос. Русский офицер по определению человек чести. Не все они, конечно, таковы на деле, исключений множество, однако тут придется человека порядочного перелицовывать в мерзавца. Публично. Так, чтобы его моральные изъяны были на слуху!

– У вас есть кандидат на эту роль? – спросил Драценко.

– Нет, Дмитрий Павлович. Надо ехать туда, искать подходящего. Если он находится в строю – перевести в штаб дивизии. И начать лепить из него подходящего для шпионов кандидата на вербовку. Сложная задача… Человек сам себя спускает в выгребную яму. Это подвиг, на какой способны немногие. Я бы сыграл нужную роль, но уже засвечен, мне германцы не поверят.

Юденич подытожил:

– Сидя здесь, вы нужного человека не найдете. Поезжайте в Персию, ищите там. Поручаю вам известить под большим секретом Федора Григорьевича[92], пусть тоже помогает. Больше никому ни слова!

– Слушаюсь!

Глава 7

В Персии

Николка вернулся в Персию в середине апреля и лишь к началу августа смог подготовить все для большой дезинформации. Первым делом он нашел убедительного кандидата в предатели, что оказалось очень трудно. Тщательно перебрав немногочисленных здесь русских офицеров, разведчик остановил свой выбор на сотнике Адриане Гнатченко.

Это был человек непростой судьбы. Отец его, войсковой старшина Кубанского казачьего войска, был отдан под суд за преступления по службе. Сын как раз заканчивал учебу в казачьей сотне знаменитого Николаевского кавалерийского училища, поставщика лучших кадров в русскую конницу. Адриан шел в числе первых, но несчастье с отцом надломило сына. Он быстро скатился в конец списка и вышел в заурядный полк, несущий службу в Забайкалье.

Когда началась Великая война, Гнатченко состоял в чине подхорунжего. После мобилизации для пополнения рядов стали формировать добровольческие части из элементов, какие в армию в мирное время не взяли бы никогда. В числе прочих народилась печально знаменитая Маньчжурская добровольческая конная сотня и была послана на Кавказский фронт. Личный состав в ней был такой, что все воинские начальники старались поскорее избавиться от сотни. Острили, что действительную службу добровольцы проходили на Сахалине (то есть на каторге), а повторительные сборы – по всей тайге… А тут еще маньчжурцев объединили в один отряд с Екатериноградским отдельным пехотным батальном, который до войны являлся дисциплинарным. В Кавказской армии батальон прозвали конокрадским, поскольку вчерашние штрафники были горазды на любое воровство.

В таком лихом отряде Адриан провоевал до января, получил ранение и чин сотника. В награду за службу со всяким сбродом он был переведен в 1-й Полтавский полк Кубанского казачьего войска, и сразу на должность полкового адъютанта. Полк входил в 1-ю бригаду той самой 4-й Кавказской кавалерийской дивизии, которой командовал Чернозубов.

Дивизии пришлось отражать весеннее наступление турецкого Экспедиционного корпуса под командованием Халил-бея, дяди Энвер-паши. Бей печально прославился своей жестокостью по отношению к армянам. В его корпус вошли две сводные пехотные дивизии, сформированные из числа пограничников и жандармов, усиленные курдской иррегулярной конницей. Все эти вояки имели большой опыт войны в горах и представляли значительную силу. Они нанесли удар в общем направлении на русские города Елисаветполь и Баку, двинувшись к государственной границе.

Тут очень вовремя для нас вспыхнуло восстание армян и айсоров в окрестностях озера Ван, в тылу у корпуса. И Халил-бею пришлось направить на его подавление одну из своих двух дивизий. А Чернозубов, наоборот, получил подкрепление – 3-ю Забайкальскую казачью бригаду. Он атаковал ослабленного противника и выгнал его обратно за турецко-персидскую границу. После этого боевые действия на территории официально нейтральной Персии затихли. Противостояние перешло из активной фазы в тайную войну разведок и диверсионных отрядов.

Чунеев выдержал несколько жарких разговоров: сначала с Гнатченко, потом с Чернозубовым и затем с ними обоими. Их крайне возмутило то преступление, которое поручик придумал с целью очернить сотника. Дело в том, что, по положению, конь и седло убитого в бою казака остаются в собственности полка. На войну казак идет на своей лошади, со своим седлом, холодным оружием и перечнем снаряжения согласно арматурному списку. В случае выбытия его из строя полк отсылает его семье 250 рублей за лошадь и 38 рублей за седло. Всеми этими расчетами ведает полковой адъютант.

После майских боев 1-й Полтавский лишился 156 казаков – офицеров и нижних чинов. Трое были демобилизованы по ранению, остальные погибли. Таким образом, казна должна была направить вдовам и калекам в тыл 41 808 рублей. Святые деньги! Конь и седло – важнейшее имущество для любой казачьей семьи. И вот сотник Гнатченко их украл и проиграл в карты…

Дело доходило до крика, причем споры шли в чистом поле, без посторонних, чтобы никто не подслушал. Сотник матерился и орал:

– Да как же мне жить после такого? Сроду в Кубанском войске не случалось подобного сраму!

Генерал, донской казак из станицы Нижне-Чирской, добавлял:

– И в Донском тоже!

Поручик им отвечал:

– Мы с вами на Востоке. Не мне говорить, сколько тут хитрых и наблюдательных людей. Ложь должна быть страшной, преступление – отвратительным, иначе не поверят.

– Но почему именно я? – почти рыдал сотник.

– Адриан Евграфович, нету никого лучше вас. Отец, извините, сидел в арестантских ротах за казнокрадство. Вы служили с маньчжурцами, от которых до сих пор весь Кавказ дрожит.

Чернозубов, хоть и окончил Пажеский корпус, бранился виртуозно. Он предложил заменить кражу святых денег посягательством на артельные суммы сотен. Тоже ведь некрасиво! Николай объяснял:

– Такие посягательства сразу становятся известны. А деньги за коней и седла идут в станицу полгода. Наш нечистоплотный адъютант проиграл их вчистую и теперь ищет, где взять сорок тысяч покрыть лихоимство. Сумма огромная. Вот готовый кандидат на вербовку в шпионы! Шулер, который его нагреет, будет мой человек. Он сообщит агенту Шёнемана, что имеется офицер из штаба, которому или стреляться, или продаться врагу… Лучше мы ничего не придумаем, а времени уже остается мало. Адриану Евграфовичу придется временно пожертвовать репутацией. На благо Родины.

Казаки продолжали спорить, и Чунеев послал шифротелеграмму напрямую Юденичу. Тот ответил кратко: «Сделать, как придумал Лыков-Нефедьев». После этого споры прекратились, разведчики начали готовить операцию.

Тут предстояло много трудностей, но помогли сами тевтоны. Получив отпор на поле боя, они решили отыграться в тылу. Германский резидент Вильгельм Шёнеман объявил себя консулом кайзера в Керманшахе. Самовольно, без согласия Тегерана! Правительство отказало ему в экзекватуре[93]. Но консул-разбойник арендовал в городе дом, поднял над ним германский флаг и приступил к своим обязанностям. Которые заключались главным образом в том, что он вербовал фидаев[94], подкупал племенных вождей, снабжал их оружием и патронами, вел разведку.

В соседнем Кермане появился второй консул-самозванец Цугмайер. Губернатор Кермана Сардар Заффар получил приказ из столицы не впускать немца. Однако тот приехал во главе банды из 35 головорезов и спокойно поселился на главной улице. Такие же миссии без экзекватуры вскоре появились в Фарсе и Исфагане. В последнем неизвестными был убит русский вице-консул фон Кавер. Хотя все знали, кто это сделал и по чьему приказу…

Весь прилегающий район в итоге превратился в германский протекторат. Туда хлынули караваны с оружием и золотом. Шёнеман выгнал из Керманшаха русского консула барона Черкасова и английского – Макдуэля. За компанию с ними вылетел с места и русский военный агент полковник Кирсанов. Следом убежали отделение Британского Имперского банка и эскадрон шахских казаков.

Русские с англичанами вскоре отважились вернуться под нашим конвоем, но доехали только до Гамадана. Шёнеман подкупил вождя луров Назар-Али-хана, и тот сдал ему в аренду 400 вооруженных всадников. Немец занял с ними город Сагнэ, стоящий на пути к Керманшаху, и послал оттуда ультиматум губернатору Фараджолле-хану с требованием не пропускать дипломатов. Чиновник запросил Тегеран, там ответили: оказать русским и англичанам полное гостеприимство, а немца послать к шайтану! Но когда те приехали в городишко Кенговар, что рядом с Сагнэ, их миссию блокировали луры. Здание миссии подверглось обстрелу, один русский пограничник из состава конвоя был убит и один ранен. Консулы оказались в осаде. Наглый михель заявил им через Фараджоллу-хана, чтобы убирались подобру-поздорову. Он не хочет их убивать только из человеколюбия, пусть ценят его доброту… А то будет как с фон Кавером! Шахская власть показала свое полное бессилие перед германо-турецкими интригами.

Показательно, что лурам помог справиться с русским конвоем отряд персидской жандармерии под началом шведского полковника Чальстрема.

Вся страна гудела как пчелиный улей; назревали кровавые события. Из Турции совершенно открыто шли караваны с оружием вплоть до Тегерана. Посол Германии принц Генрих XXXI Рейсский раздавал его своим резидентам, а те вербовали отряды из фанатиков для нападения на русские и английское войска.

Правой рукой посла в деле шпионажа стал военный агент Германии в Персии граф Ганс Вильгельм Александр фон Каниц. Аристократ, разведчик, востоковед, авантюрист – все в одном лице. Граф поселился в Исфагане, древней столице государства, и сколотил там мощную агентурную организацию, протянувшую свои щупальца аж до Сибири. В частности, именно оттуда бежали немецкие и австрийские пленные и через русский Туркестан попадали к своим. «Тешкилят-и-Махсуса» сумела даже организовать побег из Иркутска в Китай командира 9-го корпуса Исхана-паши, сдавшегося под Сарыкамышем! Чины поменьше не возвращались в свои части, а становились военными инструкторами фидаев. В окружении фон Каница собралось уже больше сотни таких беглецов в офицерских и унтер-офицерских чинах.

Оскару Нидермайеру тоже удалось отличиться. Его агенты подняли восстание в Индии, в стране мохмаданов. Около Сафизкора произошел бой, в котором участвовало 10 000 мусульман. Они проявили большую решительность. Британцы потеряли 3 офицеров убитыми и 4 ранеными, а сипаев погибло почти сто. Еще полсотни пропало без вести – то ли дезертировали, то ли угодили в плен. Казалось, вот-вот полыхнет по всему Индостану…

Напуганные русскоподданные бросились в Казвин, где стоял наш гарнизон, и спрятались под его защиту. Люди шли со всего севера страны, бросив пожитки. Большей частью это были этнические кавказцы, но хватало и русских: торговцы, служащие наших учреждений, миссионеры. Туда же начали стекаться и персы, с целью пограбить богатую добычу. Правда, для этого нужно было сначала победить казаков.

В такой нервной обстановке Николай Лыков-Нефедьев начал свою секретную операцию. Сперва сотника Гнатченко перевели из полковых адъютантов в штаб 4-й Кавказской казачьей дивизии офицером для поручений. Через две недели подключился лучший помощник разведчика, его резидент в Казвине Кербалай Али-Абас. Известный торговец, знаток Корана, участник религиозных диспутов был известен в городе твердой верой.

Как и полагается восточному торговцу, Али-Абас не брезговал никакими доходами. В частности, он слыл отменным карточным шулером. И охотно согласился стать доверенным лицом Юсуфа Халем-бека, агента-вербовщика Шёнемана. Юсуф действовал под легендой владельца мануфактурного магазина. Германская агентура орудовала не скрываясь, и ее нетрудно было опознать.

Вскоре купец пришел к магазинщику и показал толстую пачку русских банкнотов:

– Смотрите, как мне повезло! Штабной офицер позавчера напился и проиграл мне в притоне Одноглазого Фатхада сорок тысяч рублей. Это десять тысяч туманов!

– Откуда у простого офицера такие средства? – удивился магазинщик. – Что-то тут не то. Деньги-то настоящие?

– Я сам сперва сомневался. Потом поговорил с его денщиком и узнал много интересного. Еще кое с кем пошушукался… Все просто: этот офицер – вор, причем потомственный; его отец сидел в русской тюрьме за казнокрадство. А тут еще война, возможность легкой наживы. Но бедняга влип: деньги скоро придется сдавать в полковую казну, а их нет! Чуете, уважаемый, куда я клоню?

– И как зовут того беднягу? – небрежно поинтересовался Халем-бек.

Али-Абас не дал себя провести:

– Прежде чем я вам его назову, давайте сначала договоримся: сколько я получу за наводку?

– Это зависит от того, что там за человек. Надо же собрать о нем справки. И не так, как вы, у денщика, а по-настоящему.

– И что? – не понял купец.

– Дабы их собрать, нам нужно знать имя.

Двойной агент «задумался», потом нехотя согласился:

– В ваших словах есть резон. Но меньше ста туманов – если все окажется в порядке – с вас взять никак нельзя. Ведь штабной!

– Я поговорю с начальством. А теперь имя.

– Сотник Адриан Гнатченко, офицер для поручений в штабе русской казачьей дивизии. Проживает возле медресе Гаюн. Денщика зовут Федор, и он пьяница.

Агент-вербовщик записал данные, потом взял у собеседника деньги и не поленился все их пересчитать и проверить – не фальшивые ли. Почмокал завистливо губами: вот же повезло человеку! И выпроводил агента.

Уже на следующий день Адриана взяли в проследку. Агенты съездили в 1-й Полтавский полк и поговорили там с фуражирами и солдатами нестроевой роты. Им дали понять, что бывший адъютант – человек с гнильцой. Затем перс, поставляющий в дивизию мясо, дал взятку писарю, чтобы посмотреть в формуляр нового офицера для поручений. Писарь – татарин из Касимова – взял десять рублей и показал единоверцу бумаги. Однако потом татарина заела совесть, он пришел к начальнику штаба и покаялся. Тот сообщил Чернозубову, но генерал отмахнулся…

Так прошла неделя. Сотник каждый вечер ходил в один и тот же кабак и там с мрачным видом напивался в одиночестве. И наконец однажды к нему подсел туземец и на приличном русском сказал:

– Я знаю, как вам помочь.

– А? Ты кто? – зло спросил сотник.

– Я знаю, как вам помочь, – повторил незнакомец.

– К черту! Мне уже нельзя помочь. Ах я, пропащая башка…

– А вот и нет, Адриан Евграфович, помочь можно. Вам нужны сорок тысяч.

– Откуда знаешь? – отстранился офицер. – Хотя… понятно. Нет, я сейчас позову патруль, и ты объяснишь там свои слова.

– А вы потом застрелитесь? – ехидно парировал перс.

– Не твое дело!

– Умнее будет выслушать меня и подумать.

Казак осекся, затем осмотрелся. Вокруг мирно сидели туземцы и пили чай. Других русских, кроме него, в заведении не было.

– Не бойтесь, если ваши пойдут, мне скажут.

– Даже так? Однако!

– Меня зовут Юсуф Халем-бек. Я богат и люблю иногда делать добрые дела. Вот, узнал о вашем несчастье и решил поддержать…

Сотник зарычал:

– За дурака меня держать не надо. Переходи к делу.

– Как угодно. Вы украли из полковой казны десять тысяч туманов. Это ваше жалованье за одиннадцать лет службы. Правильно мы подсчитали?

– Вы – это кто? – спросил Гнатченко уже без раздражения.

– Патриоты. Вы ведь находитесь в чужой стране, а ведете себя как хозяева. Многим из нас это не нравится.

– А быть турецким шпионом вам нравится?

– Мы с османами одной веры, – с достоинством ответил перс. – И вообще, перестаньте меня задирать. Я ваш единственный шанс вывернуться, ведите себя повежливей.

Сотник долго молчал, гонял по скулам желваки; было видно, что он весь на нервах. Потом обмяк:

– Я вас слушаю, уважаемый Халем-бек.

– Так-то лучше. Уважаемый Адриан Евграфович… Когда надо отдать сорок тысяч рублей в полк?

– Через два месяца край. Лучше раньше.

– Сколько у вас имеется своих?

– Три тысячи сто восемьдесят рублей. Вот расплачусь за выпивку, останется меньше…

– Значит, надо найти остальные?

– Точно так.

Туземец вынул из кармана толстую пачку русских банкнотов и потряс ими:

– Мы можем договориться прямо сейчас.

– Откуда я знаю, что не контрразведка вас подослала? – резонно спросил сотник, а сам не отводил взгляда от денег.

– А вам есть что терять? – парировал Халем-бек.

Казак повесил голову. Вербовщик опять заговорил мягко, вкрадчиво:

– Здесь три с половиной тысячи. Ответите на мои вопросы, и деньги ваши. Никто об этом не узнает. А если договоримся о длительном сотрудничестве, то и весь долг погасите. Вместо пули в сердце…

Гнатченко выпрямился, уперся локтями и смотрел теперь прямо в глаза вербовщику:

– Давайте попробуем.

– Давайте. Какими вопросами вы занимаетесь в штабе дивизии?

– Э-э… По сути, я правая рука начальника штаба полковника Гибер-фон-Грейфельфейса. Оперативные планы, отчеты в штаб армии, заведование личным составом…

– А разведка?

– И разведка тоже.

Перс некоторое время разглядывал русского, будто не решался его о чем-то спросить. Наконец заговорил опять:

– Какие планы у вашего командования? Скажем, до зимы.

Сотник сдвинул брови:

– Пока планы такие, что будем стоять здесь. Англичане просят помощи, они боятся за свою «жемчужину» и просят создать завесу между Турцией и Индией.

– Завесу? Поперек всей Персии? Разве такое возможно?

Казак попросил еще водки, и чекушка была ему тут же принесена. Он выпил немного и сразу перешел к делу:

– Вы же знаете, уважаемый Юсуф, что мы с ними поделили вашу державу на три части. Север наш, юг ихний, а посередине нейтральная зона. Черта разграничения проходит от турецкого города Ханекена через ваш Иезд к селению Зюльфагар на афганской границе.

Вербовщик кивнул в знак согласия. Сотник продолжил:

– Велено подготовить линию связи с англичанами. От Каспийского моря к Персидскому заливу.

– Через пустыню и враждебные вам племена?

– Британцы закроют свою половину, а мы через нейтральную зону протянем казачью летучую почту. Еще есть искровой телеграф.

– Так, понятно. Что еще имеете рассказать?

Гнатченко вошел в роль и говорил теперь веско, выбирая слова:

– Еще начальство обеспокоено беспорядками вокруг Казвина. Решено…

Тут он перешел на шепот:

– Решено ввести в Персию дополнительные войска. Они приплывут на пароходах в Энзели примерно к ноябрю.

– Очень интересно! – оживился шпион. – А много приплывет?

– Ну, часть попадет сюда по железной дороге, – поправился штабист. – Из России до Джульфы, потом своим ходом. Планами предусмотрено примерно десять тысяч штыков и сабель плюс артиллерия и броневики. С уже имеющимися силами получится корпус.

– Не зря я к вам подсел, – признался Халем-бек. – А кто будет командовать новым корпусом?

– Генерал-лейтенант Баратов. Грузин, настоящая его фамилия Бараташвили. Зовут так же, как и Юденича, – Николай Николаевич. Окончил академию Генерального штаба, за войну с Японией удостоен Золотого оружия. Начальник Первой Кавказской кавалерийской дивизии, которая и станет основой экспедиционного корпуса.

– Умный?

– Да. Хороший генерал, войска его любят. Даст он вам прикурить…

Перс дернул щекой, но промолчал. Русский продолжил:

– Задача корпусу поставлена такая: выбить германо-турок из Иранского Азербайджана и обеспечить левый фланг Кавказской армии на турецкой территории.

– А дальнейшие планы? Я имею в виду ту саму турецкую территорию.

– Этого я не знаю, – развел руками сотник. – Стратегическая информация, кто мне ее скажет?

– Надо узнать, – строго заявил шпион.

– Но как?

– Ваше дело как. Вам ведь нужны сорок тысяч рублей?

– Очень нужны. А теперь отдайте то, что вы показывали. На три с половиной тысячи я наговорил?

– Вполне. Как видите, все проще, чем кажется. Деньги сами идут к вам в руки, и не надо делать из этого трагедии. Пишите расписку.

Вербовщик протянул казаку пачку билетов. Тот пересчитал, посмотрел некоторые купюры на просвет и две из них забраковал:

– Ненастоящие, бакинские татары их делали. Замените.

Перс молча вынул другие, заменил, и Гнатченко разборчивым почерком накатал ему расписку. Он был мрачен, но спокоен; видимо, уже смирился со своим предательством и теперь думал, как извлечь из него побольше выгоды. Убрав деньги в карман, налил себе полный стакан водки и выпил одним залпом, без закуски.

Уходя, Халем-бей сказал:

– Спасибо, вы приняли правильное решение. Зачем стреляться, когда можно жить? Теперь ваше задание – быть в курсе всех планов русского командования. Особенно к концу года, особенно в отношении Турции, а не только лишь Персии. Поняли?

– Да.

Перс удалился. Русский допил чекушку и медленно направился к себе на квартиру. Там его принял денщик Федор Капуста, который на самом деле числился в служительской команде разведывательного отдела штаба Кавказской армии в унтер-офицерском чине.

– Как, ваше благородие? – спросил он.

Сотник ответил персидской поговоркой:

– В стенах есть дыры, в дырах есть мыши, у мышей есть уши.

– Да я все проверил, Адриан Евграфович, нету тут мышей с ушами.

– Точно? Смотри… Короче говоря, клюнули они. Три пятьсот заработал, вот! Податься, что ли, в настоящие изменники?

Офицер был нервно весел, но не пьян. Он сел на топчан, заложил руки за голову и сказал задумчиво:

– Лыков-Нефедьев оказался прав. Их интересуют наши планы на конец года. И не здесь, а в Турции.

– А вы?

– Николай Алексеевич велел отнекиваться. Знать не знаю, я человек маленький, мое дело сочинять отчеты в Тифлис. А то, если бы сразу все ему сказать, было бы подозрительно.

– Так и есть, – поддакнул опытный Капуста.

– Очень Юсуфа заинтересовало насчет экспедиционного корпуса Баратова. Тут пришлось сообщить много правдивых сведений.

– Так и так турки бы скоро все узнали. А вы доказали свою честность и полезность.

Сотник задумчиво трепал в руках пачку денег:

– Куда их девать, Федор? Как это у вас устроено?

– Средства казенные, ваше благородие. Сдадите их под расписку поручику Лыкову-Нефедьеву.

– А те сорок тысяч, что я будто бы проиграл в притоне Одноглазого Фатхада? Они тоже казенные? И Одноглазый – ваш человек?

– Фатхад действительно старший группы агентов-наблюдателей, – кивнул Капуста. – Деньги те вернулись в дело, они пущены во второй канал дезинформации.

И унтер-офицер рассказал сотнику очередную идею руководителя операции. Не довольствуясь одним Юсуфом, Николай решил продублировать ложные сведения, приготовленные для Берлина и Стамбула. Поручик разыскал в Тебризе того самого Нургалия Мирзабулу, о котором ему рассказал отец. Как выяснилось, высланный перс вел большую переписку аж с семью городами Российской империи. Видимо, это были условные адреса, то есть «почтовые ящики», владельцы которых уже доставляли корреспонденцию резидентам.

Вскоре в Тебриз приехал Кербалай Али-Абас. Он явился к порочному иностранцу. Передал пароль от казвинского отделения и сказал:

– Достопочтенный Нургалий, мне нужен ваш совет. Вот, взгляните.

И купец выложил толстые пачки русских денег.

– Ого! Богато живете, – усмехнулся шпион, но смотрел подозрительно. – Сколько здесь?

– Десять тысяч туманов.

– И какого рода совет вам нужен? Как их лучше вложить?

– Именно так, достопочтенный. Деньги опасные, за ними могут прийти.

– Кто?

– Русская контрразведка.

Мирзабула отстранился:

– Зачем же вы явились сюда? Хотите и меня втравить?

– Позвольте, я объясню. В Казвине есть русский офицер, служит в штабе дивизии, имеет отношение к военным секретам. Это законченный негодяй. Представляете, он присвоил деньги, которые казна должна была послать семьям погибших солдат!

– Такие негодяи самые полезные, – вставил собеседник, несколько успокаиваясь. – С ними проще иметь дело. Ну-ну?

– Зовут офицера сотник Гнатченко. Я маленько играю в карты и… в общем, никогда не проигрываю.

– Хорошее качество.

Ободренный Кербалай продолжил:

– Этот сотник и проиграл мне деньги, что вы видите. Казенные, конечно. В смысле украденные у мертвых солдат. Их скоро надо будет сдать обратно…

– Вот как! Да вы молодец, уважаемый господин Али-Абас. Штабной работник, и теперь у нас на крючке. Но насчет денег я не совсем понимаю. Это ваш, так сказать, военный трофей. Зачем вы привезли их сюда?

– Ну как же? Юсуф Халем-бек, вы должны его знать, получил от меня наводку на сотника и с тех пор прячется. Что они там задумали? Мне никто ничего не говорит. А если они с сотником не найдут общего языка? И он сдуру пустит себе пулю в лоб? Начнется служебное расследование, и могут выяснить, что офицер играл в карты. И продул мне крупную сумму. Что тогда?

– Так вы хотите…

– Да, уважаемый. Я хочу вложить свой, как вы изволили выразиться, трофей в хорошее коммерческое дело, но в другом городе. Чтобы русские дознаватели их у меня не нашли. Поможете найти такое дело в Тавризе? Десять процентов прибыли тогда ваши.

Однако Мирзабула словно бы и не слышал про издольщину. Он задумчиво протянул:

– Штабной офицер, которому нужно вернуть в срок большую сумму… Прекрасно. Но почему Халем-бек ничего мне об этом не доложил?

– Этого я не знаю. А вы, простите, начальник этому мошеннику?

– Именно что начальник! Вот черная душа. Хочет через мою голову донести наверх и получить отличие.

– Тогда я еще скажу: он должен мне сто туманов за то, что именно я так ловко подвел русского под вербовку. Без меня ничего бы не было. И вот вместо того, чтобы отдать долг, Юсуф прячется. Это непорядочно!

Резидент встал и протянул гостю руку:

– Приходите ко мне завтра после третьего намаза. Если все подтвердится, получите вашу сотню и мы обсудим, куда вложить трофей.

– Премного меня обяжете! До завтра!

На другой день Нургалий встретил казвинца весьма радушно и даже угостил дастарханом. Он заявил торжественно:

– Я проверил ваши слова, уважаемый, и получил подтверждение. Вот ваша премия.

– Благодарю вас.

– А теперь возвращайтесь к себе домой и выигрыш заберите. Опасаться вам нечего, сотник пулю в лоб пускать не собирается.

– Очень хорошо, вы меня успокоили, досточтимый Мирзабула.

– Дорогой Кербалай, на будущее, если у вас появятся еще такие полезные знакомые, сообщайте напрямую мне. Имейте дело с Халем-беком, он человек проверенный, но в важных случаях приезжайте сюда.

– Понял и намотал на ус. Я не повторю ту ошибку!

– И еще: к сотнику Гнатченко больше не приближайтесь. Его забрал себе турецкий Генеральный штаб. Особо важный источник! Никаких контактов. Увидите на улице – перейдите на другую сторону.

– Слушаюсь!

Глава 8

Задание Юденича выполнено

Армянский торговец средней руки Ашот Тер-Егизар-оглы мотался на своем муле по всей Северной Персии. Дела его, видимо, шли неплохо. На вопрос, где он пропадал полгода, молодой негоциант отвечал:

– Ай, не хочется и вспоминать. Подался в Турцию, думал, там люди богаче, обороты выше. А у них война началась. Едва меня аскеры не убили. Хотите, я вам шрам на ноге покажу? Пуля попала. Долго лечился, встало очень дорого. Между османами и армянами сейчас такие дурные отношения… Нет, уж лучше я буду торговать там, где не воюют.

К осени хитрый оглы, он же поручик Лыков-Нефедьев, создал крупную агентурную организацию. Она имела представителей в Тевризе, Тегеране, Исфагане, Мешхеде, Энзели, Маку и Хорасане. В Исфагане и Таббесе – двух главных центрах германского влияния – разведчик внедрил своих людей в немецкие и турецкие резидентуры. Сам он базировался на Казвин, где заведовал негласным разведывательным пунктом штаба Кавказской армии.

Поручик сумел также поучаствовать в успешной операции нашей разведки. В Тегеран прибыл новый военный агент Австро-Венгрии обер-лейтенант Вольфган Геллер. В Вене ему поручили организовать побеги военнопленных из концентрационных лагерей Русского Туркестана – там их скопилось более сорока тысяч. Геллер рьяно взялся за работу, но ничего сделать не успел. Николай выманил его через своего агента на охоту за город, где австрияка вместо фазанов поджидали наши казаки, чтобы вывезти в Тифлис…

В начале октября в Казвин приехал Драценко. Он был уже в полковничьих погонах.

– Николай Алексеевич, я прибыл обсудить нашу операцию с Гнатченко. Пора выводить ее на новый уровень. Турки верят сотнику?

– Думаю, что да, Дмитрий Павлович. Я очень тщательно готовлю информацию, которую он передает османам. Там почти все правда. Есть и настоящие секреты, которые приходится открывать, чтобы повысить фонды Адриана Евграфовича.

– Значит, уже надо начинать разговор про Эрзерум.

Поручик оживился:

– Мы готовы.

Полковник счел нужным пояснить:

– Вся переписка Мирзабулы с Россией теперь просматривается. Он действительно крупная фигура в их секретной службе. Слуга двух господ: резидент и турок, и германцев. Ловко вы с вашим отцом подцепили этого негодяя. Ведь все началось с Алексея Николаевича Лыкова. Я никогда его не видел, но генерал Таубе, патриарх русской военной разведки, рассказал, когда я наведался в Ставку… Он ведь сыщик, ваш отец?

– Да, и очень хороший, – уточнил Николай.

– Знамо дело, что хороший, если усмотрел в ресторане двух германских шпионов! Одного, Веделе, задержали, он сейчас отбывает каторгу в Александровском централе. А второго, Главанакова, не успели. Московские полицейские случайно раскрыли кассу ссуд, в которой торговали краденым. Владельцем кассы числился Мирзабула, а настоящим был тот самый Главанаков. Который успел скрыться. Сыщики в этом не стали разбираться, перса выгнали из страны навечно. А шпионская линия осталась невыявленной. Статский советник Лыков вернул дело на дознание и установил местонахождение негодяя, кличка ему Пашка Бравый. Спустя время выяснилось, что резидентура германцев в обеих столицах сохранилась. Мирзабула руководит ею отсюда, а Главанаков важное лицо там. Его нарочно не арестовывают, чтобы наблюдать за сетью. Ну, что в Петрограде, нас не касается, а вот что творится здесь… Нургалий Мирзабула опасный враг. Знаете, что он был помощником самого Сулеймана Аскери?

– Знаю.

– Кто такой Аскери, тоже знаете? – уточнил Драценко.

– Да, конечно. Руководитель «Тешкилят-и-Махсусе». Ярбай[95]. Доверенное лицо Энвера-паши, энергичный, смелый. Воевал в Ливии, занимался подготовкой джихада среди арабов. Но потом ему поручили отбить у англичан Басру. Дело не выгорело, и амбициозный Сулейман застрелился.

– Все верно. Так вот, Мирзабула, являясь крупной фигурой, хорошо подходит для вброса дезинформации. А с ней надо торопиться. Как вы знаете, в Галлиполи наши союзники увязли. Десант высадили, а продвинуться от узкой полоски берега не могут. Австралийцы и новозеландцы несут большие потери. Все штурмы высот турками отбиваются. Принято решение эвакуировать десант, пока его весь не перебили. Это еще не все. Болгария вступила в войну. Сербию скоро загонят за Можай. Тогда у немцев появится возможность снабжать Порту оружием и военным снаряжением по железной дороге. Понимаете, куда клонится наше дело?

– Понимаю, Дмитрий Павлович.

– Боюсь, что не совсем, Николай Алексеевич. На Западном фронте союзников позиционная война с огромными потерями с обеих сторон. На нашем фронте – Великое отступление. Как только союзники уберутся из Дарданелл, лучшие корпуса османов освободятся. Фракийские и константинопольские дивизии – самые сильные части низама. Да еще они будут воодушевлены победой над англо-французами. Энвер-паша собирается послать их на Кавказский фронт весной следующего года. Вот важнейший для нас вопрос!

Полковник даже вскочил и начал нервно бегать по комнате туда-сюда:

– У нас всего несколько месяцев. Мы должны убедить противника, что сидим в своих окопах и думать не думаем об Эрзеруме. Дезинформация, которую сотник Гнатченко передаст в неприятельские штабы, решит исход всей кампании в Закавказье! Или пан, или пропал… Если Третья и Пятая армии объединятся и двинутся на Тифлис и Баку, слабые силы Юденича могут не удержать фронт. А тут еще новый Верховный Главнокомандующий требует часть войск перебросить на запад, спасать положение. Придется отдать Двадцатую пехотную дивизию, одну из лучших…

– Как, кстати, вам этот новый главком? – полюбопытствовал Лыков-Нефедьев.

Тема была жареная. В конце августа государь сместил великого князя Николая Николаевича с его поста и сам встал во главе армии. В рескрипте на имя отставника он так мотивировал замену: «Усиливающееся вторжение неприятеля с Западного фронта ставит превыше всего теснейшее сосредоточение всей военной и всей гражданской власти, а равно и объединение боевого командования с направлением деятельности всех частей государственного управления в одних руках». Николай Николаевич поехал в Тифлис и сменил престарелого Воронцова-Дашкова, возглавив и наместничество, и армию. Фактически это была ссылка.

Поступок Николая Второго поверг всех, кто умел думать, в шок. Война делается все страшнее, потери растут, недовольство населения усиливается. Снарядный голод, перебои с продовольствием, транспортный коллапс, массовое дезертирство, сотни тысяч беженцев, обесценивание рубля… И в таких условиях венценосец, без военного опыта и кругозора, подверженный влиянию темных сил, возложил на себя руководство армией! Самоубийственный шаг, ведь теперь все неудачи – а их будет только больше – лягут на репутацию государя, а не на его генералов.

Драценко посмотрел кисло и ответил:

– Дело дрянь, почтенный Егизар. Летим в пропасть полным ходом.

– И как быть?

– Служить, как же еще?! Делай что должен, и пусть будет что будет. Мой девиз, и вам советую взять такой же.

– Но каков хоть великий князь? – настоял поручик. – Каков новый главковерх, я догадываюсь…

– С ним служить можно, он хотя бы человек военный. Но обижен, конечно. Как вошел в новую должность, так с тех пор и сердитый. Только нашему Юденичу наплевать на его сердитость. Воюет-то на самом деле он.

По новому положению, великий князь теперь именовался главнокомандующим Кавказской армией, а Юденич – просто командующим. Два медведя старались ужиться в одной берлоге. Конечно, вчерашнему всесильному повелителю страны в Тифлисе было скучно и мелко. В условиях войны роль и полномочия главковерха превышали царские. И царица убедила своего малодушного супруга, что такая ситуация опасна для него. Не видно народу самодержца из-за Николая Николаевича! Как бы тот не зазнался, не полез на трон! В этом и была истинная причина замены. Умные об этом догадывались, остальные недоумевали.

– Делай что должен, и пусть будет что будет… – повторил с тоской поручик. – А что будет? Удержим ли мы Кавказ? А Россию?

Драценко доверительно перешел на «ты»:

– Николай, мы с тобой люди служилые, наше дело воевать. Исполнять приказы. Вернемся к нашим баранам, хорошо?

– Вернемся.

Полковник тронул ус:

– Как ты помнишь, переписку Нургалия Мирзабулы мы смотрим. Он сильно ставит на Адриана Гнатченко, считает его своей главной удачей. И указал «почтовому ящику» в Москве, что с сотником следует обращаться внимательно. А именно, с ним должен работать офицер, германский штабист, чтобы грамотно задавать вопросы и ставить задачи. Такого офицера наши противники уже нашли. Сейчас он пробирается в Казвин.

– Откуда, из Турции?

– Нет, – огорошил подчиненного начальник разведывательного отдела. – Из Читы!

– Поясните.

Драценко рассказал Николаю, что в Красноярске и Омске евреи-дельцы создали целую фабрику по изготовлению фальшивых документов, с которыми неприятельские военнопленные устремляются в бега. И у многих это получается. Чиновники Читинского областного правления (тоже сплошь иудейского закона) снабдили большую группу полонян бланками с печатями, выданными на имя беженцев, которые едут в Маньчжурию для свидания со своими семьями. Один бланк стоит 300 рублей. А в Мукдене при германском консульстве существуют тайные убежища по приему таких «беженцев».

Этим решило воспользоваться контрразведывательное отделение штаба Омского военного округа. Оно завербовало поручика австро-венгерской армии Хорвата и организовало ему побег. Сейчас поручик находится в нашей Закаспийской области, в городе Каахка, на границе с Персией, и скоро проберется в Ширван. С ним в паре следует капитан германского Генерального штаба фон Эстеррейхер, попавший в плен под Варшавой. Этого-то капитана князь Каниц и наметил в руководители Гнатченко. Пусть сотрудничают, надо только более тщательно составлять донесения Адриана Евграфовича, чтобы опытный штабист не заметил обмана. А у нашей разведки появится свой человек в окружении Каница – поручик Хорват.

Рассказав такие интересные новости, Дмитрий Павлович поставил подчиненному еще одну задачу. Командование Кавказской армии давно хочет установить прямую связь с британским экспедиционным корпусом в Месопотамии. Между русскими и англичанами лежит безводная пустыня, населенная племенем луров. Лыкову-Нефедьеву велено пройти этот опасный путь в образе негоцианта и составить карту местности. А также собрать сведения о ее обитателях. До селения Али-Гарби, где лазутчика будут ждать англичане, – 300 верст. Надо добраться туда живым и передать устное донесение начальнику разведки корпуса бригадному генералу Джону Уоррену. Письмо брать с собой нельзя – в дороге гонца могут обыскать.

– Когда выступать? – спокойно уточнил поручик. – Я там никогда не был, хорошо бы пару дней отвести на подготовку и изучение маршрута.

– Пару дней даю, но не больше, – ответил Драценко. – А теперь составим вместе важное донесение, которое сотник завтра должен передать германо-туркам.

Два разведчика принялись кулинарить. Сведения, переданные противнику, должны были усыпить его бдительность аж до конца зимы. Лишь в марте снятые с Дарданелльского фронта корпуса смогут сосредоточиться в Пассинской долине, чтобы ударить оттуда на Сарыкамыш и Карс. Зимой воевать нельзя, а осенью подготовить наступление они уже не успеют.

В таком донесении каждая запятая имеет особое значение. Его будут изучать опытные офицеры двух Генеральных штабов. Ничто не должно их насторожить. И разведчики написали следующее: «В Ставке принято решение перебросить на германский фронт дополнительные силы из состава Кавказской армии. Речь идет о Двадцатой пехотной дивизии. Возможно, ею не ограничатся, точными сведениями пока не располагаю. Корпусу Баратова ставится задача очистить западные останы[96] Персии от турецких войск, после чего присоединиться к левому флангу армии. Сосредоточиться в районе озера Урмия и не допускать проникновения противника в пределы шахской территории. Корпус скоро будет переименован в Седьмой Кавказский. Стратегические планы, судя по инструкциям из Тифлиса, предусматривают глубокую оборону до окончания зимы. Новый главнокомандующий армией великий князь Николай Николаевич обижен на государя, своего племянника, за смещение и настроен пассивно. Кроме того, войска измотаны, а качество прибывающих пополнений очень низкое. Меня обещают перевести из штаба Четвертой кавдивизии в штаб Седьмого корпуса. Дал предварительное согласие. Срочно нужны деньги, чтобы закрыть долг. Иначе вместо перевода в вышестоящий штаб попаду под суд!»

– Ну-с, двинем сотника наверх, – подытожил Драценко. – Эдак он у нас к концу кампании и до Тифлиса дойдет!

Полковник оправился в Энзели, чтобы сесть там на пароход до Баку. А Николай начал готовиться к опасной экспедиции на юг. Луристан был белым пятном на наших картах; что там делается, никто не знал. Племенной вождь Назар-Али-хан имел репутацию осторожного человека. По слухам, он старался держаться нейтралитета, не ссорясь ни с шахской властью, ни с турками. Вооруженная сила племени насчитывала 2 500 всадников – немного, но и немало. Как кочевники отнесутся к незнакомому торговцу-армянину, оставалось только гадать.

Перед отъездом Лыков-Нефедьев встретился с Гнатченко, вручил ему очередное донесение для противника и провел инструктаж. Операция по введению турок в заблуждение выросла в масштабах. Теперь о ней знали и Баратов, и его начальник штаба, и даже ряд офицеров Казвинского гарнизона. Скоро сюда прибудет германский капитан и начнет ковырять сотника на предмет правдивости его сведений. То, что Адриан Евграфович передаст сейчас, крайне важно. Ради этих нескольких фраз и задумывалась вся операция. Масштаб лжи такой, что нужно строго держаться выбранного курса. Донесение будут проверять и перепроверять десятки вражеских шпионов. Штаб армии по своим каналам тоже, разумеется, подпустит туману. Турки должны получить сведения о пассивных планах русских из нескольких источников. Канал Четвертой кавдивизии не единственный, но очень важный. И пускай сотник готовится к переводу в штаб Баратова.

Отпустив Гнатченко, поручик заперся в гримерном депо и начал перевоплощаться в Ашота Тер-Егизар-оглы. Ни парики, ни гримы тут не годились. В походе любой клей отшелушится.

Друзья Николая из дивизии Шерпантье – Гарри фон Курсель, граф Лев Де-Шамборант, князь Евгений Ширинский-Шихматов – не раз встречали на улицах Казвина негоцианта армянской наружности. И равнодушно проходили мимо. Потому что в этом человеке не было ничего от Лыкова-Нефедьева… Голос, походка, манера говорить – создавали цельный узнаваемый образ.

Разведчик подгрязнил себе ногти, переоделся в белье не первой свежести. Рассовал по вьюкам пять тысяч керанов[97], рекомендательные письма к негоциантам Каркоя, Амлы и Зорбатии, через которые ему предстояло ехать, и пачку векселей. В Персии векселя заменяли деньги, и возить их было безопаснее, поскольку разбойники такие бумаги не отбирали.

Уже ночью прибыл курьер корпусного оперативного телеграфа. Он принес экспресс, подписанный начальником штаба Кавказской армии Болховитиновым. В нем сообщались сведения, которые надо было устно передать бригадному генералу Уоррену. Также депеша ставила в известность, что британский пикет уже занял Али-Гарби и ждет поручика. Пароль для связи – «Гильгамеш».

Николай прочитал телеграмму, запомнил ее и тут же сжег. Утром он сел на мула и двинулся в путь.

Дорога на юг далась негоцианту нелегко. Луры оказались лихого поведения, мало в чем уступая куртинцам[98]. А тут еще они видели чужака впервые, и у них чесались руки пошарить в его хурджинах. Трижды Тер-Егизару-оглы приходилось упрашивать хозяев пустыни пропустить его к Басре. Без пишкеша[99], конечно, не обошлось. Помогло рекомендательное письмо от губернатора Казвина к губернатору Пушти-Кухи. Веселый приветливый купчик раздаривал на постах пачки турецкого табака. А еще задирал штанину и хвалился полученным ранением: вот как даются коммерческие сделки, когда идет война! Кочевники трогали пальцем свежий рубец, цокали и пропускали парня дальше.

Делая на своем муле примерно пятьдесят верст в сутки, разведчик проехал последовательно горы и пустыни. В Амле, где находилась ставка лурского правителя Назара-Али-хана, он пытался увидеться с вождем, но тот отмахнулся. Зато удалось за тысячу керанов получить еще одно рекомендательное письмо – от губернатора Амлы к торговому старосте Басры.

Смелый негоциант двигался на юг, ночуя в кишащих шабгязами чапар-ханах[100], а иногда и под открытым небом. Через неделю он оказался в Али-Гарби. Там стоял взвод сипаев под началом британского второго лейтенанта. Назвав офицеру пароль, секретный гость был сопровожден на берег реки Тигр. За русским пришло военное посыльное судно, которое доставило его в Басру.

Бригадный генерал Уоррен оказался представительным моложавым дядькой со сломанным носом боксера. Заслушав устное послание Болховитинова, он кивнул:

– Ваш английский лучше моего, поручик. Где вы так научились говорить?

– Язык мне ставил старый друг нашей семьи, который много раз бывал в Индии.

– Вот как? – удивился генерал. – Почему же мы его туда пускали? В прежние времена наши государства не были союзниками. Скорее – врагами.

– А вы и не пускали, – засмеялся связной. – Однако Виктора Рейнгольдовича это не очень занимало. Он пробирался куда хотел без вашего разрешения.

– Виктор? А как его фамилия?

Николка подумал-подумал и ляпнул:

– Барон Таубе.

Уоррен чуть не упал со стула:

– Вы знакомы с Таубе?

– Да я вырос у него на коленях, он близкий друг моего отца. Но вы-то откуда его знаете?

Англичанин полез в буфет и вынул початую бутылку виски и два стакана:

– Какая радостная весть! Друг Виктора! Откуда я его знаю, вы спросили? Да уж знаю… В тысяча восемьсот семьдесят восьмом году он сломал мне руку. Вот эту, правую. Я служил тогда адъютантом шефа Разведывательного департамента Британской Индийской армии. Был молод, силен, удачно боксировал. И решил, что справлюсь с русским шпионом. Попытался его арестовать, взяв для этого всего двух гуркхов. Это оказалось ошибкой. Солдатам он просто набил морду, а мне досталось больше всех[101]. Сколько лет прошло с тех пор… Я старик, он тоже не помолодел… Передадите ему привет от меня?

– Охотно, – согласился поручик. – Но только я не понял: он сломал вам руку, не дал себя арестовать. Вы провинились перед начальством. И теперь вспоминаете о своем противнике с такой симпатией?

– Выпейте со мной, – предложил генерал. – Мы теперь союзники, значит, должны напиваться вместе. А насчет того, что были противники, скажу вам так, молодой человек. Было, да сплыло, согласно вашей же поговорке. Потом, тридцать пять лет прошло! Пора забыть старые обиды. Как он там? Жив ли? Если жив, поди, тоже уже генерал?

– Точно так, генерал, только без руки.

– В бою потерял? – сочувственно спросил Уоррен.

– Да, на войне с японцами.

– Правую или левую?

– Слава богу, левую.

– Уж эта война с японцами… – вздохнул британец. – Я тоже был на ней, наблюдателем в их армии от нашего короля. Другим таким наблюдателем числился сэр Иэн Гамильтон. Как он смеялся над вашей армией! Неумехи, бездарные, безынициативные… А вот сейчас Гамильтону доверили командовать Дарданелльской десантной операцией, и он жутко обгадился. Так-то! Мудрый Клаузевиц говорил: воевать трудно. Смеяться над другими легко, а самому отвечать за жизни тысяч людей – гораздо сложнее.

Выпив по второй, разведчики как ни в чем не бывало отправились к командующему экспедиционным корпусом в Месопотамии генерал-лейтенанту Лейку Ноэлю. Тот тоже выслушал устное послание русских, после чего рассказал о своих планах взять Багдад.

– У меня восемнадцать аэропланов, – заявил комкор. – Но я боюсь использовать их для связи с вами. Пустыня и горы, а в них враждебные нам кочевники. В случае аварии пилотам угрожает гибель. Спросите у Юденича, нельзя ли установить живую почту с помощью казаков.

Поручик не удержался и задал каверзный вопрос, хотя делать этого не следовало:

– Вы полагаете, нашим казакам на земле ничего не угрожает? А чем они хуже ваших пилотов, которых вы бережете? Сто шестьдесят миль по адской местности…

– Но вы же прошли? – вывернулся Ноэль, осознав, что ляпнул бестактность.

– Прошел. И даже составил кроки маршрута. В голове, естественно; если бы луры нашли в вещах эти кроки, меня бы убили. А казаки не могут прикинуться негоциантами, им придется прорываться с боями. Может, все-таки искровой телеграф?

Ноэль вздохнул:

– Опасно. Вы в курсе, что немцы знают все ваши секретные шифры? Живая почта надежнее.

В результате стороны договорились, что координация необходима, но технику ее надо продумать. Николку отпустили, он погулял по Басре – когда еще сюда попадешь? – и отправился в гостиницу отдыхать. Тыловая база экспедиционного корпуса кишела военными. По большей части то были колониальные войска, собственно англичане встречались нечасто. Изобилие автомобильной техники резало глаз: как русские отстали от западных союзников… А еще пушки, броневики, канонерские лодки на мутных водах Шатт-эль-Араба[102].

Как ни хотелось разведчику принять в номерах ванну, он удержался от необдуманного шага. Ему предстоял обратный путь. И патрули на дорогах могут спросить: а что это у тебя такие чистые руки? Ты, случаем, не шпион?

Утром перед отъездом Лыкова-Нефедьева вызвали к генералу Уоррену. Тот протянул ему коробочку:

– Вот, примите от имени короля-императора Георга Пятого.

В коробочке был компаньонский знак орден Святых Михаила и Георгия.

Николай полюбовался наградой и вернул ее обратно:

– Не возьму. Меня за него зарежут на Чахардаольском перевале. Как я провезу орден через лурские пикеты?

Бригадный генерал со вздохом убрал коробочку в стол, вынул из кармана письмо:

– Тогда передайте это барону Таубе.

– Ваше превосходительство! За бумагу на незнакомом языке тоже не помилуют. Отрежут голову на всякий случай…

– Берите. Я написал его на фарси, и текст совершенно невинный.

Поручик пробежал письмо глазами и убрал в карман. Англичанин опять полез в буфет:

– Выпьем за то, чтобы вы благополучно вернулись к своим.

Разведчики хватили по порции, и англичанин вдруг рассмеялся:

– А вы знаете, что ваш друг семьи отбил у меня жену? Он не рассказывал?

– Отцу – возможно, а мне нет, ведь я для него был и есть ребенок.

– Ну не совсем отбил, – поправился Уоррен. – Арабелла тогда уже решила, что будет со мной разводиться. Она поплыла из Индии, где я тогда служил, на остров. К родителям – супруга делала так каждый год. Но из последнего отпуска уже не вернулась. И в Суэце познакомилась с бароном. Пароходный роман. Они после несколько лет встречались, правда, из этого потом ничего не вышло…

Он налил по новой:

– За нас, разведчиков! Мы особая корпорация, закрытый клуб, как хотите назовите. И должны уважать друг друга. Так что я не в обиде, что тридцать пять лет назад ваш барон сломал мне руку. Мог ведь и убить. Я, когда навел справки, понял, что легко отделался.

Лыков-Нефедьев отправился назад без ордена. Его действительно обыскивали в пути, осторожность была кстати. Дорога пролегла другим маршрутом: через Дебалу и Осман-Абад. Купца немного пощипали на перевалах, но в целом он путешествовал удачно.

Когда в начале ноября поручик оказался в Казвине, то узнал две новости. Сотник Гнатченко перевелся в штаб Седьмого корпуса на должность младшего адъютанта. А сам корпус вел бои по очистке Западной Персии от германо-турок. Эти стычки часто превращались в настоящие сражения. Граф Каниц сумел вывезти из тегеранского арсенала в Исфаган 7000 винтовок, пулеметы, 2 000 000 патронов, 30 000 гранат. Это оружие раздавалось правоверным муджахидам, кочевникам-барантачам, разбойникам – всем, кто готов был воевать с русскими. Основу войска Каница составляли жандармы (под командой шведских офицеров), ферраши[103], полтысячи наемников и около ста бежавших из России военнопленных. Счет муджахидам и воинственным кочевникам шел на десятки тысяч. Опорными пунктами германо-турок стали Хамадан, Кум, Керманшах, столица курдов Сенна и главный базис – Исфаган.

Отряды баратовского корпуса взялись за врага всерьез. В боях на перевале Султан-булаг орды кочевников были разбиты. Николай Лыков-Нефедьев, командовавший конной разведкой, едва не погиб в том бою. Разъезд попал под меткий прицельный огонь одиночного стрелка. Трое русских были убиты один за другим. Поручику оторвало верхушку левого уха. Он скатился в овраг, обошел смельчака с фланга и поразил с расстояния в триста шагов. Стрелок оказался германцем или австрийцем, одетым в турецкий офицерский мундир. При нем была винтовка М98 с навинченным оптическим прибором, который казаки тут же объявили телескопом.

Николай знал, что на Западном фронте такие люди назывались снайперами, а еще зелеными стрелками (для маскировки они мазали себе лицо зеленой краской). Видимо, этот немец прибыл оттуда. Поручик перевесил «телескоп» на свою трехлинейку, и с тех пор меткость его стрельбы, и прежде высокая, сделалась идеальной.

Маневренная, преимущественно кавалерийская война оказалась скоротечной. Первыми перед русской армией пали Хамадан и Кум. В Хамадан тут же вернулся наш консул барон Черкасов, которого так долго обижал Шёнеман. А Кум славился важными мусульманскими святынями, и появление там иноверцев могло привести к конфликту с религиозными фанатиками. Поэтому наши части расквартировались на окраинах города и очень аккуратно обходили святыни стороной.

Далее начались бои под Рабат-Керимом. Русским противостояли отряды Эмир-Хикмета. Этот племенной вождь решил ни больше ни меньше как напасть на Тегеран, перебить там русских с англичанами, сжечь их миссии, выкрасть Султана-Ахмед-шаха, перевезти его в Исфаган и объявить город новой столицей Персии!

Прогнав Эмир-Хикмета обратно в горы, наши взялись за гилянцев. Там правил храбрый и авторитетный Кучек-хан, вождь дженгельдийцев. Даже такой человек не устоял перед силой русского оружия и вышел из борьбы[104].

Затем пришел черед Керманшаха. Его обороной руководил лично граф Каниц, ставший к тому времени генералом германской армии. Город оборонял элитный 1-й Константинопольский полк, а еще толпы фидаев, беглые военнопленные и прочий сброд. Эти люди разбежались после короткой, но кровавой стычки. Каниц, видя крах своих планов, застрелился.

Русские нашли в Керманшахе следы опытов с вьючным газовым аппаратом. Противник намеревался устроить в нейтральной Персии газовую войну…

Последним, уже в феврале 1916 года, пал Исфаган. Германо-турки потерпели поражение по всем статьям. Юный шах осмелел и выгнал наконец старого премьер-министра Мустоуфи-эль-Мамелека, лживого и хитрого германского прихвостня. Его место занял Ферман-Ферма, сторонник союза с Антантой. Жизнь во взбаламученной стране потихоньку стала налаживаться.

Новое правительство ловко выставило союзников на деньги, попросив у России и Великобритании 500 000 туманов ежемесячной субсидии. Петроград и Лондон долго думали и согласились на 200 000 (по сто с носа). Еще отсрочили выплаты процентов по прежним шахским займам и разрешили распоряжаться таможенными доходами, которые раньше шли в погашение задолженности. Деньги и кровь в большой политике нераздельны…

Поручик Лыков-Нефедьев успел выполнить еще одно важное здание командования. Граф Каниц заложил в нашей Закаспийской области склады с оружием. Предполагалось, что содержащиеся там военнопленные стран Тройственного союза устроят восстание и пробьются через границу в Персию. Восстание готовилось в городе Серахс, столице Тенженского уезда. Руководил всей диверсией агент Каница хромоногий контрабандист Али Барух.

Русская разведка своевременно узнала о планах врага от Ратманова-Гезе. Были приняты меры. Часть военнопленных перевели вглубь Туркестанского генерал-губернаторства, в Сырдарьинскую и Семиреченскую области. Из сорока тысяч в Закаспийской области осталось всего восемнадцать. Но и они представляли большую опасность. Поэтому в январе 1916 года у границы с Россией с персидской стороны обосновался армянский торговец Тер-Егизар-оглы. Он арендовал караван-сарай в забытом Аллахом местечке и учредил там свой оптовый склад. Чтобы товар не пограбили, пришлось завести сильную охрану из туркмен.

За два месяца на караванных путях пропали бесследно около десятка агентов Баруха, причем вместе с грузами оружия и боеприпасов. Потом исчез и сам хромоногий Али…

Губернатор Закаспийской области получил от военных подарок – шесть австрийских пулеметов «шварцлозе» в заводской смазке. И винтовок на целый батальон…[105]

Глава 9

Фронтовые будни контрразведки

Опасная вылазка штабс-капитана Лыкова-Нефедьева во вражеские столицы была высоко оценена начальством. Он оказался первым и единственным офицером разведки, сумевшим проникнуть так далеко за линию фронта[106]. Маршрутника снова принял Верховный главнокомандующий и вручил Владимирский крест 4-й степени с мечами и бантом. Штаб великого князя активно занялся анализом доставленной от Буффаленка информации. А дальше все пошло по русскому лекалу, то есть вопреки здравому смыслу.

Командование Западного фронта получило из Ставки предупреждение о том, что германцы хотят спасти австрийцев от краха и готовят контрудар. Было сказано, что район наступления – Буковина, а примерный срок его – апрель или май. Но комфронта генерал от артиллерии Н. И. Иванов не придал этому должного внимания. Он был поглощен Карпатской операцией и собирался вырваться наконец на Венгерскую равнину и захватить Будапешт.

Между тем германцы задумали устроить русским очередные огромные Канны. Намечалось два удара. Из Восточной Пруссии дивизии нацелились на Осовец и Брест-Литовск, а из Южной Галиции – на Перемышль и Львов. Сходящиеся клешни отсекали группировку русских войск в Варшавском выступе.

Германцы сумели скрытно перебросить с Западного фронта новую 11-ю армию Макензена, состоящую из отборных корпусов. Местом прорыва было выбрано местечко Горлице, расположенное между подножиями Карпат и Вислой, южнее Кракова. Русское командование держало там слабые части 3-й армии генерала Радко-Дмитриева, давно нуждавшиеся в пополнении. Имелось всего пять пехотных дивизий с немногочисленной артиллерией (60 000 солдат, 141 легкое орудие и 4 тяжелых, 100 пулеметов). Макензен сосредоточил на участке прорыва вдвое больше пехоты, 457 легких орудий, 96 минометов и 260 пулеметов. Превосходство же в тяжелой артиллерии достигло колоссальной разницы: противник имел ее в 40 раз больше. А если к этому добавить австрийские гаубицы, то в 80 раз! Да и что у наших были за орудия… Два из четырех имели калибр в сорок две линии и два других – шестидюймовки[107]. Причем одна из сорокадвухлинейных пушек разорвалась в первые же часы боя из-за изношенности тела орудия. Осталось три! Против трехсот…

19 апреля в 10 часов утра германцы начали артподготовку, которая длилась без перерыва 13 часов подряд; по русским позициям было выпущено 700 000 снарядов. После чего пехота двинулась на штурм. Несмотря на ужасающие последствия огня 210– и 305-миллиметровых орудий, русские стойко держались. Два дня врагу не удавалось прорвать наши позиции. Однако комфронта Иванов, малосведущий в вопросах стратегии, опять неправильно оценил события. Он считал атаку под Горлице отвлекающим маневром, а главный удар ждал у Черновиц. И потому не послал в 3-ю армию фронтовые резервы. А Радко-Дмитриев своих не имел. Кроме того, болгарин на русской службе, герой Балканских войн, тоже допустил грубые просчеты. Предвидя место удара, он мог бы заранее стянуть туда наиболее стойкие части и отослать в глубину тыловые учреждения. Уже после атаки, пока его передовая линия истекала кровью, но держалась, требовалось срочно готовить во втором эшелоне новые рубежи обороны. Этого сделано не было. И в конце концов – сила солому ломит – наша пехота покатилась назад. Разъезжая по дивизиям на автомобиле, болгарин потерял управление армией. Тяжелых орудий кот наплакал, к тому же они почти без снарядов (суточная норма расходов – 10 выстрелов на батарею), а со стороны германца летят свинцовые ураганы. Начался отход.

Наступление 11-й армии поддержали австро-венгры. 6-я армия эрцгерцога Иосифа-Фердинанда шла плечо к плечу с войсками Макензена, 3-я армия подсобляла с юга, а группа генерала Войрша атаковала с северо-запада. В результате наша измученная 3-я покатилась назад. За неделю боев сдали недавно захваченный Перемышль, и затем и Львов. Русские очистили всю Галицию и кое-как закрепились на рубеже Холм, Владимир-Волынский, Броды. Превосходство сил плюс ошибки русского командования сделали свое дело.

Одновременно с событиями в Галиции началось наступление из Восточной Пруссии. Ставка приняла решение вывести войска из Варшавского выступа, чем спасла их от окружения. Польша и Западная Прибалтика перешли под германский сапог. Пришлось взорвать крепость Ивангород, обошедшуюся российскому бюджету в огромную сумму.

К августу пали все наши крепости. Ковно сдалась через десять дней осады. Комендант генерал Григорьев без приказа сверху драпанул в тыл, бросив своих солдат. Врагу достались миллионы банок мясных консервов – интендантский запас всего фронта. Еще хуже вышло с Ново-Георгиевской крепостью: ее командир генерал Бобырь перебежал к противнику и оттуда дал приказ гарнизону капитулировать. Который войска – 90 000 человек – послушно исполнили… Честно и героически дрался один Осовец, но и его в конце концов захватили.

Линия фронта отодвинулась далеко к востоку. Все достижения прошлого года и успешной Карпатской операции были сведены на нет. Общество испытало сильный шок и негодовало. Весенне-летняя кампания 1915 года получила название «Великое отступление». Русская армия потеряла 1 410 000 человек убитыми и ранеными, и 976 000 попали в плен[108].

Под эту сурдинку был сменен Верховный Главнокомандующий. «Генерал-адъютант Николай»[109] отбыл в ссылку в Тифлис, и при новом главковерхе Ставка, которая переехала в Могилев, разбухла до двух тысяч дармоедов.

Был снят с должности и болгарско-русский генерал-неудачник Радко-Дмитриев. Третью армию возглавил Леш.

Штабс-капитан Лыков-Нефедьев провел эти тяжелые месяцы в составе разведывательного отдела штаба 5-й армии на должности заведующего тайной разведкой. Такая должность отсутствовала в штатном расписании штаба и появилась по требованию жизни. Армия была, как шутили в войсках, второго срока носки. Первоначальный ее состав, который успешно дрался в Галиции, передали во 2-ю армию. Пятую сформировали заново для защиты Риги от германского наступления. Там сложилась опасная ситуация. Командующему Восточным фронтом Гинденбургу велели отвлечь силы противника от Горлицкого прорыва, чтобы русские не послали туда резервы. И он так отвлек, что захватил всю Ковенскую губернию, а также почти целиком Курлядскую и Виленскую. Пали Мемель, Либава, Поневеж. С трудом германцы были остановлены на Западной Двине, перед Ригой и Двинском.

Разведывательный отдел подчинялся генерал-квартирмейстеру штарма[110], а непосредственное руководство было поручено подполковнику Ирилиусу. Дмитрий Рафаилович получил навыки разведчика еще до войны под руководством знаменитого Батюшина. И по старой привычке при любом затруднении телефонировал шефу и спрашивал его мнение…

Николай Степанович Батюшин десять лет прослужил в должности старшего адъютанта штаба Варшавского военного округа, руководил всей агентурной разведкой, курировал контрразведку и считался выдающимся специалистом в этих областях. Причем не только в России, но и у противников – Германии и Австро-Венгрии. С началом войны полковник возглавил разведотдел штаба Северо-Западного фронта. Своих подчиненных он расставил по штабам армий и теперь умело руководил всей секретной службой. Над ним стоял генерал-квартирмейстер штафронта генерал-майор Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич. Родной брат известного большевика, приятеля Ульянова-Ленина, он делал успешную карьеру, будучи любимцем самого комфронта Рузского.

Штабс-капитан Павел Лыков-Нефедьев знал всех этих офицеров еще по мирной жизни. Того же Батюшина он впервые встретил на квартире у Таубе сразу после Русско-японской войны. А военное время трудное: надел лямку – и тащи, не жалуйся…

Разведотдел штарма–5 насчитывал более тридцати офицеров и военных чиновников. Ирилиусу подчинялись два помощника. Один, Генерального штаба капитан Сухов, выполнял главную работу. Он курировал переводчиков, вел окончательный опрос пленных, составлял сводки донесений, регистрировал сведения о вражеских укреплениях, проверял беглецов из германского плена, изучал трофейную переписку. Второй помощник, капитан Михеев, был по инженерной части. Он руководил топографами, а также готовил схемы вражеских фортификаций на основе съемок неприятельских позиций (в основном по данным авиаразведки).

Имелись также два офицера для поручений. Первый, ротмистр Соболев, пришел из ОКЖ[111] и занимался контрразведкой. Второй, поручик Карпека, руководил отделением связи, включая ее секретные каналы. Имелся и делопроизводитель, коллежский асессор Васильев, заведующий канцелярией и комендантской командой.

Павлука замыкал собой начальственный состав разведотделения. По должности заведующего тайной разведкой ему подчинялись войсковые приемные пункты (имелись в каждой дивизии), школа разведчиков и особенная канцелярия с собственной денежной отчетностью. Докладывал он непосредственно Ирилиусу. После митавских боев, когда высокий уровень его подготовки стал для всех очевидным, подполковник стал брать штабс-капитана на доклады к Батюшину и Бонч-Бруевичу.

Лыков-Нефедьев не любил такие поездки. Ведь эти двое были главными застрельщиками «дела Мясоедова». И главными дознавателями. По итогам их усилий тот был казнен. В войсках ходили разговоры, что военно-полевой суд, изучив предъявленные улики, отказался признать полковника Мясоедова предателем, засчитав в вину только мародерство. Бонч с Батюшиным бросились искать правды у великого князя-главковерха. И тот приказал: «Все равно повесить!» Надо было на кого-то свалить вину за неудачи на фронте…

Особенно возмущали Павла как профессионала доказательства вины Мясоедова, предъявленные обществу. В частности, оказалось, что император Вильгельм, приезжая на охоту в свое приграничное имение, приглашал Мясоедова, тогда начальника жандармского пункта на станции Вержболово, к себе пострелять дичь. Человека, объявленного в прессе главным резидентом германской разведки в России… То есть кайзер своими руками публично дискредитировал предателя! Это как если бы Лыков-Нефедьев назначил встречу с особо ценным секретным агентом на Дворцовой площади Петербурга… Вспоминался анекдот, когда к стоящему на посту часовому подошел прохожий и начал расспрашивать, что тот караулит. И простодушный парубок ему сообщил: винтовки с патронами. Тогда любопытный зевака в шутку сказал: «А почему ты мне это выдал? Вдруг я шпион?» И часовой немедленно всадил в него пулю со словами «Ты гляди, какая сволочь!». Видимо, Бонч с Батюшиным полагали, что умственное развитие россиян было на уровне того часового.

Молодого разведчика вскоре заметил и выделил сам командарм–5 генерал от кавалерии фон Плеве. Случилось это при драматических обстоятельствах. В первых числах августа куда-то пропал германский гвардейский резервный корпус. Отличное войско, дублер знаменитой потсдамской гвардии! Где он стоит, там жди наступления. И такое важное соединение в тридцать тысяч штыков в одночасье исчезло из всех сводок.

Генерал Рузский, который быстро начинал нервничать, дал приказ отыскать гвардейцев. Агенты-ходоки направились во вражеский тыл, но почти никто из них не вернулся назад. Возвратились только двое, но оба развели руками: корпус как в воду канул. Нервность комфронта передалась его подчиненным и докатилась до подполковника Ирилиуса. Тот весь извелся и приказал Павлу послать за сторожовку всех агентов, включая неподготовленных. Спасая свою школу, штабс-капитан вызвался лично проникнуть в ближние порядки противника и обследовать их. Дмитрий Рафаилович неожиданно легко согласился. Хотя понимал, что попасть туда его подчиненный может, только надев вражеский мундир. И если его там схватят, по всем законам штабс-капитана ждет виселица.

Последняя вылазка к Фридриху Гезе многому научила разведчика. И он решил рискнуть. Из его девяти ходоков, с таким трудом подготовленных, не вернулся назад никто. А теперь начальство готово было бессмысленно погубить еще двадцать душ, лишь бы продемонстрировать наверху свою исполнительность!

Отчаянный человек подобрал себе мундир лейтенанта гвардии, а документы забрал у Вильгельма Матеуса, офицера 1-го гвардейского пулеметного батальона. Матеус попал в плен в начале Варшавско-Ивангородской операции. Его не оправляли в лагерь потому, что залечивали немцу простреленную ногу. Павел трижды беседовал с пленным пулеметчиком. Он ловко наводил его на разговоры общего характера: как прошло детство лейтенанта, как ему служилось в батальоне, кто его друзья, как обстоит дело в гвардии с денежным содержанием, быстро ли идет чинопроизводство… Все это военной тайной не являлось, и Вильгельм охотно отвечал на вопросы. Тем более его собеседник говорил по-немецки как свой в доску! Молодой, обаятельный, корректный – Лыков-Нефедьев умел залезть в душу. И узнал много полезного для реализации своей рискованной затеи.

Наконец штабс-капитан доложил подполковнику, что готов к выполнению задания. Ирилиус согласовал это с Батюшиным и Бонч-Бруевичем. А своему командующему, генералу Плеве, говорить не стал.

22 августа Павел в русской полевой форме направился в местечко Шуманы, где находился подчиненный ему переправочный пункт. Оттуда ходоки лазили к германцам в тыл. Пункт прятался в густом лесу за левым флангом 18-й пехотной дивизии. Заведующий пунктом прапорщик Ходобай являлся отличным офицером и показывал лучшие в армии результаты по агентурным заброскам.

Ходобай был в курсе готовящейся операции. Он помог начальнику переодеться в германский мундир и пошел вместе с ним в штаб 70-го Ряжского пехотного полка, который обеспечивал переход линии фронта.

После гинденбургского нажима с апреля по август боевая активность стихла. Солдатам с обеих сторон лень было рыть сплошные окопы. И в промежутках между укрепленными участками, там, где были овраги, болота и прочие неудобицы, образовались бреши. В такую брешь и сунулся смельчак. Сквозь лес до подходящей топи его провела команда пешей разведки ряжцев. На краю болота Брюшкин уселся на спину пехотинца могучего сложения, рядового Козолупова. И тот, кряхтя и шмыгая сопливым носом, перенес офицера на тот берег. Там уже было сухо. Павел поблагодарил своего носильщика:

– Ну и здоров же ты, Вася. Вернусь – с меня шкалик.

– Вы, главное, возвернитесь, – с достоинством ответил детина, переводя дух. И отправился обратно, стараясь не шуметь. А штабс-капитан, точнее, лёйтнант, пошел на запад.

Он двигался лесами, обходя ближние тылы противника, целые сутки. Разведчик устал, ему хотелось есть и спать. От голода выручал шоколад – немецкий, чтобы не вызвать подозрений. Вот со сном было плохо. Ходок прикорнул на дневке в густых зарослях шиповника. Но его разбудил проезжавший невдалеке обоз. Павел раздумывал, не сесть ли ему в фуру, но решил все-таки удалиться от фронта подальше.

Ночью идти по лесу стало невозможно, и офицер вышел на рокаду. Там его подсадила и довезла до местечка Руженицы пустая патронная двуколка. В Руженицах разведчик держал агента-наблюдателя, хозяина шинка, и чуть было не направился прямо к нему. Но вовремя остерегся. Он разбудил начальника этапного пункта, предъявил офицерскую книжку и попросил устроить на ночлег. Молодой интендант, недоучка из Берлинского университета, предложил сверстнику лечь у него в задней комнате. В результате они всю ночь проболтали. Ловко направляя беседу, ходок узнал, что в селении обнаружена и ликвидирована русская шпионская организация. Расстреляны девять человек. Командовал ими владелец пивной, поэтому сейчас выпивку достать невозможно…

Лейтенант Матеус на этих словах извлек из кармана шинели фляжку и многозначительно ею побулькал:

– Мы, пулеметчики, не лыком шиты! Но нужны рюмки.

Интендант послал керла[112] добыть закуску, два офицера выпили картофельной водки, и им стало совсем хорошо. На этап ночью никто не пришел, хлопот у начальника пункта было немного, и состоялся длинный разговор обо всем на свете. Дошло даже до споров о новой германской философии. Уже под утро пулеметчик спросил интенданта:

– У меня приятель куда-то делся, Курт Шуттинг из гвардейского резервного корпуса. Не знаешь, где они сейчас? Эта военная цензура совсем с ума сошла. Русские, говорят, в курсе всех наших дислокаций. А от своих мы скрываем.

И этапный комендант беззаботно ответил:

– Пиши в Кассель, в штаб округа. Корпус отослали туда на переформирование.

После такой ночи Брюшкин мог смело возвращаться обратно. Но он уже вошел во вкус и решил углубиться в германский тыл еще немного. Это оказалось ошибкой. На околице Ружениц лейтенанта перехватили полевые жандармы. Просмотрели документы, ничего не заподозрили, но из добрых побуждений подсадили Вильгельма Матеуса в штабную машину, едущую аж до Митавы. Исполненный благодарности офицер попросил шофера высадить его в первом же крупном населенном пункте. В итоге он удалился от фронта на шестьдесят километров! И потом долго возвращался обратно. В окрестностях Балдона гвардейцу-остэльбцу[113] пришлось даже инспектировать пулеметное отделение одного из баварских пехотных полков. Он умело спровоцировал спор насчет вклада в победу бело-голубых и черно-красных (цвета баварского и прусского флагов) и был выгнан прочь со скандалом…

Через пять дней, после различных приключений, Павел Лыков-Нефедьев вернулся к своим. Когда он появился в штабе армии, его сразу вызвали к командующему. И Плеве в присутствии штабс-капитана устроил сильный разнос Ирилиусу:

– Как вы решились без моего ведома отправить офицера во вражеский тыл в их мундире?

– Он сам вызвался, ваше высокопревосходительство.

– На что вам голова, подполковник? А если бы его там раскусили? И висел бы сейчас Лыков-Нефедьев на березе. Как бы вы смотрели мне в глаза? Я запрещаю вам впредь подобные авантюры. Идите.

Павлука хотел улизнуть вместе с начальником отдела, но командарм его остановил:

– А вы садитесь и рассказывайте, что видели в их тылу. Как вас звать? Павел Алексеевич? Вы не сын ли Алексея Николаевича Лыкова?

– Точно так, один из двух его сыновей.

– А второй тоже разведчиком, но в Персии?

Значит, о вас мне рассказывал Виктор Рейнгольдович Таубе?

– Видимо, да, ваше высокопревосходительство. Генерал Таубе – старинный друг моего отца.

– Достойные люди, чего там говорить. Ну, что творится в тылу у тевтонов? Докуда вы добрались?

– Почти до Митавы. Общее впечатление: сильных частей у них там нет. Войска устали, сели в оборону. Вот и гвардейский резервный корпус послали на пополнение.

– Мы тоже устали, – вздохнул командарм. – Нас бы кто пополнил… А ближние резервы видели?

– Нет. По моим сведениям, как начальника тайной разведки, их немного. Пехотный полк и кавалерийский дивизион. И четыре маршевые роты, еще не поделенные.

Плеве, палочка-выручалочка русской армии, дважды уже спасал ситуацию: в Галиции, когда австрияки неожиданно перешли в наступление, и в Прибалтике, когда отстоял Ригу. Педантичный, мелочно придирчивый, он не был любим своими подчиненными. Зато воевал хорошо. Плеве сказал на прощанье штабс-капитану:

– Вы храбрый человек, Павел Алексеевич, но в чужую рясу больше не рядитесь. Негоже офицеру болтаться в петле. Уж лучше с пулей в груди на поле боя. И со знаменем в руках, как князь Андрей Болконский, а? Ступайте, я буду иметь вас в виду.

Воспользовавшись затишьем, штабс-капитан стал восстанавливать ближнюю агентурную разведку. Он обучил в разведывательной школе, расположенной в Двинске, десятки новых ходоков и вербовщиков и сам проверил их знания. Лыков-Нефедьев отличался от своих коллег в других соединениях. Те относились к агентурному материалу из местных крестьян небрежно, даже с оттенком презрения. Шпионы же! Люди это чувствовали и работали спустя рукава. Часто они брали деньги и больше не возвращались. У Брюшкина результаты были на высоте. Он подолгу беседовал с ходоками, бывал у них дома, знал, как зовут жену и детей. Если агент погибал, офицер лично относил деньги его вдове. В некоторых случаях ходоку для спасения жизни приходилось соглашаться на двойную игру с германцами. И всякий раз, вернувшись, человек сознавался в этом штабс-капитану. Тогда начиналась операция по дезинформации противника. В которой заведующий тайной разведкой в первую очередь думал, как уберечь своего агента. Еще он выучил литовский и польский языки, чтобы общаться со своими людьми без переводчика.

Рекрутеры-вербовщики объезжали тыловой район армии и разговаривали с беженцами – искали среди них кандидатов в ходоки и маршрутники. Подходящих направляли в разведывательную школу и назначали небольшое жалованье. В процессе обучения за новичками следили специальные филеры. Курсантов отпускали домой, но их переписка и контакты были под контролем. Так удалось вычислить нескольких человек, завербованных германцами и имевших задание внедриться в нашу разведсеть.

Вербовщики жили на квартирах, где вместе с ними находились кандидаты в шпионы. Даже после окончания школы продолжалась шлифовка. Людей учили по таблицам и фотографиям определять обмундирование и погоны противника с номерами частей. Они должны были уметь, наблюдая колонну на марше, точно определить ее состав и численность, количество пушек и зарядных ящиков, их калибр. Отличить драгун от улан, а гренадеров – от обычных пехотинцев. Особое внимание обращалось на обнаружение вражеских штабов. Если к зданию ведут телеграфные и телефонные провода, а у входа дежурят конные вестовые и стоят мотоциклетки, значит, там штаб… Еще учили быть незаметными в полевых условиях, а в случае обнаружения – особым приемам, как отвести подозрения. Ходокам привили навыки работы с картами, их натаскивали ориентироваться на местности, входить в доверие к людям, разговорить незнакомца, вызвать сочувствие. Самые способные вырастали до должности старшего агента и становились помощниками Лыкова-Нефедьева.

Старшие агенты создавали в ближнем тылу врага резидентуры и регулярно их навещали, поддерживая связь. Раз в неделю штабс-капитан встречался с резидентами, заслушивал доклады, ставил новые задачи, премировал деньгами. Иногда начальник лично ходил за посты, чтобы проверить наиболее важные сведения или раскусить подозрительного человека. В этих случаях он, выполняя приказ Плеве, оставался в присвоенном мундире, чтобы в случае неудачи его признали военнопленным.

Павел вышел на командование с рискованным предложением. В конце 1914 года храбрый австрийский обер-лейтенант Макс Тайзингер фон Тюлленберг при отступлении его армии из Галиции добровольно остался в русском тылу для проведения диверсий и разведки. С ним было всего 20 солдат, но отряд причинил нашим тылам большой урон. Через два месяца смельчаки благополучно вернулись к своим. Лыков-Нефедьев предложил сформировать такой же отряд и направить в Полесье. Штабс-капитан готов был его возглавить. Но командование, подумав, отказалось от этой идеи[114].

Особо выделенные люди наблюдали за явочными квартирами, переправочными пунктами, разведшколой и штабом армии с целью охраны их от врага.

Закончивший обучение кандидат переправлялся в тыл противника с одного из четырех имевшихся у Павла постоянных пунктов глубокой разведки: в Двинске, Якобштадте, деревне Яш-Мыза и местечке Грива. В каждом из пунктов имелся штатный состав в 5–7 человек во главе с опытным унтер-офицером или прапорщиком. Там новичок получал конкретное задание по разведке, документы, деньги, изредка – необходимое снаряжение: карту, компас, блокнот и химический карандаш. При необходимости ему сообщали явку в том месте, куда он направлялся. В среднем из-под руки Павлуки в месяц уходило за пикеты до 15 человек. Возвращались больше половины – это был очень высокий показатель, удивлявший командование. Качество приносимой ими информации, правда, оставляло желать лучшего. Но тут все зависело от качества человеческого материала…

Еще были агенты-разводящие. Они доставляли ходока к месту перехода линии фронта, следили за его поведением, не допускали, чтобы он видел расположение наших частей. Мало ли что? Часто агента доставляли в окопы с завязанными глазами. Разводящий также обыскивал ходока, нет ли при нем лишних вещей, уличающих бумаг, донесений врагу и проч. Переход агента за сторожовку осуществлялся исключительно по телеграмме или записке заведующего тайной разведкой.

Возвратившегося ходока допрашивал начальник переправочного пункта и делал первый доклад Павлу. Были случаи, когда такой ходок быстро попадал в штаб армии – это происходило, когда человек доставлял важные сведения.

Кроме сети, следящей за вражеским тылом, штабс-капитану Лыкову-Нефедьеву пришлось создать несколько резидентур в нашем тылу. Это делалось на случай дальнейшего отступления. Подходящий кандидат должен был выразить категорическое нежелание эвакуироваться вместе с фронтом и согласие остаться после ухода войск. Еще требовались знание местности, развитость, надежность. В одном только Двинске таких «отложенных» резидентов было подготовлено семь человек. Проживая в нашем ближнем тылу, они должны были зорко смотреть вокруг, выискивая засланных к нам германских агентов. Изредка это им удавалось. В частности, под Ригой были обнаружены четыре вражеские агентурные радиостанции. Из них три выследили люди, подготовленные Павлукой.

За сообщение частным лицам о своей секретной работе сотрудник немедленно арестовывался и высылался в отдаленные местности Западной Сибири. В некоторых случаях, если ущерб от болтуна был серьезный, его могли и расстрелять.

Дважды штабс-капитан Лыков-Нефедьев выполнял особые задания командования. Его переодевали в форму германского офицера, придумывали правдоподобную легенду и сажали в этапный лагерь для военнопленных. Новичок слушал, влезал в разговоры, спорил или поддакивал, вызывал на откровенность. Никому из сидельцев и в голову не приходило, что он беседует с русским… Таким способом удалось, в частности, узнать, что в Риге существует тайная организация, готовящая побеги старшим офицерам и представителям титулованного дворянства из числа попавших в плен.

Выяснилось также, что подобные ячейки имеются по всей стране. Только из лазаретов Московского военного округа, где лечили раненых, сбежали около двухсот человек. А Одесская губерния и Закаспийская область просто кишели беглецами.

В конце лета Павлу добавили хлопот: поручили бороться с перебежчиками. Это явление захлестнуло русскую армию после неудач весенне-летней кампании. Из Могилева, из Ставки, пришла шифровка с тревожными сообщениями. Сначала с белыми флагами сдались три роты 8-го пехотного Эстляндского полка. Следом сдались еще две роты 54-го Минского полка. Затем произошла массовая сдача в плен солдат сразу двух полков: 84-го Ширванского и 195-го Оровайского. В последнем прапорщик Данилюк уговорил сложить оружие сразу целый батальон!

Штаб 5-й армии получил установку из ГУГШ. Германцы придумали новую хитрость. Они подбирали среди наших пленных тех, кто не хотел воевать, но готов был подзаработать. Готовили их и засылали к нам под видом бежавших. Пройдя незамысловатую проверку, эти предатели возвращались в строй и начинали пропаганду. Причем действовали по-хитрому. Сначала они заводили речи о том, что творится в Петрограде. Царица-немка, пока муж на фронте, спит с Распутиным. И дочек ему подсовывает! У стервы прямой провод из дворца к Вильгельму, которому она выдает наши военные секреты, поэтому германцы всегда их знают. Неча лить кровь за эту дрянь и ее супруга-рогоносца. Надо сдаваться в плен и ждать конца войны. А в плену не так уж плохо, был я там, жить можно…

Затем тевтоны пошли дальше. Однажды к линии наших постов вышли сразу 59 человек. Они оказались русскими солдатами, попавшими в плен и прошедшими там подготовку в качестве диверсантов! Служивые были вооружены винтовками, гранатами, а в саперных чемоданах тащили пять пудов взрывчатки. Начальник диверсантов, унтер-офицер 3-го Кавказского корпуса, сообщил, что им поручено взорвать мост через Западную Двину. Подготовку пленные проходили в разведшколе при главном разведывательном бюро Восточного фронта в Шавли. За удачные взрывы им обещали кучу денег, правда, за ними нужно было идти обратно через линию окопов…

Лыков-Нефедьев взялся разрабатывать кавказского унтера. Человек развитой и инициативный, тот сознательно записался в изменники, чтобы вернуться на родину. Германские разведчики не сумели его раскусить. Хитреца звали Иван Заболотнов. Вспоминая свои приключения, он постепенно рассказал много интересного. В частности, Заболотнов вспомнил одно из своих многочисленных заданий. После взрывов, учил его германский инструктор хауптман Поль, если не получится вернуться к нам, постарайся пролезть в Петроград. Там тебя будут ждать, дадут награду за диверсию и пристроят к делу. Запомни адрес: Газовая улица, дом семь, эпиляторий женщины-врача Дзекович. Пароль: «Нет ли у вас работы для полотера? Я согласен и на ночные уборки».

Павел вспомнил, что его отец занимается борьбой со шпионажем в столице. И послал ему секретное сообщение о раскрытом им новом адресе.

Глава 10

Шпионы повсюду!

В кабинете начальника ЦКРО ГУГШ[115] шло важное совещание. Состав был серьезный. Руководил говорильней сам начальник отделения полковник Ерандаков. Присутствовали еще несколько важных господ. Главную квартиру представлял генерал-майор Таубе, ненадолго приехавший из Могилева для участия в совещании. Департамент полиции выступал в лице статского советника Лыкова. От жандармского корпуса присутствовал начальник штаба генерал-майор Никольский. И сидели два руководителя столичных охранных отделений: Петроградского – полковник Глобачев и Московского – полковник Мартынов.

Алексей Николаевич был единственным штатским в кабинете и по роду службы не занимался контрразведкой напрямую. Однако именно он первым потянул за кончик ниточки, когда обнаружил беседующими в ресторане крупного уголовника и крупного германского шпиона. С тех пор прошло восемь месяцев. Оперативная игра с противником перешла в новую фазу. Пора было принять насущные меры, но мнения участников совещания разнились.

Первым заговорил Таубе и описал накопившиеся разногласия:

– Господа! В конце прошлого года случайным образом статский советник Лыков выявил в обеих столицах наличие шпионской группы. Руководил ею персидскоподданный Мирзабула, а в числе его агентов значились полтора десятка уголовных. То есть произошла смычка этих элементов. Уголовная преступность отличается спайкой. Где пятнадцать фартовых, там завтра будет сто… Поэтому было принято решение ликвидировать обнаруженную агентурную организацию. Но, как часто бывает, вмешались обстоятельства. Из-за отсутствия координации между службами Мирзабула спасся. Московская сыскная полиция поймала его на торговле крадеными вещами: шпион действовал под легендой владельца кассы ссуд. И выслала в Персию, как порочного иностранца. После отъезда резидента агенты затаились. Охранные отделения столиц вместе с сыскными полициями не могли их отыскать до самого лета.

Опять вмешался Лыков, когда поручил своему сыну частным образом разыскать резидента в Персии. И тот нашелся в Тавризе! Мирзабула вел оттуда оживленную переписку по нескольким условным адресам. Проследив его корреспонденцию, контрразведка постепенно вышла на след всей организации. В отсутствие шефа ею руководил, судя по данным наблюдения, вице-резидент, рецидивист, находящийся в циркулярном розыске, Главанаков. Теперь КРО штабов Московского и Петроградского округов наблюдают за шпионской сетью. В ней насчитали до пятидесяти человек, включая вербовщиков, наблюдателей, ходоков. Сеть мощная: имеются распускатели пораженческих слухов, есть силовое подразделение из бандитов, а также агенты в гражданском и даже военном аппарате. Давно пора бы ее ликвидировать, но внезапно она стала нужна нам. То есть Верховному Главнокомандованию.

Таубе сделал многозначительную паузу, чтобы все поняли масштаб предстоящей задачи. Потом генерал продолжил:

– Ставка задумала несколько операций по введению противника в заблуждение. Масштаб дезинформации стратегический! Как донести тщательно замаскированное вранье до Берлина, Вены и Стамбула? Тут-то и вспомнили, что имеется подконтрольная нам готовая шпионская сеть…

– В каком смысле подконтрольная? – перебил барона Мартынов. – Вы внедрили туда своих людей?

– Нет, до этого пока не дошло. Но мы хотя бы знаем состав организации, читаем ее корреспонденцию, наблюдаем за перемещениями агентов.

– Состав знаем частично, – поправил приятеля Лыков. – Организация не может состоять из одних уголовников, те способны на силовые акции, но думать, добывать военные секреты, анализировать данные они не умеют. Кто-то руководит всей резидентурой. Кто-то умный и дееспособный. И это не рецидивист Главанаков, он же Пашка Бравый. Но мы пока не сумели раскрыть этого человека. В перехваченной переписке мелькает некий Князь. То ли это кличка – а такая кличка распространена у фартовых. То ли шеф действительно с титулом. Загадка.

– Внедрить туда своих людей не пытались? – настаивал начальник московской охранки.

Виктор Рейнгольдович покосился на своего приятеля Лыкова:

– Сеть Мирзабулы особенная, перс вербует свою агентуру преимущественно из числа преступного элемента. Ту, что известна нам. Ни военная разведка, ни вы, политическая полиция, туда не вхожи. Вхож только Алексей Николаевич, который ловит эту нечисть тридцать пять лет.

– Так ему и карты в руки, – хмыкнул Глобачев.

Сыщик только покачал головой. Начальнику Петроградского отделения ответил генерал-майор Никольский:

– Отсидеться никому не удастся, даже не пытайтесь.

В разговор вступил Ерандаков:

– Господа, дело не в том, кто куда вхож, а кто нет. У нас под носом работает вражеская агентура, мы ее знаем, но не арестовываем. Как так? Почему?

– Василий Андреевич, я же только что пояснил, – чуть повысил голос Таубе. – Мы хотим использовать эту агентуру в своих интересах.

– А цена интереса какая будет? – сварливо возразил полковник. – Ради одного теряем другое. Сколько солдатских жизней на кону? Пятьдесят шпионов с утра до ночи вредят армии, а вы… Я считаю так: арестовать всех, и делу конец!

Два охранника обменялись понимающими взглядами: вот дурак, а еще главный контрразведчик. И организовали против него сильную батарею. Мартынов напомнил, что искать новую измену трудно, проще следить за уже известной. Предатели сами себя обнаружат, когда явятся наниматься к Бравому.

Но Ерандаков никого не слушал и требовал закрыть лавочку. Для того, чтобы спасти жизни фронтовиков! Как будто другие этого не хотели…

Таубе не сдержался и резко ответил:

– Господин полковник, вам бы на фронт, шашкой махать.

– А я фронта не боюсь! – взъерепенился начальник ЦКРО, по происхождению донской казак. – Я…

Тут Лыков стукнул кулаком по столу так, что все вздрогнули:

– Тихо!

Из приемной просунул голову секретарь, посмотрел на собравшихся ошалелыми глазами и скрылся обратно за дверью.

Статский советник назидательно сказал хозяину кабинета:

– Барон Таубе намеренно обратил ваше внимание на то, что дезинформация имеет стратегический характер. Занимается этим Ставка Верховного Главнокомандования! Которой, напомню, руководит сейчас сам государь. Вы что, против воли государя выступаете?

Ерандаков смешался и начал было оправдываться, но ему не дали договорить, дружно отмахнувшись. Лыков довел идею своего друга до конца:

– Сеть персидского негодяя, что создана им в Москве и Петрограде, большого вреда нам не наносит. Мы читаем донесения, которые пересылаются в Берлин через Стокгольм. Читаем, естественно, в «черных кабинетах». Два важных письма были изъяты – будто бы потерялись на почте. Мелочь пропускаем: пусть думают, что их машина на ходу. А сейчас эту вражескую машину используем к своей выгоде. Прихлопнуть организацию Мирзабулы несложно. Умнее держать под контролем. Недавно сразу две дезинформации были запущены через этот канал: одна касается германского фронта, а вторая турецкого.

Мартынов смерил контрразведчика уничижительным взглядом и обратился к Таубе:

– Господин генерал, что требуется от нас с полковником Глобачевым? Важность военной дезинформации мы с ним хорошо понимаем.

– Начинайте готовить жандармские дознания. К началу следующего года сеть будет ликвидирована. После того как выполнит свое назначение… Генерал-майор Никольский даст вам необходимые инструкции.

– Это все?

– Нет. От вас еще требуется помочь контрразведке в слежке за рядовыми агентами Мирзабулы. Штат КРО Московского округа всего двенадцать человек, а он отвечает также и за Казанский округ. Помогите ему филерами. То же касается и полковника Глобачева. Если у вас в осведомительном аппарате имеются люди, стоящие близко к военным секретам, передайте их на связь Девятому делопроизводству Департамента полиции, бывшему Особому отделу. Именно оно будет вести операцию вплоть до ее завершения. Чины департамента подведут ваших осведов к разрабатываемым шпионам, накопят материал для суда и прищемят мирзабулистов…

На этом совещание закончилось. Когда все приглашенные вышли на панель Военного министерства, генералы отделились. Никольский сказал:

– Думаю, Ваську Ерандакова пора менять. В мирное время он был неплох, но сейчас не тянет.

– Прежде чем менять, надобно сперва найти замену, – возразил Таубе. – И потом, Владимир Павлович, вы же знаете: Ерандаков – креатура военного министра. Он таскает Сухомлинову результаты перлюстрации, где его же подчиненные склоняют министра на все лады. Также обеспечивает наблюдение за недоброжелателями его высокопревосходительства. Даже генерала Монкевица, главного разведчика, пасли филеры Ерандакова. Так просто его не взять, надо сперва убрать Сухомлинова.

Жандармы откозыряли, сели в один мотор и уехали. Таубе глянул на часы и кивнул в сторону гостиницы «Астория»:

– Зайдем?

– У меня времени вагон, – похвалился Лыков. – Пульмановский.

– А я в командировке, начальство осталось в Могилеве.

– Тогда по пендюрочке. Айда!

В ресторане сыщик с разведчиком сели в отдельном кабинете и как следует перекусили. Выпили на двоих графинчик английской горькой и наконец-то спокойно поговорили. Они не виделись с февраля, а сейчас уже заканчивался август пятнадцатого года.

Виктор Рейнгольдович начал с младшего сына своего друга, с Николки:

– Он прямо находка для Драценко и Юденича, кавказцы им не нахвалятся. Ты тоже не промахнулся: навел нас на Мирзабулу. Теперь это устойчивый канал связи персидских шпионов кайзера и султана с их штабами.

Лыков молча слушал.

– Юденич задумал взять Эрзерум зимой, когда турки никак этого не ожидают, – продолжил барон. – Задача, скажу тебе по секрету, почти невыполнимая.

– Но ведь прежде русская армия брала Эрзерум, – напомнил сыщик.

– Брала, и даже дважды. Но не штурмом: Паскевичу в тысяча восемьсот двадцать девятом году город сдался без боя, а наскок отряда Геймана в семьдесят восьмом турки отбили. Мы вошли в крепость по итогам перемирия, и ненадолго. После Берлинского конгресса Эрзерум пришлось возвращать. С тех пор крепость стала намного сильнее. Германцы здорово усилили фортификации и нашпиговали их новыми орудиями и пулеметами. В тысяча восемьсот семьдесят восьмом году пулеметов не было, и то не осилили…

– Юденич ведь хороший генерал?

– Вполне на своем месте. Людей, правда, не жалеет…

– А кто их сейчас жалеет? – жестко спросил Алексей Николаевич.

– Эх, Лёха… – горестно вздохнул генерал-майор. – У тебя свой фронт, и нелегкий. Но ты все же не посылал людей тысячами на смерть. Знаешь, как это тяжело? А надо. И вот отдаешь приказ, а сам думаешь: сколько же вас обратно вернется? Если бы еще самому с ними под пули идти, легче было бы. Не так совестно. Но генералы сейчас в атаку не ходят.

Потом вдруг замахал единственной рукой:

– Извини, говорю банальности!

Друзья махнули по рюмке, и Таубе заговорил о втором сыне Лыкова, о Павлуке:

– Он тоже герой, с какой стороны ни погляди.

Десять дней гулял по Австрии и Германии, как по Тюфелевой роще. Передал важнейшие указания Буффаленку…

– Кому? – поперхнулся водкой сыщик.

– Ему самому, что слышал. Брюшкин получил от Федора ценные сведения и вернулся с ними домой. Сам понимаешь, чего это стоило. Война идет, все границы перекрыты, а ему трын-трава. Повесили, как помнишь, Владимира с мечами. Гордись, папаша: у одного сына георгиевское оружие, у второго – боевой Владимир.

– Сколько уже лет Федор там? – заговорил статский советник о Буффаленке. – В каком году мы его выпустили с Сахалина? В восемьдесят девятом?

– Да. На родине он не был двадцать шесть лет. И неизвестно, побывает ли когда-нибудь. Такой крест взвалил на себя и несет, не гнется…

Сыщик с разведчиком навалились на еду, чтобы скрыть друг от друга свои эмоции. Закончив с горячим, Виктор Рейнгольдович опять заговорил о деле:

– Придется тебе заниматься шпионской артелью Мирзабулы. Больше некому. Ерандаков не помощник, сам видел, что у него в голове творится. Загадочного князя надо найти! И он не один там умный. Видишь, как хорошо они прячутся. Мы сумели обнаружить лишь блатных, а белая кость резидентуры от нас все еще ускользает. И слежка ничего не дает!

– А охранники каковы? У них опыт, кадры, полномочия. Глобачева я еще не раскусил, а Мартынов умный.

– Скажи спасибо своему Джунковскому! – в сердцах чуть не крикнул барон. – Он перед войной запретил осведомление в армии. Вот дубина… И сейчас агентура охранных отделений не вхожа туда. А шпионы суют нос именно в военные секреты. Нет, полковники будут полезны лишь в самом конце, когда понадобится оформлять дознание. А вести его реально придется тебе с Девятым делопроизводством. Дезинформацию от Юденича мы еще кое-как протолкнем. А вот по главному нашему удару на западных фронтах пока ни коня, ни воза. Нет ли у тебя хорошего кандидата на роль продажного штабиста? Надо, чтобы был в больших чинах. Не ниже капитана!

– Есть нужный человек, – обрадовал друга Алексей Николаевич. – Подполковник Анисимов. Он служил у Лебедева в Восьмом делопроизводстве Департамента полиции, а после мобилизации был зачислен в управление военных сообщений Северо-Западного фронта. Просился в строй, но ему отказали.

– Почему?

– Иван Федорович хороший аналитик, такие везде в цене.

– В изменники пойдет? – сразу вцепился барон.

– Прикажут – пойдет. Чин подходящий, и голова на месте.

Генерал-майор веселел на глазах:

– Северо-Западный, говоришь? То, что нужно! Как на заказ.

– В каком смысле? – не понял сначала Лыков, но быстро сообразил: – Ага! Будете готовить там липовое наступление? Анисимов ведь нужен для дезинформации. А настоящее где будет?

– Этого тебе, штафирка, знать не положено. Ты некорнетный…[116]

– Ишь возгордился, генералишка, – хмыкнул статский советник. – Вижу я, чего вы, корнетные, стоите. Польшу отдали, из Галиции драпанули… Если бы я так убийц ловил, как вы воюете, давно был бы исправником в Верхне-Колымске.

Барон глянул на друга трезвыми умными глазами:

– Пусть твой Анисимов приезжает ко мне в Могилев. Пропуск выпишут. Как его, Иван Федорович? Дело срочное, отлагательства не терпит.

– Виктор, я же ему не начальник. Вызывай ты, у тебя лампасы и должность при Ставке.

Таубе сам сообразил, что сказал, как выражались в гвардии, «гафф». И перевел разговор:

– Тогда думай, как его подвести к вербовщикам. Подполковник из штаба фронта – знатный карась. Допустим, он приезжает в Петроград по делам и начинает там кутить…

– Примитивно, – возразил Алексей Николаевич. – И потом, если им заинтересуются, станут наводить справки и выяснят, что он служил в Департаменте полиции. Это сразу отпугнет всех шпионов. Пожалуй, зря я вспомнил об Иване Федоровиче.

Но барон уже закусил удила:

– Ничего не зря. Вы на свои кадры в справочную книгу «Весь Петербург» данные не посылали. Как шпионы узнают?

– Начнут негласно расспрашивать, искать общих знакомых, и вскроется.

– А кем служил у Лебедева твой Анисимов?

– Чиновником для письма, – припомнил статский советник.

– И что, хвалился, что числится в таком департаменте?

– Нет, он вообще молчаливый. Даже… Ты, наверное, прав. Как-то раз Иван Федорович проговорился, что стесняется своего нынешнего статуса. Подполковник – и подрабатывает чиновником для письма за шестьдесят рублей в месяц. Трудно жить в столице на половинном жалованье, вот он и позарился. Но втайне от знакомых. Так что шпионам трудно будет выведать эту его сокрытую тайну.

На этом друзья расстались. Каково же было удивление статского советника, когда уже через неделю вечером к нему на квартиру явились Таубе с Анисимовым. Барон пояснил:

– Времени нет, надо спешить.

Подполковник, обтянутый ремнями, хохотнул:

– Это вы, Алексей Николаевич, сосватали меня в изменники? Вот спасибо!

– Да я, собственно, лишь высказал предположение… – начал извиняться перед гостем хозяин. Но быстро понял, что Анисимов доволен переменой в своей жизни. Он сел в гостиной, вынул папиросу и стал чертить ею в воздухе иероглифы:

– Вот жизнь начнется! Шантаны, кокотки, и все за казенный счет! Давненько я не был в первоклассном ресторане. Правду говорят, что там сухого закона не существует и вино льется рекой?

– Увы, правду.

– Отлично!

Алексей Николаевич опять с запозданием сообразил, что подполковник шутит.

Наконец после самовара начался предметный разговор. Анисимов доказал, что не зря имеет репутацию аналитика. Он сразу предложил такой ход: будто бы его послало в Петроград начальство для того, чтобы заказать на Путиловском заводе персональный салон-вагон для нового-старого командующего фронтом генерала от инфантерии Рузского.

Дело в том, что, пока контрразведчики валандались, в управлении действующей армией произошли большие перемены. Северо-Западный фронт, возглавляемый Алексеевым, был разделен на два: Северный и Западный. Западный возглавил Эверт. А на Северный вернули Рузского (Алексеев стал начальником штаба Ставки при новом главковерхе – государе). Рузский уже командовал фронтом до Алексеева, с сентября 1914-го по март 1915-го. И успел заслужить аж три Георгиевских креста – 4-й, 3-й и 2-й степеней. Дела тогда шли хорошо, награды сыпались дождем. Но потом германцы взялись за русских всерьез. Прославленный полководец, «освободитель Галиции», ушел с должности по болезни. Спустя время государь дал ему армию, и вот теперь Николай Владимирович снова вернулся на пост главкомфронта.

Рузский был известен своими капризами, поэтому мысль с салоном-вагоном была весьма правдоподобна. И позволяла Анисимову сколь угодно долго торчать в столице и шляться по увеселительным заведениям. Дело-то небыстрое…

Таубе с Лыковым сразу оценили и одобрили идею артиллериста. Алексей Николаевич добавил, что тысячу рублей в месяц из средств сыскного кредита он выбьет из начальства.

После этого перешли к деталям. Встал вопрос: где жить Ивану Федоровичу? Командированные в столицу из действующей армии старались поселиться на Литейном, в номерах офицерского собрания армии и флота. Там цены были умеренные. Однако теснота, толкотня. Большое количество офицерских жен с детьми делали эти номера неудобными для проживания. Опять же, в таком бойком месте как держать связь?

Лыков предложил поселить Анисимова на конспиративной квартире ПСП на углу Гончарной и Полтавской улиц. Держали ее муж с женой, с виду почтенная недалекая пара. На самом деле хозяин был видавший виды негласный агент, знавший еще Ивана Дмитриевича Путилина. Весь криминальный Петербург именовал его Лукичом и уважал как надежного фартовика, хоть и мелкого помола… В случае чего он мог служить не только связным, но и помощником подполковнику, поскольку был человек опытный.

Далее статский советник предложил, чем именно артиллеристу привлечь к себе внимание германо-турецких агентов. Офицеров по ресторанам толкается много. Но на них не написано, что они служат в важном штабе и готовы на измену… Лыков предложил, чтобы Анисимов начал продавать через темные ссудные кассы ценности сомнительного происхождения. А именно германское серебро, награбленное в брошенных прусских поместьях. Такой нечистоплотный барахольщик обязательно попадет на заметку блатер-каинам, скупщикам краденого. Те сообщат о подозрительном офицере фартовым атаманам. От атаманов дойдет до Главанакова, который играл теперь важную роль, заменяя высланного в Персию резидента. Выше него был только загадочный князь, личность которого никак не удавалось установить.

– Долго, – высказал свой скептицизм Таубе. – Недели уйдут, прежде чем Ивана Федоровича заметят. Потом проверка, потом пробные легкие поручения… Так и война кончится.

– Плохо ты меня изучил за последние тридцать пять лет, – парировал сыщик. – Иван Федорович сразу пойдет в нужную кассу. Ею заправляет финансист корпорации «Пашка Бравый, шпионы и кампания», некто Фрол Сапогин. Лавочка его находится на Обводном канале, носит туда добычу всякое ворье. Через кассу ссуд и торговлю закладами обеспечивается содержание всей сети. Господин подполковник придет к Сапогину и разыграет роль жулика в погонах. Справитесь, Иван Федорыч?

– Я не Мозжухин, конечно, однако постараюсь, – солидно ответил кандидат в предатели. – Но…

– Что именно сыграть? Алчного мошенника, который украл чужие ценности, воспользовавшись войной. И собирается наживаться на ней и в дальнейшем. Берется за все, что может дать профит. В том числе, возможно, и за шпионство. А офицер из управления военных сообщений фронта знает много военных секретов. К примеру, куда велено доставлять в первую очередь боеприпасы или перевязочные материалы, там и начнется наступление.

Анисимов заметно смутился. Перевоплотиться в вора? И неловко, и не хочется. А главное, получится ли быть убедительным?

– Осмотритесь вокруг, – предложил Таубе. – Поживите два-три дня жуиром, походите по ресторанам. Вы увидите там много подобных типов. Они, как и вы, в ремнях и погонах, но к воюющей армии отношения не имеют. Это тыловые крысы, живущие по принципу «кому война, а кому мать родна». К сожалению, в столице подобных негодяев тысячи. Подсмотрите, как они разговаривают, как ловчат, когда дело заходит о деньгах. Возьмите такой тип и скопируйте его.

– Два-три дня жуиром? – повторил Анисимов. – Это можно. Значит, смотреть и копировать?

– Да, но творчески.

– В каком смысле?

– Иван Федорович, вы умный человек, аналитик. Имеете опыт службы в Департаменте полиции. Все просто: надо быть убедительным. Правдоподобным. Откройте в себе актера. Родина требует стать на время сволочью – для пользы дела.

– Хотите, я придам вам в пару Азвестопуло? – предложил Лыков. – Сергей Манолович как раз учит роль ресторанного завсегдатая. Вдвоем будет веселее. А он тоже опытный, посмотрит, как у вас получается, даст ценный совет…

– С Сергеем Маноловичем хоть на край света, не то что в ресторан, – обрадовался подполковник.

На том и порешили. Анисимов зарегистрировался в комендатуре, отметил командировочное предписание и поселился на Гончарной. В первый же вечер за ним заехал на таксомоторе Азвестопуло, разодетый по последней моде, и они славно повеселились в «Дононе».

Когда уже ночью парочка вернулась на Гончарную, Сергей сказал своему новому собутыльнику:

– Вы сделали сегодня две ошибки. Первая: подняли вилку, когда уронили. Это должен делать официант.

– Понял. Я еще подумал, что не надо, но не смог удержаться. Официант мне в отцы годился! А вторая какая?

– Когда давали на чай, надо было долго пересчитывать деньги, выбирая купюру поменьше. Вы жадный. Понимаете? Жадный. Спьяну можете показать и щедрость, но только перед демимоденками[117]. А в другое время у вас зимой снегу не выпросишь. Такой, знаете ли… амбарный долгоносик. Которого порядочному человеку хочется вышвырнуть за дверь. Зато агент-вербовщик будет очень доволен. А пока вы другой. Из серии ни украсть, ни покараулить. Таких никто вербовать в шпионы не станет.

– Кажется, я вас понял, Сергей Манолович. Нужна практика. Практика негодяйства, так сказать. Завтра снова во все тяжкие?

– Да. Кто же еще, кроме меня, научит вас всему дурному?

Разбор следующего разгульного вечера состоялся в присутствии Лыкова. Два сыщика учили начинающего шпиона искусству перевоплощения, одному из самых трудных в секретной службе. О чем говорить с людьми, которых вам надо заинтересовать собой. Как говорить. Как показать худшие черты своего характера, но не переиграть при этом. Где напугаться и сдать назад, а где проявить наглую настойчивость.

Артиллерист учился быстро и ловил на лету. Алексей Николаевич убедился, что его выбор был правильным – из Анисимова выйдет толк. Русская контрразведка существовала всего четыре года, если брать за точку отсчета создание в тысяча девятьсот одиннадцатом первого КРО при штабе Петербургского военного округа. И обученных кадров катастрофически не хватало. С началом войны в штабы армий и фронтов на соответствующие должности были направлены жандармские офицеры. Эти хотя бы имели опыт дознаний и работы с агентурой. Ну и что? В Русско-японскую войну в штабе Маньчжурской армии бороться со шпионами поручили опытному сыскному надзирателю МСП[118] Персицу. И матерый дознаватель не справился. Другие условия, другой уровень подготовки противника, полное беззаконие военного времени…

– Иван Федорович, – сказал Лыков, – когда наша операция закончится, переводитесь в контрразведку. У вас получится.

– А когда она закончится?

– Весной следующего года самое позднее. Главанаков получил приказ создать резервную сеть агентов. Так, чтобы она не знала основную сеть. Это обычная практика, следовало ожидать такого. Но для нас сигнал: враг начинает расширять свое присутствие. Надо будет придавить гадину, пока она не выросла в гигантскую злобную тварь.

Оставалось решить последний вопрос: почему жуликоватый подполковник принес краденое серебро именно к Сапогину? Мало ли ломбардов в столице? Тут пригодился квартиросдатчик Белов, известный как Лукич. Он стал заметной фигурой с начала войны, занявшись (с тайного разрешения полиции) спекуляцией. Многое из того, что прежде легко было купить в лавочке, теперь вдруг стало недоступным обывателю. Как, например, обычное сукно, которое полностью запретили к торговле и отдали на нужды армии. И появился новый тип ловчил – доставалы. Они могли «достать» необходимое из закрытых источников. У каждого была своя специализация. Лукич торговал рафинадом, водкой и ушным маслом, которое умельцы для крепости добавляли в самогон. Брал дядя вдвое дороже, чем покупал, но зато качество было гарантировано.

Когда подготовка закончилась, Лыков подытожил:

– Пора!

На следующий день подполковник, в новых хрустящих ремнях, со свистком в кармашке портупеи – хоть сейчас в бой! – зашел в кассу ссуд на Обводном канале. Подбежал молодцеватый приказчик:

– Чего изволят ваше высокоблагородие?

– Хочу поговорить с хозяином.

– По какому вопросу? Может, я смогу чем помочь?

Посетитель глянул на парня сверху вниз:

– Ты почему не на фронте?

– Понял, сейчас выйдут.

Через минуту из задних комнат торопливо выскочил толстый лысый человек с елейным лицом:

– Господин подполковник, чем могу быть полезным? Пройдемте ко мне в кабинет.

Когда они сели за закрытой дверью, гость выложил на стол вилку, ложку, нож, салфеточное кольцо и солонку. Все они были из серебра девятисотой пробы и имели клейма прусских ювелиров.

– Вот.

– Желаете сдать в заклад? – деловито поинтересовался ростовщик.

– Желаю продать за достойную цену.

– Хм. Сколько предметов в сервизе? Шесть или двенадцать?

Подполковник оглянулся на дверь и ответил:

– Шестьдесят. Сервизов.

– Извините, не понял…

– Я сказал, что самих сервизов у меня шестьдесят. Там есть разные: и в шесть предметов, и в двенадцать, и даже имеется один в двадцать четыре вилки-ложки.

– И вы хотите предложить их мне?

– Да.

Сапогин вынул лупу из глаза и посмотрел на посетителя по-новому:

– А почему именно мне?

– Иван Лукич Белов вас рекомендовал как надежного человека.

– Лукич?

Подполковник встал и протянул руку, не снимая перчатки:

– Позвольте представиться: Анисимов, штаб-офицер управления военных сообщений Северного фронта. Прибыл по делам службы, видимо надолго. Остановился у господина Белова.

– А…

– А это, образно выражаясь, военная добыча.

– Так много?

– Наши казаки зря времени не теряют, – осклабился подполковник. – Как войдут в фольварк, первым делом по домам шарят. Выбирают строения побогаче. Тут и с баронскими гербами посуда имеется.

– Но шестьдесят сервизов!

Гость начал терять терпение:

– Господин Сапогин! Вы будете говорить о деле или мне искать другого компаньона? Иван Лукич упоминал какого-то Сингило…

Сингило держал кассу ссуд в Кузнечном переулке и являлся крупным скупщиком краденого. А также главным конкурентом Сапогина.

– Ваше высокоблагородие, виноват. Сей же час и договоримся. Коньяку позволите выставить? Для знакомства.

– Валяйте. Меня Иван Федорович зовут, а вас?

– Фрол Фролович я.

Через десять минут собеседники уже благодушно разговаривали, сворачивая голову бутылке «шустова». Барыга улыбался, подливал коньяк, а сам наблюдал за новым клиентом. Он быстро заметил серебряные портсигар и спичечницу, а также золотые запонки и дорогие часы. Штаб-офицер, видать, мало в чем себе отказывал.

Анисимов, чтобы сблизить позиции, рассказал о себе и своем коммерческом предприятии. Он имеет солидное положение в штабе фронта. Военной жилки в себе особой не чувствует, а вот деловую – отчетливо. И в компании с другими офицерами учредил общество на паях, негласное, разумеется. Интенданты казачьих дивизий все как один жулики и разбойники. Они наладились скупать у своих станичников трофеи, платя сущие копейки. Но ведь нужен сбыт! Человеку в действующей армии серебряный сервиз без надобности.

Постепенно они перешли к конкретике. Барыга готов был брать, как он выразился, скуржу[119] по двенадцати рублей за фунт. По цене лома, хотя металл предлагался в изделиях. Чужие клейма его смущали – как бы не прицепились сыщики. Придется их сбивать и ставить русские, а это лишняя работа. Деньги ростовщик обещал платить в два приема: сразу половину, а вторую через месяц. Надо, мол, сначала продать, иначе получится для него накладно.

Представитель мародеров действующей армии заартачился и опять помянул Сингило. Его партнеры на фронте не примут таких условий. Целый месяц ждать! Да за тот месяц человека могут убить. Даже если он интендант. И потом, цена явно занижена.

Фрол Фролович на этих словах ехидно предложил подполковнику обратиться со своими трофеями в «Первый городской ломбард», что на Невском проспекте. Там дадут больше. Рублей двадцать за фунт. Только сия коммерция окажется недолгой. Явятся те же сыщики и спросят, откуда заклады с прусскими клеймами…

Иван Федорович не поддался запугиванию и продолжил торговаться. Наконец стороны сошлись на тринадцати с половиной рублях за фунт. И окончательный расчет чтоб был через две недели. Ударили по руками и допили по такому случаю бутылку. Подполковник ушел, а Сапогин объявил приказчику:

– Ты тут постой, а мне надо в одно место. Буду через два часа.

Слежка выяснила, что барыга посетил некоего Ермолая Копёнкина. Этот хитрый мещанин занимался тем, что проверял репутацию заемщиков. То, что в Европе называется бюро кредитных историй.

Как и ожидалось, Копёнкин начал ходить следом за Анисимовым и проверять, с кем тот общается. Чтобы усыпить его бдительность, Иван Федорович зачастил на Путиловский завод, толкать изготовление вне очереди салона-вагона. Он спорил с инженерами-проектировщиками, требуя, чтобы отделка внутри была не хуже, чем в царском поезде. Все это занимало много времени. Вечера подполковник проводил в ресторанах, в компании с другими офицерами. Копёнкин установил, что это были штабные «моменты»[120] из Военного министерства. Все они обращались к Анисимову по имени и много пили.

И германцы клюнули. Уровень знакомств мошенника оказался таким привлекательным, что его решили вербовать. Для чего прибегли, разумеется, к шантажу.

Как-то утром штаб-офицер сидел в кондитерской на Итальянской улице и наслаждался кофеем, в который пронырливый официант плеснул коньяку. Заведение по раннему часу пустовало, Анисимов был его единственным посетителем. Вдруг к нему подсел щегольски одетый господин и сказал негромко:

– Вы позволите, Иван Федорович?

– А вы кто будете? – неприязненно ответил вопросом на вопрос командированный.

– Разговор к вам есть, серьезный.

Не дождавшись разрешения, господин сел и представился:

– Князь Макаев.

– Из сиятельных или из благородных? – уточнил офицер. Смысл вопроса был понят правильно. Макаев ответил:

– Род наш происходит от калмыцких князей, поэтому я не ваше сиятельство, а ваше благородие.

– Ясно. А я, как видите, высокоблагородие сообразно чину. О чем хотели поговорить?

– О ближайших планах русского военного командования.

Анисимов и ухом не повел:

– Так вам надо не ко мне, а в ГУГШ. Там все планы.

– Но вы тоже весьма осведомленный человек, не так ли? По должности штаб-офицера для поручений при управлении военных перевозок Северного фронта.

– Имя-отчество мое знаете и род занятий. Справки навели? Вы, часом, не германский шпион?

– Попали в яблочко, Иван Федорович. Я агент-вербовщик и предлагаю вам хороший гешефт.

Подполковник продолжал сидеть с невозмутимым видом, отхлебывая кофе.

– Смело работаете, – констатировал он. – А пошли в контрразведку? Явка с повинной облегчит вашу участь.

– Вы даже не хотите сначала выслушать суть моего предложения? – так же невозмутимо ответил князь.

– Логично. В контрразведку мы всегда успеем.

Ну-с, излагайте.

Собеседники, похоже, стоили друг друга. Оба улыбались, словно говорили о женщинах или скачках. Что-то их объединяло. Видимо, запах немалых денег, который исходил от обоих…

Макаев сразу взял быка за рога:

– Нам, то есть германскому командованию, интересно знать планы вашей Ставки на осень-зиму текущего года. Еще более интересны планы будущей кампании. Где, когда, какими силами будет нанесен главный удар? Кто предпримет отвлекающий маневр? Как эти планы согласованы с французами и англичанами? За это гешефт самый высокий! Ну и ряд мелочей: состояние резервов, запасы артиллерийских выстрелов, новинки военных изобретений – список длинный. Все имеет свою цену и будет честно оплачено. В любой валюте в любой стране мира.

– Даже в Швеции?

– Там проще всего.

Анисимов сощурился:

– Интересно, чем вы будете меня шантажировать?

– Вот этим, – князь протянул ему ломбардные квитанции.

– Всего-навсего? Но они выписаны не на мое имя.

– Разумеется, вы проявили осторожность. Заклады будто бы сдал Феофил Свистун, ваш денщик. Однако полиция быстро выяснит настоящего продавца, то есть вас. Хотя бы от владельца кассы ссуд Сапогина.

– Ну, выяснит. И что дальше?

Князь начал волноваться:

– Как что? Скандал. Конец вашей репутации. Офицер-мародер! По законам военного времени знаете, что вам грозит? Разжалуют в рядовые – и на фронт, и это в лучшем случае.

– А в худшем? – флегматично поинтересовался подполковник.

– Помните, что случилось с Мясоедовым? Его поймали сначала на мародерстве, а потом повесили за шпионаж.

– Вот мы и подошли к главному. Я провинился перед законом, признаю. Удивительно, как об этом узнала германская разведка, ну да ладно. Вина по военному времени простительная. Мои друзья подключат свои связи, подмажут кого следует… И я просто переведусь на другой фронт, на Кавказский или на Юго-Западный. Тем же чином.

– Вы так полагаете? – язвительно воскликнул вербовщик. – Да мы возбудим прессу, бросим донос военному прокурору, подключим наших агентов при Дворе. Никаких «тем же чином». Публика не видит побед и жаждет крови. Вы как раз подходите на роль козла отпущения, как в свое время подошел Мясоедов. Скажу вам со знанием дела, он не был нашим шпионом. Но его таковым объявили – и повесили. Вас не казнят, но жизнь сломают. Сытую, хорошую жизнь. Надо ли нас к этому вынуждать? Не лучше ли договориться?

– Но ведь если я соглашусь, то попаду к вам на крючок по гораздо более страшному обвинению. За шпионаж меня непременно вздернут! А за мародерство нет. Риски такие, что не приведи Господь. Несравнимые!

– Во-первых, мы ценим и бережем своих агентов, – вкрадчиво ответил князь Макаев. – Штабист! Да мы с вас пылинки сдувать будем. И очень хорошо платить. Под вас будет создана специальная операция прикрытия. В случае малейших подозрений заранее подобранный нами болван пойдет на плаху вместо вас.

– Хм… Продолжайте.

– Еще скажу: русская контрразведка – это скопище дилетантов и просто недалеких людей. Война идет год, и никого они до сих пор не поймали. Поэтому и придумали обвинить несчастного Сергея Николаевича[121], чтобы свалить на него свои поражения. А заодно убрать военного министра Сухомлинова. Ну, еще расстреляли полсотни евреев в прифронтовой полосе, объявив их шпионами. Какие они шпионы? Просто великий князь Николай Николаевич дурак и антисемит.

Анисимов долго смотрел в упор на вербовщика, потом заговорил осторожно и взвешенно:

– Из того, что вас интересует, я знаю немногое…

– Не вам судить, уважаемый Иван Федорович. Знаете вы очень и очень много. Для наших аналитиков содержимое вашей головы невозможно переоценить. Даже сейчас. А если вы еще будете расширять сферу вашего осведомления…

– Сколько?

– Сколько в месяц? – догадался его благородие. – Тысячу двести рублей.

– Пять.

– Пять тысяч? – опешил вербовщик. – Да вы с ума сошли. Сами только что сказали, что знаете немногое.

Подполковник заговорил жестко и напористо:

– А вы только что сказали, что содержимое моей головы невозможно переоценить.

– Помилуйте!..

– Пять тысяч в месяц, и ни копейки меньше. За особо важные сведения плата оговаривается отдельно.

– Пять тысяч – это шестьдесят за год! Командующий фронтом столько не получает.

– Так он не рискует тем, что его повесят, – рассердился командированный.

Макаев встал:

– Я должен сообщить ваши условия начальству.

– Долго будете сообщать?

– Сегодня вторник, предлагаю встретиться здесь в это же время в пятницу.

Офицер тоже встал:

– Честь имею.

После беседы в кондитерской с Ивана Федоровича положительно не спускали глаз. Дважды в его отсутствие к квартирному хозяину приходили фартовые и расспрашивали о жильце. Лукич открещивался: мародер как мародер, приехал с фронта ковать деньгу, сейчас таких пруд пруди. С кем видится? Да с такими же тыловыми героями. Пьет постоянно, но меру знает. Умный, собака! И жадный.

В эти же дни из разведывательного отдела штаба Северного фронта к Лыкову приехал капитан Стадницкий-Колендо. Он привез план дезинформации противника. То есть то, что «мародер» должен был продать германской разведке. Момент был очень ответственный. Если сразу врать, можно попасться. Кто знает, какие еще у михелей источники получения сведений? Проверят и перепроверят не раз и не два. Первые рапорты должны быть максимально правдивыми. Только потом можно подпускать дезу.

Капитан сообщил сыщику под большим секретом, что армии Северного фронта и рады были бы перейти в наступление, но сил для этого нет. И об активных действиях можно забыть вплоть до следующего года. Лучше честно сообщить такую новость противнику. Больших убытков информация не принесет.

– А где мы еще можем наступать? – спросил Лыков. – Против более слабого противника?

Он имел в виду австро-венгров. Стадницкий-Колендо подтвердил:

– Юго-Западный фронт ерепенится, они рвутся в бой. Там формируется новая армия, Седьмая. А союзники просят поддержать сербов, которых вот-вот разгромят окончательно. Наступление намечено на декабрь. Брусилову, с его Восьмой армией, ставится задача активной обороны. Все это пусть ваш агент сообщит германцам.

– Вы хотите выдать им секрет зимнего наступления? – ужаснулся статский советник.

– А они его уже знают, – хладнокровно сообщил капитан.

– Следовательно, такая информация доводится в Берлин лишь для того, чтобы подтвердить правдивость Анисимова?

– Именно так.

– Но каким образом тевтоны узнали настоящую тайну? – продолжал горячиться сыщик. – Вы нашли место утечки?

– Пока нет. Наш агент в Германии… я не знаю, кто он, но сведения от него исходят первоклассные… так вот, этот человек сообщил, что тайной место и срок нашего зимнего наступления для врага уже не являются.

– Зачем тогда наступать? – уныло спросил Алексей Николаевич. – Они подготовятся, успеха не получим, только потеряем людей…

– Спасаем сербов, я же пояснил, – так же уныло ответил Стадницкий-Колендо.

– Французов спасали, теперь сербов; а нас кто будет спасать?

Разведчик только пожал плечами.

Через неделю состоялась вторая встреча Ивана Федоровича с вербовщиком. Тот начал с главного:

– Ваши условия приняты.

Подполковник уселся поудобнее – было видно, что он ожидал именно такого решения немцев, – и сказал:

– Тогда задавайте вопросы.

– Первое, когда ваш фронт готовится наступать? Мы слышали, будто бы в ноябре. Так ли это?

– Нет, не так. Снарядов большая нехватка, какое уж тут наступление.

– А когда появятся снаряды? Вы, как офицер управления военных сообщений, должны быть в курсе.

– А я в курсе, – важно ответил подполковник. – До весны дело не поправится. Обороняться кое-как еще можем, а наступать – ни в коем случае.

– А кто сейчас в состоянии подготовить наступление?

– Случайно, но мне и это известно. От моего приятеля из Военного министерства. На Юго-Западном фронте сколачивают новую армию, Седьмую. Ей и поручат нанести удар.

– Когда это случится? – сощурился шпион.

– В декабре, точная дата будет известна ближе к делу. Эти дураки хотят спасти сербов! Ценой русской крови…

– Хорошо, – кивнул князь Макаев, – продолжим о вашем фронте. Какие армии входят в его состав?

– Пятая, Шестая и Двенадцатая.

– И все?

Анисимов задумался:

– На сегодня все. Ходят разговоры, что нас будут усиливать. Все ж таки задача Северного фронта – защита Петрограда.

– Хорош ли Рузский на своей должности главкомфронта?

– Вполне. Исполняющим обязанности начальника штаба у него генерал Бонч-Бруевич. Эта пара – сильный тандем. Наподобие ваших Гинденбурга с Людендорфом.

Германский шпион только улыбнулся от такого сравнения и продолжил:

– Как обстоит дело с резервами? Отдельно тактические, отдельно стратегические.

Новоиспеченный изменник родины развел руками:

– Тут я некомпетентен. Если надо – буду узнавать.

– Надо.

Беседа закончилась. Князь вручил Анисимову конверт:

– Здесь пять тысяч. Извольте расписку.

– А как там сформулировать? – буднично спросил подполковник, словно каждый день продавал военные секреты.

– Пишите следующее: «Я, подполковник Анисимов Иван Федорович, получил от известного мне лица пять тысяч рублей… сумму укажите прописью… за выдачу сведений секретного характера, известных мне по исполняемой должности».

– Витиевато, но как вам угодно, – хмыкнул офицер, передавая расписку. И тут же сделал серьезное лицо: – Теперь моя жизнь в ваших руках, князь. Я буду стараться быть полезным с одной целью: чтобы ваша разведка мною дорожила и берегла. Честь имею!

Еще через день Анисимов явился на Обводный в сопровождении подъесаула восточной наружности (это был слегка загримированный Азвестопуло). Он представил незнакомца Сапогину:

– Мой компаньон Варвар Константинович Аристотели.

– Кто варвар? – растерялся барыга. – В каком смысле? На вид офицер как офицер.

– Имя у него такое, он грек, – довольно хохотнул подполковник. – Вот всегда с этим именем недоразумения. Но бог с ним, важно другое. Господин подъесаул служит начальником этапно-транспортного отдела управления военных сообщений армии. И привез первые десять сервизов. Давайте распаковывать и смотреть.

Офицеры приказали извозчику, на котором они приехали, затащить в магазин два больших тяжелых чемодана. А потом долго разбирали их содержимое вместе с хозяином. Разобрав, взвесили и начали выяснять, сколько причитается с Сапогина. Вышло почти три пуда серебра, на тысячу шестьсот рублей. Половину суммы, как договаривались, блатер-каин выдал сразу.

Варвар Аристотели, от которого уже пахло как из винной бочки, сказал, весело подмигнув:

– Хозяин, надо бы с почином…

– Сию минуту, ваше благородие, – держатель кассы открыл буфет. – Коньяк или водка?

– А метаксы нет?

– Где ж ее взять, Варвар Константинович? Сухой закон объявил царь-батюшка.

– Тогда коньяк, какой есть. Ну? Холодно в Сибири, надо бы выпить!

Компаньоны по мародерству отметили первую сделку, и офицеры ушли.

Глава 11

Как Лыков едва не вляпался в большую политику

Кампания 1915 года выдалась для России очень тяжелой. Желая помочь загнанной к Карпатам Австро-Венгрии, германцы ослабили на время свой нажим на Западном фронте и навалились на Восточный. Превосходство в тяжелой артиллерии переломило ход военных действий. Ставка призывала войска беречь даже винтовочные патроны! Самих винтовок тоже не хватало, пришлось закупать у японцев.

Нескольких опасных окружений, задуманных германо-австрийцами в духе Танненберга, русским армиям удалось избежать – они вовремя драпанули. Но в Августовских лесах угодил в «котел» и был полностью уничтожен 20-й армейский корпус.

В германском плену насчитывалось теперь 57 русских генералов. А в нашем не было ни одного тевтонского…

В целом, однако, три русских фронта устояли, хотя понесли большие потери и уступили врагу огромные территории. Французы с англичанами ничем не помогли в самые драматичные недели Великого отступления. Вели пассивные позиционные бои. Они тоже, конечно, истекали кровью, но на выручку, как мы в августе 1914-го, не спешили… Правительство союзной Франции отказалось поделиться артиллерийскими выстрелами, хотя имело их огромный запас. Западный фронт Антанты получил долгожданную передышку.

Общественное мнение в России впало в истерику и принялось искать повсюду предателей. Этим решили воспользоваться в Берлине…

В первых числах декабря Лыков сидел у себя на Каменноостровском и читал газеты. Новости были одна к одной невеселые.

Чинам почтово-телеграфного ведомства приказано принять все меры к усилению притока в кассы учреждений золотой монеты. Спохватились…

Королем Латвии и Литвы германцы хотят поставить младшего сына Вильгельма – Иоахима. Тот окружил себя балтийскими баронами-беженцами и усиленно учит латышский язык.

Папиросы «Военные» фабрики «Братья Сейлановы» служат нуждам армии – часть выручки хозяева отправляют в помощь увечным воинам. За 264 дня продаж в их пользу внесено 9530 рублей 10 копеек.

Австрийцы переименовали Триест во ФранцИосиф-гавен. Надолго ли?

Германский миноносец днем в ясную погоду зашел в территориальные воды Дании и расстрелял выбросившуюся на берег британскую подводную лодку. Капитан лодки решил интернироваться после поломки. Моряки стояли на борту и курили, полагая, что находятся под защитой датского нейтралитета. Погибло 15 человек… Как там писал Достоевский о немцах? «Великий, гордый и особый народ». Да уж, особый…

А германская субмарина, в свою очередь, ограбила норвежское почтовое судно «Чаакон», доставлявшее денежную корреспонденцию в Лондон. Офицеры просто выбросили пакеты с деньгами за борт… Неужели ничего не рассовали по карманам?

Хлопок признан странами Антанты военной контрабандой. Америка возмутилась – ее кипы, адресованные в Германию, конфисковали. Антанта сослалась на заявление президента Линкольна от 1856 года, что материалы для фабрикации военных припасов относятся к контрабанде. Из чего теперь гунны станут делать порох?

Русские пилоты на Западном фронте заставили немецкий «таубе» спуститься в расположение наших войск. И тут таубе!

Погиб на фронте прапорщик-доброволец Сергей Милюков, сын вождя кадетов. Второй сын тоже в действующей армии, воюет в артиллерии. Не отсиживались…

Награжден посмертно Георгиевским крестом капитан первого ранга Константин Прохоров. Он командовал на Балтике минным заградителем «Енисей». Когда корабль был торпедирован немецкой подлодкой, Прохоров организовал спасение команды. А сам отказался покинуть свой корабль и ушел на дно вместе с ним…

Неожиданно раздался телефонный звонок. Лыков взял трубку и услышал голос барона:

– Нам надо срочно увидеться.

– Мне ехать в Могилев некогда, – начал сыщик, – а нельзя…

– Я в Петрограде, – перебил его Таубе.

– В таком случае где и когда тебе удобно, твое превосходительство?

– Давай у тебя на Каменноостровском, твое высокородие. Запасы коньяку еще имеются или ты весь вылакал?

– Для тебя найду… последнюю. В восемь вечера подходит?

– Годится.

Статский советник позвал супругу и велел ей разморозить хурму. А также раздобыть что-нибудь вкусное на закуску. Та предсказуемо ответила, что в магазинах шаром покати. Строгий муж потребовал вывернуться наизнанку, но угощение генералу Таубе обеспечить… Ольга Дмитриевна любила барона и обещала приготовить пирог с мясом.

Вечером, когда замерзший гость сел в столовой, хозяин первым делом поставил перед ним бутылку. Но Виктор Рейнгольдович отодвинул ее:

– Давай сначала поговорим.

Лыков понял, что предстоит неприятная беседа, и не ошибся. Таубе пристроил единственную руку на коленях и весь как-то съежился. Было видно, что он устал и сильно расстроен.

– Федор прислал на новый адрес важное сообщение, – начал разведчик. – Настолько важное, что… Германское командование, пишет он, решило начать идеологические диверсии против нашей страны. Соображаешь?

– Нет пока. Что значит «идеологические диверсии»?

– Они хотят столкнуть общество и государя.

– Там и без них все на мази, – зло констатировал сыщик. – Царь-батюшка совсем с глузду съехал, отталкивает положительное, приближает к себе отрицательное. Один Гришка Распутин чего стоит…

– Теперь раздрай усилится, его будут искусственно подпитывать германским золотом. Агентам Вильгельма велено распускать слухи, чернить монархию и Двор, сеять панику, требовать заключения сепаратного мира. Будучи организованной извне, эта деятельность нанесет России больший урон, чем подрыв порохового завода.

– А Дума? А само общество? Ты ведь общаешься с Гучковым – что он говорит? Или ему на руку раздрай?

Барон вздохнул:

– Ты знаешь планы Александра Ивановича: конституционная монархия. А тут создали Прогрессивный блок. Гучков в него покуда не вошел, поскольку хочет быть везде первым, а в блоке верховодит Милюков[122]. Гучков – политик. Высшее проявление «политического животного», придуманного Аристотелем. И у него личный конфликт с Николаем Александровичем Романовым. Они не смогут договориться…

– И кто победит?

– Гучков, конечно. Наш государь сам пилит сук, на котором сидит. Причем на совесть пилит, старается. Все труднее ему служить таким, как я. Да и как ты.

– Я сказал Гучкову: помогать вам не стану, но и мешать не буду, – напомнил другу Лыков. – Вот мое кредо.

– Александр Иваныч недавно тебя цитировал. Поклон тебе от него, кстати.

– Виктор, давай к делу. Ты зачем пришел? Вербовать меня в октябристы?[123]

– Нет, что ты. Коронным служащим запрещено, я понимаю. Видишь ли, государь прочитал донесение Буффаленка и вызвал меня…

Сыщик опешил:

– Ты говорил с государем?

– Да, два дня назад. Это он послал меня к тебе.

– Что за чушь?! Где я и где самодержец!

Таубе опять вздохнул:

– Я не вру, так и было. Его Величество очень обеспокоился планами тевтонов. И без того все качается, политические силы бросаются друг на друга в кулачный бой, вместо того чтобы договариваться. А тут еще их разведка начнет подливать в костер керосину.

Алексей Николаевич слушал и по-прежнему не понимал, к чему его друг все это рассказывает. И тот наконец перешел к делу:

– Мне поручено государем начать борьбу с германской политической пропагандой. Он придумал, что в важнейших министерствах: военном, внутренних дел, иностранных, в Главном управлении по делам печати – должны появиться уполномоченные по противодействию ей. В МВД таким уполномоченным будешь ты.

Лыков вскочил и заявил:

– Сумасшедший план!

– Но так решил Его Величество.

– Скажи честно, как было на самом деле. Не мог он назвать мое имя без чьей-то подсказки. Статский советник Лыков давно находится вне поля его зрения.

Таубе замялся, потом выдавил:

– Ну, я ему напомнил…

Сыщик взял со стола коньяк и убрал его в буфет:

– Вот спасибо! Теперь ты снят с довольствия.

На этих словах вошла Ольга Дмитриевна с пирогом на подносе:

– Кто снят с довольствия?

– Твой любимец, барончик.

– За что?

– Знает он за что, – продолжил возмущаться Лыков. – Такую свинью подсунул…

Супруга решительно поставила поднос перед гостем:

– Я его не снимаю. Угощайтесь, Виктор Рейнгольдович. С мясом, тушенным в прованских травах. Только что сготовлен.

– Спасибо, Ольга Дмитриевна. Вы много добрее вашего мужа…

Посмотрев внимательно на супруга, Ольга удалилась. Разговор продолжился, и уже в более спокойных тонах. Таубе сознался, что все было не совсем так, как он сообщил. Просто разведчик очень хотел бы получить сыщика себе в помощники – по линии МВД. И действительно назвал императору его фамилию. Тот изрек, что помнит Лыкова и считает, что тот справится. Мол, опытный, ответственный…

– Ловишь же ты шпионов! И удачно, надо признать. Ну, станешь выслеживать агитаторов-пораженцев. Потом, это верный способ стать наконец действительным статским советником. Засиделся ты в пятом классе Табели о рангах, как второгодник в гимназии.

Однако Алексей Николаевич был категоричен:

– Вот ты генерал, и что? Сильно влияешь на решения высших инстанций?

– Не очень.

– Ага! Павел с риском для жизни доставил в Ставку известие, где и когда германцы начнут весеннее наступление. Кто-нибудь принял это во внимание?

Разведчик совсем скис – история с игнорированием предупреждения от Буффаленка и его в свое время взбесила.

– Не сыпь соль на рану. Я лично телеграфировал командующему Юго-Западным фронтом, что надо ждать удара в Буковине. И не только от Федора, мы знали о готовящемся наступлении и из других источников. Предупреждали, указывали… Но Николай Иудович[124] наплевал на все это. Даже когда началась атака, он держал резервы у Черновцов. В итоге откатились чуть не до Киева.

– Виктор, наша страна летит в пропасть, вряд ли нам с тобой удастся ее остановить, – с горечью заговорил Лыков. – Слишком много желающих ее туда столкнуть. Человек, с которым ты общался два дня назад, первый приложил к этому руку. Я не хочу ему услуживать…

– Служить, а не услуживать, – поправил генерал-майор.

– Получается, что услуживать. Когда меня сажали в Литовский замок, царь пальцем о палец не ударил. Ты знаешь: я вышел из тюрьмы уже не монархистом. Теперь Лыков ему понадобился. Когда петух клюнул в одно место. Он меня помнит… Скажите, какая честь! А пошел он…

Сыщик выругался. Потом уточнил:

– Я правильно понял, что могу отказаться? Никакого решения в отношении меня у государя еще нет. Так?

– Так. Но в этом случае ты бросаешь меня. Я-то отказаться от поручения не могу.

– Виктор. Мне жаль, но – бросаю. Да и не надо никакого особого уполномоченного в нашем министерстве. Соловей-разбойник охотно выполнит волю государя, он любит угадывать его желания.

Летом после изгнания на Кавказ великого князя Николая Николаевича в верхах произошли большие перестановки. В том числе слетел с поста Маклаков. Новым министром внутренних дел ненадолго назначили князя Щербатова, известного разве что тем, что он был хороший конезаводчик… Посадить на такую должность посреди войны специалиста по лошадям было странным решением. Но князь правил карательным ведомством всего два месяца. В конце сентября его сменил бывший нижегородский губернатор Хвостов. Имевший за свой несносный характер кличку Соловей-разбойник…

– И останешься без чина? – генерал попробовал зайти с другого фланга.

Лыков ответил серьезно:

– Я понимаю вред вражеской агитации во время войны. Но ведь эта агитация ложится на подготовленную самой властью почву. Люди устали, их жизнь сделалась хуже. Придется наказывать не только германских провокаторов-пропагандистов, но и обычных людей. Которые требуют ответственного правительства. Мира. Дешевого хлеба. Ведь так?

– Ну…

– Я ловлю убийц, бандитов, иногда вместе с контрразведкой шпионов. А людей, страдающих от войны, ловить не хочу. Николаю Второму понадобились Проливы. Тьфу на них! Жили мы без Дарданелл, прожили бы и дальше. Моря крови уже заплачены за право входа в Мраморное море. Не согласен? Возрази!

Но Таубе думал о другом: как ему выполнить Высочайшее поручение. Он взмолился:

– Ну хоть отдай мне свой осведомительный аппарат.

Сыщик ужаснулся:

– Чтобы ты его провалил? Ведь об этих людях узнают все кому не лень: охранное отделение, контрразведка, ГЖУ[125], придворная дрянь, дипломаты, Ставка, а там и газетчики. Вот хрен тебе!

– Хорошо. Обещай, что лично ты будешь помогать лично мне в трудных случаях.

Алексей Николаевич замешкался, потом вернул на стол коньяк:

– Это можно. Ну, давай? Как говорят фартовые: холодно в Сибири, надо бы выпить.

– Насчет Сибири! – оживился барон, подставляя рюмку. – Слышал последние оттуда новости? В Иркутск из Шанхая прибыли четверо российских подданных. Во главе с неким капитаном Кавтарадзе. Явились в Иркутское КРО и заявили, что их послала германская разведка для совершения диверсий на Сибирской железной дороге… Завербовав среди военнопленных и обучив в шпионской школе.

Сыщик слушал с нарастающим интересом.

– Ну, покаялись. Начальник КРО ротмистр Попов им поверил и направил обратно в Шанхай, чтобы ребята выявили всю германскую сеть. Начальником над ними поставил капитана пограничной стражи, некоего Титова. А тот махнул на диверсантов рукой и сгубил всю оперативную комбинацию. Сообщил начальству, что никакой вражеской резидентуры в Шанхае нет, а Кавтарадзе и его люди – лгуны.

– Почему он так сделал?

– Не знаю. Может, от лени, а может, от глупости.

– Но резидентура была? – уточнил Лыков.

– Конечно, была. Пришлось горе-диверсантам обратиться к англичанам. Они и спалили всю сеть, поставив в известность правительство Китая. Но аресты затронули лишь мелкую агентуру. За ней стояли чины посольства и консульства, которые сумели отвертеться от обвинений в шпионаже. Так, не поверив честному человеку – я имею в виду Кавтарадзе, который обманул германских вербовщиков и дал ложное согласие стать предателем, – сибирские контрразведчики помогли врагу.

После нескольких рюмок «шустова» и больших порций пирога с мясом разведчик откинулся в кресле и закурил турецкую папиросу. Сыщик не дал ему долго блаженствовать:

– Расскажи про агитаторов. Называют разные фамилии. Чаще всего Думбадзе и Васильчикову. Будто бы они склоняли государя к сепаратным переговорам с Вильгельмом. Есть тут правда?

– Есть.

– Тогда начни с Думбадзе. Он ведь родственник ялтинского градоначальника?

– Племянник, – подтвердил Таубе. – Мутная личность, замешан в темных подрядах на военные заказы. В начале войны он обратился к генерал-квартирмейстеру ГУГШ генералу Беляеву: готов-де проникнуть в Германию с разведывательным заданием. У него все уже придумано! Василий Давидович поедет в Стокгольм и там выдаст себя за представителя грузинских сепаратистов. И не абы кому, а посланнику кайзера в Швеции графу Люциусу фон Штедтену, известному дипломату-шпиону. Как ни странно, Беляев, человек в общем-то серьезный, заинтересовался этой хлестаковщиной. И даже согласовал вояж Думбадзе с военным министром и самим государем.

Наш генацвале встретился с Люциусом, якобы заинтересовал его, и граф пригласил «разведчика» в Кайзеррайх. И второй визит проходимца состоялся уже в воюющую с нами Германию. Думбадзе поехал туда не один, а с приятелем, другим генацвале князем Мачабели. Провел он у врага больше двух недель, после чего благополучно вернулся в Россию и написал отчет о командировке. В Берлине он будто бы встречался с заместителем секретаря по иностранным делам Циммерманом, бывшим послом в России графом Пурталесом и даже с начальником Генерального штаба Фалькенгеймом. Все официальные лица очень сожалели, что идет война с Россией, объясняли это британскими интригами и говорили, что распрю между Берлином и Петроградом надо заканчивать. Пурталес даже обещал, что Германия выплатит России десять миллиардов марок за разорение русских местностей, занятых германской армией. Говорили и о пленных, и об условиях сепаратного мира. Боши охотно отдавали на словах чужие земли: и Проливы, и Буковину. То есть предлагали мир за счет своих союзников Австро-Венгрии и Турции!

Лыков плеснул в обе рюмки еще коньяку, барон выпил, крякнул и продолжил:

– Мошенник Думбадзе рассчитывает получить за свой рейд в Берлин чин действительного статского советника. Дурачок… Мы за ним следим и скоро арестуем. Кукиш ему, а не чин.

– Погоди, погоди. Ведь Думбадзе ездил туда с согласия военного министра и самого государя. За что же его тогда арестовывать? Он провел там зондаж позиций главной квартиры. Наверняка это было интересно нашим. Где здесь шпионство? Обычная тайная дипломатия.

Виктор Рейнгольдович недовольно скривился:

– Думбадзе мошенник, нечего его защищать. Наш государь ни на минуту не задумывался насчет односторонних переговоров. Чтобы ты знал, еще двадцать третьего августа прошлого года, когда военные действия только начались, было подписано специальное соглашение между державами Антанты. Там говорилось о недопустимости сепаратного мира. Здесь Его Величество тверд.

– А Ее Величество? – с подковыркой спросил сыщик. Разведчик при этих словах сморщился еще больше:

– Знаю без тебя. Сейчас каждый обыватель твердит, что между Царским Селом и Потсдамом есть прямой провод. И царица по нему выбалтывает Вильгельму военные секреты. Еще обвиняют ее сестру, вдову Сергея Александровича, великую княгиню Елизавету Федоровну. Глупость все это, Лёша.

– Но ведь германофильская партия при Дворе существует?

– Да, но влияние ее преувеличивают. Престарелый министр Двора граф Фредерикс? Он, во-первых, не лезет в дела государственного управления, а во-вторых, рамолик[126]. Дворцовый комендант Воейков, правда, фигура влиятельная. Еще Анька Вырубова и сам старец, Гришка Распутин-Новых.

– Плюс сама императрица, – подхватил хозяин дома, – вот тебе и сильная партия.

– Александра Федоровна заодно с мужем, – возразил барон.

– Однако она ведет переписку со своей гессенской родней. Что в условиях войны вызывает лишние подозрения в обществе.

– Действительно, обе сестры переписываются со своим братом, великим герцогом Гессенским Эрнстом-Людвигом. Согласен, делают они это очень некстати. Но никаких реальных измен или потуг к сепаратному миру там нет и в помине.

– Хорошо, – капитулировал статский советник, – расскажи теперь про Васильчикову. Что там ложь, а что правда?

– В этой истории тоже много вранья, пресса раздула ее до небес. Реально было вот что. Фрейлина сначала государыни Марии Федоровны, а после того, как та овдовела, – Александры Федоровны…

– Сколько же ей лет? – удивился Лыков.

– Пятьдесят шесть. Так вот, эта почтенная женщина застряла в начале войны в своем австрийском имении и была там интернирована. Германцы решили использовать ее, как говорится, втемную. Учитывая уровень знакомств – близка к августейшему семейству! Обработали наивную бабу, и та решила, что у нее великая миссия: спасти мир от взаимного истребления. Васильчикова стала бомбардировать государя письмами, сначала не называя имен тех, кто ее науськивал. Государь, конечно, игнорировал эти послания. Потом появились имена. В частности, в поместье к фрейлине несколько раз приезжал сам секретарь по иностранным делам Готлиб фон Ягов. Царь продолжал молчать. И вот на днях эта дура явилась в Россию! Через Швецию. И привезла личное письмо Николаю Александровичу от его шурина, только что упомянутого гессенского герцога Эрнста-Людвига. Государь очень возмущен инициативой глупой женщины. Ведь чистой воды провокация! Представляешь, какой вой поднимется, если он хотя бы примет письмо!

– Что будет дальше с Машей Васильчиковой?

– Лишат шифра[127] и выдворят в имение сестры в Черниговскую губернию, – отмахнулся барон. – Решение уже принято. Так ей и надо.

– Один проходимец и одна не очень умная фрейлина, – подвел итог Алексей Николаевич. – А более серьезные попытки вызвать нас на переговоры о мире были?

– Были. Вскоре после начала войны, когда стало ясно, что Германии не победить…

– Погоди. Стало ясно уже в сентябре прошлого года? Мне это и сейчас не ясно. И не только мне.

Разведчик пояснил:

– Вильгельма обвели вокруг пальца. Он считал, что Англия в войну не полезет. А Францию и Россию он разобьет поодиночке, из-за разницы в сроках мобилизации. Вступление в драку британцев вызвало у кайзера шок. Совокупные силы Антанты таковы, что рано или поздно немцам придется сдаться. Я имею в виду людские и материальные ресурсы, финансовый и промышленный потенциал.

– Германцы здорово дерутся! Выкинули нас из Польши, отогнали к Риге…

– Спору нет, воевать они умеют. Мы несем огромные потери. Но на точных весах все ясно проступает: им не победить. Вот гунны и стараются внести раскол в коалицию, чтобы уйти от войны на два фронта. Они даже с Францией ведут такие же тайные переговоры. Обещают вернуть Эльзас с Лотарингией! Лишь Англию считают самым опасным и непримиримым врагом. Все их детские хитрости шиты белыми нитками. Так вот, кайзер привлек к своим ложным маневрам и серьезные фигуры. По его поручению к Николаю Александровичу обратились два короля: датский – Христиан Десятый, и шведский – Густав Пятый.

– Что же конкретно предлагали короли? – спросил сыщик, для которого все услышанное было новостью.

– Посредничество в переговорах с кайзером. О сепаратном мире.

– Государь их отверг…

– Отверг, – подтвердил разведчик. – Говорю же: он категорически против закулисных сделок втайне от союзников. И она вместе с ним.

Алексей Николаевич решил подвести черту под разговором:

– Все? Секретные интриги прекратились?

– На сегодня да. Видя наши весенне-летние поражения, их военные потеряли интерес к идее расколоть Антанту. Решили победить нас в бою, после чего повернуть фронт на запад и уничтожить англо-французов.

– И у них это не получится? – припер гостя к стенке хозяин. – Ты уверен?

– Если только в России не случится революция, – оговорился тот. – Пока армия держится. Мы отступили, но не разгромлены. Общество устало, однако хочет победы. Дела со снабжением войск необходимыми предметами налаживаются, спасибо нашим промышленникам. И вот в таких условиях германцы решили погасить в обществе и в войсках дух войны и подорвать внутреннюю дисциплину. Разрушить единение монархии и народа.

Лыков плеснул еще в рюмки и спросил с нажимом:

– Повторю: а есть оно, это единение? Распутин трется возле трона как ни в чем не бывало. Прогрессивный блок требует сменить премьера, а царь отмахивается. Думу опять отправили на каникулы, чтобы не болталась под ногами, не мешала самодержцу. Просмотри, кто сейчас в фаворе! Эти адронниковы, бадмаевы, манасевичи, рубинштейны, симановичи… Стыдно за страну, за власть стыдно!

– Алексей! – Виктор Рейнгольдович поставил взятую было рюмку обратно на стол. – Думаешь, я этого не вижу? Или мне оно нравится? И вижу, и не нравится. Но я ношу погоны, а моя страна воюет не на живот, а на смерть. Что прикажешь? Отказать Верховному Главнокомандующему? Момент такой: или – или. Боши хотят разложить общество, ослабить таким образом государство и одолеть его силой оружия. Эта диверсия опаснее любых других. Я обязан ее пресечь. И прошу твоей помощи. Ты ведь тоже присягал Николаю Александровичу.

– Но…

– Я не призываю тебя ловить обывателей, недовольных государственным строем. А прошу помочь мне в поимке вражеских агитаторов.

На этих словах он выпил, не сводя глаз с хозяина. Тот последовал его примеру, отодвинул пустую рюмку и спросил:

– Скажи, что будет с Россией?

Таубе грустно подпер голову кулаком и долго молчал. Потом ответил:

– Помнишь, как описал нашу несчастную страну Победоносцев? А он был умный человек.

– Нет, напомни.

– «Россия – ледяная пустыня, по которой ходит лихой человек».

– И что это значит? – не понял сыщик.

– А то, Лёха, что она такая, какая есть, наша с тобой Родина. Что бы с ней ни случилось, ни тебе, ни мне другую искать не пристало.

Пришла очередь задуматься Алексею Николаевичу. Наконец он выпрямился на стуле, словно решил для себя что-то важное, и сказал:

– Хорошо, помогу тебе. С чего я должен начать?

– С допроса наших военнопленных.

– Поясни.

Таубе не замедлил с ответом:

– Германцы повадились засылать к нам изменников из числа перевербованных пленных. Их подмешивают к обычным, честным солдатам и устраивают побег. А потом предатели начинают агитацию или шпионство. Теперь отмечена новая хитрость. Ты знаешь, что они время от времени возвращают нам через Красный Крест больных и увечных воинов. Чтобы не кормить их за свой счет. Так было неоднократно. Однако в последнем эшелоне, мы заметили, не все приехавшие так уж безнадежно увечны. Есть несколько бодрячков, которые жалуются на контузию.

– Конечно, контузию легко симулировать!

– Верно. Указанные бодрячки, три прапорщика, ведут себя подозрительно, и мы их решили послать в запасные части за меридиан Казани. И держать там под негласным наблюдением.

– Причем держать порознь, – дал совет сыщик.

– Само собой. Так вот, днями прибыл очередной эшелон. Пощупай ребят, чем они пахнут. Ты опытный, всякую заразу видишь насквозь… за соседним столом в ресторане даже.

Лыков почесал затылок:

– Своих дел хватает, просто так меня никто не отпустит.

Таубе спохватился:

– Как у тебя, кстати спросить, с новым министром? Он, говорят, того… без тормозов юноша.

– Дурак еще тот, – подтвердил статский советник. – Но мы друг друга не заинтересовали. Я ловлю убийц, а он плавает в корыте нашей «большой политики». Подружился с Распутиным, на этой почве пролез в любимчики к царице. Это скоро кончится: юноша слишком авантюрен, сам себе шею сломает рано или поздно из-за характера.

– Можно поднять твои акции в его глазах, – осторожно предложил барон.

Алексей Николаевич кивнул:

– Будет полезно. Кинь ему из Ставки шифровку: Лыков выполняет секретное задание особой важности, санкционированное лично государем. Это поможет отказываться от рутины, чтобы находить время на твои поручения.

– Сделаю.

– Только пусть подпишет кто-нибудь из важных. Твоя подпись, барончик, у нас не котируется.

– Подпишет генерал-адъютант Алексеев.

Бывший командующий Северо-Западным фронтом Михаил Васильевич Алексеев с приходом царя в Ставку сделался при нем начальником штаба Верховного Главнокомандующего. И первым лицом в русской армии.

Барону пора было уходить. На пороге, уже застегнутый на все пуговицы, он сказал:

– Вот, Лешка, опять ты упустил заслужить белые брюки[128]. Так и просидишь в девках до пенсии.

Сыщик молча пожал ему руку и выставил за дверь.

Вскоре Алексей Николаевич вплотную занялся поручением Таубе. Из Швеции в Россию прибыли очередные 246 больных и увечных военнопленных. Как и прежде, их отпустили под честное слово больше не воевать со странами Тройственного союза. Вернувшихся поместили пока в пустующие казармы Преображенского полка и начали фильтрацию. Сыщик допрашивал пятерых офицеров, которые имели руки-ноги, однако жаловались на последствия контузий. Он показал всех врачам, но не дождался от них помощи. Те пожимали плечами: голова человека как темный лес, медицина пока не умеет различать симуляций.

Тогда Алексей Николаевич обратился к своему опыту. Капитана Ковалева-четвертого и подъесаула Харитоньева он быстро отверг. Кадровые офицеры, которым сильно досталось на полях сражений, а потом в плену. Оба требовали длительного лечения – и получили его. Они хотели после выздоровления продолжить службу в тыловых частях, лишь бы не покидать строй.

Отверг Лыков и поручика Наградова. Этот уже никуда не хотел. Медлительный, долго думающий, он производил жалкое впечатление. Контузия, очевидно, имела место. Поручик плохо спал по ночам, постоянно оглядывался, прятал хлебную порцию под подушку. Окончивший до войны математический факультет Московского университета, отмеченный Владимирским крестом за бои в Восточной Пруссии, боевой артиллерист весь вышел… Наградова по представлению сыщика комиссовали и направили в психиатрическую клинику.

Оставшиеся два прапорщика заинтересовали дознавателя. Оба были из числа окончивших ускоренные курсы. В армии таких презрительно называли шестинедельными выкидышами. Прапорщик Чурбаков воевал в 112-м Уральском пехотном полку второго формирования. Первый состав полка был сильно потрепан в Августовском сражении. Пришлось даже закопать в лесу полковое знамя. Частично уральцам удалось вырваться из окружения, и полк не лишился номера. Знамя ведь не досталось противнику![129] Чурбаков пришел на пополнение, но провоевал недолго. Дать характеристику своему офицеру уральцы не смогли, не было времени присмотреться.

Прапорщик жаловался на контузию от тяжелого снаряда, но в плен попал, когда их пикет угодил в засаду. Кто же в засаде стреляет по пикету из гаубицы? Чурбаков отвечал, что попал под наш обстрел, когда его, обезоруженного, вели в германский тыл. Всякое бывает…

Лыков оставил его, как говорили раньше, в сильном подозрении. Похоже, обер-офицер навоевался всласть и мечтал пересидеть до заключения мира где-нибудь подальше от фронта. Но не исключалось, что это была легенда, придуманная для него германской разведкой.

Второй подозреваемый по фамилии Неополитанский (через букву «о») попал в плен в конце прошлого года. Он даже не успел прибыть в свой полк – ехал из Виленской школы прапорщиков к месту службы, и его захватил кавалерийский рейд прусских улан. Так что характеристику на офицера получить было тоже неоткуда. Прапорщик сразу заявил, что здоров и просит вернуть его на фронт. В нарушение данного кайзеру слова! Он симулировал перед германским командованием тяжелое расстройство нервной системы. Якобы это были последствия бомбежки, под которую прапорщик угодил на этапном пункте… Но теперь он у своих. Подлечиться бы немного после дрянных тевтонских харчей, и можно воевать. Отомстить за унижения, пережитые в плену.

Лыков приказал перевести обоих подозреваемых в гостиницу «Москва». Их зарегистрировали в комендатуре, поставили на довольствие в военную столовую при штабе округа (с усиленным питанием по диетическому столу) и велели неделю-другую набираться сил. А заодно взяли под наблюдение.

Первые дни оба офицера гуляли вокруг номеров, покупали газеты, охотно засиживались на обеде. Но как только получили на руки причитающееся денежное довольствие, поведение их изменилось.

Чурбаков тут же поехал в Коломну и навестил некую Марфу Зверову, проститутку. И остался у нее на два дня, даже не показывался на улице. Марфа выходила лишь за папиросами и пивом, перестала принимать клиентов. Что там было? Старые увлечения? Или шпионская явочная квартира? Филеры Ерандакова разок «ошиблись дверью», крутились под окнами, но ничего выведать не смогли. Тогда Лыков подослал туда своего осведомителя, маклера из бандитской бильярдной в Рыбинской улице. Тот прополоскал рот водкой, так, чтобы сильнее разило, явился в бабе и стал вышибать дверь с криками: «Марфа, сука, открывай, я тебя хочу!» И проник-таки в квартиру. Боевой прапорщик оказался трусоват, выгонять пьяного не решился, и Зверовой пришлось самой уговаривать маклера уйти по-хорошему. Тот удалился, распевая:

Любовь – солома,

Сердце – жар,

Одна минута —

И пожар!

Потом он сообщил статскому советнику:

– Видать, чувства у них. Он в пижамных штанах, квартера в окурках, бутылок пустых тоже изрядно. Весь помятый и дристун: сидел и молчал в тряпочку. А еще военный! Может, и впрямь оконтуженный и силенок не осталось?

Марфу на всякий случай просветили со всех сторон. Лыков обратился за помощью к коллежскому советнику Кунцевичу. Это был самый расхваленный газетами персонаж из состава ПСП. В январе 1915 года он перевелся в Департамент полиции чиновником для поручений. Начальник сыскной, приятель Лыкова, Владимир Гаврилович Филиппов подал прошение об отставке и уже не мог помочь статскому советнику.

Кунцевич по старой памяти расспросил своих бывших коллег, а те – агентуру. Общий вывод был: горизонталка, каких миллион. Ни в чем таком не замечена, ума невеликого.

Алексей Николаевич не успокоился и сам явился на Офицерскую. Он помнил, что резидентура Главанакова состоит из фартовых. И поэтому спросил сыскарей, а какие отношения у Зверовой с этими ребятами. И умница Кренев вспомнил: Марфа когда-то давно была любовницей атамана с Обводного канала Василия Кляшторного по кличке Васька Погорелец.

Лыков обратился к картотеке ПСП. Кляшторный отсидел восемь лет на каторге за разбой, вышел на поселение в Якутскую область и вскоре сбежал оттуда. Три года проживал в столице нелегально, сыщики не могли его поймать. По агентурным сведениям, командовал бандой налетчиков, работавшей вокруг Обводного канала. Неглупый, осторожный, когда надо – решительный.

Статский советник не унимался. Он изучил журнал наблюдений за Главанаковым и его есаулом Федькой Худеньким (громила Федор Ручкин) и выяснил, что они встречались несколько раз с неустановленным лицом в пивной на Семенцах. Приметы подходили к Погорельцу-Кляшторному.

Окончательную точку в разоблачении поставил все тот же Кренев. Он установил через агентуру, что Кляшторный и Чурбаков – двоюродные братья. Выходило, что с большой долей вероятности прапорщик прислан сюда германцами на подкрепление Пашки Бравого.

Еще быстрее удалось разоблачить Неополитанского. Получив полевые деньги, он первым делом купил новое белье и хорошие папиросы. Приодевшись, подозреваемый день гулял по центральным улицам столицы, маневрируя из заведения в заведение. Заодно проверял, нет ли за ним слежки. А на следующее утро отправился на Газовую улицу в эпиляторий женщины-врача Дзекович. Где предложил услуги полотера…

Таким образом, оба прапорщика, подозреваемых в шпионстве, действительно оказались изменниками. Их продолжали филировать, и вскоре наблюдательный агент подслушал разговор в парикмахерской. Чурбаков поносил высшее военное командование. Он говорил окружающим его клиентам:

– Верьте мне, я там был и бордель, именуемый фронтом, видел своими глазами! Генералы гонят солдат на пулеметы ради крестика и новых чинов. Мы во вшах, в грязи. Офицерская кухня приезжает на позиции, а у нее ничего нет, кроме кипятку. Германец сидит чистый, сытый, лупит нас «чемоданами»[130] и смеется. Как его победить? Да никак! Заканчивать надо смертоубийство. Доколе будем терпеть, господа?

И окружающие поддакивали…

Лыков сообщил свои открытия полковнику Ерандакову, и тот приказал арестовать обоих негодяев. Чурбакова взяли у той же Марфы Зверовой. Он быстро сознался. Алексей Николаевич вел его допрос и услышал важную вещь. По словам прапорщика, его хозяева вербуют в Петрограде новую резидентуру, никак не связанную с организацией Главанакова. Возглавить ее должен германский офицер, который уже поселился в столице. Боевое крыло новой сети поручено создать Ваське Погорельцу, ему заплачены за это большие деньги. Вице-резидентом станет Неополитанский, который во время обучения в разведывательной школе в Кенигсберге выказал большие способности к шпионству.

– Господин майор Франценбах говорил: подозрительно долго работает этот Главанаков. И никак не провалится. Хорошо бы его продублировать, пока не поздно, – привел изменник слова начальства.

Арестовать второго предателя контрразведке не удалось. Видимо, он заметил слежку и сумел скрыться. Неополитанский был объявлен в циркулярный розыск. Усилил меры безопасности и Кляшторный и перестал встречаться с Бравым и его есаулом.

Чурбакова было решено оставить в игре. Его арест засекретили. Через несколько дней прапорщика перевели в запасной батальон местных войск, стоявший в Лаишеве. Оттуда он послал письмо по условному адресу, что приступил к обязанностям командира полуроты и готов выполнять задания германского командования. Пусть присылают связь.

Глава 12

Эрзерум взят!

Войска Кавказской армии встретили Рождество на позициях. Было длительное затишье, турки сидели в пассивной обороне. Офицерам пообещали в новом, 1916 году разрешить отпуска домой, к семьям. А их женам – посещать мужей в ближнем тылу. Батальоны из передней линии на глазах у вражеских наблюдателей колоннами уходили на отдых и переформирование. Ночью втайне от них возвращались обратно… Не зная смысла маневра, солдаты и офицеры бранились и пожимали плечами. Но военные – люди подневольные: выполняй приказы и не кашляй.

Командующий 3-й Турецкой армией Махмуд Камиль-паша, видя такое благолепие, уехал в отпуск. Да еще прихватил с собой начальника штаба, полковника Вильгельма фон Гюзе. Никто не ожидал атаки русских. Чего ожидали, так это подхода подкреплений. Выбросив союзный десант с Галлиполийского полуострова, отстояв Дарданеллы, османы почувствовали прилив сил. Это была их первая победа в войне. Воодушевленные войска требовали новых успехов. И было решено разделить их на две части. Одну направить в Месопотамию гвоздить англичан – и это было сделано. А вторую послать на усиление 3-й армии. Ждали только марта, чтобы подготовить наступление. Какой дурак будет воевать зимой? Энвер-паша попробовал – и бесславно сгубил кучу аскеров.

3-я армия оправилась от прошлогоднего разгрома, пополнилась резервами, усилила артиллерию. В ней теперь насчитывалось 122 пехотных батальона, 78 эскадронов регулярной конницы и неизвестное количество гамадие[131] (кто их считал?). Всего более 135 000 солдат и офицеров, 150 орудий и 77 пулеметов. Это без гарнизона Эрзерума.

Но вот уже три недели за сторожовку без устали лазили русские разведчики. Во вторых эшелонах Кавказской армии сосредотачивались резервы. Пополнялись запасы огневых средств, провианта, медикаментов, фуража для конского состава. Из Карса на автомобилях привезли 16 осадных орудий калибра 152 миллиметра. Зачастили в воздух аэропланы с летчикаминаблюдателями. Всего командарму удалось собрать 118 батальонов пехоты, 23 ополченские дружины, 105 эскадронов и сотен кавалерии, 338 орудий и 10 самолетов. По общей численности они равнялись с турками, по артиллерии сильно превосходили.

Даже Ставка Верховного Главнокомандующего в Могилеве не знала о планах Юденича взять Эрзерум. Поскольку не разрешила бы эту авантюру…

Внезапно для начальников частей они были вызваны в штаб Кавказской армии, где и узнали свои боевые задачи. Было приказано атаковать одновременно Кепри-кейскую позицию и крепость Гассан-Кала.

Наступление началось 29 декабря, под Новый год. Полтораста шестой Елисаветградский полк вошел в обходную штурмовую колонну. Ей велели атаковать от высоты Джили-Геля на Кепри-кейский мост и отрезать пути отступления главным силам. А также разобщить их отряды, оперирующие на разных берегах реки Аракс. Рядом с гелевердинцами шли их кунаки – 155-й Кубинский полк.

Несмотря на эффект неожиданности, атака 39-й дивизии не задалась. Турки оборонялись упорно и наносили русским большие потери. За три дня боев елисаветпольцы потеряли более 20 офицеров и 1700 нижних чинов. Так бы и топтались они на месте, истекая кровью, но выручили туркестанцы. Их 2-й корпус прорвал оборону турок на Джилигельских высотах, и 4 января те начали отступать к Эрзеруму.

Сибирская казачья бригада села на плечи убегающему противнику и рубила шашками направо и налево. Дорога была усеяна трупами османов, все – со следами ударов холодным оружием. Казаки одним махом взяли сильную крепость Гассан-Кале. Было захвачено много орудий и пленных.

20 января русские полки подошли к оборонительным рубежам Эрзерума. Город-крепость находился в южной части Пассинской долины на высоте 3000 метров. Он был ключевым узлом обороны, управления и снабжения 3-й армии. Долину с севера на юг фланкировали хребты Карга-базар и Палантекен. Их как перемычка соединял невысокий хребет Деве-Бойну. Он имел узкий проход Гурджа-богаз, открывающий путь к крепости. Германские инженеры обновили ее укрепления. Проход замуровали сразу два мощных форта: Далан-Гез и Чобан-деде. Последний был самым сильным и командовал всей окружающей местностью.

По гребню хребта Деве-Бойну шла цепь из шести новых фортов, во второй линии располагались еще пять. От города их отделяли 13 верст. Возле Эрзерума имелись еще четыре форта, но они были старыми и имели слабое вооружение. Промежутки между новыми фортами соединялись сплошной линией укреплений в несколько рядов окопов, защищенных колючей проволокой. Были вырыты рвы, насыпаны валы, установлены батареи тяжелых орудий. Линию фортов защищали 40 000 солдат при 265 орудиях.

Юденич готовил штурм крепости десять дней. Враг был деморализован, дух его упал, но сдаваться турки не собирались. Их позиция длиной всего в сорок верст упиралась флангами в непроходимые горные хребты. Твердыни, согласно военной науке, считались неприступными. Каждый форт был подготовлен к круговой обороне и связан перекрестным огнем с соседями.

Десять дней над районом боевых действий летали русские аэропланы, причем командующий армией лично ставил им задачи. Все батареи, пулеметные гнезда и склады боеприпасов были нанесены на карты. Войска получили теплое обмундирование, белые маскировочные халаты и солнцезащитные очки. Подводило молодое пополнение. Старые солдаты имели валенки, которые они днем носили на спине, а ночью обували. Новенькие валенок не имели, и многие из них были отправлены в тыл с обморожением ног…

Утром 30 января началась артподготовка, которая длилась девять часов без перерыва. Шестидюймовые гаубицы и мортиры сосредоточили свой огонь на двух ключевых фортах, преграждающих путь к городу через долину: Далан-Гез и Чобан-деде. А в восемь вечера, в полной темноте, прикрываясь снежным бураном, на штурм пошли отважные кавказские полки. Солдаты были в маскировочных халатах, снег слепил обороняющихся, и те почти не видели атакующих.

Первым пал Далан-Гез. Понимая его важное значение, османы сутки пытались отбить укрепление. Внутрь форта успели проскочить всего полтора батальона[132] 153-го Бакинского пехотного полка. Ими командовал полковник Даниел-бек Пирумов. Остальные части отсекли огнем, и солдатам пришлось обороняться своими силами. Турки сосредоточили на форт огонь ста орудий и штурмовали без устали. Первые пять атак бакинцы отразили ружейно-пулеметным огнем, но патроны подошли к концу. Подмога так и не смогла пробиться. В шестой атаке в ход пошли штыки и приклады. Когда османы навалились в седьмой раз, в строй встали раненые и помогли защитить Далан-Гез. Восьмая атака должна была стать последней. Но один солдат – имя его история не сохранила – смог доставить в форт на ослах цинки с патронами. И ожившие бакинцы встретили противника свинцом… Из 1400 защитников в живых остались только 300, и почти все они были ранены.

Их мужество позволило удержать важную позицию и продолжить наступление. Кубанские пластуны и туркестанские стрелки захватили форт Тафта и открыли путь в долину с севера. Туда же в обход Чобан-деде прорвались через горы кавказские стрелки и Донская пешая бригада. Видя, что их окружают, гололобые бросились назад, к Эрзеруму. Их гнали казаки так удачно, что сам город оборонять стало некому. Османы взорвали ряд фортов (Узун-Ахмет, Кабурга, Орта-Юг, Гяз) и бросили огромные запасы военного имущества. Когда утром 3 февраля наши передовые части вошли в Эрзерум через Карские ворота, с другого конца через Трапезундские ворота удирали последние защитники.

Бои на этом не закончились. Нашей армии пришлось выдержать стычки с подошедшими подкреплениями, разбить их и продолжить вторжение в Анатолию. Через три недели османы были отогнаны на 120–150 километров.

3-я Турецкая армия не была уничтожена полностью, как это планировал Юденич. Однако она потеряла около половины своего состава и почти всю артиллерию. Было убито и ранено 79 000 человек, 13 000 сдались в плен. В руки кавказцев попали 325 вражеских орудий.

Наши потери были существенно меньше. Официальные цифры: 2300 убитых, 13 000 раненых и 1700 обмороженных. Представляется, что они все-таки занижены…

Николай Николаевич Юденич за взятие Эрзерума получил Георгиевский крест 2-й степени. Проделанная им операция является образцовой в части введения врага в заблуждение. Русская военная разведка сработала блестяще. «Секретные люди» внесли большой вклад в победу. Бим-баши Зейфи-бей остался в дураках.

Прошло всего два года, и плоды этих усилий превратились в пепел. Победоносная русская армия оставила захваченные турецкие территории и убралась восвояси. В старой песне гелевердинцев были горькие слова про «кавказские вершины – могилы удальцов». Таких могил много раскидано в турецких землях. Все они забыты…

Глава 13

Карты на стол!

В первых числах февраля 1916 года Таубе опять вызвал Лыкова в ставку. Тот приехал в Могилев впервые и с интересом осмотрелся. Сюда перебрался из Барановичей еще «генерал-адъютант Николай» во время Великого отступления, но пробыл тут недолго. Вылетел пробкой на Кавказ, а его место занял царь.

При новом главковерхе Ставка сильно разрослась. Вместо прежних двухсот человек теперь в ней числилось до двух тысяч. Был назначен главный комендант, целый жандармский генерал. И добавлены еще несколько новых управлений: артиллерийское, интендантское, воздухоплавательное, походного атамана казачьих войск… Управление военных сообщений преобразовали в департамент железных дорог прифронтовой и тыловой полосы театра военных действий. Расширилось и важнейшее управление генерал-квартирмейстера.

Главная квартира разместилась на берегу Днепра в саду вокруг дома губернатора. Государь поселился в самом доме, а прочие кто где. Многие семейные офицеры вызвали к себе жен и сняли в городе квартиры. Это великий князь не одобрял таких вещей. Царь, как примерный семьянин, приветствовал единение мужей с женами…

Новым главным лицом сделался генерал-адъютант Алексеев. Будучи номинально начальником штаба, он единолично управлял армией. Их Величество, понимая свою военную бесполезность, в стратегические вопросы не вмешивался. Ему и без того хватало проблем. Ведь теперь государь тащил и армейскую лямку, и гражданскую. К нему на доклад приезжали министры, просился Родзянко, и общественные деятели всех калибров стучали в дверь. А больше всех лезла в важные дела императрица. Каждый день от нее привозили письма с инструкциями: как вести себя с генералами, с думцами, с союзниками, как дальше нужно воевать и что по этому поводу изрек «наш Друг».

Главные роли в придворной стратосфере исполняли приехавшие с государем лица его свиты. Дворцовый комендант Воейков, флаг-адмирал Нилов и флигель-адъютант Орлов задавали тон всему остальному, за вычетом компетенции Алексеева. Нилов был вечно пьян. Красавец Орлов безуспешно пытался донести до Его Величества чаяния здравомыслящих людей. Черносотенец Воейков во всем подыгрывал самодержцу.

Были вблизи государя два человека, которые чурались интриг: престарелый министр Двора граф Фредерикс и командир СЕИВ конвоя граф Граббе.

Вокруг Алексеева толпилась собственная свита. Главным в ней был генерал Борисов – конфидент и близкий друг начальника штаба. Вечно неопрятный, вызывающе неряшливый, Борисов фрондировал. В частности, он отказался «по принципиальным соображениям» принимать приглашения к царскому столу. Чины ставки завтракали и обедали в общем зале лучшего в городе ресторана. Царь приглашал к себе в губернаторский дворец, во-первых, тех, кого он хотел поощрить, а во-вторых, всех штабистов по спискам в порядке очереди. Конфидент сходил один раз и больше общаться с царем не захотел. Алексеев обсуждал с ним все стратегические вопросы, высоко ценя ум и знания Борисова. У других достоинства генерал-лейтенанта вызывали сомнения… В Ставке немытого конфидента за глаза называли «серая эминенция»[133]. Другими любимчиками Алексеева были генерал-квартирмейстер Пустовойтенко и некий полковник Носков – уменьшенная копия Борисова. Компания ходила всюду вчетвером и никого близко к себе не подпускала.

Особняком стоял генерал-адъютант Иванов, бывший главнокомандующий Юго-Западным фронтом. После бегства из Галиции, где он проявил себя не лучшим образом, его сняли с фронта и назначили в ставку «состоящим при особе Его Императорского Величества». Должность была специально придумана для Николая Иудовича. Он сидел отдельно от всех с утра до вечера без всякого дела. Подозревали, что Иванов по просьбе государыни шпионит за Алексеевым и пишет на него доносы в Царское Село.

Из прежнего состава ставки остались при новом главковерхе лишь несколько человек. Среди них оказался и генерал-майор Таубе. Изменилось только название его должности: из генерала для поручений он был переименован в представителя ГУГШ по вопросам тайной разведки.

Таубе принял друга в своем кабинете окнами на Днепр. Вид у Виктора Рейнгольдовича был усталый.

– Твой Николка довел дело до конца. Только что пришел юз[134] из Тифлиса – Эрзерум наш!

– Отличная новость! – воодушевился статский советник. – Теперь очередь за Берлином. Поднажмете?

– Ха-ха… – фыркнул барон. – Ригу бы удержать…

Разведчик и сыщик сели, посмотрели друг другу в глаза. Алексей Николаевич спросил:

– Зачем вызвал?

– Помнишь нашу операцию по введению в заблуждение германской разведки в Финляндии?

– И что?

– Мы долго подбрасывали им всякие небылицы, даже привлекли для этого Колчака. А потом мудрый генерал Новиков решил закрыть лавочку. Не забыл?

– Да, – согласился Лыков, – Павел Максимович сказал: слишком увлеклись, надо заканчивать, пока михели не догадались[135]. И мы ликвидировали нами же созданную германскую разведывательную сеть.

– Тебе не кажется, что с падением Эрзерума вся нынешняя игра тоже подошла к концу? Шито же белыми нитками, что водили противника за нос.

Лыков было задумался, но Таубе хлопнул ладонью по столу:

– Убирай Анисимова из этой истории, пока не поздно. Пусть возвращается в штаб Северного фронта. Только не в управление военных сообщений, а в контрразведку – Иван Федорович показал свои выдающиеся способности.

– Там намечается интересный ход, – возразил сыщик. – В Питер якобы прибыл германский офицер. Он возглавит новую резидентуру, третью по счету.

Хорошо бы дождаться высокого гостя и придавить всех сразу.

Барон задумался, потом мотнул головой:

– Опасно. Отзывай Анисимова и ликвидируй то, что нам известно. Николай свою ключевую фигуру, сотника Гнатченко, уже вывел. Причем как! Арестовал на глазах у всех и отправил в Баку под конвоем как изменника. Сейчас Гнатченко уже в штабе Пятой армии, помощник начальника разведывательного отдела. Секретным приказом произведен в подъесаулы и награжден Анной второй степени с мечами. А порочный иностранец Мирзабула сидит в тифлисской военной тюрьме, и его допрашивает контрразведка. Учись у сына, старый гриб.

Сыщик продолжил спорить, но разведчик прикрикнул: делай что тебе говорят! Вот станешь действительным статским советником, тогда будет другой разговор, а пока подчинись.

Их спор прервало сначала появление подпрапорщика-бодиста[136] с пачкой телеграмм, а затем маленького седоволосого генерал-лейтенанта. Их превосходительство вошел в комнату боком. В глаза сыщику бросились его сальные волосы и грязные манжеты. Более того, от вошедшего пахло давно не мытым телом!

– Виктор Рейнгольдович, вы не один? – прошепелявил он. – Когда можно зайти?

– Я сам зайду, Вячеслав Евстафьевич, через четверть часа.

Генерал удалился. Лыков спросил:

– Что за чучело?

– Тот самый Борисов, который заменяет начальнику штаба Алексееву мозжечок. Я же рассказывал…

– А… Помыться бы ему…

– Пытались – не дается, – улыбнулся барон. – Но давай заканчивать разговор, а то наш грязнуля очень обидчивый.

У них осталась одна неясность. Через организацию Макаева – Главанакова – Мирзабулы ГУГШ дурило не только турок, но и немцев. Тем очень хотелось знать заранее направление главного удара русской армии в грядущую весенне-летнюю кампанию. Настоящий удар Ставка готовила на Западном фронте, а в качестве дезинформации предлагала Юго-Западный. В таком духе Анисимов и сообщал в Берлин. Однако обстановка изменилась. В минувшем 1915 году, когда русские армии откатились далеко на восток, лишь одна Италия помогла ей тем, что напала на Австро-Венгрию. Австрийцы перебросили из Галиции на итальянский фронт целых 12 дивизий. Это позволило нашим устоять во время Великого бегства. Теперь пришло время отдавать долги. Все четыре битвы при Изонцо окончились для потомков древних римлян большими потерями. Причем при полном отсутствии результатов. В январе этого года швабы неожиданно сами перешли в атаку. Выходило так, что союзной армии нужно было помогать. И Ставка действительно перенесла направление главного удара на юг, к Брусилову. Где враги его и ждали, исходя из сведений, полученных от Анисимова.

– Как поступим с Брусиловым? – заострил вопрос Лыков.

– Будем держаться прежней линии, – развеселился барон. – Противник подумает, что это дезинформация. А нам того и надо.

Статский советник уже направлялся к двери, когда генерал-майор сказал ему в спину:

– Ты мне скоро понадобишься. Поедешь в Гагры.

– Это еще зачем? – удивился сыщик, возвращаясь. – Море холодное, купаться нельзя…

– Там где-то прячется база германских подводных лодок. А может, и не одна. Возле мыса Пицунда точно есть.

Лыков сел и засыпал друга вопросами:

– У нас в тылу? На Черноморском побережье? База германских лодок?

– Да.

– Но… в военное время как это возможно?

– Местные их прикрывают, кормят, помогают в снабжении, – хладнокровно объяснил разведчик. – Ребята набираются сил, пополняют запасы и – снова в море, топить русские корабли.

– И мы спокойно смотрим на такое безобразие? – начал заводиться сыщик.

– Очень трудно с ними справиться. Войск нет, все на фронте. Слабые этапные пункты вдоль редких дорог, при них десяток ратников ополчения – вот и вся армия. А в лесной чаще, в сторону гор – тайные лагеря беглых военнопленных. На побережье – сама база. Вокруг только мусульмане, имеющие к нам старые счеты еще со времен очищения Западного Кавказа от черкесов. Мстят за прежние обиды! Германцы – союзники турок-единоверцев, значит, лучшие друзья. Кто явится туда чужой, зарежут. А придут войска – предупредят, и лодки уплывут. Вот такие дела…

– И что я один там сделаю? – возмутился Лыков.

– Возьми с собой Азвестопуло, вдвоем горы свернете… Кавказские. Вы в колымских сопках повоевали, считай, готовые горные стрелки. Но это не завтра. Все, иди. Когда ситуация созреет, я вас вызову.

Алексей Николаевич простился с другом и ушел. До отъезда у него оставалось еще два часа, и сыщик решил прогуляться по Ставке. Не так уж и часто он сюда попадал. Но оказалось, что глазеть тут было не на что.

Таубе вместе с другими помощниками генерал-квартирмейстера располагался в здании губернского правления, рядом с домом губернатора. Эти строения окружал большой сад, террасами спускавшийся к реке. Вместе с отцом-государем проживал наследник-цесаревич. Говорили, что он и спит с ним в одной комнате на обычной походной кровати. Сейчас наследника в ставке не было: он простыл в декабрьской поездке на фронт и лечился в Царском Селе.

Кроме этих двух строений, вокруг было рассыпано еще несколько домов поменьше: комендатура, гаражи, лазарет. Тут же располагались миссии союзных армий. Их стало больше – подтянулись итальянцы. Еще одно солидное здание – бывший окружный суд – заняли вновь созданные управления.

Невдалеке, на железнодорожной ветке, приютились два литерных поезда. Сыщик знал, что они оба в распоряжении царя. В одном передвигается он, в другом – свита и охрана. И никто заранее не знает, в какой литер – «А» или «Б» – сядет венценосец.

Территорию главной квартиры теперь охраняли не только гвардейские полевые жандармы, но и специально созданный для этого георгиевский батальон. Все нижние чины его имели кресты за подвиги, совершенные на фронте.

Рассматривать сыщику было нечего, суета большого ведомства угнетала его, и он уехал на вокзал.

Прибыв в Петроград, командированный заскочил домой, принял ванну, сменил сорочку, позавтракал и направился на службу. Там его встретил встревоженный помощник:

– Алексей Николаич! Иван Федорович пропал.

Статский советник тут же вспомнил слова барона Таубе: выводи Анисимова из игры! Черт, неужели он пошел знакомиться с новым резидентом? На свой страх и риск, поскольку разрешение на встречу мог дать только Лыков. А он бы не дал после запрета Таубе. Но подполковник, воспользовавшись отсутствием сыщика, похоже, решил проявить инициативу.

– Сядь и успокойся, – приказал Алексей Николаевич Азвестопуло. Тот послушно присел и надолго замолчал. Наконец старый сыщик взялся за молодого: – На квартире спрашивал?

– Конечно! С этого и начал. Он ушел вчера между тремя и четырьмя пополудни. И с тех пор нет его нигде.

– Что сказал Иван Федорович перед уходом?

– Ничего не сказал. Дома была только жена хозяина, Лукич отлучился.

– Хм. Больницы обзвонил?

– Нет, я телефонировал в участки. И сводку происшествий смотрю. Ой, плохое у меня предчувствие…

– Не каркай, – оборвал коллежского асессора Лыков. – Мог загулять.

– Вторые сутки уже гуляет. Такого за Ансимовым раньше не водилось. Алексей Николаевич, подключите Левикова, пускай он накрутит хвосты своим надзирателям. На сердце тяжело. Надо всем искать, а не только нам с вами.

Филиппов ушел в отставку с должности начальника ПСП, и теперь его обязанности временно исполнял бывший помощник Левиков. Статский советник послушал Азвестопуло и взялся за трубку экриксона.

– Александр Степанович, здравствуйте, это Лыков, – начал он разговор. – Мы с Сергеем Маноловичем немного волнуемся. У нас человек пропал…

Потом он замолчал и некоторое время слушал. И вдруг сказал такое, от чего Азвестопуло вскочил:

– Да, подполковник… Да, сорок пять, залысина… Ах так? Мы сейчас приедем.

Два сыщика смотрели друг на друга и не могли вымолвить ни слова. Наконец грек спросил сквозь зубы:

– Где?

– На Горячем поле. Ножевое под левую лопатку. Взяли бумажник, запонки, портсигар – чтобы подумали на ограбление.

…Анисимов пришел на квартиру князя Макаева по просьбе резидента. Тот сказал: гость оттуда прибыл, хочет с вами познакомиться. И подполковник не удержался перед соблазном.

Макаев снимал половину этажа в домике за Нарвской заставой. Он проживал там как член Самарского земского военно-промышленного комитета. За шпионом очень осторожно следили лучшие филеры охранного отделения, и делали это не с утра до вечера – такое наблюдение предатель быстро бы заметил. Топтуны филировали только тогда, когда имелось хорошее прикрытие. При малейшем риске обнаружения они уходили с поста – этого требовал Лыков.

Когда разведчик явился, резидент сказал:

– Германский обер-лейтенант ждет в двух кварталах отсюда. Птица важная, прибыл из самого Берлина! Поэтому мы должны проявить осторожность.

– Само собой, князь. А какую осторожность?

– Выйдем с вами не через парадное, а через заднюю дверь. Сначала вы, и пускаетесь налево, к Огородному переулку. Я вас через пять минут догоню.

– Как скажете, – пожал плечами подполковник. – Ну, я пошел?

Он двинул через двор и не видел, что из парадного вывалился некто в офицерской форме, замотанный в башлык на его, Анисимова, манер. Этот некто отвлек внимание филера. Сам резидент шмыгнул следом за Иваном Федоровичем. В Огородном переулке они плюхнулись в финские сани, как будто нарочно поджидавшие их. И через полчаса оказались в Автово. Когда входили в неприметный домик, офицер сказал через плечо:

– А вы говорили: в двух кварталах…

– Конспирация, – равнодушно пояснил Макаев.

В большой комнате, куда они прошли через пустую переднюю, на стуле сидел детина уголовного вида и крутил в пальцах кастет. А второй маячил у окна, держа руки в карманах.

– И который из них обер-лейтенант? – обернулся Анисимов к спутнику, кладя пальцы на кобуру. – На вид оба бандиты.

– Ца-ца-ца! – крепко взял его за рукав тот, кто стоял.

Князь пояснил:

– Они и есть бандиты. Силовой отдел нашей организации. Этот – Главанаков, мой ближайший помощник. А на стуле сидит Федька Худенький. Обращаться с кастетом умеет очень хорошо. Так что… ответьте на пару вопросов.

– Каких еще вопросов?! – крикнул подполковник, почувствовав, как у него подогнулись от страха ноги. – Вы так с дворником разговаривайте, а не со штаб-офицером!

Но резидент отошел в сторону и кивнул Главанакову.

– Вопрос первый: где сейчас Лебедев? – спросил фартовый, не разжимая рук.

– Какой еще Лебедев?

– Василий Иваныч, начальник Восьмого делопроизводства Департамента полиции. Ты же у него, сволочь, служил перед войной чиновником для письма.

У контрразведчика похолодело внутри, но он продолжил отговариваться:

– Я знаю только одного Лебедева, интенданта Гвардейского корпуса. И он Павел Аркадьевич. Ах да, есть еще Лебедев в Главном артиллерийском управлении. А этого, которого ты назвал… как уж?

– Василий Иванович, – подсказал второй фартовый, вставая и заходя Анисимову за спину.

– Но…

Подполковник обернулся к нему, но договорить не успел: Главанаков сзади ударил его ножом под лопатку…

Всего этого сыщики еще не знали. Однако вместо того, чтобы ехать в полицейский морг, Лыков первым делом направился на Гончарную. Причем выгреб из стола браунинг и велел вооружиться помощнику. Пояснил:

– Они могут прийти к Белову, чтобы свести счеты и с ним. Анисимов же у Лукича снимал квартиру. И к Сапогину его Лукич направил.

– Точно, – вспомнил Сергей. – Помчали быстрей. Хоть бы там не опоздать…

И они едва успели. Подходя к дому, сыщики заметили на углу с Полтавской финские сани.

– Погодь-ка, – вспомнил статский советник. – Тогда, в первую мою встречу с Пашкой Бравым, он тоже умчал от меня на вейке.

Они обошли дом с другой стороны и ринулись в подъезд. Наверху кто-то разговаривал злым голосом. Удалось различить слова «ты кого нам сосватал, братское чувырло?». Махом взлетел Алексей Николаевич на третий этаж и наткнулся на фартового вице-резидента. Главанаков тряс бледного Лукича за грудки. Увидев неожиданную подмогу, он толкнул осведомителя на Алексея Николаевича и хотел проскочить мимо него вниз. Однако там негодяя поджидал Азвестопуло.

Пашка попятился к другой двери и принялся махать финкой:

– Ну, подходи, кому жить надоело!

Лукич мгновенно спрятался в своей квартире и щелкнул замком. Сыщики стояли напротив Бравого и рассуждали. Алексей Николаевич сказал Сергею:

– Хочу его убить, здесь. Наверняка это он зарезал Ивана Федоровича.

– Нельзя убивать, надо сперва допросить, – возразил Азвестопуло. – Обычного атамана я бы и сам приговорил. Но он германский шпион. Много знает.

– Да мы чуть не год за ним следили, все, что он знает, знаем и мы!

– Все, да не все, – настаивал коллежский асессор. – Так и так гниду вздернут. Зарезать офицера в военное время – висельное дело.

– А вдруг не удастся доказать?

Полицейские спорили, а Главанаков стоял и слушал, выставив вперед нож. Потом вдруг решил, что пора, и ринулся к лестнице. Алексей Николаевич сбил его подножкой, вырвал финку, взял фартового за волосы и поставил перед собой, примериваясь, как лучше ударить.

– Мне Таубе показал один приемчик, – обратился статский советник к помощнику. – Давно-давно… Смертельный, но помирать он будет долго, два месяца. Успеем допросить.

– Тогда ладно, – согласился тот и отошел на полшага.

Пашка Бравый завизжал, как свинья на бойне, и тщетно пытался вырваться. Лыков занес кулак:

– За Ивана Федоровича!

Перешагнув через потерявшего сознание бандита, Лыков стукнул в дверь:

– Лукич, открой. Это свои.

Освед распахнул дверь и высунулся, в руках у него был старый «смит-вессон».

– Беги за полицией. И думай, куда уехать, – твоя секретная служба в Питере закончилась. Извини, что втянул тебя…

– Вовремя вы, ваше высокородие. А где Иван Федорович?

– В морге Нарвской части. Они его разгадали и зарезали.

– Святый Боже… – принялся креститься Белов. – Вот зачем Пашка приходил! Меня чтобы тоже кончить!

Фартовый начал шевелиться, и Лукич двинул ему сапогом в бок:

– Вот тебе, скотина!

– Лукич, ступай за полицией, – оттащил осведа Азвестопуло. – Нам еще в морг ехать, на опознание. Ах, Иван Федорович, Иван Федорович…

Германо-турецкая агентурная организация, свившая гнездо в столице, была ликвидирована. Из крупных фигур удалось уйти только Ваське Погорельцу, прапорщику Неополитанскому, и прибывшему из Берлина офицеру. Если он действительно существовал, а не был выдуман Макаевым… Самого князя сняли с поезда до Гельсингфорса. Он отказался давать показания и требовал, чтобы его обменяли на кого-нибудь из наших провалившихся агентов.

Пашка Бравый умер от непонятной болезни через два месяца после ареста.

Таубе сказал:

– Куст выдернули, а корни остались… И когда-нибудь они снова прорастут.

Февраль 1916-го подходил к концу. Рождественским Высочайшим приказом по военному ведомству Павел Лыков-Нефедьев был произведен в капитаны, а Николай – в штабс-капитаны. Разница в один чин между братьями сохранилась, но Чунеев значительно обгонял Брюшкина в наградах. Георгиевское оружие – статутное отличие, мечта любого офицера… А тут еще за участие в Эрзерумской операции Николай получил на шею Станислава второй степени. Знаки ордена Святых Михаила и Георгия прислали по почте англичане. А юный шах, узнав об этом, присвоил русскому орден Льва и Солнца сразу четвертой, офицерской степени.

Лыков начал по вечерам выпивать лишнее. Жалел Ивана Федоровича, которого втянул в опасное дело, и заливал горе вином. А еще ему страшно было думать, что ждет Россию в наступившем году…

Примечания

1

У дяди дрова колоть – отбывать срок в исправительных арестантских отделениях (жарг.).

2

Мизерабль (фр.) – жалкое, несчастное существо.

3

См. книгу «Адский прииск».

4

Маттоид – здесь употреблено в неточном значении как человек с преступными наклонностями.

5

Тогда в России нарицательное имя «михель» означало то же, что во время Великой Отечественной войны «фриц», то есть немец.

6

См. повесть «Ночные всадники».

7

То есть на нож.

8

Вейками питерцы называли финнов, подряжавшихся на Рождество в столицу катать веселящуюся публику.

9

Арестная команда.

10

В наше время эта редкая генная мутация получила название адерматоглифия.

11

Владимир Гаврилович Филиппов тогда – начальник Петроградской сыскной полиции (ПСП).

12

Циркулярный розыск – всероссийский.

13

Свиты Его Императорского Величества.

14

Муда – прозвище пехоты в русской армии.

15

См. книгу «Мертвый остров».

16

Грант – вооруженный налет (жарг.).

17

Все даты приведены по юлианскому календарю.

18

В первые дни войны наш миноносец захватил у турецких берегов посыльное судно и привел его в Севастополь. В трюме обнаружили мешки с новыми, отличными картами Анатолии, составленными германскими топографами. Эти карты служили Кавказской армии всю войну…

19

Чунеев – семейное прозвище Николая Лыкова-Нефедьева.

20

Барантачи – угонщики скота.

21

Татарами (бакинскими) тогда называли азербайджанцев.

22

Разведчики (они же охотники) носили внизу рукава тесьму светло-зеленого цвета.

23

Чавуш – унтерофицер, бин-баши – майор.

24

Ходя – прозвище китайцев.

25

Ломайла – то же, что и ходя, очередное прозвище китайцев.

26

Малязам – первый офицерский чин, прапорщик.

27

Низам – регулярная пехота.

28

Гололобые – прозвище турок.

29

Один наш снаряд угодил немцу в трубу, но не взорвался.

30

Командующий Черноморским флотом адмирал Эбергард догадался послать заградитель с 710 снаряженными минами на борту перевезти батальон пехоты!

31

Этого требовали условия Гаагского соглашения – при атаке незащищенного порта.

32

«Пятой стихией» Наполеон назвал грязь, в невероятных количествах встретившуюся ему в Польше.

33

Именно в битве при Танненберге в августе 1914 года немецкая армия окружила и уничтожила 2-ю русскую армию генерала Самсонова.

34

Радиосвязь.

35

16 кв. м. Норматив жилой площади для младших офицеров.

36

Юзбаши – капитан. Мектебли – элитная часть турецкого офицерского корпуса, получившая образование в Константинопольской военной школе. Вторая часть, выслужившаяся из сверхсрочных нижних чинов, называлась «алайли».

37

Сторожовка – линия сторожевых постов.

38

Полный генерал – чин второго класса, генерал от рода войск (инфантерии, артиллерии, кавалерии и инженергенерал).

39

Охлопью – верхом без седла, обрезав упряжь и бросив повозки.

40

Сувари – регулярная турецкая кавалерия.

41

Аробная дорога – пригодная для езды на арбе. Зимой она превращалась в полуаробную: в зависимости от снегового покрова – или аробная, или вьючная.

42

Албей – полковник.

43

Носимый запас в русской армии – 180 патронов.

44

Местность, в которой происходило Сарыкамышское сражение.

45

Еще одно прозвище турок.

46

Тогда, если военные состояли в одном чине, старшим являлся тот, кто раньше был произведен в этот чин.

47

В стрелковых полках было не по 4 батальона, как в пехотных, а по 2.

48

409,5 и 80 граммов.

49

1023,7 и 614 граммов.

50

Патрульная дорога связывала между собой пикеты наших пограничников.

51

Генерал-майор Исхан-паша – командир 9-го армейского корпуса.

52

Кравченко был посмертно награжден георгиевским оружием.

53

«Лампасная пехота» – прозвище пластунов.

54

Табор – батальон (турецк.).

55

Наносные окопы – не вырытые в земле, а выстроенные поверх нее из дерева, камней и снега.

56

Лейтенант.

57

Отдел генерал-квартирмейстера ГУГШ – русская военная разведка.

58

Брюшкин – семейное прозвище Павла Лыкова-Нефедьева.

59

Гантер – офицерский походный чемодан-кровать.

60

«Клюквой» офицеры называли аннинский темляк.

61

В Австрию и Германию.

62

Шуйца – левая рука (старославянск.).

63

То есть с германцами и австрийцами.

64

Обер-офицеры – младшие чины (от прапорщика до капитана/есаула/ротмистра). Штаб-офицеры – старшие (подполковник и полковник).

65

Вторая империя – время правления во Франции Наполеона Третьего (1852–1870 гг.).

66

Б. П. Семенов действительно активизировался и спустя полгода прислал в Огенквар список 150 германских агентов, шпионящих против русской армии. Информацию он сумел получить, наладив хорошие отношения с румынской тайной полицией.

67

Так в России официально называлась Русско-турецкая война 1877–1878 гг.

68

Контрабандные, не прошедшие таможню и пошлинный сбор.

69

Гонвед – венгерская армия в составе Двуединой монархии.

70

Официальное название разведки и контрразведки Австро-Венгрии (оно же Эвиденц бюро). Полковник Гранилович до 1917 года был его начальником.

71

Ваше превосходительство.

72

В Штубенринге располагалось здание Военного министерства Австро-Венгрии. Отдел Ронге занимался в Эвиденц бюро вопросами контрразведки.

73

Лёйтнант-оберст – подполковник.

74

Командование Восточного фронта.

75

Равиталировать – снабжать, обеспечивать.

76

Станции пеленгаторы.

77

Согласно легенде, Гезе в молодости бежал с сахалинской каторги (см. книгу «Мертвый остров»).

78

См. книгу «Месть – блюдо горячее».

79

Пост рестант – почта до востребования.

80

Местность на юго-восточной окраине Тифлиса.

81

После завершения Сарыкамышской операции многие отличившиеся в ней получили Георгиевские кресты. Кроме генерала Берхмана. Тот был обижен и ушел с должности «по болезни», после чего долго воевал за свой белый крестик, писал жалобы и проч. Считал, что, как старший в чине, именно он руководил победоносным сражением.

82

Пятка – верх рукоятки сабли и шашки.

83

Русские офицеры называли коньяком трофейную ракию.

84

«Редкая птица» (лат.).

85

Вторая категория по итогам медицинского заключения освобождала офицера от занятия строевых должностей на фронте. Только нестроевые и не в районе боевых действий.

86

Тонкий край говядины с овощами.

87

Экспресс – срочная телеграмма.

88

«Специальная организация», турецкая военная разведка и контрразведка. Создана первоначально Энвер-пашой в 1911 году для партизанской войны в Ливии, потом стала общенациональной.

89

Пассинская равнина образована рекой Аракс. Находится восточнее Эрзерума, от которого ее отделяет хребет Деве-Бойну. Долина – путь к крепости.

90

Исторически германские племена имеют мало общего с гуннами. Но в 1912 году малограмотный кайзер Вильгельм Второй в одной из речей назвал так германский народ. И в Европе это стало бранным ярлыком для немцев.

91

Хабибулла родился в Самарканде.

92

Генерал-лейтенанта Ф. Г. Чернозубова.

93

Разрешение правительства страны пребывания дипломату на выполнение им своих консульских функций.

94

Фидай – повстанец, партизан. Буквально слово переводится как «жертвующий собой за свободу».

95

Подполковник.

96

Остан – губерния.

97

Керан – 1/10 тумана.

98

Куртинцы – курды.

99

Пишкеш – взятка (перс.).

100

Шабгязы – клопы (перс.). Чапархан – почтовая станция.

101

См. книгу «Выстрел на Большой Морской».

102

Река, образующаяся при слиянии Тигра и Евфрата.

103

Ферраши – полицейские.

104

В 1921 году глава Гилянской советской республики (была недолго и такая) Кучек-хан был награжден орденом Боевого Красного Знамени.

105

В 1918 году это оружие использовали большевики для установления Советской власти в Туркестане.

106

Весной 1915 года офицер Отдельного корпуса жандармов (фамилия его не сохранилась) проник в Берлин, прожил в нем два месяца и благополучно вернулся обратно.

107

То есть 106,7 мм и 152 мм (линия – 1/10 дюйма, или 2,54 мм).

108

За всю войну в плен к немцам на Западном фронте попало чуть более 300 000 французских, английских и бельгийских солдат.

109

Так подписывал свои приказы великий князь Николай Николаевич.

110

Штарм – штаб армии.

111

ОКЖ – отдельный корпус жандармов.

112

Керл – парень (так немецкие офицеры обращались к нижним чинам).

113

То есть пруссаку.

114

Вскоре похожий план успешно реализовал поручик Л. Н. Пунин, георгиевский кавалер. Он создал отряд особой важности при главнокомандующем Северным фронтом и успешно вел партизанскую войну в тылу германских войск. Пунин погиб 1 сентября 1916 года.

115

Центральное контрразведывательное отделение Главного управления Генерального штаба.

116

То есть не военный, партикулярный.

117

Демимоденки – доступные дамы полусвета.

118

МСП – Московская сыскная полиция.

119

Скуржа – серебро (жарг.).

120

«Момент» – прозвище офицеров Генерального штаба.

121

Мясоедова.

122

Прогрессивный блок – объединение 6 фракций Государственной Думы, начавшее давление на царя с требованием сместить премьер-министра Горемыкина и назначить «правительство народного доверия».

123

«Октябристы» – партия «Союз 17 октября», одним из руководителей которой был А. И. Гучков.

124

Н. И. Иванов – командующий Юго-Западным фронтом.

125

Губернские жандармские управления.

126

Человек, больной старческим слабоумием.

127

Шифр – бриллиантовый вензель на плече, знак фрейлины.

128

Белые брюки носили гражданские чины с 1-го по 4-й класс, штатские генералы.

129

В 2007 году знамя 112-го Уральского пехотного полка было найдено польскими поисковиками. Сначала его приобрел американский коллекционер, но затем знамя было у него выкуплено и возвращено в Россию.

130

Крупнокалиберными снарядами.

131

Гамадие – иррегулярная конница (в данном случае курдская).

132

3-й батальон и 2 роты 4-го.

133

Другой вариант этого прозвища – серый кардинал.

134

Телеграфное сообщение, переданное по аппарату Юза – буквами, а не азбукой Морзе.

135

См. книгу «Ледяной ветер Суоми».

136

Бодист – телеграфист, работающий на аппарате Бодо, тексты которого (в отличие от аппарата Юза) можно было передавать в зашифрованном виде.

Content

Николай Свечин
Секретные люди

Глава 1 Подозрительные личности Петрограда

Глава 2 На Кавказе неспокойно…

Глава 3 Сарыкамыш

Глава 4 Дела штабс-капитана Павла Лыкова-Нефедьева

Глава 5 В гостях у врагов

Глава 6 Новое задание Николки

Глава 7 В Персии

Глава 8 Задание Юденича выполнено

Глава 9 Фронтовые будни контрразведки

Глава 10 Шпионы повсюду!

Глава 11 Как Лыков едва не вляпался в большую политику

Глава 12 Эрзерум взят!

Глава 13 Карты на стол!

Примечания