Тренировочный день 7

Глава 1

— Нет, нет и нет! — решительно трясет головой школьный комсорг Маргарита Артуровна: — нельзя тебе из школы сейчас уходить! Сейчас самый такой период!

— Какой такой период? — вздыхает Виктор. В школе его удерживает только тот факт что в прошлой жизни он был влюблен в Яну Баринову, но не в четырнадцатилетнюю школьницу, а в двадцатилетнюю студентку Томского Государственного Университета. Что с этим делать в этой жизни — он не имел ни малейшего понятия. К сожалению, инструкции или там хотя бы книги «Перерождение для чайников: как вести себя со своей девушкой, если вы реинкарнировали в ее тренера по физкультуре в школе» — не существовало. Исходить из общечеловеческого понятия о благе получалось трудно, с одной стороны понятно, что желательно приложить усилия чтобы Яна не умерла в юном возрасте от рака, а с другой стороны может лучше вообще подальше держаться? Сколько таких историй про то, что те, кто хотел избежать пророчества его же и исполняли, того же Эдипа вспомнить. Или там джины, которые славятся своим умением соблюсти букву договора, уничтожив его дух — как про того негра, который хотел стать белым, чтобы у него было вдоволь воды и голых женских задниц… и стал унитазом.

Кроме того, даже если он возьмет за аксиому благо для Яны в общепринятом смысле — жива, здорова и успешна, то помочь ей оставаясь учителем физкультуры в школе он никак не сможет. А вот если станет тренером успешной команды на союзном уровне, если сумеет за эти несколько лет набрать веса в спортивном мире и наладить связи с сильными мира сего… то он сможет намного больше. И на обследование в Израиль вывезти например… правда нужно будет обосновать почему он так заинтересован в судьбе именно этой школьницы. Самым простым способом было бы, конечно, посвататься к Яниной маме… она и в его время была весьма интересной дамой, а уж сейчас так тем более. Однако становиться Гумбертом Гумбертом из Набоковского романа как-то не очень хотелось… хотя наладить отношения с ее мамой было необходимо. Чтобы иметь возможность следить за судьбой Яны когда он из школы уйдет.

И, кстати, уходя из школы он избавится от настойчивого внимания Яниной подружки, Лизы Нарышкиной, которую впору в сталкеры записать… так неудобно получилось, что Лиля Бергштейн живет в одном доме и одном подъезде, даже на одном этаже с Лизой. Эта Лиза девочка умная и целеустремленная и ничего страшного в том, что ее тянет к мужчинам постарше не было… если бы, будь она сама чуть постарше. Но Лиза Нарышкина была развита не по годам, она и выглядела старше своих лет, да и эмоционально была зрела не по годам. Но Уголовный Кодекс РСФСР такие мелочи не учитывал, да и в обществе к такому относились крайне отрицательно. В целом Виктор помнил, что его «введение в половую жизнь» было осуществлено дамой постарше его самого и это как раз была учительница, однако же дело тут было не в широте взглядов, а в уголовной наказуемости деяния. А это, учитывая отрицательную способность Лизы и ее подружек удерживать теплую водичку на языке — было очень высоковероятно. На завтрашний день как Лиза к нему в постель прыгнет — она всем растреплет. По крайней мере своим самым близким подружкам. По большому секрету, конечно же. А те — своим подружкам. Каждый раз все преувеличивая. Вон уже полгорода считает, что он со всей командой Комбината спит, плюс половину «Красных Соколов», а ведь там все взрослые люди и стараются язык за зубами держать, такая связь девушек дискредитирует… но все равно кто-то растрепался. И конечно все еще и преувеличили в разы, по слухам он вообще чуть ли не сексуальный монстр, который по улицам носится и девушек насилует, вот где поймал, там и начал волейболу учить…

Он вздохнул еще раз. Потер переносицу. Взглянул на комсорга Риточку, которая, конечно, на самом деле Маргарита Артуровна для учеников и их родителей.

— Рита. — сказал он проникновенно: — мне и самому неохота из школы уходить. Тут такой хороший коллектив, да и ученики у нас просто золотые. Но мне предложили возможность вывести местную команду на союзный уровень. С осени начнем в первой лиге, если соглашусь.

— Что⁈ — комсорг замерла с открытым ртом, часто-часто моргая глазами: — как⁈ То есть… погоди! А кто именно⁈ Комбинатовские или…

— Сборная. Только т-ссс… — он прижал палец к губам: — пока секрет. Объявим на неделе, как официально зарегистрируем команду. «Стальные Птицы», соберем лучших из «Металлурга» и «Красных Соколов». С Комбината будут Волокитина, Салчакова и Федосеева с Масловой, а от молокозавода будут Лиля, Юля Синицына и Светлана Кондрашова. Ну и запасных тоже наберем, считай никого в стороне не оставим. Получается просто сольем две команды в одну… на областном уровне им конкурентов и нет считай, а вот в первой лиге поборемся… коли отыграем хорошо в этом сезоне, так сможем в высшую лигу перейти в следующем. Хотя это конечно я вперед забегаю, но такова наша цель в конечном итоге. Выйти в высшую лигу и выиграть чемпионат страны, вон как «Уралочка» в свое время сделала. Не боги горшки обжигают и… Рита! Рита! Что с тобой? — глядя как комсорг смотрит в пространство стеклянными глазами он забеспокоился. Помахал рукой перед ее лицом, пощелкал пальцами, потряс за плечо.

— С тобой все в порядке?

— А? Д-да… да! — Риточка вскидывает голову и внезапно хватает его за рукав, глядя прямо в глаза: — погоди! Ты хочешь сказать, что Волокитина и Синицына вместе играть будут⁈ Снова⁈

— Эээ… ну да. — говорит Виктор осторожно, потому что в глазах у комсорга горит прежде не виданный им огонь.

— Тогда — обязательно увольняйся! Уже сегодня! Вот прямо сейчас! Я попрошу директора! Не задерживайся тут ни минуты! Первая лига, нет, даже высшая!

— Рита?

— Вить, я тебя подменю! Возьму на себя уроки физкультуры! А летняя школа все равно толком ничему не учит, никто толком даже учебник не открывает, это у нас тут такой детский сад, сам же знаешь! Возьму твой класс, не переживай! — говорит Рита и Виктор чувствует что его рука оказывается совсем уж прижата к ее телу, она ее обнимает словно третьеклассница плюшевую игрушку перед сном и все бы ничего, но в отличие от третьеклассницы комсорг обладает вполне себе выпуклостями и упругостями, которые Виктор отчетливо ощущает и плечом и предплечьем…

— Это хорошо, я очень рад что ты не против… — говорит он, стараясь вынуть руку из мягких но настойчивых объятий Маргариты Артуровны, однако в ответ на его поползновения капкан сжимается крепче и ему ничего не остается как вздохнуть и расслабиться. Нет, конечно, он мог бы силой выдернуть свою руку, но это уже было бы невежливо. Может быть она и не заметила что так крепко его руку прижала что он теперь совершенно точно знает что именно находится под мешковатым пиджаком школьного комсорга и почему она носит пиджак на размер больше… да и ладонь нужно бы повернуть чуть в другую сторону, чтобы пальцами не залезть куда не надо, ведь юбка у восторженной Риточки задралась совсем-совсем…

— Хм. — хмыканье прозвучало громко и отчетливо. Виктор замер и повернул голову. В учительскую вошла англичанка, Альбина Николаевна. Как всегда безупречная в своем светлом летнем платье и с очками в изящной оправе. Стряхнуть бы Риточку со своей руки… а с другой стороны — зачем? Он взрослый, она взрослая, вздумалось ей на радостях за сборную команду прижаться к нему как следует, от всей души, ну и что? В конце концов у Виктора Полищука репутация в этом конкретном сибирском городе уже однозначная. Как там — упавший в реку дождя не боится. А ощущения от прижимающейся к нему Риточки приятные, чего уж скрывать. Немалого драйва в ощущениях добавляет тот факт, что это — Рита. Маргарита Артуровна. Комсорг школы, обычно всегда суховатая и спокойная, даже холодная. А тут вон расчувствовалась… кто бы мог подумать, что комсорг у нас болельщица и по именам-фамилиям игроков знает.

Так что стряхивать Риточку со своей руки Виктор не стал, да и неправильно это — девушку отталкивать. Тем более что она за команду радуется тут, а он будет «отстань, женщина!». Конечно нет. А вот прижать ее к себе…

— Ой! — сказала Риточка и поспешно убрала свои руки и сделала шаг назад. А руки даже за спину убрала, видимо от греха подальше. Потупилась и даже немного покраснела, только сейчас заметив Альбину Николаевну.

— Можете не обращать на меня внимания. — насмешливо говорит «англичанка», ставя журнал на полку: — продолжайте свои… упражнения. Я право не столь сильна в спорте чтобы советы давать. Это была борьба? Или скорее что-то из гимнастики? Борьба нанайских мальчиков?

— И-извините. — бормочет Риточка, отступая в сторону: — это не то, чем кажется! Я… я, пожалуй, пойду! — и она стремительно убегает, захлопнув за собой дверь. Виктор провожает ее взглядом. Кто бы мог подумать, что школьный комсорг неравнодушна к женскому волейболу?

— Я смотрю у вас с Риточкой все хорошо складывается? — говорит «англичанка», усевшись за длинный стол в учительской и закинув ногу на ногу. Виктор отмечает, что на ногах у «англичанки» тонкие черные чулки и тут же отводит взгляд, выругав себя, что пялится. Мало ему? Нет, все-таки права Катька, конопатое чудо из коммунальной квартиры, которая его бабником дразнит. Бабник как есть. Только вчера он с Лилькой на ее квартире всякое вытворял, а сегодня днем уже на ножки «англичанки» заглядывается? Если так будет продолжаться, то он скоро тут обрастет «связями»… и совсем не теми, что ему нужны.

— Да мне просто работу предложили. — переводит тему Виктор, мельком замечая намек на улыбку в уголках губ «англичанки». Заметила что я на ноги ей посмотрел, думает он, значит не стоит показывать что я избегаю взглядом ее прелести. Значит нужно смотреть. Он откидывается на спинку стула и внимательным, оценивающим взглядом изучает ее лодыжки в черных колготках… лето на дворе, а она в черных. Что это за демарш? Хотя ему нравится.

— У вас чудесные ноги, Альбина Николаевна, — добавляет он после осмотра: — и вообще чудесно выглядите несмотря на то, что уроки только что закончились.

— Ноги? — «англичанка» опускает свой взгляд вниз с таким видом, будто она только что обнаружила что у нее есть коленки, лодыжки и все прочее: — ноги у меня есть, совершенно верно, Виктор Борисович. Спасибо что напомнили. Впрочем, вам ли смотреть на мои ноги? У вас и своих полным-полно…

— Я не паук, мне двоих хватает. — хмыкает Виктор: — хотя они конечно не такие красивые как у вас.

— О, я не про ваши «ваши» ноги. — улыбается Альбина: — я про вашу пассию… или вернее будет сказать ваших пассий? Вспомнился один анекдот… знаете когда старушка в пансионате говорит своей внучке: — «Дорогая, у приличной женщины в жизни должна быть лишь одна любовь». Внучка смотрит на нее и спрашивает: — «Бабушка, а какая была у тебя?». Старушка откидывается в кресле и говорит: — «Моряки!».

— Смешной анекдот. — кивает Виктор: — очень к месту.

— Вот и у вас Виктор только одна любовь — волейболистки! Хотя, погодите-ка… — «англичанка» делает вид что задумывается: — в этот список стоит включить и Маргариту Артуровну, верно? Значит — волейболистки и болельщицы? Или мне стоит добавить сюда еще и родительниц наших школьников?

— Чего?

— Видела я как одна из родительниц на вас посматривала. — улыбка на лице «англичанки» становится еще шире: — признаюсь я вас недооценила, Виктор Борисович. Я полагала что после расставания со своей Анжелой вы скорее заползете под камень и погрузитесь в депрессию, а вы у нас оказывается Казанова и Дон Жуан в одном лице.

— Это все слухи. — отвечает Виктор, прекрасно понимая что таким образом он только усугубляет ситуацию. Но оправдываться в таких случаях бесполезно, так что он и не собирался…

— Все только слухи? Как гласит одна пословица — «Where there’s smoke, there’s fire.» То есть «дыма без огня не бывает»… — рассеяно замечает «англичанка»: — а насчет работы… я так понимаю что вы уходите от нас, Виктор Борисович?

— Угу. — кивает Виктор, прекратив изучать тонкие лодыжки в черном: — мне предложили работу тренером на Комбинате. Буду вести сборную команду, надеемся выйти в первую лигу уже в этом сезоне.

— Вот как. — с лица «англичанки» исчезает намек на улыбку, она сразу стала выглядеть серьезней.

— Боюсь, что школа все же не для меня. — разводит руками он: — я тут за короткое время столько всего натворил… а кругом дети. Возможно, я подаю им не самый лучший пример. Какой из меня педагог…

— Хороший. — внезапно прерывает его Альбина, подаваясь вперед: — хороший из тебя педагог, Вить. Я… — она отводит глаза и порывисто встает с кресла. Подходит к окну и смотрит через стекло на школьный двор. Молчит. Виктор поворачивает голову вслед за ее движениями, молчит в свою очередь. Понятно, что «анголичанка» расстроилась, и так учебная нагрузка велика, в отпуск она пойдет зимой скорее всего, площадку еще половину лета вести, а тут еще и он уходит, нагрузка вырастет, к бабке не ходи. Вот ему бы сказали, что «Полищук, я увольняюсь, а ты будешь работать на тридцать процентов больше за ту же зарплату» — он бы обрадовался? Вряд ли. Но и остаться он не может, осенью уже жеребьевка в первую лигу, к этому моменту «Стальные Птицы» должны стать настоящей командой, а не сборной солянкой ярких личностей, которые кто в лес, кто по дрова, каждый сам по себе. Стать командой и сыграть два рейтинговых матча, чтобы в зачет ушли, а уж тогда подать заявку в лигу, воспользовавшись былыми заслугами обеих команд. И работы там непочатый край, учитывая что между Лилей и Машей Волокитиной уже конфликт наметился, как там говорил старик Шекспир «так сладок мед, что наконец он горек, избыток вкуса убивает вкус»… Лилька дорвалась наконец до Маши и ей-то как коту масленица, она поедает лотос как герои О’Генри — с листьями, цветками и корнями, а вот Маше от такой любви и опеки не по себе, она старается соблюсти дистанцию… а как ты от Лильки дистанцию удержишь? Будет ссора, обязательно будет. Нужно чтобы эти двое прошли через нее контролируемо и не разосрались до стадии непримиримых врагов. Потому что трещина, которая ляжет между ними скажется на команде, эти двое и есть становой хребет команды, пока есть неугомонная Лилька и собранная Маша — есть и команда. И это не говоря о том, что Юля Синицына всю команду против себя настроила, искренне считая что соблюдать политесы незачем они тут на один матч собрались… вот только «одна случайная встреча затянулась на несколько лет». Теперь они в одной команде и как восстанавливать доверие к Синицыной он лично ума не приложит. Потом есть трения между Лилькой и Айгулей Салчаковой, пока незаметные, но потенциально опасные. Айгуля наконец стала раскрывать свой потенциал, но дело не в этом. Дело не в спорте, а в том, что она глаз на Виктора положила, а в отличие от Лильки она девушка скорее традиционных взглядов и ей рядом с ее мужчиной всякие Лильки совсем не нужны. Так что от Айгули уже ему придется подальше держаться… он вздыхает. Казалось бы, простая работа… неет, все-таки куда лучше взвод головорезов воспитывать чем работать с детьми или женщинами. А хуже всего — с девушками-подростками. С головорезами все просто…

— А ведь ты меня дважды спас. — задумчиво говорит «англичанка», глядя в окно: — совсем как в книгах и балладах. В первый раз от этого Давида… я тогда очень сильно перепугалась. А во второй раз в лагере я даже и не поняла сперва…

— В лагере? А, ты про гранату… — качает головой Виктор: — так не было ж ничего. Это не граната, а муляж оказался.

— Но ты-то об этом не знал. — звучит тихий голос от окна: — я думала что у меня еще будет время… что я сумею тебя отблагодарить. Но ты с каждым разом становишься все дальше и дальше…

— Так я ж никуда не уезжаю. — пожимает плечами он: — в городе останусь. Живу там же… правда Комбинат мне квартиру служебную ближе к работе обещал, но в целом — никуда не уезжаю. Будем видеться, в одном же городе живем.

— Ты не понимаешь. — аккуратно уложенные в стильную прическу волосы качнулись туда-сюда: — если ты не будешь работать в школе, то… а, к черту! — она поворачивается от окна и смотрит на него: — давай так, Полищук. Я тебе нравлюсь?

— Конечно. Безусловно. Как иначе. — кивает Виктор. Он-то знает правильный ответ на этот вопрос, тут главное не колебаться и смотреть в глаза. Тем более что Альбина ему и правда нравится, характер у нее трудный, ну так, а кто у нас легкий?

— Знаешь… — она делает несколько шагов к нему: — раз уж ты все равно уходишь… а я так и не смогла для тебя ничего сделать… может быть я угощу тебя…ммм… тортом? Сегодня вечером у меня дома?

— К сладкому равнодушен. — честно признается Виктор: — вредит здоровью и…

— Ну и дурак же ты, Полищук! — вспыхивает «англичанка» и стремительной походкой выходит из учительской, хлопнув дверью напоследок.

— А… — он смотрит ей вслед: — блин, точно дурак…

Глава 2

Из школы вечером Виктор шел домой слегка расстроенный. И даже не тем фактом что он Альбину обидел, в конце концов она не маленькая, справится. Если хочет чего-то конкретного, пусть и предлагает конкретно, а не заставляет всех вокруг ребусы решать. Вон, например Лилька, если ей нужно чего, так она сразу подойдет и скажет, так и так, товарищ Полищук, нужно меня оттрахать так, чтобы я потом ноги вместе свести не могла. Хотя, конечно, Лилька не показатель, нормой эта девушка считаться не может, в энциклопедии отклонений от нормы должна ее фотка быть.

Ну и потом… связываться с такой как Альбина это ж как жароптицево перо на дороге найти, как там — «много, много непокоя принесет оно с собой», предупредил Ивана его верный Горбунок. И скорее даже преуменьшил, чем преувеличил, потому как в результате его хозяина чуть не казнили, а уж квестов понадавали! И туда сходи и сюда и Жар-Птицу достань и Царицу Савскую с талией как у осы, высокой грудью и упругой попкой, такую как Салчакова к примеру, вот уж кто Шамаханскую Царицу сыграл бы… хотя сам Иван помнится говорил что:

— Царь-девица, так что диво!

Эта вовсе не красива:

И бледна-то, и тонка,

Чай, в обхват-то три вершка;

А ножонка-то, ножонка!

Тьфу ты! словно у цыпленка!

Пусть полюбится кому,

Я и даром не возьму.

… так что Ивану-дураку скорее понравилась бы Валя Федосеева с ее красотой могучей валькирии, с ее широкими бедрами и могучими плечами, ей бы еще косу до пояса, а не короткую прическу и готова мечта колхозника, такая и коня на скаку остановит одной рукой и в избу, горящую зайдет конечно же. И характер у нее надежный, девушка она спокойная, уверенная в себе, звезд с неба не хватает, но в защите лучше нее мало кто может бетонную стену поставить или ударом мяча с ног сбить. При этом она никого не задирает, чужие границы не нарушает, но и свои пересекать не дает. Вот кто будет мужу своему и опора и поддержка, надежный тыл. Да только еще нужно найти такого, кто сможет сильней ее быть, а иначе опять получится эта самая пара — «дохлый мужичок и бой-баба».

Задумавшись, Виктор сам не заметил куда идет и едва не столкнулся с парой каких-то неприятных типов на выходе у школы.

— Эй! Смотри куда прешь, козлина! — выкрикнул ему в лицо один из этих ребят и Виктор переключил внимание, прекратив представлять себе Валю Федосееву в качестве жены какого-нибудь дохлого мужичонки, их свадьбу и пятеро детей. Он помотал головой и сосредоточился на том, что происходит здесь и сейчас. А здесь и сейчас двое наглых типов напрашивались на драку, при этом оба отнюдь не выглядели Геркулесами и явно пребывали не в лучшей физической форме. Впрочем, уличная драка никогда не была про физические кондиции. В уличной драке неважно насколько ты силен, потому что правил в ней нет. Поэтому как правило в ней побеждает тот, кто готов зайти дальше. Поставить на кон больше. Пырнуть ножом, например. Если поставить на ринг здоровяка в девяносто кило сухого веса и доходягу-ботана в пятьдесят, то в жизнь доходяга не сможет победить здоровяка. Но то на ринге, где есть правила и перчатки. На улице такой доходяга может и бритвой по глазам полоснуть и отвертку в печень засадить, для этого много силы не требуется, а требуется лишь быть достаточно отмороженным. Именно поэтому Виктор воспринял угрозу, исходящую от этих двоих серьезно. Он не был так серьезен в парке культуры и отдыха, с пьяными монтажниками, потому что те просто были бузотерами в алкогольном угаре, и никто из них не стал бы бритву из кармана доставать. А эти… во-первых их было двое, они были трезвые и злые и судя по всему — напрашивались на конфликт. Что в свою очередь значит, что у них уже есть какой-то план действий. Он явно больше и сильнее каждого из них, просто по физическим показателям, но они лезут на рожон не для того, чтобы тут дуэли устраивать. Скорее всего в кармане у долговязого бритва или выкидной ножик. А тот, что пониже и коренастее тискает в кармане кастет… видно же через ткань штанов.

В голове у Виктора мгновенно вспыхнула картинка вероятной реальности, как он не дает коренастому вытащить руку из кармана, сократив дистанцию и ударив того локтем снизу-вверх, так, чтобы тот упал на спину, желательно — затылком прямо на асфальт. Тут же — схватить второго за запястье правой руки, он правша, сразу же полезет за своим ножом именно правой рукой, схватить, коротко дернуть на себя и… головой в переносицу! Не сбавляя темпа — удар-удар-удар, рывок, рычаг, бросок… хруст выворачиваемого сустава и… добивающий ногой в шею. Потом — коренастого…

— Ты чего бычишь, а⁈ — повышает голос долговязый и делает шаг вперед, хватая Виктора за грудки: — слышь, ты!

— Охолони, сявка. — говорит Виктор, делая шаг вперед. Он здорово рискует, чем короче дистанция, тем сложнее заметить движения руки внизу, но если он возле школы этих гавриков покалечит, то…

— Чего? — начал было долговязый, но Виктор перебивает его.

— Того. — говорит он: — хочешь разобраться? А ну пошли за угол, тут недалеко. Выйдем, поговорим.

— Ну сука! — шипит долговязый, но идет. Виктор указывает путь, идет впереди, засунув руки в карманы. В то, что эти двое нападут сзади он не верит, они типичная уличная шпана, да они сегодня с ним «разобраться» пришли, а не просто подраться, но им нужна эмоциональная раскачка, они все же не являются хладнокровными убийцами, перерезать глотку напав сзади или там шило в почку воткнуть они не смогут. И не потому, что высокоморальные, нет. Потому что так тут не принято. Отмудохать вдвоем палками и кастетами, порезать лицо и потом нассать сверху на лежащего — это нормально, а в спину ударить — не принято. Моветон-с.

— Вот тут будет нормально. — говорит Виктор, останавливаясь и поворачиваясь к своим спутникам: — так чего ты там мне сказал? Будем разбираться? Один на один или твой приятель тоже в деле?

— Слышь, ты че такой борзый, а? — подобрался долговязый: — ты че такой борзый и дерзкий? Базаришь до хрена, как отвечать за базар будешь?

— Кто тут борзый так это ты. Так что — так и будешь говорить? Или все же… — Виктор скинул с себя мастерку, огляделся и повесил ее на обломанную ветку растущего рядом тополя. Сразу за школой, за гаражами был пустырь, тут на переменках собирались старшеклассники и курили, а порой и алкоголь потребляли. Тут же и все эти школьные «ты меня уважаешь» происходили, благородные идальго, еще будучи инфантами усваивали что порой честь нужно отстаивать не словами а в поединке. И так как шпаги и рапиры школьники не носили, то поединки происходили по правилам маркиза Куинсберри, запрещено было кусаться, выдавливать глаза и бить «по яйцам», а также добивать лежачего.

— Ну ты борзый, физрук… — прищуривается долговязый, но поднимать руки не спешит. Виктор знает почему. Такие как он — даже не хищники, а падальщики. Набросится на слабого — да запросто. Загнобить того, кто уже загноблен — всегда пожалуйста. Но вот сразится с сильным… эти ребята чувствуют страх как акула — капельку крови в воде, за несколько миль. Но точно так же чувствуют они и отсутствие страха. А Виктор сейчас повышал ставки, ведь в уличной драке побеждает тот, кто готов зайти дальше…

— Я тебя понимаю. — кивает Виктор: — у нас разные весовые категории, да и в боксе я не новичок. Результат предсказуем, я набью тебе морду.

— Слышь ты!

— У меня есть предложение. — Виктор растягивает «улыбку до ушей», подаваясь вперед: — давай на ножах, а? У тебя есть нож? У меня есть. Тогда ни у кого не будет преимущества, я не умаю биться на ножах, ты тоже, мы в равном положении. Левыми руками возьмемся, твой кореш ремнем свяжет, чтобы никто никуда не убежал… а в правых будут ножи. Классно? Круто? Давай, иди сюда… — он протягивает вперед левую руку, пряча правую за спиной.

— Ээ… — долговязый замирает, оценивая Виктора взглядом. Виктор смотрит ему прямо в глаза, улыбаясь и испытывая нездоровую радость внутри… наконец-то и в этом мире можно будет выпустить Темного Попутчика прогуляться… жалко, что днем, жалко, что посреди города, ему не нужны трупы, но так охота наконец расслабиться и выпустить все, что накопилось… он сглотнул.

— Ты, мужик, совсем больной… — говорит долговязый и делает шаг назад: — ты чего? Я ж тебя знаю, ты физрук в школе… а еще с детьми работаешь.

— Точно. — кивает коренастый, прячась за спину своего приятеля: — нельзя тебя к детям допускать, ты же психованный.

— Да ну вас. — расстраивается Виктор: — вы же хотели дуэли, я предлагаю дуэль. Правда сейчас не совсем удобно… давайте вечерком встретимся, там, где нас никто не увидит? Только никакой милиции!

— … я бы с тобой разобрался, но у меня… дела, вот. — долговязый продолжает пятится: — ей-богу дела! Костян, пошли отсюда, чего на него время тратить!

— Точно! Смотри у нас! Мы еще встретимся! — добавляет коренастый и двое быстро-быстро, торопясь — уходят, ускоряя шаг так, что это выглядит уже спортивной ходьбой на грани бега. Виктор качает головой, глядя им вслед.

— Ну что за люди, — вздыхает он, справляясь с адреналиновым подъемом в груди: — на самом интересном месте.

Он огляделся. Пустырь был… пуст, как и полагается порядочному пустырю, разве что перекати-поле не катилось, но как говорится не сезон. Да и нет в сибирской провинции никаких перекати-поле. А вот сдерживать адреналиновый приход после выброса — вредно для здоровья. Надо бы в самом деле к старшему брату Артура Борисенко в подпольную секцию записаться, пар выпустить в конвенциональных условиях. После спарринга всегда дышаться немного легче становится, перестает тестостерон на уши изнутри давить…

Он снял свою мастерку с обломанной ветки тополя, накинул ее на плечи, размял шею, снова вздохнул, засунул руки в карманы и неспешно зашагал по направлению к дому. По пути решил пройти длинным путем, не срезая через железнодорожные пути, а через городской парк культуры и отдыха. Вечер был приятный, в воздухе появилась вечерняя прохлада, так что почему бы и не прогуляться?

Включили фонари, вокруг которых совсем скоро начнут собираться мотыльки и прочие ночные насекомые, летящие на свет. По дорожкам, усыпанным гравием и мраморной крошкой ходили парочки и редкие компании, все же рабочий день случился, не выходной. Это вечером в субботу и пятницу тут можно толпу встретить, а в обычные дни советские люди как и завещал Никита Сергеевич, проектируя свои знаменитые «хрущевки» — уже отужинали, посмотрели телепрограмму «Время» и легли баиньки. Те кто помоложе и не растеряли весь свой пыл на работе — принялись делать новых советских людей, которым правда выпадет жребий жить при новом капитализме информационной эпохи.

Навстречу Виктору прошла компания из трех девушек в легких, летних платьицах, они переглянулись между собой и прыснули смехом, ускорили шаг, пробежав мимо. Виктор улыбнулся, оглянувшись им вслед. В каждом движении у этих девушек чувствуется энергия юности, сила и здоровье. Он совсем уже собрался вздохнуть, но спохватился. Чего вздыхать-то? Теперь и у него есть молодое тело, тут главное, что к телу прилагается и мозг, голова. Знания о том, каково это — уже прожить жизнь. Он все-таки вздохнул. Хорошо вечерком, не жарко, но и не холодно, ветерок опять-таки…

Впереди по усыпанной гравием дорожке шла одинокая девушка с сумкой через плечо и Виктор мог сказать что она в очень хорошей физической форме. Даже через белую ткань летнего платьица были видны стройные, подтянутые бедра и высокая дуга, очерчивающая попу. Сильные ноги, летнее платье, длинные черные волосы… правда вот сумка на ее плече совсем не похожа на дамские сумочки, это большая спортивная сумка, будто бы девушка с тренировки идет. И кстати, идет она так, будто никуда и не торопится, несмотря на свои длинные, сильные ноги — идет опустив голову, еле-еле идет. Когда прогуливаются, получая удовольствие — так не ходят. Что же ему напоминает ее походка? И не только походка… он может покляться что уже где-то видел эту попу… ах, да…

— Салчакова? — говорит он, прежде чем успевает подумать: — добрый вечер, кулема! А ты чего в парке ночью забыла?

— А? — девушка поворачивается к нему и ее лицо освещает неуверенная улыбка, даже не улыбка, а ее тень: — Виктор! Привет. А я так… выбралась погулять…

— Погулять значит? — он осматривает ее с головы до ног. В первую очередь лицо. Айгуля не была совсем уж фанаткой макияжа и всего этого «я должна выглядеть безупречно даже под гильотиной», она не Мария-Антуанетта, но тем не менее она всегда была аккуратна. А сейчас ее лицо немного опухло, глаза красные, на щеках — грязные разводы. Плакала значит. На ногах — разные туфли, платье мятое на плече, сумка слишком тяжелая для того, чтобы быть просто сумкой со спортивной формой. Все понятно.

— А и я гуляю. — легко соглашается он с ней и протягивает руку: — давай сюда сумку, я ее понесу. Даже не вздумай сопротивляться, ты же девушка в конце концов.

— А… ну ладно. — она снимает с плеча сумку и Виктор надевает лямку на свое плечо, перекидывая сумку на противоположный бок. Они идут дальше по тропинке, усыпанной гравием.

— Сама ушла или… — начинает Виктор, глядя на то, как ночные насекомые начинают биться о стекло фонарей рядом с парковыми дорожками.

— Сама. — говорит Айгуля: — надоело. Сколько можно. Или выгнали? Не знаю. Мама сказала что шлюху в доме терпеть не будет.

— Да? Странно. — пожимает плечами Виктор: — у тебя есть знакомые шлюхи? Мне бы дома парочка пригодилась.

— Витька! — несильный удар в плечо: — скотина!

— Ну хоть улыбаться нормально начала, — говорит он, перехватывая сумку поудобнее: — у тебя там кирпичи что ли?

— Книги. — буркает она: — черт с ним, с шмотками, а книги она сожгла бы. Или выкинула. Так и говорит, мол эти книги тебя дурному научили.

— А отчим что?

— А что он против нее может? Он как этот, который в сказке… пойди дочка в лес, принеси подснежников. — Айгуля машет рукой: — да я на него и не обижаюсь. Всегда таким был. Повар он хороший и… ну как отец мне. Только против мамы…

— Понятно. Ну что, давай тогда определимся… ты то сама куда шла?

— Да я чего… я думала на вокзале переночевать, а завтра в общагу при заводе попроситься…

— И речи быть не может. А что с Лилькиной хатой?

— Так Лилька и Машка… — Айгуля делает паузу и прикусывает губу, теребя кончик своей косички: — они же… ну у них…

— Медовый месяц. — кивает Виктор.

— Они из постели весь день не вылезают, а я туда с чемоданом попрусь — здравствуйте, я ваша тетя? — хмыкает Айгуля: — нет уж, мне легче на вокзале переночевать, там тепло и скамейки со спинками, можно даже ноги вытянуть…

— Ну уж нет. Давай тогда ко мне. — говорит Виктор: — вот только имей в виду, что у меня кровать не самая удобная, там сетка провисла и я доски постелил, матрац тоненький, так что…

— Я же не принцесса на горошине. — отвечает Айгуля и мотает головой: — нет, правда, неудобно же Вить… давай я сама как-нибудь. Что твои соседи скажут? И… — она снова прикусила губу.

— Ну да. Ты же теперь падшая женщина, — серьезно говорит Виктор: — и правда. У нас же завтра на пятнадцать ноль ноль процедура забивания тебя камнями на городской площади, как я мог забыть.

— Витька!

— Выкини ты эту чушь из головы, падшая женщина, — советует Виктор: — для сведения именно такие мужчинам и нравятся. Хотя чего я за всех говорю… вот лично мне — нравятся. И соседи у меня, кстати — чудесные, примут тебя как родную. А кто не примет — тому ногу сломаю.

— Ох уж этот невероятный шарм поручика Полищука… — фыркает Айгуля: — ну хорошо… но только если я не буду тебе мешать.

— Мешать мне? Еще посмотрим кто кому. Я, знаешь ли, храплю как паровоз…

— Знаю… — говорит девушка и отводит взгляд в сторону, краснея: — я же… ну я рядом была когда… а ты потом заснул.

— Точно. Мы с тобой соучастники. Значит я тоже шлюха и падший мужчина. Что же, рыбак рыбака…

— Витька! — снова удар в плечо: — хватит надо мной издеваться! И перестань это слово говорить!

— А мне нравится…

— Грр… отдавай сумку, я на вокзал пойду спать!

— Вот уж дудки. Я среди ночи нашел в парке принцессу на горошине и веду ее домой. Даже дракон ее у меня не отнимет. И сумку, кстати тоже. А что за книги там? Фантастика?

— Нет! Романы. И учебная литература. Я на заочку поступила… Витька! Еще раз так скажешь!

— Ладно, ладно, я уже понял. Кстати! Мы же завтра с Мариной, Светкой и Батором на водопады едем. На все выходные. Поехали с нами?

Глава 3

Открывая общую дверь с лестничной клетки в коридор, Виктор про себя порадовался что время позднее и что конопатая ракета по имени Катька скорее всего уже спит, уложенная в постель строгой тетей Глашей, а то с нее станется пробежать по коридору с громким криком «Мамка! А дядя Витя еще одну девку привел!». Как говорится, устами младенца глаголет истина, но в данном случае лучше бы ей промолчать.

Еще он немного переживал что к нему в комнату опять Маринка вломилась и бессовестно дрыхнет на его кровати, оправдываясь тем фактом, что «Светка и Батор опять поссорились» или же «Светка и Батор снова помирились и до сих пор мирятся, а я на это все смотреть не могу!».

Однако и в коридоре, и в его комнате все было тихо и спокойно, никто не лежал на его кровати в неглиже, разбросав волосы по подушке, никто не проносился рядом с криком «дядя Витя бабник!», никто не говорил: «Гамарджоба, Виктор-джан! Вай какую красотку домой привел!», закручивая ус и многозначительно подмигивая.

— В Багдаде все спокойно. Спите жители Багдада. — бормочет он, пропуская Айгулю в свою комнату и поставив сумку с ее вещами на пол.

— Это откуда? — спрашивает она, пройдя внутрь и прищуриваясь от яркого света, Виктор нажал выключатель и теперь его скромная комната освещена полутора сотней ватт.

— Не помню. — соврал он. На самом деле цитата из какого-то советского фильма про Алладина и джина, вот только он не помнит, сняли ли его уже в восемьдесят пятом. В качестве милого штриха он совершенно точно помнит, что в конце, когда принцесса Будур и Алладин попытались поцеловаться, джин-кайфолом громко сказал: «Детям до шестнадцати…» а потом долго хохотал вслед бегущим. Интересная все же штука память, она как пятна леопарда, тут помню, тут не помню, а тут рыбу заворачиваю… какие-то детали он помнит отлично, а важные вещи — из головы вылетели. Вот, например когда будет катастрофа на Чернобыльской АЭС — не помнит совсем… но уже скоро. Зато совершенно точно помнит, что в конце лета восемьдесят пятого погибнет в авиакатастрофе улыбчивая девочка Саманта Смит, посол доброй воли, обычная девочка-подросток из штата Мэн, которая своим наивным письмом к Андропову сблизила две страны и отодвинула вероятность ядерной войны на часах апокалипсиса. Что он мог бы с этим сделать и нужно ли вообще что-то с этим делать? История сложилась так, как сложилась, а он уже подавил достаточно бабочек на своем пути…

— Мне нужно помыться. — говорит Айгуля: — где у вас ванная?

— Умывальная дальше по коридору, ты же была у нас однажды. — отвечает Виктор: — а душевая и ванная там в глубине. Но ванную не советую принимать, там все протекает. А вот душ вполне можно, только дверь закрой на крючок и полотенце сверху повесь, чтобы видно было, а то ненароком шокируешь кого из жильцов… хотя Гоги Барамович бы только порадовался.

— Уверяю тебя, что радовать Гоги Барамовича — это последнее что сейчас мне в голову пришло бы… — отмахивается Айгуля и склоняется над своей сумкой. Достает оттуда большое, синее, махровое полотенце и перекидывает его через плечо.

— Я недолго. — говорит она, направляясь к двери. Виктор кивает.

— А я пока на полу себе постелю. — говорит он ей вслед, но она уже вышла в коридор. Он достает матрац и раскатывает его на полу, мельком успев подумать, что коммуналка — это конечно хорошо, близость к народу и все такое, однако же немного неудобно. Вот жить бы в своей отдельной квартире… там хоть на голове стоять можно. А тут — правила приличия, правила жизни в общежитии, прочие правила и нормы. Не то чтобы он так переживал из-за «облико морале» в глазах своих соседей, на том же Баторе на самом места для клейма нету, Гоги Барамович только одобрит, Леопольд Велемирович, наверное, позавидует в душе, но искренне порадуется за социальную интеграцию Виктора в общество, Глафира Семеновна с Катькой, наверное, осудят, но не сильно. Не обидно так. Катька и вовсе в восторге будет. Что же до семей Абдулаевых и Карашиных, то у тех у самих забот полон рот. Абдулаевы вокруг Алтынгуль хлопочут, у Самиры радость что Нурдин играть бросил и зарплату целиком домой принес, а Карашины слишком заняты своими разборками, вон Мария с синяками ходила… Гоги Барамович обещался с Валерой поговорить.

Он раскатал тонкий матрац по полу, достал из шкафа серую простыню с надписью-клеймом на ней гласившей «х/б в/ч 345113» и встряхнул ее, расстелил и подоткнул под матрац. Ночи были теплыми и потому вместо одеяла он взял еще одну простынь с номером войсковой части. Вместо подушки достал из неработающего холодильника свой старый свитер, свернул его и положил в изголовье. Критическим взглядом оценил свое творение и пришел к выводу что вполне. Нормально. Сойдет.

Немного подумав — стянул с себя футболку и повесил через шею полотенце. Принимать душ он не собирается, но вот умыться и зубы почистить на ночь глядя — нужно, а то потом он с утра весь мятый будет и не выспавшийся. Какая же на самом деле драгоценность хороший глубокий сон, во время которого ты отдыхаешь и просыпаешься полностью восстановленным — осознаешь только лишившись этой роскоши.

Так что он перекинул через шею полотенце, нашарил босыми ногами свои тапочки серии «ни шагу назад» и последовал в умывальную, зевнув во все горло и потерев глаза. Очень хотелось спать, ну оно и понятно, вошел в режим молодой организм, рано встаем, рано ложимся. На часах уже почти час ночи, клонит в сон, все понятно. Он прошлепал по темному коридору, так никого и не встретив, только узкая полоска света из-за приоткрытой двери умывальной комнаты…

Внутри умывальной комнаты тоже было тихо и пустынно, дальше за дверью журчала вода в душе, а сама умывальная комната встретила его неистребимым запахом хлорки и блеском единственного зеркала над раковиной. Он пристроился к раковине, повесил полотенце на крючок рядом и подмигнул своему отражению, которое выглядело каким-то уж очень смурным.

— Не парься, Полищук. — сказал он зеркальному клону: — все будет хорошо. Может быть не сейчас, может не для тебя, но обязательно будет. Южный ветер там подует, грузовик с яблоками на нашей улице перевернется, водка подешевеет… простые радости советского человека.

Отражение в зеркале ухмыльнулось в ответ, но как-то паскудно. Криво улыбнулось, если честно. А еще отражение косило влево, вот прямо сильно… в ту сторону, где была запертая на крючок дверь и журчала вода из душевой лейки, а под струями этой самой воды наверняка изгибалась девушка с замечательной фигурой и очень гладкой кожей.

— Ну прекрати. — сказал он своему отражению: — у человека драма в жизни, а ты все в половую е*лю переводишь. Завязывай Полищук. Она вообще не за этим сюда пришла, я тебе специально на полу постелил, чтобы ты ночью к ней своими лапами не лез. И про парадокс Кулиджа я знаю, но ты же не крыса какая-то, не животное. И вообще, сколько можно уже, товарищ Полищук? Куда в тебя лезет-то? Новая жизнь — это прекрасно, но так и стереться недолго… помнишь, как эта крыса в эксперименте закончила? То-то же… Что значит «прекрасная смерть»⁈ Не, не, не, я помирать не собираюсь, я не Вуди Аллен чтобы быть погребенным под телами юных итальянских актрис… хотя в моем случае это юные спортсменки… — он набирает в ладони холодную воду из-под крана и опускает туда лицо. Фыркает, поднимает голову, снова смотрит на себя в зеркало.

— Ты уж не дави на девочку. — говорит он: — у нее и правда события в жизни происходят, так что погоди со своими глупостями.

— Ты с кем там разговариваешь? — открывается дверь душевой и оттуда выходил Айгуля, на ходу продолжая вытирать волосы полотенцем: — соседи проснулись?

— А? — он оборачивается. Она уже в спортивной форме, по крайней мере на ней тренировочные штаны и футболка, на ногах тапочки. Видимо пижама или халат не поместились в ее сумку… так что будет ходить по дому в спортивной форме, удобно и вполне прилично. Была бы у Виктора своя квартира так она там хоть голой могла бы щеголять целыми днями. Он усмехнулся. Почему-то остро захотелось свою квартиру.

— Чего? — настораживается она, перестав вытирать свои волосы полотенцем: — я так смешно выгляжу? Да?

— Это я своим мыслям улыбаюсь. — отвечает он: — а ты выглядишь как всегда прекрасно, Айгуля. Конечно, куда лучше ты бы выглядела без всего этого, желательно совсем без всего, но это уже мои личные предпочтения.

— Кобель ты, Витька. — вздыхает Айгуля, но на ее лице все же появляется легкая улыбка: — сам кобель и язык у тебя сладкий как мед. Вот так мы девушки и пропадаем, верим таким проходимцам как ты.

— Я непокобелим. Крокодил, крокожу и буду крокодить. И вообще, горбатого могила исправит, а мне еще пока рановато помирать, есть тут у меня парочка дел. — улыбается Виктор в ответ: — помылась? Ступай в комнату, я тебе там постелил и… — его слова прервал протяжный звук. Звук исходил откуда-то… он наклонил голову. Айгуля густо покраснела и зачем-то прикрыла живот.

— Кушать хочешь? — кивнул он: — точно, прости меня дурака ради бога. Сейчас на кухню пойдем, в самом деле что за сон на пустой желудок.

— Д-да не надо. Я с утра ела и…

— И слышать не хочу. Ты же не девица с улицы, ты спортсменка, тебе белки-жиры-углеводы нужны. А ты не обедала и не ужинала… ой допрыгаешься ты у меня, Салчакова! — он притворно грозит ей пальцем: — это не предложение и не просьба. Это мой тебе приказ от тренера своей спортсменке, ясно?

— Да ясно, чего там… — она отводит глаза в сторону. Он вешает полотенце через шею и тащит ее за руку в коридор. Потом — налево. Направо. В темноте наступает на что-то мягкое, раздается дикий мяв и соседский кот уносится куда-то вдаль. Он щелкает выключателем и кухню озаряет электрический свет.

— Тут посиди. — говорит он своей гостье: — а я сейчас… — он открывает холодильник и быстро пробегает глазами по содержимому. Ага, пирожков сегодня нет, тетя Глаша не пекла, ну конечно, она же уехала Катьку в лагерь отвозить, вот и нет пирожков…

— Ты яичницу будешь? — спрашивает он, выныривая из недр общественного холодильника с картонной ячейкой для яиц: — чай сейчас поставлю, бутерброды нарежу.

— Буду. — кивает она, сидя на стуле как примерная школьница, даже ноги вместе и руки на коленках. Он усмехается и крутит головой, он уже достаточно знает ее, чтобы понимать, что она не соответствует имиджу примерной школьницы так же, как из него балерина не получится. Беда Айгули в том, что выросла она в семье, где сильны традиционные ценности, в то время как советский быт предполагает совсем другое поведение. Особенно в спорте. Просто на форму волейболисток взглянуть достаточно чтобы это понять. Форма у спортсменок Комбината на хиджаб совсем не похожа, там шортики такие что иные трусики и то больше закрывают. Футболка в «облипочку», все формы подчеркивает, а когда руки вверх в блоке поднимаешь — то все пузо видно. Села чтобы шнурки завязать — шорты сзади натянулись и всему честному народу очертания крепких ягодичных мышц явили. И вообще, спорт не для девушек, не для женщин, с точки зрения традиционной это такое же ремесло, как и актерское. А уж актрисы испокон веков были как падшие женщины заклеймены. Вот и мечется товарищ Салчакова между двумя полярностями ни туда ни сюда, а в результате ни там себя хорошо не чувствует ни здесь и самое главное — нигде выложиться на полную не может. Такие пироги.

Он наливает воду и включает электрический чайник, поворачивает ручку газовой плиты, чиркает спичкой… вспыхивает синий огонь. Ставит сковороду. Ищет растительное масло, не находит его… бросает на сковороду кусочек сливочного. Достает луковицу и двумя быстрыми движениями очищает ее. Достает деревянную доску и ставит ее на стол.

— Как ты относишься к жаренному луку? — спрашивает он, разрезав лук на две половины: — некоторые не переносят, а между тем вкусно.

— Я не фанатка, если честно. — признается она: — а можно без него?

— Хм. Ты так говоришь, будто у тебя есть выбор. — он быстро нарезает лук полукольцами и ссыпает в керамическую тарелку, щедро добавляет туда соли и черного перца, благо последний есть на каждой советской кухне.

— … а почему ты тогда спрашиваешь? — подвисает она.

— Чтобы показать тебе всю глубину твоих заблуждений! — он сжимает полукольца лука, сжимая пальцы в кулак — выдавливает из них сок и перемешивает.

— Видишь ли большинство людей не умеют жарить лук. — говорит он, помешивая луковую массу и время от времени — раздавливая полукольца в руке: — потому у них лук и невкусный получается. Однако сейчас на моей кухне восточная принцесса и я…

— На горошине? — улыбается Айгуля.

— На горошине ты будешь потом. Я тебе под матрац уже положил парочку. Нет, ты у нас принцесса Будур. Юная восточная красавица. Секундочку… — он бросает нарезанные и раздавленные луковые кольца на раскаленную сковороду, раздается сердитое шипение, он накрывает сковороду крышкой. Умывает руки над кухонной раковиной.

— А еще у нас есть помидоры. Ты жаренные помидоры любишь?

— Я уже поняла, что ты все равно приготовишь как хочешь. — хмыкает Айгуля: — так что угадай!

— Даже стараться не буду. — он проводит ножом по точильному камню: — сердце красавицы склонно к измене и к перемене как ветер мая… сегодня тебе они нравятся, завтра нет, а белки-жиры-углеводы и клетчатка все равно нужны твоему организму. И… — он проверяет лезвие ножа на ноготь и удовлетворенно кивает.

— Помидоры нельзя резать тупым ножом. — говорит он: — это лук можно тупым ножом резать, а помидоры ты так раздавишь и все.

— Чем-то ты на моего отчима похож. — девушка кладет подбородок на ладонь своей правой руки, уперев локоть в столешницу: — готова поспорить что готовишь ты очень хорошо.

— Насчет очень хорошо не знаю, но вкусно готовить обязан уметь каждый человек.

— Я думала ты скажешь — «каждый мужчина».

— О, это цитата из Хайнлайна… как там — каждый человек должен уметь менять пеленки, планировать вторжения, резать свиней, конструировать здания, управлять кораблями, писать сонеты, вести бухгалтерию, возводить стены, вправлять кости, облегчать смерть, исполнять приказы, отдавать приказы, сотрудничать, действовать самостоятельно, решать уравнения, анализировать новые проблемы, вносить удобрения, программировать компьютеры, вкусно готовить, хорошо сражаться, достойно умирать. Специализация — удел насекомых. — говорит Виктор, аккуратно нарезая помидоры тонкими ломтиками и мысленно сокрушаясь что чайник еще не вскипел… вот ошпарить бы их и кожица сама слезла бы. Но мы не ищем легких путей, Айгуля хочет кушать аж в животе урчит, так что… он снимает кожицу ножом.

— Ты и правда многое умеешь. — говорит девушка: — жалко, что ты уже занят. Я бы была хорошей женой, знаешь ли.

— Не уверен. — прищуривается Виктор, отчетливо понимая, что только что ступил на тонкий лед. Прямо сейчас ему нужно быть осторожным как саперу возле пятисоткилограммовой бомбы времен Второй Мировой, а ведь сапер ошибается только один раз… ему нельзя ошибиться…

— Не уверен, что из меня получится хорошая жена? — звучит тихий голос и краем глаза он

видит, как девушка опускает голову: — это потому что я… уже…

— Не говори глупостей. Если ты захочешь — из тебя получится прекрасная жена. Если захочешь. Вопрос в том — хочешь ли ты сама этого. — Виктор поднял крышку сковородки и обухом ножа сдвинул туда нарезанные кусочки помидоров с деревянной доски.

— Но…

— Понимаешь, если ты захочешь, то мы с тобой завтра можем с утра в загс пойти. — говорит Виктор и умывает руки под раковиной. Вытирается кухонным полотенцем. Поворачивается к девушке и хмыкает, увидев ее лицо.

— В смысле…

— В самом прямом. — пожимает он плечами: — если тебе нужен брак как таковой, то я тебе помогу. В конце концов мы не только тренер и воспитанница, мы и друзья тоже. Друг в беде не бросит и все такое прочее…

— Но… а как же Лилька⁈

— А что Лилька? Она, насколько я помню, не просила меня на ней жениться. Общаться с ней я не перестану, как и с другими. Поменяется только штамп в паспорте. Если это тебе так важно.

— … ты серьезно?

— Абсолютно. — он достает из ячейки два яйца, одним движением разбивает их о край сковороды и «раскрывает» над сковородой. Профессиональный трюк, когда его научил такому шеф-повар одного ресторанчика в Юго-Восточной Азии… как же он там назывался…

— Я… ну то есть ты мне нравишься, Вить… но я не так хотела. — признается девушка: — ты как-то все… неправильно сделал!

— Уж извини. — разводит он руками: — я довольно неправильный тип. И все у меня в жизни неправильно. Если будешь рядом держаться, то я непременно тебя дурному научу.

— И мама так говорит…

— Мама твоя права. Совершенно права. — улыбается он и достает еще два яйца: — четыре яйца тебе хватит? Они довольно крупные…

— Я же знаю, что ты на самом деле не спрашиваешь…

— Ну и отлично. — еще два яйца ударяются о край сковороды и раскрываются над ней.

— Думаешь меня на «слабо» взять? А что? Пошли завтра в загс, у меня и паспорт с собой! — встряхивает головой Айгуля: — приведу тебя домой, скажу, что вот муженек у меня есть!

— Хорошо. — кивает он: — завтра так завтра. Тебе покруче сварить или чтобы пожиже была?

— Грр… не беси меня, Полищук! Все равно по-своему сделаешь!

— И… наконец ты стала обучаться! Молодец, Салчакова. Кстати, завтра сразу после загса мы с тобой поедем на водопады вместе с моими друзьями. Уже как молодожены…

— И все-таки есть у меня ощущение что ты меня дурному учишь…

— Как и обещал. О, яичница готова!

Глава 4

С утра Виктор встал в отличном настроении, хотя и проснулся на полу. Его кровать была бессовестно оккупирована длинноногим созданием в белой футболке и белых же трусиках, создание спало, раскидав ноги и прочие части тела по всей кровати и только приглядевшись и раздвинув густые черные волосы можно было опознать в создании четырнадцатый номер женской волейбольной команды «Металлург», Салчакову Айгулю. Почесав затылок и решив не будить лиха пока спит тихо, он на цыпочках вышел в коридор, прихватив с собой мыльно-рыльные принадлежности. В умывальной комнате столкнулся с неразговорчивым Нурдином, который на работу опаздывал, а потому пробормотал что-то неразборчивое и поспешно убежал в закат, на ходу вытирая физиономию полотенцем, потому что конец месяца, план горит, а еще сегодня аванс должны выдать, так что времени на светскую беседу нет.

Виктора такой расклад вполне устраивал, и он спокойно набрал полные пригоршни холодной воды и опустил туда лицо, сразу же просыпаясь и чувствуя прилив энергии. Хорошо все-таки быть молодым! Такой простой трюк, а сразу же проснулся и бодрячком, аж кожу на лице стянуло…

— Витька! Вот ты где! — раздается голос сзади, но он не торопится оборачиваться, не торопясь моет лицо холодной водой и только потом — смотрит в зеркало. В грязном зеркале отражается не только его физиономия, но и стоящая позади Марина, скрестившая руки на груди. С утра она уже в легком, летнем сарафанчике, развеселого, канареечного цвета.

— И вам доброго утра, Марина свет Ивановна, — кивает он в ответ, все так же не оборачиваясь. Поводит ладонью по подбородку, критически оценивая рост щетины на лице, достает помазок и взбивает мыльную пену.

— В общем я чего сказать хотела. — говорит Марина: — Светка с Батором вчера поругались, вообще в сопли. Она его послала, он ее послал…

— Далеко? — уточняет Виктор, приостанавливая движения помазком. Если Светлана и Батор разругались, то, наверное, можно никуда не ехать. Они на сегодня же запланировали выезд в лес, так сказать, мирить этих двоих через тяготы и лишения совместного похода, а если они разругались…

— Очень. — отвечает Марина: — прямо совсем далеко. Туда и обратно, да еще сверху парочка кругов. В общем не поедет Батор с нами сегодня.

— Так, а зачем тогда вообще ехать? — интересуется Виктор, начав наносить мыльную пену на лицо: — у нас же цель была их сонастроить, разве нет? Ну а в связи с обоюдным посылом заинтересованных лиц смысл в походе исчезает. Насколько я понимаю.

— Ничего ты Витька не понимаешь!

— Конечно. — кивает он: — конечно не понимаю. Так и думал что ничего не понимаю…

— Светку лучше куда-то вывезти, чтобы она не расстраивалась все выходные, это раз. — уверенно загибает пальцы Марина: — а во-вторых дядька мой вчера нам свою «Ниву» на субботу и воскресенье отдал! А это сам понимаешь, не каждый раз случается. Раз уж у нас «Нива» есть, то обязательно нужно на водопады съездить! Подумаешь, поругались! Поругались — помирятся, а на своей машине к водопадам хоть разок за лето нужно скататься!

— «Ниву» отдал? Серьезный аппарат. — кивает Виктор: — так и скатайтесь на ней вдвоем, а то мы же двумя парочками вроде как собирались, чтобы Светке с Батором неудобно не было, чтобы не было треугольника. А если я с вами поеду… — он примеряется бритвой к подбородку, оттягивает кожу пальцами в сторону и начинает бриться, останавливается и стряхивает пену с лезвия: — если я с вами поеду, то как раз треугольник получится.

— Ни у меня ни у Светки прав нету! Мы думали Батор поведет, а оно вон как вышло! И вообще, Витька, не буди во мне зверя! Договорились же что едем, значит едем! Или ты с базара решил спрыгнуть⁈ — сердится Марина. Виктор кидает взгляд на ее отражение в зеркале. Глаза нахмуренные, молнии мечут, руки на груди сложены, дышит часто и тяжело… еще удар хватит…

— Да понял я. — говорит он, вытирая лезвие бритвы о край полотенца, свисающего с его шеи: — понял, поедем. Вот только…

— Что у тебя опять? Выведешь ты меня, Витька, ей-богу выведешь…

— Очень страшно, угу. Ладно, потом поговорим, дай побриться по-человечески, а то я с тобой уже порезался… — он разглядывает красные пятна на полотенце. И когда успел?

— Ладно. Собирайся тогда. У нас все готово. — и Марина исчезает за дверью.

— Гамарджоба, Витя-джан. — заглядывает в умывальную сосед: — слышал что тебя опять припрягли, а? Плохо быть холостым, в любой бочке затычка…

— Судя по всему холостым я останусь недолго. — отвечает Виктор: — скажи-ка мне Гоги Барамович, загс сегодня со сколько и до скольки работает? Жениться решил.

— Вай, зачем так шутишь, дарагой! Совсем молодой еще! Походи на свободе чуток! Столько девушек летом по городу ходят, коленки из-под платьев показывают, я вот давеча на площади видел — не то узкая юбка у нее, не то широкий пояс, а юбку дома забыла… — всплескивает руками Гоги Барамович: — не надо так шутить, Витя-джан!

— Да не шучу я. — отвечает Виктор, смывая мыльную пену с лица: — не шучу. Одной девушке просто важно именно замужней быть, вот я и…

— А если ей важно вдовой быть так ты потом помрешь? — резонно возражает сосед: — Витя-джан, я умоляю, не надо поспешных… погоди! Так ты только сегодня это решил?

— Ну… вчера вечером.

— Слава богу. — облегченно вздыхает сосед: — слушай, в загс заявки заранее подаются, никто тебя одним днем не распишет. Как раз чтобы такие как ты горячие головы месяц подумали над своим решением. Вот ей-богу, товарищ Витя, иной раз на тебя взглянешь — умный-умный, а порой — дурак-дурак.

— Ну не знаю. Вот ты Гоги Барамович своим браком с Наташей доволен и счастлив, так чего…

— Цыц! Конечно, я счастлив и доволен! — понижает голос сосед: — а как тут довольным и счастливым нэ будешь⁈ Наташка же все видит! Нэ дай боже не буду доволен и счастлив, она мнэ знаешь, что устроит⁈ Самый лучший день в моей жизни — этой день моей свадьбы, будь он проклят! Мы с ней уже пять лет вместе! Пять лет! Если бы я ее тогда удушил сразу — меня через пять лет бы уже выпустили!

— Противоречивые сигналы подаете Гоги Барамович. — Виктор вытирает лицо полотенцем.

— Слушай, Витя-джан, я тебе как на духу скажу, о женитьбе своей не жалею ни секунды. Лучшее решение в своей жизни, а Наташка нэ женщина, а богиня, настоящая дэви. Но и о том, что до женитьбы у меня было — тоже не жалею. И можэт быть даже нэмного больше нэ жалею, понял, да? — от волнения у соседа в речи начал прорезаться дикий акцент.

— Да понял я. Никакого брака, заявление за месяц подавать. Хм. А я и забыл. Ну да ладно, тогда не женюсь сегодня. — кивает Виктор: — значит через месяц.

— Витя-джан! С ума не сходи, а! И на ком это ты собрался жениться? На Маринке? Или… из-за ссоры решил Светку захомутать⁈ Нет, погоди… на своей Лильке? Если на Лильке то понимаю, вы же с ней не ровня, хватать ее нужно и под венец…

— Ты лучше скажи, чего ты в такое время еще дома, Гоги Барамович, а как же работа?

— Вай, так выходной у меня. Усиление сняли, зеки сбежавшие наверное уже в другой области, чего попусту народ гонять? Вот и отпустили всех, отгулы дали. — отвечает сосед: — но ты от вопросов не увиливай!

— Потом все расскажу. Сейчас торопимся мы… сегодня с Мариной на водопады поедем. — говорит Виктор: — как приеду поговорим, посидим, все расскажу.

— Ну смотри, ты обещал. — грозит ему пальцем вслед Гоги Барамович, а Виктор уже идет по коридору к своей двери. Открывает ее и сразу же натыкается на Марину, которая стоит за дверью как вкопанная.

— Ты чего стоишь тут? — упрекает он ее, осторожно отодвигая в сторону: — а если бы дверью ушиб? Нельзя вот так сразу за дверью останавливаться, сделай два шага вперед и стой сколько влезет. И вообще, чего ты у меня в комнате делаешь? Опять.

— Ты… ты это мне говоришь⁈ — яростным шепотом отзывается Марина: — это что такое⁈ — и она тычет пальцем с возмущенным видом. С видом человека, обманутого в лучших чувствах.

— Это? — Виктор вытягивает шею: — это кровать моя. Полуторная. Вяткинского мебельного комбината, панцирная. Сетка давно там просела, но я доски постелил, для спины полезно, но спать жестковато. Где бы еще матрасов достать… штук пять наверное, чтобы принцесс приводить не так стыдно было…

— Да ты! — взвивается Марина: — издеваешься, сволочь⁈ Кто это там лежит на твоей полуторной Вятского комбината панцирной кровати⁈ Я ж отсюда вижу, что не Лилька! Лилька маленькая и блондинка! И волосы короче! А эта… дылда! И волосы по всей кровати! Черные! Бабник!

— Наш Витька бабник, угу. — кивает он: — но на этот раз ты пальцем в небо попала. Не было у меня ничего с ней… сегодня ночью по крайней мере. В свою защиту могу сказать, что это не потому что я не пытался. Пару раз я намекнул. Но она устала, да и время было позднее…

— Доброе утро… — девушка на кровати поднимает свою всклокоченную голову и смотрит на них мутным взглядом: — Витька. А это кто с тобой? И чего она у тебя в комнате делает?

— Это у тебя спросить нужно! — вскидывается Марина: — не успела Лилька отвернуться, как ты уже у Витьки в постели! Разлучница! Между прочим, я Лилькина подруга!

— Как интересно. — Айгуля чешет свою всклокоченную голову: — а я Витькина жена.

— Чего⁈ — глаза у Марины выпучиваются до такой степени что Виктор считает нужным вмешаться, вдруг еще удар апоплексический получит…

— Со вчерашнего дня, — уточняет он: — и пока в загсе нас не зарегистрировали — еще невеста. Я у Гоги Барамовича спрашивал, он говорит, что в загс нужно за месяц заявку подавать, так что минимум месяц будешь так ходить.

— Мама. — слабым голосом говорит Марина: — это что творится, люди добрые. Какая-то девка нашего Витьку у Лильки увела…

— Да Лилька не против. — машет рукой Айгуля: — а я тебя узнала, кстати. Ты же с нами в парке тот раз была. Вот… — она собирает свои волосы в один пучок, перестав быть похожей на картину абстракциониста «Волосатое Чудо-юдо»: — узнаешь? Я же тогда с Аленкой Масловой и Машкой Волокитиной была… когда еще с монтажниками подрались и нас из отделения забирали…

— Айгуля⁈

— Ну ты тормозишь, подруга…

— Да как я тебя узнаю, если ты у Витьки в постели и с волосами во все стороны! Да еще и голая!

— В футболке я!

— Да через твою футболку все видно! Соски торчат как антенны!

— А мне нравится. — пожимает плечами Виктор.

— … — затихает Марина. Айгуля зевает и чешет себе макушку. Потягивается. Наклоняет голову и изучает его внимательным взглядом.

— Знаешь, — говорит она: — по зрелом размышлении не пойду я за тебя замуж, товарищ Полищук. Это ж мне каждый день придется кого-то из твоей постели вытаскивать и такие вот сцены устраивать. До мне только дошло — в брак ты готов, но в верности кляться не будешь же…

— Неа. — кивает он: — я человек честный, если чего не могу сделать — так и не обещаю. Чего я тебе врать буду? Был лицом склонным ко всему этому промискуитету и останусь. Как говорится черного кобеля не отмоешь добела, горбатого могила исправит и прочие народные мудрости. Нет, серьезно — зачем я врать тебе буду? Крокодил, крокожу и буду крокодить… пока не помру. У меня миссия — сделать мир счастливым. А как его таковым сделать, ежели женщин на своем пути не осчастливливать — сперва от встречи со мной, а потом, как поймут — от расставания. Так я миру вдвойне больше пользы принесу. И счастья. Чуть вон тебе не принес.

— Так и подумала. Все-таки кобель ты товарищ Полищук, черный кобель, а мне муж верный нужен… — снова зевает во весь рот Айгуля: — ладно, я вещи соберу и в общагу поеду…

— Так выходные же. — замечает Виктор: — тебе начальство нужно, через отдел кадров заявление подать и все такое. Бюрократизмус. Айда лучше с нами на водопады, а в понедельник я тебе устроиться помогу. Марина у своего дядьки «Ниву» выпросила, не на автобусе поедем.

— А не тесновато будет? Вас же… куча.

— Да не. Я, Света и Марина, всего нас трое поедет и…

— Ого. Одни девчонки снова. Ну тогда я обязательно поеду. — усмехается Айгуля: — проконтролировать чтобы все прилично было.

— Я вообще ни черта не понимаю. — говорит Марина: — так вы женитесь или нет?

— Видимо уже нет. — разводит руками Виктор: — вот так всегда. Поматросят и бросят меня, а ведь я не просто кусок плоти для удовлетворения женской похоти, у меня душа есть. Обидно.

— Ой, заткнись, Полищук, я не у тебя спрашивала вообще!

— … точно обидно.

— Витька! Помолчи, а? — взмолилась Марина: — Айгуля, это вот что такое только что было?

— А? — девушка села в кровати поудобнее, поджав ноги под себя по-турецки и прикрывшись одеялом: — я так понимаю очередная порция практического воспитания от тренера Полищука по бразильской методике. На «слабо» он меня взял. Раньше вот хотелось замуж… а теперь почему-то не хочется. И это еще Витька нормальный муж был бы… наверное. А как представлю, что за обычного выйду — так тоска зеленая. Быт, дети сопливые, варка-готовка-стирка-глажка, целыми днями дома… неет, я карьеру хочу сделать. Хочу на Олимпиаде выступить и золотую медаль получить, а уже потом замуж. Или вон как Лилька — та вообще никуда не собирается, будто бессмертная.

— Ну… не знаю. А как же дети? Дети нужны. И рожать их лучше до двадцати пяти, мне так мама говорила…

— Мне мама тоже много чего говорила. Например «пошла вон из дома, чтобы семью не позорить!» — кивает Айгуля: — много чего говорила, ага. Только я, наверное, не буду ее слушаться.

— Блин. — расстраивается Виктор: — жалко, что играть на гитаре не умею, а еще жалко, что гитары нет. Я бы сыграл сейчас. — он поднимает воображаемую гитару в воздух и сделал пару аккордов.

— Ты только не пой. — говорит Айгуля: — много у тебя талантов товарищ Полищук но петь ты не умеешь. Я слышала.

— Так ужасно? — спрашивает Марина и девушка кивает ей в ответ.

— Не то слово. — говорит она: — соседи в стенку стучали, умоляли прекратить мучать бедное животное. Думали мы кошку истязаем.

— Привет, Олимпийский! — поднимает Виктор руку с воображаемым микрофоном: — я не вижу ваших рук!

— О, началось… — вздыхает Айгуля: — не я за него замуж точно не пойду. Таких же детей я не вынесу.

— И сегодня, по заявкам наших очаровательных девушек песня… про взросление! — он делает вид что играет на бас-гитаре, играет тяжелый рок, вскидывая руки и тряся головой в такт, наконец начинает завывать густым гроулом: — Как хорошо, что тебя я нашел, знаешь я тоже от мамы ушел! Ты в свои годы должна уже знать! Каждому нужно однажды сказать… ДО СВИДАНЬЯ МАМА, ДО СВИДАНЬЯ МАМА, ДО СВИДАНИЯ МАМА!!!

— И с этим человеком мы едем на водопады… — вздыхает Марина: — давайте собираться уже, а?

— ДО СВИДАНЬЯ МАМА, ДО СВИДАНЬЯ МАМА!!

— Боже…

— ДО СВИДАНЬЯ МАМА!!!

— Точно соседи милицию вызовут…

Глава 5

— И… нормально все. До водопадов и обратно сколько? Тридцать километров в одну сторону… да не, доедем. Должны доехать. — говорит Виктор, вытирая руки промасленной тряпкой: — хорошая машина, сразу видно, что дядя у тебя человек аккуратный. — он убирает тряпку и захлопывает капот белой «Нивы».

— Я ж говорила. — кивает Марина, которая ставит на асфальт свой голубой рюкзачок: — дядя Миша он такой. Аккуратный и все у него по полочкам разложено. Ты бы знал как у него в кладовке каждая мелочь подписана и с ярлычком.

— Я вообще удивлен как такой человек тебе на веру дал машину. Да еще на все выходные. — говорит Виктор, открывая багажник: — ты же совсем не такая. Как минимум он должен был на человека, который за рулем будет лично взглянуть.

— А я ему сказала, чтобы он не смущал моего жениха. — махнула рукой Марина: — что если будет настаивать, то спугнет. Он и согласился. Рано, говорит, еще подсекать, нужно чтобы крючок поглубже заглотил, а там и…

— Так ты наврала дяде что едешь на водопады со своим женихом? — Виктор поднимает рюкзачок с асфальта, удивляется его тяжести и пристраивает в багажник. Туда же идет свернутая палатка, котелки и прочий скарб.

— Чего это я наврала? — обижается Марина: — вот что у тебя за язык такой поганый, Полищук, как ты этим языком со своими бабами целуешься? Не наврала, а сделала обоснованное предположение. И потом, Светка с Батором тогда еще не поругались, я ж не знала, что они поругаются. Как минимум один жених должен был быть. Ну и ты как второй — вон едва не женился с утра на Айгуле. То-то Лилька охренела бы как узнала. Повезло тебе что загс только за месяц заявки принимает…

— Ты тему-то не переводи. — хмыкает Виктор, закончив складывать рюкзаки в багажник: — бедный дядя Миша, введен в заблуждение своей собственной племянницей.

— А я ему не племянница. — отвечает Марина и оглядывается. Хлопает дверь подъезда и к ним выходит Айгуля, которая несет в руке брезентовую суму через плечо.

— Все. — говорит она: — больше ничего наверху нет. Только Светка осталась. Марин, ты уверена что все нормально? Мне немного неудобно… — она оглядывает себя. Вместо привычной спортивной формы на ней — зеленая штормовка и зеленые же штаны.

— Да все пучком, мне это все равно не по размеру. — отмахивается Марина: — а ты вон какая дылда. И потом, у тебя только спортивная форма и платья разные с собой, а в лесу комарья будет… так что носи на здоровье.

— Я потом постираю все и верну. — говорит Айгуля. Виктор принимает у нее сумку и кладет назад, закрывает багажник.

— А Светка где? — спрашивает Марина: — чего она копается? Уже выезжаем, а она…

— Утро доброе, уважаемые! Никак собрались куда… — к ним подходит алкоголик Женечка, его руки трясутся мелкой дрожью, а красные глаза выдают проявления абстинентного синдром во всей красоте.

— Привет, принц Евгений. — кивает ему Виктор: — да вот, на водопады девушки захотели. Кто я такой, чтобы встать на пути женщины к своей мечте. Тем более — трех женщин.

— Какая я тебе женщина! — несильно толкает его в плечо Марина: — ты где женщину увидел⁈

— Кто скажет, что ты — мужчина, пусть первый кинет в меня камень. — парирует Виктор: — ну где там Светлана? Марина, может сходишь? Двадцать минут уже ждем.

— Ладно, я за ней сбегаю. — Марина кидает быстрый взгляд сперва на Виктора, потом на алкоголика Женечку: — и чтобы не смел ему денег давать!

— Богиня… — умоляюще складывает руки на груди Женечка: — да чтобы я подошел к своим товарищам по планете с такими низменными просьбами! Как вы можете, Мариночка! Раните меня в самое сердце…

— Знаю я тебя… — неопределенно говорит Марина: — я пошла! Айгуля, присмотри… за ситуацией! — и она удаляется к подъезду быстрым шагом. Виктор смотрит ей вслед и думает о том, что ноги у Марины сильные и красивые, с такими ногами в любой спорт можно было бы, а с другой стороны, она же в малярной бригаде, тоже весь день на ногах. Поневоле ноги красивыми станут…

— А чего Маринка там про жениха говорила? — спрашивает Айгуля, встав рядом с Виктором и сложив руки на груди: — я что-то там слышала…

— Слух у тебя, Салчакова, удивительный. Ты как дельфин, можешь в пространстве по слуху ориентироваться. — улыбается Виктор: — это она дяде своему лапшу на уши повесила, дескать еду на выходные со своим молодым человеком. Он и обрадовался, вон машину нам выделил. Знаешь что такое профайлинг, нет? Ну так вот я по этой машине могу сказать, что ее дядя человек аккуратный и у него все на своих местах. И что этой машиной он очень дорожит.

— Ну так еще бы. Это ж «Нива». Не «уазик» какой-то. — говорит Айгуля, разглядывая машину: — да еще и новенькая.

— Да нет. — хмыкает Виктор: — она далеко не новенькая. Но выглядит как новенькая. Я же говорю, ее хозяин аккуратист. А ведь у нас в городе автомобильных моек нет, тут не загнивающий Запад…

— Автомобильная мойка? Зачем она вообще нужна? — удивляется девушка: — взял ведро, тряпку и помыл во дворе, делов-то…

— А если канализация забилась — взял и прочистил. Сперва вантузом, а потом кипятком пролить. Или проволокой. Нужно шкаф собрать — взял отвертку и собрал. Нужно обед приготовить — взял и приготовил. — кивает Виктор: — никакой тебе доставки.

— Ну да. Что еще за доставка? — хмурится Айгуля: — ты о чем?

— Да так. Мысли вслух. Все-таки люди живущие в эпоху развитого социализма невероятно самостоятельные не потому что они другие, а потому что вынуждены. Чем больше прогресса, тем меньше универсальности. Люди становятся ленивыми и умеют все меньше. — говорит Виктор.

— Прогресс уничтожает гордость человека. — добавляет Женечка: — мой предок на медведя с голыми руками и рогатиной ходил, а потом этого же медведя на костре чуть подпалил и съел… а я тварь дрожащая. До киоска с пивом дойти не могу…

— Да? А что случилось? — Виктор бросил взгляд на Женькины ноги. В отличие от Марининых ноги местного бывшего интеллигентного человека не отличались ни красотой, ни стройностью. И вообще сказать что-либо о его ногах было трудно, они были скрыты под темными штанами, перепачканными на коленях в чем-то белом. Однако коленки у него не тряслись и на первый взгляд этот конкретный индивид вполне мог до магазина дойти, тем более что гастроном за углом.

— Так денег нет. — сокрушенно развел руками в стороны Женечка: — Виктор, а я вам говорил что всегда восхищался вашей щедростью и добротой? Так и есть…

— Денег не дам. — отвечает Виктор: — ты ж мне еще с прошлого раза пятерку торчишь, забыл? Говорил, что с аванса вернешь. Аванс пятнадцатого у вас в театре же… а до сих пор не вернул.

— В театре? — заинтересовалась Айгуля: — так он в театре работает?

— Боже, как банально. Виктор, вы безусловно правы, я вам должен. — опускает голову Женечка: — должен пять рублей. Пять обычных, советских рублей… это так банально, Виктор. Какие-то пять рублей… да отдам я, отдам, не в деньгах дело! Нет, не в деньгах! Дело в вере, Виктор! В вере в человечество, понимаете? Занять деньги чтобы потом отдали — каждый дурак может, это действие простое как палец — ты занимаешь, а потом тебе отдают… это даже не человеческая интеракция, это инвестиции! Разве когда Гарун аль Рашид угощал нищих едой — он думал об инвестициях? Нет! Когда Александр Матросов бросался на пулемет — он думал о том, что ему скажут потом спасибо и памятник поставят? Эти люди не могли поступить по-другому.

— Ты еще Ленина вспомни. — кивает Айгуля: — лучше скажи, а ты чего в театре делаешь? Всегда хотела в театре работать…

— Между прочим Владимир Ильич мимо страдающего человека не прошел бы! Вить, займи рупь, а? Много не надо, один рупь, мне до зарплаты, аванс мы же на благородное дело пустили, Вить… — заламывает руки Женечка: — Христом-богом клянусь, хотел я тебе пятерку вернуть, стыдно было тебе в глаза глядеть, но у Нурдина дочка родилась и…

— Алтынгуль уже почти год, чего ты мне тут лепишь. — морщится Виктор.

— Да не от Самиры. — машет рукой Женечка: — от Оксанки.

— Чего?

— Какие у вас тут интриги Мадридского двора. — говорит Айгуля: — а я думала ты один тут бабник, Вить. Ну, ты и Серега Холодок, а оно вон как оказывается… слышь ты, болезный, а ну иди сюда, у меня рубль найдется. Расскажи, что еще за Оксанка…

— Ээ… вот же… — чешет в затылке Женечка: — Нурдин же просил никому не говорить… он мне потом рога набок свернет, а я насилие не приемлю. И драться не умею.

— Так ты рубль хочешь? — Айгуля достает кошелек и копается в нем, извлекает купюру и показывает Женечке: — а я никому не скажу. Я у вас тут вообще посторонняя, мне просто интересно как при живой жене и ребенке годовалом он еще кому-то дочку заделал.

— Да ничего интересного… — потеет Женечка, кося красным глазом на рублевую купюру, зажатую между указательным и средним пальцами девушки: — давайте я лучше про Виктора расскажу. Он меня тайну не просил хранить…

— Ах ты ж Иуда… — качает головой Виктор: — а я тебе пятерку занимал.

— Так пятерка, когда была. — рассудительно замечает Женечка: — и потом я же вас знаю, Виктор, вы же меня бить не будете, пожалеете бывшего интеллигентного человека, а Нурдин меня как бог черепаху изукрасит.

— Давай, говори про него жареные факты и желтые сенсации, а я… два рубля дам! — Айгуля достает еще одну купюру из кошелька.

— Ты же только вчера из дома ушла. — пытается урезонить ее Виктор: — побереги финансы, любительница жареных фактов. Он тебе сейчас напридумывает.

— Виктор… — Женечка бросает на него умоляющий взгляд: — Виктор, видит бог, не хочу выбирать между дружбой и деньгами! Займи мне рупь и я не скажу твоей девушке кто именно и когда у тебя в комнате ночует!

— Вот зараза… — восхищенно крутит головой Виктор: — вот как ты умудряешься одновременно и в доверие втираться и сдавать всех подряд? Тебя, Женечка, нужно в тыл врага закидывать и даже задание можно не давать, ты сам по себе будешь вокруг себя атмосферу недоверия и паранойи распространять. Вот передать тебя на баланс Министерства Обороны и первым же самолетом в США направить, чтобы они через пару лет развалились. Ты же ходячий источник энтропии, принц Евгений.

— Оказывается у тебя в комнате много кто ночует. — прищуривается Айгуля: — сейчас мы всю твою подноготную вытянем. По рублю за каждую девушку, что я не знаю! — повышает она ставки, тыча в Женечку пальцем: — за Маринку и Светку я в курсе, имей в виду!

— Ээ… ну… — Женечка отводит взгляд в сторону: — Вить! Спасай! Во имя нашей дружбы — дай рупь! А то эта девушка меня пугает!

— Ох. — Виктор хлопает себя по карманам и достает металлический рубль с олимпийской символикой: — но чтобы вернул! На вот… только денатурат не пей, траванешься, кто потом будет про историю театра нашего города рассказывать?

— А ну стоять! — Айгуля встряхивает волосами и поднимает свою руку: — как тебя там? Женя? Я тебе два рубля дам! Говори, что там было и кто у Витьки в комнате ночует!

— А… я человек скромный, уважаемая. — говорит Женечка, поспешно сжимая олимпийский рубль в кулаке: — мне и рубля хватит. Не могу я тайнами друзей торговать.

— Вот паршивец. — разводит руками Виктор: — только что же торговал и шантажировал. Твоя способность, Жень, тебя же и губит. Вот как на тебя сердится? Ты у нас развил потрясающую способность к социальной мимикрии, но это и есть твой крест, имей в виду.

— Чего это? — вскидывает голову Женечка: — я ж всеобщего блага для. Думаешь мне экзистенциальный ужас бытия в этом теле и в этом мире легко перенести?

— Да я к тому, что другого на твоем месте давно бы уже били. И он бы сразу за ум взялся, а ты знаешь, что тебе всегда деньги дадут, вот и валяешь дурака. — замечает Виктор: — и так решимости природный цвет хиреет под налетом мысли бледным. В смысле — поглощенные выживанием сами подготавливают почву для вымирания.

— У меня такое ощущение что мы все уже слегка выпили. — жалуется Айгуля, пряча деньги в кошелек: — что-то говорите, а я ни черта не понимаю.

— У Виктора есть такая способность. — кивает Женечка: — он и трезвый может себя как пьяный вести. Подозреваю что водку на него расходовать нету смысла… у него поведение не меняется, только запах появляется. Ну… — он подбирается и выпячивает грудь колесом: — засим я желаю вам отлично провести время, особенно вам, Виктор. В обществе трех прелестных дам в лес… хорошо быть молодым. В моем возрасте согласие дамы скорее пугает чем радует.

— О, кстати! — Виктор чешет себе подбородок: — а ты где топливо для своих баков берешь? У нас же антиалкогольная компания, не купишь…

— Если хорошую хочешь взять — то такси вызывай, но будь готов тройную цену заплатить.

— Тройную цену. В магазине стоит три рубля… — прикидывает Виктор.

— Два рубля восемьдесят семь копеек. — уточняет Женечка: — а с такси всю десятку.

— Даже если будет восемь все равно мы пить не бросим. — кивает Виктор, вспоминая стишок времен… а как раз этих времен. Скоро умрет Андропов и на пост заступит «Горби», который в рамках антиалкогольной компании вырубит виноградники в Крыму и повысит цену до десяти рублей за бутылку. Толку конечно от этого не будет никакого…

— Так и есть. — говорит Женечка: — а ежели хочешь нормальное чего, то я тебе сам куплю у Захаровича, он кому не попадя не продаст, а меня знает. По три рубля ноль пять, как в магазине.

— Вот тебе как раз два рубля и не хватает. — подхватывает Айгуля: — так что, торганешь Витькиными секретиками? Что за бабы к нему ходят? За каждую незнакомую мне — рубль!

— Витя! Снова твоя девушка меня в искушение вводит! А я ни сном ни духом!

— Да ладно. — говорит Виктор: — мне и самому интересно. Кто там ко мне ходит по версии сидящих под грибочком на площадке. Марине я ключ дал чтобы она могла спать, когда Света и Батор… особенно сильно мирились. Я все равно на сборах был всю неделю… да и до этого у Лильки ночевал частенько. Светлана ко мне ходит только чтобы Марину забрать… ну и все. Где тут коллективы паломниц? Куда не зарастет народная тропа?

— Витька ты опять ему денег дал⁈ — из подъезда выходит Марина, волоча за руку Светлану: — я же говорила — не давай! Сколько дал?

— Да с чего ты решила, что дал-то? — изумляется Виктор.

— Рубль дал. — ябедничает Айгуля: — этот обещал, что расскажет про всех его баб, вот Витька и запереживал. Испугался что мне станет известно про его школьниц.

— Чего?

— Пфф… подумаешь секрет. Я твою сталкершу малолетнюю еще с того раза запомнила… и училку, которая столичная фифа. И комсорга… мы же вместе в лагере были! — Айгуля поводит плечами: — вот я и решила что замуж за тебя не хочу. Зачем мне нервы себе трепать? Только одну из твоей постели вытащишь…

— Точно-точно. — кивает Марина: — Витька-бабник. Горбатого могила исправит. Свет, садись в машину, поехали. Водопады, лес, костер, комары нас жрут — сразу отвлечешься.

— Не поеду я. — упирается Светлана: — чего я там не видела?

— Мы же договорились. Айгуля, держи ее за ноги и в машину засовывай… ага, вот так…

— Ай!

— Да как ты ее держишь…

— Она вырывается!

— Отпустите, дуры, я сама!

— Между прочим я не подписывался в похищении человека участвовать. — говорит Виктор, глядя как девушки заталкивают Светлану на заднее сиденье белой «Нивы».

— То — человека. А то — Светка. — выпрямляется Марина и сдувает с лица упавший локон: — все, поехали, пока она реветь не начала.

— А если буянить начнет? — сомневается Айгуля, глядя на Светлану, которая села и откинулась на сиденье, закрыв глаза.

— У меня с собой фляга спирта есть, разведем. — отвечает Марина: — Витька, ну ты чего? Поехали уже!

Глава 6

— Крылья сложили палатки, их кончен полет, крылья расправил искатель разлук самолет… — выводит Марина, перебирая струны гитары: — и потихонечку пятится трап от крыла-а-а… вот уж действительно пропасть меж нами легла!

— Милая моя, солнышко лесное, где в каких краях встретишься со мною! — подхватывают девичьи голоса в такт. Виктор кивает головой и открывает рот, делая вид что подпевает, наученный горьким опытом. Петь он не умеет, хотя очень любит. У девушек же получается на диво хорошо, вот прямо музыкальный коллектив ВИА «Девчата» на гастролях.

— Милая моя, солнышко лесное… — продолжают припев девушки, а Виктор их завороженно слушает, смотря вверх и думая о том, что жизнь — совершенно удивительная штуковина и жить конечно лучше, чем пребывать в лимбе или где там в посмертии? Ему вот дан второй шанс, но он это даже и не рассматривает как «второй шанс» что-то сделать. Он не собирается что-то менять в глобальном масштабе, не хочет свергать правительство и изобретать криптовалюту или там присваивать музыкальные произведения или чужие книги. Ему достаточно просто жить. Сидеть у костра вечером, слушать как играет на гитаре Марина и как ей подпевают Айгуля и Света. Ждать, когда запечется картошка в углях и поджарится рыбка на рожнах. Жалко, что нет хорошего мяса с собой, но хорошее мяса в этом времени еще достать нужно, если бы он Лильку попросил, она бы, наверное, достала. Ну или в столовой Комбината попросил бы… но времени не было, а Лильку от Маши отрывать не хотелось. Сбылась мечта одной либеро, вот пусть и развлекается… как гласит надпись на кольце Соломона «и это пройдет». Пока это продолжается — пусть Лиля насладится своим счастьем, она совершенно точно это заслужила. Удивительная все же девушка эта Бергштейн, совсем не похожая на всех остальных. Со спортивной точки зрения — вундеркинд, многое ей дано, скорость сокращения мышечных волокон, скорость реакции, общая координация, выносливость… идеальная девушка для любого спорта, готовая белокурая бестия при виде которой Адольф Алоизович удавился бы от зависти, если и есть кто-то, подходящий под концепцию Übermensch, так называемого Сверхчеловека Ницше, то лучше кандидата не сыскать. По крайней мере физически. Однако ее характер… совсем не сверхчеловеческий. Представить себе серьезную Лилю лично он не мог. Как говорится эту бы энергию да в мирных целях… Виктор вполне мог себя представить в качестве спутника Лиле — на всю жизнь, если понадобится. Вот только ни он и никто вообще на всем белом свете не мог сказать, что именно нужно самой Лиле. Скорее всего и она сама тоже пока не представляла. С такими как Лилька в разведку не пойдешь. Или наоборот?

— Не утешайте меня, мне слова не нужны, мне б разыскать тот ручей у янтарной сосны… — звенят девичьи голоса, вверх уплывает дым от костра, а в синей выси мерцают далекие звезды. Романтика, думает Виктор, романтика чистой воды… правда вот палатка четырехместная и одна. Понятно, что в лесу не до сентиментов, но он может и в спальном мешке поспать, снаружи. А завтра первым дело на водопады пойдем, покупаться, позагорать… а он обед приготовит. Все, приготовленное в походе, на «живом» огне, на походном костре — сразу же становится вкусней раза в два.

— Милая моя, солнышко лесное, где в каких краях, встретимся с тобою… — наконец звучат заключительные аккорды, и Марина замолкает. Некоторое время возле костра царит тишина, только слышно, как потрескивают угольки. Девушки и Виктор смотрят в огонь.

— Кха-кха! — откашливается Айгуля, которая «хапнула» дыма, сев с подветренной стороны, щурится и машет рукой: — дым, дым я масла не ем!

— Изгиб гитары желтой… — перебирает струны Марина и затихает, так и не начав играть. Поднимает голову и смотрит на Светлану.

— Светка, как ты? — спрашивает она: — все хорошо? Не сильно расстроилась?

— Да ну его. — отвечает девушка: — ну его. Я же столько говорила, хоть кол на голове теши. Вот почему мужики всегда такие, а? В начале вроде нормальный был, слушал меня и относился хорошо, а стоило чуть расслабиться, подумать, что можем вместе быть… вот как только я на него решила положиться — тут же в говно превратился. Я как царь Мидас, только наоборот — до чего не дотронусь, все в говно превращаю!

— Что ты такое говоришь⁈ — не на шутку перепугалась Марина, даже гитару в сторону отложила: — никакой ты не царь! Витька, скажи ей! Это просто твой Батор скотина, вот!

— Ну да. — горько усмехается Светлана: — и Батор мудак и Григорий, который до него был и Серега…

— Не ну Серегу Холодка ты не вспоминай, уж тот точно мудак. — уверенно заявляет Марина: — Витька! Ну скажи ей!

— Так это получается я виновата, что одних мудаков выбираю? Или потому, что превращаю их в мудаков? — задается вопросом девушка и обнимает свои коленки, пряча лицо: — не бывает так чтобы все мудаки были. Значит во мне дело…

— Как это не бывает? — тихо подает голос Айгуля: — еще как бывает. В жизни как раз так обычно и бывает, что все вокруг — мудаки. Когда вот как сегодня — это редкость. Количество мудаков, идиотов и кретинов намного превышает количество нормальных людей. А иногда как попадешь туда, где у них гнездо и все. Оглянешься, мать моя женщина, а вокруг одни идиоты. И мудаки.

— Ты мудаков с идиотами не путай. — говорит Марина: — идиоты они не со зла идиоты, они просто тупые. А мудаки они даже умные могут быть, а все равно мудаки. Витька!

— А? — Виктор приходит в себя, отрываясь от созерцания рыбки, которая жарится на огне, на золотой чешуе тихонечко шипит жир, распространяя вокруг беспородный аромат…

— Витька скажи ей! — требует Марина.

— Точно! — кивает Виктор и поворачивается к ней: — что сказать? И кому?

— Светке! Скажи что это нормально! И что у нее все хорошо будет!

— Это — нормально. — твердо заявляет Виктор: — человечество испокон веков так поступало. Схожий обычай был еще у ацтеков в Южной Америке, говорят, что египтяне тоже так же поступали, а еще на дальнем востоке есть народность айнов, которые так и жили. Упоминается об это и в Библии, и в Законах Двенадцати таблиц царя Хаммурапи. Кстати, а что — это?

— Вот ты трепло, Полищук. — прищуривается Марина: — и как тебя земля носит? Как Лилька с тобой живет? Айгуля, вот посмотри, на ком ты жениться хотела!

— Не жениться, а замуж выйти. — рассудительно замечает Айгуля: — картошка там не готова еще? Я страсть как есть хочу, пока палатку ставили умаялась.

— Земля меня носит с усилием. Во мне восемьдесят пять кило все-таки. Почти центнер. — отвечает Виктор: — а что до Лильки так она сейчас с Машкой живет. Дорвалась до сладкого, коза такая…

— И ты не ревнуешь? — поднимает одну бровь Марина: — она же как-никак твоя девушка?

— Начать с того, что понятие «моя девушка» не означает рабовладение. Крепостное право в одна тысяча восемьсот шестьдесят первом отменили, еще императора Александр Второй озаботился. Она в первую очередь своя девушка. Как там — свободная женщина Востока. — пожимает плечами Виктор: — а во-вторых ревность в принципе непродуктивна. Вся эта ваша ревность исходит из страха что ты не самый лучший, понимаешь? Что вот пойдет девушка, сравнит и уйдет к тому, кто лучше. А так как я лучше всех…

— Скотина ты Полищук. — говорит Светлана: — как ты можешь не ревновать? Если не ревнуешь, значит не любишь!

— Ан контрэ, уважаемая Светлана. Вот, например есть материнская любовь, безусловная. Что и мать должна сына к невестке ревновать?

— Такое сплошь и рядом. — кивает Айгуля: — у нас на родине была тетя Айгама, она так за своего сыночку ненаглядного тряслась, а невестку пинками по двору гоняла, карга старая. Чуть со свету не сжила, ни поесть путем ни поспать ей не давала. Ну та терпела, терпела, а потом ей в еду толченного стекла насыпала. Чуть не померла тетка Айгама, увезли ее в больницу на полгода, а как вернулась — так тише воды, ниже травы ходила, даже прощения у невестки попросила. Да только все одно померла через год…

— Из-за толченного стекла? — предполагает Марина: — потому что из организма не вывели?

— Да не. Вина напилась и упала у калитки, а зимы в том году были суровые, с утра вышли, а она лежит, как каменная, окоченела да замёрзла уже. Пришлось ломом ее от земли отковыривать, два часа старались… даже скорую вызывать не стали, какая к черту скорая, когда она вот так лежит?

— Кхм. — говорит Виктор: — ну хорошо, не самый подходящий пример. Я к тому, что я не ревную, потому что желаю Лиле всего самого хорошего. А ей нравится Маша Волокитина и…

— Не слушайте вы его, — Айгуля встает и садится с другой стороны костра, так, чтобы на нее не надувало дымом: — врет он все. Он потому не ревнует, потому что он и Машку тоже… того. У них там жаркий тройничок. А если тройничок, так чего ревновать? Вот если там другой мужчина появится… а так — чего ему ревновать? Все девушки его. Султан Полищук. А ведь современный мужчина, ай-яй-яй… и я как дура — чуть за него замуж не вышла. Была бы «пятой любимой женой», третьей сбоку, второй помощницей четвертого заместителя ассистента ассенизатора при холерном обозе.

— Аа… так вот оно что… — понимающе кивает Марина: — значит у них там шведская семья. Все ясно. У нас в городке был один мужичонка, дирижером работал в местном ДК, а еще кружок этих кукол вел, ну которые за нитки управляются… как их там?

— Марионетки?

— Во, точно! Вел кружок марионеток, они там даже сценки разыгрывали. Так этот мужичок тоже шведской семьей жил, только у его жены кроме него еще два мужика были. Один — прапорщик, завкладом войсковой части, а второй был каким-то спортсменом из области. И все обо всем знали, что интересно. И жили они так ладно, заплату в один дом приносили, а прапорщик со склада дефицит таскал… да только потом выяснилось, что у спортсмена в области любовница была пятидесятилетняя тетка, с которой он оказывается еще в школе мутить начал, его бывшая математичка. И ее дочка.

— Да ладно!

— Серьезно! Ему оказывается математика никогда не давалась, он чуть экзамены не запорол, вот в школе и пришлось проявить изобретательность, ну тогда ясное дело ей еще не пятьдесят было, дамочка в самом соку, а он молодой спортсмен, так и закрутилось… и все было бы ничего, да у математички дочка подросла, считай мамина копия, только на двадцать лет младше… ну он и не устоял.

— Ого! И чего, мамка ее убила потом? Или этого спортсмена?

— Ой, да ты не слушаешь ничего! Я же говорила — у него в области была любовница… то есть любовницы, двое. Мама и дочка. Мама — математичка, а дочка почему-то медицинский закончила и педиатром устроилась на участке. Но жили они вместе в деревянном доме, а мужика не было… в любом случае из-за этого коленкора весь шведский брак и распался. Дирижер уехал в Москву, ему там должность предложили, спортсмен на дочери математички женился… а прапорщик так и остался завскладом.

— А с женщиной что произошло? — спрашивает Айгуля: — с ней что?

— А что с ней сделается? — пожимает плечами Марина: — живет там. Правда одно время ей на двери писали, что она шлюха, даже участкового вызывали пару раз, а потом как-то все заглохло. Вышла она замуж за ветеринара и уехала с ним в деревню далекую. Живут. Говорят даже детей нарожали.

— Нельзя так. — уверенно говорит Светлана: — если любовь, то на всю жизнь и одна. А это все… гадость и непристойность. Такие женщины они… нельзя с ними.

— Ну так ты расскажи, что там у вас произошло. — говорит Марина: — поссорились вы с ним или как? А то ты не говоришь, а мы гадать должны?

— Да чего там говорить. — машет рукой Светлана: — вы же знаете как у нас с ним получилось. Я ведь Батора в качестве мужчины не рассматривала вовсе, он же трепло и необязательный. И бабник тоже вон как Витька. Но как-то завертелось… он оказывается умный и с юмором и вообще… приятно с ним. Можно поговорить о чем-то, посидеть. Сходить куда-то. В общем… ну ухаживать он стал. И вроде не такой дурак оказался. И даже слова всякие знает. И… — Светлана покраснела и опустила голову, рассматривая свои пальцы на руках.

— Ага. — кивает Марина: — значит и трахаться умеет, поняли.

— Маринка! — вспыхивает Светлана, вскидывая голову: — ты чего⁈

— А то я не вижу, как у тебя щечки порозовели. — хмыкает Марина: — все вижу. Значит умеет…

— Ну хорошо! Умеет! Довольна⁈

— Да я-то ладно. Лишь бы ты довольна была… это ж не я с ним в нашей комнате обжималась постоянно…

— Маринка!

— Все-все, молчу… — Марина делает вид что запирает губы на замок и выкидывает ключ. Светлана смотрит на ее испытующим взглядом, Марина пожимает плечами.

— Ну… ладно. — вздыхает Светлена: — в общем сперва все хорошо было, а потом он борзеть начал. Вот прямо на глазах. Я чувствую, что он ко мне относится уже не так как в начале, понимаете? Раньше с трепетом… и стихи читал и всю ночь не спал и все такое… а сейчас — с пренебрежением даже! А я не хочу чтобы ко мне вот так относились!

— Так — это как? — подает голос Виктор.

— А?

— Ну ты вот сказала, что не хочешь, чтобы к тебе «так» относились. Так — это как? — уточняет вопрос Виктор.

— Вот так! С пренебрежением!

— Да чего он сделал-то⁈ — не выдерживает Айгуля, до сих пор помалкивающая: — что сказал? Или кинул в тебя чем⁈

— Не знаааю! — на глазах у Светланы появляются слезы: — я чуууувствуууую! — и она начинает рыдать в голос. К ней тут же подсаживается Марина и обнимает ее за плечи. Она бросает гневный взгляд на Виктора.

— Удивительная штука. — ворчит тот: — я уже чувствую себя виноватым. Хотя еще не знаю в чем.

— Наверное он себе бабу завел. — невпопад отвечает ему Айгуля: — а чего? У женщин интуиция, знаешь ли. Я вот всегда знаю, когда ты, Полищук, себе новую бабу заводишь. У тебя ж все на лице написано, там такая отвратительная лыба играет.

— Точно! — Светлана перестает рыдать и поднимает голову: — точно! Наверняка у него кто-то еще есть! Вот скотина! Вот урод! Я его убью!

— А ведь так хорошо сидели. — вздыхает Виктор: — ну чего ты завелась, Свет ну? Ничего еще не ясно, а все твои претензии так и вовсе сводятся к «чувствую, что мною пренебрегают». Ты как Вито Корлеоне в «Крестном Отце», понимаешь? «Ты пришел просить о поцелуе, Батор, но ты делаешь это без уважения…»

— Я чувствую! Понимаешь⁈ Он мною пренебрегает, а я не позволю так с собой обращаться! Еще и девку себе завел какую-то! Все, поехали назад, я его убивать буду! — Светлана вскакивает с места: — я его зарежу!

— О, господи. Да успокойся ты уже! — закатывает глаза Марина: — плюнь ты на него! Расстались и расстались, чего там уже. Если не склеишь обратно ничего, то лучше расстаться. И не надо никого резать и куда мы на ночь глядя поедем? Решили на два дня, значит на два дня и все тут. В понедельник его зарежешь.

— В самом деле, Свет. — говорит Айгуля: — мужики все козлы. Даже Витька. Особенно Витька. А если хочешь Батору отмстить, то ты просто в городе себе любовника найди и все дела.

— Принцип талиона. — кивает Марина: — око за око и любовника за любовницу.

— Так вы много куда дойти можете. — качает головой Виктор: — с такими-то принципами.

— Ты лучше Светку помоги успокоить, а не умничай. Видишь же в каком она состоянии. А если ночью она решит всем мужчинам мира отомстить, а тут на несколько километров вокруг ты один представитель мужского рода. Как спать будешь?

— В самом деле, Свет, ты чего? — переключается Виктор: — завтра покупаемся, шашлыки поедим, мясо как раз успеет замариноваться. Песни попоем, повеселимся и после обеда домой поедем. В кои-то годы из города выбрались…

— Ой, отстаньте! Ладно, ладно, зарежу его в понедельник… подожду два дня…

— Сегодня я спасла жизнь одного человека… хотя это ж Батор. — говорит Марина: — тоже мне человек. Надо будет с него в городе денег стрясти за спасение жизни.

— Витька, а ты где спать будешь? Палатка четырехместная… в машину собрался? — накручивает черный локон на палец Айгуля.

— У меня спальник есть. Тут и постелю — у костра. Чтобы комары не сожрали совсем. Ладно. — Виктор встает и оглядывается по сторонам, потягивается: — пойду в кусты схожу что ли… так сказать проверю периметр…

Глава 7

Его все еще беспокоила та пачка от «Беломорканала», которую он нашел во время рекогносцировки у входа в пещерный комплекс. Впрочем, одна пачка ничего не значила, люди мусорили везде, даже в Антарктиде трудно найти не загаженный участок, везде лежат какие-нибудь окурки или там бутылки, пустые жестянки от консервов и прочее. Его скорее беспокоило то, что пустая пачка была одинока как перст в пустыне. Если уж тут кто и побывал, то должны быть и другие признаки — окурки, например. Вряд ли человек, который выбросил пустую пачку «Беломорканала» озаботился тем, чтобы не просто выкидывать окурки, но зарывать их в землю, пряча от вероятной погони или в заботе об окружающей среде. Ну и потом, где пачка «Беломора» — там должны быть и экскременты. Выходя в поход «дикарями» советские люди редко утруждали себя тем, чтобы выкопать полевой туалет и зачастую просто гадили, где не попадя, как правило за ближайшими кустами. И да, в окрестностях он нашел признаки того, что люди сюда ходили, но все они были старыми, как минимум прошлогодними, а вот пачка «Беломора» была белой, невыцветшей, она явно не зимовала тут, еще не стала желтоватой под дождями и солнечными лучами. Парадокс. Как будто кто-то тут на вертолете прилетел и пачку эту выбросил в окно.

Несмотря на то, что он служил в ГРУ и даже работал «на морозе», то есть в капиталистической стране, выполняя задание партии и правительства, Наполи понимал свои ограничения. Он не умеет читать лесную книгу следов как какой-нибудь Дерсу Узала или там Чингачгук Большой Змей. Это только в книжках и фильмах есть супергерои, которые умеют все. В жизни же если ты работаешь на какую-нибудь Контору, это еще не означает что ты обязательно будешь хорош во всем, как Джеймс Бонд или Джон Рэмбо. И даже в кино у Джеймса Бонда и Джон Рэмбо разные амплуа. Джеймс Бонд лучше чувствует себя на светском приеме во дворце или в казино, в отеле и на концерте оперной дивы, в пуленепробиваемом смокинге с неизменным Walther PPK и конечно же «взболтать и не смешивать». В то время как Джон Рэмбо — это грязь, кровь, тяжелый пулемет в руках, джунгли и гуки на деревьях.

И подготовка у этих двоих должна была существенно отличаться. Вот и Наполи — был агентом влияния и посредником. И в большей степени его обучали не тому, как прятаться по лесам с пулеметом в руках, а как «читать» людей, как следить за кем-нибудь в городе, как узнавать, что за тобой следят и как скидывать слежку. Как разговаривать с людьми, как узнавать их слабости и вербовать их, как опознать, что твоего коллегу перевербовали, как соблазнить девушку или подружиться с мужчиной, как незаметно отравить кофе или чай и еще много чему. Но все это — прикладные умения для того, чтобы оставаться незаметным именно в городе.

Конечно, у них были курсы по ориентированию на дикой местности и основы выживания на природе — на всякий случай. Но это были именно курсы, и он прекрасно отдавал себе отчет в том, что по сравнению со специалистами, с каким-нибудь охотником-эвенком, он топает как слон и дышит как пылесос, что несмотря на всю свою подготовку, в лесу он всего лишь еще один горожанин, просто немного более подготовленный. Причем подготовленный не в смысле подготовки физической, а скорее психологической — с тем, чтобы не паниковать и принять обстоятельства спокойно, не принимая поспешных решений.

Так что Наполи не испытывал иллюзий относительно своей эффективности в сибирской тайге, тем более что подготовку в отношении выживания в дикой природе ему проводили совсем в других климатических условиях. В конце концов его предполагаемым театром действий была средняя Азия. Турция, Иран, Сирия, даже Африка. Он знал, как избежать обезвоживания, как искать воду и обеспечивать себя укрытием, знал какие плоды не стоит есть и с какими животными лучше не связываться… но все это знание было совершенно бесполезно там, где он находился сейчас. Он даже начал жалеть, что устроил эту поездку именно к водопадам, в городе он чувствовал себя увереннее. Да, в городе немного сложнее не попасться людям на глаза, инерция мышления заставила его выбрать удаленное место для того, чтобы решить проблему с человеком, который прикидывается обычным физруком. Непосредственно в момент он и не думал сильно, принял решение скорее эмоционально, но сейчас понимал, что за такое планирование операции его бы в Бюро по голове не погладили. Ладно если бы у него была группа прикрытия, если бы была уверенность в том, что потом никого искать не будут… но такой уверенности у него нет. Пропадет этот Полищук, вот выйдет в кусты и пропадет… ага. А что потом? Марина говорила ему что за рулем будет Батор и тогда все было более-менее — поищут, поищут, да уедут на второй-третий день. Однако Батор, кавалер Светланы — не поехал с ними и за рулем белой «Нивы» оказался именно Виктор. Скорее всего никто из девушек не умеет водить автомобиль. А значит они и не уедут отсюда никуда. Так что прежний план, который заключался в том, чтобы «дать по голове, оттащить в пещерку, допросить и скинуть тело в провал» — уже под сомнением. Потому что, если девушки не в состоянии уехать… кто знает какие решения они примут. Самое рациональное — выбираться пешком вдоль дороги, выйти на трассу и уже там голосовать в поисках помощи. Однако рациональность и девушки — непредсказуемый коктейль, они могут и остаться, искать, потеряться, у них могут закончиться припасы… а потеряться в лесу, если ты кого-то ищешь — плевое дело. И вот уже у него на руках не один пропавший физрук, а целая группа. И тут уж без поисковых групп с собаками и вертолетом не обойтись. Тут уж в области все МВД на уши поставят, а не только лесников и пожарных и структуры гражданской обороны плюс внутренние войска конечно же. А такой кипиш ему ну никак не нужен.

Он и сам добирался до дороги на водопад на мотоцикле, оставил следы. Городской житель не увидит, но если специалисты будут искать, то как ты следы не заметай — все равно заметят. Особенно если с собаками. А оставлять так называемый «сюрприз» для собак, в виде мелкой пудры с резким запахом, отбивающий ищейкам охоту вынюхивать следы — это все равно что расписаться что тут был человек, который очень не хочет чтобы его нашли… а еще этот человек предполагал что его будут искать с собаками и знает что делать, чтобы сбить их со следа. Достаточно специфическое описание, не так ли? «Сюрприз» можно оставлять если время главный фактор, если по следам уже летит поисковая группа, а тебе нужно выйти в район эвакуации. А если ты остаешься тут жить, если никуда не уезжаешь, то такая тактика скорее вредна, чем полезна.

К сожалению, чтобы не вызывать подозрений, он выехал на водопады заранее и уже оборудовал себе временный схрон в лесы и пункт наблюдения выше на скале, и о том, что в поход отправился только Виктор, а друг Светланы Батор — остался в городе, он узнал только по факту приезда развеселой компании.

Он поерзал на локтях, устраиваясь поудобнее и поднес к глазам бинокль, разглядывая то, что творилось в лагере у костра. Компания разбила палатку, приготовила еду и сейчас развлекалась игрой на гитаре и песнями у костра, ничего необычного. Что же… еще несколько часов и они заснут. Тогда можно будет спуститься вниз, к своему схрону. Разбираться с Полищуком в такой ситуации было не с руки, слишком много случайных факторов, вся эта затея легко могла выйти ему боком. Одно дело, когда взял физрук и пропал в лесу, мало ли что бывает? Тайга на то и тайга, что тут люди пропадают. И совсем другое, если вся группа пропала, тут централизованные поиски и возбуждение уголовного дела по факту пропажи неизбежно. И если окажется что тот, кто выдает себя за Полищука на самом деле не вышел в отставку, а является, скажем действующим оперативников и все еще работает на Контору или Бюро, то расследовать все будут под микроскопом. И если за дело возьмутся специалисты Конторы, к услугам которых все самые современные достижения криминалистики, то… да тут достаточно зайти, с другой стороны, вообще-то. Обычный вопрос «а с кем товарищ Полищук в последнее время поссорился?» — выведет следствие к Давиду и его отцу. И в конечном счете — к Наполи. До тех пор, пока нет уголовного дела и въедливого следователя — все нормально. Пропал человек и все тут. Нет тела — нет дела. Но это не работает если пропал не один. Тем более если — группа.

Так что он, Наполи, только время зря потратил. Но и уезжать прямо сейчас нельзя, услышат, вечером и ночью звук мотора далеко разнесется. Подождать до завтрашнего утра, переночевать в схроне, а там уже — завести мотоцикл и уехать в город, там даже если и услышат — значения не придадут. Нет, вообще-то он и так мог спуститься и мотор завести, кому какое дело, уж алиби он себе найдет, но всегда остается вероятность что Полищук именно действующий оперативник. И если он его заметит… самый вероятный вариант — доложит куратору в Конторе. И начнется раскручивание… а он тут для помощи Семье, а не для того, чтобы внимание лишнее привлекать. Так что… подождать до утра.

Он снова прильнул к биноклю. Полищук и девушки сидели у костра, он видел, как Марина смеется над какой-то шуткой, запрокинув голову и держась за живот. На секунду он испытывает острое сожаление от того, что не сидит сейчас рядом с какой-нибудь девушкой у костра, не поет песни, не шутит и не отдыхает душой и телом. Как всегда, кому-то нужно работать и сейчас этот кто-то — он сам.

Он опускает бинокль и прислушивается. К вершине скалы доносятся только отрывки звуков, о чем говорят, над чем смеются там внизу — решительно непонятно. Впрочем, Наполи мог предположить… не в деталях, но скорее общий ход беседы. Песни, анекдоты, подшучивания друг над другом, рискованные шуточки на грани фола… все это сближает людей. Полищук, судя по его поведению не просто ликвидатор, скорее один из агентов-универсалов, столь ценимых Бюро и Конторой, такой, который ближе всего к профилю Джеймса Бонда, который и полевой допрос провести может и в городе исчезнуть и в доверие втереться, а при необходимости и в прямую конфронтацию сможет во весь рост. Это его и подводит… ну не бывает таких физруков как он. Слишком уж образован, много знает, язык подвешен так, что заговорит любого… такие в институт физической культуры не идут. Таким место на кафедре политологии или журналистики, может в юриспруденции. Главная задача всех разведок не обучить кого-то с уровня ниже нуля, а найти уже талантливого человека и улучшить его таланты, компенсировать недостатки, научить владеть собой и своими преимуществами в полной мере. Из заикающегося от неуверенности в себе можно сделать оратора, а из тюфяка и рохли — вырастить бойца… но намного лучше делать это на основе уже имеющихся талантов. Контора и Бюро могли позволить себе выбирать лучших из лучших, самых перспективных и уже на этой базе выковывать свои кадры. И этот Полищук был как раз таким — по нему было видно, что он и в базовой своей комплектации был весьма уверенным в себе и обаятельным сукиным сыном. А годы спецподготовки только отточили его умения, вон как на него Марина смотрит… и ничего он не ревнует. Кто ему эта Марина? Так, просто человек, приближенный к объекту «Полищук». Если бы дело было «на морозе», там, за Железным Занавесом, то он мог бы сделать с ней… всякое. Перевербовать. Устранить. Все, что прикажут. Однако… он уже не на службе и может сам принимать решения и ставить сам себе задачи… а потому у него и нет необходимости устранять ее. Более того, он может принять решение, которое исключает подобное. И не потому что она ему нравится… просто так будет легче.

Он снова поднял бинокль, глядя на компанию у костра. Не слишком ли она близко к этому Полищуку подсела? И… вот принял он решение, что не будет ликвидатора устранять… не потому ли, что тогда велик шанс что и она пострадает? Неужели… он опускает бинокль и мотает головой. Нет, быть не может. Кто такая эта Марина вообще? Просто девушка, да еще и малограмотная, из малообеспеченной семьи, простушка, которая дала себя в квартиру завести на первом же свидании… в конце концов есть негласные правила, которые гласит что именно нужно делать с объектом интереса, с которым планируется установить эмоциональную связь. Так вот, в случае если объект интереса мужчина, то девушкам — «медовым ловушкам», рекомендуется как можно дольше оттягивать момент физической близости, потому что мужчина должен завоевывать. Чем больше он понесет потерь, приложит усилий — тем ценнее будет приз. А эта Марина — просто дала ему на первом же свидании, даже альбом с марками доставать не пришлось… простушка. Так что у него нет никакого интереса в отношении Марины… тем более что предыдущие ее парни тоже не блистали… ничем. Вот совсем ничем. Все трое, о которых он навел справки… и зачем спрашивается наводил, если ему все равно?

Он ворочается и прикусывает губу. Ну хорошо, думает он, хорошо. Ладно, понравилась она мне. Именно тем, что не похожа на тех женщин, которые продумывают свои ходы, кокетничая и высчитывая на каком именно свидании дать расстегнуть пуговку, а на каком — поцеловаться. Он привык что с ним играют, его обучали такой игре, игре в которой тот, кто раньше показал эмоциональную слабость, кто первый привязался — проиграл. Но Марина совсем не такая… она вся как на ладони. И это… неожиданно. Пары из них не выйдет. Вот никак. Он — слишком сложный, она — слишком простая. Хотя… может быть ему такая и нужна?

Он представляет как именно Марина среагировала бы на его признание в том, что он на самом деле — бывший разведчик, человек Бюро, агент ГРУ «на морозе». Как бы среагировала? Да никак. Сказала бы «хорошо» и «снимай обувь, я тут помыла, нечего по чистому». Вот и все.

Он снова поднял бинокль и навел его на компанию у костра. Мысленно представил себе перекрестье оптического прицела СВД, поймав в верхнюю галочку лицо этого Полищука. Мысленно же положил палец на холодную сталь спускового крючка и задержал дыхание… если бы у него в руках была винтовка, то с этим выдохом жизнь одного удачливого ликвидатора закончилась бы… он довел давление на воображаемом спусковом крючке до предела и…

В этот момент Виктор Полищук поднял голову и встретился с ним взглядом! Он поспешно убрал бинокль и опустил голову, стараясь не дышать.

Как⁈ — билась в голове мысль. В голове метались догадки, от самых диких и до рациональных… должно быть объяснение! Случайность! Случайность, никак иначе! Скала — в ста пятидесяти метрах, плюс вверх еще метров десять, поздний вечер, даже ночь, освещение — луна и та за облаками. Объект сидит у костра, он практически ослеплен пламенем костра, не может он его увидеть! Даже днем чтобы его оттуда увидеть нужно мощную оптику использовать… никак он его увидеть не мог! Просто случайность!

Он выдыхает, берет себя в руки. Контроль, прежде всего контроль, никакой паники. Пусть даже его противник — универсальный агент Бюро из тех самых «код альфа», но ведь и он не лыком шит! Он — бывший офицер ГРУ, работавший «на морозе», три года специально подготовки и пять лет активной работы за «Железным Занавесом», в то время как некоторые и полугода не выдерживали! Он хладнокровен и спокоен, он уверен в себе и… даже если произошло худшее и этот Полищук раскрыл его местонахождение — у него все еще есть время! Сигнальный ловушки, установленные на единственной тропе — не дадут застать его врасплох. А за то время, что противник будет продвигаться к скале — он уже успеет уйти. Вопрос времени и расстояния, он сделал все как надо… и вообще это все воображение. Вот сейчас он снова поднимет бинокль и увидит, что это — случайность. И что это был просто взгляд в пустоту, не более…

Он поднимает бинокль снова, осторожно подносит его к глазам и находит взглядом компанию у костра… ага, как он и думал, Полищук смотрит уже в другую сторону, обнимая одну из девиц, высокую спортсменку из Средней Азии.

Наполи выдыхает. Все хорошо, думает он, все хорошо, никто его не заметил… он осторожно начинает собирать свои вещи, упаковывает бинокль. Нужно уходить. Сперва вниз, к схрону, там дождаться утра и уехать, раз уж решил «отбой» операции сделать. Единственное что его беспокоило на подсознательном уровне — та самая пачка «Беломора»…

Он осторожно спускается со скалы, следя за тем, куда ставит ногу. Тихо, аккуратно, спокойно. Иногда все же под стопой предательски хрустит сухая ветка или шуршит куст, выпрямляясь. Наконец он внизу, у подножия скалы. Глаза уже привыкли к рассеянному свету луны, в нем все кажется немного другим чем при свете дня. Но он знает где именно он оставил свой схрон, вот тут, у кривой сосны, немного левее…

Он садится на корточки и прикусывает губу. Схрона нет. Нет мотоцикла, нет рюкзака с едой, припасами и патронами. И самое главное — нет винтовки, которую он взял с собой «на всякий случай».

Только без паники, думает он, только без паники… должно быть рациональное объяснение. Хотя куда уж рациональнее, если бы кто случайно наткнулся бы, то шум бы подняли, в лесу никто так тишком не уводит… а это значит что чертов Полищук действительно агент Бюро или Конторы. И что у него своя группа прикрытия есть и что пока он тут виды в бинокль разглядывал, его пасли! Черт!

Он сглатывает слюну и оглядывается. Никого не видно. Но это еще ни о чем не говорит. В данный момент он может находится под прицелом, вокруг могут таится профессионалы, а где-то уже готовится тихий и уютный закуток для полевого допроса третьей степени интенсивности.

Как там говорят на Дальнем Востоке? Если ты видишь тигра — это хорошо, значит он на тебя не охотится. Почему? Да потому что если бы он на тебя охотился, то ты бы его не увидел…

Глава 8

Ранее в пещерах у водопадов

— Не нравится мне это. — сказал Лобо, присев у входа в пещеру: — не нравится. Слышь, Понтовый, куда Винниту ушел?

— Сказал, что проверил и вернется. Да ты ж его знаешь, сука. Только что был и уже нету, едить его в копыто. — откликается Денис Портнов, одна тысяча пятьдесят восьмого года рождения, осужденный по статье сто сорок четвертой УК РСФСР часть вторая, с отягчающими.

Денису хочется есть. Хочется есть так сильно, что последние два дня он испытывает гастрономические галлюцинации, ему как наяву грезится жареная говяжья котлета, жареная на сливочном масле, как готовила бабушка, с отварным молодым картофелем, политым сливочным же маслом и посыпанным зеленью… мелко нарезанным укропом и петрушкой. Не обычная столовская котлета, которая и сверху серая и внутри серая с розовым, а еще безвкусная и резиновая как подошва у башмака. Именно такой на его взгляд и была подошва ботинка, который ел Чарли Чаплин в кинофильме «Золотая Лихорадка»… безвкусной и резиновой.

Он бросил взгляд на свои ботинки и только головой покачал. Это раньше ботинки из хорошей кожи делались, а современные шузы все из каучука да синтетики. У него на ногах и вовсе лагерные «боты» на кирзе, такое не отваришь, а если и отваришь — то не поешь. Это ж какие зубы должны быть, чтобы кирзу прорезиненную откусить… а у него и так половины зубов нет.

Другое дело — бабушкины котлеты… поджаристая корочка сверху, румяная, золотисто-коричневая, хрустящая… а внутри — сочное, мягкое, вкусное…

Он вдыхает воображаемый аромат жаренного мяса полной грудью. Сглатывает слюну и открывает глаза. Вспоминает как пахнет жаренной рыбой, минтаем. Ранним утром бабушка жарила рыбу, купленную в сельпо, обмакивала хвостики в жидкое тесто и аккуратно клала на раскаленную сковороду, совершенно не боясь раскаленных капель подсолнечного масла. Еще и смеялась над ним, когда он отскакивал от сковороды, тряся рукой и хватаясь за мочку уха. Жаренный минтай, мягкое белое мясо внутри, хрустящая корочка кляра снаружи… ммм… чего бы он только не отдал сейчас за один хвостик минтая. А ведь в свое время нос от него воротил, хотел, чтобы ему блинчики сделали…

— Рыбой пахнет. Жареной. — говорит он вслух, просто чтобы что-то сказать. Лобо даже головой не ведет, не обращает на него внимания, словно его и нет вовсе.

— А вот и Большой Змей. — говорит он, увидев сидящего у тлеющих углей и не решаясь называть якута Чингачгуком или Винниту как Лобо. Якуту эта кличка не особенно и нравилась, но если уж тюрьма-роднуха дала тебе кликуху, то это навсегда. Приклеится и все тут. Так и стал якут, осужденный по статье пятьдесят девять точка прим — Чингачгуком, Большим Змеем и Последним из могикан. Впрочем последние клички ему мысленно дал сам Денис, потому что не все заключенные читали Джеймса Фенимора Купера и не все знали что Чингачгук на самом деле означал «Большой Змей». Ну а Винниту его звал только Лобо, потому что считал что какая к черту разница, один индеец и другой тоже индеец.

— Где? — Лобо поворачивает голову и цедит короткое ругательство: — Чингачгук⁈ Сука, ты когда перестанешь вот так подкрадываться? Ну чего там?

— Человек. Один. На мотоцикле. — отвечает Чингачгук, откинувшись назад и чего-то жуя. У Дениса сразу же накапливается слюна во рту. Он нашел еду⁈ Где? И почему не делится? Это же первая заповедь любого зека, нужно делиться со своими товарищами…

— Ты чего жрешь-то? — перебивает его Лобо и протягивает руку: — давай сюда. Мы все тут не жрамши уже третьи сутки, а ты хомячишь.

— А? Ну… вот… — якут поворачивает свою руку и на ладонь к Лобо падают маленькие черные комочки: — жабья икра с ягодой. Обычно городские такое не едят…

— Фу, млять! — Лобо отряхивает руку, черная слизь разлетается во все стороны: — жабья икра⁈ Ты сука, с ума сдрыснул, Винниту⁈

— Очень вкусно и питательно. — темные глаза якута останавливаются на лице Лобо: — а ты едой разбрасываешься. Нехорошо.

— Ты… — Лобо сощуривает глаза: — не зли меня, Чингачгук, не выбешивай. Мы тут уже почти две недели в пещерах шкеримся, я скоро крышей поеду. Рассказывай чего там увидел?

— Я ж говорил. — пожимает плечами якут: — человек. Один. Приехал на мотоцикле. С собой рюкзак. Вооружен. Винтовка, нарезная, не «ТОЗ» и не берданка, какая-то непонятная. Новенькая, аж блестит. Мент.

— Легавый? Стой, а с чего ты взял? — вскидывается Лобо: — он что, в форме и с погонами? В фуражке?

— Оружие носит привычно, но не как в лесу нужно. — загибает палец якут: — мотоцикл и рюкзак спрятал, хвойными лапами закидал, как положено. Но как по учебнику, а сам не умеет ничего. Выбрал себе место для наблюдения наверху скалы и там устроился с биноклем и планшетом. Винтовку в схроне оставил. Охотники так не делают.

— Да ну. — сомневается Лобо: — чего ты там напридумывал себе, Винниту. Мало ли кто оружие с собой не носит в лесу. Может оно у него не зарегистрированное? У нас в поселке геологическом каждый первый по два-три ствола имел и почти все незарегистрированные… носили разобранными в рюкзаках, а то и вовсе в схроне оставляли в лесу. А что мотоцикл спрятал, ну так от города тут тридцать кэмэ всего, да и село неподалеку есть… мало ли кто наткнется. Надо спрятать, даже если за грибами пошел.

— Так на грибы не сезон. — добавил Денис и перед его мысленным взором вдруг как наяву предстала черная, чугунная сковорода, доверху полная жаренными маслятами, с молодой картошечкой, да с лучком… все еще скворчащая от жара плиты… а рядом — белая фаянсовая тарелка с квашенной капустой, а если по совести, то еще бы стопочку водочки, запотевшую такую, прямо из морозилки, чтобы аж водка тягучей как кисель стала, чтобы вниз по пищеводу — ух! И в слезу шибануло, а потом, потом — капусты квашенной навернуть, квашенной, да с нарезанным мелко лучком и подсолнечным маслицем, да с солью… но это только закуска, так сказать аперитив… основное же блюдо — жаренные маслята на скворчащей от жара сковородке, ткнуть его вот так вилкой, насадить на зубцы и поднять вверх, наслаждаясь запахом…

Он сглотнул и открыл глаза. Не сезон на грибы, разгар лета, грибы чуть позже пойдут, маленькие, коричневые и желтые шляпки маслят и груздей, рыжиков и сыроежек… боже чего бы только он не отдал за сковородку жареных грибов! Сколько можно уже прятаться в пещерах, ему до смерти осточертели карстовые провалы, может тут и безопасно, и менты не найдут, но еды тут тоже нет! Хорошо, что есть вода, однако каждый раз как он пил ее — он задавался вопросом — а что именно находится на дне провала? И почему-то отчетливо представлял себе гниющие на дне кости. Животные и человеческие. Быть не может чтобы за все эти миллионы лет никакое животное сюда не свалилось… пришло попить воды, было слабое, больное и… кувырк вниз. И утонуло… а он сейчас пьет эту воду.

Лобо говорил им что дергать по дорогам, по «железке» или по трассе — дело гиблое, найдут сразу. Там же план «Перехват» объявили, к бабке не ходи, а план «Перехват» штука такая — все дороги перекрывают, на всех придорожных заправках, автобусных остановках и вокзалах их физиономии вывешивают с надписью «Их разыскивает милиция». В это время каждая бабушка на лавочке становится мусорской стукачкой и бдит в три глаза. Но есть у плана «Перехват» и недостатки, а самый главный в том, что нельзя в «Перехвате» область долго держать. Это ж перекрытые дороги и постоянные проверки документов на всех постах, в таком режиме и мусора долго не протянут и другие органы тоже. В конце концов пробки на въезд-выезд образуются, замедляя перевозку грузов и товаров народного потребления по дорогам общего пользования. А этого областное начальство не допустит. Да и по регламенту план «Перехват» на трое суток вводится, максимум — на неделю. Они тут уже вторую неделю сидят, ждут. «Перехват» уже скорее всего отменили, но и сразу дергаться не нужно — так Лобо сказал. Откуда Лобо знает про «Перехват» и как именно мусора этот план выполняют — он не знал. Но подозрения были.

При всех своих прочих недостатках Денис Портнов, одна тысяча пятьдесят восьмого года рождения, осужденный по статье сто сорок четвертой УК РСФСР часть вторая, — не был идиотом. Он всегда был трусливым, это да, хотя лично он предпочитал слово «осторожным» и «предусмотрительным». Череда случайностей привела его за решетку, где он и должен был провести ближайшие пять лет. И, честно говоря, он не собирался в побег. Вот совсем. Просто когда на перегоне, в камере СИЗО он оказался вместе с Лобо, который весит килограмм сто пятьдесят наверное, бывший тяжелоатлет, сидящий по тяжкой статье…

Камер для нового этапа не хватало, троих бросили в одиночку, эдакий каменный стакан, где и двоим-то тесно было бы… в камере царила сырость и духота. Денис первый заметил, что край окна, в который была вмурована решетка — размяк от постоянной сырости. Поковырял его пальцем и что-то там пошутил про «пластилиновые стены». Это привлекло внимание Лобо и тот подошел, потыкал своим толстым, мясистым пальцем в штукатурку и хмыкнул. Схватился за решетку руками и дернул. Еще раз. И еще. Решетка не поддалась сразу, но заметно сместилась в сторону. Тогда Лобо снял с себя робу и уперся ногами в бетонные края узкого окна с решеткой. Взялся за решетку, рыкнул что-то вроде «помогайте, ну!» и выдернул решетку из створа окна словно они были сделаны из пластилина! Раз — и он уже повалился на пол, больно ударив Дениса краем железного прута — прямо по плечу!

Тогда Денис еще ничего не понимал, он держался за пострадавшее плечо, моргал сквозь выступившие слезы и смотрел как Лобо встает с пола, отталкивая решетку в сторону, как он подтягивается к окну и выглядывает в него. Как делает жест якуту и ему, дескать айда отсюда, все свободно.

Денис никуда не собирался, ему дали пять лет и если включить туда срок, который он провел в следственном изоляторе, а потом на карантине и в лагере, то ему оставалось сидеть всего три года. И вообще через полгода его уже должны были в колонию-поселение на «химию» перевести, а там и УДО возможно, условно-досрочное освобождение за примерное поведение и все такое. На свободу с чистой совестью. Потом, опять-таки на зоне он научился понемногу «канителить», попал в касту «канительщиков», эдаких мастеров, которые за разные ништяки могли и портак набить как полагается и телку с сиськами нарисовать чтобы душа расслабилась и робу двойным швом прошить и «особый» чефир заварить так, чтобы мир вокруг показался радостным и светлым. В общем и целом, жил Денис на зоне нормально, да и кликуха, сперва казавшаяся издевательством — потом заиграла совсем другими красками. Понтовый — это же не только тот, кто всего боится и кого на понт легко взять. Если скажем сказать, что у тебя боты понтовые — значит хорошие боты. Красивые, вот. Да и на «перегон» он попал случайно, кто-то там решил старые дела поднять, вот и выдернули его из лагеря на следственный эксперимент, а тут такое…

Не собирался Денис Портнов ни в какой побег, не было у него таких планов. Да вот только сразу после того, как Лоб выдернул решетку из бетона как из мягкого пластилина и на него взглянул — он сразу же понял, что лучше ему с ними пойти. С Лобо и с Чингачгуком. Якуту хорошо, у него двенадцать лет строгача по пятьдесят девятой два прим, у Лобо сто вторая с отягчающими — с особой жестокостью. Пятнадцать лет, из них пять уже отсидел, да и до этого сиживал и тоже по сто второй, но по первоходу пять лет дали, три отсидел и на «химию». А он с «химии» сбежал и дружка нашел, который его в первый раз сдал. Нашел и выпотрошил, как рыбу, все потроха наружу…

И когда Лобо стоял и смотрел на него своими бесцветными глазами, будто принимая решение — Денис понял, что ему нужно бежать вместе с ним. Потому что или с ним или никак. Лобо тут свидетелей не оставит. Свернет ему шею набок и все. Или вот так возьмет за затылок и в стенку воткнет со всего размаху, чтобы голова лопнула как куриное яйцо об сковородку.

Так что он поспешно выбрался из окна, спрыгнул вниз и сделал вид что всегда только и мечтал из тюрьмы сбежать. И они бежали. Лобо, который откуда-то точно знал что план «Перехват» объявят — сказал что нужно держаться вместе. Что им две недельки отсидеться в тихом месте, обождать пока мусора их искать перестанут, а потом — на трассу выйти и жопа к жопе, кто дальше прыгнет. В смысле — разбежаться, каждый сам за себя. Но до той поры — всем вместе держаться, потому что, если одного найдут — всех остальных тоже найдут. А он себя выдавать не желает, потому как у него еще должки остались неуплаченные. У него еще один дружок-сдача, стукачок живой ходит, а во-вторых, мусор что его брал — тоже должничок. А у мусора семья в Новосибирске, по Новоапрельской дом семнадцать живет, жена и дочка… вот туда он визит и нанесет. А если Понтовый попробует с базара спрыгнуть, то лучше ему об этом не думать, иначе он ему его же потроха и скормит.

Денис знал Лобо и Чингачгука только по этапу, шапочное знакомство из разряда быстрой пробивки по камерам сразу после того, как все устаканились, по шконкам осели. Через «воздух» — короткая перекличка через закрытые «кормушки» пока дубаков нет. Через «воду» — когда свернутая в трубку газета вставляется в отверстие единственной раковины в камере, выдувается воздух, а потом идет общение — как по радио. Сперва говорят в эту, свернутую в трубу газету, отчитываются кто есть в камере, кто по какой статье, кто чем дышит и какой масти по жизни. Потом — прикладываются ухом к газете, выслушивая ответы из других камер. Иногда — через «землю», на Централе между четвертой и шестой камерами зеки продолбили узкую дырочку, через которую передавали записки, сигареты и чай. Дырочка постоянно расширялась, расковыриваемая черенками ложек и скоро через нее можно было передать не только узенькую полоску бумаги и пару папиросок, а и пачку грузинского чая, картонный кубик который так ценят зеки. Говорят, что в Южном на перегоне в такую вот дырку паренек маленький смог из своей камеры уйти, потому как влез, втиснулся. Да только вот беда, дыра то между камерами была, а не на волю. Вот и попал он из своей камеры, обычной — в соседнюю. А там женская камера была… спрятали пацанчика. Нашли его только через месяц, худющего, бледного и седого. Совсем паренька заездили, одни глаза остались, да говорить он разучился, только икает от страха. Ну вот их женской камеры сразу в психушку и отправился. Голодные женщины — страшное дело. Вот бы оказаться на его месте… на полчасика. И маслят жареных поесть. Наверное, маслят сейчас он хочет куда больше, чем в женскую камеру на полчаса.

— Я сказал, что мент, значит мент. — говорит Чингачгук, стряхивая с ладоней какие-то грязные хлопья: — чуйка у меня.

— А, да какая разница. — говорит Лобо, вставая: — если он один, то и ладно. Припасы у него есть, рюкзак с собой взял. Пустыми в лес не едут. Понтовые меня третий день своим нытьем о еде достает… так что давай, наверное, лучше этого легавого в оборот возьмем. Схрон его обчистим… а его самого на пику посадим и в провал.

— Можно и так схрон почистить. — пожимает плечами якут: — схрон внизу, а он на скалу поднялся. Засаду сделал.

— Какую еще засаду? — хмурится Лобо.

— Я же говорил, что мент. Если мент в лес приперся с биноклем, значит не геолог. Не будет птичек разглядывать. Засада там у него. — убежденно говорит якут: — а схрон и так почистить можем. Только нужно сперва узнать кого он там ждет, понимаешь?

— Понимаю. — Лобо грузно опускается на землю: — черт, жрать охота. Поедим, сил наберемся и рванем на трассу. Одежду, наверное, у этого мента раздобудем. Ну или… по дороге придется разжиться. Слышь, Понтовый — выдохни уже. Не придется «консерву» есть.

— А? — у Дениса что-то заклинило в голове. Заклинило, потому что все его подозрения сразу же всплыли и вспыхнули ярким фейерверком! Якут, Чингачгук, пятьдесят девятая два прим! Бандитизм с отягчающими, он же слышал об этом! Слышал, что нет в Уголовном Кодексе РСФСР статьи за людоедство, что таких вот — привлекают по пятьдесят девятой, с отягчающими! И когда они уходили подальше от оживленных дорог — он еще тогда думал, что он тут явно лишний, но Лобо его с собой тянет, тащит, заботится… так вот каков был его план! Спрятаться в пещерах не на две недели, а даже дольше. Но нужна будет еда, как ее достать? В магазине не купишь, в село выходить, красть по амбарам — начнут искать. Лучше всего им исчезнуть с радаров совсем… и в этих условиях становится ясно зачем Лобо нужен Денис. Как консерва. Он слышал про такое, когда на Колыме зека дергались в побег — они с собой «консерву» брали, человека которого не жалко. Шли пока могли, а потом — убивали «консерву», отъедались его мясом, брали с собой про запас и расходились в разные стороны чтобы уже друг друга не поубивать. Как понять что ты — «консерва»? Да очень просто — если ты никому сильно тут не нужен. Если вы разные. У Лобо и Чингачгука на каждого еще как минимум по десятке сидеть, а он — вышел бы через три года. Лобо по тяжкой статье и Чингачгук тоже, а Денис — за воровство. И самое главное, что Лобо был опасен и Чингачгук в лесу опасен не менее, а то и более… а вот Денис…

Он сглотнул. Кровь отлила от лица и в первый раз за последние три дня воображаемый аромат жареного мяса в воздухе вызвал у него не аппетит, а тошноту. Говорят, человечина по вкусу как свинина…

— Эй! Ты чего побледнел? Да шучу, я, ты чего, Понтовый? Снова на понт повелся? — Лобо хохочет, довольный собой и своей шуточкой.

— Тихо, да. — говорит Чингачгук: — кажись я мотор слышу. Заткнулись. Пойду, гляну…

Глава 9

— Ну и кого мы тут имеем? — вонючее дыхание прямо в лицо. Наполи поворачивает шею, чтобы не дышать этим смрадом гнилых зубов и ацетона. Голова болит от удара, его взяли как кутенка, ударили сзади по голове, выключив на некоторое время. Связали и притащили… куда? Судя по закопченным сводам — пещера. Одна из тех, что образовались тут на месте провалов в известняке. Именно сюда при хорошем раскладе он и должен был бы притащить этого физрука для последующей ликвидации. Иронично. Теперь уже он лежит на каменистом полу со связанными за спиной руками. А вопросы, перемежаемые пинками под ребра ему задает весьма неприятный тип. Довольно большой… навскидку он бы сказал, что около метра восьмидесяти ростом и под девяносто килограмм веса. Не толстый, но и не худой. Если бы у него не были бы связаны руки, то он бы выдавил этому амбалу кадык на раз-два, но руки связаны весьма прочно и уже начали затекать. Связывать эти дилетанты конечно же не умеют, перетянули проволокой со всей дури, если в ближайшее время не ослабить, то он без рук останется, кисти уже начали неметь.

— Он мусор. — раздается голос откуда-то сбоку. Наполи скашивает туда глаза, ему приходится чуть выгнуться в спине, чтобы увидеть говорящего. Азиат, плоское словно блюдце лицо, прищуренные щелочки глаз. Большое лицо, большая голова, наверное, якут. Или эвенк. И если это эвенк, тогда все становится на свои места, вот почему он не заметил ничего подозрительного, не услышал никакого шума, голосов или треска веток. И вот почему его смогли застать врасплох. Эвенк, ну конечно же. Эвенки, якуты, буряты… кто-то из тех, кто умеет ходить по лесу «скрадывая» свои следы. Те, что умеют двигаться так, что ты не увидишь движения, даже если смотришь прямо на них… когда он еще служил в армии у них в разведроте был такой якут. Как-то раз он на спор сделал зарубку на деревянном столе и положил руку на доску так, чтобы ребро ладони лежало как раз на зарубке. Чтобы было видно. И сказал, что если Наполи увидит, как он двигает рукой — то тут же выигрывает. А если нет…

И Наполи смотрел на руку. Долго смотрел. Минут пять. А может и десять, время текло медленно, смотреть на неподвижно лежащую руку было скучно, так что он через некоторое время уже собрался сказать что-то вроде «ну и толку? Лежит твоя рука и что?», но тут он вдруг увидел, что оставленная ножом зарубка на деревянной доске находится уже в добрых пяти сантиметрах левее от ребра ладони разведчика. Все это время его рука двигалась! Но двигалась так, что глаз не мог уловить это движение, таким движениям нужно учиться всю жизнь, тех, кто умеет так двигаться не замечают даже животные. Легенды про мастеров восточных боевых искусств гласят что когда те упражнялись на поляне, то птицы безбоязненно садятся на них.

Якут, сидящий тут не был мастером с большой буквы, Наполи все же услышал шорох, заметил движение, но только в последнюю секунду, когда было уже поздно. Настоящего мастера он бы не заметил до последнего…

— Мусора ходят парами. — возражает здоровяк своему товарищу-якуту: — они же как дети. Мамочка не отпускает их по одному. Один должен следить за другим, легавые как крысы — обожают стучать друг на друга. А этот в лесу один. Слышь… ты чего один в лесу делаешь, а? — снова пинок под ребра. Наполи привычно напрягается и сгибается пополам на полу, краем глаза замечая еще одного. Трое, думает он, трое. Кто они такие и что тут делают — он конечно же знал, ориентировки были разосланы по отделениям две недели назад, все же побег из Южлага не совсем рядовое событие. Вернее — совсем не рядовое. Южлаг был местным Алькатрацем, просто так оттуда сбежать не получилось бы. Это на Колымских лагерях охрана скорее номинальная была, потому что оттуда бежать — дело гиблое. Все равно что смертный приговор себе подписать. Сотни километров безлюдия, зимой холод, летом жара и мошкара, а еды достать в тундре без ружья и знаний — хрен достанешь. Местные наверное бы смогли, но местные в этих лагерях не сидели. В отличие от Колымских лагерей Южлаг неподалеку от Колокамска был эдаким промежуточным этапом, вроде уже и Сибирь, но все еще не Дальний Восток. Да и город областного значения рядом, так что Южлаг был окружен двумя трехметровыми заборами и через внутренний даже был пропущен ток и подведена сигнализация. Между заборами — несколько метров «мертвой земли», вышки с автоматчиками, все как положено. И от поселений далеко, снаружи только несколько административных зданий да магазинчик. Строгая охрана, проверки всего что въезжает-выезжает, досмотр, передачи в другом здании принимают, снаружи, два раза досматривают… но все равно ушли в побег эти трое, а потому ушли, что перевели их на СИЗО по этапу, а СИЗО это не Южлаг, здание следственного изолятора в свое время еще декабристов наверное помнило. Не потому что они в нем сидели, нет. В бытность свою там были каменные апартаменты купца Вежминского, известного в Колокамске мецената. Пришла революция и купца раскулачили, дом забрали под государственные нужды и сперва там находился райсовет, а потом и тюрьма. К семидесятым тюремных перевели в Южлаг, а в «каменных апартаментах» разместился следственный изолятор, куда по этапу и попали зека из Южлага. Как именно они сбежали — Наполи не знал, не интересовался, если бы захотел — конечно бы узнал, слава богу есть знакомства в местном МВД и у него самого и у дяди. Но на тот момент трое беглых зеков интересовали его так пятна на солнце и коронация королевы Виктории в одна тысяча восемьсот тридцать восьмом году, то есть — никак.

Он скрипнул зубами. Так просчитаться… случайность на случайности, все на тонкой ниточке, однако его обучали тому, что случайность — это следствие того, что ты не просчитал до конца. Самое страшное это когда ты даже не брал в расчет такой поворот, это значит, что ты облажался. Он знал что в жизни может быть всякое, все может пойти вкривь и вкось, он просчитывал варианты того, что Полищука будут прикрывать, что он не поедет в поход, что он будет сопротивляться силовому захвату, что у него с собой может быть оружие, что в этой местности могут отдыхать и другие люди…

Но он совершенно забыл про троих беглых зеков. Если бы он помнил, если бы держал в уме вероятность их появления — он бы ни за что не попался так глупо! Ладно МВД расслабилось, отменили план «Перехват», решили, что троица ушла из области, что давно уже «железкой» на запад рванули, туда, где искать их будет сложно. На юго-запад, если точнее. А они — решили систему обмануть, пережидали тут пока «Перехват» отменят. Умно. И это очень плохо, потому что иметь дело с умным противником всегда хуже. С другой стороны, будь они идиотами их бы уже поймали.

Еще удар! Жгучая боль расплывается в боку, он кряхтит и стонет, делая вид что ему хуже чем на самом деле. Убивать его они пока не собираются, хотят выведать информацию. Что с ним будет после того, как они получат всю интересующую их информацию? Будь это отряд спецназа в глубоком вражеском тылу и гадать не нужно было бы. Перерезали бы ему глотку или вон, сразу в провал скинули связанным. Однако даже если они не были солдатами войск спецподразделения на задании, это вовсе не значило что он отсюда живой выйдет. Они — беглые зека и им-то свидетель вовсе без надобности. Глотку перерезать… кто-то может и поколеблется, но вот этот здоровяк, который его по ребрам пинает — вряд ли. И второй, который якут — тоже нет. Тот вообще охотник и всякое повидывал, для людей такого склада что свинье горло перерезать, что человеку — раз плюнуть. Ну и… как обычно, благими намерениями дорога в ад устлана, видел он когда дом обносили, да решили «мокруху» на себя не брать. Дали по сопатке мужику и связали. Рот завязали, кляп вставили, дескать пусть живет, с утра его найдут… да вот только не учли, что нос ему разбили, а через рот он дышать не мог — кляп же. И мееедленно задохнулся, изгибаясь в агонии.

— Я не слышу. — через ватный туман в голове до него доносится голос здоровяка: — ты кто такой, дятел? И чего ты в лесу делаешь один?

— Я… — соображать требовалось очень быстро! От ответа сейчас зависела его жизнь, обычный ответ вроде «я в лес по грибы пошел» — не годится! Этот якут видит все насквозь, он видел и схрон, который он лапником пытался замаскировать и винтовку со спиленными номерами, и бинокль… а за поясом у него был старенький «ТТ» сорок четвертого года выпуска. Так по грибы не ходят, да и не сезон. Думай! Нужно что-то, что не даст им прямо сейчас перерезать ему глотку и бросить в провал, а в идеале что-то, что изменит их мнение о нем… сделает их его союзниками.

Наполи знал свои ограничения, он не был полевым агентом, не был диверсантом, не был подготовлен для того, чтобы со связанными за спиной руками вскочить и раскидать в стороны этих троих ударами ног… есть те кто смогли бы, но он — не такой. Однако его учили именно взаимодействовать с людьми, а эти трое — люди, со своими желаниями, страхами и мечтами. Значит… сперва выдохнуть. Успокоиться. Смириться с возможностью неудачи. Выбрать роль. Выбрать слова. Проникнуться. И…

— Эй, козел, ты чего, оглох? А ну…

— Да пошел ты! — отвечает он, поднимая голову и в его глазах горит ненависть: — пошел ты к черту! Ничего я тебе не скажу, Витькин приспешник! — он сплевывает в песок. Плевок собирается алым, но он — не обращает внимания.

— Слышишь, ты! — повышает он голос: — так и скажи ему, что я его все равно убью! Убью, суку такую! Как он посмел… — новый удар выбивает из него дух и он корчится на полу пещеры, перед глазами расплываются фиолетовые круги. Получилось? Они должны клюнуть на приманку! Любопытство и время… у них полно времени, они могут «развлекаться» с ним еще долго, а ведь они провели в этих пещерах почти две недели! Отсюда — жажда информации, скука, тоска. А тут такое развлечение… нет, они должны клюнуть!

— … слышь, ты. Берега попутал? Какой еще Витька? — раздается голос здоровяка и Наполи ликует — клюнули! Если бы на месте здоровяка был профессионал, то допрос шел бы по другому сценарию, из него вытащили бы все что нужно и перерезали горло. Потом — бултых в провал и все. Быстро и эффективно, без эмоций. Но это были не профессионалы, этим любопытно. Результат — они дают ему вести диалог, вести направление «беседы». А для беседы нужны двое, как минимум двое. Вовлекаться в разговор с разведчиком, с офицером ГРУ… это ошибка. Лучше бы сразу ему голову камнем проломить, но дать ему свободно говорить…

Он сделал вид что откашливается. Все под контролем. Теперь — все под контролем. Он — справится. Все что ему нужно — это убедительная легенда и она у него есть. Легенда, которая не только все объяснит, но еще и сделает этих людей его союзниками. Он откашливается и начинает говорить. Сперва — с ненавистью глядя на своих собеседников. Обзываясь и осыпая их проклятиями, за что получает еще несколько ударов. Наконец здоровяк не выдерживает и достает нож, узкое лезвие «финки» блестит в свете костра. И вот тут Наполи дергается вперед.

— Ну же! — кричит он: — давай! Я не боюсь смерти! А Витьку я на том свете зубами загрызу! Давай! Бей! Ну же!

— … определенно ты ебнутый. — качает головой здоровяк: — да кто такой этот Витька-то? Ты чего свиристишь на него?

— Витька. Полищук. — Наполи расслабляется и опускает голову, так, словно бы его охватило отчаяние. Его учили не играть, а быть и сейчас отчаяние и правда накатывает на него: — чертов Полищук. И чего она в нем нашла, а? Она такая хорошая, а он скотина и кобель, у него девушек штук сто наверное, он их всех обманывает! А Марина не такая!

— Бля, мужик, охолони. Погоди. — здоровяк потирает подбородок и бросает задумчивый взгляд на своего товарища, который сидит рядом и поправляет веткой угольки в костре: — так ты чего… типа ревнуешь?

— Не просто ревнует. — коротко бросает якут от костра: — мотоцикл. Веревки. Схрон. Винтовка. С собой пассатижи. Паяльная лампа. Знает, что делает. Мусор. Подготовка.

— Легавые так не делают. — говорит здоровяк и хватает Наполи за шиворот. Поднимает его с пола и прислоняет к стене пещеры, так что теперь он — полусидит, полулежит. Сам садится напротив, на корточки и заглядывает ему в глаза.

— Не, не мент. — говорит он: — менты так не умеют. Винтовка со спиленными номерами, у патронов головки крест-накрест надпилены. Так ты скажешь, что ты в лесу делал, а, Дата Туташхе? Или мне уголек из костра взять и в глазницу тебе вставить?

— Грибы собирал. — буркает в ответ Наполи, отводя взгляд. Он и так дал достаточно подсказок, если выложить все как на ладони, то это будет его версия, в которую могут поверить, а могут не поверить. А вот если этот здоровяк сам догадается, то в эту версию он поверит сразу же. Люди обожают считать себя умными, это в том, что скажет Наполи, они будут искать несостыковки и несоответствия, а в то что он сам себе придумает, здоровяк будет верить отметая любые мелкие детали. А еше… еще Наполи подмечает что никто не упоминает пистолет «ТТ», который у него был за поясом. Что это значит? А это значит, что якут утаил пистолет от здоровяка. И это в свою очередь значит, что эта троица вовсе не является спаянным коллективом, у них тут свои терки. Якут не доверяет здоровяку и в случае чего можно вбить между ними клин. А что третий? Это же этап на СИЗО, они все — случайные люди, никто друг другу… и это нужно использовать!

— Грибы говоришь… — здоровяк подбрасывает «финку» на ладони: — слышь, Понтовый, чего скажешь? Верим мы этому обсосу или как?

— Не сезон на грибы. — раздается голос сбоку. Наполи с трудом поворачивает шею и находит третьего. Тот сухощав и невысок, носит очки.

— Чингачгук сказал же что у него винтовка без номеров и головки пуль крест-накрест надпилены. Такое вот… превращает пули в «дум-дум». — поправляет очки третий зека: — запрещено Женевской конвенцией, потому как плоть в фарш превращает.

— Вот как. — здоровяк переводит взгляд на Наполи: — хочешь в Шерлока Холмса поиграть? Так поиграем. Винниту, кто там под скалой лагерем встал?

— Четверо. Белая «Нива». Трое мааны кыыс и один уолтаар. Такие кыыс, что… — якут жмурится: — ай, пальчики оближешь, кэрэ кыыс.

— Эй, Чингачгук, по-русски говори.

— Я говорю трое молодых. Девчонок. Не женщины, но и не дети уже. Это… мааны кыыс…

— Девушки?

— Вот! Девушки. Мааны кыыс. Кэрэ… красивые и молодые. Трое. С ними — мужик. Здоровый… плечистый. В лесу понимает, палатку правильно поставил, место нашел. И… глазами так водит… — якут показывает, как именно «водит глазами»: — нехорошо. Глазастый. Пришлось низом уходить. Но все равно городской.

— Хм. — здоровяк перевел взгляд обратно и уперся им в Наполи: — думаешь самый умный? Да ты у меня как на ладони. Ясно же что ты сделать хотел. Этот Витька у тебя бабу увел, а ты решил их тут подкараулить. С винтовкой. Вот только что ты хотел сделать, а? Вряд ли просто попугать…

— … тебе какое дело…

— Он уже делал так. — говорит якут, вытягивая ноги к костру: — дальше в пещере есть следы. Кого-то уже в воду бросали.

— Ты смотри-ка. Да у нас богатая добыча. Думал что ты сопля, а ты оказывается маньяк готовый. По сто второй часть три идешь. — рот здоровяка перекашивает злорадная ухмылка: — я так понимаю, что ты собирался этого Витьку не просто кончить, а сюда затащить. Иначе зачем тебе пассатижи и паяльная лампа? Или… или ты так со своей девкой решил развлечься? Или со всеми тремя?

— Да не стал бы я! Я только Витьку! — выдыхает Наполи, окончательно входя в роль. Ему легко, его этому обучали. Нельзя врать по-большому, представляясь тем, кем ты не являешься, это бросается в глаза. Желательно чтобы твоя ложь была совсем рядом с правдой. Вот и сейчас — он не врал. Да, он собирался вытащить Полищука в пещеры и провести полевой допрос, после чего ликвидировать… а мотивы… что мотивы. И на самом деле ему Марина нравится и даже ревность немного есть, чего уж там. Сейчас нужно прости эти чувства из глубины души вытащить, оттуда, где все подавленные чувства хранятся. Вытащить и выбросить наружу.

— Он, падла такая, Маринку у меня увел! Видели, как она ему улыбается⁈ Ненавижу! — забился он, пытаясь разорвать веревку и приподнимаясь вперед: — да я…

Удар! В глазах темнеет и он падает назад, ударившись спиной о стену пещеры. Некоторое время он не понимает, где находится, в ушах стоит высокий звон…

… остынь, горячий парень… — хмыкает здоровяк: — остынь и возрадуйся. «Нива» нам пригодится. Так что если хорошо попросишь, то мы за тебя твоего Витьку на ножик посадим. А девок его тоже посадим. На кое-что другое. Можем тебе даже твою Маринку оставить, нам двоих хватит. О, гляди, как глазами сверкнул! — здоровяк хохочет. Наполи с ненавистью глядит на него снизу вверх. Где-то в уголке сознания бьется мысль, что все он делает правильно, что если так и дальше будет, то он сможет выбраться отсюда живым… главное сделано, контакт установлен. Еще немного и они станут ему сочувствовать, а он…

— Если так сделаете, то я второй схрон вам отдам. — говорит он: — там у меня еще оружие лежит и патроны. И одежда гражданская… но с условием.

— Условия ставить нам будешь?

— Витька — мой! Я лично хочу эту сволочь в ад отправить!

Глава 10

Человека нельзя обмануть. Его учили исходить из этого простого постулата. Мы, приматы, а по сути — животные и мы не контролируем свой организм на сто процентов, не контролируем даже на пять процентов. Никто не может контролировать рост волос или частоту сердцебиения, рубцевание шрамов или подпрыгивание лодыжки при тесте на паттелярный рефлекс, когда врач резиновым молоточком стучит под коленку. Точно так же нельзя контролировать и реакцию организма на собственную ложь, если «правду говорить легко и приятно», то ложь это всегда небольшое насилие над самим собой и организм непроизвольно напрягается. Напрягается, выделяется пот, учащается сердцебиение, сужаются зрачки и так далее. Именно на этой реакции и основано действие полиграфа или «детектора лжи». Однако самый верный детектор лжи встроен в каждого из людей, люди — стадные существа и от отношения окружающих зависит сама их выживаемость. Поэтому люди миллионы лет учились распознавать мельчайшие изменения в мимике и поведении своего ближнего. И обмануть человека невозможно, если у него все в порядке с социальной составляющей, он не даун и не социопат, то он «прочтет» лжеца за считанные секунды.

Когда в академии седой преподаватель дошел до этого места, то по рядам прошел шепоток. Курсанты академии ГРУ — дисциплинированные твари, но и они не выдержали. Как так — нельзя обмануть человека? Люди испокон веков друг друга обманывали…

В ответ преподаватель предложил показать карточный фокус. И показал, при этом весьма неловко, было видно, что он не умеет показывать фокусы, что карта, которую он прятал в рукаве — едва не вылетела раньше времени. Показав фокус, преподаватель наклонило голову набок и спросил — почему же курсанты не указали на то, что он жульничал? Почему не остановили фокус во время проведения? Да потому, что им было неловко. Неудобно. В конце концов они — курсанты, а он — полковник, пусть и в отставке. Как такому скажешь «тащполковник вы жулите! Вон же у вас карта из рукава выпала!»? Это один из примеров, сказал преподаватель, вы делаете вид что поверили мне. Из вежливости или из другого чувства — неважно. То есть на подкорке, рептильным мозгом вы все видели, но предпочли не заметить. И все случаи, когда вы знаете что вы врете людям, а люди вам верят — это вот так. Люди видят, что вы врете, но предпочитают верить во что-то другое. Этим пользуются мошенники всех мастей, они дают человеку веру. Веру в то, во что он и сам хотел бы поверить. Что можно быстро разбогатеть, например. Ничего не делать, только деньги положить на кон и указать под каким наперстком шарик. Или в то, что «он обязательно жениться». Во что угодно. Но если человек не хочет вам верить — вы его не обманете.

Поэтому человека трудно обмануть. На подкорке он всегда будет видеть вашу реакцию, его внутренний взращенный миллионами лет эволюции детектор лжи будет говорить ему что вы врете.

— Тащполковник! — спросил кто-то с заднего ряда: — а как тогда… ну как тогда работать-то?

— Очень просто. — ответил седой преподаватель: — не обманывайте людей. Верьте в то, что им говорите. В момент, когда вы говорите девушке «я тебя люблю» — вы и правда в это верите, верно? Однако пройдет время, и эта девушка уже не будет казаться такой уж привлекательной. Но в момент, когда вы это говорили — это было правдой. Вы верили в то, что говорили. Именно поэтому она вам и дала. Именно поэтому вы и перестали ее любить. Впрочем, это тема совсем для другой лекции…

Наполи помнил, чему его учили в академии, именно поэтому он не стал врать про свои намерения. Он сказал правду. Да, он собирался убить Полищука. Он собирался не просто убить его, а предварительно поиздеваться. Да, ему нравится Марина и не нравится то, как она на этого Полищука смотрит. А еще ему человека убить как чихнуть — так же просто. Поэтому он для них — безопасен. Выдавать их он не будет, потому что сам убийца. Можно конечно и его завалить и он сам бы так и сделал, но они — не профи. Им нужна помощь местного, а он предложил провести их нужными дорогами… уже после. Есть выезд из области минуя стационарные посты на выезде, по проселочным дорогам. Есть возможность транспортом разжиться, не таким палевным как белая «Нива». Уйти от мест, где их могут искать туда, где никто искать не будет. А там уже — кто как. Такое предложение озвучил им Наполи и сейчас двое зеков вышли из пещеры — посовещаться. С ним оставили этого худощавого по кличке Понтовый, который устроился напротив, сев по-турецки и положив на колени его винтовку.

И по этому действию сразу же стало ясно что Понтовый на решения в этой группе не влиял. Да в целом выглядел не так внушительно, как остальные. Наполи знал что внешность обманчива и Понтовый вполне мог быть главным в группе, невзирая на физические кондиции, мог быть жестким как колючая проволока и жестоким как штандантерфюрер карательного отряда, мог бы. Но не был. Все его поведение, мелкая моторика, невербальные сигналы — кричали о том, что он побаивается этих двоих. За то короткое время, что Наполи провел с троицей беглых зеков, он успел просчитать своих оппонентов.

Итак, первый, самый физически развитый и, судя по всему, неформальный лидер группы. Кличка — Лобо. Несмотря на свою внешность довольно умен. Это именно он и явился инициатором побега, более того, судя по некоторым репликам — именно он настоял на том, чтобы спрятаться в пещерах пока план «Перехват» не пойдет на убыль. Хорошая тактика, если бы эти трое рванули сразу — их бы поймали. Неминуемо поймали бы. По плану «Перехват» патрули стоят везде, в том числе на проселочных дорогах, на полустанках, проверяются фуры и багажники автомашин, проверяются документы. Выждать две недели — и вот уже на проселочных дорогах снова никого нет, никаких патрулей на промежуточных станциях, а на стационарных постах ГАИ останавливают выборочно, да и документы у пассажиров не всегда проверяют.

Так что можно смело утверждать, что Лобо — физически силен и довольно умен. Более того, откуда-то знаком со спецификой и методами работы МВД. Бывший сотрудник? Может быть, но таких держат отдельно от остальных зеков. Что же до его индивидуальных черт, то он самоуверен, даже слишком, жесток и упрям.

Второй — Чингачгук или Винниту. Якута называли и так и так. Именно он и подкрался к Наполи сзади, ударив чем-то по голове. Ударил опять-таки грамотно, даже шишки нет. В то же время — вырубило надежно. Такие навыки не у каждого охотника есть. Потому что задача охотника — дичь подстрелить или в силки поймать, а не удалить по голове так чтобы цел остался. В свое время он слышал, что подобные навыки были у эвенков и чукчей, которые в плен забирали — сперва друг друга, а потом и беглых лагерных. Ходили легенды что из-за ограниченности генетического пула каждому геологу, зашедшему в гости, они подкладывали своих жен и дочерей, но у этой легенды была и обратная сторона. Женщинам со стороны тоже были рады. Вот только мужчина может сунуть-вынуть и дальше пойти, а чтобы женщина в процессе размножения гены вам добавила — ей как минимум несколько лет нужно. Вот и похищали такие народы женщин у кого придется — у соседей или там у русских поселенцев, без разницы. А когда ты женщину похищаешь чтобы она у тебя жила в племени — то проламывать ей череп по дороге явно не стоит. Впрочем, сперва казачьи отряды, а потом войска НКВД навели там порядок. И местные стали применять свои «особые» умения на вот таких вот беглых из лагерей… сперва, впрочем, тоже подложив им дочерей и жен. Генетический пул нужно разбавлять, а иначе вырождение… одними геологами сыт не будешь.

Что можно сказать про «индейца»? Молчалив, спокоен, себе на уме. Знает больше, чем говорит. А еще в момент, когда Наполи спустился вниз к схрону — у него за поясом сзади был заткнут старенький, с облезшим воронением «Тульский Токарева» под пистолетный патрон 7,62. Однако в груде его вещей пистолета не оказалось, да и когда Лобо его допрашивал — ни слова про него не сказал. Эрго — якут занычил пистолет. С одной стороны, оно и понятно, пистолет это тебе не винтовка, его с собой удобно таскать, для скрытого ношения в городе самое то. Однако это также говорит и о том, что якут Лобо не доверяет. Знает, что тот присвоил бы пистолет себе, если бы тот его показал. И, наверное, хочет иметь козырь в рукаве. Более того, если взглянуть как именно якут общается с остальными членами группы, то становится ясно, что он держится нарочито отстраненно. На Кавказе говорят, что если ты разделил с человеком еду, то ты не можешь его убить. По крайней мере сразу. С точки зрения логики, якуту нет смысла тащиться с этими двумя. С тем, как он ходит по лесу у него вообще никаких проблем не будет хоть до Колымы пешком через тайгу пройти, они же уже в Сибири. Да, займет пару лет, но что для такого «индейца» эти сроки? Лес для него дом родной. Если подойти с холодной, рациональной точки зрения, то ему проще всего этих двоих тут же оставить и пойти одному. А если еще холоднее, то сперва их прикончить, пристрелить в спину из «ТТ» и бросить в провал. Ведь если кто-то из этих двоих попадется, то могут навести на след. Лес хорош тем, что в нем легко прятаться, но плох тем, что если знаешь в каком районе человек скрывается — то поисковые группы с собаками, вертолеты, патрули в ближайших селах… в общем проще концы в воду спрятать.

Однако человека убить — это тебе не фунт изюму скушать. В глазах Лобо Наполи видел эту готовность, а вот в глазах якута он такой готовности не видел. Насыпать песка в носок и сзади по затылку оглоушить — да, а вот глотку хладнокровно перерезать это совсем другой коленкор. Наверное, потому ему «ТТ» и понадобился. Возможность ножом зарезать этих двоих у него две недели была и у охотника рука не дрогнула бы. И все равно легче на спусковой крючок нажать чем ножом. И с этим можно было работать. Перетянуть якута на свою сторону. Пообещать ему… что? Работу, кров, деньги, безопасность. Семью.

И наконец третий. Самый бесполезный из троих. Погоняла — Понтовый. Такую кличку можно трактовать двояко. С одной стороны Понтовый — это кто-то яркий, вызывающий и вообще классный. С другой — это тот, кто понтуется. То есть — зря выкаблучивается. И наконец Понтовый — этот тот, кого легко на понт взять. То есть — трусливый. И, судя по всему, именно оттуда и ноги растут в данном случае. Избегает длительного зрительного контакта, даже с пленником. Но это не значит, что им нужно пренебречь. Сейчас, когда Наполи полусидит, прислонившись к каменной стене пещеры, а руки связаны за спиной и постепенно начинают терять чувствительность, сейчас ему нужно любое преимущество. Любая зацепка.

Что такое зацепка в отношении объекта вербовки? Это сильные эмоции, триггеры. Люди все одинаковы, у всех есть свои крючочки, свои рычажки и кнопочки, нужно только узнать какие именно. А в случае с Понтовым и ходить далеко не нужно, его триггер — это страх. Он боится всего, но сейчас больше всего он боится своих «коллег». И это оправданный страх.

— Кха-кха! — выдал Наполи, откашливаясь: — что-то они там долго… и о чем совещаются?

— Заткнись. — говорит его надсмотрщик: — какая разница…

— У меня за поясом пистолет был. «ТТ». — продолжает Наполи, не обращая внимания на слова Понтового. С такими нужно именно так. Они привыкли боятся. И сейчас ему в голову нужно вложить Идею.

— У тебя был ствол? — прищуривается худощавый зек, поворачивая голову: — где? Какой?

— «ТТ» я же говорю. Старенький, еще военных лет. Три запасных магазина.

— Но… — Понтовый бросает взгляд в угол пещеры, где лежат его вещи: — Винниту ничего не сказал… — он тут же прикусывает губу. Задумался, с удовлетворением отмечает Наполи, отлично. Начал думать, начал сомневаться. И тут уже можно даже не стараться. Было бы у него много времени, так он даже не стал бы перцу добавлять, сам бы человек дошел до нужной кондиции через день-другой. Но у него этого времени нет, так что нужно педалировать ситуацию.

— Слышь. — говорит он, поворачивая голову к Понтовому: — я вот заметил, что вы разные. Ты вот умный, сразу сообразил. А этот Лобо… здоровенный и всего лишь. Чингачгук, он себе на уме. Зачем он с вами вообще, он же по лесу ходит — ни одна травинка не шелохнется. Как у себя дома… он куда хочет один дойдет.

— Что? Ты на что, сука намекаешь⁈ — худощавый подтягивает к себе винтовку и кладет ее на сгиб локтя: — на что…

— Да я не намекаю. Я думаю. Можно мне подумать, а? Вы же все равно мне глотку перережете и в провал скинете. Не сейчас, так потом. Думаешь Лобо потом свою часть уговора выполнит? Да ни черта. Но я вот что тебе скажу, Понтовый, ты подумай. Подумай, тебе полезно будет… ты с этими ребятами далеко не уйдешь. Ты не такой как они, видел же как они на тебя косятся? Так они тебя потом и отпустили… ты же явный след. Тебя на первом же вокзале примут, ты и сам это понимаешь. Скажи зачем Лобо или Винниту тебя в живых оставлять, а? Так что мы с тобой в одной лодке…

— Да ты гонишь…

— А смысл? — Наполи слабо улыбнулся. Именно слабо, не показывая сколько у него на самом деле сил и насколько он сейчас сосредоточен: — все равно я труп. Жалко, что Витьку не грохнул, ну да ладно… все равно его грохнут. И его и эту дуру Маринку. И нас с тобой тоже грохнут. Но ты не ссы, Понтовый, этим двум тоже не жить.

— Чего?

— Того. — он повозился, устраиваясь поудобнее. Отлично, клиент заинтересовался, самая важная часть позади, дальше дело техники.

— Сам подумай, мозгами пораскинь, ты же парень умный. — усмехается он: — вот он я. На мотоцикле, с винтовкой. Номера спилены. Пистолет, «ТТ». Как ты думаешь, любой фраер себе такое позволить может? За мной — Семья. А это намного круче чем милиция. Семья имеет связи везде, в том числе и у братвы, среди «синих», у воров в законе. По беспределу одного из Семьи убить… найдут их. Это МВД свою жопу не найдет в темноте, а вот люди что по понятиям живут — всегда в курсе, где кого искать и кто где всплыл. Так что найдут их. Через год или десять — без разницы. Найдут и… — он зажмуривается: — такое сделают, что небо с овчинку покажется. Специально, конечно, пытать не будут, не звери мы. Однако сделают все красиво, чтобы все знали. Как пять лет назад поймали мудака что малолетних девчонок душил… так его скобами строительными к чурбану прибили, а руки и ноги стальными тросами к грузовикам. И… дернули. Как гнилую морковку разорвали. Как по мне так быстро слишком… впрочем говорят он еще жил некоторое время.

— Ты чего⁈ — голос у худощавого срывается на высокие тона и Наполи мысленно кивает. Да, он сейчас уже вывел себя и Понтового за скобки, но сделал это ненавязчиво, тут же переведя внимание на Семью. История, конечно, выдуманная, но такого труса зацепит. Если бы Наполи начал ему грозить, он бы это не воспринял, это же естественное поведение пленника — угрожать и молить о пощаде. А когда он вроде как «мы с тобой оба трупы, а вот этим двоим не поздоровится», то и доверия больше. Плюс у Понтового в голове уже складывается дилемма — если даже он переживает своих товарищей, то его все равно найдут и казнят. Да, это всего лишь угроза, но он сам себе надумает сейчас…

— А? — он делает вид что очнулся от воспоминаний: — а ты чего усы растопырил? Нам с тобой все одно конец… это пускай они беспокоятся. Семья разберется. Я конечно и сам виноват, полез с Витькой счеты сводить самостоятельно, без прикрытия. Думал, что это мое частное дело, вот и попался.

— Ты чего гонишь? Какая еще семья⁈ — пластинку у худощавого заело прочно. И это хорошо. Он и так две недели в стрессе был, а тут ему еще немного сверху подкинуть…

— Не семья, а Семья. Слышал про мафию? Большой клан, который за своих горой. Тех, кто лоялен — вознаграждают. Тех, кто против — уничтожают. Да ладно, тебе все равно не понять… тебя с собой и взяли-то как «консерву»… — роняет Наполи и по расширившимся зрачкам Понтового понимает, что сейчас — попал в точку.

— Н-но…

— Это и со стороны видно.

— Сука, заткнись! А то… — худощавый вскакивает на ноги и вскидывает винтовку к плечу: — заткнись!

— А то что? — лениво спрашивает Наполи: — застрелишь меня? Так стреляй, чего уж. Мне осталось не так много. А вот тебе… тебе все одно конец.

— …

— Хотя… ты же умный, да? Такие в Семье нужны…

Глава 11

Спать Виктор устроился снаружи — в спальном мешке. Конечно, брезентовая палатка «Памирка» производства ПТШО «Турист» могла бы при желании вместить четверых. Было бы тесновато, но в тесноте да не в обиде. Изначально план был такой, что возьмут две палатки и поселятся по отдельности — Батор со Светкой и Марина с Виктором. При этом Марина заранее сказала, чтобы Виктор себе там ничего не надумывал и что она девушка занятая. В смысле пока у нее парня нет, но обязательно будет и этот парень точно не Витька. Потому что Витька — бабник. Однако потом Светка и Батор поссорились, а вторая «Памирка» была Батора, так что выехали с одной палаткой. Времени вторую искать уже не было.

Виктор рассудил, что он может и в машине при особой нужде поспать, правда придется скрючиться на заднем сиденье, все-таки «Нива» не предназначена для проживания, ноги там не вытянешь. Однако против всяких ожиданий комары в этой местности не так уж буйствовали, так что он предпочел улечься прямо рядом с костром, расстелил себе спальник и залез в него.

Девчата уже удалились в палатку, откуда сперва слышалось тихое перешептывание и хихиканье, но через некоторое время все утихло.

Виктор же приготовился засыпать, вот только сон никак не шел. Наверное, из-за перемены обстановки, все-таки он обычно в городских условиях засыпает, под крышей и в четырех стенах, а тут… как там в песне? Вместо крыши — темное небо, вместо стен — величавые сосны, а вместо затхлого воздуха городских кварталов — такое обилие кислорода что аж голова кружится. Дым угасающего костра отгонял мошкару, ленивое потрескивание угольков и багровые языки пламени добавляли уюта и спать не хотелось вовсе. Хотелось сидеть и смотреть в багрово-черные угольки, так похожие на руины древней крепости, которые штурмовали языки пламени. Защитники крепости порой отстреливались, угольки трескались, разбрасывая искры, но новые гвардейцы в багровых мундирах бросались на штурм вместо павших.

Сбоку треснула ветка. Виктор сел и скосил глаза влево. Тень отделилась от палатки и уселась рядом.

— Что не спишь? — сказала тень. Отблески костра легли на ее лицо, осветив его багровым и алым. В этих цветах Айгуля Салчакова, четырнадцатый номер команды «Колокамский Металлург» выглядела как восточная дэви, настоящая гурия из далеких и жарких стран.

— Да чего-то не спится. — честно признался Виктор: — наверное из-за обстановки. Ну и потом у меня тут в палатке три симпатичные девушки, нужно же их охранять в конце концов.

— Спите спокойно, жители Багдада, султан Полищук на страже вашего покоя. — хмыкнула Айгуля, убирая выбившийся из прически локон за ухо: — хотя это как поставить козла огород с капустой охранять.

— Про козла обидно было. — он расстегнул «молнию» спального мешка и уселся поудобнее.

— Да я не в этом смысле. В смысле ну… как собаку поставить мясо охранять. — оправдалась Айгуля.

— Так теперь я не только козел, но и пес смердячий? — уточнил Виктор, пряча улыбку.

— Витька! — не выдерживает девушка: — ну что ты в самом деле! Я имела в виду что ты как… ну как Женьку из вашего двора поставить за винным погребом приглядывать! Он же слюнями захлебнётся!

— Что за инсинуации?

— Ой, не звезди мне, Полищук. Ты хоть и тренер, но бабник почище Холодкова будешь. Наверняка хотел ночью пробраться к нам в палатку и… осквернить нас всех. Втроем. Сперва Светку, а потом Маринку. Вот.

— А чего это сперва Светку, а потом Маринку? А тебя когда?

— А… до меня очередь не дойдет. Я тревогу подниму! — девушка поднимает вверх сжатый кулак: — ничего у тебя не выйдет, товарищ Полищук!

— Ага. — кивает Виктор: — то есть «осквернить» Светку и Маринку ты мне позволишь? Уже интересно…

— Вот как с тобой разговаривать? Ты все слова переиначиваешь… — вздыхает Айгуля, глядя в угасающий костер: — лучше скажи, Вить… ты и правда думаешь, что у нас есть шансы в первой лиге? Мы же за пределы города никогда не выходили, нас все время «сырники» в местном дивизионе «убивали».

— В этом и была ваша проблема. — Виктор прихлопывает надоедливого комара у себя на плече: — что «Металлург», что «Красные Соколы» давно переросли регион и город. Однако по силе вы равны и не давали соперникам подняться выше. Объединенная команда имеет все шансы показать достойный результат в первой лиге, а то и в Высшей. Ну и потом, пара «Маша-Лиля» может и на более высоком уровне… вплоть до международного.

— Лилька… — девушка вздохнула: — Лилька, она может, это да… а я? Скажи честно, Вить. Я же вижу, что Лилька на голову выше всех наших…

— Как раз всех ниже, — улыбается Виктор: — она же самая мелкая среди всех, даже Маслова ее выше.

— Да я не про рост! Витька! Ну ты же понял! — сердится Айгуля. Виктор вздыхает.

— Понял. — говорит он и трет лицо ладонями. Что сказать, действительно Бергштейн отличалась от прочих, она была быстрее и выносливее прочих, показывала удивительную степень владения своим телом, высочайший уровень координации и умение управляться с мячом, да так, как будто магией какой обладала. Айгуля рядом с ней не смотрелась совершенно, впрочем, на площадке у них разные задачи были, Салчакова больше в блок, защиту и доигровщица, а Лиля конечно же либеро — на подхвате. Однако зная Лильку и ее физические данные он был уверен, что она и на месте Айгули показала бы себя как минимум не хуже, а то и лучше. Эх, ему бы четырнадцать таких Бергштейн, и он бы до чемпионата мира дошел, даже с ее маленьким ростом.

— Играет она лучше, чем ты. — говорит он прямо: — прыжки у нее… ну ты видела. Мячом владеет как волшебная фея, только вместо палочки у нее мяч. Тот раз в парке подачу Маше подала — два раза подряд! Ладно первый раз, но второй…

— … видела. — угрюмо кивает Айгуля: — видела я. Она как будто вообще не из нашего мира. И все у нее легко получается. Мне чтобы подачу с подкруткой освоить пришлось почти три месяца тренироваться, а у нее с первого раза вышло. Вот как можно с ней соревноваться? И какие у меня вообще шансы в Высшей Лиге… да даже в первой⁈

— Лиля во всем тебя лучше. — кивает Виктор и Айгуля — прикусывает губу и опускает голову. По ее лицу пробегает тень… или это языки пламени пляшут в костре?

— Лиля во всем тебя лучше. — повторяет он: — почти во всем. Однако это не значит, что ты не сможешь с ней сравняться. Более того, ее преимущества это и есть ее недостатки. — Виктор подкидывает пару веток в костер и языки пламени меняют свой цвет, становятся ярко-желтыми. Ветки весело трещат, разбрасывая искры во все стороны. Он отодвигается от костра, чтобы не прожечь спальник.

— Погоди. — говорит Айгуля: — что? Нет, то есть — как? Погоди, ты только что сказал, что она лучше меня… но это я и так знаю. Когда Лилька серьезная становится, то хоть святых выноси, в ее руках мяч как послушная собачонка, куда она захочет, туда и летит. Но ты сказал, что я могу…

— Можешь. — кивает Виктор: — еще как можешь. Лиля — талантлива. Джек-пот в генетический лотерее, сила, скорость, координация. Ей все дается легко, играючи.

— Вот именно! Как с такой можно соревноваться⁈

— Запросто. Она слишком одаренная и слишком талантлива. У нее все слишком легко получается. Знаешь ли ты, что происходит с человеком, которому все легко дается? Нет?

— Он всегда выигрывает.

— Ну нет. Напротив. Такой человек перестает стараться. Зачем ему прикладывать усилия, если у него все и так легко получается. Во-первых, он не ценит то, что достается ему так легко, а во-вторых — не прикладывает усилия. И постепенно такой человек разучится заставлять себя что-либо делать. С Лилей такая беда. Ты же была у нее дома, да? Видела какой там бардак? Лиля слишком привыкла полагаться на свои способности, данные ей от рождения. Она — Моцарт, талант, гений, не осознающий своей гениальности и все дается ей легко. Вот потому-то она и не умеет стараться. Прикладывать усилия. Заставлять себя идти вперед, несмотря ни на что. Как говорил мой отец, гений — это один процент таланта и девяносто девять процентов тяжелого труда. Лиля не трудится, ей незачем. Она пропускает тренировки, позволяет себе танцевать до упаду по пятницам и субботам в парке, не соблюдает спортивную диету, а про алкоголь вовсе промолчу. И все это может казаться преимуществом… ровно до той поры, когда выяснится, что одного таланта уже не хватает. — Виктор подкладывает в костер еще одну ветку: — ровно до этого момента. После этого ей придется либо взяться за ум и начать прикладывать усилия, либо сдаться и остаться на прежнем уровне. Вот только если она решит все же приложить усилия, то сделать это будет нелегко. У нее нет привычки работать над собой, понимаешь? Проблема Моцарта в том, что Моцарт — слишком талантлив.

— Как бы я не старалась — все равно Лильку не догоню. — мотает головой Айгуля.

— Догонишь. Если будешь идти каждый день, понемногу. Дорогу осилит идущий. В отличие от Лили ты тоже талант.

— Я — талант? Да ты шутишь…

— Да, ты — талантлива. Твои физические показатели с самого начала были лишь чуть выше средних, но ты талантлива в своем упорстве, в тяжелом труде, понимаешь? Лиля у нас тут как стрекоза, которая лето красное пропела. А ты — муравей. В отличие от нее ничто не будет даваться тебе легко. Каждый сантиметр, каждый шаг будет даваться с трудом. Но… — Виктор сделал паузу и бросил в костер еще несколько веточек. Веселое пламя тут же накинулось на новую пищу, затрещав и поднявшись выше, освещая все вокруг. Айгуля пододвинулась чуть поближе к нему.

— Но? — спросила она, не дождавшись продолжения: — что «но»?

— А? — Виктор отмахнулся от дыма: — чего?

— Ты сказал, что каждый шаг будет даваться мне с трудом, а потом сказал «но». Чего «но»-то?

— Я так сказал?

— Витька!

— Ладно-ладно. Но… разве ты боишься труда?

— А?

— Ты всю жизнь работала над собой. Думаешь я не вижу, как ты остаешься после тренировки, продолжаешь оттачивать движения? Как проигрываешь в уме комбинации после матча? Как записываешь все в свою тетрадку? Ты гений тяжелого труда, Салчакова и в перспективе, в потенциале… понимаешь, тяжкий труд всегда побеждает талант.

— Труд побеждает талант…

— Порядок бьет класс. Труд побеждает талант. Вода мокрая. — Виктор пожимает плечами: — прописные истины. Тебя разве этому не учили?

— Да, но… — девушка прикусывает губу: — то есть ты хочешь сказать, что у меня есть шансы? Что я смогу быть как Лилька? И… даже превзойти ее?

— Кто знает. — он вздыхает, глядя в пляшущее пламя: — кто знает…

— Ты! Ты только что говорил, что «труд побеждает талант»! — глаза Айгули мечут молнии, она выпрямляется и упирает руки в бока: — только что говорил!

— Угу. — кивает он: — говорил. Просто у Лили может быть и то и другое… она пока не старается, но может начать в любой момент.

— Но… что тогда делать⁈

— Стараться в два раза больше, конечно же. — отвечает он: — как в той сказке про Алису, когда чтобы просто остаться на месте нужно было бежать со всех ног. А чтобы попасть куда-то в другое место нужно было бежать в два раза быстрее. Вот так и тут, чтобы опередить Лилю нужно стараться в два раза больше. Видишь, как все просто?

— Вот ты скотина, Витька. — говорит девушка, глядя на него с восхищением и качая головой: — это что же получается, ты тут на мне свои тренерские штучки применяешь? Мотивируешь меня на тренировки?

— Ха. Да если бы тебя нужно было мотивировать… ты и сама мотивирована. У тебя веры в себя не хватает, только и всего. — прищуривается на нее Виктор: — ты и Лилька — вы разные. У нее своя специфика работы, у тебя — своя. И потом, вы в одной команде теперь. Радуйся, что она на твоей стороне.

— Поверь мне, я радуюсь. — серьезно говорит Айгуля: — я же знаю, что я ей не соперница на площадке. И… вообще везде.

— Ну, ну. Я же только что сказал, что стоит только постараться… труд побеждает талант.

— Да? И как это работает в личной жизни? Ладно на площадке, я понимаю. — девушка встряхивает копной черных волос: — а в личной жизни? Лилька красивая, маленькая блондинка, такие мужчинам нравятся, а я высокая, выше среднего роста, да еще и узбечка. Такие никому не нравятся. Как тут стараться? То есть… — она пододвигается к Виктору и заглядывает ему в глаза: — я примерно понимаю, как, но толку нет.

— Что за глупости ты говоришь! Ты просто очаровательна, настоящая принцесса Будур из детского фильма, восточная красавица… а рост никогда препятствием не был. Любви все возрасты, цвета кожи и роста покорны! — взмахивает рукой Виктор: — и вообще, нет препятствий для чувств! Да в тебя любой влюбится! А какая у тебя улыбка!

— Да? А чего же ты ко мне вчера не приставал? — говорит Айгуля.

— А? — не понял Виктор.

— Мы же у тебя дома ночевали… я на кровати, а ты на полу. Если бы я тебе нравилась ты бы ко мне приставать начал. Тем более что… мы же договорились… — девушка отвела взгляд.

— А? — Виктор моргнул.

— А ты даже не пришел ночью! Значит я тебе не нравлюсь вовсе! Ты меня уродиной считаешь! — она обвиняюще ткнула в него пальцем. Виктор поднял руки, словно на него только что наставили крупнокалиберный пулемет и приказали сдаться. Вот что в голове у девушек? Пристаешь — обижаются, не пристаешь — тоже. И вообще, где есть инструкция, когда именно можно и нужно приставать, а когда лучше рядом даже не дышать? И когда они успели от обсуждения перспектив команды и спортивной карьеры перейти на отношения между ним и Лилей? Отрицать все? Нельзя с отрицания начинать, это заведомо проигрышная позиция, нельзя начинать с «да вовсе ты не уродина!», это оправдания, а они звучат жалко. Нужно в наступление идти и фокус сместить…

— Очень нравишься! — говорит Виктор: — и еще как приставал! И хотел приставать, вот прямо всю ночью облапал. Однако все же решил быть джентльменом и подождать до свадьбы. Ну и потом, заниматься сексом со спящей девушкой это неправильно.

— Врешь ты все. — прищуривается девушка, но по ее губам скользит легкая улыбка: — хотя ладно. Оправдался. Я бы могла…

— А?

— Ну в смысле… — девушка оглядывается: — Светка с Маринкой спят, а мы тут вдвоем. А у тебя спальник большой. Могла бы.

— Могла?

— Точно. — кивает Айгуля: — но не буду. Потому что ты мне как… ну как старший брат, вот. И вообще, я тебя первая нашла, а эта Лилька… в общем она мне тоже как сестра. А брат с сестрой это уже неправильно. Так что я могла бы… но не стану.

— Блин. — разочарованно тянет Виктор: — а может мы далекие брат и сестра? Троюродные там… или сводные? Или я приемный?

— Не, Полищук, даже не надейся. Все, ты теперь с Бергштейн. И Волокитиной. Не завидую я тебе. — качает головой девушка: — но так тебе и надо. За то, что ты бабник.

— Это я-то бабник? Вот если бы ты все-таки смогла… у меня место в спальнике есть.

— Скажи спасибо что я твою репутацию берегу, Полищук.

— А мы бы никому не сказали.

— Все, спокойной ночи. — Айгуля встает, откидывает волосы назад и уходит в палатку. Виктор провожает ее взглядом и прихлопывает еще одного комара. Пожимает плечами. Устраивается поудобнее, глядя в костер. Надо бы поспать, но не спится. Он поднимает взгляд выше и всматривается в ночное небо, по которому раскиданы мохнатые звезды, висящие неожиданно близко над землей. В городе таких звезд нет, думает он, в городе звезды едва видны…

— Не спишь? — раздается голос рядом и он вздыхает.

Глава 12

— Не спишь? — раздается голос. Виктор смотрит в костер, туда, где ярко-желтые языки пламени уже совсем взяли разрушенные стены крепости и торжествующе пляшут на самом верху. Рядом садится Светка, поджимая ноги под себя и поправив рукой выбившиеся из-под резинки волосы. Берет лежащую рядом длинную ветку и тычет ею в костер, поправляя угольки и отмахиваясь от дыма второй рукой.

— Сплю. — отвечает Виктор, решив, что на глупый вопрос нужно обязательно отвечать глупым же ответом: — сплю и вижу сны. И во сне ко мне все продолжают девушки приходить, одна за другой. Жалко, что все еще одетые, но ночь только началась, все возможно. В конце концов это же сон…

— А мне вчера такие дикие сны снились. — невпопад замечает Светка, продолжая задумчиво ворошить угольки длинной веткой: — как будто я в цирке выступаю, номера объявляю, представляешь? А там слоны, тигры, акробаты, лошадь летающая и пудели на задних лапах с пишущими машинками… ловко так печатают, прямо на ходу.

— Ну вот у меня во сне слонов нет. И лошади не летают. Только одна Светлана из палатки вышла. Чего не спишь-то? — Виктор снова расстегивает молнию на спальнике и садится прямо, поджав ноги под себя по-турецки. Он уже понял, что со Светкой нужно поговорить, все-таки она сильно с Батором поссорилась перед поездкой.

— Маринка храпит и ворочается. Айгуля только что зашла в палатку. У тебя была? — Светка прищуривается в его сторону: — о чем говорили? Про Лильку?

— Ну… — Виктор вспоминает свой разговор с Айгулей: — и про Лильку тоже. Все-таки у Лили спортивные показатели чрезвычайно высокие, вот Айгуля и комплексует.

— Ой дурак ты Полищук… — девушка качает головой: — ой, дурак…

— Чего это я дурак? — обижается Виктор: — да вы бы без меня даже палатку не поставили бы! И вообще…

— Нет, палатку поставить или там морду набить, с Женькой-алкоголиком и Нурдином во дворе всю ночь горланить — это ты горазд, да. — кивает Светка. Конец ее ветки наконец занимается ярким пламенем, и она поднимает ее вверх.

— Но вот сердца женского ни черта не понимаешь. — продолжает она, глядя на горящий конец ветки снизу, словно на развевающееся знамя: — спортивные показатели…

— Погоди, ты о чем? — не понимает Виктор: — это же не Лили вина, у нее чистый выигрыш в генетической лотерее, она же на площадке как капелька ртути, то тут, то там. Как Фигаро в «Севильском Цирюльнике» или там Труффальдино из Бергамо. Ты представь себе нагрузки на ахиллесовы и на мениски, там перегрузка раз в двадцать будет, если не больше! Да, вес у нее небольшой, но какая скорость! Айгуля физически так не сможет, у нее антропологические данные другие, масса тела, инерция, все такое…

— Вот слушаю тебя Вить и думаю… вроде с виду ты умный, а на самом деле как теленок у коровы — тычешься и сиську найти не можешь… — вздыхает Светка и несколько раз взмахивает веткой в воздухе, сбивая пламя.

— Нет, ты обоснуй. — горячится Виктор, окончательно скидывая с плеч спальник: — ты аргументировано, ты чего вот так просто? Давай по пунктам, ты мне тут демагогию не разводи, вот где я неправ? Я Айгуле сказал, что она тоже может достичь, пусть не так как Лиля, но все равно может! Это, как его… «непобедимость заключена в самом себе, возможность победы в противнике!» Ты чего, Сунь Цзы отрицаешь⁈ Это «Искусство войны», между прочим! А у нас первая лига начинается через месяц, жеребьевка, мне она нужна! И Лиля и Айгуля и Маша Волокитина, все нужны!

— Сунь Цзы… я не могу. — закатывает глаза Светка: — какой к черту Сунь Цзы, если нравишься ты ей!

— А?

— Бэ! Дурак ты Полищук.

— Чего это я дурак. — ворчит Виктор, подтыкая под себя спальник: — я ей предлагал, между прочим. Если бы я ей нравился, то осталась бы… вон место в спальнике есть. Вон, костер, звезды, сосны кругом, романтика, чего уж…

— Я даже говорить, что «дурак» не буду. — вздыхает Светка: — потому что повторяться не хочу. Сколько там синонимов к слову «дурак» есть? Остолоп, балбес, олух царя небесного, чурбан, простофиля, идиот, бестолочь…

— Да я даже вникать не буду. — отвечает ей Виктор невпопад: — чего там женщины хотят. Потому что вы сами не знаете, чего вы хотите, а при этом мы это знать обязаны. Не, ubi nil vales, ibi nihil velis, где ты ничего не умеешь, там и хотеть нечего. Я человек простой, если ко мне в спальник залезут так я знаю, чего делать, а если экивоками, то все эти ваши «дрожания левой икры есть великий признак» разгадывать не собираюсь. Я не детектив по сердечным движениям. Если Айгуля чего хочет, так пусть подойдет и прямо скажет, клером, а не намекает непонятными телодвижениями. И ты, кстати, тоже. Ты бы Батору прямо сказала, что тебе от него нужно, а то он же не понимает ни черта, вот вы и ругаетесь.

— Да что бы ты понимал! — взвивается Светка: — ему вообще хоть кол на голове чеши! Скотина такая! Он же с Маринкой заигрывал! Опять! И почему вы мужики такие бабники, а⁈

— Ээ… эволюционная необходимость? Естественный отбор ускоряется путем полового отбора генов, нет? Девушки выбирают самых приспособленных, а…

— Ой, заткнись.

— … — Виктор считает, что и в самом деле лучше заткнуться. Чего он тут за правду страдать будет? Не хочет Светлана голоса разума слушать, ну и пусть. Некоторое время у костра царит неловкое молчание. Потрескивают уголья в костре, куда-то вверх улетают яркие искорки, а еще выше — висят мохнатые звезды, невидимые в городе и столь явственные тут, в лесу.

— … вообще-то никогда я его в качестве «своего парня» не рассматривала. Вот совсем. — тихо говорит девушка, глядя на огонь: — ну ты же знаешь. Он всегда ко мне лип, а я… ну не мой типаж, понимаешь? Мелковат, ноги кривые, говорит слишком громко и руками машет как мельница, усики эти его пробиваются…

— Ммм… — неопределенно отвечает Виктор.

— А потом… ну он упорный. И все время рядом. И помогает. Вроде бы и ничего такого, но всегда рядом, а потом помнишь же в каком состоянии я была… ну и… — Светка пожала плечами: — как бы случайно вышло. И ведь старался, из кожи вон лез… первое время. То есть я даже думать начала, что он ничего. Сперва. А теперь вот… хоть переезжай. Говорила мне Маринка «не гадь где живешь», вот как теперь с ним в коридоре встречаться? Придется в общагу переезжать.

— Ты чего это удумала? В общаге, между прочим, один душ на весь этаж. И комендант строгий. Как ты будешь по пятницам на танцы бегать с Маринкой? — говорит Виктор. Говорит просто лишь бы что-то сказать. Он категорически не желает встревать в отношения между Светкой и Батором, тем более что не понимает там ничего. На его взгляд все в порядке с Батором, нормальный парень, а что до усиков, так их и сбрить недолго. И Светка… она девушка из категории «кровь с молоком», крепкие ноги, широкие бедра, таких вот девушек и рисовали на своих полотнах художники в стиле соцреализма. Решительные, волевые, уверенные в себе и в завтрашнем дне, с открытыми лицами и рельефными руками, гимнастки, сварщицы, летчицы, медсестры, строители и крановщицы. Светку можно было смело срисовывать на любой плакат о стройке века, Байкало-Амурской магистрали и пятилетке в три года, везде она бы выглядела к месту. Такими и должны быть советские девушки, про таких и поют в песнях, таких показывают в фильмах и рисуют на советских плакатах. Это вон Лилю на такой плакат не поместишь, ее как не нарисуй так не соцреализм а пинап а то и эротика прямая получится, а из Светки девушка-с-плаката получится на раз. Она — штукатур и учится заочно, Батор вон водителем в гараже райкома работает, чем не пара? Правда Светка девушка культурная, но так и Батор не совсем дуб, высшее у него есть, книжки читает иногда… а когда они еще вместе были, то по ночам порой так стонали, что Маринка предпочитала у него в комнате ночевать. Чего ж еще нужно-то? Совет да любовь… просто Батору нужно перестать на других баб заглядываться. Ну или как Виктор — признаться, что бабник и не врать ни себе ни другим, а Светке нужно принять его как есть. Хм… нет, все-таки хреновый из него советчик получится.

— На танцы? — хмурится Светлана: — да ну их танцы эти. Я может теперь и не буду никуда ходить. У меня в этом году защита дипломной, да и на работе план не выполнили еще. Не буду я никуда ходить. Я учиться буду и работать.

— Ну да? — хмыкает Виктор: — а как же потребности организма? Ты же молодая и вон какая… в самом соку. — он окидывает Светкину фигуру взглядом с головы до ног, еще раз убеждаясь, что по ней плачет кисть художников соцреализма, она же вылитая комсомольская богиня из картины «Ударная бригада штукатурщиц» или «Крановщица». Пожалуй, для западных стандартов красоты она слишком уж широкоплеча и коренаста, ну так ни Твигги, ни Одри Хепберн в штукатурной бригаде долго бы не задержались… ну или если все же задержались бы, то и у них бы плечи в стороны раздались, а спина шире стала.

— Да ты никак со мной заигрываешь? — удивляется Светка: — вот кобель. Я еще даже освободиться не успела, а ты уже свои услуги предлагаешь!

— Что⁈ — сперва Виктор чуть не попадает в расставленную ловушку, едва не начав оправдываться, но вовремя спохватывается. Пожимает плечами.

— Да. — твердо говорит он: — вот такой я кобель, угу. Вот не успела ты еще освободиться, а я уже тут как тут. Намекаю на то, что могу твои потребности удовлетворить, раз уж у тебя времени не будет по танцам ходить. Только учеба и работа. И секс. Ну там поесть иногда, водички попить и снова учеба, работа и секс. Вполне возможно, что потом только секс и останется. Ах, да, а еще я Маринку тоже трахну. И… вот сколько вас там в бригаде всего? Пятилетку в три года! У меня детерминизм, я не перебираю, кого поймал, того и…

— Треснешь, Полищук. — наконец по лицу Светланы скользит легкая улыбка: — треснешь и сотрешься. Нас в бригаде всего двадцать пять, сотрешься. Даже до половины не дойдешь, вот как только до Сотниковой доберешься, так и поломаешься. Сотникова знаешь какая здоровая? Килограмм сто двадцать весит, мешок с цементов одной рукой поднимает.

— Безумству храбрых поем мы песню. — усмехается Виктор: — и вообще, как там Высоцкий пел? Так лучше, чем от водки и от простуд! Вон когда у Вуди Аллена спросили как бы он хотел умереть, он ответил «быть погребенным под телами молодых итальянских актрис». А я советский человек, мне все это буржуазное чуждо! Я желаю быть погребенным под телами наших, советских штукатурщиц! Пусть тресну, пусть сотрусь, но умру как настоящий викинг!

— Викинги должны были в бою умереть, с оружием в руках, а не в постели, с… что ты там в руках держать будешь. — насмешливо тянет Светка.

— Много крови много песен за прекрасных льется дам! — напевает Виктор: — любовные битвы тоже засчитываются. Поверь мне, в Вальгалле меня встретят с распростертыми объятиями и круглыми глазами. Умереть под двадцатью пятью валькириями — это не каждый викинг сумеет! Кстати, а у вас одна такая бригада или еще есть?

— Тебе и одной хватит. — фыркает Светка: — вот ей-богу познакомлю тебя с Сотниковой. Ты-то небось думаешь, что она как ваша Валька Федосеева, но дудки. Федосеева красивая, пусть и большая, но красивая. А Сотникова… треснешь, Полищук.

— Как настоящий мужчина я не должен перебирать. Как там в анекдоте, когда Винни Пух и Пятачок сидят на помойке и что-то там едят, а потом Винни Пух каак даст Пятачку в рыло! Ну, Пятачок, конечно, хватается за нос и такой «Винни! За что, Винни⁈», а Пух ему такой «Сидишь тут… картошку выбираешь… жри все подряд!». — Виктор упирает руки в бока, подражая голосу Леонова из мультфильма. Светка фыркает и заливается смехом.

— Ну так я не такой. Я кого поймал, того и отпежил. Вот попалась мне ваша отдельная ударная комсомольская штукатурная бригада номер восемь… и все. — разводит руками Виктор: — все, Светочка. Ты обречена. И Маринка тоже. И… кто там у вас? Все двадцать пять человек обречены. Ужасно? Ужасно, конечно, трагедия, трагедия, а что поделать?

— Ой, хватит меня смешить! — Светка сгибается пополам, задыхаясь от смеха: — я… ну точно тебя с Сотниковой познакомлю!

— Не пугай кота сосиской, женщина. — важно говорит Виктор: — и вообще, скидывай портки и иди сюда. Буду тебя катехизису учить…

— Не, я пас… — отсмеявшись девушка машет ладонью: — по крайней мере сегодня. Но вообще… буду иметь в виду. Девушка я теперь свободная. Надо пользоваться случаем пока тебя Сотникова не раздавила.

— Ступай-ка ты лучше спать, товарищ Светлана. — говорит Виктор: — раз уж не собираешься шабаш устраивать и непристойности всякие вытворять, ступай. Не мешай следующей в очереди.

— Думаешь Маринка сейчас придет? — прищуривается Светка: — она ж храпела вовсю когда я из палатки уходила…

— Ко мне не зарастет народная тропа… — вздыхает Виктор: — уверен, что еще кто-то придет. Потому что выспаться мне явно уже не суждено. И главное вот чего стесняетесь? Если хотите свального греха прямо в палатке — так бы и сказали. Я бы уже до города убежать успел.

— А говорил, что двадцать пять штукатурщиц потянешь… врал выходит?

— Это не вранье, а оптимистический прогноз. Или блеф.

— А я-то поверила в тебя, Полищук… — насмешливо говорит Светка, блестя глазами в свете костра.

— Значит блеф удался. Моя главная задача отпугивать всех девушек вокруг приставая к ним с непристойностями, дабы сохранить невинность и верность. У меня только одна любовь на самом деле, Свет. — серьезно говорит Виктор: — только одна любовь в моем сердце, извини. Мне нужно было сказать это раньше.

— Ого. — Светлана привстает: — одна любовь? Ты про Лилю? Не знала, что у вас все так… серьезно.

— Нет, я не про Лилю… — он качает головой: — не про нее…

— Стой, погоди! Одна любовь? Ты серьезно?

— Серьезней не бывает, Свет. Только одна любовь на всю жизнь… и эта любовь в моем сердце навсегда. Даже когда я умру, я останусь верной своей любви… — он вздыхает. Раздается треск и из костра вываливается уголек. Светлана кусает губы, задумавшись о чем-то. Наконец мотает головой и поворачивается к Виктору.

— Ну скажи! — говорит она умоляющим голосом: — скажи кто это! Я же не засну теперь! У тебя и любовь! И это не Лилька… а кто? Я ее знаю? Кто? Ну правда? Неужели ты про эту училку из школы? Или… нет, погоди! Родительница твоего ученика, вот! Она женатая, а ты влюбился, а это запретная любовь и теперь ты страдаешь⁈ Скажи, скажи, скажи! Или… это из «Крыльев Советов», да? Капитанша ихняя? Витька!

— Только между нами, ладно? Поклянись что никому не скажешь.

— Клянусь! Клянусь и все такое! — Светка прижимает правую ладонь к левой груди: — я комсомолка! Никому! Давай, колись!

— Что же… — он смотрит на нее с сомнением: — ну ладно. Тебе расскажу. Моя единственная любовь в стране… нет, на всей планете, во всей Вселенной…

— Ну⁈ — Светка ерзает на месте от нетерпения: — ну же⁈

— Это девушки…

— А? — Светка недоуменно моргает глазами: — в смысле?

— Девушки. — повторяет Виктор: — такова моя любовь, ничего не могу с собой поделать. Люблю я девушек. И даже если мне придется с ними расстаться…

— Придурок! — Светка ударяет его кулаком по плечу: — вот скотина! А я-то поверила! Любовь у него! Кобель!

— Вот так всегда, стоит только правду сказать, да о высоких чувствах своих, как тебя бить начинают…

— Чувства у него высокие! Придурок! Девушки у него!

— Вы чего не спите? — из палатки выглядывает заспанное лицо и зевает с риском вывихнуть челюсть. Протирает глаза.

— Этот… слов нет! У него любовь к девушкам, видите ли! — Светка складывает руки на груди: — слышала?

— Подозревала. — кивает Марина и зевает еще раз: — давайте спать уже, не орите. А если чего вздумаете, то тише ради бога. Ты мне и в городе со своим Батором спать не давала, а на природе с Витькой не будешь давать? Все-таки легкомысленная ты особа, Светка.

— Чего⁈ А ты сама-то чего проснулась⁈

Глава 13

Парк Культуры и Отдыха имени Двадцати шести Бакинских Комиссаров встретил девчат из команды далеким, заливистым смехом, музыкой, доносящейся из хриплых динамиков на столбах, и запахом сладкой ваты. Выходной день, солнце припекало, и весь город, казалось, высыпал на аллеи парка. Семьи с колясками, влюбленные парочки, компании подростков с гитарами — все смешалось в едином гудящем, радостном потоке. Девушки из команды собрались вокруг и внутри небольшой беседки.

— У нас выходной вообще-то. — говорит Алена Маслова, оглядываясь вокруг: — в выходной я планировала лежать на своем диване попой кверху и ничегошеньки не делать. Вот совсем ничего. А если бы мне это занятие надоело, то я всегда могла бы пошевелить пальцами на ногах, но неспешно, так, еле-еле. И это максимум усилий что я планировала сделать за все выходные.

— Не ворчи, Маслова. — Маша Волокитина делает шаг вперед привлекая всеобщее внимание и прочищает горло коротким кашлем: — Кха-кха! Значит так! Вы тут, наверное, гадаете зачем я вас всех тут сегодня собрала?

— А Салчаковой нету! — тянет руку вверх Наташа Маркова: — и Синицыной тоже! И Изьюрева куда-то делась!

— Неважно. — машет рукой Волокитина: — Синицына вообще еще в другой команде. «Стальные Птицы» пока только проект, официально бумаги подписаны, но заявку в Минспорта еще не одобрили, да и состав не утвердили. Саша вместе с папой уехала в деревню, лето же. Куда Айгуля подевалась не знаю. У нее дома трубку бросили… наверное опять с предками поругалась.

— У нее мама строгая. — подает голос Аня Чамдар: — традиционная. Они из аула рядом с Ташкентом, там у них все строго было.

— Ты тоже узбечка, но у тебя не такая мама. — говорит Алена: — а у нее чего так?

— Я все равно городская больше. — вскидывает голову Чамдар: — у меня и семья маленькая, а не как у Айгули. У нас там чем дальше от города, тем больше в средневековье погружаешься. Если совсем в горы уехать, то можно и басмачей увидеть. Прямо «Кавказская пленница» какая-то.

— Надо будет узнать, может Салчаковой помощь нужна. — говорит Маша Волокитина.

— Не нужна ей никакая помощь. — прищуривается Наташа Маркова: — она с Витькой на озера уехала.

— Брешешь! — подскакивает на месте Алена: — откуда знаешь⁈ Лилька! Ты слышала⁈

— А? — Лиля Бергштейн поворачивает к ним голову и приспускает солнцезащитные очки так, что становится виден фиолетовый фингал под глазом: — чего?

— Так она мне и рассказала! — говорит Маркова: — Витька взял нашу Айгулю и двоих соседок по общаге и укатил в закат на белой «Ниве»! Три девушки и один тренер! Сюжет для фортепиано с оркестром!

— Маркова, ты седьмая на скамейке запасных в областной команде, сгоняй за газировкой. — замечает Маша Волокитина: — хватит тут мне базар-вокзал разводить и сплетни гонять. Куда там Витька отправился и с кем — нас не должно волновать.

— Как это не должно? — удивляется Наташа Маркова: — они же официально с Лилькой парочка! Я тут за сбережение ячейки общества и вообще Витька кобель!

— Маркова, все знают, что ты ему в кабинке туалета после матча предлагала «записать сингл через микрофон-повесу», успокойся уже. — говорит Алена Маслова и зевает во весь рот.

— Это я в порядке испытания! Чтобы удостовериться что он Лильке верен! И… — Наташа оглядывается и замолкает. Садится на деревянную скамейку и старается стать как можно более незаметной.

— Вот. — с каким-то мрачным удовлетворением говорит Маша Волокитина: — вот! Маслова не выспалась, муху сейчас проглотит. Вы на нее поглядите. И хватит Полищука обсуждать, он и так чудо сотворил, вничью с «Крылышками» нас свел. И если он там сейчас Салчакову «особыми» тренировками тренирует, так и пожалуйста, лишь бы на пользу. Вон, Лилька не против… Лиля!

— А? — рассеянно отзывается Лиля: — чего?

— Бергштейн, ты чего такая улетевшая сегодня? — удивляется Маша Волокитина: — в облаках витаешь всю дорогу, что с тобой?

— Да так… — девушка еще раз оглянулась через плечо: — мысли у меня есть…

— Если у нашей Кайзер мысли появились — это прямо чудо какое-то. — говорит Маша и хлопает в ладоши: — ну все, собрались! Сегодня — командный выходной! Прогуляемся по парку, сходим в кино и зажгём на танцплощадке. Но недолго. В одиннадцать все по домам, потому что режим. — она поднимает палец вверх: — а Салчакову с Полищуком и Синицыной накажем потом.

— Ну-ка… — Лиля резко встает со своего места и направляется куда-то вглубь парка, к другой беседке, закрытой от них зеленью высоких кустов и деревьев.

— Лилька! — повышает голос Маша Волокитина, но та ее не слышит.

— И чего на нее нашло? — моргает Алена Маслова: — как будто подменили и…

— К «Крылышкам» пошла разбираться. — лениво замечает Маркова: — они в соседней беседке устроились, я Казиеву и Громову видела. Если там и эта Железнова, то сейчас пух и перья полетят во все стороны…

— Серьезно⁈ — Алена Маслова вскакивает на месте: — а ну пошли глянем! Ставлю на нашу Лильку, она этой столичной фифе волосы-то повыдергивает!

— Чего⁈ А ну-ка стоять! — Маша спешит за Лилей вслед, еще не хватало чтобы мелкая либеро дала волю своему характеру… она же берегов не видит совсем!

Когда она выходит из-за кустов к соседней беседке, то видит картину маслом — ее подругу уже оттаскивают от взъерошенной и помятой Железновой. И на секунду у нее в голове вспыхивает ярость, как они посмели ее тронуть⁈

— Эй! — повышает она голос и отталкивает чужие руки: — а ну убрали свои лапы! Отпустила я сказала, слышишь⁈

— А, вот и ты! Усмири свою отмороженную! — та, чьи руки она убирает — смуглая, высокая и с упругими мышцами, перекатывающимися под гладкой кожей. Сабина Казиева, капитан команды «Крылья Советов».

— Руки убрала! — Маша оттаскивает Лилю назад: — а ты… угомонись уже!

— Маша! — Лиля стаскивает солнцезащитные очки с лица: — дай я сама!

— Лилька! — Маша повышает голос: — а ну прекрати немедленно!

— Вот-вот! Намордник на нее надень! — подает голос Сабина Казиева: — совсем с катушек слетела!

— А ты вообще заткнись! — огрызается Маша Волокитина: — если бы не ваша Железнова, так и не было бы ничего!

— А по-моему заслужила. — откуда-то из-за спины говорит Алена Маслова: — отпусти ее, Маш. Пусть она ей голову оторвет, чтобы знала в следующий раз! Она ж Лильке лицо всмятку, гадина такая!

— Да что ты говоришь! — внезапно вызверилась Сабина Казиева, шагнув вперед: — что ты говоришь! Арина ей один раз в лицо попала! Случайно! А ваша бешенная что натворила⁈ Арина! А ну иди сюда! Снимай очки! Снимай, я сказала! Вот! — и капитан команды «Крылья Советов» выставляет вперед поникшую головой Железнову. Некоторое время все молчат. Маша Волокитина изучает лицо девушки. Железнова опускает лицо, поспешно надевает очки и прячется за спину Казиевой.

— Ээ… — говорит Маша, все еще удерживая Лилю за плечи: — … ну…

— У нее не лицо, а отбивная. — заявляет Сабина: — вам чертовски повезло что это товарищеский матч был. Ваша либеро — сам дьявол во плоти, вот зачем нужно было три раза ей в лицо бить⁈ Да еще каждый раз усиливая удар⁈ Ладно один раз, око за око я все понимаю, но, сука, три раза! У нас сборы через неделю, у нас жеребьевка в начале августа, а Арина с сотрясением! Да вы охренели совсем в вашем Колокамске!

— Ну… она первая начала… — неуверенно говорит Алена Маслова: — первая же…

— Если бы дело было во время официального матча вашу либеро за такие трюки дисквалифицировали бы. — твердо говорит Сабина: — а у вас тут еще и судьи все на вашей стороне, о какой справедливости речь? Один раз Арина ей в лицо попала! Случайно! А вот три раза подряд «ответку» выкатить — это за все рамки выходит!

— Пусти меня! — говорит Лиля, поводя плечами: — пусти меня, я ей втащу!

— Не надо! — пискнула Железнова из-за спины у Сабины: — не пускайте ее!

— Кайзер! А ну прекратила! — звучит строгий голос, и Маша Волокитина осознает, что Лилька в ее руках — прекратила вырываться и застыла на месте. Кто это? Маша осторожно выпускает Лилю, одновременно найдя взглядом говорящую. Ну конечно… Наташа Мордвинова, бывший капитан «Соколов», бывший капитан Лили. Она стоит рядом с Казиевой, сложив руки на груди и смотрит на Лилю сверху вниз.

— Но… — жалобно тянет Лиля: — капитан…

— Никаких «но»! — твердо ставит точку Мордвинова: — а ну шаг вперед!

— Да… капитан. — Лиля делает шаг вперед и Маша, удивленная таким коленкором — даже держать ее забыла. Чтобы дерзкая и свободолюбивая Бергштейн — вот так вот кого-то слушалась? Да что такое происходит вообще?

— Взяла и помирилась с Ариной. — тем временем продолжает Мордвинова: — эй, «гений поколения»! Тоже шаг вперед!

— Но… — Арина Железнова переминается с ноги на ногу за спиной у Сабины: — но она мне втащит же сейчас!

— Не втащит, не ссы. — говорит Мордвинова: — шаг вперед, боец! Очки сними, пусть все твою рожу разукрашенную видят. Посмотри Лиле в глаза и признайся, что ты сделала и как. Прощения попроси. И она у тебя попросит.

— Не попрошу!

— Попросишь. И вообще, заткнись, Бергштейн, я с Железновой говорю. Ну? — на секунду Маше Волокитиной показалось что Наташа Мордвинова как будто стала выше и больше в размерах и даже затмила собой летнее синее небо…

— … это… — Арина сделала шаг из-за спины Казиевой: — ну я того… погорячилась. Случайно так вышло и…

— Арина!

— Хорошо, не случайно. Почти не случайно. А ты потом меня три раза!!

— Арина!!

— Ай, отстаньте от меня! Да, я ударила ей по лицу, но она же враг! Соперник! На войне как на войне! И…

— Чего ты мне — ты ей говори. — гудит Наташа Мордвинова, а Маша Волокитина только головой качает. Она знает Мордвинову давно, в конце концов они были капитанами соперничающих команд на протяжении пяти лет. И каждый раз Мордвинова поражала ее своим умением находить нужные слова в общении с людьми. А как она Лильку осадила — двумя словами! Почему-то Маша была уверена, что у нее так не получится.

— … это… как бы сказать… — Арина поднимает взгляд на стоящую напротив нее Лилю: — в общем… была неправа. Но ты же угроза! Ты же центр так держала что смысла не было туда бить! Совсем! А как тогда⁈ Вот я и… ну, срезала удар. Предплечьем. Вот. Извини. — она опускает голову и прячет руки за спину.

— Предплечьем? — Лиля хмурится и Маша невольно подбирается, готовая снова вцепится ей в плечи и оттащить ее назад от Железновой, но девушка не предпринимает попытку наброситься на свою соперницу. Вместо этого она чешет себе лоб.

— У кого мяч есть? — спрашивает Лиля: — ага. Киньте мне. Ага, спасибо. — она принимает в руки мяч от Кати Громовой и крутит его вокруг своей оси: — как это — предплечьем? Вот так?

— Ээ… ну удар кистью, «ковшиком» он более управляем, конечно… но не такой жесткий. — поднимает голову Арина и делает неуверенный шаг вперед: — можно? — она осторожно забирает мяч из рук у Лили и показывает движения, замахиваясь: — можно «лапу медведя» сделать или «кума-дэ» как в Японии это называют, тогда удар жестче будет и быстрей, но теряет в управляемости и предсказуемости траектории… вот так. — девушка складывает пальцы, показывая «лапу медведя»: — но если хочешь чтобы удар короткий и резкий был, то бей предплечьем… вот этой косточкой… вот так…

— Да так же мяч черте-куда улетит… — гудит за плечом у Маши Валя Федосеева: — так ни управляемости, ни предсказуемости… как так вообще хоть куда-то попасть можно?

— Именно поэтому Железнову и зовут «гением поколения». — вздыхает Сабина: — она может. Чертовы вундеркинды…

— Как я тебя понимаю. — вслед за ней вздыхает и Маша Волокитина: — все со своими заморочками.

— И не говори. — кивает Сабина: — молодым кажется, что они все лучше тебя знают, а как до дела доходит так обязательно обосрутся где-нибудь.

— Погоди… предплечьем… вот так?

— Ага. Вот так.

— А я-то думала, почему у меня удар жестким не получился с первого раза… пришлось три раза бить…

— Это было больно!

— Если бы я с самого начала умела бить предплечьем…

— Кайзер! — раздается голос Наташи Мордвиновой: — твоя очередь!

— Чего? Ах, да. — Лиля снимает свои темные очки и передает мяч назад, Вале Федосеевой: — Арина, я прошу прощения что била тебя три раза. Если бы тебя не увели с площадки, то я бы избивала тебя до конца матча и… ай! Маша!

— Лилька!

— Кайзер!

— Ну хорошо. — Лиля потерла локоть: — ладно. Мне жаль, что я била тебя три раза. Если бы я умела бить предплечьем, то вырубила тебя с первого же… ай! Хватит меня щипать!

— Маш. — Мордвинова поворачивает голову к Волокитиной: — я слышала, что вы теперь в сборной играть будете. Что новый состав, все дела. Если ты капитаном в основном составе будешь… в общем… — она качает головой: — имей в виду, Кайзер тебе все карты попутает. Она такая же как наша Арина — авторитетов не признает, за счет своей природной одаренности выезжает, а в результате другие на нее смотрят, и дисциплина по одному месту идет. Если вы серьезно в первую лигу вознамерились идти, то тебе нужно научиться ее на место ставить.

— Спасибо за совет, но я сама разберусь. — хмыкает Маша Волокитина: — без сопливых скользко, Наташ. Ты лучше скажи как ты в Москве устроилась, не скучаешь?

— По вам? По этим разборкам? По Бергштейн, которая вечно творит всякую дичь? По этой холодной стерве Синицыной… кстати, где она?

— Не пришла. — пожимает плечами Маша.

— И не придет. Она с людьми не сближается, я же говорю, Синицына — это баллистический калькулятор, скрещенный со стервозным характером. С коллективом в выходные — это не ее. — кивает Мордвинова.

— Как я посмотрю, у нас много общего. — говорит Сабина: — одни и те же проблемы у капитанов команд.

— Как иначе. — кивает Маша Волокитина: — будь ты хоть в Африке, а все так же. Ладно, я рада что мы конфликт уладили. И что девочки извинились и помирились. И Лиля тоже рада, правда же, Лиля?

— Очень. Просто сейчас усрусь от радости.

— Ну вот и отлично. Наверное… — Маша думает, что самым разумным было бы разойтись. Команды у них разные и горячие по-своему. Играли друг против друга они совсем недавно, просто «Крылышки» задержались в городе, говорят на базу отдыха выезжали, отдыхали и релаксировали на горячих источниках, вот и случилась такая встреча в парке. Наверное, они на днях уже уедут и в следующий раз встретятся нескоро. Если встретятся. Для того, чтобы в реальном матче сойтись с «Крылышками» нужно было сперва в высшую лишу попасть, а для этого — в первой лиге призовое место занять. Долгая дорога… и не факт, что они дойдут. Несмотря на «ничью» в товарищеском матче они и «Крылышки» — слишком далеки друг от друга. Они не равные, чтобы там не говорили. «Крылья Советов» — команда высшей лиги и все тут. Игроков из нее приглашают даже в состав международной сборной страны, ту же Железнову, например. А они, кто они такие? Да тьфу, областная команда, даже если регистрация в минспорта пройдет, и «Стальные Птицы» станут командой первой лиги — все равно до «Крылышек» им как до Пекина раком. Так что лучшим выбором будет взять эту Бергштейн под микитки, чтобы не натворила чего и раскланяться. По морде лица же видно, что эта Бергштейн ни черта Железнову не простила и только ждет своего шанса, хулиганка. А им неприятности ни к чему, если Лильке дать волю, так она ее покалечит, чего доброго, и вместо первой лиги поедет на нары сухари сушить.

— Ладно. — говорит Маша: — что же… рада была увидеть вас. Матч был хорошим, играли вы круто. Увидимся еще. — и она протягивает руку для рукопожатия.

— Точно. Тоже рада. — Сабина пожимает протянутую руку: — ты моих архаровцев извини, сама видишь с кем дело приходится иметь. Все тут звезды, примадонны и принцессы, чтоб их.

— Такая же история. — кивает Маша: — все точь-в-точь. У тебя Арина Железнова, а у меня Лиля Бергштейн. Эти двое друг друга стоят… и ну… нам пора наверное… — она оборачивается и смотрит на своих девчат. Как ни странно, уходить не хочется. Девчата из команды — ее подруги и товарищи, партнеры… но они ее не поймут. Потому что только она тут капитан и только она знает, что такое — нести ответственность. Тяжесть шапки Мономаха, тяжесть выбора и ответственности за всю команду — никто тут ее не поймет. Но вот эта смуглая капитанша «Крылышек» и Наташа Мордвинова — они ее понимают. На какой-то миг ей захотелось остаться… просто поговорить по душам со своими коллегами, с теми, кто понимает ее… но привычным усилием воли она преодолела секундную слабость.

— Нам и в самом деле пора. — сказала она и потянула Лильку за собой: — увидимся, «Крылышки».

— Точно пора? — задумчиво произнесла Сабина: — а то… посидели бы. У нас сегодня выходной.

— Вообще-то у нас тоже! — влезла Алена Маслова: — тоже ничего не делаем!

— Тогда тем более. — кивает Сабина: — конфликт исчерпан, все помирились. Так может все вместе погуляем? Город нам покажете, вы ж местные. Поболтаем о том, о сем…

— Ну… — говорит Маша, колеблясь.

— Об «особых тренировках» вашего тренера поговорили бы…

— Да нет никаких «особых тренировок»! Это все брехня!

— Ну-ну…

Глава 14

Воскресное солнце щедро разливалось по аллеям парка, где, казалось, собралась вся жизнь Колокамска. Здесь, среди тополей, лип и аккуратно подстриженных кустов, теснились разноцветные киоски с газировкой и мороженым, пахло свежей ватой и поджаренными на шампурах шашлыками. Над дорожками протягивались гирлянды из флажков, а из старых динамиков на столбах лился то ли «Голубой вагон», то ли популярная эстрада в исполнении Пугачёвой. Парк был устроен по-советски основательно: вдоль центральной аллеи — клумбы с бархатцами, за ними — площадка с каруселями, где радостно визжали дети в выцветших панамках, а неподалёку — аттракционы для постарше: тир, «Попади мячом», силомер с кувалдой, автомат с газировкой за три копейки, а у входа — обязательно киоск «Союзпечати» с горой свежих газет и журналов. По дорожкам неспешно гуляли семьи, бабушки с внуками, школьники, парочки — кто со скамейки, кто с лодочной станции, где лениво плескалась вода в заросшем пруду. Вдалеке, у эстрады, репетировала духовая музыка — готовились к вечернему концерту. Воздух был напоён запахом сирени, тополиного пуха и чуть-чуть — разогретого асфальта. Иногда сквозь общий гул всплывал голос диктора, который приглашал всех желающих принять участие в конкурсе частушек или соревновании по городкам.

Но вся эта прелесть выходного дня в парке культуры и отдыха совсем не интересовала собравшихся вокруг небольшого аттракциона «Попади мячом». Аттракцион представлял собой некое подобие тира, где в качестве мишеней служили выставленные на изрядном расстоянии мишени, за попадание в которые можно было выиграть приз. Впрочем, чтобы попасть в небольшие флажки или выставленных оловянных солдатиков нужна была изрядная сноровка, потому что мишени были утоплены в деревянных ячейках, едва подходящих под размер теннисного мячика. Так что аттракцион удовлетворял всем требованиям подобного рода развлечений в парках — на вид легко, а попробуй попади. Если мяч летит чуть под углом, или едва смещен в сторону, то он ударяется о край деревянного ящика и отлетает, а мишень продолжает стоять. Пятьдесят копеек за три мяча и возможность выиграть призы, которые стоят сбоку, за спиной хозяина аттракциона, коренастого армянина в клетчатой рубашке и кепке на голове. На полках за его широкой спиной стояли бутылки газировки «Фанта» и «Пепси», упаковка жевательной резинки, наборы фломастеров и карандашей в ярких картонных коробках с рисунками мультяшных героев, несколько мягких игрушек — плюшевый медведь с пришитым синим бантом, заяц в полосатой футболке и маленькая собачка с красным носом. Там же притулились пластмассовые значки с изображением олимпийского мишки, круглые значки с эмблемой парка, а чуть ниже — разноцветные пластиковые свистки и калейдоскопы-«трубочки», которые тут же можно было покрутить и увидеть, как внутри переливаются стеклянные осколки. Для малышей нашлись заводные жестяные игрушки: петушок, который крутил головой, и машинка, что ехала зигзагами. На самой верхней полке стояли призовые книги — «Приключения Электроника», «Тимур и его команда», а сбоку висела яркая футбольная сетка с нарисованным мячом, в которую был вложен настоящий резиновый мяч с надписью «Сделано в СССР». Чуть в стороне лежали ленты для косичек, наборы разноцветных заколок и пара аккуратно сложенных пионерских галстуков — на случай, если победитель окажется школьником. Для подростков — сборник марок в прозрачном конверте и несколько значков с эмблемами спортивных обществ: «Динамо», «Спартак», «Локомотив». А для самых маленьких — яркие воздушные шарики и пластмассовые неваляшки с румяными щеками.

Каждый приз имел свой «вес»: за простое попадание — значок или карандаш, за два — фломастеры или резинку, а за три точных броска подряд — мягкую игрушку или даже бутылку «Фанты». За абсолютный рекорд — книга или резиновый мяч. И наконец под гордой надписью «Суперприз», написанной на коричневой картонке — сидел огромный плюшевый медведь, размером едва ли с самого хозяина.

Впрочем, суперприз нельзя было выиграть, просто попадая по мишеням. Чтобы выиграть мишку нужно было сыграть в «суперигру», а именно — попасть мячом в отверстия-мишени на вращающихся дисках! Мало того, что отверстия на мишенях едва позволяли втиснуть туда мяч, так они еще и постоянно двигались, диски вращались, а самая трудная мишень была на пересечении обоих дисков — нужно было дождаться, когда отверстия совпадут!

Именно у этого аттракциона и притормозила Катя Громова, увидев суперприз.

— Ого! — воскликнула она: — вы видели этого медведя! Какой огромный! Хочу такого!

— А подходи, красавица, пробуй! Попадешь — не попадешь, пропадешь — не пропадешь! — сверкнул белозубой улыбкой хозяин-армянин: — такая спортивная девушка обязательно попадет! Эх, жаль, такой был замечательный медведь, выиграешь сейчас, вот что делать, что делать? Но ничего не поделать, три попытки, три мяча, не кидай сгоряча. Пятьдесят копеек — разве ж это деньги? Кстати, всем остальным рубль, только прекрасным спортсменкам скидка!

— Точно! — Катя лезет в карман за кошельком.

— Ты чего делаешь? — говорит ей капитан команды, Сабина Казиева: — это ж разводка, разве не видишь? Мишеньки утоплены в дереве, чтобы попасть нужно под девяносто градусов кидать, а тут стойка специально так поставлена что траектория по баллистической дуге пойдет, а значит прямого угла не будет.

— А еще, наверное, солдатики там приклеены. — флегматично замечает Арина Железнова, поправляя солнцезащитные очки на лице: — или просто на липкой поверхности стоят, а то и на штырьках, чтобы от сотрясения не упасть.

— Вай, зачем обижать старого Самвэла? — всплескивает руками хозяин аттракциона: — сами все посмотрите, руками потрогайте, никакого обмана, никакого мошенничества! Это честный тир! Если кто попал, тот молодец, а кто не попал, так руки кривые и нечего на зеркало пенять, коли руки такие!

— Пословица звучит «нечего на зеркало пенять коли рожа крива». — автоматически поправляет хозяина Сабина: — Катька?

— А я хочу медведя! — говорит Громова и дает хозяину рубль. Тот подкидывает монету в воздух, ловко ловит ее, хмыкает «Олимпийский!» и выкатывает Кате шесть мячиков.

— Только если на суперприз идешь, то в суперигру играй. — тычет он толстым пальцем в плакат на стене, где написаны правила.

— Да поняла я. — Катя подбрасывает мяч на ладони. За ее спиной сгрудились девушки из двух команд, наблюдая.

— Надо было в кино пойти. — говорит Алена Маслова: — там индийское идет какое-то. Про любовь. Она из богатой семьи, а он — бедный танцор.

— Смотрела я уже. — отвечает ей Наташа Маркова: — ерунда какая-то. Вот Витька у нас так бы не стал страдать, сразу себе новую нашел бы. Или двух.

— Витька не такой. Или такой? — задумывается Лилька и подпирает подбородок ладонью. Потом кивает головой: — не, точно такой!

— Не расстраивайся, — говорит Маша Волокитина, приобнимая ее за плечи: — бывают и похуже. Вон как Холодок и Маркова…

— Да не спала я с ним!

— И куда я буду этого медведя в купе пристраивать? — прищуривается Катя Громова, отводя назад руку с мячом: — Сонька! Прокопьева! Поедешь в багажном! Я на твое место медведя пристрою!

— Т-т-т… сама в багажном поедешь… — тихо отзывается Прокопьева. Тем временем Катя замирает, отведя руку назад и примерившись. Доля секунды и она выстреливает одним слитным движением, от кончиков пальцев на ногах, коленях, бедрах, с разворотом таза и всего корпуса и в конце — выбрасывая руку с мячом!

— Тунц! — звучит удар мяча о поверхность диска из покрашенного ДСП.

— Ай! — хватается за голову Алена Маслова: — ты куда кидаешь⁈

— Отскочила же… — ворчит Катя Громова, подбрасывая в руке второй мяч: — а это труднее чем выглядит со стороны… казалось бы, нужно только попасть…

Девушка перехватывает мяч поудобнее и снова отводит руку назад. Хмурится, прицеливаясь. Вокруг них начинает собираться небольшая толпа, многие узнают местных спортсменок, некоторые останавливаются просто посмотреть, что происходит, кто-то привлечен таким обилием высоких и красивых девушек в одном месте.

Катя пытается снова. На этот раз она меняет стойку, пробует изменить скорость полета и траекторию. Тщетно. Мячик с глухим стуком отскакивает от края отверстия и катится под ноги Самвэлу. Тот, не теряя бодрости, всплескивает руками.

— Ай-ай-ай, красавица, снова мимо! Но ты не переживай, это сложно. Очень сложно. Слушай, давай лучше по легким мишеням сперва попробуй, вон, заколку можно выиграть или значок с «ЦСКА». Парню своему подаришь!

— Нет у меня никакого парня. И… как тут попадать вообще⁈ Я, между прочим, мастер спорта по гандболу! А после этого сезона буду еще и по волейболу! А тут… да никто тут не попадет! — бурчит Катя, подбрасывая в руке третий мяч.

— В моем аттракционе неважно кто ты, даже если чемпион мира. — разводит руками хозяин: — в моем аттракционе самое важное это сердце.

— А? — Катя от неожиданности чуть мяч не роняет: — какое еще сердце?

— Вот такое. — хозяин стучит себя кулаком по груди: — человеческое. Тут главное… погоди-ка… — он выходит из-за стойки и становится рядом с Катей, взяв один мяч. Прикидывает расстояние и с легким взмахом отправляет мяч в полет.

— Дзинь-цзилинь! — повисает в воздухе высокая нота. Мяч пролетел через отверстие во вращающемся диске и ударил в «музыкальную» занавеску за ней, состоящую из свисающих цепочек, прикрепленных к колокольчикам наверху.

— Ого! — вскидывает брови Алена Маслова: — а мужик-то крут! Дядька Самвэл, а давай к нам в команду!

— Стар я для такого, — разводит руками хозяин: — и не потяну столько красавиц за раз, а у вас уже Витька есть.

— В провинциальном городке слухи расходятся как круги на воде. — замечает Наташа Маркова: — кругом одни сплетники.

— Вот кто бы говорил, Маркова, это ты и есть первая сплетница.

— В любом случае… — Катя Громова снова взмахивает рукой и… Мяч летит красиво, но снова отскакивает — на этот раз не дотянув до цели каких-то пару сантиметров, ударившись совсем рядом с отверстием в диске. Алена Маслова машинально закрывает голову рукой и ловко уклоняется от отскочившего мяча.

Толпа вокруг начинает перешёптываться, кто-то из пацанов в очереди за мороженым шепчет:

— Вот и спортсменки… все равно попасть не могут.

— Я же говорила, — спокойно произносит Арина, поправляя на носу очки и едва заметно морщась от боли: — Тут всё рассчитано. Можно бросать хоть весь день, шанс минимальный, особенно если диск крутится неравномерно.

— А как дядька Самвэл попал? — задается вопросом Алена: — дядька Самвэл?

— Тут главное сердце. — стучит по груди хозяин аттракциона: — кидай сердцем, а не рукой, дэви джи. Не думай, будь мячом!

— Сердце тут не при чем. — качает головой Арина: — любой бросок это математика. Физика. В конце концов баллистика. Эмоции только вредят. Не слушай его.

— Железнова как всегда умней всех. — Катя с досадой бросает на неё взгляд, но Арина, не обращая внимания, продолжает:

— В таких штуках всегда закладывают элемент случайности. Тут не сила нужна, а точность и немного удачи.

— Ну-ну, — раздается голос. Вперед выходит Лиля Бергштейн, которую из-за спин подруг сперва и видно не было. Она, миниатюрная и решительная, отталкивается от перил, будто ей надоело смотреть, как все промахиваются: — Дай-ка сюда мяч. Маша, заплати за меня…

— Опять кошелек дома забыла? — Волокитина качает головой, но достает бумажный рубль.

Самвэл с интересом подсовывает ей три новых мячика, а сам отходит чуть в сторону, наблюдая.

— А почему это ей по двадцать пять копеек, я не поняла? — вскидывается Катя Громова: — я сдачу сосчитала!

— Потому что они из нашей команды. — отвечает Самвэл: — и выиграли столичных в эти выходные.

— Ни черта они не выиграли! Ничья у нас была!

— Заткнись, Громова! Нашла чем гордиться! — шипит на нее Сабина: — заткнись и не позорься!

— О, пошла «Железный Кайзер»! — шепчет кто-то из «Крыльев», глядя как Лиля подбрасывает теннисный мячик в руке. В толпе тут же появляется лёгкий гул ожидания, все оживляются.

Лиля прищуривается, оценивает вращение дисков, задерживает дыхание и вскидывает руку. Мяч летит по сложной дуге, словно обходит невидимые преграды и — бац! — точно в самое узкое отверстие на внешнем диске.

— Дзинь-цзилинь!

— Есть! — возглас разносится по толпе.

— Да ладно, — растерянно говорит Катя.

— Вот это да! — восхищённо выдыхает Маркова: — наша Лилька лучше всех!

— Тц. Да она просто мяч подкрутила. — говорит Арина, складывая руки на груди: — поняла, что не может траекторию выдержать под девяносто градусов, вот и выкрутила. Никаких чудес.

Самвэл хлопает в ладоши:

— Ай, молодец! Девочка — золото! И тренер у вас молодец, вай, Витька-джан настоящий мужик! Такую красотку вывозить, да еще ее подружек… вай, вот кому молоко за вредность положено…

— Чего это еще? — упирает руки в бока Лиля: — и совсем я не вредная, а вовсе даже полезная.

— В гомеопатических дозах. — добавляет Алена Маслова: — ты, Бергштейн полезная только в гомеопатических дозах, как яд гадюки. Вот прям в микродозах. Чуть больше микроминиультраграмма и все — тебя уже слишком много.

— Ладно вам. — прерывает их Маша Волокитина и поворачивает голову к Сабине: — вот, сама видишь с кем приходиться иметь дело. Впрочем по крайней мере мои попадают туда, куда хотят попасть… — по ее лицу скользит легкая улыбка.

— Ха. А ты, я смотрю, все никак не успокоишься. — хмыкает Сабина: — попадают, говоришь. Эй, Железнова, а ну-ка…

Арина сдержанно улыбается, снимает очки, аккуратно кладёт их на перила. В толпе ахают, увидев фиолетовые синяки под глазами.

— Чудес не бывает. — говорит она и берет в руку мячик. Подбрасывает его на ладони, взвешивая и что-то рассчитывая в уме.

— Эй! Это мой мячик! Я за него заплатила! Ну то есть Маша заплатила, но он все равно мой! — вскидывается было Лиля, но Волокитина вовремя оттаскивает ее в сторону, бормоча что-то успокаивающее на ухо.

Арина тем временем наблюдает за вращающимися дисками, поджав губы и чуть прищурив глаза. Кивает сама себе и вскидывает руку. Бросок! Мяч словно исчезает в воздухе и…

— Дзинь-цзилинь! — звучит высокая нота. Из толпы раздаются ликующие крики.

— Так она попала? Я даже мяча не увидела… — ворчит себе под нос Алена Маслова.

— Она фокусница! Или волшебница… — комментирует кто-то из местных мальчишек.

— Не фокус, — спокойно говорит Арина: — и не волшебство. Просто внимательно смотреть надо. Попасть в это отверстие можно либо как она, — тут Арина кивает в сторону стоящей рядом Лили, которая скрестила руки на груди: — с подкруткой. Либо увеличив скорость настолько, чтобы выпрямить баллистическую кривую. Я выбрала второе, так проще.

— А вот так? — не унимается Лиля. Она берёт оставшийся мяч и на этот раз, чуть отклонившись вбок, закручивает его так, что тот летит по дуге, огибает стойку и, казалось бы, вот-вот пролетит мимо, но в последний миг заскакивает в отверстие на пересечении двух дисков, когда те на секунду совпадают. На этот раз даже ликующих криков из толпы не слышно, только удивленное молчание.

— Кайзер! — наконец взрывается толпа: — лучшая!

— Ладно. — Арина вынимает мелочь из карманов и отсчитывает пятьдесят копеек. Чуть подумав — прибавляет еще пятьдесят. Добавила трехрублевую бумажку.

— На все. — говорит она, упрямо наклонив голову. Самвэл качает головой. Теоретически кто-то уже выиграл суперприз, да только кто? Два мяча кинула Лиля и один — Арина.

Самвэл с сомнением косится на девушек, но от денег не отказался — и высыпал на прилавок целую горсть теннисных мячиков. Толпа вокруг аттракциона заметно выросла, уже кто-то с мороженым вставал на цыпочки, чтобы лучше видеть, а несколько малышей и вовсе уселись прямо на газон в первых рядах.

— Так, — сказала Арина, сверкая глазами, — теперь без фокусов. Только наука. Кто дальше попадёт — тот и Кайзер.

— Не то, чтобы я за эту кличку держалась. — пожимает плечами Лиля: — можешь быть хоть Кайзером, хоть Императрицей, Железнова, мне плевать.

— А дядька Самвэл сказал, что надо сердцем попадать. — встревает в разговор Наташа Маркова.

— Маркова, ты седьмая на скамейке запасных, сгоняй за газировкой. — машинально замечает Маша Волокитина: — дай им самим разобраться.

— Вот так! — Арина Железнова вскидывает руку и…

— Дзинь-цзилинь! Дзинь-цзилинь! Дзинь-цзилинь! — перезвон колокольчиков звучит непрерывно, все три мяча влетают туда, куда она целилась!

— Все-таки что-то в этой твоей вундеркиндше есть. — задумчиво тянет Маша Волокитина. Сабина кивает головой и вздыхает.

— Если бы еще не ее характер. — говорит она: — точность и координация у нее на уровне, а вот личностные качества… вредная мелкая стерва.

— Я все слышу, капитан! — говорит Арина, не поворачиваясь.

— Для того и говорю, чтобы слышала. — кивает Сабина: — тебе на пользу. А еще тебе на пользу будет узнать, что ты не самая-самая. Учись вон у мелкой либеро.

— Чему учиться⁈ Да я лучше ее во всем! — вскипает Арина, но в этот момент Лиля подбрасывает в воздух все три мяча! И прежде, чем они падают вниз — легко вынимает их из воздуха и бросает!

— Дзинь-цзилинь! Дзинь-цзилинь! Дзинь-цзилинь! — звенят колокольчики.

— Ну, я так тоже умею…

— Дзинь-цзилинь! Дзинь-цзилинь! Дзинь-цзилинь!

— Что⁈ Но… как⁈

— Дзинь-цзилинь! Дзинь-цзилинь! Дзинь-цзилинь!

— Это… невозможно! Она отбивает мячи и снова ловит их!

— Дзинь-цзилинь! Дзинь-цзилинь! Дзинь-цзилинь!

— Прекрати уже!

— А ты так сможешь, столичная фифа?

— Да так никто не сможет, дура! Ты мутантка какая-то!

— Пфф… мне такое уже говорили… так что — проиграла?

— Девочки давайте не будем ссориться, на нас же смотрят…

— И где вы таких берете… — задумчиво говорит Сабина Казиева, глядя на Лилю: — нам бы таких парочку, и мы бы ни одного матча в Высшей Лиге не проиграли бы.

— Парочку таких? — Маша смотрит на Лилю с улыбкой: — с парочкой таких можно мир захватывать. Вот только она во вселенной в одном экземпляре.

Глава 15

Утро в сосновом бору

Виктора разбудило не солнце, а холод. Прохладный, влажный утренний воздух пробрался сквозь воротник спального мешка и заставил его поежиться. Он открыл глаза и на мгновение потерялся. Над ним, вместо привычного белого потолка коммуналки, раскинулся бесконечный, бледно-голубой купол неба, пронизанный первыми, еще робкими лучами солнца. Вокруг стояли сосны-великаны, их стволы казались темно-бронзовыми в утреннем свете, а воздух был густым, плотным, напоенным запахом хвои, влажной земли и чего-то еще — терпкого и свежего. Запах свободы и приключений.

Костер за ночь почти погас, лишь в самом сердце серого пепла тлел одинокий, упрямый уголек, подмигивая ему, как старый друг. Где-то высоко в кронах проснулась и робко зачирикала первая птица, ей тут же ответила вторая, и вот уже весь лес наполнился многоголосым, радостным щебетом. Виктор вылез из спальника, чувствуя, как босые ноги утопают в мягком ковре из сосновых иголок. На траве блестела роса, каждая травинка, каждый листик был украшен крошечными бриллиантами. Он потянулся, с наслаждением вдыхая чистый, звенящий воздух, и почувствовал себя не просто отдохнувшим — обновленным. Словно вчерашний день, городская суета и все проблемы остались где-то там, в другой, далекой и неважной жизни.

Он зевнул, отчаянно, во весь рот, с риском вывихнуть челюсть и с удовольствием потянулся, сбрасывая онемелость суставов после ночи, проведенной в спальном мешке. Почесал себе подбородок, отметив появление свежей и весьма колючей щетины. Покосился на палатку, где спали девушки. Немного подумав, все же решил никого не будить, сон на природе сам по себе полезен. Лег спать так же, как и в городе, а то и заметно позднее, встал ни свет ни заря, но поди ж ты! В городе бы не выспался и весь день чувствовал себя варенным и как будто всю ночь черти драли, а в лесу огурчиком. Свежесть и прохлада утреннего воздуха как будто излечивали душевные раны, снимали усталость и прочищали глаза, заставляя взглянуть на жизнь по-новому.

Он нашёл умывальную миску, стоявшую под ближайшей сосной, и плеснул в неё свежей воды из канистры. Вода была ледяная, будто только что растаяла с горного ручья. Виктор зачерпнул пригоршню, плеснул себе на лицо — задохнулся от холода и тут же проснулся окончательно. Несколько раз энергично умываясь, он с наслаждением ощущал, как по щекам бегут ледяные струйки, как кожа стягивается и розовеет. Потом, не раздумывая, набрал полные ладони и вылил себе на грудь и плечи, зашипел сквозь зубы, но не остановился, облил себя ещё раз, чтобы уж наверняка — чтобы пробрало до костей. Холод… но вместе с холодом от воды он как будто ощутил на своей спине чей-то недобрый взгляд. Он встал и оглянулся, внимательно изучая лес вокруг. Тишина. Никого.

Пожав плечами и вдохнув полной грудью, Виктор сделал пару глубоких приседаний, затем наклоны, вращения плечами, разогнал кровь по телу. На свежем воздухе, под птичий гомон, даже простая зарядка какой-то особенной, почти ритуальной. Махи руками, размять суставы, покрутить головой, разминая затекшие мышцы шеи… в конце концов он физрук, не так ли?

Покончив с зарядкой, Виктор достал из рюкзака старую опасную бритву, всегда наточенную и отполированную до блеска, натянул ремень между деревом и левым предплечьем, выправил лезвие несколькими уверенными движениями. Придирчиво взглянул на результат, покачал головой и продолжил править, прижимая лезвие бритвы плоскостью к ремню и насвистывая какую-то незамысловатую мелодию. Наконец, удовлетворившись правкой, достал из небольшого кармашка на рюкзаке маленькое карманное зеркальце в пластиковой оправе с надписью «Минеральные Воды» и рисунком орла, взмахивающего крыльями над горными вершинами Кавказа. Сел на корточки у миски с водой, намочил лицо, намылил подбородок, принялся аккуратно водить лезвием по щетине, с удовольствием слушая тихий шорох, издаваемый лезвием бритвы.

В какой-то момент его мысли унеслись прочь — к Салчаковой Айгуле, номеру четырнадцать в команде и… явно не последнему номеру в сердцах болельщиков «Металлурга». Вспомнил, как она вчера смеялась у костра, как откидывала волосы за ухо и смотрела на огонь. Есть что-то первобытное в этом, подумал он, в том, как отблески пламени пляшут на лице привлекательной молодой девушки, которая сидит рядом и улыбается. Вот точно так же когда-то и его волосатые предки сидели вокруг костра и смотрели на своих женщин, придумывая стихи, а может быть, просто планируя как убить и притащить к пещере мамонта… хотя процесс ухаживания в те далекие эпохи был намного проще и скорее всего ни черта не куртуазнее, дал по голове и утащил в кусты за волосы, феминизма тогда еще не было. Может быть, нужно было вчера ночью хоть кого-то в кусты за волосы утащить? Салчакова вот прямо напрашивалась… да, конечно, она сказала «ни в коем случае, Полищук», но ведь ее и не спрашивал никто. Зачем спрашивается концентрироваться на идее, если… в голове вдруг возникла яркая картинка о том, как он и Айгуля сплетаются в объятиях, делая «зверя с двумя спинами» и…

— Тссс! Сссс… — щеку ожгла резкая боль и он отдернул руку с бритвой от шеи. Вот на секунду задумался, только рука дрогнула — и тонкая полоска крови тут же выступила на щеке. Он чертыхнулся, зашипел от боли, быстро сполоснул бритву в воде и огляделся. Оторвал полосу от газеты «Вечерняя Правда Колокамска» и приложил ее к порезу, останавливая кровь.

— Вот же зараза… — сказал он, удерживая полоску газеты на месте, чтобы «схватилась». Бросил взгляд на газету, машинально читая что это орган Колокамского городского комитета КПСС, Совета народных депутатов и профсоюзных организаций. Передовица гласила «К новым трудовым победам: Колокамский Металлургический Коминат перевыполняет план!», чуть ниже была фотография слегка обалдевшего рабочего, которому пожимал руку какой-то тип в пиджаке и круглых очках. Вокруг этих двоих стояла «группа товарищей», чьи лица были трудноразличимы на размокшем газетном листе.

Виктор машинально вчитался в статью и узнал, что на Колокамском металлургическом комбинате коллектив под руководством передового бригадира товарища Пегих Н. В. досрочно завершил выполнение плана второго квартала и что такими темпами Комбинат обязательно досрочно выполнит пятилетний план производства, поставленный перед заводом партией и многонациональным народом страны.

Виктор хмыкнул, найдя надпись под фотографией, которая гласила что на ней изображены «товарищ Бруневич С. А., товарищ Лихштейн Д. Т. а также товарищ товарищ Пегих Н. В. с группой товарищей».

— Третий слева — товарищ Хрущев. — припомнил старый анекдот Виктор и отпустил наконец руку. Посмотрел на себя в зеркальце. Кровь перестала течь, но теперь на щеке слева у него красовался кусок передовой статье о внедрении, перевыполнении и выполнении.

— Доброе утречко! До чего хорошо на природе спать! — раздается голос от палатки. Виктор оглядывается и видит, что оттуда выбирается Айгуля, откинув полог палатки и протирая глаза. Он несколько раз моргает, потому что одежды на четырнадцатом номере самый минимум, растянутая футболка белого цвета и… наверное внизу еще что-то есть. Должно быть.

— И тебе доброго утра, леди Годива. С утра уже в любимом наряде? — он вернулся к процессу бритья. Порезался. Но это точно не повод ходить с щетиной на половине морды как урук-хай какой-то.

— Какой еще наряд? — Салчакова зевает во весь рот, да так, что Виктор немного опасается, не вывернет ли девушка себе челюсть. Но нет, природа наделила эту дочь степей удивительной гибкостью… во всем.

— Анекдот такой есть. — Виктор смывает пену с лезвия и пристраивает зеркальце в развилке дерева, примеривается к лицу бритвой, чтобы добрить уже левую щеку: — идет значит Красная Шапочка по лесу. Голая совсем, ну почти как ты сейчас под футболкой этой непотребной…

— Нормальная футболка…

— А навстречу ей… — Виктор задержал дыхание и провел лезвием вдоль щеки. Аккуратно смочил лезвие в миске, смывая пену.

— Навстречу? Давай поскорей рассказывай, Вить, а то мне в кусты нужно с утра!

— А, ну… — он отрывается от процесса и смотрит на нее: — навстречу значит Баба Яга. И говорит — «ты чего, Шапка, с ума сошла? Голышом по лесу, стыд какой!» Ну а Красная Шапочка ей отвечает — «дура ты старая, ничего не понимаешь, это нынче называется „эротический наряд“, вот!». И дальше убежала с корзинкой своей, булочками своими поблескивая на солнышке… — Виктор зажмурился, представляя себе картину и улыбнулся.

— Что-то мне кажется что ты не про те булочки, что в корзинке… — хмурится Айгуля.

— В корзинке пирожки, эх ты, Салчакова, это же детская сказка. Не садись на пенек, не ешь пирожок и все такое.

— Полищук, не зли меня с утра! Это уже совсем другая сказка! Рассказывай, что дальше было, а то я сейчас лопну… — девушка упирает руки в бока.

— Ну так вот, Баба Яга подумала-подумала и тоже все с себя скинула и дальше идет по лесу совсем как Красная Шапочка — голышом. А навстречу ей Серый Волк, который Красную Шапочку как раз ищет. Но увидел Бабу Ягу голую и обалдел. Говорит, «ты чего, старая, совсем с глузду съехала, зачем по лесу неглиже рассекаешь?». А Баба Яга ему и говорит «совсем ты от новомодных тенденций далек, темнота деревенская! Это значится называется „эротический наряд“, простофиля!» Ну а Серый Волк посмотрел на нее и говорит «ладно, наряд-нарядом, но ты бы его хоть выгладила что ли…»

— Ужасный анекдот! — выдает Айгуля и прищуривает глаза: — погоди-ка, ты на что это намекаешь, тренер? У меня морщинки где-то появились⁈

— Это я намекаю на то, что твой эротический наряд можно не гладить. — Виктор заносит бритву и смотрит на девушку через зеркальце: — ну или можно гладить. Я бы погладил, у меня и утюг с собой имеется.

— Твои попытки выглядеть ловеласом выглядят жалко. — скрещивает руки на груди Салчакова: — я уже поняла, чего ты так добиваешься. Вот только веры тебе не на грош. А ну как я соглашусь, что делать будешь?

— А что тут сделаешь? Если убежать не успею, то смирюсь со своей нелегкой долей… — пожимает он плечами, вытирая бритву о полотенце, перекинутое через плечо: — подумать только, гладить эротический наряд Айгули… такой тяжкий труд. Сперва правой, потом левой, а потом — двумя руками сразу! Могу сразу маслом намазать, для пущей эротики.

— Ой все! Я в кусты, а то сейчас лопну! Но разговор не закончен, Полищук! — девушка исчезает в кустах, окружающих поляну, а Виктор придирчиво смотрит на себя в зеркальце. Если не считать обрывка передовицы о трудовых успехах коллектива Комбината, прилепленного на левую щеку, то выглядит он вполне прилично, даже глаза не красные. Что удивительно, учитывая во сколько они спать легли.

Виктор аккуратно сложил бритву и бросив взгляд на тлеющий костер, решил, что пора бы его оживить. Он подбросил пару сухих веток,ратно раздул уголек, и вскоре язычки пламени весело затрещали. Запах дыма смешался с хвойным ароматом, и лес, казалось, вздохнул вместе с ним, приветствуя новый день.

Из палатки послышался шорох, а затем приглушенный смех. Полог откинулся, и оттуда, потягиваясь и щурясь на утреннее солнце, выбралась Марина. Ее длинные русые волосы, обычно аккуратно заплетенные в косу, сейчас были растрепаны, а на щеках играл здоровый румянец. Она была в выцветшей футболке с надписью «Олимпиада 80» и шортах, которые явно знавали лучшие дни.

— Доброе утро, страна. — поприветствовал ее Виктор: — чего такая смурная?

— Комары меня ночью жрали. — отвечает Марина, яростно расчесывая спину: — кусают и кусают. Тебе вот хорошо, Полищук, тебя они не едят. Потому что ты невкусный, наверное. И пахнешь плохо. Кобелем например.

— Ха. У комаров как раз кусаются самки, то есть дамы. — отвечает Викто, складывая бритву и убирая зеркальце: — так что не надо ля-ля. Может это я такой неотразимый, что они меня не кусают.

— Если бы ты был неотразимый, то они бы только тебя и ели. — резонно замечает Марина, переставая чесаться: — а то они жрут только меня. Даже Светку так не жрут.

— Значит это ты им понравилась. Это ж хорошо. Это говорит о твоей популярности, Марин.

— Уж как-нибудь обойдусь без популярности у комаров. — ворчит Марина: — да еще и самок. Я не Лилька, мне парни нравятся.

— Ну… Лиле тоже парни нравятся. — заступается за свою подругу Виктор: — вот я например.

— Ты не парень, ты кобель, Полищук. — снова зевает Марина и оглядывается: — а где Айгуля? В палатке ее не было. Признавайся, что сделал со степной красавицей?

— Убил и съел. — вздыхает Виктор.

— Фу! Какой пошлый анекдот! — Марина ищет глазами чего бы в него кинуть, но ничего не находит и грозит кулаком: — правда, Вить! Хватит! Фу на тебя!

— А вчера вечером понравился. — усмехается Виктор: — вон твоя Салчакова идет, ничего с ней не случилось.

— Марин, уже встала! А чего Светка там? — машет им рукой возвращающаяся Айгуля.

— Спит еще. — Марина прищуривается навстречу Айгуле и прикладывает ладонь козырьком ко лбу, защищаясь от ярких лучей утреннего солнца: — у нее стресс же. Пойду в кусты схожу, заодно умоюсь у ручья…

— Иди, я там тебе всех медведей распугала. — кивает ей Айгуля: — можешь ничего не боятся. А я пока чаю поставлю в котелке… белогорский чай с листьями хаскара.

— Это ж рододендрон Адамса!

— Маринка, иди уже! — Айгуля наклонилась над костром: — я ж вчера листья собирала, где они? А, вот! — и она поставила котелок с водой прямо в огонь: — сразу взбодрит, лучше любого кофе!

— Какие интересные листья. — кивнул Виктор и, взяв несколько маленьких, мясистых листьев из пригоршни Айгули — поднес к лицу и вдохнул запах. Пахло свежестью и чем-то еще…

— Клади в котелок, — распоряжается Айгуля: — я буду чай заваривать, а ты пока тушенку открой, кашу свари по-быстрому… это ты точно умеешь.

— Еще как умею. — кивает Виктор: — научили в армии.

— Жалко, что рыбки больше нет. Вот был бы рыбак, Вить, цены бы тебе не было… — вздыхает Айгуля.

— Если бы у бабушки были яйца…

— А ты все про яйца, герой-любовник. У кого что болит…

Завтрак прошел в оживленной болтовне. Девушки, уплетая гречку с тушенкой и запивая ее крепким чаем, продолжали подтрунивать друг над другом. Марина вспомнила, как Света на прошлых сборах пыталась поймать рыбу голыми руками и в итоге свалилась в реку, а Айгуля, не осталась в долгу рассказала, как Марина однажды перепутала соль с сахаром, готовя компот. Виктор только посмеивался, наслаждаясь их энергией и тем, как легко они находили общий язык.

После завтрака они собрали лагерь, затушили костер и, закинув рюкзаки на плечи, двинулись к водопадам. Тропинка вилась между сосен, то ныряя в тень, то выходя на солнечные полянки. Птичий гомон сопровождал их, а воздух становился все свежее, с легким привкусом речной воды. Через полчаса ходьбы они услышали далекий гул — водопады были уже близко. Когда группа вышла к реке, все замерли. Перед ними открылась картина, будто сошедшая с открытки: вода, прозрачная, как хрусталь, срывалась с невысоких каменных уступов, образуя пенистые струи, которые искрились в лучах солнца. Берега поросли мхом, а над водой висела легкая дымка, словно лес дышал вместе с рекой.

— Ну, первый? — Виктор скинул рюкзак и начал стягивать футболку. — Или мне вас за шкирку кидать, как котят?

— Полищук, не наглей! — рассмеялась Айгуля, но уже стягивала кроссовки. — Я первая, а вы, слабаки, догоняйте!

Марина и Света переглянулись, явно не желая отставать. Через минуту все четверо, хохоча и подбадривая друг друга, уже плескались в ледяной воде. Айгуля, как и обещала, первой нырнула под струю водопада, взвизгнув от холода, но тут же вынырнула, отфыркиваясь и смеясь. Марина, более осторожно, вошла по колено и брызнула водой на Свету, которая в отместку толкнула ее вину. Виктор, стоя под водопадом, раскинул руки, наслаждаясь холодом, который пробирал до костей, но при этом заряжал какой-то дикой, первобытной энергией.

— Это лучше, чем ваши городские бани! — крикнул он, перекрывая шум воды. — Ну что, девчонки, кто еще под струю?

— Только попробуй нас заставить, физрук! — ответила Света, но тут же, поддавшись общему азарту, шагнула под водопад, тут же завопив от холода. Глядя на беззаботно плескающихся девушек, Виктор почему-то вдруг почувствовал, что не может до конца расслабиться. Чувство пристального, недоброго взгляда откуда-то из леса неотступно следовало за ним. Он выпрямился и еще раз окинул взглядом окружающий лес.

Глава 16

Он перевернулся на спину, стиснув зубы, чтобы не застонать от боли. Пять минут, подумал он, пять минут отдыха, вот и все что мне нужно. Рука уже онемела, наполовину из-за жгута, который он наложил выше локтя, наполовину из-за потери крови. Глядя в чистое летнее небо, он вздохнул и расслабился. Чуть-чуть, подумал он, совсем чуть-чуть отдохну, а уже потом… потом перевернусь и встану. Где-то совсем рядом стоит его мотоцикл, он найдет его и доберется до города, а уже там — обратиться за помощью. Ничего страшного не произошло, всего лишь резанная рана предплечья. А еще у него болело все внутри, у этого беглого зека оказался хорошо поставлен удар, да и чутье какое-то звериное… Он закрыл глаза, отдыхая. Все пять минут, подумал он, пять минут не больше. Как он поедет на мотоцикле? Как-нибудь справится, можно даже не доезжать до города, ближайшее село, где есть люди, там ему помогут. Если бы не обстоятельства, он бы сейчас позвал на помощь, может даже просто подтащил к себе охотничью винтовку, гражданскую переделку с укороченным стволом, загнал бы патрон в патронник и несколько раз выстрелил бы в воздух, авось кто-то да придет. Но не сейчас. Сейчас ему сперва нужно было удалиться от этого места подальше, как можно дальше и уже там позвать на помощь.

Звать на помощь в глухом лесу, когда где-то неподалеку ходит «Виктор Полищук», прикидывающийся обычным советским учителем физкультуры и обладающий такими умениями, которых у обычных советских учителей быть не может, а больше всего напоминают набор знаний и умений опытного «ликвидатора» Бюро… ну нет. Выстрелить в воздух сейчас — это все равно что номер телефона этого человека набрать. Привет, Полищук, ты же из Бюро? Да и я, признаться тоже, слушай не в падлу, помоги товарищу, а? Это можно было бы себе представить, если бы они вдвоем служили не в Бюро или Конторе, а в каком-нибудь отделе статистики при министерстве или там в школе работали вместе. Что же касается Бюро, то первое правило Бюро — не упоминать о Бюро. Правило, вбитое в голову на подсознательном уровне. Если о Конторе знали все, при этом Контора была чем-то вроде жупела, пугала на палке, которым пугали как внешних, так и внутренних врагов, то Бюро всегда находилось в тени. И у этого были свои резоны, в конце концов Контора работала внутри страны, она и должна быть на свету, броня и секира нации, щит и меч Союза. Функционеры Конторы с гордостью носили свои красные удостоверения и значки с изображением щита и меча. В то же время Бюро работало снаружи, а потому всегда было глубоко законспирировано. А если вдруг Бюро приходилось работать внутри страны… то это было законспирировано вдвойне. Как там — «свой среди чужих, чужой среди своих»? Вот только если ты из Бюро, то ты чужой везде — снаружи, за Железным Занавесом, на морозе — ты чужой по определению, ты вражеский агент, ты человек с другой стороны баррикад, проводник всемирного потопа. А внутри страны, внутри своей собственной страны — ты чужой вдвойне, потому что тебя тут не должно было быть. Внутренние операции — прерогатива Конторы, а ты что тут делаешь? Несмотря на то, что все делали одно дело, конкуренция между Конторой и Бюро была с самого момента основания служб, периодически обостряясь. И уж если человек Бюро на внутренней операции попадал в лапы конторских, то пощады ждать не приходилось. Вывернут наизнанку, а потом руками разведут, дескать, а мы-то откуда знали, что действительно ваш человек? ГРУ не должно проводить операции внутри страны, этим мы занимаемся… ах, вам нужно было срочно проверить, ах у вас своя операция… ну сами себе злобные буратины что Контору в известность не поставили, а вот вам и ваш человечек обратно… ну да, слюни пускает и под себя мочится и ходить не сможет больше никогда уже… но зато живой. Уж в следующий раз извольте Контору оповестить, а то всякое может случится…

Так что между Бюро и Конторой или между двумя оперативниками даже одной и той же службы дружелюбия было не больше, чем между двумя скорпионами в банке. А учитывая тот факт, что он сам сюда выехал с тем, чтобы Виктор допросить, а потом ликвидировать, ожидать от него пощады и тем более помощи — было бы глупо. Вот что сделает человек с опытом ликвидатора, когда услышит выстрел, а прибыв на место — увидит его, беспомощного, с перевязанной рукой и отбитыми ребрами? Правильно — потихонечку придушит его тут же, рядом с мотоциклом, а потом вспорет живот и на корм рыбам, в провал. Нет, привлекать внимание «коллеги» не стоит, лучше все сделать тихо, главное отдалиться от этого места и найти других людей. Мысленно он уже проделал весь путь — к мотоциклу, спрятанному где-то в кустах, потом — завести мотор, выехать на дорогу и дать газу… до ближайшего села. Он трезво оценивал свои возможности, левая рука онемела, нужно выжимать сцепление, ехать на мотоцикле будет сложно. Да и слабость… потерять сознание во время поездки будет очень неприятно. Вылететь в канаву или на обочину, да еще на приличной скорости… Он открыл глаза и повернул голову. Посмотрел в белесые буркала навыкате и хмыкнул. И почему взгляд всегда автоматически находит глаза? То, что лежит рядом — уже не человек, а просто груда плоти, мертвая и безжизненная. И это белесые буркала уже больше не глаза, а так… вон и муравей ползет по краю века, пробуя человечину на вкус… но поди ж ты, взгляд всегда находит глаза, так, словно мертвец может ответить на какие-то вопросы.

— Что смотришь? — говорит он, глядя в мутные стекляшки мертвых глаз и не ожидая ответа. Усмехается сам себе, дожили, он уже разговаривает с мертвецами… впрочем у беглых зеков с самого начала не было никаких шансов. Он, Наполи Саркисян, бывший оперативник Бюро, человек, который пять лет работал «на морозе», за Железным Занавесом и какие-то трое уголовников… даже не смешно. Самая главная ошибка, которую можно было допустить при конфликте с агентом Бюро — это оставить его в живых. Хотя кто-нибудь вроде того же Полищука смог бы нивелировать эту ошибку, даже оставив Наполи в живых, но он бы заткнул ему рот кляпом, завязал глаза, раздел бы догола и связал руки с ногами. А если не планировал никуда идти, то еще и переломал бы ноги и руки перед тем, как связывать. Но эти… дилетанты. Вторая ошибка — они дали ему возможность говорить. Наполи оглядывается. Чуть поодаль, у кромки провала лежит тело Понтового. Он не доверял своим товарищам, побаивался их. Все что нужно было сделать Наполи — это сыграть на этом страхе, убедить его в том, что он тут третий лишний и что единственный кто может ему помочь — это Наполи. Все же двое против одного — это плохо, но вместе с Наполи уже выйдет двое на двое, а это намного лучше, верно? Тут главное не врать… и Наполи не врал. Такие люди как Понтовый чувствуют ложь издалека, ведь они и сами всю жизнь лгут. Так что все, что говорил Наполи — было правдой. И то, что эти двое явно недолюбливают Понтового. И то, что сам Понтовый явно не такой как они. И то, что он, Наполи — его союзник. Потому что сейчас у Понтового нет выхода, кроме как следовать указаниям этих двоих, которые его же потом и кончат где-нибудь за углом… или под кустом. И тут же предложить выход. Всего лишь — развязать руки. Не совершать подвигов, не ввязываться в конфликт, а всего лишь — ослабить путы на руках у Наполи…

Память услужливо подбросила картинку: Понтовый, облизывая пересохшие губы, косится то на него, то на выход из пещеры, словно ожидая что его напарники вот-вот вернутся. Говорить пришлось тихо, почти шепотом, но каждое слово било точно в цель.

— Послушай. Ты ведь не дурак. Видишь же, что происходит. Они тебя за человека не считают. Как только я им стану не нужен, они избавятся и от тебя. Ты даже не свидетель. Ты — консерва и ты это знаешь. Запас. Белки, жиры и углеводы… повезло тебе что у меня в рюкзаке тушенка есть, но ведь она кончится.

— Заткнись! Мы вместе… — Понтовый облизнул губы и оглянулся.

— Вместе? — Наполи позволил себе кривую усмешку. — Они вместе. А ты — при них. Обуза. Ты думаешь, они поделятся с тобой тем, что найдут у меня? Деньгами, вещами? Нет. Они сбросят тебя в этот же провал следом за мной. И им даже не придется тратить на тебя патрон. Просто толкнут. — Он выдержал паузу, давая яду впитаться, давая словам проникнуть в мозг, усвоиться там, осесть на душу темным осадком.

— А я могу тебе помочь. Ты ведь не хочешь возвращаться на зону? У меня есть деньги. И документы. Я могу устроить так, что ты исчезнешь. Начнешь новую жизнь. Но для этого ты должен мне помочь. Более того — у меня есть Семья. А ты парень толковый, пригодишься. Сам же видел что у меня с собой было, как ты думаешь — я обычный человек?

— Я не стукач. И не крыса. — твердо заявил зек: — думаешь я в спину своим кентам ударю?

— Своим кентам? — Наполи прищуривается: — а ты думаешь ты для них товарищ, а не банка с протеином? Кенты? Кто? Лобо? Или… ты думаешь, что ты друг этому головорезу-якуту? Ха! Ну и ладно, твое дело, Понтовый. Твоя жизнь. Считаешь их «кентами», ради бога. — он отворачивается в сторону. Нельзя давить, нельзя навязываться и напрягать, Понтовый сам должен сделать выводы, сам должен прийти к мысли о том, что ему с остальными не по пути. Более того — он и так уже об этом думает. Просто не делает признаваться. Все что нужно сейчас — это оставить его в покое, пусть дозреет. Другое дело что времени у Наполи мало, а что если этот тугодум не созреет до того момента как Винниту и Лобо решат перерезать ему глотку и бросить в провал?

— … и что же ты предлагаешь? Я против кентов не пойду! — внезапно заявляет зек и Наполи оборачивается, скрывая облегчение, стараясь чтобы на его лице не отразилось то, как он себя чувствует.

— И не надо. — заявляет он: — просто развяжи меня. Ослабь веревки. Если даже у меня ничего не получится, то ты не виноват, я сам развязался, тебя отбросил в сторону. Вот и все. — он поворачивается спиной к своему собеседнику: — ну же! Быстрей, у нас нет времени! — а вот сейчас нужно было давить, давить, давить! Упирать на то, что времени нет, Понтовый уже принял решение и нельзя было ему дать опомниться, начать задумываться… прикосновение холодного металла к запястью дало понять ему что он все сделал верно. Веревки лопнули, и он начал растирать затекшие руки. Встает, разминает плечи и поводит шеей из стороны в сторону. После — молча забирает из рук у Понтового его нож, обычную финку с наборной рукоятью из кожи и плексигласовых вставок. Взвешивает ее в руке. Кивает сам себе и так же, молча — кивает Понтовому на выход из пещеры. Тот оглядывается и Наполи — делает легкий шаг в сторону, за его спину. Пусть Понтовый и выглядит как дрыщ на откорме, однако никогда нельзя недооценивать противника. Шаг за спину, левая рука хватает зека за подбородок, а правой он всаживает острие финки под ухо, там, где начинается челюсть. Зек выгибается в агонии и хрипит, правую руку обжигает огнем, горячая кровь выплескивается из раны, тут сразу и вены, и артерии… Наполи продолжает держать Понтового крепко, не давая ему вырваться.

— Тшшшш… — шепчет он ему на ухо: — тихо-тихо-тихо… все в порядке уже. — он аккуратно опускает тело на землю. Оглядывается. Осталось двое. Один — якут, который умеет считывать следы в лесу и второй — здоровяк Лобо. Но теперь, когда руки его были развязаны, а в правой была зажата острая финка эти двое — всего лишь вопрос времени. Техническая заминка.

Наполи закашлялся, прерывая воспоминания. К чему бы это? Он не испытывал угрызений совести за то, что обманул Понтового, война — это путь обмана, так говорил Сунь Цзы. И если говорить совсем честно, то такой человек как Понтовый и в самом деле мог бы пригодиться Семье. Без родины и флага, готовый на что угодно ради убежища и денег. В будущем — лояльный пес Семьи. Так что, если бы не обстоятельства он бы сохранил ему жизнь, однако слишком много было поставлено на карту, чтобы оставлять позади себя ненадежное звено. Слабое звено. Того, в ком ты не мог быть уверен. Тем более он не испытывал сомнений в том, правильно ли поступил, когда убрал и оставшихся двоих. Правильно. А почему он вспоминает об этом с досадой? Да потому что поймали его как ребенка на противоходе, непростым оказался якут, ох непростым. Несмотря на всю свою угрожающую внешность тот же Лобо умер мгновенно, даже не успев пикнуть, а вот якут… ему Наполи и был обязан как отбитыми внутренностями, так и глубоким порезом на левой руке… вот из-за этого он и прикусывает губу с досадой. Поймали, провели, да, конечно, второй раз он такого не допустит, да и обидчик в провале уже рыб кормит, но все-таки, все-таки…

Пять минут давно истекли. Боль в руке стала тупой и пульсирующей. Внутренности горели огнем. Пора. Пора вставать. Он сгруппировался, опираясь на здоровую правую руку и колени. Мир качнулся, перед глазами поплыли черные пятна. Он замер, тяжело дыша, ожидая, когда приступ дурноты пройдет. Земля. Небо. Сосны. Фокусируйся. Ты в лесу. Ты ранен. Тебе нужно уйти. Приказы, которые он отдавал сам себе, были четкими и простыми, как на учениях. Подъем занял, казалось, целую вечность. Каждый сантиметр давался с неимоверным трудом. Наконец, он стоял на ногах, шатаясь и опираясь на ствол ближайшей сосны. Кора царапала щеку, но он этого почти не чувствовал. Главное — он на ногах. Теперь — найти мотоцикл. Он оставил его в густых зарослях орешника, метрах в ста отсюда, когда обустраивал себе пункт наблюдения. Нужно было просто идти вдоль оврага, забирая чуть восточнее. Он помнил направление. Он двинулся вперед, волоча левую ногу. Правая рука прижимала к груди раненое предплечье, которое он обмотал куском рубахи одного из покойников. Жгут выше локтя давил немилосердно, но ослаблять его было пока нельзя. Слабость нарастала, каждый шаг отдавался гулким эхом в голове. Лес, еще недавно казавшийся таким мирным и летним, теперь превратился во враждебное пространство, полное теней и неясных звуков. Каждый треск сучка заставлял его вздрагивать. Полищук. Мысль о нем была как заноза в мозгу. Он мог быть где угодно. Мог наблюдать за ним прямо сейчас, из-за того раскидистого дуба. Мог уже идти по его следу, как опытный охотник идет за подранком. Паранойя была профессиональной болезнью. Но сейчас она была его союзником, заставляя двигаться вперед, превозмогая боль и усталость. Он не смотрел под ноги, спотыкался о корни, падал на колени, пачкал руки и одежду в сырой земле, и снова поднимался. Упрямо, стиснув зубы, он шел к своей цели. Вот и орешник. Он узнал его — густая стена зелени, почти непроходимая. Он нырнул в кусты, раздвигая ветки здоровой рукой. И вот он. Его «Иж-Юпитер 5», вишневый, с коляской. Верный конь, который должен был вывезти его из этого ада. От облегчения у Наполи подогнулись колени, и он привалился к теплому металлическому боку мотоцикла. Несколько минут он просто стоял, восстанавливая дыхание. Теперь самое сложное. Завести его и поехать. Одной рукой. Он обошел мотоцикл, сел в седло. Левая рука, которой нужно было выжимать сцепление, висела безвольной плетью. Он попробовал согнуть пальцы — они едва шевельнулись, как чужие. Плохо. Очень плохо. Ладно, попробуем так. Он повернул ключ в замке зажигания. Включил нейтральную передачу. Правой ногой нащупал кикстартер. Собрал все оставшиеся силы и резко нажал. Мотор чихнул, дернулся и заглох. Черт. Еще раз. Снова резкий удар ногой. Двигатель недовольно взревел и снова затих. Тишина в лесу после этого короткого рыка показалась оглушительной. Она давила на уши, делая каждый шорох громким и отчетливым. «Тише, тише, ты привлекаешь внимание», — пронеслось в голове. Он замер, вслушиваясь. Только пение птиц и шелест листвы. Показалось. Нужно попробовать с толкача. Он с трудом слез с мотоцикла. Ухватился правой рукой за руль. Наклонился, упираясь плечом, и толкнул. Тяжелая машина нехотя покатилась вперед. Шаг, другой. Набрав небольшую скорость, он запрыгнул в седло, включил вторую передачу и бросил сцепление, которое заранее зажал и зафиксировал импровизированной петлей из веревки. Мотоцикл дернулся, заднее колесо пошло юзом по хвое, и двигатель, наконец, завелся, затарахтел ровно и уверенно.

Вот только… небо вдруг перекосило и пошатнулось, а мягкая земля ударила его в лицо. Слабость. Слишком много крови он потерял.

Когда он открыл глаза, то увидел прямо перед собой зеленое море травинок. На ближайшей травинке сидел одинокий муравей и шевелил усиками. Вот и все, подумал он, вот и все. Потеря крови, спутанность сознания… надо двигаться, надо идти вперед, а лучше — ехать, но он даже встать не может… неужели он так и умрет вот так — на лесной поляне, никому не нужный и никем не узнанный?

Вдруг он увидел не только зелень травы, но и голубую даль неба над собой. Его перевернуло? Или… кто-то перевернул? И что это за далекий гул?

— … а жгут тебе надо бы ослабить. А то без руки останешься… — услышал он далекий и такой знакомый голос. Знакомый голос? Полищук!

— … да не дергайся ты так, хуже себе сделаешь! Успокойся, сейчас тебя в больничку доставим… только жгут перемотаю…

Глава 17

— Ну что с ним? — подскакивает Марина к Виктору, едва только он выходит на деревянное крыльцо фельдшерского пункта.

— Большая потеря крови, скорее всего перелом ребер и ушиб внутренних органов. — говорит Виктор: — но все не критично. Главное тут кровопотеря, еще бы чуть-чуть и уже не откачали бы. Хорошо, что в наше время в любом медпункте запас крови и физраствора есть, так что уже переливают.

— Что значит «скорей всего»⁈ — возмущается Марина: — им человека привезли в таком состоянии, а они даже сказать не могут, сломаны или нет!

— Чтобы точно сказать рентген нужен. — терпеливо поясняет Виктор: — а тут фельдшерский пункт а не областная больница с рентгеном и прочим. Кровь ему перельют, от шока откачают, подождут пока состояние стабилизируется, а потом уже в нормальную больницу направят.

— Так давай мы и перевезем! — вскидывается Марина: — подождем пока Николаю легче станет и перевезем!

— Так. — сказал Виктор, убирая платок в карман и оглядываясь. Сельская пастораль, деревянное крыльцо, выбеленное известкой сверху и выкрашенное синей краской снизу, скрипнуло под его ногами. Доски прогибались в знакомых местах — видно, что по ним ходили годами, и каждая имела свой особый скрип.

Фельдшерский пункт представлял собой типовое одноэтажное здание с высокими окнами в белых рамах. Табличка «ФАП» висела чуть криво, под большими буквами красовалась надпись «фельдшерско-акушерский пункт с. Китаевка». Под ней — расписание работы, выцветшее от солнца. Рядом с крыльцом росли мальвы — высокие, с розовыми и белыми цветами, а вокруг них жужжали пчелы.

Прямо напротив, через грунтовую дорогу, паслось небольшое стадо коров. Черно-белые буренки лениво жевали траву, отмахиваясь хвостами от слепней. Одна из них подняла голову и уставилась на людей большими влажными глазами, потом фыркнула и вернулась к своему занятию. Свежие коровьи лепешки, еще зеленоватые и блестящие, усеивали обочину дороги, источая характерный травянисто-кислый запах.

Посреди дороги красовалась огромная лужа — из тех, что никогда не высыхают даже в жару. Вода в ней была мутно-коричневой, с радужными разводами от машинного масла. Кто-то попытался забросать ее края битым кирпичом, но это мало помогало.

Их белая «Нива», на которой и привезли Николая — стояла прямо у крыльца. Некогда белая, теперь она была покрыта слоем дорожной пыли и засохшей грязи. Лобовое стекло представляло собой кладбище комаров и мошек — десятки темных пятнышек с расходящимися лучиками засохших крылышек. Чуть выше, почти на самом краю стекла красовалось большое зелено-красное пятно с прилипшими надкрыльями крупного жука. На капоте виднелись свежие вмятины, а правое зеркало висело на честном слове.

В воздухе стоял типичный деревенский букет запахов: свежескошенная трава, нагретая солнцем древесина заборов, дым из печных труб, хотя на дворе стояло лето. Явственно тянуло свежим коровьим навозом. Где-то вдалеке раздавалось мычание коров и лай собак. Из открытого окна фельдшерского пункта пахло йодом и спиртом.

Вдоль улицы тянулись покосившиеся заборы — кто из штакетника, кто из рабицы, а кто и вовсе из того, что под руку попалось. За ними виднелись огороды с картошкой, помидорами и огурцами в самодельных парниках из старых оконных рам.

— Витька! — не выдерживает Марина: — ну что? Давай дождемся его и…

— Успокойся. — говорит Виктор: — все нормально с твоим Николаем… и какого черта он вообще в лесу делал? Один?

— Откуда я знаю⁈ — вспыхивает Марина: — не знаю я! Я только недавно с ним познакомилась! И вообще, почему это он «мой Николай», когда он — твой! Это же твой знакомый! Ты же его к себе в комнату посылал чтобы взять рубашку, помнишь? Я тогда с ним и познакомилась… — на лице девушки появляется явственный румянец.

— Угу. Познакомилась. — сухо прокомментировал Виктор: — точно.

— Витька! — Марина несильно ударила его кулаком в плечо: — прекрати! Коле же плохо!

— Да нормально ему уже. Кровь переливают, сказали, что все в порядке, будет жить. Вот только доктор не знает, сможет он играть на скрипке или нет.

— Как не сможет⁈ — всплеснула руками Марина: — почему? С руками что-то? Или… нервы задеты на предплечье, да? Моторика нарушена? Но… я же говорила, что в город везти его нужно! Кто его в селе оперировать будет, коновалы! А я и не знала, что он на скрипке играть умеет…

— И я тоже не знал. — рассеянно роняет Виктор: — да расслабься ты уже.

— Как не знал?

— Ладно, шутка не удалась.

— Витька! Нашел время шутить!

— Успокойся, Марин. — Виктор взял ее за плечи и легонько встряхнул: — все в норме, жить он будет. Просто ему время нужно, чтобы в себя прийти. Пока перевозить его нельзя. А потом его на санитарной машине в город отвезут, мы тут не понадобимся. И от того, что мы с тобой тут на крыльце будем стоять, деревенской пасторалью умиляться ничего не изменится. Я бы уже уехал за Светой с Айгулей, которые, наверное, уже палатку собрали и все глаза проглядели в ожидании… но вот только попросили нас с тобой задержаться, чтобы с участковым поговорить.

— С участковым? — Марина наморщила лоб: — зачем с участковым?

— Рана у твоего Николая на руке уж больно ровная. — поясняет Виктор: — вот и…

— Виктор Борисович? — на крыльцо выходит женщина в белом халате, рослая и широкобедрая: — подождите еще чуть-чуть, я позвонила Сергею Митрофановичу, он сейчас будет.

Виктор невольно оценивающе посмотрел на нее. Жанна Владимировна была из тех женщин, которые с годами становятся только интереснее. Ей было около тридцати восьми, может быть сорок — тот возраст, когда юношеская миловидность уже ушла, но на смену ей пришла зрелая, уверенная красота. Высокая, статная, с той особой осанкой, которая выдает привычку к физическому труду — прямая спина, развернутые плечи, уверенные движения.

Лицо у нее было славянское, с высокими скулами и чуть раскосыми серо-зелеными глазами. Вокруг глаз собралась тонкая сеточка морщинок — след частых улыбок и прищура от яркого солнца. Волосы темно-русые, с первыми серебряными нитями у висков, собраны в небрежный пучок на затылке. Несколько прядей выбились и обрамляли лицо, придавая ей слегка растрепанный, но от этого еще более привлекательный вид. Из пучка торчала шариковая ручка — видимо, воткнутая туда по привычке и забытая.

Белый медицинский халат сидел на ней как влитой, подчеркивая широкие бедра и полную грудь. Руки у нее были рабочие — с короткими, аккуратно подстриженными ногтями без лака, чуть огрубевшей от частого мытья и дезинфекции кожей. На безымянном пальце левой руки белела полоска незагоревшей кожи — след от обручального кольца, которое она, видимо, сняла не так давно.

— Девушка! — Марина обращает свое внимание на нее: — вы же врач! Скажите как там Николай?

— Жить будет. — кивает женщина и достает из кармана халата синюю пачку сигарет «Ту-134». Кладет сигарету в уголок рта и наклоняется к Виктору, который послушно щелкает зажигалкой. Затягивается и выпускает струю дыма вверх. В ее движениях чувствовалась усталость человека, отработавшего долгую смену, но также и привычная собранность медика, готового в любой момент действовать быстро и решительно. Несмотря на явную усталость и отсутствие макияжа, Жанна Владимировна излучала ту особую привлекательность зрелой женщины, которая знает себе цену и никому ничего не пытается доказать. Которая знает, чего именно она хочет от мужчин и от женщин, от стариков и детей и не собирается ни с кем спорить, потому что ее мнение верно, а все остальные могут пойти куда-нибудь за магнитиком на холодильник, чтобы потом рассказывать увлекательные истории «как я пошел нахрен». Виктор знал таких женщин, у них разгон от нуля до «нахрен» за три секунды, а двигатель под капотом настолько горяч, что обжигает руки, пусть и подержан. И, судя по ее твердому взгляду прямо в глаза — она тоже знала таких как Виктор. Что именно она решила про него — он не знал. Но совершенно точно знал, что библейские слова «измерен, взвешен и найден легким» — вот точное описание ее взгляда на него. За долю секунды эта женщина измерила и взвесила его, за то короткое время что он вносил Николая в фельдшерский пункт и стоял рядом, помогая докторше вспороть рукав, чтобы зашить рану. Она — разведена, причем разведена совсем недавно. Или овдовела? Вряд ли, во втором случае она бы все еще носила обручальное кольце, а если уж сняла, то это знак. Это демонстративно. Такая как она была бы заметна даже в городе, а уж в небольшом селе и вовсе предмет для сплетен и зависти… так что просто так она бы обручалку не сняла. Значит — развод. Опять-таки маленькое село… в общем тяжело тут будет Жанне Владимировне себе мужчину найти, даже просто для здоровья и равновесия гормонов, не говоря уже о браке. А жаль, ведь Жанна Владимировна из тех самых, которые коня на скаку остановят и в горящую избу войдет и сложные роды примет, и ножевую рану зашьет. Вот не был бы Виктор признан «легковесным» — обязательно подкатил бы. Тем временем докторша смотрит на Марину и качает головой.

— Жить будет. — повторяет она: — но вот на скрипке играть уже вряд ли.

— Далась вам всем эта скрипка! — не выдерживает Марина: — я и не знала, что он на скрипке играет!

— А он и не играет. — кивает докторша: — костяшки на руках сбитые, такими руками я бы даже к барабану не пустила. Каратэ?

— Скорей всего. — кивает Виктор: — не скрипач наш Коля.

— Да… о, господи, а при чем тут скрипка⁈

— Так в этом и соль. — терпеливо говорит Виктор: — что он и раньше не играл на скрипке и теперь не будет. Поняла? Ну вот, когда объясняешь уже не смешно.

— А, по-моему, смешно. — кивает докторша Виктору: — это же ты жгут наложил во второй раз? Хорошо наложил, где научился? И крови не боишься, привычный.

— Приходилось… — туманно поясняет он, разводя руками: — жить захочешь еще и не так раскорячишься.

— Ну я надеюсь, что все образуется. — говорит докторша: — участковому я была обязана позвонить, Виктор Борисович. Вы главное лишнего не говорите, стойте на своем и все. А так… — она гасит окурок о перила и прицельно выстреливает им в полупустую урну, стоящую у крыльца: — дело молодое, чего уж там.

— … о чем это вы? — не понимает Марина.

— Жанна Владимировна считает, что это мы Николаю руку располосовали и ребра сломали. — отвечает ей Виктор: — ну не обязательно мы с тобой, но в нашей компании это произошло. Жанна Владимировна не хочет, чтобы кого-то из нас посадили и потому вежливо предупреждает нас чтобы мы тут лишнего не сказали. Например, что-нибудь вроде «так ему и надо» или «а я его кааак пнула и ножиком!».

— Что⁈

— А как иначе на вас смотреть? — докторша флегматично пожимает плечами: — привезли молодого парня, знаете только как зовут. Ни где работает, ни сколько лет, ничего больше не знаете. Рука — глубокий разрез, такое о скалу или там об острый сук не сделаешь, тут явно лезвие, причем достаточно острое, я бы сказала — бритвенной остроты. Синяки и кровоподтеки на теле… царапины на коленях, характерно разбитые костяшки на правой руке… и следы на запястьях.

— Следы на запястьях⁈ От чего?

— Кто ж его знает. — задумчиво сказала докторша, глядя куда-то вдаль: — если бы я могла предполагать, то сказала бы что от веревок. Ну или чем вы его там связывали?

— Жанна Владимировна предполагает, что ты играла с Николаем в опасные игры со связыванием. — замечает Виктор: — а потом сломала ему два ребра и полоснула ножом по руке.

— Жанна Владимировна ничего не предполагает. — отзывается докторша: — предполагать будет участковый, ему за это зарплату платят. Но если ваш товарищ буянил по пьяни, а вы его связали, то на будущее — связывайте полотенцами, чтобы на запястьях следов не оставалось. А уж если он вырвался и начал с ножом бросаться, то не обязательно после того, как его обезоружили еще и ногами в живот пинать. Вы уж или крестик снимите или трусы наденьте.

— Я… я не понимаю… — Марина делает шаг назад и оглядывается на Виктора: — что она сказать хочет?

— А вы мне нравитесь, Жанна Владимировна. — неожиданно заявляет Виктор: — определенно нравитесь. Отныне я ваш поклонник. Однако уверяю вас, что все было совсем не так. Хотя ваше предложение… — он улыбается: — все-таки врачи такие циники…

— Да о чем тут речь идет⁈

— Жанна Владимировна предполагает, что Николай выехал с нами на природу, а там мы с ним поссорились, и чтобы он не буянил — связали его. А потом он освободился и нам пришлось выбивать у него из руки нож… в результате чего и был нанесен порез. А ребра у него сломаны потому что сгоряча я его ногами в живот пинал. — весело объясняет Виктор.

— А… зачем ты его ногами в живот пинал? — слабым голосом спрашивает Марина.

— Кто ж его знает? — философски отвечает Виктор: — наверное не понравился он мне. Но вот Жанна Владимировна как настоящий врач мне и говорит — вы в следующий раз либо не бейте его так до полусмерти, чтобы лечить было легче, либо сразу там в лесу и прикопайте, чтобы советскую медицину не беспокоить по пустякам. Так ведь?

— А ты, Виктор, я погляжу, мастер все разжевать и в рот положить. Никак школьный учитель? — прищуривается Жанна Владимировна.

— И тут угадали. — веселится Виктор: — Жанна Владимировна, вы просто чудо! Выходите за меня замуж!

— Молод ты для меня. — фыркает докторша: — кроме того вон уже участковый идет, жених ты наш… лучше думай о том, чтобы тебя не посадили, Казанова.

— Лучше не надо! — вскидывается Марина: — у него уже девушка есть! И невеста! И он еще позавчера Айгуле предлагал в загс пойти!

— Ну конечно. — кивает докторша: — как иначе. Видно же, что кобелина. Давай лучше я… — она шарит по карманам халата и снова достает оттуда синюю пачку сигарет: — давай я лучше угадаю учитель по какому именно предмету… — она снова наклоняется вперед и прикуривает от предоставленного Виктором огонька.

— Витька! — ахает Марина: — только сейчас поняла! Ты же не куришь! Зачем тебе зажигалка⁈

— Как раз для таких случаев. — отвечает тот: — когда даешь прикуришь красивой девушке, то на какое-то время вы оказываетесь совсем рядом.

— Какой кобелина… — восхищенно качает головой докторша и выпускает струю дыма вверх: — вот прямо даже не стесняется… добрый вечер, Сергей Митрофанович! — повышает голос она, обращаясь к подошедшему.

Участковый был среднего роста, плотный, с небольшим животиком, который выдавал склонность к домашней стряпне и нерегулярному питанию. Лицо обветренное, с глубокими морщинами вокруг серых, внимательных глаз — лицо человека, который много времени проводит на улице и привык всматриваться в людей. Волосы седые, коротко стриженные, с залысинами на висках. Усы густые, тоже седые, аккуратно подстриженные. На нем была форменная рубашка защитного цвета, слегка мятая от жары, с погонами младшего лейтенанта милиции. Рубашка была расстегнута на одну пуговицу у ворота — видно, что жарко. Брюки темно-синие, форменные, но уже изрядно поношенные — на коленях виднелись потертости, а стрелки давно потеряли четкость. На ногах — черные кожаные ботинки, начищенные, но с царапинами и потертостями от сельских дорог.

Через плечо у Сергея Митрофановича висела потертая кожаная планшетка — в ней он носил протоколы, бланки и прочие служебные бумаги. На поясе — кобура, на первый взгляд — пустая. Шел он размеренно, слегка вразвалку, как человек, который знает каждый камень на своем участке и никуда не спешит. В руке держал фуражку — видно, снял ее из-за жары. Фуражка была форменная, с кокардой, но тулья слегка помялась от постоянного ношения.

— Добрый вечер, Жанна Владимировна, — отвечает он, надевая фуражку и слегка касаясь козырька в знак приветствия. Голос у него был низкий, спокойный, с легким местным акцентом. — Что у нас тут случилось? Ножевое?

— Не могу судить, Сергей Митрофанович. — разводит руками в стороны докторша: — вы же мне запретили «далеко идущие» выводы делать.

— Что вы право слово… нашли что вспомнить… — морщится участковый, но его глаза быстро оглядывают Виктора и Марину, так же быстро и цепко — пробегают по белой «Ниве», стоящей у крыльца: — ладно… для начала извольте предъявить документики, молодые люди…

Глава 18

Вечерний город за окном девятого этажа уже зажег россыпи желтых огней. На маленькой, шестиметровой кухне Марии Волокитиной пахло крепким чаем с чабрецом и чем-то неуловимо-уютным. За столом, покрытым цветастой клеенкой, сидели две девушки, чьи команды — областной «Колокамский Металлург» и столичные «Крылья Советов» из высшей лиг сотворили маленькую сенсацию, сыграв товарищеский матч вничью. Такого в волейболе почти не бывало. Впрочем, матч же товарищеский… на рейтинговых матчах такие фокусы не прокатили бы.

Каким образом случайная встреча в парке закончилась вот так — в ее квартире? Наверное, если бы Маше задали такой вопрос она бы не сразу смогла на него ответить. Почему она вдруг решила пригласить эту девушку к себе в гости, домой? Она даже коллег по команде редко приглашала к себе… даже близких подруг… если бы у нее были близкие подруги. А тут вдруг «а давай ко мне зайдем?» и все. Более того, а почему Сабина вдруг согласилась на это? Уж больно у них уровни разные и вообще они на двух разных планетах живут, в разных мирах обитают, а тут вдруг — согласилась. Как результат они вдвоем сидят на кухне и в воздухе помимо запаха крепкого чая как будто повисла какая-то неловкость.

— … вот же зараза… — наконец говорит Маша и в ее голосе слышны нотки досады: — зараза мелкая!

— Ты это про свою? — поднимает бровь ее собеседница. Маша хмыкает и окидывает ее взглядом. Казиева Сабина, капитан команды «Крылья Советов», лучшая из лучших, элита советского спорта. Конечно же мастер спорта международного класса, обладательница многочисленных медалей и наград. Кажется даже почетная гражданка не то Риги, не то какого-то другого города на западе страны. Раньше она могла видеть это лицо только в журнале «Советский Спорт», ну или по телевизору. Но это было до того памятного товарищеского матча…

— Про кого еще же… еще раз приношу свои извинения. — наклоняет голову Маша. Ей действительно немного неудобно за Лилю Бергштейн, которая внезапно открылась совсем с другой стороны. На первый взгляд Лиля ну чисто девочка-позитивчик, поет, танцует, улыбается и рассыпает вокруг искры счастья и радости. Однако недаром в ее команде за Бергштейн закрепилась кличка «Железный Кайзер» а вовсе не «Хорошая Девочка». Потому что «Хорошей Девочкой» Лиля не была. Под внешней оболочкой из легкомысленности и позитива скрывался стальной стержень, она словно железная рука в бархатной перчатке — если ударит, то мало не покажется. И если раньше Мария искренне считала, что кличка «Железный Кайзер» была преувеличением, основанным лишь на манере игры Бергштейн и не имеет ничего общего с ее личностными качествами, то сейчас она уже не была так уж в этом уверена. После всего что произошло она легко могла себе представить как эта Бергштейн в черном мундире с серебряным орлом на тулье высокой фуражки, не моргнув глазом говорит «расстрелять!» и взмахивает перчаткой, отдавая команду. А ведь она думала, что знает ее…

— Честно говоря Арина это заслужила. — кивает Сабина: — зазналась наша звездочка. «Гений поколения», твою мать. Ты знаешь, что этой соплячке еще восемнадцати нет? Конечно же знаешь. Она еще в школу ходит, но уже думает, что бога за бороду поймала. Если что, то я даже немного благодарна этой Бергштейн за то, что приземлила нашу выскочку. — она пожимает плечами: — уж больно она нос задрала. А тут на уровне областной команды… не обижайся, Маш, но вы же областная команда, у вас даже рейтинг не такой высокий…

— На правду не обижаются. — отмахивается капитан «Металлурга»: — действительно в последнее время звезд с неба не хватаем. А все из-за «сырников» и их троицы.

— На областном уровне такую как твоя Бергштейн встретить… видела я глаза у Железновой, ей есть теперь над чем подумать. — Сабина скривила рот и откинулась на спинку стула: — так ей и надо. Но… я согласна, у твоей Бергштейн реальные проблемы с дисциплиной. Мне-то плевать, у меня вон Железнова и Громова, своей головной боли хватает. Но тебе…

— Моей? Ха! Какая она моя? Между прочим, это из-за нее и Синицыной с Кондрашовой наша команда в областном рейтинге на третьих местах. Какая она моя вообще? Ее капитан — Светка Кондрашова, да и ту она ни черта не слушает. Она вон Наташку Мордвинову еще слушала, пока та в Москву не уехала, а уж меня… — Маша машет рукой: — сейчас она меня послушает, ага. Она только Витьку слушает… ну иногда. А иногда сама им вертит как хочет.

— Витьку? Ах, да! Тренера вашего! — кивает Сабина: — так значит это правда, что они встречаются? Нет, никого не осуждаю, но разве это не вредит отношениям в команде?

— Еще как вредит. — ворчит Маша, радуясь, что неловкость прошла и они наконец нашли общую тему для разговора: — этот Витька и эта Лилька! Вечно все в балаган превращают!

— Ну… мне ваш тренер даже понравился. — осторожно заметила Сабина: — он вроде такой… свойский. У нас тренер строгий, с ним не поспоришь. А у вас своя политика, демократия…

— В этом-то его проблема, всем он нравится. Салчаковой он нравится, Федосеевой он нравится, Сашке Изьюревой он нравится, а Маркова и вовсе ему предложила после матча… — Маша замечает, что глаза у Сабины заметно округляются, челюсть неконтролируемо отвисает и спохватывается: — ну то есть… вот.

— Что? Нет, погоди, чего там ему Маркова предложила?

— Ээ… ничего. А ты на Маркову внимания не обращай, она седьмая на скамейке запасных в областной команде, пусть за газировкой сгоняет. — тут же на автомате выдает Волокитина: — она всегда такая была.

— Так значит у вас и правда… такие отношения в команде? А я не верила Железновой и Прокофьевой… — бормочет себе под нос Сабина и опускает голову: — ты смотри вон оно как…

— Ой, не забивай себе голову! — преувеличенно бодро говорит Маша Волокитина: — лучше давай о тебе поговорим! Ты же мастера спорта международного класса недавно получила, я в «Советском Спорте» прочитала! Как круто!

— … вот оно что… хм… — Сабина поднимает голову и внимательно изучает лицо своей собеседницы: — скажи мне Маша, но только правду, хорошо? Не надо врать, мы же с тобой как попутчики в поезде — только встретились и завтра разойдемся… может и не встретимся больше никогда.

— А? Что за глупости. Обязательно встретимся. — говорит Маша, чувствуя что разговор приобретает какой-то неправильный тон, куда-то не туда они свернули…

— Ну да. Ну да. Ты сама с ним спала?

— Что? Нет! Конечно же… — Маша вдруг вспоминает как они вместе с Лилей и Витькой проснулись у Лильки в квартире и чувствует, как жар приливает к щекам! Только не краснеть, думает она, только не краснеть! Сабина неправильно поймет, она же краснеет не из-за Витьки, а из-за Лильки! Как она ей объяснит⁈ «Я покраснела не потому, что спала с Витькой, а потому что спала с Лилькой»⁈ Какой кошмар!

— Не было ничего! Совсем! Никогда! И… — Маша закрывает лицо ладонями, чувствуя, как горят ее щеки и даже уши.

— Охренеть. — говорит Сабина: — вы все спите со своим тренером. Как он не треснул-то еще?

— Неправда! — выдавливает из себя Маша прямо в ладони, опуская голову: — ты не так все поняла!

— Охренеть. Так вот в чем ваша сила… а я-то дура, думала! Областная команда… вот как вы с нами вничью вытащили… с таким классом игры и с такими игроками вам дорога в высшую лигу, а я-то думала — откуда такие дарования в области? — медленно говорит Сабина: — смотри-ка, оказывается Железнова была права, вы и правда используете запретные методы тренировок!

— Все не так!

— Хорошо-хорошо. — Сабина успокаивающе выставляет руки перед собой, ладонями к собеседнице: — да не переживай ты так. Я же тебя понимаю.

— Правда? — Маша поднимает голову, убирая руки вниз: — правда понимаешь? То есть… — она сглатывает. Сабина понимает, что все это — всего лишь недоразумение и что на самом деле слухи все преувеличивают, да никто и никогда не стал бы с этим Витькой спать, тем более всей командой! Что за глупости! Неужели предположить, что они все и так умеют играть на уровне лиги так трудно? Неужели легче считать, что они все — легкодоступные девушки, которые с радостью с каким-то тренером лягут⁈ Они — советские спортсменки! У них есть гордость и достоинство! И конечно же, Сабина, как капитан команды «Крылья Советов» — это понимает!

Маша кивнула сама себе. Конечно же. Вот она разница между областными сплетницами, которых хлебом не корми, а дай лясы поточить о том, как прямо в спорткомплексе «Металлурга» они всей командой с тренером во главе оргии устраивают, вот прямо на волейбольной площадке. И вместо тренировок по волейболу проводят БДСМ-сессии, одетые в латекс и высокие сапоги… или вовсе без ничего. Неет, Сабина — это профессионал, мастер спорта международного класса, капитан одной из лучших команд страны, она-то сразу поняла, что это все просто сплетни и что на самом деле они просто хорошо тренировались и состоялись как команда, вот и весь секрет. Уж кто-кто а Сабина знает что чудес не бывает, а есть только тяжелый труд и один процент таланта, но девяносто девять процентов любого успеха — это пот, слезы и кровь и никак иначе.

— Мы с тобой обе капитаны команд и профессионалы, Маш. — говорит Сабина и Маша кивает в ответ, да, думает она, мы обе это знаем.

— Мы с тобой обе знаем, что, если ради результата и победы в матче все сделают что угодно. Нужно душу дьяволу продать — так продадим. Все ради победы, я тебя понимаю. — продолжает ее собеседница и Маша снова кивает. Так и есть, все для спорта, все для победы. Никаких компромиссов. Тяжелый труд, пот, кровь и слезы…

— И если ради победы нужно будет всего лишь заняться сексом с тренером… я понимаю тебя, Маш и не осуждаю. Тем более что и тренер у вас ничего такой. Привлекательный. — говорит Сабина и Маша автоматически кивает головой, но тут же останавливается. Чего⁈

— Чего⁈ — выдает она вслух.

— Ой ну не лечи меня, Маша! — закатывает глаза Сабина: — вот если скажем на чемпионате мира, нет, на Олимпиаде ты в команде против Англии или там сборной Франции в финале, то тебе нужны все твои силы и все шансы, так? Думаю, в этот момент каждая из нас годы жизни на победу поменяла бы а не то что… да я бы через весь Лондон голой пробежала если так для победы нужно!

— Ну все! — не выдерживает Маша и опускает ладонь на стол, да так, что стаканы подпрыгивают и звякают ложечки: — все! Не желаю больше про Витьку говорить! И про непотребства эти! Хватит! Мне тут и так все уши прожужжали!

— И… я снова тебя понимаю. — улыбается Сабина: — методика-то секретная. Давно в этом отношении разработки ведутся и у нас, и у американцев, но чтобы такие результаты… ладно, сохраняйте свои секретики, областные таланты. Не хочешь говорить — не будем, давай о делах насущных, — Сабина сменила тон на более серьезный, деловой: — я слышала, что новая команда получила путевку в жизнь. Будете пытаться расти? С вашими-то талантами и способностями? Думаете все-таки нас догнать и как-нибудь сыграть матч-реванш?

Маша кивнула, чувствуя, как сердце пропустило удар: — Так. С осени выходим в первую лигу. Этот сезон отыграем а там посмотрим.

— Как я и думала. С вашим уровнем сидеть на области — преступление. И мне все равно изза чего вы так поднялись — из-за вашего тренера и «особых» тренировок или потому что всю дорогу прикидывались слабачками чисто по приколу. Хотя с вашим тренером я бы… потренировалась…

— Эй!

— Ладно-ладно, пошутила. — поднимает ладони вверх Сабина: — ты знаешь, что такое первая лига? Это не областные турниры. Это другой уровень. Думаешь, там будет легко? Тебя там ждут рижский «Радиотехник» с их непробиваемой Ингой Озолиной у сетки. Ленинградский «ТТУ» со Светланой Вороновой — она не пасует, а разыгрывает шахматную партию, просчитывая на три хода вперед. И ташкентский «Автомобилист»… — Сабина на миг задумалась. — У них есть Гульнара Каримова. Ее удар не принимают — от него уворачиваются. Твоя Бергштейн Арине в голову три раза подряд попала… вот если бы Арина под удар Каримовой подставилась, то там трех ударов не нужно было бы. Каримова с первого удара кого угодно по площадке размажет. Вот кто тебя ждет, Маша. Монстры. И им будет плевать на ваши внутренние разборки и на то, кто кем вертит. Они вас просто сметут. То, что вы с нами вничью сыграли… нужно ли тебе объяснять что это был товарищеский матч? Нет? Слышала такое «убийцы молодых»? Это про барьер в первой лиге. Три команды, Рига, Ленинград и Ташкент. Вот как вы со своими «Красными Соколами» и «Металлургом» годами варились на областном уровне взаимно уничтожая друг друга — так же и они. Никто не может победить другого достаточно убедительно, но зато любых новичков эти трое сметают как ураган, растаптывая в пыль на площадке.

— Я слышала о них. — кивает Маша: — знаю.

— Слышала она. — Сабина качает головой: — слышать это одно дело, а выйти с ними на площадку — совсем другое. Хуже всего с «Автомобилистом», там ничем не гнушаются, постарайтесь у них дома не играть. В Ташкенте, на своей площадке они не проигрывают.

Маша молчала, переваривая услышанное. Она знала эти названия, читала о них в газетах, но сейчас, в изложении Сабины, они обрели плоть и кровь, превратившись в реальную, осязаемую угрозу.

— Я… я справлюсь, — тихо, но твердо сказала она. В конце концов — это ее последний шанс, подумала она, ей уже двадцать восемь, в другую команду высшей лиги ее уже не возьмут, у нее не так уж и много лет осталось для активной игры на площадке. И если уж завершать спортивную карьеру, то лучше сделать это на взлете, даже если это будет последнее что она сделает в этой жизни. Все-таки Сабина права, мы все сделаем все что угодно за свою победу, не пожалеем ни себя ни других на этом пути.

Ее собеседница долго смотрела на нее изучающим взглядом, а потом вдруг улыбнулась одними уголками губ и подняла свой стакан с чаем, салютуя как равная — равной.

— Возможно, — сказала она. И после паузы добавила, словно речь шла о самой обычной вещи на свете: — Слушай, у меня есть предложение. Оставь мою Железнову у себя. До осенних сборов.

Маша замерла, не веря своим ушам. — Что? В каком смысле — оставь?

— В прямом. Пусть поживет у вас в Колокамске, потренируется с твоей командой. Ей полезно будет сбить спесь и посмотреть, как люди вкалывают без столичных условий и персональных тренеров. А твоей команде… — Сабина хитро прищурилась, — … будет полезно иметь на тренировках спарринг-партнера уровня сборной. Научите ее дисциплине, а она вас — скорости. Своего «Кайзера» ты пока не контролируешь, это скорее она тебя контролирует. Так попробуй для начала справиться с моим «Гением». Считай это… товарищеской помощью. И конечно маленькой услугой. В свою очередь могу заверить что буду ждать вашу команду в высшей лиге и как только вы дорастете — с удовольствием сыграю с вами в матч-реванш. Только на нашем поле!

Маша сидела, оглушенная этим предложением. В ее маленькую, тихую кухню только что вбросили бомбу. И она понятия не имела, что с ней теперь делать.

— Железнову? — еще раз спросила она: — «гения поколения»⁈ Она ж несовершеннолетняя еще!

— Тем более. Сможешь ее по жопе бить как старшая.

— Но…

— Ах, да, с ней в придачу еще и опекун останется. Ее отец.

— Глядишь и подружатся девчата…

— Лилька ее съест!

— Не съест, подавится. Ну а если съест… туда и дорога. Что за «гений поколения», которую на областном уровне съели?

— Да ты просто избавиться от нее хочешь!

Глава 19

Августовское утро выдалось на редкость погожим. Солнце, еще не набравшее полуденной силы, мягко освещало школьный двор, заставляя поблескивать капли росы на подстриженной траве газонов. Легкий ветерок шевелил листву старых лип, высаженных еще в пятидесятые годы по периметру площадки, и их тень ложилась причудливыми узорами на асфальт. Воздух был напоен ароматом цветущих клумб — здесь росли яркие бархатцы, скромные анютины глазки и пышные георгины, которые старательно поливала техничка тетя Клава каждое утро в шесть часов.

Площадка перед главным входом в школу представляла собой просторный асфальтированный прямоугольник, окаймленный с трех сторон невысокими кустами сирени и жасмина. С четвертой стороны возвышалось трехэтажное здание школы из красного кирпича, построенное в характерном для шестидесятых стиле — строго, функционально, но не без определенного достоинства. Широкие ступени парадного входа были выложены серым гранитом, а массивные двустворчатые двери из темного дерева украшали кованые ручки. Над входом красовалась вывеска: «Средняя школа № 3 города Колокамска», а чуть выше — барельеф с изображением раскрытой книги и факела знаний.

По центру площадки была разбита небольшая клумба круглой формы, в центре которой возвышался флагшток с развевающимся красным флагом. Вокруг клумбы концентрическими кругами были высажены цветы — от ярко-красных канн в центре до белых петуний по краям, создавая своеобразный живой орнамент. Справа от главного входа располагались скамейки для ожидания, выкрашенные в традиционный зеленый цвет, а слева — стенд с расписанием занятий летней площадки и объявлениями для родителей.

— … последняя смена летней площадки нашей школы считается открытой! — звонко заявил конопатый мальчишка в белой рубашке с красным галстуком и красной же пилотке.

Мальчик этот, Сережа Комаров, был из тех детей, которых природа щедро одарила веснушками — они покрывали не только его курносый нос и пухлые щеки, но и лоб, и даже уши. Светло-рыжие волосы торчали из-под пилотки непослушными вихрами, а голубые глаза светились энтузиазмом. Рубашка на нем была выглажена до идеального состояния — явно постаралась мама, а красный галстук повязан с той особой тщательностью, которая выдавала в нем ответственного дежурного.

Виктор поморщился. Дурацкое суеверие, конечно, но при слове «последняя» у него всегда внутри так и чесалось поправить на «крайняя». Вот только привычка эта тут не к месту, это только там работает, где действительно любая смена может последней стать, там тебе за такое заявление… нет, по голове не настучат, но посмотрят косо. Но это там, где есть такая вероятность. На его нынешнем месте работы такой вероятности практически нет. Что должно случиться чтобы эта смена летней площадки средней школы номер три города Колокамска стала для него последней? Метеорит на школу упасть? Холодная война наконец перейти в горячую фазу со всеми этими термоядерными «Царь-бомбами» и «Томагавками» с «Трайдендами»? Ассасины из ордена Старца Горы за ним прийти?

Вероятность всех этих событий Виктор оценивал как околонулевую, а потому и не торопился поправлять конопатого пионера с его звонким «последняя смена!». Последняя так последняя… понятно же, что в смысле — в этом году. Августовская смена летней площадки последняя, после нее уже в сентябре начнется учебный год. Примерно в это же время будет жеребьевка по рейтинговым турнирам, а вновь созданная команда, объединенная сборная «Стальные Птицы» — будет участвовать в турнирах первой лиги. Амбиции у руководства Комбината и Гормолзавода — выше звезд. Сыграли вничью с «Крыльями Советов», с командой из Высшей Лиги, практически с небожителями! А значит — сомнем первую лигу и выскочим выше! Повторим феномен Свердловской «Уралочки»! Для этого ни Комбинат, ни Гормолзавод средств жалеть не собирались. На среду было назначено общее собрание новой команды, решение организационных вопросов и все такое, а завтра, во вторник Виктора желало видеть руководство Гормолзавода. С Соломоном Рудольфовичем Виктор уже встретился и поговорил, нужно было поговорить и с представителями молокозавода. Политические вопросы, так сказать… руководство желало лично увидеть человека, которому доверит лучших игроков своей команды, так называемую Троицу — Светлану Кондрашову, Лилю Бергштейн и Юлию Синицыну. С учетом занятости Виктора в школе и на тренировках встреча будет вечером и не в кабинете у руководства, а в приватной кабинке ресторана «Плакучая Ива». Кажется, именно там отчим у Айгули Салчаковой работает. Кстати, сама Айгуля все еще гостит у него в комнате, хотя с утра взяла документы и пошла заявление писать на вселение в общежитие при Комбинате. Учитывая новый статус команды, Виктор был уверен, что руководство Комбината вселит ее сегодня же, да еще и комнату получше подберет.

Он окинул взглядом выстроившихся на линейку детей. Малыши из младших отрядов стояли в первых рядах — девочки в белых блузках и темных юбочках, мальчики в белых рубашках и темных шортах. Многие из них еще зевали, не до конца проснувшись, кто-то украдкой тер глаза кулачками.

Средние ряды занимали ребята постарше. Здесь уже было больше осознанности в позах, больше попыток выглядеть взрослыми и серьезными. Володя Лермонтович, крепкий мальчишка с темными волосами и живыми карими глазами, стоял по стойке смирно, но Виктор заметил, как тот украдкой переглядывается с соседями. После истории с гранатой в лагере Володя явно пытался вести себя образцово, но энергия так и била из него ключом и судя по всему — старалась ударить именно в голову.

В задних рядах выстроились старшеклассники, и здесь картина была совсем иной. Лиза Нарышкина стояла прямо, как струнка, светлые волосы аккуратно заплетены в косу, белая блузка безупречно выглажена. Но Виктор не мог не заметить, как она то и дело бросает в его сторону быстрые взгляды, тут же отводя глаза, когда их взгляды встречаются. Рядом с ней стояла ее подружка Катя Морозова — полная противоположность Лизе, с короткой стрижкой и озорными глазами, которая явно с трудом сдерживала смех над чем-то.

— На этом торжественная линейка, посвященная открытию третьей смены летней площадки считается закрытой! — прозвенел голос конопатого пионера и школьники, стоящие ровными рядами наконец расслабились и даже начали переговариваться. Тут же раздался чей-то смех, кто-то протестующе запищал, где-то уже началась легкая потасовка между мальчишками.

— Уважаемые родители! Пожалуйста не расходитесь! Собрание по итогам прошедшей смены будет проведено после линейки в классных комнатах! — делает шаг вперед Альбина Николаевна, англичанка и временно исполняющая обязанности старшего преподавателя: — Все ваши пожелания и замечания также можно будет огласить после собрания. Те, кто не поедет на краеведческую экскурсию по памятным местам — сообщите об этом заранее!

Школьники потянулись внутрь здания, издавая тот особый гомон, знакомый каждому кто хоть раз был в школе на большой перемене, похожий на шум моря с отдельными выкриками, шуточками и смехом. Малыши семенили мелкими шажками, средние классы шли более размеренно, а старшеклассники демонстративно не спешили, показывая свою взрослость.

Виктор тем временем, окинул взглядом родителей, собравшихся на торжественном открытии. Знакомые лица, знакомые взгляды. Одни — доброжелательные, другие — настороженные, третьи — откровенно недовольные. Хм… и что же он сделал не так в этот раз?

Родительская публика была довольно пестрой. Ближе к входу в школу стояла группа молодых мам с колясками — это были матери малышей из младших отрядов. Они выглядели уставшими, но довольными — летняя площадка давала им возможность хотя бы на несколько часов заняться своими делами. Чуть поодаль расположились родители постарше. Среди них выделялись несколько мужчин в рабочей одежде — видимо, успели забежать с утренней смены.

— Виктор Борисович слишком… фамильярно себя ведет с детьми, — донеслось до него из группы матерей, стоявших у входа в школу.

Говорила Инна Викторовна Нарышкина, мать Лизы, строгая женщина в деловом костюме, которая всегда держала спину прямо, словно аршин проглотила. Темно-синий костюм сидел на ней безупречно, подчеркивая подтянутую фигуру. Светлые волосы были уложены в строгую прическу, а макияж нанесен с математической точностью. Золотые серьги и тонкая цепочка на шее говорили о хорошем достатке, а вот выражение лица было неизменно недовольным. Тонкие губы поджаты, серые глаза смотрят оценивающе, а между бровями залегла вертикальная морщинка — признак человека, привыкшего все контролировать.

Совсем не похожа на свою дочь, мелькнуло у Виктора в голове, какая Лиза и какая ее мама, как два полюса. Поистине, вода и камень, лед и пламень не столь различны меж собой как эти двое.

— Да что вы такое говорите! — возмутилась Евгения Лермонтович, мать Володи, поправляя свою яркую блузку. Евгения Петровна была полной противоположностью Нарышкиной. ННа первый взгляд совсем еще юная, больше похожая на студентку чем на маму восьмиклассника, с мягкими чертами лица и добрыми карими глазами. Светло-каштановые волосы лежали в строгом каре. На тонких пальчиках поблескивали несколько колечек, а в руках она держала вместительную сумку, из которой торчали какие-то детские вещи.

— Наконец-то появился педагог, который умеет найти подход к детям! Вы видели, как мой Володя изменился? Раньше от физкультуры отлынивал, а теперь с утра до вечера про спорт только и говорит! Особенно… особенно после летнего лагеря… — мама Володи отводит взгляд и слегка прикусывает губу. Ну да, в летнем лагере Володя Лермонтович показал себя во всей красе, где-то выменяв у солдат на эмалированный значок «Гвардии» муляж гранаты с учебными запалами и эффектно выдернув кольцо перед всеми. В результате Виктор до сих пор об этом эпизоде предпочитает не вспоминать. И смех, и грех, что тут скажешь. С его точки зрения и наказывать в общем-то пацана не за что, мальчишки они на то и мальчишки чтобы прыгать с гаражей, смешивать карбид с водой, кидать пустые баллоны из-под лака для волос в костер и ждать, когда «бахнет», делать самопалы из трубок и гнутых гвоздей, заряжая их головками от спичек и еще много-много чего. Из чего же, из чего сделаны наши мальчишки? А вот из любого хлама, который может сделать «бабах», из перочинных ножичков в кармане из сигарет, которые прячут от строгих родителей, из первых драк за гаражами, из девчонки, которая живет в соседнем подъезде… и кстати, растяжку Вова Лермонтивич поставил грамотную, только не там и не так. Но для этого и существуют учителя, верно?

— Вот именно в этом и проблема, — тем временем поджимает губы Нарышкина. — Моя Лиза тоже только о нем и болтает. «Виктор Борисовчи сказал», «Виктор Борисович показал»… Это нездорово для девочки-подростка, такая вот зацикленность на одном преподавателе. И ладно если бы это была Альбина Николаевна, учительница по английскому, но физрук! Лизочка вовсе не собирается делать карьеру в спорте, у нас планы, мы поступаем в МГУ!

— Чего плохого в физической культуре? — возражает ей другая мамаша, покачивая головой: — в здоровом теле здоровый дух. Вон по Виктору Борисовичу сразу видно, что у него дух… здоровый такой. — она оценивающе бросила взгляд на Виктора, полагая что он этого не заметит: — видели какие у него сильные руки? Такой как схватит…

— Знаете, милочка, я замужняя женщина. — поджимает губы мама Лизы Нарышкиной: — и чужие руки меня не интересуют, какие бы они ни были! Сейчас разговор идет о том, какое влияние оказывает этот физрук на воспитание наших детей!

— В самом деле. — соглашается с ней другая женщина в синей блузке и с ярким пятном помады на бледном лице: — уж слишком он запанибрата с ними. Как будто не учитель, а ровня. Как у такого учиться? Еще и на мужа моего голос повысил… хамло одним словом. И куда руководство школой смотрит? Почему такого к учебному процессу допустили?

— Он вашему мужу нахамил? Как странно. — удивляется мама Володи Лермонтовича: — Виктор Борисович обычно всегда крайне предупредителен.

— Еще как нахамил! Чуть в драку не полез! Хорошо что мой Мишенька сдержал себя, а то он бы этого физрука тут покалечил! Больно нужно руки марать! — фыркает женщина и поправляет прическу.

— И потом, какой пример он подает в личной жизни? — добавляет мама Лизы Нарышкиной.

— Какой еще пример? — не поняла мама Володи Лермонтовича.

— Евгения Петровна, неужели вы не слышали? — вмешалась в разговор худощавая Алла Ивановна Петрова, мать близнецов Саши и Паши, всегда первая в курсе всех сплетен. — В летнем лагере он со своей… подружкой… — и Алла Ивановна наклонилась к уху мамы Володи Лермонтовича, что-то сообщая ей шепотом. Ухо мамы Володи начало приобретать явственный красный оттенок.

— Неужели⁈ — ахает она: — даже так! И… сколько раз вы сказали⁈

— После этого «представления» моя дочка заснуть не могла толком три дня! — заявляет мама Лизы Нарышкиной: — представляете какой удар по детской психике?

— Завидовала, наверное… — больше себе под нос замечает невысокая девочка с жиденькими косичками, стоящая рядом с родительницами: — чего еще?

— Что⁈ Ксюша!

— А что Ксюша сразу⁈ Все знают, что Боярыня по физруку сохнет! — не выдерживает девочка: — она его с прошлого года достает и даже после школы караулит!

— Как⁈ Да быть такого не может! Чтобы моя Лиза! — всплескивает руками мама Лизы Нарышкиной.

— Ксюша! Нельзя так говорить! — тут же одергивает девочку с косичками ее мама.

— Вас, взрослых не поймешь. — прищуривается девочка: — то говори всегда правду, то нельзя так говорить. Да у любого спросите — все скажут, что Лизка Нарышкина с ним до дома ходила. До его дома! Вечером это было… а вы! — девочка поворачивается к женщине в синей блузке: — да ваш муж просто на Петьку замахнулся при всех! Вот Виктор Борисович ему замечание и сделал! А если бы Виктор Борисович захотел, он бы отбивную из него сделал! Вы бы видели, как он Негатива на пол уронил, когда тот к Альбине приставал!

— Ксюша! Прекрати немедленно! — снова одергивает девочку мама: — прекрати!

— Да как ты смеешь! — повышает голос женщина в синей блузке: — мой Мишенька все правильно делал! Как именно мы воспитываем своих детей — не твое дело!

— Я слышала об этом. — поджимает губы мама Лизы Нарышкиной: — про драку в школе. Как видно третья школа давно уже превратилась в какой-то… вертеп. Я была лучшего мнения об Альбине Николаевне.

— Да все знают, что она шалава. — не выдерживает женщина в синей блузке: — с кавказцами путается, они ее в машинах катают по городу, что просто так что ли? И такие люди наших детей учат! Это не школа, это Содом и Гоморра! Давайте поставим вопрос перед руководством чтобы они отстранили этого Полищука и англичанку от ведения уроков! Пусть делают что хотят, но к воспитанию детей их подпускать нельзя!

— По-моему вы преувеличиваете. — неуверенно говорит мама Володи Лермонтовича: — ну что такого в том, что дети…

— Что такого⁈ А заниматься сексом на глазах у детей со своей… распутницей — это нормально⁈ — повышает голос мама Нарышкиной. На нее начинают оглядываться и она невольно снижает тон, продолжая говорить едва ли не шепотом: — разве это нормально⁈ Это же ужас!

— Да ваша Лиза сама к нему в корпус прокралась. — подает голос девочка с косичками: — как иначе она бы все увидела? Он же не перед центральным корпусом на площадке это делал, а его девушка и вовсе как Ирия Гай — по стене школы на третий этаж взобралась и даже не вспотела! А назад выпрыгнула рыбкой! Как такую не любить? Лизка мне подруга, но против Ирии Гай даже она не тянет!

— Моя Лиза⁈ — лицо мамы Нарышкиной пошло пятнами, покраснело: — да быть не может!

— Вот до чего довели наших детей. — кивает женщина в синей блузке: — когда к самому важному, к воспитанию детей допускают развратников и алкоголиков с уголовными наклонностями! Это они сбивают с пути истинного наших детей!

— Сами вы все сбиваете!

— Ксюша! Ну все, приду домой дам тебе ремня!

— Ну мам!

— Не мамкай мне тут! А ну пошли! — и решительная родительница за руку тащит свою дочку к выходу из школы.

— Не обращай внимания. — раздается шепот совсем рядом, горячее дыхание прямо в ухо и Виктору приходится приложить усилия чтобы не дернуться от неожиданности: — всегда так. Всегда найдутся парочка родителей недовольных всем. Ты отличный педагог и все сделал правильно. Я на твоей стороне.

— Да? — он чуть поворачивает голову к «англичанке», которая стоит за его плечом: — а по-моему ты тоже под прицелом у этих добропорядочных граждан и родителей. Мы с тобой в одной лодке, Альбина Николавна.

— Да и пффф… — пожимает плечами «англичанка»: — можно подумать я за эту работу держусь как за последний шанс выйти замуж у сорокалетней балерины. Мне уже в министерстве работу предлагали. А ты вон, главный тренер новой сборной будешь скоро.

— Хм. — он переводит взгляд обратно на спорящих родителей и усмехается.

— Ты чего? — спрашивает у него Альбина Николаевна, делая полшага к нему, да так, что он чувствует ее телом — плечом и локтем. «Англичанка» мягкая и упругая там где надо и это приятно.

— Да вот только что думал, что же должно произойти чтобы эта летняя смена действительно стала для меня последней. — признается он: — как выясняется, не нужен никакой метеорит или зомби-апокалипсис…

Глава 20

— Мда. — сказал директор средней школы номер три, откладывая массивные роговые очки в сторону и разминая себе переносицу двумя пальцами. Владимир Сергеевич был мужчиной под пятьдесят, грузным, с залысинами на темени и тщательно зачесанными на бок редеющими волосами. Его округлое лицо с двойным подбородком сейчас выражало крайнее недовольство, а под глазами залегли тяжелые мешки — видимо, директорские будни давались ему нелегко.

Виктор перевел взгляд со стола с разложенными на нем бумагами и подумал о том, что на дворе уже конец лета, август, скоро, совсем скоро начнут желтеть листья, потянутся караваны птиц на юг, школьники наконец наденут школьную форму и ранцы, а девушки на улицах перестанут щеголять голыми лодыжками в летних сарафанах и платьицах. А еще пройдет жеребьевка в первой лиге и если они хотят успеть, то им заявку уже вчера нужно было подавать, а он тут в кабинете директора стоит как нашкодивший пацан.

Кабинет Владимира Сергеевича производил впечатление солидности и порядка. За его спиной на стене висел обязательный портрет Ленина в деревянной рамке, а рядом — фотография Брежнева. Справа располагался книжный шкаф со стеклянными дверцами, за которыми аккуратными рядами стояли собрания сочинений классиков марксизма-ленинизма, педагогические труды и школьные уставы. Массивный письменный стол из темного дерева был покрыт зеленым сукном, на котором лежали аккуратные стопки бумаг, чернильный прибор и настольная лампа с зеленым абажуром. В углу стояла металлическая пепельница на высокой ножке, хотя директор, судя по всему, не курил. Два стула для посетителей располагались перед столом, но Владимир Сергеевич предлагать сесть не спешил.

— Владимир Сергеевич! — подает голос Альбина Николаевна, которая стоит плечом к плечу с Виктором: — хотела бы обратить ваше внимание на то, что у Виктора Борисовича грамота за второе место по области которое заняла школьная команда по волейболу в прошлом году! А еще благодарность от комитета комсомола и…

— Альбина Николаевна. — директор не повышает голоса, говорит в одном тоне, но этого достаточно чтобы «англичанка» замолчала и подтянулась. Владимир Сергеевич поправил свой темно-синий галстук и строго посмотрел на подчиненных поверх очков, которые снова водрузил на нос. Несмотря на всю свою браваду и «блат» Альбина понимает, что такое субординация и заводить себе врагов на ровном месте никто не хочет. Перечить начальству дураков нет. В кабинете повисает неловкая, тяжелая тишина. Наверняка на кого-то другого эта тишина давила бы с силой гидравлического пресса, заставляя плечи сгибаться под тяжестью воображаемых грехов, но Виктору было все равно.

Он смотрел в окно, думая о том, что директор в средней школе номер три даже присесть не предложил. Вот что сейчас в кабинете у него происходит? Два взрослых человека, он сам и «англичанка» — стоят навытяжку перед директором, а тот сидит в своем мягком кресле, обтягивающем его грузную фигуру. Если речь идет о том, чтобы разобраться в произошедшем, то было бы логично предложить всем сесть. По крайней мере сам Виктор обязательно так бы и поступил. Но Владимир Сергеевич не предложил сесть, да и сам не встал. Разговор так и начался — они с «англичанкой» стояли, а директор сидел, периодически поглаживая свой округлый живот под жилеткой. Виктор мог бы отодвинуть один из стульев от стола и усесться самостоятельно, однако на самом деле он не хотел сидеть. Более того, если бы он уселся — он на самом деле лишился бы определенного преимущества. Однако тот факт, что директор не предложил всем присутствующим сесть уже говорил о его характере и намерениях. Виктор заложил руки за спину и подошел к окну. Выглянул во двор. Во дворе мальчишки из новой смены пинали мячик, гоняя в футбол, а девчонки собрались в кучку на волейбольной площадке. Красота.

— Наворотили вы делов, Виктор Борисович. — за его спиной раздается недовольный голос директора: — куда это вы смотрите? Я с вами разговариваю!

— Во двор. — отвечает Виктор: — присматриваю за своими, там Зина Ростовцева за старшую у девочек… — он оборачивается к столу: — молодец. Всех организовала. Так, о чем мы?

— Виктор Борисович! — в голосе директора появляются возмущенные нотки, а его лицо наливается краской: — что за неуважение к старшим? В конце концов я не только ваш непосредственный руководитель, но и постарше вас буду! Ваше поведение возмутительно!

— Владимир Сергеевич, Виктор Борисович просто приглядывает за своими и…

— Помолчите, Альбина Николаевна! Не защищайте его! Довольно и того, что по школе уже слухи идут о ваших с ним отношениях! А ведь вы — партийная, Альбина Николаевна! Понимаете, что будет, если слухи дойдут до районного комитета образования? Или до городского комитета партии? — директор багровеет лицом, его двойной подбородок дрожит от возмущения, и он хлопает ладонью по полированной поверхности стола: — береги честь смолоду, вот как классики говорили! А вы⁈ Надели тут… юбку с вырезом! И вот это все! Золотые сережки! На лице черте-что нарисовали! Старшеклассники и так плохо учатся, а вы своим видом провоцируете их на… на разные мысли! Советский учитель это образец хорошего тона и выдержанности а не вульгарности и пошлости, уж извините, Альбина Николаевна! И вы! — директор поворачивает голову к Виктору, его редкие волосы слегка растрепались от эмоций: — Виктор Борисович! Вы же комсомолец! Почему я только сейчас узнаю о том, что произошло в летнем лагере⁈ Это же уголовное преступление со стороны ученика! Угроза убийством и терроризм!

— Да не было там никакого терроризма. — говорит Виктор спокойным тоном: — какой терроризм от восьмиклассника? Просто мальчишки увлеклись.

— Помолчите! — еще один удар ладонью о полированную поверхность стола: — прекратите выгораживать своих бандитов! Вы были обязаны доложить о поведении ученика Лермонтовича и его приятеля в компетентные органы!

— … — Виктор усилием воли сдержал себя от того, чтобы не закатить глаза и не вздохнуть. Действительно, если строго по закону и уставу школы, то следовало бы поставить в известность милицию, но ведь в результате Лермонтовича бы поставили на учет в детской комнате милиции, а потом и в комиссию по делам несовершеннолетних. А с такими записями у парня потом вся жизнь может под откос пойти и все из-за ерунды. Потом его кандидатуру и в институт могут не принять и на работу хорошую не устроиться. Ломать судьбу пацану просто потому, что так нужно по инструкции… да и не пострадал никто, если не считать его, Виктора гордости. Выглядел он нелепо, лежа на муляже гранаты и мысленно прощаясь с жизнью… но это он переживет. На то и взрослые, чтобы свои проблемы на других не перекладывать. Видел он глаза Володи Лермонтовича после происшествия, проняло его. И раскаивался он довольно честно… хотя опять-таки и не сделал ничего такого, не было у него злого умысла.

— … это непедагогично! Вот вы не исполнили свои обязанности, не известили компетентные органы о происшествии, а что в результате? Компетентные органы не поставили этого Лермонтовича на учет! С ним не провели беседу в отделении милиции, за ним не стали присматривать, а в результате — он потом совершит настоящее преступление! Сегодня уронили гвоздь, а завтра отвалилась подкова! Слышали такое стихотворение, Виктор Борисович? Враг вступает в город, пленных, не щадя оттого, что в кузнице не было, гвоздя! Вот! А вы, вы и есть тот самый гвоздь, Виктор Борисович! Из-за таких как вы триумф развитого социализма по всей планете все еще не может наступить. Вы понимаете, что подобное во времена войны называют саботажем⁈ Наша школа борется за звание лучшей школы города в области воспитания учеников по заветам Коммунистической Партии Советского Союза, а вы с Альбиной Николаевной тут бордель устраиваете⁈

— Бордель? — Виктор приподнимает одну бровь, пытаясь вспомнить, когда именно он вместе с «англичанкой» устраивал бордель в школе. На память ничего не приходит. Бордель в школе… звучит интересно.

— Вот именно! Что за скандал с сыном уважаемого человека у нас в школе? И снова ваши имена! Безобразная сцена, а в результате сын уважаемого человека в больницу попал! Ваши похождения по кавалерам, Альбина Николаевна, ваше легкомысленное поведение и вид привели к тому, что молодой человек был введен в заблуждение! А вы, Виктор Борисович! Разве можно все вопросы насилием решать⁈ Вам еще повезло что Давид заявление в милицию не написал, но у него уважаемые родители и связи на областном уровне, вы же понимаете, что натворили⁈ Вы подставили весь педагогический коллектив!

— Точно. — кивает Виктор, уже поняв, что правды в этом кабинете он не дождется: — моя вина. Всех подставил. В следующий раз обязательно сперва правую щеку подставлю. А потом левую. Как и положено.

— Положено вызывать милицию, а не решать вопросы кулаками. — вздыхает директор, оседая на стуле: — думаете я вас тут загнобить пытаюсь, Виктор Борисович? Я о вас же и беспокоюсь! А что было бы, если бы этот Давид от падения на пол помер бы? Вас бы в тюрьму посадили! И вы, Альбина Николаевна! О чем вы думали, когда с ним флиртовали? Ну видно же кто он такой, за версту видно, а вы… — он машет рукой: — хорошо, что хоть так обошлось. Не надо таких авансов молодым людям раздавать, они же горячие, меры не знают. А у вас не то юбка такая, не то пояс широкий, все ноги видно! Тут не то что кавказец, тут и якут возбудиться!

— Не надо на якутов. Якуты тоже горячие. — вставляет в разговор Виктор: — знал я одного якута…

— Виктор Борисович! — закатывает глаза директор: — избавьте меня от своих историй! У меня вот! — он потрясает пачкой бумаг: — жалобы на вас от родителей учеников, замечания из РОНО, да еще и слухи про вас в областной газете!

— Слухи в газете? — настораживается Виктор: — про меня в газете написали? В «вечерке» что ли? — он помнил что к ним корреспондентка в лагерь заскакивала, но саму статью не читал — некогда было, сперва к матчу готовился, а после матча все завертелось как в калейдоскопе, да еще и с Маринкой нужно было на природу выехать, а там ее знакомый Николай ножа в руку получил и его везти в больничку пришлось… а вчера еще Айгуль у него в комнате спала, так что пришлось на полу и он не выспался… так что некогда ему газеты читать.

— Про ваши методики тренировок! По городу слухи ходят! Слушайте, Виктор, мы с вами люди взрослые, но то что вы вытворяете — переходит всякие границы! Родители учеников верно все говорят, у вас сейчас слишком… неоднозначная и вызывающая репутация, чтобы допускать вас к работе со школьниками!

— Вот с этого места поподробнее. — говорит Виктор, отмечая как у директора дергается бровь: — репутация у меня неоднозначная и вызывающая?

— Слишком много вокруг вас девушек крутится. — твердо заявляет директор: — вы же как султан со своим гаремом, Виктор Борисович. А советские люди так не живут! У советского человека если есть любовь, то она одна! И на всю жизнь!

— И эта любовь — к партии… — бормочет себе под нос Виктор. Альбина Николаевна слышит его и фыркает, сдерживая смешок.

— Вот именно! — не понимает шутки директор: — а вы развели тут бардак! Можно было сдерживать свою похоть и все эти грязные мыслишки!

— Мда. — говорит Виктор. На язык так и просится что в городе где-то Холодков ходит, общепризнанный Казанова и Дон Жуан Колакамска, а репутация неоднозначная у него? Да он ни разу пока не Дон Жуан, у него сколько девушек было-то? С начала года… если Анжелику не брать, а ее мы брать не будем, она в закат убежала, значит минус. Итак… конечно Лиля, но они с ней официальная парочка, стоит ли считать вообще? Стоит, наверное. Потом… ну с Машей Волокитиной случайно получилось, один раз — это считается? Наверное нет. Один раз это не паттерн, не модус операнди и не прецедент. И… считать ли Салчакову? Или вон Наташу Маркову в раздевалке после матча? Не, по разу не считается. Итого у Виктора Полищука, гордого тренера вновь образованной команды «Стальные Птицы» в зачете одна девушка с начала года. Да он монах! Или он кого-то забыл? Хм… на самом деле ему очень понравилась женщина-фельдшер из деревни со странным названием «Китаевка». Высокая, рослая, уверенная в себе и повидавшая жизнь, знающая что ей нужно. В ее взгляде он совершенно точно прочитал обещание… эх, была бы машина — заехал бы в гости в эту деревню, благо не так далеко от города. Но белую «Ниву» Марина уже отдала своему дяде, который долго ворчал на то, что «кровищей все сиденья перепачкали» и что «такое хрен отстираешь потом, можно же было что-то подстелить». Определенно нужно навестить Жанну Владимировну с ее многообещающим взглядом. Виктор вздыхает.

— Вот, сейчас вы понимаете мое положение, Виктор Борисович! — неверно истолковывает его вздох директор школы: — вы и Альбина Николаевна поставили меня в безвыходное состояние. И что мне делать? Вот что с вами прикажете делать, а?

— Понять и простить. — твердо говорит Виктор, который давно уже решил, что говорить с директором, но существу — только словами кидаться. Все он понимает на самом деле. И то, что Виктор в тот раз, по сути, защищал Альбину от этого Давида, который перепутал фантазии с реальностью. Да если бы Виктор не вмешался, то последствия могли быть куда хуже — для всех. Не только для Альбины, которая бы пострадала физически, но и для самого Давида, потому что Альбина бы потом обязательно заявление в милицию накатала. А сейчас не девяностые еще, Давида бы посадили по позорной статье и все его подтяжки и «уважаемые люди» не помогли бы. Ну или пришлось бы на такой поклон к Альбине идти… а она бы не простила. Виктор знал «англичанку» всего ничего, но был уверен, что она такое нипочем бы не простила. Провинция в Сибири это вам не Узбекистан какой-то с его «хлопковой мафией», тут бы армянину изнасилование девушки нипочем с рук не сошло бы. Могли бы и линчевать, прямо в камере следственного изолятора, заточка в печень, никто не вечен. И администрация школы простым выговором тут бы тоже не отделалась. Так что на самом деле за тот раз все должны Виктору быть благодарны — начиная от семейства «уважаемых людей» Саркисянов и заканчивая лично директором школы. А единственно кто благодарность свою выразил так это Альбина Николаевна, которая его к себе домой приглашала торт поесть. Благодарность — это хорошо, но сладкое Виктор не любил.

Он скосил глаза на стоящую рядом Альбину и поморщился. Вот дурак, сказал он сам себе, не на тортик его к себе приглашали, нужно было соглашаться… права была Салчакова, он порой дурак дураком и не соображает ни черта. Какой к черту тортик, она что, бабушка что ли⁈ Нужно будет уточнить, приглашение «на тортик» все еще в силе?

— Понять и простить… — вздыхает директор: — меня не поймут и не простят в РОНО. Районный отдел народного образования это вам не хухры-мухры, Виктор Борисович! Значит так, выговор обоим с занесением в трудовую книжку, приказ о лишении премии, а вам, Виктор Борисович написать объяснительную о том, что вы не ведете пропаганду ранних браков!

— Чего⁈

— У вас девочка в классе за вас замуж собралась!

— О, господи, а я-то как за это в ответе⁈

— Ничего не знаю! Пишите объяснительную! Альбина Николаевна! Вам — опустить юбку до колена как минимум! Никаких украшений в школе и минимум косметики. За воротами нашего учреждения хоть голой ходите, но в школе вы должны быть примером для наших учеников! Все! — директор хлопает ладонью по полированной поверхности стола: — и еще раз вы мне устроите проблемы — можете сразу начинать писать заявление на увольнение по собственному желанию! Понятно⁈ Убирайтесь из моего кабинета!

Виктор последовал за Альбиной, которая заспешила к выходу. Закрыв за собой дверь, он зашагал по коридору вслед за «англичанкой», которая зашла за угол и устало прислонилась к стене. Огляделась по сторонам и вздохнула.

— Жаль, что курить тут нельзя. — сказала она: — я бы сейчас выкурила сигарету.

— В женском туалете на втором этаже курят. — машинально отметил Виктор: — в мужском не курят. Мальчишки за школой собираются, там, где гаражи.

— И откуда ты это знаешь? — прищуривается «англичанка»: — я вот не знала.

— Я иду по миру не закрывая глаз. — отвечает Виктор: — живу жизнью школы так сказать.

— Плакала моя командировка за границу. — невпопад говорит Альбина: — мне же выговор с занесением в книжку дадут, а это красный крест на всех моих начинаниях. Эх…

— Да ладно. За границу ты и сама можешь поехать. — говорит Виктор: — не переживай.

— Не понимаешь ты ничего. Вот столько старалась и все коту под хвост… — вздыхает Альбина: — ну да ладно. Поговорю со знакомыми… может чего получится. Придурок Давид, испортил мне репутацию, зла на него не хватает. Мало ты ему в тот раз навалял.

— Угу. — рассеянно отвечает Виктор, глядя на «англичанку», которая выглядит донельзя привлекательной когда сердится — раскрасневшаяся, с выбившимися из прически волосами…

— Скажи, а… то приглашение на торт — оно еще в силе? — спрашивает он, глядя куда-то в потолок: — а то у меня как раз время есть… вечером.

— А? — «англичанка» поворачивает голову и окидывает его внимательным, оценивающим взглядом с головы до ног: — тортик?

— В тот раз предлагала… но если я невовремя…

— Хм. Тортик… — Альбина прикусила губу: — в конце концов репутация у меня все равно теперь испорчена…

Глава 21

Чужой среди своих

Наполи Саркисян страдал физически и душевно. Он лежал на кровати и смотрел в потолок фельдшерского пункта. У него болело все. В его организме сейчас было бы сложнее найти то, что не болело. Большая кровопотеря, слабость, глубокий порез левой руки. Как говорит врачиха по имени Жанна — повезло ему что лезвие сухожилий не задело, ходил бы потом всю жизнь со скрюченной и высохшей кистью как дядька Анар из деревни, который уже родился таким и ходил, смешно прихрамывая, то задирая, то опуская голову при ходьбе как цыпленок. В детстве Наполи потешался над ним вместе с соседскими детьми.

Еще болел бок, Жанна плотно перевязала его, чтобы сломанные ребра не ходили туда-сюда, но дышать-то нужно было! И каждый вздох давался с трудом, через боль. Тяжелее всего было по ночам, первую ночь он без укола лидокаина вообще спать не смог. Но к обезболивающим привыкают, а ему привыкание совсем не нужно. И так у него куча проблем на носу… начать с того, что участковый приходил, интересовался происшествием и как так вышло что ему руку располосовали и ребра сломали… а что он ему сказать мог? Он же не знал, что именно ему Виктор напел… вот и пришлось отмалчиваться и говорить, что «ничего не помню». Если бы не то, что Наполи знал людей из главка МВД в городе, то его, чего доброго, к спинке кровати наручниками бы пристегнули.

А еще ему не давала покоя мысль о том, что где-то там, в пещере у провала, за водопадами — лежит как минимум два тела. Один сам в провал упал, скатертью дорога, нашим легче, а остальные? Да места глухие, но все же водопады, озерцо… туда довольно часто ездят те, кто знает. Лето еще не кончилось, обязательно кто-нибудь приедет. Взрослые нипочем в пещеры не полезут, скучно, неинтересно, да и опасно может быть, а вот какие-нибудь мальчишки, охочие до приключений — обязательно. Найдут там трупы и начнется. Нет, никто его не посадит, они ж беглые зеки, самооборона, все дела. Но если так выйдет, то он поневоле привлечет к себе много внимания. Очень много внимания. А первый инстинкт любого выходца из Бюро — заползти под камушек и не отсвечивать, не привлекать лишнего внимания. Быть на виду — это ж все равно что мишень у себя на спине нарисовать — любой может поймать тебя в прицел и на выдохе плавно придавить спусковой крючок.

Но все эти проблемы были лишь потенциальными, далекими угрозами по сравнению с тем, что его сюда привез сам Виктор Полищук. Он мог бы просто оставить его там, истекать кровью. К настоящему моменту Наполи уже не было бы в живых. Нет человека — нет проблемы. Однако Виктор зачем-то оставил его в живых. В доброе сердце бывшего ликвидатора Бюро Наполи не верил, это было даже не смешно. Эти люди не знают жалости и не испытывают эмпатии к своим жертвам. Значит ему что-то нужно от Наполи Саркисяна, зачем-то он нужен Виктору. Зачем? Информация? Вербовка? Какая у него может быть информация, он агент влияния в отставке…

— Доброе утро, Николай! Как спалось? — в комнату входит женщина в белом халате, распространяя вокруг себя тот самый, особый «медицинский» запах, запах лекарств и карболки: — вижу, что сегодня вам получше. Давайте я вас осмотрю… — и женщина быстро и довольно бесцеремонно проводит осмотр, изменяет температуру и давление.

— Завтракать будете? — спрашивает женщина: — сегодня в детском саду пшенка. У фельдшерского пункта своей столовой нет, уж извините. — говорит она совсем не извиняющимся тоном.

— Спасибо. — говорит Наполи, глядя как женщина вносит поднос с тарелкой каши, двумя кусочками хлеба с маслом и стеклянным, граненным стаканом с чаем. Стакан удобно пристроен в подстаканник, такие в поездах дальнего следования выдают, с металлическими завитушками и изображением стремительного локомотива, несущегося через тайгу.

— После обеда санитарная машина придет. В городскую больницу тебя увезут. — говорит женщина-фельдшер, ставя поднос на табуретку перед кроватью: — там тебе и рентген сделают и присмотрят как надо. Теперь тебя уже можно перевозить.

— Жанна Владимировна. — говорит Наполи, приподнимаясь на локте и скривившись от боли: — не надо меня в город везти. Мне уже лучше. Спасибо вам за все. Я лучше после обеда выпишусь и пойду по своим делам.

— И куда ты собрался, красивый такой? — прищуривается женщина: — ты себя в зеркало видел? Краше в гроб кладут. Ты же за порог выйдешь и свалишься.

— Не надо в больницу. — говорит Наполи, садясь на кровати и чувствуя, как дрожат у него ноги: — у меня дела.

— Ты смотри какая деловая колбаса. — насмешливо тянет женщина, но встречается с его взглядом и вздыхает: — ну хорошо. Позвоню в райцентр чтобы машину зазря не гоняли, скажу, что поправился ты. Но мне придется сказать, что я неверно оценила тяжесть твоего состояния, Николай. — она наклоняет голову: — так что ты мне будешь должен. У меня тут репутация.

— Конечно. — легко соглашается он: — все что угодно. Я могу достать…

— Тогда пообещай мне что еще два дня тут полежишь, пока полностью не поправишься. — перебивает его женщина: — а то сдам тебя в город только в путь. А?

— Но…

— Обещаешь?

— Да. Ладно. Обещаю. — кивает Наполи, прижатый в угол. Женщина в белом халате удовлетворенно кивает головой.

— Вот и славненько. — говорит она.

— Еще раз спасибо. Вы меня спасли. — говорит Наполи. Как агент влияния он знает насколько важно налаживать связи и выстраивать отношения с людьми вокруг. Даже со случайными. Нет, особенно со случайными…

— Да ты мне спасибо говори, а Витьке. — говорит женщина: — он тебя привез вовремя. И помогал во время операции. Крови твой товарищ не боится, даже капельницу помог ставить. Хороший ассистент из него получится… — она прикусила губу, думая о чем-то своем.

— Витьку? — теряется Наполи.

— Он велел привет тебе передать как в себя придешь. И чтобы рубашку ему вернул. Клетчатую. — улыбка скользит по губам женщины и Наполи сглатывает. Все. Ему конец. А он — слабый, слабый, слабый! Если эта женщина сейчас протянет руку и… он даже ей противостоять сейчас не сможет! Она — рослая, с развитыми мышцами, хладнокровная как любой врач… вот ее рука уже тянется к его глотке, короткий удар и будет перебита трахея, ребром ладони, он видел такое…

— Ты чего встрепенулся? — удивляется женщина, убирая руку: — у тебя вон, кусочек масла к щеке прилип. Если ты это из-за рубашки, так не переживай, Витька новую купит. Слушай, скажи мне, а у этого кобеля постоянная девушка есть?

— Не знаю. — отвечает Наполи, думая о том, что ему нужно перестать уже себя накручивать. А еще он подумал о том, что чертов Полищук, хоть и ликвидатор, но выстраивает связи куда лучше, чем бывший агент влияния.

Евгения Петровна Лермонтович, мама одного сорванца

Просторное помещение бухгалтерии молокозавода утопало в послеобеденном солнечном свете, проникавшем через высокие окна с деревянными рамами. Вдоль стен стояли массивные металлические столы советского производства, заваленные папками с документами, счетными машинками «Феликс» и логарифмическими линейками. На стеллажах рядами выстроились толстые гроссбухи в зеленых и коричневых переплетах.

У окна за небольшим круглым столиком собрались три женщины. Женечка, стройная брюнетка с аккуратной укладкой, осторожно помешивала сахар в стакане с подстаканником. Ее синее платье с белым воротничком было безупречно отглажено, а на запястье поблескивали тонкие золотые часики — подарок от бывшего мужа, который она так и не решилась отдать в ломбард или переподарить.

Рядом с ней сидела кудрявая Леночка, главный бухгалтер, чуть за тридцать, в модной клетчатой юбке и белой блузке. Инночка, самая молодая из троих, двадцати восьми лет, с волосами цвета спелой пшеницы, собранными в элегантный пучок, прихлебывала чай из фарфоровой чашечки, которую принесла из дома.

На столе лежала развернутая газета «Правда», стояла ваза с конфетами «Мишка на Севере» и термос с кипятком. За окном виднелись заводские корпуса и дымящиеся трубы молокозавода. Перерыв на чай в бухгалтерии — это не просто пятнадцать минут на бегу, это священнодействие, ритуал, который не менялся годами и десятилетиями.

— Опять Холодков с новенькой закрутил. — говорит Леночка, поставив свою чашку на стол: — вот же кобелина. Говорят что по этому поводу профсоюзное собрание скоро будет. На вид поставят с занесением а то и уволят по статье.

— Холодкова-то? Этого разве уволишь? Он же номер один в своей бригаде и специалист узкого профиля. Нет, скотина конечно… но новенькая сама виновата. Что не знает с кем связалась? — Инночка ставит на стол жестяную коробочку со свежим печеньем: — угощайтесь, девчата, я вчера дома испекла. С корицей.

— А я за Бобку переживаю. — вздыхает Женечка, держа в руке кружку с крепким чаем: — в этом году у него успеваемость упала.

— И немудрено. — сочувственно кивает ей Леночка, наклонившись чуть вперед и взяв печенье из коробки, предложенное Инночкой: — мальчики всегда тяжело такое переживают. Но ты держись, это пройдет.

— Ой, Леночка, да все не так. Бобка про отца и не вспоминает, говорит, что он нас предал и ушел к другой семье, не плачет, только злится. Просто он в этом году изменился, все-таки уже восьмиклассник. — отмахивается Женечка: — еще и в лагере дел натворил, меня в школу вызывали, представляешь!

— Помню-помню. Ты тогда заплаканная пришла из-за какой-то дурацкой гранаты…

— Так его чуть на учет не поставили! — всплескивает руками Женечка: — а Бобка у меня такой чувствительный!

— В том же самом лагере, где в позапрошлом году Добрая Вожатая была? Ну, которая со своими воспитанниками душ вместе принимала? — Инночка подается вперед, ее глаза блестят: — там же, да?

— Вот тебе Инночка лишь бы сплетни таскать. — выговаривает Леночка, поправляя прическу: — давай лучше Женечку послушаем. Жень, так и чего? Не поставили же твоего Бобку на учет? Учет в детской комнате милиции это ж на всю жизнь потом запись останется…

— Не поставили. Тогда замяли все это дело. Да учитель его постарался, Виктор Борисович. Он и выгородил, дескать пацаны всегда чего-нибудь да делают, сорванцы же. Говорил, что он и сам в детстве такое вытворял…

— Погоди… это ж тот самый что на гранату пузом упал? — насмешливо прищуривает глаз Леночка.

— На гранату? Пузом? — не понимает Инночка.

— Ай, вот ты Калинина, как всегда. Когда не надо — все сплетни знаешь. А как надо — так мимо ушей все пропускаешь… — недовольно морщится Леночка: — Женечка, ну что там дальше? Бобка твой в порядке?

— Да вот… — разводит руками женщина: — вроде, как и в порядке, но все равно неловко как-то…

— Неловко? Да что случилось-то?

— Понимаете, директор узнал о происшествии в лагере, конечно, кто-то ему донес. И он устроил скандал, дескать почему в милицию не обратились, а если бы обратились, то Бобку обязательно на учет поставили бы… а виноват конечно Виктор Борисович, а он и так нам помог… — Женечка опускает голову и теребит кончики завязок на поясе.

— Вот же скотина старая. — качает головой Инночка: — терпеть таких не могу. Еще и толстый. Да у него зеркальная болезнь третьей степени, слышали, что от него жена ушла два года назад? Теперь он с какой-то новой бабой живет, так она из него деньги тянет, в прошлом году в Анапу ездила отдыхать, а в этом в Сочи и вся расфуфыренная вернулась, что ты, что ты…

— … ну и Виктор Борисович всю вину на себя взял и заявление на увольнение написал. — говорит Женечка и поднимает голову: — понимаете? Чтобы Бобку моего на учет не поставили — уволился.

— Так ты ему теперь должна, Лермонтович. — прищуривается Леночка: — ой как должна. Совесть поди мучает, а? А он такой широкоплечий и надежный…

— Ой, Леночка, отстань!

— Нет, ты погоди, Жень. Ты вдумайся — он же в тот раз пузом на гранату всерьез упал. Вот где ты такого мужика еще найдешь? Я бы с таким в разведку пошла. И не только в разведку…

— Лена!

— Что Лена, я уже тридцать лет как Лена. А твой Виктор Борисович такой… вполне ничего. И за Бобку твоего вступился и вообще. В то воскресенье матч был между какими-то командами, одна аж из Москвы приехала — он там наших тренировал, я слышала. Да его по телевизору показывали!

— Ой! Так я его знаю! — подскакивает Инночка: — это ж Полищук, да? Виктор Полищук? Про него в «вечерке» написано было что он всю свою команду… того! Сексуальный гигант!

— Калинина… — закатывает глаза Леночка: — вот кто о чем, а вшивый о бане. У нас Холодков с одной стороны, а Калинина с другой.

— Неправда! — краснеет Инночка: — мне… мне любопытно просто!

— А кто с молоденьким практикантом в гостиницу ходил на прошлой неделе?

— Не было такого!

— Да вас на выходе тетя Клава сдала, что ты мне тут…

— Это не то, о чем вы все подумали!

— Да мне без разницы, Калинина. Ты лучше в следующий раз в гостиницу не ходи, а к себе в квартиру води, ты же одна живешь, чего тебе. А про этого твоего Виктора, Жень, в городе и правда слухи ходят… разные. Так что если ты вот прямо хочешь его отблагодарить, то еще в очередь вставать придется.

— Никакой он не мой! — вспыхивает Женечка: — чего ты себе надумала!

— И правда! — присоединяется к ней Инночка: — это все Лена! Навыдумывала! Ничего у меня с практикантом не было!

— Ой, ой. Какие мы грозные… — Леночка насмешливо смотрит на них: — а давайте его к нам пригласим? Все-таки теперь он тренер сборной, а это значит и наши девчата с ним работают.

— Тренер сборной?

— Ну да, «Стальные Птицы» — это же наша волейбольная команда. Ну эти, которые блатные из горячего цеха, которым мы каждый месяц премии начисляем, а они на работу не выходят. Кондрашова, Синицына, Бергштейн и иже с ними… а значит и повод для разговора есть. Пригласим, тортик нарежем… — Леночка снова прищуривается, становясь похожей на хитрую лисичку-сестричку из детских сказок: — а там, кому повезло, того и тапочки…

— Вот уж нет! — выпрямляется Женечка: — у Виктора Борисовича и без вас забот хватает, шаболды вы эдакие!

— Девчата? — стук по дереву, дверь приоткрывается и в нее просовывается кудалатая голова: — мне бы накладные на топливо и путевые листы подписать, а? Уже полчаса стою…

— У нас перерыв! — хором отвечают ему три голоса. Голова делает круглые глаза и исчезает за дверью.

— Вот что за люди… — ворчит Леночка: — написано же «перерыв», читать не умеют?

— И не говори… — поддакивает ей Женечка, думая о чем-то совсем другом. О том, что Виктор Борисович и правда им с Бобкой услугу оказал и не услугу даже, а выручил, защитил и поддержал. Дважды. Поступил как мужчина. А она… что она? Даже «спасибо» толком не сказала… с другой стороны, а что она ему дать может? Деньги совать глупо как-то. Наверное, действительно нужно его на ужин к ним пригласить, накормить хоть по-человечески, а то он же один живет, в общежитии. И… ну если он один живет… то пусть приходит. Бобку только к бабушке отправить и…

Она вдруг покраснела и сердце начало биться чаще, боже мой, о чем она только думает!

Content

Тренировочный день 7

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21