Екатерина Викторовна Колосова

Bella Венеция! Истории о жизни города на воде, людях, случаях, встречах и местных традициях

Посвящается Венеции. Самому прекрасному городу на свете

© Колосова Е.В., текст, фото, 2022

© Чередниченко О. В., литературная редактура, 2022

© Зиновьева З. М., иллюстрации, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Благодарности

Выражаю благодарность моей семье и близким.

Писателю Анастасии Соколовой-Буалле и Марине Опочинской за поддержку идеи и помощь. Подруге по общеобразовательной и художественной школе – Зиновьевой Зинаиде за прекрасные иллюстрации. Моему редактору Марии и издательству «ЭКСМО» за доверие и возможность творить в своем ритме.

Семье Галассо – Джорджо, Николе и его супруге Юлии Лукьянице, Марку Ригаттьери за помощь в поиске героев, консультации, готовность помочь в любой момент и особую душевность.

Моим венецианским подругам и знакомым: Регине Максимовой, Ольге Тумино, Анастасии Козаченко-Стравинской, Анастасии Тозелло – просто за то, что вы есть и что по-своему участвовали в создании произведения.

Всем тем, кто в меня верил, поддерживал и искренне ждал эту книгу, – большое спасибо.

И конечно, особенная благодарность самой Венеции. Без нее точно ничего бы не получилось.

Предисловие

Город – это люди, а не стены.

Фукидид

Идея книги пришла спонтанно. Конечно, это произошло в Венеции. С городом на воде связаны наиболее важные вехи моей жизни, поэтому дебютное произведение не могло быть о чем-либо другом.

Впервые я посетила Серениссиму в сентябре 2004 года. Один день среди каналов, эффектных дворцов, ярких масок, внушительных церквей и узких улиц вскружил голову молодой впечатлительной студентке, оканчивающей институт.

Тогда случилась настоящая любовь с первого взгляда, родилось особое чувство единения, страсти и восхищения роскошной Царицей Адриатики, как называли некогда Венецию. К слову, у нее несколько титулов. Первый и главный – Светлейшая республика Венеция, а также Республика Святого Евангелиста Марка, благозвучно именуемая Серениссима на итальянский лад.

Она подарила заряд вдохновения и подсказала идею художественного диплома, который я как художник-живописец создавала целый 2005 год согласно учебному плану моей Академии. На холсте я воспроизводила приятный хаос, что закружил тем благословенным сентябрьским днем, когда произошла наша, не побоюсь этого слова, роковая встреча. На диптихе выплывали гондолы, стрельчатые арки, водная гладь, мост Риальто, костюмы, веера, маски, роскошные ткани и архитектура.

Сколько раз я возвращалась к ней потом, спустя годы, не берусь судить. Венеция постоянно манит меня, вдохновляет, удивляет, дарит идеи, интересных людей и яркие жизненные открытия. В качестве очередного подарка голову посетила мысль посвятить этой красавице помимо живописного произведения пятнадцатилетней давности еще и литературное творение, где в качестве главных героев выступают местные жители.

О венецианцах обычно говорят следующее. Их мало, они постепенно оставляют город. Закрытые личности, не сильно жалующие туристов, общающиеся исключительно между собой и создавшие особый микрокосм в одном из самых туристических городов мира. Проще говоря, поймать настоящего венецианца – квест, а стать для него своей и того сложнее.

Отчасти это правда. Но многолетняя любовь к Венеции неожиданно для меня самой оказалась взаимной. В течение многих лет нашей бурной связи она дарила знакомства со своими жителями – ремесленниками, рестораторами, аристократами.

И вот в один погожий день, гуляя по пустынному сестьере[1] Каннареджо, внезапно осознала: ведь я знаю так много интересных персонажей в этом городе. Я же могу рассказать о Венеции через ее жителей. Кто они, эти загадочные венецианцы? Чем живут, что думают, что их волнует? А через историю каждого можно раскрыть и историю самой Серениссимы.

Сказано – сделано. Мастер масок поделился секретами производства масок и подробностями о карнавале, а заодно и о сотрудничестве со знаменитой программой «Жизнь других». Арт-директор первого кафе Италии «Флориан» поведал о появлении кофе, великих гостях и работе с Владимиром Владимировичем Познером. Известный писатель увлек мистикой и загадочной историей, приключившейся в одном дворце на Большом канале. Потомственный парфюмер удивил рассказом о становлении столицы парфюмерии и историей собственной семьи, где блистали аристократы и даже баронесса из далекой Российской империи. Праправнучатая племянница Игоря Стравинского – любимыми местами великого композитора и произведением, что он посвятил Евангелисту Марку. Сын известного режиссера эротического кино Тинто Брасса – Бонифаций – рассказал об играх с Микеланджело Антониони в детстве и о своем великом деде Джузеппе Чиприани, что вошел в историю как создатель знаменитого на весь мир розового коктейля «Беллини» и не менее легендарного блюда карпаччо.

Так сложилось двадцать глав. Каждая из них посвящена человеку, что не только поделился со мной частью жизни, но и позволил через себя раскрыть историю, культуру, легенды Венеции. Чтобы получилось увидеть ее настоящей, живой, открытой. Узнать Венецию без маски. Великолепный, гордый город, который я люблю больше всего на свете. Надеюсь, благодаря этой книге вы разделите эти великолепные эмоции, вдохновляющие творить, создавать, восхищаться и, конечно же, истово, глубоко, страстно и непременно взаимно испытывать самое прекрасное в этом мире чувство, имя которому любовь.

1. Ювелиры дожа и Марчелло Мастроянни

«Венеция из тех городов, где и чужак, и местный заранее знают, что они экспонаты».

Иосиф Бродский

Подвеска в виде венецианского мавра

С моста Каноника он прекрасно виден: белоснежный, округлый, с причудливыми завитками, украшениями, известным всему миру силуэтом. Мост Вздохов – один из главных символов Венеции, олицетворение красоты и эстетики, непременно вызывающий восторг от запечатленного в камне совершенства.

В основном туристы любуются им со стороны набережной Рива-дельи-Скьявони, толпясь на крохотном мосту и ожидая, когда же освободится место, чтобы сделать кадр на память. Местные же созерцают его с моста Каноника напротив, где путешественников значительно меньше, а компанию составят разве что гондольеры, зазывающие желающих на водную прогулку по узким городским каналам. Но даже их громкие речи и болтовня на венецианском диалекте не смогут отвлечь наш взгляд от кружевного красавца – ponte dei Sospiri[2].

Однако прежде, чем окончательно очароваться творением архитектора Антонио Контин (который, к слову, был родственником создателя моста Риальто), следует знать главный секрет: вздохи, в честь которых сей архитектурный шедевр XVII века получил название, никак не связаны с его красотой, романтикой или историей неземной любви. Вздохи те – прощальные, тоска по навсегда ускользающей свободе.

Присмотритесь! Строение XVII века соединяет Дворец дожей с тюрьмой, и именно по нему заключенные под стражей проходили после утвержденного приговора в отведенные им камеры для заточения. Не зря барочный мост крытый и высится высоко над водой – даже попытки сбежать оттуда заведомо обречены на провал.

Проход по нему ознаменовал для несчастных пленников последнюю возможность увидеть мир через узкие окошки, вдохнуть воздух свободы с характерным для лагуны запахом моря и соли. Запечатлеть в сердце яркую Венецию, вихрь ее повседневной жизни, впитать краски, звуки и пейзажи, зная, что уже через несколько секунд все исчезнет, уступив место холоду и сырости тюремных камер, откуда никому не удавалось сбежать.

Как тут не вздохнуть!

Единственным исключением за всю историю Венецианской республики стал ее мятежный и озорной сын – авантюрист и любовник Джакомо Казанова. Он не просто сумел выбраться из тюрьмы Дворца дожей, но и подробно описать это в книге мемуаров «История моей жизни», а через несколько лет после побега и возвращения в город на воде смело рассказывать все подробности приключения. Но Казанова такой один.

Нетрудно догадаться, что жители Серениссимы были готовы на что угодно, лишь бы их нога не ступала туда, ведь путь по кружевному мосту, переброшенному через канал, был только в одном направлении – в печально известные тюрьмы.

Но те времена прошли, и трагичность моста Вздохов испарилась в венецианском воздухе, как утренний туман с площади Сан-Марко. Ничего не мешает любоваться его красотой, стоя на мосту Каноника. А нахожусь я здесь не просто так, ведь буквально по соседству располагается ювелирный магазин одной венецианской семьи – Dogale Jewellery.

Найти его легко. Достаточно перейти через мост Каноника, кинуть взгляд на соседний, уже знакомый нам мост Вздохов, пройти несколько шагов по улице и слева увидеть небольшой магазин с многообещающей надписью на витрине – золотом по красно-коричневому красуется Dogale Jewellery dal 1952 (Ювелирный дожа[3] с 1952 года).

Узкая прозрачная дверь и переливающаяся витрина с изделиями на темном бархате: масками, львами, камеями, золотом, серебром, искрящимися камнями, маврами, ангелами, черепами, цветами и стрекозами.

Внутри крохотное помещение с фотографиями посетителей и гостей, коробочки с изделиями, море золота и украшений на полках. На каждого входящего бросает взгляд красивый седой мужчина в очках, сидящий за стеклянной перегородкой. Вокруг него ювелирное оборудование и инструменты, а также детали будущих изделий. Часто он молчалив и сосредоточен, не отвлекается на звуки и суету. Иногда, впрочем, заметив искренний интерес к украшениям и Венеции, улыбается, снимает очки и откладывает в сторону работу, чтобы рассказать о себе и Серениссиме.

Это Джорджо Берто – основатель мастерской собственной персоной, коренной венецианец, появившийся на свет в отдаленном и меланхоличном районе Сант-Элена в 1937 году. Он застал Венецию совсем другой. Тогда в отсутствие телевизора детство у мальчишек проходило во дворах за веселыми играми и мячом, а заодно и с купанием в каналах.

– Вода была намного чище, чем сейчас, – поясняет Джорджо. – Да и такого движения лодок и вапоретто не существовало. Во времена локдауна в 2020 году, когда все сидели по домам, а водный транспорт ходил крайне редко, каналы очистились и стали прозрачными. Именно так было во время моего детства на Сант-Элене.

Уже в подростковом возрасте Джорджо начал интересоваться ювелирными украшениями и ручной работой. Мир золота, драгоценных камней и металлов манил и очаровывал, однако сначала юноша видел себя мастером починки и ремонта. Решение изменил случай: стоило попасть в творческие мастерские венецианских ювелиров, как молодой человек определился с будущей сферой деятельности окончательно и бесповоротно. Джорджо их работу воспринял как сказку, некое волшебное действие, в результате которого появляются произведения искусства, играющие камнями и сияющие золотыми бликами на солнце.

– Мне повезло с учителями, – откровенничает он. – Я попал фактически к «Микеланджело» ювелирного дела Венеции, он многое мне дал. Тогда же я влюбился в moretti – украшения в виде венецианских мавров, истинный символ города, что носят местные жители.

И действительно, темный мавр не так популярен, как грандиозный лев святого Марка, то тут, то там красующийся на колоннах, башнях, гербах, гондолах и флагах. Уступает он и другим небесным покровителям – святому воину Теодору или Николаю Угоднику, также берегущим город среди вод и отводящим прочь невзгоды. Мощи последнего хранятся на острове Лидо в одноименной церкви Сан-Николо – это не самый известный факт для приезжающих в город.

Тем не менее подвески и украшения в виде мавра – часть истории, а сама традиция ношения идет с глубокой древности и связана с приморской Далмацией – ныне территорией Хорватии и Черногории.

Раздираемый набегами пиратов, Адриатический берег считал фигурки мавров оберегами и талисманами, приносящими удачу и защищающими от разорения. В случае, если удавалось избежать опасности и остаться в целости и сохранности, их относили в места культа в качестве благодарности высшим силам за спасение.

Со временем Далмация вошла в состав Венеции, амулет ожидаемо попал в столицу Республики Святого Марка, чтобы стать символом гордой победы венецианцев над турками. По легенде, сам Отелло – бравый генерал и храбрый военный – носил мавра, сделанного из эбонитового дерева, золота и драгоценных камней, в качестве ордена на груди.

У знаменитого шекспировского героя имеются реальные прототипы, а еще в пользу драматичной любовной истории свидетельствует ажурный дворец Контарини Фазан на Большом канале, называемый палаццо Дездемоны. Кто именно вдохновил на образ Отелло, доподлинно неизвестно. Однако у всех претендентов семейная жизнь и обстоятельства судьбы отличались от повествования величайшего английского классика Уильяма Шекспира, воспевшего Светлейшую, ее владения, страсть, любовь и жгучую ревность. К тому же он взял сюжет из более раннего произведения Джиральди Чинтио «Венецианский мавр».

Вслед за военными аристократия Серениссимы полюбила мавров и сделала их изображения своим негласным атрибутом. С классических орденов они перекочевали на подвески, броши, серьги, браслеты и кольца. Дополнительно украсились жемчугом, эмалью, золотыми узорами, изумрудами, бриллиантами, рубинами, а в XX веке даже платиной.

Впрочем, красоту мавров ценят не только венецианцы, к ним примкнули и мировые знаменитости: княгиня Монако, актриса и икона стиля Грейс Келли, легендарный Эрнест Хемингуэй, Элизабет Тейлор, Элтон Джон, королевские семьи из Европы и дизайнеры всех мастей. Надеть изделие с темнокожим мавром – словно продолжить славную историю побед, удачи, элегантности, закрытых балов и щедрых приемов, смелости и отваги. Особенно ценно, что это может сделать любой желающий. Принадлежность к благородным семьям или военным кругам больше не требуется.

В мастерской у Джорджо имеются изделия с маврами на любой вкус. Он начал их делать еще в 1952 году в пятнадцатилетнем возрасте, а в тридцать два открыл свою мастерскую у моста Каноника на одноименной улице.

Локация продумана и выбрана со знанием дела: помимо моста Вздохов, базилики Сан-Марко и Дворца дожей (в честь которого магазин и получил название «Ювелирный дожа») по соседству красивейший дворик Сант-Аполлония и ресторан Rivietta, куда захаживал Иосиф Бродский.

При всей близости к основным достопримечательностям магазин Dogale Jewellery не бросается в глаза. Он словно спрятан в тени зданий и, как секретная пещера с сокровищами, ждет истинных ценителей. Он никогда не переезжал, не менял названия. Все шло прекрасно, клиентов у ювелира хватало. Однако в жизни снова появился господин случай и неожиданно ввел Джорджо в мир кинематографа.

Во-первых, он снялся в эпизодической роли гангстера в итальянской комедии «Полицейские» со знаменитым комиком Ренато Поццетто. Помимо Джорджо, в кадре появилась и его лодка – верная спутница по изучению лагуны, ее удаленных островков и каналов. Плавать ювелир предпочитает в сторону Альтино – это один из населенных пунктов, откуда в древности началась миграция людей с устойчивой суши на зыбкие острова, обещавшие защиту и недосягаемость для завоевателей.

Во-вторых, Берто удалось поработать с одним из самых знаменитых итальянских актеров за всю историю. Случилось это в 1980-е годы, когда создавалась кинолента «Две жизни Маттиа Паскаля», а часть съемок проходила в Венеции. По сюжету герой кинозвезды Марчелло Мастроянни должен покупать украшения на площади Сан-Марко, в связи с чем создатели фильма начали искать ювелира, готового не только предоставить свои изделия, но и сыграть эпизодическую роль, ассистируя любимому всей страной актеру. Фортуна устроила так, что этим человеком стал Джорджо Берто – с ним связались продюсеры картины, а тот поспешил дать согласие на участие в проекте. К сожалению, в финальную полную версию фильма эта сцена не вошла.

Во время работы Джорджо с Марчелло Мастроянни нашли общий язык и часто болтали. И хотя ювелир присутствовал на съемках и очень радовался, что изделия мастерской Dogale Jewellery пришлись по нраву звезде мирового масштаба, мысли были совсем в другом месте – его тринадцатилетняя дочка Урсула лежала в больнице, мучаясь проблемами с глазами. Мастроянни заметил настроения ювелира, а узнав причину беспокойства, решил сделать приятный сюрприз.

В фильме есть эпизод, где Маттиа Паскаль – герой Мастроянни – подписывает чеки. Кстати, ручку он тогда тоже позаимствовал у Джорджо. Но что же написал на них Марчелло? На одном из чеков красовалось послание, где актер пожелал Урсуле Берто – дочери своего нового знакомого – скорейшего выздоровления и всего самого наилучшего. Неудивительно, что подарок от знаменитости ее вдохновил, и совсем скоро девочка выздоровела и покинула больницу.

– Я отлично помню тот момент, ибо была просто ошарашена, – говорит Урсула – красивая, эффектная блондинка с внешностью актрисы. Сейчас ей пятьдесят три года, но, как и многие итальянки, с возрастом она обрела шарм, стиль и непередаваемое очарование. – С трудом верилось, что сам Марчелло Мастроянни пожелал мне здоровья, а моя история его тронула. Но это точно папа попросил, он же знал, как мне было тяжело и одиноко в больнице!

К сожалению, автограф не сохранился. Еще в 2018 году, когда я впервые побывала в их магазине, любопытство сыграло на руку – семья Берто показала листок из чековой книжки с крупным почерком и размашистой подписью с двойной «М», так что подержать в руках документ от Мастроянни лично мне удалось. Но в ноябре 2019 года в Венеции случилось одно из самых тяжелых наводнений за всю историю. Мастерскую Dogale Jewellery затопило, а многие вещи оказались потеряны, в том числе и драгоценное послание Урсуле от Марчелло.

– Я очень жалею, что мы не смогли спасти записку, – продолжает Урсула. – Но история, связанная с Марчелло Мастроянни, навсегда связана с нашей семьей. Для меня самой это одно из ярчайших воспоминаний юности. После того как съемки закончились, общение с актером тоже прекратилось. Отчасти папа этому даже был рад, ведь моя мама очень похожа на Катрин Денёв – любимую женщину Мастроянни. И папа шутил, что если Марчелло увидит ее, то точно увезет!

И действительно, сходство между Катрин Денёв и Сандрой – женой Джорджо – имеется. Обладая красотой и женственностью, умея произвести впечатление на окружающих, Сандра при этом не стремилась ни в кино, ни на телевидение, несмотря на поступающие предложения. А однажды она и вовсе отказала самому Микеланджело Антониони!

С известным режиссером, классиком авторского кино, именуемым «поэтом отчуждения и некоммуникабельности», призером премии «Оскар», Венецианского, Каннского, Берлинского фестивалей, Джорджо и Сандра оказались знакомы через друзей и однажды присутствовали на совместном ужине в одном из венецианских палаццо. Микеланджело заметил внешние данные девушки и был поражен ее красотой и фотогеничностью. Более того, он четко увидел ее в своем фильме и даже успел наметить роль. Антониони решил сделать предложение Сандре прямо на ужине, не затягивая. И каково же было удивление культового режиссера, когда венецианка отказала ему, признавшись, что кино ей совершенно безразлично, а главный интерес в жизни – дом, семья, муж и дети.

– Мама остается красивой домохозяйкой, – улыбаясь, подтверждает Алессандро – сын Джорджо и Сандры, старший брат Урсулы. – В нашей семье мы все трое работаем в мастерской Dogale Jewellery, кроме нее, у нее дела дома.

К слову, Алессандро в Венеции не совсем простой человек. До двадцати четырех лет он шел по стопам отца и обучался ювелирному мастерству. Однако в 1970–1980-е годы подул ветер перемен, стали появляться свободные радио, популярность которых вскружила его молодую голову. В результате он стал владельцем радиостанции.

– Те годы – золотая эпоха. Люди слушали музыку, говорили, тусовались, посещали разные места, было много общения. Атмосфера сложилась непередаваемая, словно ты понимаешь, что открыты все дороги, а будущее исключительно светлое и радостное. На этой волне в 1985-м я создал Radio Venezia Sound, наш офис базировался в районе кампо Сан-Лука, это место и сейчас вызывает приятную ностальгию, если я прохожу мимо, – вздыхает он.

Ребята вкладывались профессионально, подходя ко всему творчески, но постепенно росли налоги, ужесточались требования к СМИ, возникали сложности. От груза проблем опускались руки. В 1999 году Алессандро решил расстаться со своим детищем и продать радиостанцию. Как оказалось, это было очень правильным решением – покупатель, радиосеть из Милана, уже через год ее закрыл, а Алессандро – единственный в этой истории, кто оказался в финансовом плюсе.

– С 2000 года я тут, у отца. Я тоже умею создавать украшения, но делаю это нечасто, больше занимаюсь продажами. А как иначе, папу ведь отсюда не выгонишь! В свои восемьдесят четыре года он ходит на работу каждый день, все делает самостоятельно, еще и нам подает пример. Возраст не помеха! При этом у отца интересное хобби, он обожает подводную археологию и периодически спускается на дно лагуны!

Стоило упомянуть погружения, как у Берто-старшего загорелись глаза. Своему увлечению, как и работе, Джорджо отдается без остатка. Он прошел все возможные уровни, получил все полагающиеся сертификаты, а первый спуск совершил в 1985 году в возрасте сорока восьми лет. По иронии судьбы в тот самый год, когда его сын Алессандро создал собственную радиостанцию.

Там, глубоко под водой пришла любовь к археологии, когда в составе специализированного клуба Сан-Марко он исследовал дно лагуны, находя осколки старинных предметов, казалось, навсегда погребенных под илом и песком, замалчивающих свои тайны и истории. Извлекать их на поверхность, исследовать и слышать немое повествование вековой давности – ни с чем не сравнимое удовольствие.

А таится там многое. Ценные товары с Востока и Запада, дорогие предметы, потерянные с кораблей, и тысячи колец, что оседали в толще воды после роскошного праздника обручения дожа с Адриатическим морем. Он проходил каждую весну, в день Вознесения, дабы успокоить водную стихию, несущую Венеции не только жизнь и защиту, но и потенциальную угрозу и гибель.

Ритуал необычного бракосочетания появился в 1000 году. Мужем становился дож, а женой – бурные и своенравные венецианские воды. Однако свадьба до XII века обходилась без главного атрибута – кольца, пока папа римский Александр III не устранил досадную оплошность. По легенде, он снял перстень с руки дожа во время церемонии и бросил его в море, предложив закрепить таким образом торжество Венеции на Адриатике. С довольной женой проще договориться, рассудил глава церкви.

По традиции действие начиналось торжественной мессой в базилике Сан-Марко, а после будущий супруг занимал место на церемониальной галере Бучинторо с патриархом, знатью, главами гильдий и направлялся в сторону острова Лидо, где воды лагуны соединяются с морскими.

У каждого была отдельная роль в сакральной свадьбе человека и стихии: патриарх выливал святую воду, читались молитвы и слышались песнопения, а дож становился на носу с золотым обручальным кольцом в руках и со словами «Мы берем тебя в жены, о море, в знак истинного и вечного господства» бросал драгоценность новоявленной жене, надеясь на ее благосклонность.

С поисками обручального кольца дожа Джорджо не повезло, но за всю историю погружений он обнаружил около трех десятков ценных объектов – от античных амфор до венецианских цветных ваз эпохи Возрождения, от крошечных обломков до нетронутой временем посуды, которая, может возникнуть ощущение, сделана только вчера. Все они заняли место в музеях Венеции и региона Венето. Этот факт – предмет особой гордости синьора Берто. Кое-что даже хранится в знаменитом Дворце дожей и лишний раз напоминает о неслучайности выбора названия «Ювелирный дожа» для мастерской.

– Погружаться в лагуне самостоятельно запрещено, – уточняет Джорджо. – Это возможно только в составе официальных археологических экспедиций, участником которых я являлся. Дорог еще канал Сан-Феличе у Пунта Саббиони, там тоже случались интересные находки. Мне очень нравится эта деятельность, но сейчас я погружаюсь крайне редко: одному это делать нельзя, а друзья или уехали, или умерли. Одним словом, беда с компанией. Так что да, я часто в мастерской, делаю украшения, пока Алессандро и Урсула общаются с клиентами.

Кстати, многих гостей Dogale Jewellery дети Джорджо знают поименно и вспоминают с радостью и уважением. Например, однажды в магазин зашла секретарь Софи Лорен – актриса жила в отеле Danieli и была занята на съемках, но хотела сделать подарок детям. Сама она прийти не могла, но отправила помощницу, выбравшую изделия для сыновей дивы. Постоянным клиентом семьи Берто числилась и Марта Мардзотто – графиня, модель, стилист, эксперт в мире моды, известная личность в Италии. Вторит ей в любви к маврам и маркиза Арагонская – публичная дама, часто мелькающая на голубых экранах.

Впрочем, русским следом мастерская тоже очень гордится.

– В 2009 году нам поступил заказ из дома Романовых, – вспоминает с улыбкой Алессандро. – Одна принцесса захотела необычное елочное украшение, обязательно в венецианском духе. На Мурано была отлита форма шара, а папа делал крепление и сетку из золота и бриллиантов, которая его оплетала. Для нас это была огромная честь и большое волнение, понравится ли потомкам императоров работа. К счастью, секретарь заверил, что шар красуется на елке, все довольны и передают нам благодарности и поздравления.

Особая клиентура – местные жители, предпочитающие носить украшения с маврами, следуя истинно венецианской традиции. В их числе Кармела Чиприани – внучка знаменитого Джузеппе Чиприани – основателя Harry’s Bar. Она частый гость в Dogale Jewellery, к тому же подруга семьи. И конечно, герцогиня Катя Ферри Мельци д’Эрил, у предков которой в Миланском герцогстве около десяти лет жил Леонардо да Винчи.

Раскрою секрет – именно она привела меня к Dogale Jewellery и познакомила с Алессандро и Урсулой. Так что я тоже их клиент и поклонница мавров. Благодаря этому венецианскому символу произошла интересная история.

В феврале 2020 года я участвовала в съемках программы «Жизнь других» в Милане с Жанной Бадоевой. В мои обязанности входили поиск людей, локаций, перевод диалогов, общение с героями. Одной из них стала королева моды – Альберта Феретти, принявшая нас с группой в своем офисе-палаццо в центре Милана. Сияющая и улыбающаяся Альберта зашла в комнату и буквально сразу после приветствия заметила мои серьги в виде мавров. Не секрет, они были делом рук Джорджо Берто.

– О, венецианские мавры! – с восторгом сказала синьора Феретти и остановилась, чтобы получше разглядеть их. – Я обожаю Венецию и люблю все, что с ней связано. Дорогая, твои серьги прекрасны. Передай комплименты мастерам, это отличная работа.

Алессандро и Джорджо растаяли от этих слов, когда после окончания интервью получили похвальное сообщение. Конечно, новость о восхищении самой Альберты Феретти – кутюрье мирового масштаба – разлетелась по Венеции через друзей и знакомых, стала темой разговора в уютных барах и ресторанах, спрятанных в переулках.

Диалоги были слышны во двориках, крытых проходах, на набережных, лодках и мостах. В лавках и магазинах, за утренним кофе или вечерним бокалом белого. На рыбном рынке у Риальто и отдаленных островах лагуны. На балконах, у тяжелых порталов и остановках водных трамвайчиков вапоретто.

Наверняка и на мосту Каноника, с которого, когда выходишь из мастерской Dogale Jewellery и сворачиваешь из темного переулка на яркое солнце, так замечательно под болтовню гондольеров и плеск воды с умилением любоваться кружевным венецианским шедевром – мостом Вздохов.

2. Легендарное кафе «Флориан», искусство и призраки

«Этот город для глаз – остальные чувства играют еле слышную вторую скрипку. Здесь у всего общая цель – быть замеченным».

Иосиф Бродский

Поднос в кафе Флориан

Уже три столетия кафе «Флориан» неизменно восхищает. Для начала местоположением – на самой красивой площади мира – Сан-Марко – с видом на одноименный собор с золотыми мозаиками и округлыми куполами, здание прокураций[4] и красно-кирпичную колокольню, в тени которой некогда разливали вино в жаркие дни. Отсюда идет знаменитое венецианское название бокала с напитком ombra, что значит «тень».

Далее вызывает неописуемый восторг интерьерами – ими в середине XIX века занимались лучшие ремесленники, творцы и художники Венеции, не жалея сил, таланта, сусального золота, драгоценного мрамора, дерева и декоративных панелей. По некоторым подсчетам, на потраченные средства вполне можно было возвести пафосный дворец на знаменитом Большом канале на зависть утонченным соседям-аристократам.

Конечно, «венецианец» не преминет с гордостью перечислить своих поклонников: от королей, актеров, писателей до Казановы, Гольдони, Стравинского и Бродского. Принцы, режиссеры, политики, живописцы – все считали нужным засвидетельствовать свое почтение трехсотлетнему красавцу.

А что же он?

А он величаво, умело и с достоинством связывает воедино роскошь и историю, вкус и безупречность, патриотизм и триумф. К слову, с последним оказалось связано его первоначальное название: в 1720 году, когда это место появилось на карте в центре Венеции, отец-основатель Флориано Франческони нарек детище «Триумфальной Венецией». Однако жители города при любом удобном случае повторяли «Пойдем-ка к Флориану», так что со временем пришлось подчиниться и сменить вывеску.

– Это самое старинное из сохранившихся кафе Италии, – заявляет мне невысокий, седой и обаятельный арт-директор кафе «Флориан» Стефано Стипитивич, усаживаясь на мягкое бархатное сиденье в зале Сената, снимая очки и заказывая кофе. – Хотя надо сказать, что самое первое заведение открылось в 1683 году в Новых прокурациях и называлось «У араба», но о нем остались лишь воспоминания. А «Флориан» хоть и родился позже, но дожил до наших дней.

С момента появления он ни разу не прекращал работу, даже во время войн и бедствий. Исключение составил непростой во всех смыслах 2020 год – нам пришлось следовать регламенту и закрыть свои двери. Это вызвало колоссальные убытки. Но мы выстояли. И продолжаем свое дело – радовать жителей и гостей Венеции не только историей места, но и различными напитками. Сейчас выбор огромен, но началось все именно с кофе.

Ныне абсолютный король Италии и любимец каждого гражданина, он пришел в Республику Святого Марка с манящего Востока, а точнее из страны фараонов – Египта. Поначалу ароматное диво вызывало нешуточные опасения и подозрения со стороны Серениссимы, и, прежде чем допустить появление «мусульманского зелья» в лагуне, управители выслушали множество донесений, мнений и аргументов. Одним из них стал доклад ученого Просперо Альпино, вернувшегося из Каира, об употреблении напитка, носящего с легкой руки турков, господствовавших в тот момент в Египте, название cahue.

Его пили без спешки, после трапезы, непременно наслаждаясь процессом. Собрание или дружеское общение казалось немыслимым без коричневой жижи с божественным ароматом. Зачастую за чашечкой обсуждали разные темы: жизнь, новости, культуру, в том числе политику. Уже один этот факт настораживал гордую Светлейшую: свободу мыслей и суждений непросто удерживать под контролем государственных интересов.

На народную любовь и привязанность указывал несколькими годами ранее сын Венеции – посол Джан Франческо Морозини из Константинополя. Он подтвердил, что соответствующих заведений в городе множество, а черный горячий напиток привлекает и простолюдинов, и высокопоставленных чиновников. Будто бы он обладает целебными качествами, считается лекарством, в состоянии поддерживать активность и бодрость духа. Иногда его зовут вином ислама. По религиозным причинам мусульмане не употребляют алкоголь, но находят радость и отдушину в загадочном кофе, пары которого кружат голову.

Тем временем к нашему мраморному столику подошел официант в белоснежном пиджаке и, виртуозно разместив заказ на прохладной каменной поверхности, удалился.

– Видишь, Роберто оставил поднос? – обращает мое внимание Стефано, отпивая только что принесенный эспрессо. – Это не забывчивость: он работает тут почти сорок лет и отлично все знает. На самом деле это старинная традиция, сохраненная нами. Элегантная, в чем-то даже благородная, демонстрирующая качество и стиль. Так приятнее, удобнее и красивее, когда чашки, бокалы и тарелки сервируются и остаются на подносе. Кстати, эти самые подносы в кафе сделаны из качественных материалов и достаточно тяжелые. По этой причине официанты во «Флориан» – только мужчины. Девушка с подобной задачей не справится, ну разве что она не окажется профессиональной спортсменкой или любительницей силовых упражнений, – улыбается Стипитивич.

Фамилия этого венецианца вызывает любопытство, ведь она совершенно не итальянская. При этом Стефано родился в городе на воде, испытывает к нему искреннюю любовь, а каждую разлуку с Родиной переживает с нотками печали и грусти.

– Моя семья исторически происходит из Далмации, долгое время находившейся под властью Венеции. Потом родственники перебрались в столицу в конце XV века с небольшого острова Хвар. Удивительно, но я там никогда не был, хотя это не так далеко, – делится Стефано. – Вот уже несколько столетий род связан с Республикой Святого Евангелиста Марка. К счастью, некоторые подробности о предках удалось узнать из старинных документов.

Например, в городе есть Далматская скуола[5] Сан-Джорджо-дельи-Скиавони. С ней связана наша национальность, а еще там великолепные картины Витторе Карпаччо. В архивах я с удивлением и радостью обнаружил упоминание о Стипитивич. Знаю, что предки занимались торговлей, работали в Арсенале, даже пилоты среди нас имеются! Однако не все сохранили фамилию в первоначальном виде: во времена фашизма кто-то изменил ее, сделав более итальянской, убрав славянское окончание. Это связано с боязнью репрессий по национальному признаку. Однако мой дед был непреклонен и оставил все как есть.

Я родился в 1950-е годы, когда самое страшное осталось позади. К сожалению, большинство из нынешнего населения города – мои ровесники, молодежи мало. Какое будущее возможно у города с преобладанием пожилых?

Впрочем, такая ситуация в новинку. Например, в моей юности в Венеции было много детей. Время восстановления после войны не назовешь простым, но тем не менее рождалось большое количество юных венецианцев, жизнь текла легко и свободно. Серениссима казалась намного более радостной, чем сейчас. Одно неизменно – жизнь в кафе бурлила всегда.

Так повелось с самого начала. Заведения Венеции притягивали посетителей не только соблазнительным меню. В нем значился драгоценный и полюбившийся горожанам кофе, стоимость которого оценивалась весьма высоко. Однако в XVIII веке над божественным гостем с Востока сгустились тучи.

Активно распространялась информация о побочных эффектах напитка в виде паралича, тремора конечностей, конвульсий, герпеса, высыпаний на коже, скарлатины, приступов ипохондрии, лени, температуры и самого страшного – потери фертильности у женщин и мужской силы у представителей крепкой половины человечества. Возможные перечисленные осложнения, по мнению медиков того времени, настигали несчастного в случае избыточного употребления кофе, а потому рекомендованная доза для сохранения здоровья озвучивалась как одна чашка в день. Несмотря на советы лекарей, кофе оставался самым востребованным и излюбленным напитком во «Флориан».

Помимо него, все обожали шоколад, сервируемый с тростниковым сахаром – полезным и дорогим продуктом, находящимся в ведомстве фармацевтов. В эпоху Возрождения в обиходе для подслащения чаще использовали фруктовый сахар или мед, а белый из тростника, привозимый с подвластного Венеции Крита, продавали в небольших количествах по причине его ценности и высокой стоимости. Конечно, люксовый товар на вес золота оказался доступен клиентам кафе на площади Сан-Марко.

Также их ожидали чаи, лимонады, сорбеты. Любовью пользовались и ликеры, в особенности розовый, состоящий из воды, спирта, сахара, настойки из розовых лепестков. Начиная с блистательной эпохи Ренессанса он привозился с другого острова – Кипра, важнейшей территории для республики, потерянной позже в сражениях с османами. Вкус и аромат по описаниям современников, напоминал пленительные дальние страны и имел большую популярность в обществе. Однако нынче отведать розовый ликер не получится – легенда покинула сцену и больше не фигурирует в меню «Флориан».

К слову, в списках долгое время не значилось вино: оно приобрело излишне народную и незатейливую репутацию, а главным местом его употребления были крохотные, шумные, набитые посетителями остерии. Для элегантного «Флориан» этот формат не подходил, ведь заведение на площади Сан-Марко превратилось не просто в место, где можно выпить, но и в локацию, где происходили важнейшие события в жизни и истории города. Посещать кафе стало невероятно модно.

Здесь заключали сделки, говорили о делах, дискутировали об искусстве и политике, производили впечатление, знакомились, делились новостями, играли в азартные игры. Под сводами родилась первая газета La Gazzetta Veneta, основанная двумя братьями – Карло и Гаспаре Гоцци. Они самолично распространяли ее среди гостей кафе. Первый венецианский вестник состоял из нескольких страниц, но освещал основные темы: непременно новости, культурные события, политические обозрения, местную хронику, информацию о спектаклях, объявления о продаже, покупке, обмене и даже о потере домашних животных, обещая вознаграждение за помощь в поиске любимого питомца.

Журналистика как жанр появилась во «Флориан» и того раньше: люди приходили узнать последние сплетни, рассказать об услышанном, обговорить происходящие события. Сюда стремились за информацией со всего света, выданной из уст иностранных гостей и путешественников из Испании, Армении, с севера Европы или далекого Востока. Приезжая в Венецию по делам, они привозили вести своей страны и континента. Пословица «кто владеет информацией, тот владеет миром» оказалась весьма применима к расчетливой Царице Адриатики.

Сам Гаспаре Гоцци просиживал долгие часы в кафе «Флориан» не только занимаясь газетой, но и общаясь с клиентами любимого заведения. «Проводить время в кафе, – заключил он, – это не каприз, а школа философии».

С ним оказался солидарен Жан-Жак Руссо, любивший расположиться за столиком, пока выполнял обязанности секретаря французского посла. Или Карло Гольдони, написавший произведение «Кофейня», связанное не только с атмосферой заведения, но и с фигурой основателя – Флориано Франческони, увековеченного в герое по имени Ридольфо.

Список литераторов, философов и писателей, любивших кафе на площади Сан-Марко, впечатляет. Шатобриан и Стендаль, лорд Байрон и Шелли, Жорж Санд и Чарльз Диккенс, Теофиль Готье и Гете, Александр Дюма-отец и Бальзак, Анри де Ренье и Эрнест Хемингуэй, Марсель Пруст, Габриэле д’Аннунцио и многие другие. Полюбился он и звездам: Марчелло Мастроянни, Джине Лоллобриджиде, Гари Куперу, Рихарду Штраусу, Мстиславу Ростроповичу, Катрин Денёв, принцессе Грейс из Монако, Маргарет Тэтчер, Мэлу Гибсону и даже Франсуа Миттерану.

Не отставали и художники.

Франческо Гварди – знаменитый пейзажист XVIII века – до того, как прославиться, ходил между столиков, выставленных словно в роскошной гостиной, на площади Сан-Марко и предлагал посетителям свои картины. Запомнился и Антонио Канова – выдающийся скульптор, любимец Наполеона Бонапарта, что был дружен с Валентино Франческони, племянником Флориано, ставшим наследником его бизнеса и новым владельцем кафе.

– Во-первых, маэстро – частый гость в доме семьи. И регулярно получал от нее посылки практического содержания: с кисло-сладким соусом мостарда, фасолью, кремом для ботинок и лезвиями, – делится, активно жестикулируя, Стефано. – При этом в письмах Антонио заклинал не слать ему больше мостарду, она вызывала у него проблемы с желудком. Это очень милые подробности, раскрывающие заботу и доверительные дружеские отношения.

Еще мне нравится следующая история. Валентино страдал подагрой, особенно мучительной в районе одной ноги. Его приятель Канова, дабы помочь, сделал слепок целиковой ноги, чтобы сапожник сумел изготовить удобные для больного ботинки. Эта модель, по сути, для ортопедической обуви, созданная самым известным скульптором неоклассицизма, ныне утеряна. Но любопытные истории на этом не заканчиваются.

Поговаривают, будто Валентино Франческони инкогнито состоял на службе республики, – загадочно продолжает Стипитивич. – Иначе как объяснить его путешествия по якобы личным мотивам в Париж в непростой момент взаимоотношений между державами? Наконец, Валентино добился официального разрешения на посещение своего кафе женщинами, в то время как по всему городу это оказалось под запретом. Нам остается лишь догадываться о причинах такого «везения».

Конечно, в кофейне не обходилось и без шпионских историй. Достоверно известно, что промышлял этим во «Флориан» сам Джакомо Казанова – умнейший человек того времени, в резюме которого временно значилась должность осведомителя Инквизиции. И где же было узнавать о новостях и интригах, как не в главном кафе Венеции, кишащем сплетнями, слухами и пикантными подробностями!

– Интересно, что недавно призрак Казановы соизволил к нам вернуться, – ухмыляясь, говорит Стефано. – Это произошло в зале Сезонов, мы еще называем его Зеркальным. В 2019 году две постоянные клиентки непринужденно сидели там и болтали, пока помещение не огласил душераздирающий крик. Из одного из зеркал, висящих друг напротив друга, вышло нечто. Приглядевшись, синьоры увидели силуэт легендарного венецианского авантюриста. Через несколько секунд он исчез. То ли Джакомо не пришлась по нраву суета, то ли прием, то ли его, как большого любителя женской красоты, не впечатлили свидетельницы внезапного возвращения.

Как бы то ни было, новость разнеслась по городу и вышла в газетах. Через два дня на пороге у нас стояли итальянские охотники за привидениями, увешанные специальной аппаратурой. Они исследовали кафе вдоль и поперек и подтвердили, что некие физические характеристики (вибрации, частоты и прочее) свидетельствуют о потустороннем присутствии.

Я же склонен думать, что это не только мистическое расположение зеркал друг напротив друга, что якобы создает тоннель, ведущий к центру земли, но и пары вина «Марсала», что заказали женщины. И уж скорее я бы ожидал призрак Казановы в зале Сената, зная о его любви к таинственным знакам и мистическим сведениям. Интересно, что именно в этом зале мы сейчас и находимся.

Словно подкрепляя свои слова, Стефано указывает на картину на стене с масонской символикой: меч, пятиконечная звезда, ангел, треугольник, число XIX на табличке, указывающее на век создания изображения и расцвет союза, – все намекает на связь с тайным обществом, якобы любившим собираться в этом зале.

Еще с 1820 года он за счет изолированности от других помещений пользовался интересом власть имущих. Они и прозвали комнату залом Сената, ведь среди членов собирающейся группы значились сенаторы Серениссимы. В последние дни республики в нем заседали представители великих венецианских семей: Капелло, Корнер, Марин, Марчелло, Пизани, Фальер, Гримани – самый цвет местной аристократии.

Не исключено, что именно в зале Сената в большом секрете готовились революционные выступления середины XIX столетия, обсуждали свои дальнейшие планы карбонарии – члены законспирированной компании. Гостил и национальный герой страны, памятник которому красуется сейчас в любом итальянском городе, – сторонник освободительного движения Джузеппе Гарибальди, франкомасон по совместительству. При этом, несмотря на явную политическую предрасположенность, зал неожиданным и серьезным образом повлиял на всю мировую культуру.

– Именно здесь возникла идея знаменитого Биеннале – выставки современного искусства, что принесла в Венецию новые силы и импульсы, – радостно преображается в лице Стефано, ведь мы затрагиваем любимую тему арт-директора «Флориан» – искусство. Он потирает руки и начинает рассказывать: – Риккардо Сельватико – поэт и мэр Венеции – вместе с художниками и ценителями прекрасного в 1893 году сидел в зале Сената. Им пришла идея создать интернациональную экспозицию современного искусства в Венеции, со временем получившую название Биеннале. Успех оказался оглушительным, а искусствоведы, галеристы и критики завели привычку во время мероприятия назначать встречи в кафе, породившем это величайшее явление в искусстве последних веков. Кофейня, давшая жизнь Биеннале, достойна особого внимания у творческих людей!

И снова пришла идея – а что, если и «Флориан» сделать площадкой для художников? Если дать им возможность декорировать залы, размещать свои работы в помещении кафе? На этот раз идея была моя, экс-владелицы Даниэлы Гаддо Ведальди и друга – директора национального новостного портала Ansa. Так началось наше сотрудничество – мое и «Флориан». Первая выставка состоялась в 1988 году, с тех пор прошло множество интереснейших экспозиций, а залы превращались в фантастические миры на несколько месяцев, пока в лагуне гостит искусство. Приятно, что в тот момент Венеция обычно наводняется русскими.

Кстати, в копилке Стипитивича имеется интересный и уникальный опыт сотрудничества с Россией и ее гражданами. Некоторое время назад в Светлейшую приехала съемочная группа в количестве восьми человек для создания программы о городе под названием «Их Италия». Конечно, любое повествование о Венеции немыслимо без «Флориан», поэтому Стефано выпала честь рассказать о любимом кафе. Собеседником и интервьюером оказался сам Владимир Владимирович Познер – известный журналист, лауреат премий «Тэфи» и «Ника», писатель, теле- и радиоведущий, настоящая акула пера.

– Он очень симпатичный и невероятно эрудированный, – вспоминает Стефано. – Вообще вся команда работала слаженно и оказалась отлично подготовлена. Владимир меня поразил. Он, придя на беседу, уже знал все факты, был информирован о каждой мелочи. Подобный профессионализм подкупает. Невероятное удовольствие взаимодействовать с такими личностями!

Они создали восхитительный материал, великолепную работу, которая мне очень понравилась. Потом, после выхода программы, в кафе стали заходить русские и спрашивать меня. Общались, делали фото на память и почему-то думали, будто я владелец. Безусловно лестно, но это не так. Приходилось разочаровывать и объяснять, что я всего лишь арт-директор и сотрудничаю с «Флориан» по вопросам искусства и культуры. Некоторые заходят до сих пор, хотя времени с той съемки прошло уже достаточно много.

К столику снова подходит Роберто. На этот раз на подносе красуются два ярко-оранжевых напитка в низких бокалах, блюдца с закусками, традиционно подающиеся к аперитиву.

– Помимо знаменитого «Беллини» с персиком, созданного по соседству Джузеппе Чиприане в Harry’s bar, мы предлагаем коктейли «Тинторетто» с гранатовым соком, «Пуччини» с мандарином, «Тьеполо» с клубникой, «Тициан» с виноградом, – ровно вытянувшись, отчитывается он. – Есть именной «Флориан», что я принес на пробу. В составе джин, битер «Мартини», «Мартини dry», апельсин и еще пара ингредиентов.

– А что пил Иосиф Бродский? – с надеждой и интересом спрашиваю я.

– Да много чего! Кофе, конечно, коктейли, но и от граппы никогда не отказывался, – загадочно улыбается официант.

– Роберто – венецианец, как и я, – хлопает друга по плечу Стипитивич. – Он почти четыре десятилетия связан с кафе и великолепно работает, отлично разбирается в культуре. Хотя частично в этом и моя заслуга. Я же преподаватель. Раз в год устраиваю лекции на тему истории и искусства Венеции для персонала, чтобы они могли рассказать не только о меню, но и порадовать гостей необычными фактами. А если честно, мы здесь все почти как семья. Это наглядно показало наводнение в ноябре 2019 года, когда уровень воды оказался очень высоким, а город получил большой ущерб от стихии.

– О, мы не могли спать! – эмоционально подтверждает Роберто. – Переживали, что будет с Венецией, что будет с «Флориан». И на следующее утро после разгрома, нанесенного морем, я вышел из дома и первым делом направился к кафе. Конечно, день был нерабочий по понятным причинам, но сердце тянуло на площадь Сан-Марко – посмотреть, что произошло.

Каково же было удивление, когда я обнаружил у двери весь персонал, в том числе и Стефано! Мы пришли, не сговариваясь, и начали разбирать завалы, сушить помещение, выносить на солнце влажную мебель. В тот момент мы почувствовали такое единение! Ведь каждый оказался при деле, не потому что обязан, а потому что захотел помочь. «Флориан» не просто трудовая деятельность, это огромный отрезок жизни – очень ценный и значимый для всех, кто имеет счастье быть к нему причастным.

Глаза Роберто горят. Но нужно бежать встречать новых гостей, что появились у входной двери и с любопытством заглядывают внутрь. Усадить за столик, принять заказ, обслужить, а затем сменить белый пиджак на черный фрак – к вечеру официанты переоблачаются и выглядят более эффектно. А потом при свете огней и под музыку оркестра продолжать, виртуозно лавируя между столиками на площади, разносить клиентам напитки, рассказывать истории, удивлять безупречным сервисом и делать все возможное, чтобы впечатлить. В надежде, что, снова вернувшись в город, они, как и венецианцы вот уже три столетия подряд при первом удобном случае, скажут: «А пойдем-ка к Флориану!»

– Иногда меня спрашивают, почему все у вас стоит дороже, чем в обычном баре, – сокрушенно произносит Стипитивич. Складывается впечатление, что отвечать на подобные реплики ему приходится неохотно, но часто. —

На что я обычно говорю, что чашка кофе во «Флориан» – это не просто чашка кофе. Это путешествие во времени, прямой контакт с историей. Здесь нет суеты, автомобилей, хронология замедляется. Ты просто смотришь на мир, замечаешь его эстетику и законы, успокаиваешься, в некотором роде медитируешь. Это красивый опыт в уникальном городе мира, не имеющем аналогов.

Мы продаем не кофе, а опыт. К тому же до вас на этих сиденьях восседали знаменитости, а интерьеры помнят величайшие умы эпох. В кафе можно случайно столкнуться со звездами, а за соседним столиком разглядеть известного телеведущего, писателя, политика, уплетающего свою утреннюю бриошь.

В конце концов, у ваших ног сама площадь Сан-Марко – сердце Венеции и любимое место жителей на протяжении веков, мы до сих пор души в ней не чаем и очень гордимся. Разве если сложить все эти факторы вместе, то не получится истинное чудо, по-настоящему бесценное?

Разве не за этим приезжают в город? Чтобы стремиться к пронзительной красоте, погрузиться в атмосферу, дотянуться до культуры и подкрепить все гастрономическими удовольствиями. Заботливо и кропотливо собирать все по фрагментам и деталям, складывая личную мозаику жизненного опыта.

А затем, увозя домой драгоценные воспоминания под названием «Венеция», помнить, что тебе удалось не просто по касательной прикоснуться к истории, но и оставить свой собственный отпечаток как минимум в самом первом сохранившемся кафе Италии, примкнув к миллионной армии его почитателей, и согласиться с нашим гостем, писателем Анри де Ренье, и его золотой фразой: «Где еще найти другое место помимо этого, где было бы так прекрасно предаваться жизни?!»

3. Аристократический брак и секреты семейного счастья

«Выбери свой геральдический клич, звучащий родовой герб. Венеция – город тотемов».

Тициано Скарпа

Дворик дома Гольдони

Оставив в стороне площадь Сан-Марко, уже знакомый мост Каноника и пробежав мимо золотой витрины Dogale Jewellery, вы увидите непропорциональную площадь со светлым колодцем в центре, куда выходят двери магазинов и столики ресторанов. Если возьмете от нее левее, то вас затянут венецианские фактурные переулки, причудливо петляющие, уводящие прочь от шума и улиц с гудящими пестрыми толпами разноголосых прохожих.

Я несколько минут ищу нужный адрес и упираюсь в здание на тесной улице. Вот и звонок с заветной фамилией. С громким щелчком открывается старинный замок, а далее темные коридоры, узкие лестницы, небольшой спрятанный зеленый оазис, как это принято в Венеции. Улыбчивая эффектная женщина слегка за семьдесят, на каблуках, в модном платье выше колен и с пышной прической, открывает увесистую дверь. Это Патриция.

– Ты знаешь, что находишься сейчас в бывшем женском монастыре? – гордым, чуть низким и ироничным тоном шокирует она с порога. – Это здание XIII века, в нем жили монахини. Улица, где входная дверь, раньше представляла собой канал, а женщины приплывали на лодке и оставляли ее в садике. Ты его видела, когда зашла в палаццо.

Но ничто не вечно: когда Наполеон распустил монастыри, дворец стал частным. Конечно, менялись владельцы, были и магазины внизу на первом этаже – их держали кузнецы, сапожники, ремесленники. Даже уголь продавали, в свое время он был главным источником отопления. Мы в палаццо с 1985 года, всем довольны и никуда не собираемся. Так что спасибо Наполеону за возможность жить здесь! Если бы не он, то до сих пор бы тут молитвы звучали да свечи горели.

Патриция провожает меня в просторную гостиную, представляет своего супруга Адриано и жестом приглашает сесть за прозрачный стеклянный стол. Но сначала демонстрирует исторический герб ее рода де Колле, что красуется в доме.

– История семьи идет с Первого крестового похода, – расплывается в улыбке дворянка. – Мой предок, с которого мы ведем отсчет, занимал пост военного. Не простого солдата, а кого-то из командующих. Он присутствовал при падении стен Иерусалима и одним из первых зашел в город, ведя за собой войско. Он стал победителем, триумфатором. За такие заслуги моего родственника прямо на месте произвели в рыцари – с красивым ритуалом, когда мужчина преклоняет колено и его осеняют мечом, давая новый титул и статус. Вдобавок де Колле получил еще и земли во Фриули, недалеко от Удине. Там появился семейный замок.

При этом я венецианка лишь наполовину: отец из Флоренции, а мама из Серениссимы. Они были великолепной парой с отменным чувством юмора. Очень любили друг друга. Папа собирался идти на фронт, но хотел сражаться не холостым, а семейным человеком. Поэтому до войны поставил обязательное условие – они должны пожениться. «Что бы ни случилось, я вернусь в Венецию и приду к тебе», – обещал он моей матери. Красиво, правда? А история, как они нашли дом для совместной жизни, заслуживает отдельного рассказа.

Родители договорились о встрече. Мама шла мимо одного палаццо, которое понравилось ей с первого взгляда. К счастью, оно сдавалось – на дверях висела информирующая табличка. Мама поняла, что шанс упускать нельзя. Она в огромной роскошной шляпе развернулась спиной к двери, приняла театральную позу и закрыла собой объявление, чтобы больше никто не знал, что дворец можно снять. В таком положении она простояла до прихода папы. Он оценил смекалку любимой, снял табличку и пошел договариваться с владельцами. Это был дворец Градениго – знатной венецианской семьи. В нем родилась я. Под древними сводами прошло детство. До сих пор невозможно что-либо изменить в его планировке, даже добавить лифт. Это здание слишком важно для истории и имеет особое значение для города и мировой архитектуры.

Помимо грандиозности самих владельцев, в роду которых имелись дожи, дипломаты, патриархи и епископы, во дворце успели побывать знаменитости. Например, в одном из залов Габриэле д’Аннунцио – писатель, поэт, политический деятель – писал свой знаменитый роман «Пламя». Творческая личность гостила у аристократов, параллельно следуя вдохновению и создавая произведение, которое в дальнейшем заняло не последнее место в итальянской литературе.

Вторым известным посетителем палаццо Градениго стал сам император Франции – Наполеон Бонапарт. По легенде, амбициозный правитель именно здесь в компании министров подписал исторический, но печальный для Венеции документ – о передаче бывшей независимой и своенравной Республики Святого Марка под власть Австрии.

– В таком историческом окружении я росла, – продолжает Патриция. – Особенно запомнился коридор длиной 14 метров, где отец тренировал мою осанку. Упражнения начались в семилетнем возрасте. Папа клал мне на голову толстую энциклопедию. Придерживать ее руками не разрешал. Я должна была ходить по ненавистному многометровому коридору с ровной спиной и книгой на голове, поддерживая равновесие. Упасть том не мог. Экзекуция длилась минимум полчаса, за это время удавалось много раз пройти взад и вперед. Вместе с опытом появились успехи и никаких трудностей при передвижении с книгой на голове не возникало.

Патриция не лукавит: тренировки сказались на ее фигуре. Ей больше семидесяти лет, но походка не выдает возраста. Она легкая, женственная, неспешная. Спина вытянутая, ровная, как у молодой девушки, никакой старушечьей сутулости и искривлений, только благородная стать аристократки.

– Книги я терпеть не могла, – продолжает она. – Потому что я не только дефилировала с ними по коридору, но и держала на голове, когда училась принимать пищу ровно и красиво за столом. Само собой разумеется, что и в этом случае упасть тома не должны были. За обедом это могло принести проблемы: разбить сервиз, опрокинуть блюдо, задеть тех, кто сидел рядом.

Еще одно правило: когда пьешь из чашки, стоит оттопыривать мизинец. Палец должен быть ровный, чуть согнутый. Полагаю, чтобы кольцо с гербом, которое традиционно носят именно на нем, хорошо блестело и окружающие могли рассмотреть украшение, понять, кто ты. У меня, например, таких колец несколько.

Далее, когда ешь, следует оставить на тарелке хоть немного. Доедать все до конца не принято. Так даешь понять, что все прошло хорошо, но, возможно, количество еды оказалось избыточным. Обязательно хозяева или прислуга по этикету должны спросить, хочешь ли ты еще. На первый раз стоит отказаться, на второй тоже и лишь на третий запрос ответить «Да», если имеется соответствующее желание. Впрочем, случаются и исключения.

Однажды мы с родителями были на ужине. Я, шестилетняя девочка, твердо усвоила правила, положенные за трапезой, и считала количество вопросов, потому что хотела заказать добавку. Дважды дала отказ под одобрительный взгляд мамы, а третий раз никто не спросил. Удивлению не было предела! «А как же уточнение, хочу ли я в третий раз?» – вырвалось у меня. Официант мигом принес поднос, а взрослые улыбались и умилялись смелости малышки.

Если честно, все эти премудрости за столом в обычной жизни мы не используем, в лучшем случае в ресторане и в гостях у друзей-аристократов. Кому сейчас это нужно?

Но юных дворян с рождения ожидали не только строгие правила, этикет и принятый свод основ поведения. У них, как и у всех детей, были простые и незатейливые радости.

– У меня под окнами красовалась церковь Сан-Симеоне-Гранде. Все похороны, свадьбы, крестины, службы, любые мероприятия и собрания я наблюдала из комнаты. Тогда в этом заключался мой мир, фактически я смотрела личный телевизор. Невероятно интересно было все, что происходило вокруг! Кто прошел, кто что сказал или сделал, – мечтательно лепечет Патриция. – Глазела на приплывающие лодки с углем и с удивлением обнаруживала, что они приподнимались над водой, освобождаясь от груза. Тогда уголь использовали для отопления дворцов и общественных зданий.

Конечно, не обходилось и без курьезных случаев и бытовых неурядиц, коим я была свидетельницей: однажды девочка поскользнулась на зеленых водорослях и угодила в канал. Ее спас молодой человек, ловко вытянув за хвост. Я искренне переживала и, стоя за занавесками, ожидала благополучного разрешения небольшой венецианской драмы. Все эти сценки из жизни казались лучше любого сериала!

– Мое же детство и окружающий мир воспринимались совсем по-другому, – включается в разговор супруг Патриции Адриано. – Я из района Дорсодуро, родился в доме бабушки. Никаких этикетов и правил мне не навязывали. Тот квартал очень любят творческие люди, богема, кругом много галерей и мест, связанных с искусством. Из окон нашего палаццо открывался вид на сад госпожи Гуггенхайм, и я с любопытством смотрел за собаками, которых она так любила.

А еще рядом протекал канал, поэтому отец решил научить меня плавать. Способ он выбрал брутальный и очень мужской. Родитель повязывал веревку мне на пояс, другой конец держал в руках, а затем сталкивал в воду. Подразумевалось, что, барахтаясь, я и выплыву, и научусь держаться. Если что-то пойдет не так, можно вытащить утопающего за веревку. Да, способ стрессовый и в какой-то мере жестокий, но эффект получился быстрый: плавать я научился всего за несколько сеансов.

А вообще, детство в Венеции – это незабываемо! Тогда не было телефонов и компьютеров, ребятня играла во дворах, бегала, гоняла мяч, придумывала что-то, действовала сообща. Мои родители оба из этого города, их жизнь оказалась связана с антиквариатом, торговлей, бизнесом. Мы простого происхождения, скорее буржуазия. Но я Патриции сразу сказал, что пусть она не переживает за свои дворянские корни. Тем более не стесняется. Я ее люблю и принимаю в любом случае! Неравный брак – это не наша история.

Несмотря на то что Венеция – небольшой город, познакомились Адриано и Патриция не в детстве, а в юности. Ей было восемнадцать, ему – двадцать пять лет. Жизнь свела пару случайно через компанию друзей. Судьбоносная встреча, как истинное волшебство, случилась под Новый год.

– Мы не могли знать друг друга, мы же жили в разных районах! – эмоционально подчеркивает сей факт Патриция, размахивая руками. – Жизнь четко концентрировалась в определенных зонах и не выходила за их рубежи. Идти в другие было нельзя, там тебя никто не ждал. Я и Адриано могли пересечься, только если бы дружили наши семьи или их связывало что-то общее. Но так как мы из разных слоев населения, то и достойного повода не существовало.

– Про отчужденность разных частей Венеции – это не преувеличение. Более того, ребята собирались в банды, чтобы защищать и контролировать свои территории. Иногда устраивали разборки и драки, шли «стенка на стенку», – поддакивает Адриано.

– Например, если ты жил в Сан-Марко, то пойти в Каннареджо у станции мог исключительно по делу, – продолжает удивлять воспоминаниями Патриция. —

Ты, даже находясь в своем собственном городе, в «чужих» районах считался иностранцем. Тебя не особенно ждали и не сильно хотели видеть.

Для того чтобы отправиться в другой квартал, требовалось обоснование, разрешение, рекомендация. Если имелся друг из того сестьере, то он мог тебя провести и представить. А если идти в одиночку, то это вопрос удачи – была вероятность, что развернут и отправят восвояси.

Но даже в пределах одного квартала существовали разделения. Например, гетто. Там у определенной подворотни денно и нощно стояло двое ребят, следящих за пересечением «границы». Даже полиция не смела пройти мимо них, соответствующего авторитета у стражей порядка не имелось.

Конечно, я тоже не могла попасть туда, хотя и жила рядом. Для молодых людей, отслеживающих всех входящих, ваша покорная слуга фигурировала как чужая. Но однажды в горах на отдыхе я познакомилась с боссом оттуда. Он триумфально провел меня, представил всем, кому нужно, и в любое время у меня теперь имелся мотив посещать гетто. Никаких препятствий! Год, два все шло хорошо. Но стоило нам расстаться, как и доступ перекрылся. Как только я перестала находиться в статусе его девушки, ребята на пропускной прекратили считать своей. Я снова превратилась в чужестранку, лишнюю в жизни этого района.

Несмотря на то что мы жили недалеко от станции, моя семья связана и с мостом Риальто. Во-первых, там располагался магазин женской одежды и аксессуаров, где работали и моя мама, и я. К огромному сожалению, аристократам пришлось приобщиться к трудовой деятельности несколько веков назад. До этого ни один дворянин не утруждал себя какой-либо активностью, это просто не требовалось.

Люди благородного происхождения зависели от сельского хозяйства и своих загородных имений, там обязательно строились дворцы и возделывались земли. На лодках несколько раз в год к дверям палаццо на Большом канале поступало все необходимое, настоящий продуктовый запас на месяцы: овощи, мясо, птица, вино, бобовые. Аристократы никогда не ходили на рынок. Это удел среднего класса и ниже.

Кстати, рынок располагался как раз у моста Риальто. Он считался главнейшим с незапамятных времен. Это основной экономический центр города, торговое сердце Венеции, мощные токи которого долетают до самых отдаленных, мирно спящих окраин. Коммерция – душа Серениссимы – расцвела именно на берегах Рива Альто – по легенде, сюда пришли переселенцы с угасающих островов лагуны, чтобы создать то, что со временем превратилось в мощную и гордую Республику Святого Евангелиста Марка.

По документам XI века Риальто фигурирует как общественное место торговли. Через столетие частные дома поблизости стали складами и магазинами, превратив район в необъятный базар с россыпью товаров. Росли улицы, увеличивалось количество лавочек, расширялся ассортимент. Чем дороже изделие, тем ближе к Риальто оно продавалось, чем престижнее марка, тем более удачное положение занимал магазин в пульсирующем районе больших денег и капиталов.

В дополнение к бизнесу имелись дворцы и иноземные посольства, церковь и мессы, бордели и услуги жриц любви, попрошайки и гости из других стран, места, где можно подкрепиться и отдохнуть. И конечно, одноименный мост Риальто – широкий, каменный, арочный, эффектный, вызывающий при одном лишь взгляде приступ эстетического удовольствия.

По счету он далеко не первый. Все предшественники верно служили городу, но рано или поздно под влиянием разных обстоятельств разрушались, ветшали и приходили в ненадлежащий вид. Нынешняя версия – результат творческого конкурса XVI века, привлекшего величайших зодчих и гениев эпохи Ренессанса.

Самые достойные мечтали создать свой проект легендарного моста через Большой канал. Андреа Палладио, Якопо Сансовино, Винченцо Скамоцци и сам божественный Микеланджело Буонарроти. Но великие имена вопреки ожиданиям не добавили веса и не склонили чашу весов в пользу титанов мирового искусства.

Работу доверили Антонио да Понте (по иронии судьбы его фамилия переводится как «мост» с итальянского), предложившему проект большой конструкции с одной аркой – смелый шаг для того времени с точки зрения эстетики и инженерии. Детище синьора Понте потом в течение долгого времени являлось не только красотой и гордостью, но и единственной переправой через широкий и полноводный Большой канал.

– Тянуло к мосту не только женщин моего рода, но и мужчин, – элегантно усевшись на стуле с бокалом просекко, продолжает Патриция. – Дядя однажды с него спрыгнул. Уж очень ему хотелось. В те времена не было такого движения, транспорта тоже плавало на порядок меньше, чем сейчас. Проследить, чтобы в поле зрения не оказались лодки и ничто не покалечило мужчину, входило в обязанности моего отца. Он бегал по мосту, смотрел по сторонам и только когда убедился, что вокруг все свободно, дал знак своему брату, и тот спрыгнул в воды главной городской артерии Венеции. Такие вот мужские венецианские забавы.

К слову, отец для меня – фигура легендарная. Он следил за нами, пока мы встречались с Адриано, бдел мою честь. На наших свиданиях часто кто-то обязательно присутствовал, за исключением совместных выходов с друзьями, там это считалось лишним. Домой я обязана была возвращаться в восемь вечера. Ни минутой позже! Конечно, ни о каких романтических выходных вдвоем в отеле и помыслить было нельзя.

При этом ограничений относительно одежды и косметики не существовало. Я могла краситься, носить любые цвета и выбирать длину. Мини до сих пор – мой фаворит.

Забавный случай произошел, когда в квартиру перед свадьбой привезли круглую кровать, на которой мы спим до сих пор. Отец уселся на нее, чтобы мы, не дай бог, не захотели опробовать ложе раньше времени, и продолжал сидеть, пристально смотря на Адриано, пока тот смущенно не откланялся.

При этом многие интимные подробности взрослой жизни я знала от отца уже в три года: как появляются дети, какие бывают поцелуи. А попробовать покурить он дал, когда мне исполнилось девять.

Для чего подобное поведение? Чтобы не возникало запретных тем. Не манило то, что нельзя. Ведь если ребенок или подросток понимает, что его ограничивают, возникнет сильное желание, и из чувства протеста он будет стремиться делать то, что под запретом, назло обществу и родителям. Я бы точно вела себя именно так! Папа знал мой характер и поступал соответствующим образом.

Если я приносила домой книгу с определенными картинками или текстами для взрослых, интересовался, о чем она. Потом спрашивал, прочла ли я ее. И если я бросала на середине, настаивал, чтобы осилила до конца. Это невероятно мудро! Ведь если бы он в приказном тоне сказал убрать чтиво подальше, выбросить или унести, откуда я его взяла, то оторвать от чтения было бы невозможно. Но я понимала, что ничем не ограничена, и интерес улетучивался сам по себе.

Делать дела после обеда тоже приучил папа. Вначале это коснулось бракосочетания, мы решили обвенчаться через три года после знакомства. «Аристократы никогда не женятся утром, – повторял он. – Как можно ни свет ни заря уже быть готовыми? Невесте стоит выспаться, чтобы потом спокойно и с удовольствием позавтракать, сделать прическу, без суеты надеть платье, привести себя в такой вид, чтобы удивить всех гостей. Это же один из самых важных дней жизни, к чему торопиться?»

Вот мы и не торопились. Церемония прошла в 16 часов на острове Сан-Джорджо-Маджоре. Выбрали церковь Святого Георгия для венчания, а после того, как стали мужем и женой, отправились в отель «Даниэли» на праздничный ужин. К сожалению, среди напитков не было коктейля «Патриция», что придумал в мою честь Адриано, когда работал барменом сначала в историческом кафе «Квадри», а затем в казино. Он быстро стал крупье, затем кассиром и говорит, что рецепт забыл. А может, просто вредничает и поступает так назло.

Не знаю, как мы умудряемся жить вместе уже столько времени. В 2021 году исполнилось пятьдесят лет нашей совместной жизни. Как он меня выносит? Как его выношу я? Понятия не имею.

Патриция, конечно, лукавит. Оба пожилых венецианца не чают души друг в друге. Они шутят, относятся с юмором к разным жизненным ситуациям, но при этом смотрят на вторую половинку с восхищением и нескрываемой любовью. И на вопрос о секрете совместной жизни выдают свои многолетние наработки:

– Главное – быть собой в любой ситуации. Быть честным с партнером. Понимать, что ничто не вечно. Уважать себя, уважать другого. Давать свободу, – поучает Адриано. – Сильно не отсвечивать. На карантине, например, я не мог понять, почему Патриция все время дома. Я отправлял ее на работу, а она в ответ: «Нельзя работать!» Я ее к парикмахеру, она мне: «Закрыты парикмахерские». Даже просто прогуляться предлагал, слышу: «Нельзя выходить, мы в красной зоне!» Вот это все очень опасно для семейной жизни, – смеясь, заканчивает монолог Адриано, искрящимися глазами посматривая на жену.

Патриция в это время улыбается, хохочет, громко вторя Адриано и цитируя собственные слова про запреты.

– Чувство юмора и мое безграничное терпение – главный секрет нашей совместной жизни, – дополняет она. Затем делает паузу и, наклоняясь ко мне, шепотом проговаривает: – Ну и круглая кровать, милая.

4. Мурано, время и стекло

«Так же, как человек не может ничего схватить в зеркале, но только погружается в тайну его неуловимости, здесь тебя целый день наполняют образы, но ты не можешь воплотить ни один из них. Венеция – это вопрос веры».

Питер Акройд

Фонарь с розовыми стеклами

Соленые брызги разлетаются во все стороны и блестят под лучами полуденного солнца. Катер водного такси уверенно разрезает гладь лагуны и мягко подскакивает на встречных волнах. От протяженной набережной Рива-дельи-Скьявони всего за несколько минут оказываюсь перед большим урбанистическим зданием красного цвета со светлыми, заметными издали буквами – Vivarini. Я в гостях на известном стекольном производстве на острове Мурано, подарившем Венеции монополию, престиж и финансовое процветание на многие века.

Он как две капли воды похож на старшую сестру: стройные палаццо, острые готические арки, просторные церкви, полные шедевров великих живописцев, львы на колоннах, византийские мозаики, перекинутые мосты с перилами, резные мраморные порталы и цветные лодки. Его центр оплетает широкий полноводный канал, заставляющий дворцы, сжавшиеся вдоль него, держать парадный вид, повторяя стать собратьев на главной артерии Венеции – Большом канале. Повсюду из витрин сопровождает блеск и перелив зеркал, бокалов, люстр, ваз, украшений и посуды. Мы в царстве стекла – хрупком, но великом, в месте, где немыслимыми усилиями простое ремесло превратилось в искусство, достойное королей.

История стекла неотделима от летописи республики. Мастерство местных стеклодувов восхищало могущественных людей планеты, а изделия, выходившие из их рук, становились утонченными шедеврами при дворах правителей и в коллекциях знати. Наряду с живописью, скульптурой и архитектурой стекло дополнило список всего прекрасного, что породила блистательная Венеция за свою историю. Город стал чудом света, манящим и желанным, очаровывающим красотой и абсолютным совершенством в любой детали.

По свидетельству современников, в XV–XVI веках Венеция имела статус самого великолепного города Европы, а в последующих XVII и XVIII столетиях ни один родовитый путешественник или королевская особа не упускали возможности посетить Мурано, чтобы своими глазами увидеть любимейшее развлечение – рождение нового предмета из искрящего материала, прозрачного и изменяемого, как воды лагуны.

Появление стекла уходит корнями в древность. Мы найдем его в античности – в имперском Риме и нарядной Византии, на несравненном Востоке и даже в загадочном Египте и Малой Азии, где почтеннейшим изделиям перевалило за пять тысячелетий. Когда-то стекло было раскрашенным и пастообразным, без привычной нам прозрачности. В процессе изготовления для создания формы массу накручивали на плотную основу или прибегали к методу литья. Важнейший шаг в развитии произошел в I веке до н. э., когда в египетской Александрии додумались выдувать сосуды, используя характерную вытянутую трубку. Новшество тот же час достигло могущественного города эпохи – Рима. В свою очередь, он внес лепту в производство, усовершенствовал технологии и установил высокую планку, однако все достижения цивилизации оказались бесславно погребены под пеплом темного Средневековья.

Возрождать многовековую историю стекла выпало на долю Венеции, используя древние знания, чудом сохранившиеся под сводами обителей в монастырских записях. После скандального, кровавого и смертельного для Византии Четвертого крестового похода в Серениссиму стеклись талантливые и невероятно востребованные византийские ремесленники: производители мозаики, художники, ткачи, кружевницы, скульпторы и стеклодувы. Последние уже в 1224 году сформировали гильдию, изначально объединявшую изготовителей мозаики и стекла вместе. И те и другие трудились для украшения главного сокровища венецианцев – собора в честь святого Евангелиста Марка.

– На самом деле первый документ, где фигурирует стекло в лагуне, относится к 982 году, – уверяет меня Афро Челотто – один из лучших мастеров на фабрике, занимающийся стеклом уже сорок четыре года. Он невысокий, коренастый, харизматичный, любящий быть в центре внимания, похожий одновременно на пирата и Эрнеста Хемингуэя. – Так вот, там упоминался некий ремесленник, создававший бутылки с узким горлышком. Это говорит о том, что стекло в X веке на нашей земле не просто существовало, а активно развивалось. К слову, на острове Торчелло археологи нашли старинные печи, работавшие и того раньше – в VII–VIII веках, а некоторые находки относятся к IV веку. Значит, стекло в лагуне делали еще со времен Римской империи.

Необычным именем стеклодув обязан матери-гречанке Леонильде, живущей сейчас с отцом Афро в колоритном царстве рыбаков: Бурано. Рядом с ее родиной располагается место, связанное с легендарной богиней любви, женственности и красоты – Афродитой. На древнегреческом Апрос – морская пена, из которой появилось на свет совершенство в женском обличье. Имя Афро объясняет тягу его обладателя к прекрасному и к созданию произведений искусства своими руками.

– Я наполовину грек, наполовину итальянец, – представляется он. – Родился в роддоме Венеции, а в детстве жил на Бурано. Это очень простое место, основное население там – нехитрые рыбаки, довольствующиеся малым, да кружевницы, часто они их жены и вяжут кружева как раз, пока ждут супругов из моря. Мой отец – коренной житель острова. Семья была небогатой, я не помню игрушек, их просто не было в то время. Палки да деревья – вот детские развлечения, доступные молодому поколению 1960-х годов.

Со временем Афро переехал в Венецию, чья красота манила с неведомой силой. Учеба, спортивная активность, друзья – все это казалось ближе, живее и ярче, чем на архаичном Бурано на краю лагуны. К тому же Афро влюбился в город и до сих пор очаровывается картинной площадью Сан-Марко, рядом с которой живет. Теплые чувства он испытывает и к профессии, доставшейся от деда:

– Я заметил, что у меня получается делать стекло, в четырнадцать лет. В семье работали с ним, это генетическая предрасположенность. Особенно отличился дядя, он считался большим мастером, так что учеба оказалась связана с лучшими из лучших. Это придавало уверенности. Работа шла, и я предположил, что это и есть мой путь. Однако поначалу все делал без страсти, она пришла позднее. Но сейчас совершенно точно могу сказать – это работа сердцем, не только руками. Голова тоже нужна, но все идет изнутри. Без любви ничего путного не сделаешь.

Каждый день Афро, одержимый тягой к профессии, плывет на Мурано создавать хрустальные шедевры в его цехах. Хотя некогда мастерские стеклодувов располагались в Венеции, а со временем сместились в лагуну: грандиозный переезд целой отрасли произошел в XIII веке.

Идея сделать острова центром производства и освободить от складов Венецию пришлась по нраву властителям города. Огонь, использовавшийся стекольщиками, представлял опасность и регулярно становился причиной пожаров и разрушений. Ситуация требовала вмешательства и соответствующего решения.

– В 1291 году появился указ, предписывающий перенос мастерских на острова. Конкретных названий и рекомендаций, куда именно, не было, – говорит мой второй собеседник – Энрико, коллега Афро и Мастер с большой буквы. Энрико Камоццо – потомственный стеклодув, он родился и живет на Мурано, поэтому знает местность как свои пять пальцев. – Но видишь ли, именно Мурано превратился в новую столицу стекла. Почему? На то несколько причин. Первая и главная: тут уже существовали рабочие печи. Вторая: максимальное сходство с Венецией, тут даже есть канал, повторяющий знаковый Большой канал, он идеально подходил для доставки грузов и товаров. И наконец, третье – ветер. Он дует от Мурано в сторону лагуны, а значит, что даже в случае большого пожара огонь никаким образом не сможет добраться до Венеции, ведь ветер имеет противоположное направление. Столице Адриатики ничего не угрожало.

Однако вольно или невольно передислокация преследовала особую цель – контроль, изоляцию и охрану технологии изготовления стекла, ставшей заметной привилегией и одной из причин авторитета Венеции на мировой арене. Этот секрет считался государственной тайной, а соответствующая политика не заставила себя долго ждать.

В конце XIII века появились указы, запрещающие вывозить из города материалы для изготовления стекла, открывать производства за пределами республики, брать мастеров-иностранцев. Еще под запретом оказалось само покидание острова стеклодувами, только с особого разрешения Совета Десяти. По закону 1454 года если некий мастер вывозил свое искусство «в ущерб Венеции», ему направляли приказ вернуться. В случае неповиновения его близких сажали в тюрьму. Если он возвращался с повинной после такого требования, то ждало помилование и готовая мастерская от властей. Если же заключение членов семьи не приносило эффекта, за беглецом отправлялся агент с приказом убить ослушавшегося.

Это считалось государственной изменой. После осуществления приговора родственники уже бывшего стекольщика покидали тюрьму и могли продолжить свободную жизнь. Закон соблюдался не один век, но случаи удачного оставления Мурано и создание бизнеса в городах Италии и Европы тем не менее известны.

– Когда-то с передвижениями дело обстояло очень строго, – подтверждает Афро, качая головой. – Но сейчас это только история, оставшаяся в книгах и архивах. Другие нынче времена! Более того, нам нравится выезжать по работе и смотреть мир. Это удивительный опыт. Например, я десять лет прожил в Америке и обучал своему мастерству в разных штатах. Удалось даже поработать с музеем Нью-Йорка! А отец Энрико пять лет обитал в Персии, где родилась его дочь, сестра Энрико. Он много путешествовал по Востоку, а в Ираке сложилась интересная коллаборация с одним местным художником. Да, друг?

Энрико – полная противоположность Афро. Если один – душа компании, заводила и балагур, то второй – скромный, закрытый, немногословный. При этом слава его как мастера велика в профессиональных кругах, а имя окружено почетом и благоговением. Во многом талантом он обязан генам и роду.

– Я приходил в мастерскую с самого раннего детства вместе с отцом. Даже в субботу и воскресенье, – делится Энрико. – Папа занимался демонстрацией и созданием объектов для зрителей, я же в то время играл с песком, его затем использовали для создания стекла. Помимо отца, в той же сфере трудятся дяди и много кузенов. Мы целая семейная династия. Отец пришел в профессию в юности, а после Персии открыл цех на Мурано. Это престижно – иметь свое дело, но в то же время весьма ответственно. Жаль только, что сейчас бизнес не поддерживается городом так, как раньше.

Энрико прав: правители республики не только угрожали и вводили ограничения, но и щедро сыпали милостями и привилегиями. Например, с середины XV века стеклодувы имели своего представителя в Большом Совете Венеции, притом что Мурано числился отдельным островом. Рабочие получили права венецианских граждан, обрели собственный суд и администрацию, а также право чеканить монету – небывалая вольность! Венецианской полиции и шпионам запрещено было появляться в этих водах, а горожане получили разрешение носить при себе сразу два кинжала, что развязывало руки и превращало островитян в разбойников, не боявшихся ни суда, ни следствия. На это сетует Казанова, избегавший находиться на Мурано под покровом ночи.

Преимущества жителей перечисленными благами не ограничивались. Ремесленник, выдувающий стекло, мог породниться со знатным родом, женившись на богатой венецианке. Несмотря на отсутствие у мужчины титула, брак считался равным. Обеспеченность не вызывала вопросов, ведь изделия из стекла стоили целое состояние, ими с огромным успехом торговали в Европе, Азии и восточных землях.

Например, эффектные зеркала входили в приданое не только итальянок из зажиточных семей, но и богатых невест из других стран Старого Света. Зеркала становились прекрасным подарком на свадьбу в высших кругах общества, это стало широким и благородным жестом. Знали о стекле и в России уже в XVI веке, а позднее его наличие в усадебных домах означало верх достатка и шика. И вполне заслуженно, ведь зеркало большого размера прямиком из Венеции зачастую равнялось по стоимости целому дворянскому особняку.

Правители республики часто одаривали изделиями с Мурано венценосных гостей, желая произвести впечатление и продемонстрировать несметные богатства. Небольшие изделия в виде животных и кораблей охотно включали в свою коллекцию европейские аристократы и монархи. Само обладание предметом с хрустального острова уже считалось почетным, ведь муранские изделия оценивались дороже золотых и серебряных сосудов, осыпанных драгоценными камнями, пользовались колоссальным спросом и не имели себе равных.

В эпоху Возрождения стекло не расценивалось как ремесло, оно приобрело статус искусства, достойного роскошных дворов и личного участия правителей. Монархи и люди высокого полета один за другим приобретали новое увлечение – небольшие стекольные мастерские для собственного удовольствия. Они следовали моде тогдашнего времени и выдували вазы, бокалы, фигурки. Но посягать на более сложные вещи, такие как линзы, зеркала, бусины, оконное стекло, флаконы или приборы для дистилляции, не смели.

– Мастера Мурано умели делать и цветное, и прозрачное стекло. В разное время были свои предпочтения. Сама Венеция очень ценила так называемое кристалло – идеально чистое, похожее на горный хрусталь. Пробы по созданию чего-то подобного велись еще римлянами, – рассказывает Энрико. – Увлекались и стеклом, имитирующим полудрагоценные камни, – халцедоновым, опаловым или агатовым. Легко повторяли поверхность мрамора, фарфора и металла. Мастера могли создать имитацию чего угодно, им была под силу любая фактура.

Триумфальный взлет венецианской живописи на Олимп Возрождения и отчаянное стремление к глубине и сочности оттенков не могло остаться в стороне от Мурано. Вероятно, что и художники, в свою очередь, использовали стекло, смешивая его мелкие фрагменты с красками для создания яркости, насыщенности и эффекта мерцания. Стеклодувы не отставали и усложняли приемы, подарив своим изделиям столь желанный цвет – зеленый, голубой, красный, фиолетовый.

Этот факт связан с именем Анджело Баровьер – знаменитого мастера Мурано, упоминания о котором встречаются в архивах острова. Он перенял много секретов алхимиков и использовал их в своей деятельности, уже одно это окружало его имя ореолом тайны. На основе знаний стеклодув понял, какие ингредиенты следует добавить, чтобы получить определенный, нужный цвет и создать целую палитру. В результате Анджело сотворил специальный справочник со всеми описаниями процессов и точную рецептуру, но предназначался материал исключительно для личного пользования. За небольшой, но ценной книжечкой развернулась настоящая охота.

– Баровьера все ненавидели. Он богат, успешен, единственный владеет редкой техникой и не имеет конкурентов. Его сыновья тоже приобретают печи и работают по рецептам папы припеваючи. На него с придыханием смотрят власть имущие, а от заказов нет отбоя. Да тут даже святой обзавидуется, – вскидывает руки к небу Афро.

Однако у Анджело имелась еще дочь Мария – девушка не самой привлекательной наружности, но обладательница козыря под названием «Справочник Баровьера», подаренного отцом.

Соблазн заполучить редчайшую книгу рецептов, открывающую дверь в безбедное будущее, оказался слишком велик. Ситуацией не преминул воспользоваться молодой человек, некий Джованни, работавший у печей. Он стал ухаживать за Марией и демонстрировать восхищение ее женственностью и манерами, хотя хитреца манили исключительно секреты ее легендарного родителя. Он добился близких отношений с девушкой и узнал технику создания цветного стекла.

В тот же миг Мария осталась одна – обманутая и брошенная.

– Это первый случай индустриального шпионажа, – добавляет Энрико. – Хотя на семье Баровьер это особым образом не сказалось, у Анджело имелся высочайший авторитет и вес в обществе. Соломка была подстелена на все случаи жизни.

Он занимал ответственные официальные посты и был одним из немногих, кому Светлейшая позволяла покидать территорию острова. Баровьер посещал Миланское герцогство – прямого конкурента Венеции. Там он демонстрировал удивленному правителю бесподобное стекло кристалло – формирование этого типа вменялось в его личную заслугу. Во Флоренции о нем отзывались как о лучшем мастере всех времен, французский двор фактически боготворил, мечтая переманить, а король Неаполя выказывал уважение и восторг.

– Однако не стоит думать, что это незамысловатая работа, – уверяет Афро. – Стекло требует большой выносливости, терпения и физической силы, оно утомляет. Конечно, такая деятельность не математика или физика, это искусство, рождающееся само по себе от посыла конкретного человека. Только с годами ты обретаешь определенный уровень при одном условии – нужно искренне любить свою деятельность. Как любит мужчина женщину. Мне пятьдесят восемь лет, но я хочу продолжать расти в своем деле. Неизвестно, куда это выведет, но я буду идти по этой дороге с любовью к профессии.

После сказанных слов на глазах Афро проступают слезы. Брутальный, сильный шутник не спешит отворачиваться или смахивать их, извиняясь за минутную слабость.

– Я очень эмоциональный, – улыбаясь, признается он, растирая глаза крупными обветренными руками. – И иногда не могу равнодушно говорить о занятии моей жизни. А может, все дело в перепаде температур: после горящих печей прохладный воздух вне цеха вызывает слезоотделение.

Афро зрит в корень: работать у раскаленных очагов непросто. Пылающий жар обессиливает, а постоянное движение и нахождение у огня требует выносливости. Жаркий климат Италии придает дополнительные градусы, взамен даря изрядную усталость. Поэтому мастера активно работают утром, в ранние часы, когда солнце не раскалило и без того горящие печи стекольных мастерских, а серьезные работы предпочитают переносить на зимний сезон. Однако в сфере стекла есть проблемы посерьезнее.

– Сейчас все меньше людей хочет продолжать ремесло, – резюмирует с тоской Энрико. – Деятельность выматывающая, ответственная, нужно быстро соображать и так же быстро двигаться. Молодежь предпочитает другие профессии с удобными условиями. Конечно, приятнее сидеть в офисе с кондиционером, чем бегать туда-сюда в духоте у полыхающей печи с высокими температурами.

Несмотря на славу венецианского стекла и неутихающую популярность, желающих освоить мастерство все меньше, туристический бум и интерес путешественников не способствуют привлечению кадров. Молодые люди все реже приходят на работу в цех, а из новеньких задерживаются далеко не все.

– Поколения должны сменяться, дело обязано продолжаться, иначе рано или поздно все встанет на месте, забуксует, а потом умрет, – грозно констатирует Афро. – В том числе и поэтому я так ответственно подхожу к работе и следую творческому настроению. Художник, даже если создает нечто по чужому рисунку и шаблону, всегда что-то добавит от себя. Я поступаю именно так. Мастер не копиист или робот, а создатель, поэтому обязан привнести нечто ценное и личное в мир.

– А мне практически ничего не нравится из того, что я делаю, – сетует Энрико. – Да, я неплохой специалист, но мне постоянно хочется улучшить, довести до совершенства. И это возможно! Даже если ты делаешь одни и те же вещи день за днем, ты оцениваешь их по-разному, иначе смотришь на процесс, становишься гуру. А значит, даже в повседневности и рутине есть шанс поднять качество и однажды создать шедевр.

Из-за спин мужчин начинают слышаться голоса и шумы – это мастера в цехе. Без Афро и Энрико сложные и неординарные процессы не идут, к тому же в самом разгаре изготовление арт-объектов для одного дизайнера, а значит, каждая секунда на счету, пока материал горячий.

Мастерам с Мурано не впервой сотрудничать с признанными гениями художественного мира: в прошлом столетии Пегги Гуггенхайм – галерист, меценат, коллекционер и учредитель одноименной коллекции в Венеции – предложила известным творцам XX века создать авторские проекты, используя стекло. В их число попали Пикассо, Ле Корбюзье, Фонтана, Шагал, Карден и Дали.

К счастью, современное искусство не забывает о пластичности стекла, его ценности и красоте.

Голоса коллег становятся все громче и слышнее, мои собеседники спешат откланяться и вернуться к работе. Уверенной твердой поступью Афро направился к обдаваемой жаром печи, ухватился за инструменты и стал раздавать команды. Энрико занял свое место в отдалении от других и принялся украшать объемную вазу, тихо и деликатно направляя ассистентов.

Этим двум таким разным, но одинаково талантливым людям доверяют крупные и ответственные проекты. Они в состоянии собрать изделие габаритами более двух метров, соответствовать высоким стандартам брендов и известных творцов.

Они трудились для Йоко Оно и Хайнекен, но остались простыми работягами, что среди адской жары у старинных печей мечтают лишь о том, чтобы их дело не сгинуло в водах лагуны, а продолжило сиять и вызывать восхищение, как Афродита – совершенство, вышедшее на берег из пены морской.

5. Мистика и Альберто Тозо Фей

«Легенды представляют собой самую раннюю форму поэзии».

Питер Акройд

Мистическая дверь

Мистика – ее вторая кожа, легенды – альтернативная история, а тайнами пропитан весь воздух Серениссимы уже несколько веков подряд. Предания, поверья, сказки впечатаны в стены ее кирпичных узких переулков, эхом отскакивают в каменных дворах с колодцами, а пустые набережные, где гулко гуляет ветер, рисуются идеальными сценами для постановки народных поверий из далекого полумифического прошлого.

Мистика полноправно правит Венецией, внося долю чуда в каждый новый день, играя событиями, людскими судьбами и необузданными стихиями. Вода, тишина, история, рефлексы отражают предания о неупокоенных душах, призраках, про`клятых палаццо и всепоглощающей любви, оказавшейся сильнее фатума и смерти. Отрицать бессмысленно: в этих легендах и мистериях незримо прячется душа Венеции – самого загадочного города на планете.

И с кем же обсуждать тонкие материи, как не с любителем сказаний, известным в Италии и России писателем Альберто Тозо Феем, венецианцем по рождению, духу и призванию.

– Поговорим о тайнах? – улыбается мне Альберто – приветливый, открытый, воспитанный человек без пафоса и давления от заслуженного статуса популярного в мире писателя. Мы усаживаемся на диване в роскошном палаццо Ка Сагредо на Большом канале, где встретились в день презентации его нового проекта, традиционно посвященного Венеции. Альберто как истинный итальянец заказывает кофе и среди парчи, фресок и достопочтенной обстановки медленно, c интонацией начинает рассказывать: – У Серениссимы тысяча лиц. Одна ее часть солнечная, открытая, яркая и радостная. Имеется и другая: отстраненная, манящая, темная и меланхоличная, если хотите. В их единстве заключается очарование. Несмотря на то что я много пишу о мифах и легендах, тем не менее не даю им оценку и не ставлю целью объяснить природу этих явлений. Моя функция исключительно литературная – рассказать публике истории, донести информацию как писатель, а верить в них или нет – это решает уже тот, кто читает. Задача раскрыть город с мистической стороны и влюбить в Венецию, ведь она моя мать.

Альберто родился в квартале Каннареджо – это один из самых спокойных и тихих районов города. По иронии судьбы именно в нем он живет в настоящий момент. Привлекает автора безмятежность, задумчивость и обилие дворцов, площадей и мест, окутанных тайнами и загадками. Притом что появился на свет будущий писатель в Венеции, до тридцати четырех лет его жизнь была целиком и полностью связана с островом стеклодувов Мурано.

– Это может удивить, но я из потомственной семьи мастеров, производивших великолепное стекло – гордость и достояние республики, – добродушно рассказывает Альберто, потягивая эспрессо из небольшой чашки. – Первые зафиксированные упоминания о моих предках относятся к 1351 году, это спустя шестьдесят лет после грандиозного переезда индустрии из Венеции на Мурано. Все мужчины до меня шли в вековую профессию, особенно выделился дед – он работал в так называемой «Кузнице Ангелов» – проекте середины прошлого века, объединившем знаменитых художников Пабло Пикассо, Шагала, Ле Корбюзье для создания шедевров из стекла. Идея принадлежала Эджидио Костантини, а сама деятельность попала под крыло великой американской ценительницы искусства Пегги Гуггенхайм. Такие вещи, несомненно, накладывают отпечаток на формирование личности.

Конечно, расти в творческой атмосфере – волшебно. Жить среди огня и воды для юного и пытливого отпрыска – привилегия. Традиция, красота, стекло проникают, заполняют ДНК, становятся частью тебя не только физически или в виде материи вокруг, но и занимают ум и душу.

Несмотря на все это, жизненный путь Тозо Фея оказался другим. К счастью, давления от родственников не последовало, и ему не только предоставили свободу, но и поддержали решение идти в новом для семьи направлении. Однако стоит отдать должное Мурано – взросление на острове определило характер, темперамент, увлечения и помогло Альберто стать тем, кем он является сейчас.

Ведь помимо феерии огня, воды и всех видов искусства, островную жизнь дополняли истории, легенды, сказания, услышанные от бабушек, дедушек, дальних родственников, друзей, знакомых, пожилых людей с большим опытом за плечами. Они рассказывали детям, зачарованно слушавшим их с горящими глазами, о мифах из глубины веков, сплетающихся воедино с Серениссимой, лагуной, ее жизнью и дыханием.

Иногда предания виделись нереальными, иногда имели под собой подтвержденные исторические факты, но фольклор во всей своей яркости и великолепии отпечатался в сердце Альберто и остался с ним на долгие годы.

В университете, склоняясь над книгами о Венеции, будущий литератор осознал, что загадочные тайны из муранского детства, окутанные флером магии, практически не присутствуют в литературе, мало того – их больше никто не рассказывает. Даже друзья и сверстники в Венеции не имели понятия о легендах, связанных с их родным городом, а традиция слушать истории и передавать их из уст в уста исчезла.

– Когда я уяснил это, то решил собирать, записывать то, что помню, – признается Альберто. – Даже не для книги, а для того, чтобы просто сохранить услышанные рассказы. Ведь это часть живой памяти, дух самой Венеции. Помню, как сел за компьютер, открыл файл и начал писать. В тот момент мне двадцать три года, совсем юнец. Затем я интервьюировал венецианцев, островитян, людей, которые могли вспомнить что-то из культуры, бытовавшей в моем детстве. Конечно, последовала работа и с архивом, ведь иной раз рассказ связан с эпохальным фактом, его породившим. По сути, я занимался проверкой и реконструкцией. В результате 2000 год стал для меня знаменательным – вышла первая книга о Венеции и ее тайнах. Она переведена в том числе и на русский язык, до сих пор пользуется популярностью и переиздается. Меня, как автора, этот факт несказанно радует.

Та книга изобилует баснями о духах, таинственных фактах, мистических явлениях, фантастических историях. Все они о паранормальной реальности, иллюзорном мире, иных измерениях, которые невозможно пощупать и проверить на подлинность с помощью привычных доказательств. При этом венецианские небылицы из недр прошлого – часть культурного кода города, его идентичность и корни.

– Даже если я записываю рассказ о привидениях, то не ставлю задачи разобраться, правда ли это произошло. Как писатель я беру информацию и доношу ее, – поясняет Альберто. – А потом, если мы зададим банальный вопрос, что такое призрак, то поймем, что он не настолько прост и элементарен, как может показаться на первый взгляд.

Так что же это? Дух умершего? Может, мираж? Кажущаяся видимость, не существующая в действительности? Проекция ума? Или коллективная галлюцинация, если видят и слышат одновременно несколько людей? Возможно, это форма энергии, оставшаяся в мире после некоего трагического события на земле?

Ни одна из версий не исключает других. В каждом индивидуальном случае объяснение может оказаться своим. Лично меня волнует литературное и культурное влияние явления на жизнь и общество. Более того, не всегда подобные легенды – миф. Например, два десятка лет назад с моей знакомой произошла история, взволновавшая меня до глубины души. В тот момент я поверил, что Венеция – мистический город.

На Большой канал выходит своим фасадом палаццо Грасси, построенное в XVIII веке рядом с площадью Сан-Самуэле и улицей Малипьеро – местом, где появился на свет Джакомо Казанова – яркий, интеллектуальный, страстный венецианец, не нуждающийся в представлении.

Дворец принимал экспозиции, там и сейчас есть залы для выставок, книжный магазин, вся необходимая инфраструктура. В основном в палаццо работали девушки разного возраста, но у всех имелась одна загадочная общность: представительницы прекрасного пола слышали голос, зовущий их по имени, при этом никого из плоти и крови рядом не наблюдалось. Зов ощущался совсем близко, фактически около уха, а голос безошибочно знал имена тех, к кому обращался. Но как ни оглядывались испуганные работницы, как ни искали по залам, источник таинственного шепота обнаружить никогда не удавалось.

Моника – знакомая Альберто – тоже стала свидетельницей фантастического происшествия. Однажды женщина была в зале совершенно одна. «Моника!» – услышала она рядом с собой, словно кто-то приблизился к самому уху. Вокруг никого, зал пуст и безлюден – до открытия оставалось несколько минут. «Наверное, почудилось, – подумала она. – Надо будет выспаться и отдохнуть».

Через несколько дней история повторилась. На этот раз Моника с коллегой перед началом смены раскладывала издания в книжном отделе того же палаццо. Посетителей еще не было.

«Моника», – снова донеслось до девушки. Она оцепенела, застыла на месте и боялась даже пошевелиться. Коллега заметила смятение и поняла, в чем дело: «Тебя позвали по имени? Это случается со всеми женщинами, что работают здесь. Исключений нет».

Моника хоть и была до смерти напугана, но почувствовала облегчение – значит, с ней все в порядке, слуховые галлюцинации отсутствуют и она часть странного общества под эгидой призрака, запоминающего имена работниц и желающего с ними пообщаться.

Популярная в народе легенда гласит, что всех окликает дух девушки, умершей в палаццо Грасси при загадочных обстоятельствах. Неизвестно, что именно стало причиной ее кончины – суицид или несчастный случай, убийство или личная трагедия, но дама решила остаться в его стенах и звать по именам девушек, что окажутся по соседству с ней.

– Я был поражен повествованием Моники, – Альберто даже поменялся в лице, рассказывая о случившемся. – Конечно же, мне захотелось больше узнать об этом, обратиться к историческим подробностям и раскрыть секрет, что за таинственная незнакомка шокирует перепуганных особей женского пола на Большом канале. Я отправился в самую крупную библиотеку Венеции – Марчиана.

Ее фонд, собранный за века деятельности, огромен. Ищу информацию, выбираю книгу, заполняю требование и отдаю библиотекарю – стандартная процедура. Через несколько минут появляется человек и сообщает, что книгу выдать не получится, она утеряна. Видимо, кто-то перепутал и не положил ее на отведенное место, таким образом, обнаружить интересующий экземпляр получится только в результате следующей инвентаризации.

Я невероятно расстроился, ведь подобный случай произошел впервые за многие годы моей длительной практики. Решаю попытать счастья в другой известной библиотеке города – Кверини Стампалья. Между ними небольшое расстояние – всего десять минут пешком. К счастью, обнаруживаю в списках материалов ту же книгу, что хотел взять в Марчиана. «Удача определенно мне сопутствует», – думаю я. Снова заполняю требование и отдаю его в надежде уже через несколько минут заполучить нужную информацию в свои руки. Но через некоторое время передо мной появляется недоуменный библиотекарь с извинениями. Книга исчезла, на месте в секции ее нет. Работники надеются обнаружить ее во время следующей большой проверки.

Это явно знак, ниспосланный свыше. Пришло осознание, что призрак девушки не желает, чтобы я узнал ее имя, и всячески останавливает попытки разобраться. Тогда я пообещал, что расскажу об этом случае в своих материалах, но не буду вдаваться в подробности. И раз она не хочет, чтобы люди знали имя, то сохраню тайну из уважения к ней и ее воле.

Рассказ напечатали, он увидел свет, я сделал все как и обещал. А через некоторое время после этого в руки попала долгожданная книга, утерянная в обеих крупных библиотеках Венеции. Мистерия оказалась раскрыта, сейчас я знаю, кто эта женщина. Но я обещал молчать, поэтому ни при каких обстоятельствах не произнесу имя таинственной незнакомки. Слово джентльмена.

Альберто собирает такие истории и, как жемчужины, нанизывает на длинную нитку своих повествований, затем превращающихся в книги. Писательство – его страсть, получившая развитие в виде работы журналиста в старейшей и самой знаменитой газете Венеции Il Gazzettino, а затем и на телевидении. Сейчас Тозо Фей, помимо написания книг, читает лекции, проводит мероприятия. Ни одно крупное событие Венеции не обходится без его личного участия. Все потому, что он не хоронит Серениссиму и верит в ее будущее.

– Да, город переживает непростые времена, особенно в социальном плане, – признается с грустью Альберто. – Он очень отличается от того, что было даже тридцать или сорок лет назад. Явно требуются серьезные, ответственные решения. Венеция живет туризмом, но он истощает ее. Хорошо бы организовать все грамотно, чтобы в городе появилась и другая работа, а она смогла бы, в свою очередь, привлекать новых жителей. Ведь где есть возможность зарабатывать, туда и едут, те города растут и процветают. В любом случае даже сейчас я не могу назвать Светлейшую умирающей или исчезающей. В культурном смысле Царица Адриатики весьма активна: биеннале, кинофестиваль, много разных инициатив. Я это люблю и всячески поддерживаю.

Но иногда в поисках тишины и уединения устремляюсь в истинно мои венецианские места. Одно из них – площадь Санти-Джованни-э-Паоло. Там я пью кофе за столиком на улице, наблюдаю за жизнью, любуюсь красотой, слушаю звуки – как бегают и играют дети, спешат мимо прохожие, болтают старики. Тут стоит прекрасная готическая церковь Святых Иоанна и Павла, ее часто называют просто Сандзаниполо, венецианцы любят искажать названия. В соборе хранятся произведения искусства и похоронено несколько десятков дожей, поэтому значимость места для Венеции весьма высока.

На площади, помимо этого, заметен светлый резной фасад скуолы Гранде-ди-Сан-Марко – одной из самых крупных, влиятельных и богатых в республике. Наконец, ансамбль дополняет памятник мастера Андреа Верроккьо. Именно он стал учителем, которого превзошел ученик – гений Леонардо да Винчи. Изобразил знаменитый скульптор кондотьера Бартоломео Коллеони – сурового, одиозного и сказочно успешного военного мужа, состоявшего на службе у Венецианской республики и сделавшего головокружительную карьеру на зависть многим.

Надо сказать, что памятник здесь стоит не просто так: Венецию с уроженцем Бергамо связывал договор. Бартоломео оставил Серениссиме свое огромное состояние в обмен на обещание статуи в честь него перед Сан-Марко. Конечно, Коллеони имел в виду базилику святого покровителя города – Евангелиста Марка. Но венецианцы не планировали в столь торжественном месте воздвигать какие-либо монументы, тем более в честь военного, пусть даже богатого и именитого.

После кончины командующего соглашение надлежало привести в исполнение, и изворотливые горожане придумали хитрый ход. Памятник Бартоломео Коллеони поставили перед Сан-Марко, вот только не у главной базилики в центре города, а у фасада скуолы Гранде-ди-Сан-Марко на площади Санти-Джованни-и-Паоло в совершенно другой части Венеции – в квартале-сестьере Кастелло. Наверняка Бартоломео не пришел бы в восторг от подобного отношения, но обещание дипломатическим образом оказалось выполненным, а унаследованные от кондотьера средства благотворно сказались на бюджете республики. У памятника любят договариваться о встречах. Например, Джакомо Казанова назначал у постамента Коллеони свидания загадочной девушке с инициалами М. М. Она была одним из самых больших увлечений его жизни.

Где еще бываю? Не могу не упомянуть мой Каннареджо и вытянутую угловатую площадь Кампо-дей-Мори. С ней тоже связан ряд легенд, а в округе сосредоточены дворцы с загадочными историями и великолепные церкви. Тут есть дом Тинторетто с прилепленной к нему сбоку мастерской, где он создавал шедевры, поражавшие воображение современников, палаццо с верблюдом, таящее историю любви и мистического полтергейста, церковь Мадонна-дель-Орто, прихожанином которой являлся Тинторетто и где мастер нашел свое последнее пристанище. Я вспомню и секретную статую проклятого апостола на фасаде, и визит ведьмы в дом художника… Здесь каждый камень говорит с тобой, достаточно лишь обратиться в слух и следовать за повествованием.

Еще люблю теряться в отдаленном районе Кастелло, среди его улиц и каналов, гуляя рядом с величественным Арсеналом или эффектными церквями, некогда игравшими весомую роль в жизни республики. Каждый кусочек Венеции уникален и любим, но удивителен и мир лагуны – недооцененный, пустынный, тихий, переливающийся и не менее загадочный. Там свое царство и свои тайны.

Например, когда подъезжаешь на поезде, то взгляду открывается небольшой заброшенный лесистый остров слева – Сан-Секондо. Его первое название – Сант-Эразмо, а образ главного для церкви святого долгое время слыл почитаемым среди рыбаков и людей, связанных с морем. Современное название появилось в XIII веке тоже в честь святого – на этот раз Секондо. Некогда здесь красовались монастыри. Приезжали монахи из разных конфессий. Крошечный участок суши полнился легендами и оказался даже связан с военными событиями. Не зря рядом монумент с пушками, они тоже бросаются в глаза, когда едешь на поезде в Венецию.

Но лучше изучать острова на лодке. В такие моменты всегда случаются открытия. Новые истории, места, осознания, а иногда даже неожиданные находки. Например, раньше во время охоты с луком для удобства использовали не стрелы, а мячи. Их я периодически нахожу среди воды, тины и песка – так ведется увлекательный диалог с прошлым и памятью Венеции, так Светлейшая разговаривает со мной.

Но как бы хорошо я ни знал ее, всегда остается загадка.

Поймать, ухватить, подчинить Серениссиму невозможно. Стать обладателем своенравной Царицы не получится. Венеция, как истинная женщина, не будет твоей до конца. Что-то незримо постоянно будет ускользать из-под контроля, манить и прельщать. В этом не только очарование, но и сила, пьянящая привлекательность, которая заставляет людей рваться в ее объятия снова и снова. Не зря, по одной версии, в названии города заложены пророческие латинские слова, определяющие суть и магию места – Veni etiam, что переводится как «возвращайся еще».

6. Скуолы и Тинторетто

«Человек, который читал, грезил, который знает историю того города, куда он приехал, человек, пропитанный мнениями всех тех, кто посетил этот город раньше него, – этот человек приезжает с почти готовым впечатлением: он знает, что ему надо любить, что презирать, чем восхищаться».

Тициано Скарпа

Венецианские окна

Скуолы – настоящие венецианские сундуки с сокровищами. Переполненные богатствами, заполненные шедеврами, поражающие роскошью отделки даже искушенного посетителя. Помещения с масштабными фресками, позолоченной резьбой, темным деревом, эффектными деталями, широкими лестницами, собранием драгоценных реликвий, просторными залами, великими именами в истории и загадочной тишиной.

С их стен смотрят святые в массивных рамах, покрытых сусальным золотом, потолки изобилуют медальонами, а полы удивляют мраморными, многоцветными, причудливо выложенными орнаментами.

Когда-то скрытые жемчужины предполагались для услады глаз определенного ограниченного круга людей, но сейчас редкие шаги доносятся из пустых комнат с экспонатами, вызывающими у музеев жгучее желание обладания и зависти. Так кто заправлял здесь?

Когда-то они пользовались влиянием и уважением, а на значимые городские праздники гордо выпускали своих участников в специальных отличительных костюмах с личной символикой для украшения шествия на площади Сан-Марко. Это давало определенный почет и статус.

Место объединения и общения, фактически музеи, для которых творили великие живописцы Светлейшей, и они же наиболее неизвестные для современных путешественников достопримечательности Венеции, название которым скуолы.

– С моей точки зрения, феномен идет еще со времен далекой Византийской империи. Возможно, есть греческие и латинские корни, – объясняет мой собеседник – Никола Бергамо – историк, преподаватель, специалист по Византии и участник одной из самых крупных нынешних скуол – Сан-Рокко. – На итальянском это звучит как «школа», но по факту не имеет ничего общего с привычными нам образовательными структурами для детей и молодежи. Скорее, объединение братьев, чем-то похожее на гильдию, в сердце которой главное место занимает религия. Это не столько союзы или ассоциации, сколько именно братства. Я особенно подчеркиваю данный термин.

На зыбких почвах Венеции скуолы обосновались во времена Средневековья и постепенно превратились в настоящие форты собранности, коллективности, искусства. Независимые от государства, но ревностно привязанные к церкви. Каждая выбирала себе святого и, помимо основного помещения для собраний, располагала храмом для литургических торжеств и месс.

Имелась и специализация. Скуолы могли быть привязаны к районам или профессиям и принимать в свои ряды представителей определенной деятельности. Существовали скуолы парфюмеров, сапожников, резчиков, парикмахеров, медиков и прочие.

Национальный признак также наличествовал. В Венеции до сих пор сохранилась скуола для жителей Далмации, созданная в честь святого Георгия, хранящая живопись легендарного художника Витторе Карпаччо, любовно и детально донесшего сквозь века историческую Венецию, ее мосты, архитектуру, костюмы, праздники и события.

Украшение данных объединений – особый предмет для гордости. Скуолы соревновались между собой и привлекали, сообразно имеющимся ресурсам, наилучших творцов своего времени. Создать заметное произведение искусства во имя своего святого и для родной ассоциации – заветная мечта большинства.

Фортуна же благоволила самым крупным и состоятельным – Сан-Марко, Мизерикордия, Сан-Джованни-Эванджелиста, Карита, Сан-Теодоро, Кармини, Сан-Рокко. Для них творили небожители художественного Олимпа республики – Тинторетто, Тициан, Тьеполо, Виварини, Сансовино, Ломбардо, Беллини – живописцы и архитекторы, без которых немыслимо даже на миг представить себе искусство Италии.

Помимо этого, авторитет скуол в обществе оставался достаточно высоким и значимым. У них имелись свои политические взгляды и интересы, влияние на горожан. Это центры культуры, религии и общественной жизни, опирающиеся на крепкую веру, но не подвластные напрямую официальным властям.

Несмотря на прекращение деятельности большинства объединений во времена Наполеона, великолепные здания и их шедевры в городе сохранились. Однако среди нескольких сотен скуол, функционировавших некогда в Венеции, сейчас доступны в качестве музеев менее десятка.

К счастью, зачастую музейная деятельность – не единственный способ выживания в современном мире. Ряд скуол умудрился сохранить свою изначальную суть – быть братством, местом встречи людей со схожими взглядами и интересами.

– Я с удивлением обнаружил факт существования скуол в наше время, – продолжает Никола. – Это произошло в 2009-м, когда я переехал в Венецию с ее островной части – Местре. В тот год я женился. Особый интерес представляла для меня скуола Сан-Рокко – крупнейшая во времена республики и наиболее красивая благодаря самому большому в мире собранию картин эмоционального Тинторетто. Все его работы остались, их не вывезли в другие страны и музеи. Причина в том, что господин художник создал произведения огромного масштаба и транспортировать их казалось весьма неудобным.

Как бы то ни было, я подал заявку на вступление и с тех пор уже более десяти лет состою в братстве Святого Роха – влиятельной скуоле, олицетворявшей собой Венецию.

Она появилась в XV веке, а через столетие удостоилась статуса Большой – Гранде, то есть наиболее престижной. Большие отличались влиянием, богатством, размерами, статусом участников. Малые считались скромнее по всем параметрам.

На момент признания в Сан-Рокко насчитывалось несколько сотен братьев, а один из них прославил ее своим именем и шедеврами – это Тинторетто, яркий живописец с непростым характером, но неподражаемым талантом.

Его настоящее имя Якопо Робусти. Первенец в семье, где затем появилось еще двадцать братьев и сестер. По этой причине детство неординарного художника не назовешь беззаботным. Прозвище Тинторетто, закрепленное в веках, означает «маленький красильщик» и происходит от деятельности многодетного отца. Тот именовался tintore и занимался окрашиванием тканей.

Особый стиль в творчестве будущего гения сформировался благодаря двум величайшим деятелям Возрождения, вызывавшим восхищение и трепет. От каждого он позаимствовал лучшее. «Рисунок – как у Микеланджело, колорит – как у Тициана», – гласила надпись, якобы находившаяся в его мастерской.

Любопытно, что одного из кумиров он не только застал в живых, но и удостоился чести быть его учеником. К сожалению, всего на десять дней. Почивающий на лаврах Тициан, принявший юное дарование, увидел колоссальный творческий потенциал Якопо. Это могло спровоцировать ревность. Возможной виной расставания двух светочей искусства стала разница в стилях или конфликт характеров: нрав Тинторетто считался притчей во языцех.

Тем не менее техника Якопо достигла невероятных высот. Таких, что сам великий Тициан видел в нем серьезного конкурента и неповторимого живописца, которого исследователи в дальнейшем признали последним из выдающихся художников Возрождения. По сути, страстный, блистательный всплеск светотени, драматичной динамики и закрученных эффектных композиций «Маленького красильщика» ознаменовал собой одновременно пик и красивое окончание бесподобной эпохи торжества живописи в Венеции.

«Подлинный преемник искусства Микеланджело», по словам австрийского историка Макса Дворжака, достиг своего апофеоза в Сан-Рокко. Взаимодействие же с этим объединением началось весьма оригинальным образом. Как раз в духе Тинторетто.

В 1564 году правление братства объявило конкурс на украшение здания. Желающими оказались многие видные мастера, в том числе Паоло Веронезе – еще один признанный титан венецианской школы живописи. Однако всех участников обошел Якопо, прибегнув к хитрой уловке.

Пока конкурсанты выполняли эскизы, затребованные комиссией, Тинторетто произвел замеры потолка, где должна была располагаться будущая картина, и принялся творить. В отличие от остальных он не стал уделять внимание небольшим подготовительным наброскам, а сразу принялся писать полотно «Святой Рох во славе» в сложном ракурсе по требуемым размерам панели. Готовая работа оказалась тайно размещена художником на потолке, что стало сюрпризом в дальнейшем.

Когда заказчики собрались в этом зале и спросили, что Тинторетто представит на их суд, он просто указал пальцем наверх, устремив глаза заседающих на предварительно закрепленную картину. В ответ естественным образом вырвалось удивление и некое возмущение: готовый образ никто не требовал, согласно конкурсу, от участников ожидали только эскизы. На это маэстро ответил, что методы его работы таковы, иначе он не умеет.

Если участники братства не смогут оплатить его труды, то Якопо великодушно подарит свое полотно, чтобы разрешить возникшую деликатную ситуацию.

Финальный аккорд истории прозвучал в пользу живописца. Скуола Гранде-ди-Сан-Рокко не только приняла образ своего покровителя, но и завершила объявленный конкурс, заключив с Тинторетто договор на дальнейшее создание полотен.

Союз мастера с организацией давал ему стабильную, хоть и не особенно высокую ежегодную выплату. Но зато гарантировал отсутствие конкуренции и возможность сполна реализовать дерзкие творческие замыслы. Их свидетелем станет каждый, кто перешагнет порог скуолы и своими глазами увидит невероятно смелые и острые композиции, рассказывающие историю Ветхого и Нового Завета.

В итоге большая часть жизни находчивого творца оказалась связана с залами могущественного объединения во имя святого Роха – и как участника братства, и как художника, занимавшегося внутренним убранством.

– Интересно, что раньше в скуоле могли состоять только мужчины, – указывает Никола. – Но со временем этот пункт в своде правил упразднили. Так что дамы при желании могут пополнить наши ряды. Правда, для этого требуются некоторые обязательные условия.

Потенциального участника должны представить два человека, уже состоящие в объединении. После этого его имя вносится в список ожидания. Далее идет процедура утверждения.

Желающему стать частью Сан-Рокко обязательно обладать рядом характеристик. Для начала родиться в Венеции.

Либо проживать в городе, даже если он появился на свет в другом месте. И наконец, работа и деятельность должна быть связана с Венецией. Такая географическая привязка не случайна – скуола тесно связана с городом, того же она требует и от своих членов.

Еще важный момент – быть христианином и предоставить католический сертификат, полученный от священника в своей церкви, ведь Сан-Рокко – религиозное общество. Весьма значим моральный аспект и репутация кандидата: состоять в ассоциации невероятно почетно и ответственно.

При этом люди из общины живут обычной мирской жизнью, имеют семьи и никаким дополнительным религиозным ограничениям не подвергаются. Единственный лимит – возраст. В скуолу не могут попасть те, кому еще не исполнилось восемнадцать лет.

Конечно, в Сан-Рокко очень рады молодежи, но большая часть участников – люди за шестьдесят пять. Это связано с тем, что в Венеции преимущественно пожилое население. Однако деятельность скуолы, несмотря ни на что, идет вперед.

Ее функционирование связано с мессами в собственном храме, собраниями в исторических залах со старинной отделкой, культурной деятельностью, выставками и конференциями. Отсюда идет еще одно пожелание к участникам – понимание искусства. Это помогает разбираться в реализуемых проектах и богатейшем художественном наследии скуолы, доставшемся от предыдущих поколений. Каждый вкладывается в общее дело по силам.

– В тяжелые времена пандемии я выступал волонтером в нашем храме, – вспоминает Никола. – Одновременно был и гидом, рассказывающим посетителям об интересных объектах, например, картинах Тинторетто, посвященных истории святого Роха, и смотрителем, отвечающим за их сохранность. Это делалось, чтобы скуола оставалась открытой, ведь она живет благодаря входной плате за визит. Правда, то не единственный источник дохода.

Когда-то в собственности имелась недвижимость, отмеченная на фасадах символикой с буквами SR (San Rocco), там располагались классы. Их ремонт и содержание требовали средств, в связи с чем братство поэтапно распродавало здания и в результате оставило себе небольшую часть от изначального количества. Их сдают в аренду на льготных условиях определенным нуждающимся группам.

Есть, конечно, обязательные годовые взносы от участников, у них до сих пор старинные названия – луминарии, что означает «светила», «иллюминации». И первый взнос от новых членов, успешно вошедших в конгрегацию. Именно это исторически держало Сан-Рокко на плаву с момента основания в эпоху Возрождения.

– Помогали и пожертвования от аристократов, состоящих в братстве, – продолжает Никола. – Венеция и Европа, страдавшая от суровых волн уносящей жизни чумы, видели в Рохе своего небесного заступника и помощника, а потому благодарность ему считалась вполне уместной. При жизни этот человек исцелил много больных. Молитвы ему регулярно возносили в храмах и простолюдины, и аристократы. Среди нас – а в сообществе сейчас более ста человек – патриции тоже есть. Но их намного меньше, чем раньше.

Впрочем, искры радости пробиваются даже в тяжелые моменты для человечества. 16 августа ежегодно проводится праздник, посвященный Роху. Это главное мероприятие для скуолы, прославляющей одного из самых почитаемых святых латинян. В Венеции собирается большое количество гостей, а Сан-Рокко навещают патриарх и мэр города. Помимо службы и радушных празднований, день завершается большим концертом для ценителей прекрасного. Так что даже в самые непростые времена есть место маленьким чудесам.

– Недавно в моей жизни как раз произошло одно из них. Удивительное и неожиданное открытие, – улыбаясь, делится Никола. – По иронии судьбы оно тоже связано со святым Рохом.

На семейной вилле случайно нашли полотно, принадлежавшее моему далекому предку в XVI веке. Как раз на тот момент приходилось наиболее яркое развитие скуолы Гранде-ди-Сан-Рокко в Венеции. Мой родственник заказал его художнику – Франческо Пагани. Его имя на слуху – в некоторых городах он расписывал домские соборы, создавал алтарные образы, что говорит о мастерстве и славе.

Заказать картину в то время значило основательно вложиться. Создание произведений имело высокую стоимость. Это определенный вклад в культуру, показатель веры.

Интересно, что мой прапрадед Андреа Бергамо пять столетий назад попросил изобразить на полотне не кого-нибудь, а святого Роха!

Это значит, что семья связана с ним уже долгое время, а я, интуитивно вступая в братство, об этом даже не догадывался!

Обрадованный этим фактом, планирую представить картину в скуоле и вместе с искусствоведами разобрать ее на публике. Наверное, в этот момент мой предок будет очень счастлив. И тем, что произведение обретет спустя годы забвения своих зрителей, и тем, что взаимодействие нашего рода со святым Рохом чудесным и необъяснимым образом продолжается, несмотря ни на что.

7. Венецианские маски, любовь и «Жизнь других»

«Сентиментальность, враг истинного чувства, прекрасно подходит городу, предпочитающему носить маски».

Питер Акройд

Венецианские маски

Чтобы продолжить дальнейший путь, придется переместиться в мрачные венецианские тюрьмы. Те самые, при Дворце дожей, что соседствуют с резным белокаменным мостом Вздохов, вызывающим придыхание у путешественников сейчас и ужас у жителей республики в прошлом.

Мест для заключения несколько. Часть располагается через канал от главной резиденции правителя и выходит воротами на набережную Рива-дельи-Скьявони. Это так называемый Тюремный дворец – эффектное двухэтажное здание с портиками и колоннами, об исправительной функции которого с первого взгляда догадаться непросто.

Держать преступников в нескольких метрах от Дворца дожей Светлейшая Республика Святого Марка считала верным, надежным и обоснованным ходом. Дескать, пусть лучше будут под боком, на глазах да под строгим присмотром в самом защищенном месте столицы. И дело не в том, что в застенках томились отъявленные злодеи, убийцы и маньяки. Страшнее были другие обитатели тюрем – интеллигенция, нашедшая смелость иметь отличное от правителей Венеции мнение или создать своим поведением общественный резонанс.

Помимо Тюремного дворца в запасе у Серениссимы имелись бесчеловечные «свинцы» и «колодцы» с невыносимыми условиями содержания. При этом находились казематы в самом Дворце дожей – месте, ставшем квинтэссенцией государственности, искусства, роскоши, изобилия и триумфа, с шедеврами Тинторетто и Веронезе, почетными делегациями со всего мира и высокопоставленными чиновниками. В тесном соседстве с золотом, помпезностью и великолепием наверху под крышей и внизу в подвалах республика создала филиалы ада на земле, где безысходность, боль и тоска заставляли терять рассудок от подступающего ужаса и неизбежности собственного конца.

«Свинцы» получили название по свинцовым листам, которыми покрыта кровля палаццо Дукале. Сюда направляли тех провинившихся преступников, чьи дела не стоило предавать широкой огласке. Самым знаменитым гостем застенков под крышей стал Джакомо Казанова – единственный человек за всю историю Венеции, сумевший безнаказанно покинуть место заточения и разболтать об этом всему миру. Но до скандального побега соблазнитель успел сполна хлебнуть всех тягот тюремной жизни.

Мучения в «свинцах» начинались с приходом жаркого сезона, когда покрытие нагревалось, превращая камеру в расплавленную высокой температурой комнату пыток. К этому добавлялись укусы комаров, зловонные запахи, крысы и зуд по всему телу. Но даже в таких условиях жители «свинцов» считали себя баловнями судьбы по сравнению с несчастными, кому республика уготовила «колодцы».

Это вытянутые подземные камеры, тесные, темные и низкие. Давящий полукруглый свод не давал там возможности вытянуться во весь рост. Название закрепилось из-за влажности, приходящей через отверстия воды в результате наводнения, и формы, напоминающей могилу. Отсутствие окон и света лишало контакта с внешним миром. Преступник будто погружался в небытие, не знал о времени суток, погоде, происходящих событиях. В такой потерянности заключалась часть мучений, ведь в «колодцы» направляли приговоренных к смерти преступников, осужденных среди тьмы и сырости прозябать до конца дней, сражаясь за скудную трапезу с откормленными тюремными крысами.

Однако наше повествование связано с менее драматичным местом – тем самым Тюремным дворцом.

В одной из камер на стене выцарапано имя – Авогадро Галассо – и дата – 1565 год. Ее и сейчас можно разглядеть, если отправиться на экскурсию по палаццо и местам лишения свободы в нем.

– Я покрылся мурашками, когда увидел это, – рассказывает Джорджо Галассо – венецианец, мастер по изготовлению масок, чья знаменитая мастерская располагается в нескольких шагах от площади Сан-Марко.

Я посещал тюрьмы и остался под большим впечатлением от данного автографа. Не потому, что это однофамилец, тоже Галассо. Тогда стало очевидно, что передо мной послание от предка. Почему? Почерк на стене абсолютно идентичен моему – те же буквы, наклон! Как если бы я сам написал все это в камере! Конечно, я поспешил поделиться своим открытием с супругой. Первой ее реакцией стало: «Вот меня угораздило породниться с семьей уголовника!»

Однако то был не просто преступник.

В этих тюрьмах томились особые пленники – политзаключенные, люди по определенным причинам неугодные республике. Царица Адриатики в мгновение ока превращалась в суровую и безжалостную фурию, если находились те, кто шел против ее порядков и привычных вековых укладов. За это отвечал особый орган – Совет Десяти, надзиравший за заговорщиками, держащий под контролем тюрьмы, допросы и шпионажи, а также принимавший анонимные доносы от осведомителей.

Увидев автограф в тюрьме, Джорджо загорелся идеей воссоздать семейное древо и продолжил поиски. Интересную деталь он обнаружил благодаря знаменитому художнику Тинторетто: у живописца в записях фигурирует некий Микеле Галассо и 1580 год. То есть Авогадро и Микеле – современники. Но если первый смиренно царапал собственное имя в заточении на стене темницы, то второй блистательно поднимался по карьерной лестнице и состоял консулом в Совете Десяти – том самом, что ведал судьбами заключенных. Есть ли родственные связи между двумя господами, неизвестно. Тайна происхождения семьи Галассо тоже покрыта мраком. Однако факт, что род уже пять столетий связан с Венецией, не вызывает ни малейших сомнений.

Джорджо – тоже венецианец. Он разговорчивый, мудрый, с прищуром и оценивающим взглядом. В его глазах нет надменности или чувства превосходства. Скорее интерес, уважение и привычка анализировать: за годы деятельности перед Галассо прошли тысячи людей. А еще, затеяв с ним разговор, понимаешь, как повезло с собеседником, поражаешься глубине его знаний по истории республики, открытости миру и подкупающей эрудиции.

Будущий мастер родился на острове Джудекка. Произошло это дома при помощи повитухи. В 1957 году, когда Джорджо только начал свою жизнь, большинство родителей не спешили на роды в больницы и прибегали к услугам одной и той же акушерки. И эта сплоченность – одна из характеристик его молодости.

– Несмотря на то что в моем детстве Джудекка считалась не самым удачным местом из-за порта, остров представлял собой отдельный мир. Мы помогали друг другу, постоянно ходили в гости, все двери были открыты. Сейчас Джудекка преобразилась: много красивых палаццо, восхитительные виды, больше покоя. В то же время есть интерес у туристов. Мне приятно наблюдать такие трансформации, она значительно похорошела с 1960–1970-х годов, – подмечает Джорджо.

В то время развлечений у детворы было немного: игра в мяч на пустынных площадях, дворовые забавы, рыбалка да запретное купание в каналах. Иногда случались курьезные случаи, яркой вспышкой вносившие разнообразие в размеренную жизнь венецианцев. О подобных происшествиях еще долго потом судачили старожилы.

Например, однажды одноклассник Джорджо с острова Бурано принес в школу настоящий череп. Для мальчишек это стало главной новостью, оттеснившей на задний план все предыдущие интересы и разговоры. Как оказалось, виновник шумихи знал о существовании острова, где сохранилось старинное кладбище бедняков, скончавшихся от чумы. Бедолаг даже толком не хоронили: просто присыпали тела землей сверху, надеясь скрыть братскую могилу. Однако со временем и при участии воды природа обнажила ужасающую картину облезших скелетов и костей, а любопытные местные жители стали использовать черепа в качестве мяча для игры у дома.

Удивительно, что данный участок суши, затерянный среди островков, относящихся к Мадзорбо, даже сейчас ровно в таком же состоянии – придать земле должным образом останки несчастных больных не смогли даже спустя столетия после их трагической кончины.

Когда Джорджо стал взрослее, открылся дивный, мечтательный, серебристо-серый мир венецианской лагуны, куда он с друзьями отправлялся на лодке исследовать отмели, проливы, участки суши и каналы, известные своими мистическими легендами.

– Нас манили приключения и адреналин. Я даже ночевал на проклятой Повелье, связанной с карантином, больницей и домом престарелых. Говорят, там много привидений, да и история острова устрашающая. Бытует мнение, будто венецианцы ни под каким предлогом не отвезут туда. Я много раз посещал Повелью. Ничего необычного не заметил, ну разве что крыс, – делится со мной Джорджо.

Зато куда больше ему по сердцу юг лагуны в сторону Кьоджи. Движения в этих водах меньше, спокойствия больше, а водные трамвайчики вапоретто ходят по проторенным маршрутам, оставляя в стороне многие заливы и островки. Вода и небо практически сливаются на горизонте, выплывают один за другим клочки суши с разрушенными фортами и заброшенными покосившимися колокольнями, чайки парят над ровной гладью, разнообразя звенящую тишину и благородное безмолвие своими криками. В дымке вздымаются обветшалые венецианские дворцы со стрельчатыми арками у кромки воды, любующиеся собственным отражением.

В эти глухие места можно попасть только на лодке. Надо быть внимательным, следить за течением, а в случае чего надеяться только на себя, ведь зачастую вокруг никого. Среди серебристо-жемчужной неги лагуны встречаются дома для охоты и полуразрушенные хижины. В тех краях есть одно таинственное место, хорошо известное венецианцам, – дом семи мертвецов. От одного названия кровь стынет в жилах, однако стоит рассказать эту старинную страшилку, ставшую частью венецианских вод. Подобные постройки под названием «казон» использовали рыбаки, выбираясь в лагуну на промысел. Требовалось место, где есть возможность чинить сети и лодки, есть, спать, переводить дух после ловли. Однажды в такой дом заехали шесть мужчин и один мальчик. Взрослые уходили за рыбой, а подросток занимался хозяйством. В одно утро рыбаки обнаружили в воде утопленника, выловили его тело и погрузили на лодку, чтобы после трапезы отвезти труп в Венецию к Соломенному мосту, где по традиции оставляли мертвецов для опознания.

Вернувшись после улова, они не сообщили мальчику о находке, но он тем не менее заметил нового пассажира и поинтересовался, по какой причине гостя не приглашают к столу вместе со всеми. Тут рыбаки решили пошутить и предложили ребенку самому позвать его: «Это ленивый и глухой человек, – на ходу придумали объяснение они. – Дерни его как следует, чтобы разбудить. Мы не собираемся вшестером ждать этого господина до второго пришествия».

Мальчик отправился к лодке. Попыток разбудить загадочного гостя было предпринято несколько. После очередной он вприпрыжку вернулся и с довольным лицом начал накладывать еду в тарелку. «Гость проснулся и уже идет», – сказал он мужчинам. Озадаченные рыбаки испуганно переглянулись и застыли от ужаса. Мертвец вошел через дверь и занял место рядом с ними. В ту же секунду всех шестерых от страха хватил удар, а души улетели на небеса. Так за столом в домике на краю лагуны осталось семь мертвецов: один утопленник, больше не сделавший ни единого движения, и шесть рыбаков, решивших неудачно пошутить с самой смертью.

После этого место стало называться домом семи мертвецов. В честь той же семерки назван и одноименный залив. От дома осталась лишь груда камней, но память продолжает кружить над сверкающими водами лагуны, ни подтверждая, ни опровергая устрашающую мистическую легенду.

Однако самая большая страсть Джорджо Галассо не вдохновляющие исследования таинственных островов и загадочных каналов, а его деятельность – создание венецианских масок. Эту любовь он унаследовал от отца – капитана дальнего плавания, объехавшего за четыре десятилетия весь земной шар.

– Папа очень неравнодушен к маскам, он сам умеет их делать, это хобби. Более того, из своих путешествий он привозил диковинные экземпляры из разных стран. У нас дома настоящий музей масок со всего мира! Ему сейчас девяносто пять, он бы с удовольствием продолжал создавать их, но тридцать лет назад начались проблемы со зрением, что делает невозможным какую-либо работу.

Джорджо перенял мастерство от родителя и уже в двадцать один год почувствовал полную готовность работать самостоятельно. Через четыре года Галассо принял решение открыть собственную мастерскую. Он с упоением следовал зову сердца и получал удовольствие от работы. «Это она меня выбрала», – признается он.

Первая мастерская появилась на острове Лидо, куда Джорджо перебрался после женитьбы на местной девушке Даниэле. Ее, как и общих сыновей, Николо и Риккардо, он тоже обучил основам мастерства по изготовлению масок, передав страсть и любовь к творческому процессу.

Через какое-то время бизнесмен перенес магазин в Венецию, а с 2010 года занял престижную локацию на маленькой площади Сан-Дзулиан в нескольких минутах ходьбы от Сан-Марко. Чтобы дойти до царства масок, следует нырнуть на старинную торговую улицу Мерчерия, обычно многолюдную и суетную, через Часовую башню, а затем взять правее, чтобы упереться в светлый фасад церкви Сан-Дзулиан. Но я советую выбрать менее туристический путь. На площади Сан-Марко найти узкий переулок Сан-Бассо у площадки со львами слева от собора и идти все время прямо. Этот переулок незаметно перейдет в другой – с названием Спадариа, а тот, в свою очередь, приведет прямо к дверям мастерской.

Над входом темные деревянные балки – в этом здании с 1600 года располагались склады. Рядом типичный для площадей и дворов каменный резной колодец на возвышении, а еще ресторан, где частенько сидит сам Джорджо с сигаретой, посматривает на прохожих и окликает знакомых на венецианском диалекте – официальном языке Светлейшей. Компанию ему практически всегда составляет его старший сын Николо – рослый брюнет с отменным чувством юмора, ставший правой рукой маэстро в семейном деле. Свою первую маску наследник сделал в детском возрасте, она до сих пор, как дорогое воспоминание, висит в гостиной и является предметом гордости.

Николо легко застать за процессом декорирования и росписи, наблюдая через большое окно-витрину, украшенное масками разных типов, форм и размеров. Они пестрят яркими красками, пейзажами города, львами и типичными венецианскими элементами, украшены узорами, благородными трещинками-кракелюрами и горящим на солнце сусальным золотом.

Маски для Венеции – страсть. Самовыражение, свобода, собственный язык, понятный без слов. Их носили практически постоянно: в дни безудержного карнавала и после, когда веселье покидало городские закоулки и набережные. Впрочем, один из самых продолжительных карнавалов в истории длился почти год – ровно одиннадцать месяцев. Праздник стал обыденностью, привычкой, образом жизни – таинственным, искрящимся, порочным. Отказаться от пьянящей неузнаваемости, стирающей все социальные грани… Нет, такое испытание сладострастным горожанам оказалось не под силу.

Под маской положение в обществе, чины и должности исчезали. Испарялась сама личность и все привязанные к ней условности и обязательства. Аристократ и простолюдин, холостой и женатый, монах и развратник, бедный и богатый – их больше не существовало. Оковы ограничений спадали, а связи и поцелуи, невозможные до этого, с вулканической страстью накрывали город. Маска, всплывающие из глубины пороки и жажда развлечений – вот основная религия XVII и XVIII веков.

В дни карнавала она в сочетании с костюмом открывала двери на балы и званые приемы, доступ к высшему свету и сливкам общества. Маски красовались на лицах посетителей простых таверн и модных кафе, на врачах в больницах и продавцах за прилавками. В ней приходили на заседания суда, собрания и рынки. Есть данные, что некоторые маски делались из кожи, даря эффект обладания вторым лицом. Такой аксессуар не становился помехой для ласк, прикосновений и даже поцелуев. Конечно, ханжам в Республике Святого Марка в такие разгульные дни делать было нечего.

Святая инквизиция осуждала разврат и похоть Венеции, саму идею карнавала. Городской совет даже предпринял попытку запретить появление масок в общественных местах в обычные от праздничных гуляний дни, вернув разумность, сдержанность и чопорность. Стоит ли говорить, что все это оказалось тщетным? Маска – альтер эго Светлейшей, обнажающее ее истинную суть – свободу, чувственность, любовь к жизни, тягу к удовольствиям. Отказаться от всего этого значило предать себя.

– Венецианцы до сих пор принимают участие в карнавале, – подтверждает Джорджо. – Это традиция. Особенно после возрождения праздника в XX веке. Мы после окончания работы закрываем магазин, натягиваем плащи и маски и теряемся в толпе. Многие потомки венецианцев, живущие в Европе или Америке, выбираются на историческую родину именно на карнавал, чтобы отдать должное своим предкам и почувствовать корни. Местные же жители привыкают к нему с детства. Например, я впервые увидел карнавал мальчишкой и даже помню свой костюм! Это был ковбой! Пусть это и американский образ, но мне в тот момент все очень нравилось и доставляло радость.

Сейчас костюмов множество, но ранее самый популярный состоял из накидки, головного убора и белой маски с глубокими глазницами. Это любимая Венецией баута. Она обеспечивала секретность и приватность, надежно пряча своего владельца. Баута прикрывала большую часть лица и удобно расширялась книзу. Из-за подобной конструкции менялся голос, что затрудняло идентификацию личности и делало невозможным понять, кем является собеседник. Ореол тайны окутывал, новизна манила, делая невероятно привлекательным таинственный статус незнакомца. При этом форма маски позволяла свободно принимать пищу и употреблять напитки. Такую часто носил любитель романтических приключений Джакомо Казанова.

Дополнялась баута черным плащом, темной кружевной накидкой до плеч и треуголкой. Создавала определенный образ, напоминающий мираж, загадку, призрака из прошлого. Иногда бауту именовали лярвой («призрак» по-латински), подчеркивая связь с потусторонним миром и мистические свойства. Регулярное появление бауты в темное время суток, в ночи или поздно вечером после заката, лишь укрепляло сложившийся орфический образ, балансирующий на невидимом стыке миров.

Еще одна популярная маска появилась в результате большой трагедии. Речь о враче с длинным носом – такую носили медики во время эпидемии чумы, испепелявшей город. Тогда верили, будто споры чумы находятся в воздухе и сам процесс дыхания несет вред. Лекари, дабы обезопасить себя, способствовали созданию маски с вытянутой передней частью и скругленным окончанием наподобие носа – там, на донышке, они размешали травы и тампоны с дезинфицирующим составом, призванным защитить от заразы.

Палитра типов масок в Венеции обильна и широка: это и женская округлая моретта, делавшая дам на время немыми на радость мужчинам. Ее следовало держать ртом за специальный выступ-пуговицу. Или маска кота в честь уничтожения храбрыми животными, похожими на льва святого Марка, разносчиков чумы – крыс, что привело к счастливому окончанию эпидемии.

Дополняет мир карнавала яркая и колоритная галерея всевозможных образов из народной комедии дель арте и маска – свидетель необычной профессии – щипальщик мертвецов. В обязанности этого человека входило находить бесчувственных людей на улице и проверять, живы они или уже отправились на тот свет. Проверка осуществлялась при помощи щипания бездыханного тела. Живой реагировал и незамедлительно отправлялся в больницу, мертвец же грузился на лодки в сторону кладбища.

– Масок много, но это не значит, что в запасе у истории ничего нет, – секретничает Джорджо, усаживая меня на стул в мастерской. – Если мы хотим создать нечто новое, то обязаны обратиться к прошлому. Как? Для этого идем в старинную библиотеку Марчиана на площади Сан-Марко, куда ходил, например, Казанова, и ищем изображения. Иногда удается разглядеть в фолиантах маски, которые делали раньше, но утерянные сейчас. Мы, узнавая историю, воссоздаем ее в настоящем. И ряд таких моделей есть среди моих изделий.

Синьор Галассо говорит о Джокере – старинном, но позабытом образе. Есть у него и шут Дзанни – любимый уличный актер Европы, и эффектные маски небесных светил. А аксессуар с луной однажды попросил для себя частый гость венецианского карнавала – принц из Баварии и ювелир по совместительству, постоянный и давний клиент Джорджо.

– В суете праздника, когда у нас больше всего работы, он влетел в магазин, – вспоминает маэстро, – со словами: «Спасайте меня срочно! Сегодня вечером я приглашен на бал, тема которого “Луна”. Без соответствующего атрибута не пустят на порог. Разумеется, ничего с луной у меня нет, поэтому спасайте!» Он заставил нас закрыть магазин в самый разгар карнавала, пообещав заплатить любую сумму, которую назовем. А сам сел рядом и начал играть на арфе, чтобы создать приятный настрой. Музицировать ему пришлось три часа, пока мы не закончили. На фоне этого в дверь и окно постоянно стучали те, кто недоумевал, по какой причине мы закрыты. Свою маску принц получил и довольный ушел на мероприятие. И часто, когда он возвращается в город, мы вспоминаем эту «лунную» историю.

При всем обилии выбора в магазине семьи Галассо одна маска на витрине особенным образом привлекает внимание. На ней отсутствуют золото, пестрые краски, обильный декор или необычный силуэт. Но она чрезвычайно дорога и семье Галассо, и всем жителям СНГ, неравнодушным к путешествиям. Более того, черные округлые буквы на светлом фоне покажутся невероятно знакомыми, потому что это автограф известной телеведущей Жанны Бадоевой. Как связана дива с мастерской венецианских масок?

Несколько лет назад Жанна, ее супруг Василий и друг – режиссер Дмитрий Курганов – решили создать новый проект – программу о жизни людей со всего мира. Рассказать, что их интересует, как проводят свой день в разных частях света, как устроен быт. Охватить жизнь с самого ее начала до завершения: сады, школы, институты, интересы молодых, досуг у пожилых, трудовую деятельность, отдых и даже процесс рождения и похорон. Передачу назвали «Жизнь других», а пробный выпуск решили снимать рядом с домом, в известной и любимой на весь мир Венеции.

В создании программы участвовала Юлия Лукьяница – подруга и преподаватель Жанны по итальянскому языку. Она помогала с поисками героев, а когда дошло дело до выбора семей, к которым Жанна по сценарию пойдет в гости, Юлина харизма сыграла решающую роль.

В интернете она нашла некоего венецианца Николо Галассо – мастера по изготовлению масок – и предложила ему принять у себя съемочную группу. Мужчина сомневался, но когда Юля приехала посмотреть мастерскую лично, ситуация в корне изменилась. Николо влюбился с первого взгляда и активно начал ухаживать за девушкой. Правда, гордая сибирячка родом из Тюмени не очень-то реагировала на его знаки внимания. Выход оставался только один: стать героем новой программы. И хотя жители Венеции – достаточно закрытые люди, и они не спешат приглашать к себе в дом кого бы то ни было, в этом случае согласие было получено молниеносно.

– Сын пришел домой и заявил, что послезавтра к нам приедет съемочная группа из России, – вспоминает Джорджо. – Они хотят узнать, как мы живем, что едим на завтрак и каков у нас распорядок дня. И мы никак не можем отказать. Никак! Он был по уши влюблен в Юлю и хотел использовать любую возможность быть рядом с ней и проявить себя.

После съемок между молодыми людьми вспыхнули нежные чувства, а через какое-то время Юля приняла предложение руки и сердца Николо, выйдя за него замуж. Обратить внимание на настойчивого влюбленного венецианца ей советовала и Жанна, когда заметила интерес брюнета к своей знакомой.

В итоге все остались в выигрыше. Проект знаменитой телеведущей тоже взлетел: популярность программы «Жизнь других» побила все рекорды, а группа объехала полмира и сняла уже несколько сезонов. Но когда-то все началось здесь, в Венеции, в уютной мастерской семьи Галассо на маленькой площади Сан-Дзулиан, где Жанна в качестве благодарности оставила свою подпись на белоснежной маске.

– Для нас это святой Грааль, – говорит Николо, с восхищением глядя на супругу. – Без программы и Жанны я бы не смог заполучить это сокровище. Юля не только моя любовь, но и муза, вдохновляющая жить, творить и создавать маски.

После этих слов под сводами мастерской повисает театральная пауза. Мы вчетвером улыбаемся – Джорджо, Николо, Юля, я, – добавить тут нечего. По окончании интервью, тихонько прикрыв дверь мастерской под барабанный шум дождя, идем в кафе напротив, где так любит сидеть Джорджо, наблюдая за людьми. Заказываем типичный напиток города – спритц на основе просекко, содовой, апероля и непременно с целиковой оливкой на донышке.

Тост напрашивается сам собой. За любовь! Любовь к делу, человеку, карнавалу, жизни, путешествиям и, конечно, к Венеции, что сводила, сводит и будет сводить с масками или без оных одинокие, но горячие сердца.

8. Торчелло, дьявол и при чем тут кино

«Мать и дочь! Посмотрите, обе остались вдовами, Торчелло и Венеция».

Джон Рёскин

Калитка у воды

Первая, кто встречает на острове, стоит лишь сойти с остановки вапоретто вместе с бодрой туристической толпой, – это небольшая статуя Мадонны. Далее эстафету продолжает играющий у заросшего канала музыкант, объемные деревья, грустно нависающие над мутной водой, палитра грязных зелено-коричневых оттенков, частокол выкрашенных свай, каменный светлый мост, просторные сады, силуэт колокольни вдали и исчезающая вместе с разговорами вновь прибывших на Торчелло благородная тишина.

Когда-то этому участку суши молчание было несвойственно. Остров процветал. Он стал одним из тех мест, куда устремились первые поселенцы, ища покоя и защиты на топких землях. Из скромного уединенного убежища Торчелло превратился в процветающий рынок, пульсирующее сердце торговли, передающее энергичные импульсы лагуне.

На нем выросли церкви, дворцы, башни. Появилась первая внушительная базилика Санта-Мария-Ассунта, эхом отражающая мощь Византии, и ее соседка – гармоничная круглая Санта-Фоска с простыми аскетичными стенами. Через полноводные каналы перекинулись мосты, заиграли мозаики, на стенах появились гербы, а вымощенные улицы и площади заполнились жизнью и разговорами. Торчелло гордился собственным выходом к морю и пафосно зарекомендовал себя в некоторых документах XII века как Великая империя.

– В это сейчас невозможно поверить, но когда-то на Торчелло обитало несколько тысяч человек, – удивляет Альберто, коренной житель острова и владелец ресторана Osteria al ponte del diavolo. – Он играл большую роль в разных сферах, особенно в торговле. Но не только! Поговаривают, что купцы, что привезли тело нашего покровителя – святого Евангелиста Марка – из египетской Александрии в Венецию, тоже родом с Торчелло.

Мне, как человеку, родившемуся на этой земле, сей факт, безусловно, приятен. Однако то пусть и славное, но прошлое. В данный момент на острове всего девять обитателей. Почти все пожилые и на пенсии. Хваленый коммерческий дух населения давно исчез, а будущее острова под большим вопросом.

Триумф Торчелло оказался продолжительным, но не вечным. Гибель принесли воды. Будто сама лагуна хотела сбросить корону с гордой головы независимого и хитрого острова-дельца. Незаметно подкрались малярия, другие болезни и лихорадки. Каналы начали зарастать и заполняться илом. Вся жизнь перенеслась на Рива Альто, территорию современной Венеции, утянув за собой наиболее активных горожан, осознавших необратимость бесславной гибели Торчелло. Осиротевший остров стал интересен разве что строителям, беспардонно увозившим бесхозные материалы в виде колонн, камней и фрагментов дворцов для создания архитектурных шедевров в Венеции – новом лидере и Царице Адриатического моря.

Оставленный и разрушенный бывший вождь погрузился в уныние и тишину – ту самую, что воцаряется над его заросшими площадями и тропинками, когда речной трамвайчик разом увозит галдящих гостей в сторону цветного Бурано.

– Торчеллани, так зовутся обитатели Торчелло, крайне неохотно вступают в диалог с другими людьми, особенно незнакомыми, – признается Альберто. – Мы привыкли к определенному ритму жизни. Это сложно понять приехавшим со стороны, особенно жителям больших городов. В моем детстве здесь жило пятьдесят человек. Приятелей у меня не было, в целом молодежи не наблюдалось. Я ездил в школу в Венецию, именно там общался с ровесниками и очень избирательно заводил друзей. Поэтому для меня огромным потрясением стал год жизни в многомиллионном Париже, когда рабочие обстоятельства привели в столицу Франции. Для жителя Торчелло это сущий кошмар.

На этом острове непросто жить. Слишком привыкаешь к спокойствию, свободе, размеренному ритму. При этом торчеллани невероятно горды своей малой родиной и весьма ревностно относятся к ее территории. Они бесхитростные, все ладят между собой. А как иначе? Если нужна помощь, то в первую очередь ее оказывают соседи, остальные люди слишком далеко ввиду изолированного местоположения.

У рожденных в этой части лагуны особый характер: мы во всем ищем тишину, одержимы желанием быть подальше от суеты и очень привязаны к воде, куда идут наши корни. Фактически любой гражданин Торчелло рождается в лодке, это основной вид транспорта, как машина на материке.

С каждым годом жизнь отсюда постепенно уходит. Раньше активнее развивались и сам туризм, и местные жители. Кто-то работал на острове, кто-то ездил в Венецию. Сейчас же почти все занимаются садами, ибо вышли на пенсию. Нет детей и молодежи, а это указывает, что и надежды на светлое будущее призрачны.

Но это не значит, что пора сдаваться. Например, я продолжаю дело семьи и отвечаю за ресторан, что основал мой отец. Над названием родитель долго не думал – ведь остерия прилегает к мосту, посвященному дьяволу.

Это один из двух сохранившихся мостов без перил, большая редкость для города. Изначально все они выглядели именно так. Но во времена австрийской оккупации в Венеции участились случаи якобы случайного падения австрийских подданных с мостов в каналы. Венецианцы, оказываясь рядом с ними, начинали шататься, изображая алкогольное опьянение. Неловкое движение с виду нетрезвого человека, и вот австриец уже барахтается в воде. О частоте подобных случаев и возникающем недовольстве красноречиво говорит появление перил для большей безопасности. В итоге мостов, избавленных от нововведений, осталось единицы.

– Первый находится в квартале Каннареджо в Венеции и носит название Chiodo («гвоздь» по-итальянски), – поясняет Альберто. – Второй – наш на Торчелло. И что приятнее, он старше. Удивительно, но Венеция с Торчелло продолжают соревноваться даже сейчас, когда мощь, слава и триумф обоих канули в историю и бывшим конкурентам больше нечего делить.

Самый старый сохранившийся мост, на котором отсутствуют ограждения, не обходится без мистической легенды, связанной с темными силами. По одной версии, конструкция возникла всего за одну ночь. Еще вечером берега каналов ничто не соединяло, а наутро между ними уже красовался изящный мост. Только дьявол способен на такие чудеса – подумали местные и зафиксировали участие нечисти в градостроительстве Торчелло с помощью названия – мост Дьявола.

Есть и вторая, более романтичная версия, связанная с историей любви, случившейся в XIX веке, когда в республике хозяйничали те самые подданные Австро-Венгерской империи, что ввели в моду перила. Прекрасная дама благородного происхождения родом из Венеции обосновалась на Торчелло. Она встретила бравого молодого австрийца и воспылала к нему чувствами. Как в красивом романе, счастье пары длилось недолго. Влюбленного призвали на фронт, откуда он не вернулся: мужчина отдал жизнь в бою.

Горе и печаль захватили женщину, существование потеряло былой смысл. Она не находила себе покоя ни днем ни ночью. Отчаяние довело аристократку до такой степени, что она чувствовала готовность пойти на что угодно, лишь бы вернуть себе любимого человека, даже на сделку с сатаной. А тот не заставил себя долго ждать.

В обмен на семь невинных душ владыка преисподней пообещал даме возврат австрийца в мир живых. Долгожданная встреча пары произошла под покровом ночи на том самом мосту без ограждений. Однако ходят слухи, что уговор оказался исполненным не до конца. С тех пор уже больше полувека в полнолуние дьявол появляется на нем и ждет получения компенсации в виде оставшихся безвинных душ, что задолжала ему любвеобильная красотка с Торчелло.

– Если честно, сами жители в эту легенду не особенно верят, – медленно, растягивая слова, объясняет Альберто. – Но и на всякий случай не спорят. Отец решил ею воспользоваться для бизнеса, когда купил это помещение и принялся за его реставрацию. Он давно хотел иметь что-то свое, да и опыт работы в ресторанном бизнесе накопил приличный.

Папа трудился в знаменитой Locanda Cipriani – самом первом ресторане на острове, месте, где любил бывать легендарный Эрнест Хемингуэй. Он даже успел застать его. Писатель обожал охоту, часто выезжал в лагуну, прямо на Торчелло в своей комнате писал отрывки произведений и, конечно, регулярно употреблял вино. Он слыл его большим любителем.

К слову, фамилия Чиприани для Венеции – знаковая. Начало успеха рода заложил Джузеппе, открывший 13 мая 1931 года двери звездного Harry’s Bar рядом с площадью Сан-Марко. История появления заведения поистине захватывающая и достойна целого романа.

Джузеппе работал в баре гостиницы «Европа», где среди многих клиентов оказался и состоятельный Гарри Пикеринг, часто пропускавший под болтовню стаканчик-другой. Молодой человек, не знавший трудностей с деньгами, в один момент оказывается на мели. Родственники, отправившие его в Европу лечить пристрастие к алкоголю, узнали, что Гарри продолжает употреблять дурманящее зелье и не намерен браться за ум. Чтобы повлиять на американца, заботливая семья перекрыла канал финансирования и оставила его без средств.

О неприятной ситуации клиента узнал Джузеппе Чиприани и одолжил крупную по тем временам сумму, чтобы Гарри мог добраться домой в Америку и рассчитаться с долгами за номер отеля. Некоторое время спустя Пикеринг вернулся в Венецию и выложил перед удивленным барменом сумму, в несколько раз превосходившую давний долг. «Я знаю, что ты давно мечтаешь открыть свое заведение, – сказал он. – Возвращаю то, что занял, и даю еще сверху, чтобы это наконец произошло. Одно условие – оно должно носить мое имя». Сказано – сделано: новое заведение получило название в честь нежданного и благодарного инвестора – Harry’s bar.

В мгновение ока он стал любимым местом встреч для звезд. «У Гарри» выбирали Игорь Стравинский, Альфред Хичкок, Иосиф Бродский, Артуро Тосканини, Пегги Гуггенхайм, Вуди Аллен, Чарли Чаплин, Сомерсет Моэм, политики, принцессы, художники, короли, писатели и уже знакомый нам любитель выпить Эрнест Хемингуэй.

– Мой дед – легендарный человек, очень хорошо его помню и люблю, – делится со мной внук Джузеппе Чиприани и сын знаменитого режиссера эротического кино Тинто Брасса – Бонифаций Брасс. – Летом много времени я проводил с ним и бабушкой. Деда отлично знали все, он создал знаковые для города места и вещи. Намекаю не только на Harry’s bar, но и его знаменитые изобретения. Речь прежде всего о рубиново-красной сырой говядине с лимонным соком и майонезом, ставшей блюдом, посвященным художнику Витторе Карпаччо и его ало-багряным оттенкам на полотнах. Карпаччо дед создал для клиентки, которая не могла в силу ряда причин употреблять приготовленное мясо, это своеобразный индивидуальный заказ, полюбившийся посетителям.

Второй его шедевр – коктейль «Беллини», названный в честь другого живописца Венеции – Джованни Беллини. Наверное, нет такого бара, где не слышали бы об этом напитке. Кстати, дедушке принадлежит еще авторство коктейлей «Тинторетто» и «Мимоза», о них известно гораздо меньше.

В этот момент передо мной появляется нежно-розовый напиток в невысоком бокале – тот самый «Беллини» – истинно венецианский, созданный Джузеппе Чиприани и полюбившийся всей планете. В составе местное просекко и пюре из свежего белого персика – сезонный продукт, знаменующий легкость и теплое время года.

– Я не пью «Беллини» нигде, кроме заведений семьи Чиприани, – смеется Бонифаций. – Боюсь разочароваться. Ведь прекрасно знаю, как его делал дед, а в наших семейных ресторанах придерживаются грамотной рецептуры, его традиций.

Изначально коктейль сезонный, но современные технологии, несмотря на ограниченные сроки доступности белого персика, позволяют законсервировать пюре для создания напитков на год вперед до следующего урожая.

Таким возможностям дедушка бы точно позавидовал и оценил их. Он был тем человеком, который не останавливается на достигнутом и постоянно ищет новые пути развития. Помимо легендарного бара в центре Венеции, он открыл ресторан на Торчелло под названием Locanda Cipriani, которым я управляю вот уже сорок лет. «Локанда» подразумевает еще и комнаты для размещения гостей, что сдаются уже достаточно давно. Впрочем, до гостиничной структуры дело тоже дошло. Нельзя не упомянуть отель «Чиприани» с роскошной террасой и видом на острове Джудекка, все это – часть империи, воздвигнутой им собственными усилиями. Джузеппе – человек-идол для меня.

Как его описать? Методичный и точный, практиковавший немецкий подход к работе. И это не случайно – в Германии будущий бармен провел многие годы. Он часто брал меня с собой на работу, и на лодке мы перемещались от места к месту. Приезжая в отель «Чиприани», дед лично осматривал бассейн, проверял фильтры, оборудование, аппаратуру. Кстати, эту черту я перенял у него и использую до сих пор. Приходя на работу в ресторан Locanda Cipriani, первым делом произвожу контроль и осмотр в духе Чиприани. Еще одну вещь он привил не только мне, но и многим родственникам – безусловную любовь и страсть к делу. Отдавать жизнь следует исключительно на то, что нравится и к чему лежит душа.

Бонифацию можно верить. Этот человек соединяет в себе две знаменитые семьи Италии. Мать – Карла Чиприани, дочь Джузеппе, яркая и талантливая женщина. Отец – известный и скандальный режиссер Тинто Брасс. Детство их отпрыска прошло между элегантными ресторанами со стороны семьи матери и творческой атмосферой откровенных съемок с легкой руки отца.

– Эти два человека – настоящие великаны за моей спиной, – откровенничает Брасс. – И мать, и отец – персоны определенного масштаба. Невероятно ответственно быть их сыном. Давление общества я ощущал постоянно. Ты сын такого-то, ты внук такого-то. Искать свой путь в подобной обстановке, когда тебя регулярно сравнивают с родителями, намного сложнее. Это пытка.

Громким именем я предпочитал не пользоваться. Возможно, делал это несколько раз из корыстных соображений. Помню, девушка, не отвечавшая мне взаимностью ранее, превратилась в более открытую, заинтересованную, да чего скрывать, и доступную после того, как я озвучил имя отца. Подействовало мгновенно и магически. Но это, скорее, исключение из правил. Груз именитых родителей тяготил годами, а глаза окружения оказывались прикованы ко мне в ожидании моего выбора стези жизни.

Путь я обрел, и четыре десятка лет назад почти случайно связал судьбу с островом Торчелло. Гастрономические гены Чиприани по женской линии оказались сильнее. И немудрено, ведь мама считалась отличным поваром, она с юности работала с дедушкой и совершенно точно обладала большим кулинарным талантом. Дома мы ели, как короли! Подобное умение встречается редко, это дар небес. У меня, кстати, он совершенно отсутствует. Больше люблю есть, нежели готовить. Но память о матери Карле сохранилась не только в моих воспоминаниях, но и в меню.

В Locanda Cipriani мы подаем несколько блюд, созданных моей родительницей. Например, филе рыбы San Pietro по-карлински с каперсами, каплей свежего помидора, уксуса, лимона, сливочного масла. Простое, невероятно вкусное блюдо, его можно с легкостью приготовить дома за несколько минут. Оно есть не только у нас на Торчелло, но и во всех заведениях Чиприани в Венеции.

При этом жизнь могла меня увести в мир кинематографа. Я фактически родился на съемочной площадке. Детство и юность прошли в Риме в окружении великих людей из этой манящей вселенной. С Микеланджело Антониони мы играли в пинг-понг в саду по выходным. Родители, оба участвовавшие в создании фильмов, дружили со многими, часто и сами ходили в гости, и приглашали к себе. Я в силу малолетства не особенно понимал, кто передо мной, насколько привилегированно наше положение, позволяющее общаться с легендами. Для меня они были друзьями семьи, а не богами киноискусства.

Что касается актеров, то помню именно дам. Отец снимал эротическое кино, где одежда на героинях в определенные моменты наличествовала минимально. Уже в двенадцать-тринадцать лет, наблюдая за ними и их прелестями, я испытал первую влюбленность в английскую актрису Хелен Миррен. Это обладательница премии «Оскар». Остальные особы, что вращались в большом количестве вокруг отца и его творений, как ни печально, размылись в моих воспоминаниях.

Кстати, в работе отца имеются особенности. Когда Тинто Брасс снимал материалы в Венеции, то следовал определенного рода табу. Никогда заведения семьи Чиприани не появлялись в кадре, это святые для нас места. Кино у себя дома снимать не принято, тем более тот жанр, которому посвятил себя папа.

В тот момент, когда он творил в Венеции, я никак не участвовал в процессе, а постоянно занимался работой в «Локанде» на Торчелло. Ни малейшего интереса к съемке не имелось.

Сфера кино – это больше детские воспоминания, а не часть взрослой жизни. Отлично знаю обстановку, основы, как все устроено, что за чем следует. Но увлечение ушло, хотя умение осталось. Это как езда на велосипеде – научившись раз, помнишь всю жизнь. Я принципиально не хожу на показы, когда проходит знаменитый Венецианский фестиваль, всячески избегаю данного мероприятия. Хотя как раз большая часть именитых гостей по иронии судьбы приходит в ресторан именно благодаря кино.

Кого у нас только не было. Наверно, все известные актеры Голливуда и Европы, деятели культуры и спортсмены посещали Locanda Cipriani. Президенты, политики, звезды, министры, члены королевских семей. У меня несколько книг с миллионами автографов, что за годы оставили гости. Часто бывают господа, что неизвестны широкой публике, но масштаб их личности огромен: с легкостью ужинают с президентами и людьми высокого уровня.

При этом я не замечал у них пафоса или ощущения себя центром земли. Как правило, они весьма интеллектуальны, способные поддержать любую беседу. Чисто по-человечески именно они многому учат только одним своим присутствием.

Конечно, «Локанда» ассоциируется в первую очередь с Эрнестом Хемингуэем. Это самый большой поклонник острова Торчелло, он чувствовал его глубину, особую атмосферу, меланхоличность, дремлющую мощь этой земли. Не случайно остров привлекателен для писателей. То ли это заслуга Хемингуэя, то ли творческая обстановка и тишина, что способно подарить заболоченное место.

Менее именитый кубинский писатель Гильермо Кабрера Инфанте тоже писал на Торчелло и о Торчелло. К нам часто приезжают именно литературные деятели. В комнатах «Локанды», где они останавливаются, отсутствует телевизор, радио, все, что способно раздражать или порождать ненужные звуки. Главный козырь – тишина, невероятно способствующая созданию произведений. Многие ищут именно ее. Не так много мест в Венеции способно сделать подобный подарок, а вечерами на острове нет ни души и царит тотальное безмолвие. Для творческих людей это личный Эдем.

Кстати, я тоже пишу книги. Пока исключительно для себя. Никуда не тороплюсь, спешка – чуждое для Торчелло качество. Очень увлекает процесс, его я с удовольствием растягиваю на годы. Возможно, тяга к писательству – часть магии острова?

Как и само мое появление здесь, на краю лагуны. Из шумного кинематографичного, страстного и бурного Рима меня занесло на молчаливый полуживой Торчелло. Вели случайные обстоятельства, внутренний голос и сердце. Следуя собственным чувствам и инстинктам, я менял города, дома, увлечения и сферу деятельности. Однако если бы дали выбор, я бы все повторил и оказался ровно в той же точке, что и сейчас, – в «Локанде Чиприани» на острове, что некогда считался центром бизнеса и торговли.

Что с ним будет дальше, не берусь судить. Одно знаю точно – пока я жив и могу работать, «Локанда Чиприани» останется на том высоком уровне, что заложил мой дед Джузеппе. Его имя – часть истории и Венеции, и Торчелло.

Если бы у острова была душа, она бы ликовала от этих слов, присягающих на верность. Куда привычнее карательный вердикт и смертный приговор, не дающий шансов на дальнейшую жизнь. Покрытый тиной участок суши в заболоченных топях артистично делает вид, будто совсем забыл свое славное прошлое и готов окончательно сдаться на милость водам, сделать упадок своей религией и уйти в небытие. Однако наряду с никуда не спешащими местными пенсионерами, беззаботно работающими на грядках подальше от туристов, по соседству с ними трудятся амбициозные люди, вдыхающие жизнь в многострадальную землю.

Остров затерянных троп, заросших зелено-голубых каналов и разрушающихся камней гордится гастрономическими заведениями, известными всей Венеции. И уж если Мадонна ежедневно встречает туристов, Бонифаций Брасс приплывает на лодке, чтобы, как его великий дед, проверить все перед открытием в «Локанде Чиприани», а Альберто хлопочет в зале остерии у мистического моста Дьявола, то, возможно, в великолепной истории Торчелло ставить точку еще слишком рано. Умереть и окончательно стать меккой безмолвия, просевшей под монументом отчаяния, безвременья и тоски, он всегда успеет.

9. Патриции Тьеполо: прошлое, настоящее и будущее

«Революция не постель из роз. Революция – это битва между прошлым и будущим».

Фидель Кастро

Герб семьи Тьеполо

Венецианская аристократия. Что рисуется в воображении, стоит услышать это благородное словосочетание? Роскошные палаццо, непременно на Большом канале, светские вечера с музыкой, богатые одежды дам и господ, блестящие личные гондолы с гондольерами в ливреях, шедевры великих художников в домашних интерьерах, окаймленные золотыми рамами, люстры и бокалы из баснословно дорогого муранского стекла, этикет, беседы, маскарады, драгоценности, затяжные ужины и изысканные манеры.

Но не только. Нобили Светлейшей стали ее столпом, постаментом, основой. По легенде, двенадцать родов имели самое прямое отношение к ее рождению. Их называют основателями Венеции. В качестве благодарности дож – официальный управитель Республики Святого Марка – избирался среди доблестных граждан, некогда сыгравших решающую роль в становлении могущественнейшего государства.

Легендарные фамилии на слуху у любителей города: мы узнаем их в названиях палаццо, улиц, набережных, в воспоминаниях о покровителях творцов, правителей, военных и героях истории. Среди них грандиозные Контарини, Морозини, Дандоло, Фальер, Градениго и Тьеполо. Потомки у знатных аристократов имеются и в наше время. Они помнят величие семьи, отдают дань прошлому и живут настоящим, зачастую за пределами родной Венеции, некогда созданной их предками.

– Мирано с давних пор именуется «Землей Тьеполо», – рассказывает мне Никола Тьеполо – крупный мужчина с властным профилем и уверенным голосом. Кстати, дородность и наличие брюшка у представителей обоих полов некогда в Венеции считалось признаком здоровья и благополучия. Он встречает меня на вокзале небольшого городка – Мирано, что располагается в нескольких минутах езды на поезде с главной станции Венеции Санта-Лучия. – Эти территории принадлежали нашему роду. Впрочем, были владения и на материке, и в дальних странах, хотя изначально мы из Рима. Однако слава семьи прочно связана именно с Серениссимой. В роду оставили след два дожа, патриарх, герои, адмиралы и даже один революционер.

Речь о восстании любимого в народе Баймонте Тьеполо по прозвищу Прекрасный рыцарь. Его дед и прадед украшали собой галерею дожей родной Венеции. За историю Светлейшей Республики Евангелиста Марка выступлений против власти насчитывается три, поэтому сам факт противостояния – редкий и смелый поступок. К тому же восстание Тьеполо затевалось именно представителями благородных семейств и оказалось направлено против непопулярного дожа Пьетро Градениго и введенных им законов.

Впрочем, какие бы ни стояли цели, революции не суждено было увенчаться успехом: в дело вмешался случай и пожилая пытливая синьора, одним легким движением руки обеспечившая капитуляцию заговорщиков.

На Марчерии, что бежит сразу за Часовой башней в городские закоулки, есть небольшой рельеф, его видно слева в самом начале торговой, вечно заполненной людьми улице. Это изображение старухи со ступкой, высовывающейся из своего окна. Жарким летним июньским днем 1310 года дама услышала шум и решила полюбопытствовать, что творится за околицей без ее ведома. Она случайно задела каменную ступку, обрушившуюся на голову несчастному знаменосцу, предварявшему шествие восставших. В результате травмы человек скончался на месте.

Событие мгновенно дезориентировало повстанцев и послужило дурным предзнаменованием. Неудача не отстала от Тьеполо: ошибки в планировании, измена и другие фатальные обстоятельства уничтожили весь революционный пыл. Заговор и восстание с треском провалились. Потомку дожей пришлось сдаться, принять условия ссылки и с горечью узнать о разрушении собственного дома, часть элементов которого хранит на своем фасаде церковь Сан-Вито.

Восстание Тьеполо породило печально известный в истории административный орган, отслеживавший государственные измены, предательства, шпионажи и предпринимавший меры по сохранению драгоценной безопасности республики, – карательный Совет Десяти. Он появился на свет уже через месяц после неудавшейся революции – в июле 1310 года.

А что же старуха со ступкой? Ведь это было пусть и непредумышленное, но убийство, за которое нарушителю полагалось ответить перед судом. Но поскольку любознательность и безалаберность пожилой венецианки способствовали сохранению целостности Серениссимы, дама избежала наказания. Более того, ее объявили героиней, торжественно отблагодарили и вдобавок ко всему приняли решение никогда не повышать арендную плату.

– Что же касается потомков и современных представителей семьи Тьеполо, то мы рассредоточены. Часть живет в Мирано, Венето, Варезе, Неаполе и даже Бразилии. Мой дед, работавший в городской администрации, занимался этим вопросом, – делится Никола.

К слову, такое имя для Венеции нетипично. Более привычное звучит как Николо, но мой собеседник именно Никола. Разница в одной букве может показаться несущественной, но для итальянцев отличие принципиально, ведь окончание на «о» выдает север и Венецию, а на «а» – юг страны и город Бари.

Удивительно, но в данном случае влияние оказала не география Италии, а Россия. Дело в том, что родители Николы отправились в свадебное путешествие в 1971 году в Москву и Санкт-Петербург. Отец очень полюбил загадочную страну под названием СССР и не только выбрал диковинное на тот момент направление для свадебного путешествия, но и назвал своих детей важными для ее культуры именами: Никола – в честь популярнейшего святого Николая Угодника – и Алессио, как цесаревича Алексея – последнего наследника династии Романовых. Впрочем, Россия еще не раз появлялась в жизни Николы в разных ипостасях.

Неожиданно разговор прерывается телефонным звонком. Удивляет рингтон – гимн авторства Александрова, слова которого в советское время были на каждой тетради. Никола отвечает на практически безупречном русском языке, что вызывает у меня замешательство: ведь только что мы беседовали на итальянском! Оказывается, потомок великого рода жил и работал в России, а его нынешняя супруга Диля родом из Киргизии, и, конечно, русский для нее родной. Пару свела вместе златоглавая Москва. История древнего патрицианского рода с таким фактом заиграла новыми красками.

– Какой город мне больше всего приглянулся в России? – отвечает на мой вопрос Никола, перескакивая то на русский, то на итальянский. – Ведь за все годы получилось рассмотреть ее как следует. Например, Петербург – европейский, построенный итальянцами, некоторые даже были выходцами из региона Венето. Москва тоже имеет итальянский флер в своей архитектуре. То ли дело Сибирь! Это другой мир, совершенно отдельный от того, что я встречал. У России огромнейший потенциал, там живут умнейшие люди, которые умеют работать, но не всегда в состоянии грамотно организоваться. По умственному уровню россияне обходят американцев и итальянцев. Вам есть чем гордиться, поверьте на слово!

Любовь к России, ее культура и менталитет плотно вошли в жизнь Тьеполо и передаются детям. У Николы их трое – старшая, четырнадцатилетняя Мирея, десятилетний Леонидас и младший Марк, которому недавно исполнилось восемь. Вся троица понимает русский и иногда на нем говорит, ведь матери юных Тьеполо выросли в СССР. Мирея родилась в отношениях с Марией – девушкой из Украины, а мальчики – в браке с Дилей. И все они помнят о своем происхождении, а в вопросах воспитания оно ставится во главу угла. Например, Леонидас прекрасно ориентируется в истории семьи и мечтает вернуть виллу Тьеполо в Мирано, которая нынче в частной собственности, но изначально входила во владения рода. А юный Марк настроен ни много ни мало стать президентом республики Серениссима – именно так звалась Венеция до своего падения. В новом поколении Тьеполо пылают воспоминания о великих предках. Они стремятся снова занять главенствующую роль, хотя богатство и благосостояние семьи несколько веков назад сошло на нет.

– Род обеднел в XVIII–XIX веках, – признается Никола. – Тьеполо принадлежало несколько десятков вилл на территории Республики Святого Марка, ценные предметы искусства, но сейчас ничем таким мы больше не владеем.

Мое детство было связано с сестьере Кастелло – одним из беднейших в Венеции, что говорит о многом. При этом и отец, и дед работали в администрации и участвовали в жизни города, но вся громкая слава осталась в прошлом. Конечно, взросление в Венеции – незабываемый опыт. Если ты ходил в детский сад и школу, то совершенно точно знаешь всех местных жителей – их осталось мало. Сейчас здесь живет пятьдесят тысяч человек. Это с учетом островов. Но я принял решение переехать в Мирано, совсем рядом. Однако иногда возвращаюсь в город, а своих знакомых и одноклассников встречаю на каждом шагу.

Наглядный пример. Как-то Никола был в Венеции. В Серениссиме практически постоянно проходят съемки – режиссеры не могут отказаться от использования самого романтичного города в качестве декораций. Он узнал о создании очередного фильм и, к своему удивлению, разглядел среди работников по безопасности компаньонов по школе. Это дало возможность увидеть одним глазком актерскую работу Аль Пачино и волшебную атмосферу создания киноленты.

Тяга к Венеции есть и у дочери, Миреи, она взяла многое не только от отца, но и от героических предков. Красивое, редкое имя, идущее из глубины рода: его носила ее прабабушка, которая родилась в Бергамо – на территории, некогда входившей во владения Венеции.

– Я чувствую важность своей семьи, в этом есть некоторая ответственность, – говорит юная Мирея – красивая, высокая, уверенная в себе девушка. – Я больше венецианка, хотя мама из Украины, поэтому понимаю русский язык и иногда говорю на нем. Конечно, итальянский мне привычнее! С шести лет занимаюсь карате, интересно оружие, криминалистика. Все началось с просмотра фильмов, очень нравятся детективы. Симпатизирую Агате Кристи. Сейчас жду не дождусь, когда поступлю в школу Морозини в Венеции, это военно-морской колледж. Там дисциплина и строгий порядок. Смогу чаще бывать в городе, а еще такая учеба откроет мне много возможностей и подарит путевку в жизнь.

– Мирея может за себя постоять, обидеть ее не получится, – смотрит на дочь с любовью Никола. – И как меняется время! Ведь я в ее возрасте работал официантом, потому что хотел учиться. Сам оплачивал и университет, и дополнительное образование по английскому языку, и MBA. Просыпался рано утром, чтобы все успеть. Кстати, со времен адмиралов в нашей семье я единственный, кто служил в армии. Вот и Мирея к этому тянется. Так же непросто обстоит дело с образованием. В семье сейчас у двух-трех человек, включая меня, оно высшее. Да, в Италии далеко не всем это нужно, но Венеция даже тут всегда отличалась. Ведь в городе всегда было много работы, и люди не считали нужным учиться, расти и развиваться.

Что касается сыновей, то я сначала шутил, что назову их в честь знаменитых художников – Джамбаттиста и Джандоменико Тьеполо, но потом передумал. Когда родился первый сын, я вспомнил, как давным-давно слышал истории о царе Спарты по имени Леонидас, задолго до знаменитого фильма «300 спартанцев». Он вместе со своим войском всего в три сотни человек героически сражался при Фермопилах. Смелый грек стал для меня героем, его имя я решил дать первенцу мужского пола. Младший получил имя Марк, для Венеции это понятно и объяснимо. Кстати, он везде хочет быть первым – в жизни, в учебе, в спорте. Так что ни с Джамбаттиста, ни с Джандоменико не сложилось. Впрочем, должен признаться: ни тот, ни другой как художники мне не нравятся. Предпочтение отдаю Тинторетто. Хотя живописцы Тьеполо жили на территории Мирано, а в местной церкви хранится алтарный образ самого знаменитого из них – Джованни Баттиста. Удивительно, но мои дети до сих пор его не видели.

Джамбаттиста Тьеполо – успешный живописец XVIII века, последний из великих творцов республики. Его жизнь пришлась на самое разгульное столетие, когда игорные дома, развлечения, театральные постановки, карнавалы и тяга к удовольствиям превратились в высшие идеалы под звуки музыки Вивальди, а город знал лишь кутеж, разврат и нежелание видеть собственный упадок. Царица Адриатики перестала играть заметную роль на политической арене, но нашла себя в качестве сладострастной столицы земных наслаждений, манившей всех состоятельных европейцев, как магнит.

При этом художник словно пришел из другого мира: идеальный семьянин, женатый на родственнице другого видного живописца Венеции – Франческо Гварди, успешный мужчина. Дом – полная чаша, много детей. Удачное творческое становление, быстрый рост в профессии, море заказов от богатейших семей города и отсутствие какого-либо факта, способного разрушить идеальную репутацию. Александр Бенуа ставил Тьеполо в один ряд с Тицианом и Рафаэлем. Его фрески и картины восхищают в разных локациях и музеях мира: на знаменитой вилле Вальмарана под Виченцей, скуоле Гранде-дей-Кармини в Венеции, Эрмитаже, музее Метрополитен. Список полотен трудолюбивого живописца очень длинный.

Что общего у него с известной нам семьей Тьеполо? Относительно связи аристократического рода с легендарным творцом XVIII века искусствоведы и историки настроены критично. По их мнению, художник Тьеполо к семье – основательнице Венеции не имеет отношения. Однако Никола утверждает обратное.

– Не существует таких Тьеполо, которые оказались бы чужими друг другу. Мы все так или иначе родственники – ближние или дальние. Лично я считаю и творцов Тьеполо полноправными участниками нашей семьи. Таково мое мнение. Но если замашки адмирала у некоторых из нас нынче встречаются, то художественный талант ни в ком так ярко не проявился до сего момента, – досадует Никола. – Впрочем, креативность есть у моего младшего брата Алессио – он дизайнер, связан с миром моды и работает в доме Валентино.

Конечно, далеко не всегда получается общаться с родственниками, иных я не видел ни разу в жизни. Но бывает, что кто-то решает познакомиться, – так, например, сделал дядя. Он просто пришел в мой офис, где мы смогли мило поболтать.

Бывают и курьезные случаи. Однажды я сидел в кафе-мороженом с другом. Он спросил, является ли Андреа Тьеполо моим родственником. Я подтвердил, что у нас есть связь по линии отца. Тогда мой собеседник уточнил, ладим ли мы. Этого я сказать не мог, так как мы никогда не виделись. Мне было известно, что он много времени проводил в Бразилии и часто привозил за компанию невест-бразильянок в Италию. Пожалуй, это единственное, что я слышал. В этот момент друг ошарашил заявлением: оказывается, Андреа Тьеполо только что сидел рядом со мной, но мы никаким образом не отреагировали друг на друга. Конечно, это дало понять, что неплохо бы не только знать своих родственников, но и интересоваться генеалогическим древом.

Однако взаимодействию семьи способствует и давняя традиция – ужин кузенов, что проводится раз в десятилетие. Это день, когда у Тьеполо принято встречаться, общаться, обмениваться новостями, поддерживать семейные связи. Но у Николы никогда не получалось присутствовать на историческом родовом мероприятии: причина в его занятости и работе, требовавшей путешествий по миру и постоянных перемещений.

Хотя есть некая общая черта, объединяющая всех представителей семьи Тьеполо. Искренний патриотизм. В доме у Николы хранится традиционный флаг республики с гордым и царственным львом святого Марка. Подобные периодически развеваются на эффектных балконах многочисленных венецианских палаццо. Помимо этого – неприязнь к Наполеону Бонапарту – великому итальянцу по рождению, но французу по духу, сумевшему занять заметное место в истории человечества, но совершившего настоящее преступление в отношении Венеции.

– Мы не любим его, – признается Никола и сразу меняется в лице. – Мы даже празднуем дату его смерти с бокалом игристого, 5 мая для нас – величайший день. Почему так? Ведь этот господин разрушил самое дорогое, что у нас было, – нашу прекрасную республику, сумевшую ярко сиять на мировом Олимпе, удерживать господство в торговле, политике, искусстве на протяжении столетий! Наполеон ее уничтожил и вывез многие богатства, некоторые не вернулись и продолжают украшать Лувр и другие музеи Франции.

К счастью, он не покусился на золотой алтарь – главную сокровищницу Сан-Марко. Огромную ценность, покрытую золотом, украшенную эмалями и драгоценными камнями. Под ним покоятся мощи нашего небесного покровителя – святого Евангелиста Марка, вывезенные в IX веке из египетской Александрии. По легенде алтарь казался столь красивым и совершенным, что император посчитал его фальшивкой. Уж больно восхитительным воспринимался он, чтобы оказаться правдой и претендовать на статус истинной жемчужины города.

Венеция потеряла свою силу до прихода полководца, но он нанес последний удар, умертвил ее, сделал беспомощной и зависимой. Этого Тьеполо простить не в состоянии, поэтому день смерти Наполеона – праздник, достойный шампанского.

Но его кончина не может повернуть время вспять и подарить Серениссиме ее былые могущество и славу. Бонапарт сыграл свою партию и красиво ушел со сцены, а Венеция сдала позиции и погрузилась в размеренную жизнь, схожую с летаргией, без амбиций и желания лидерства.

Уже два века она – независимая и строптивая – терпеливо выносит чужое господство: французов, австрийцев, фашистов, итальянского королевства и ныне – Итальянской Республики. Но кто знает, может, все эти годы ей требуются для накопления сил, чтобы в один прекрасный день явить удивленному миру свое триумфальное возвращение? В таком случае ждать осталось совсем недолго: когда подрастет новый глава легендарной республики Серениссима – Марк Тьеполо.

10. Русский след: Стравинский и Сан-Марко

«Музыка – единственная область, в которой человек реализует настоящее. Феномен музыки дан нам единственно для того, чтобы внести порядок во все существующее, включая сюда прежде всего отношения между человеком и временем».

Игорь Стравинский

Собор Святого Марка

Ее приезд в Венецию совпал с итальянским началом эпохальной пандемии – 7 марта 2020 года. Семья же связана с городом давно, крепко и триумфально. Творчеством, культурой, музыкой и глубокими чувствами, которые принято называть любовью.

Главное действующее лицо – композитор Игорь Стравинский – светило музыкальной культуры прошлого века, закатившееся и обретшее вечный покой на венецианской земле среди высоких кипарисов молчаливого острова мертвых Сан-Микеле в его православной части. Он похоронен рядом с супругой Верой и по соседству с создателем «Русских сезонов», «Мира искусства» и основного культурного локомотива начала XX века – Сергеем Дягилевым. Посмертное соседство двух великих на первый взгляд, может, и кажется лишь совпадением, но на деле – это грамотное решение судьбы, поставившей все на свои места спустя годы. Красиво, точно и гениально.

– Интересно, что Игорь Стравинский и Сергей Дягилев – родственники, – поясняет мне Анастасия Козаченко-Стравинская – праправнучатая племянница легендарного музыкального деятеля. Красивая, миловидная девушка с лучезарными глазами и мягким, переливчатым голосом. Мы сидим за столиком кафе в венецианском квартале Дорсодуро солнечным погожим днем недалеко от моста Академии. – В фамильном фонде хранятся уникальные свидетельства, говорящие об общем двоюродном прапрадеде – Федоре Ивановиче Энгеле.

Этот человек – важный государственный деятель при четырех правителях Российской империи – от Екатерины Великой до Николая I. Действительный тайный советник, сенатор, член Государственного совета. Есть документы о его службе, подписанные монархами Екатериной II, Александром I, Николаем I, послужной список, указы о награждении Энгеля. В целом история семьи очень интересна, в ней много выдающихся личностей, незаслуженно забытых за кулисами русской истории.

Однако молодой потомок женского пола, даже чертами лица напоминающий своего легендарного родственника, прикладывает усилия, чтобы нести в массы малоизвестные факты из архива семьи, и делает это из исторически дорогой что Стравинскому, что Дягилеву Венеции.

– Можно сказать, что я оказалась в этом городе случайно. Точнее, по любви. Наверное, без помощи брата прапрадеда тут не обошлось, – улыбается Настя. – Познакомилась с будущим мужем на Биеннале в 2017 году. Все по традиции классических романов: произошла встреча, завязались отношения. Никола не был шокирован моим происхождением, отнесся к этому ровно и с уважением. Конечно, он знал, что это за род, ведь с городом у Стравинских прослеживается очевидная связь.

К Венеции я относилась достаточно спокойно и часто приезжала по работе: моя деятельность в Москве была связана с современным искусством, курированием выставок, поэтому Биеннале всегда оказывался в планах. Здесь, в лагуне, это очень активная история, от нее даже устаешь. На все сходить просто невозможно, мероприятий море, помимо самой выставки. Каждый день происходят сотни событий, и на закате просто не чувствуешь ног и хочется немного помолчать.

Так заведено, что в этом городе постоянно завязываются узлы различных взаимодействий: творческих, дружеских, партнерских, касающихся проектов и образования. У меня ко всему прочему добавился и любовный, закончившийся хеппи-эндом.

При этом переезд произошел в один из самых драматичных моментов современной истории – в марте 2020-го, когда сначала Италия, а вслед за ней вся Европа и мир сели на карантин. Мы успели пожениться за месяц до этого, и я отправилась в Москву по работе. Слушая сводки новостей и понимая, что грядет неизбежное закрытие границ, муж настаивал на скорейшем возвращении. Он оказался прав: мой рейс улетел последним из столицы России в Венецию, на нем было всего семь человек, а пустота воздушного судна и аэропортов тогда воспринималась абсолютно сюрреалистичной.

Однако, несмотря на тяжелую ситуацию на планете, первые месяцы супружеской жизни прошли в закрытом доме и тишине за окнами, весь мир замер, ничего не происходило, и нас настиг самый настоящий медовый месяц. Тот период мы до сих пор вспоминаем с нежностью, любовью и трепетом.

В судьбоносный год знакомства с супругом Анастасия создала фонд Стравинских в честь своей семьи и посвятила его не столько знаменитому Игорю, сколько Федору Игнатьевичу и его сыновьям.

– Прапрапрадед – выдающая личность, это отец Игоря, Юрия, рано ушедшего Романа и Гурия Стравинских. Бас Мариинского театра, звезда огромного масштаба тех времен. Его записи не сохранились, невозможно представить себе, как звучал голос. Но важно знать, что именно Федор Игнатьевич стал предшественником Шаляпина, а тот, в свою очередь, перенял во многом вокальные основы Стравинского.

Который весьма творчески относился к выступлению и выходу на сцену. Это означало не просто появиться, спеть и откланяться, красиво удалившись за занавес, а подразумевало создать образ, вести себя не только как певец, но и легко в нужный момент подключить актерское амплуа. Он самостоятельно наносил грим, подбирал костюм, изучал литературу для большего погружения в образ. Сейчас бы такого человека в среде современного искусства назвали перформансистом за комплексный и нестандартный подход.

Помимо этого, Федор Игнатьевич обладал различными собраниями, любил книги, его коллекция литературы считалась одной из самых известных в Санкт-Петербурге. С прапрапрадедом консультировались книголюбы, все это зафиксировано в переписке. Одним из адресатов корреспонденции выступал Петр Александрович Ефремов – историк русской литературы, издатель и библиограф, а в архиве имеются также дарственные от Чайковского и Глинки. Есть и фактически музейный экспонат – кресло, которое, согласно семейной легенде, было излюбленным местом Федора Михайловича Достоевского, когда писатель бывал гостем в доме баса Мариинского театра.

Конечно, такой человек заслуживает не только дать имя фонду, но и возвратиться на страницы истории с воскресением его славного имени. К тому же он оказался прекрасным родителем.

Сыновья Федора Игнатьевича переняли от него лучшее, но каждый пошел своей дорогой, неизменно связанной с искусством. Например, прапрадед Анастасии – Юрий – занимал должность «архитектора царских имений в Крыму», пользовался большим уважением и славой, активно строил на полуострове, в частности, винные подвалы, административные здания на территории «Старых подвалов» в Массандре на Воронцовской винодельне.

Что касается других членов семьи, то младший сын Гурий умер в возрасте тридцати четырех лет от брюшного тифа во времена суровой Первой мировой войны. Мужчина патриотично ушел на фронт добровольцем и трудился в медицинско-продовольственном отряде в должности офицера до роковых обстоятельств, ставших причиной преждевременной кончины. До этого самый молодой из Стравинских повторил путь своего отца и пел на сцене Мариинского театра. Но как часто бывает, талант ярко вспыхнул, впечатляюще горел, но быстро погас. Вслед за смертью старшего брата Романа для семьи это оказалось большим потрясением и серьезной утратой.

Сейчас среди современных Стравинских нет кого-либо, кто всерьез занимается музыкой, но записи постоянно играют в стенах домов. Это не только ожидаемые произведения великого предка и классические концерты легенд, но и барды, песни под гитару по кругу – душевное музыкальное общение – и свежие опыты.

Но как ни крути, бесспорная звезда рода – Игорь Стравинский – композитор, музыкант, творческая личность, постоянно находившаяся в поиске новых форм и вдохновения. Он бывал в Венеции, где сохранились места, особенно дорогие его сердцу.

Одна любимая локация из списка – уже упомянутый достопочтенный Harry’s bar, основанный Джузеппе Чиприани. Дух музыкального гения легко почувствовать и в историческом отеле «Бауэр», существующем с конца XIX века. Некогда в гостинице стоял рояль, а за инструментом в благословенные часы солировал сам лично маэстро Стравинский. По уверениям владельцев, инструмент не сохранился, поэтому приложиться к прохладным клавишам, которых касались пальцы Игоря Федоровича, в наши дни невозможно. Но проникнуться атмосферой поможет не только непреложный факт музицирования и проживания здесь Стравинского, но и романтическая история любви, связанная с возникновением роскошного отеля.

Неоготическое здание изначально носило двойное имя Бауэр-Грюнвальд в знак соединения двух интернациональных семей. Как гласит поверье, молодой, амбициозный и успешный предприниматель Юлиус Грюнвальд оказался в Венеции и был сражен стрелой амура, увидев прекрасную синьорину – дочь господина Бауэра. Заметив деловую хватку юноши, отец не только дал благословение на союз влюбленных сердец, но и сделал Юлиуса своим бизнес-партнером. Вместе они занимались открытием и управлением гостиницей. Так к названию Бауэр добавилась фамилия нового австрийского родственника. К тому же господин Грюнвальд оказался баловнем фортуны: он обрел и любимую женщину, и дело жизни, заложив таким образом традицию семейного управления отелем, поддерживаемую последующими владельцами элегантной гостиницы в двух шагах от площади Сан-Марко, церкви Святого Моисея и исторического Harry’s bar.

Бауэр не на шутку полюбился знаменитостям: короли, политики, даже шейхи охотно выбирали его в качестве своего венецианского адреса. Не отставали и представители творческих профессий: Мария Каллас, Рената Тебальди, Артур Рубинштейн, Жан-Поль Сартр, Ричард Чемберлен и Рудольф Нуриев, по воспоминаниям персонала, неизменно уничтожавший все напитки в баре.

Если продолжить следование по воображаемому венецианскому путеводителю Игоря Стравинского, то следующей точкой станет другой отель – не менее роскошный и благородный, одним своим именем претендующий на особое отношение – «Реджина».

В наше время это прославленная сеть «Сент-Реджис» и его жемчужина в городе на воде с видом на церковь Санта-Мария-делла-Салюте с округлыми куполами и царственным силуэтом, возведенная архитектором-масоном Бальтазаре Лонгена в честь избавления от чумы.

Открытый в год первого Биеннале —1895-й, он периодически менял названия: то откликаясь на «Реджину», то предпочитая представительно звучать как «Гранд Отель Британия», то принимая гордое название элитарной сети гостиничного бизнеса – «Сент-Реджис».

В его историю вплетены незаурядные творческие личности: легендарный Клод Моне, невероятно любивший вид с террасы отеля и создавший во имя Серениссимы несколько десятков полотен, порывистый и романтичный Уильям Тернер, а также невероятный акварелист, передавший через краски душу Венеции, Джон Сингер Сарджент. Плеяду мастеров украсил и Игорь Федорович Стравинский, несколько раз выбиравший в начале XX века тогдашнюю «Реджину» в качестве временного дома.

Но самый большой отклик в сердце русского композитора вызывали не бары и отели, а места духовные, культурные, олицетворявшие человеческий архитектурный гений, проявленный в мире через данный творцом талант. Стравинский испытывал трепет перед золотой базиликой Сан-Марко – симбиозом разных культур, гармоничным образом сплетенных на одноименной просторной и красивой площади, любимой всей планетой.

От многовекового исполина веет загадочным арабским Востоком – давним торговым партнером Венеции в ориентальных узорах и звездах, великолепной гордой императорской Византией, что через мозаики, тяжелые купола и монументальные фигуры святых оставила свое дыхание в лагуне, прежде чем отдать статус третьего Рима молодой и жаждущей внимания далекой Московии.

Детище разных культур, религий и менталитетов, союз Востока и Запада, удивляющий богатой отделкой, что в переливающихся интерьерах, что на задекорированном, покрытом резьбой фасаде. Сундук с несметными сокровищами, наглядный триумф республики, ее сила, слава и украшение. Все это базилика Сан-Марко.

В IX веке, после транспортировки из египетской Александрии мощей Евангелиста, в Венеции появился собор, который сгорел, якобы уничтожив и останки святого. Поговаривали, будто три человека знали, где замуровано тело любимого покровителя, но по иронии судьбы все трое погибли.

Та базилика, что открывается взгляду сегодня, относится к XI веку и считается не первой церковной постройкой на этом месте. Ее хочется разглядывать с большой любовью: мощные порталы, колонны с каменными рисунками, сказочные купола, скульптуру «Тетрархи», сделанную из драгоценного порфира на углу сокровищницы, знаменитую Квадригу лошадей, некогда украшавших ипподром Константинополя, но привезенных в Светлейшую в качестве горделивого трофея.

Под сводами храма легко потеряться в окружении богатства и роскоши и понять, откуда пошло второе название – «Золотая базилика» – выплывающая миражем наследница благородных традиций Восточной Римской империи, которая упивалась мозаикой, духовностью и властью, а потому делала места культа божественными от пола до потолка. Кстати, полы базилики Сан-Марко – настоящее произведение искусства.

Словно яркий восточный ковер они украшены геометрическими узорами, причудливыми стилизованными изображениями птиц и животных. На них обращал внимание и маэстро Игорь Стравинский, любуясь павлинами, представленными во всей красе с раскрытыми хвостами прямо под ногами.

В глубине скрывается главное богатство Сан-Марко – золотой алтарь X века, изготовленный на заказ лучшими мастерами Константинополя. Тот самый, в подлинность которого из-за его неземной красоты не верил французский император Наполеон Бонапарт. Возможно, так проявилось заступничество Евангелиста за свой дом и свою базилику.

А что с мощами святого Марка? Их обрели по молитве дожа, епископов и простых венецианцев. Все преклонили колена, держали пост и просили только об одном. И вот во время мессы без постороннего участия откололась часть каменной кладки. Затем упала колонна, и молившимся стало видно отверстие, в котором появилась рука с перстнем. По храму разнеслись благоухание и радостные возгласы. Духовенство с почестями перенесло останки, а с начала XIX века и по сегодняшний день Евангелист благоговейно почивает в алтаре.

– Архитектура главного собора Венеции вдохновила Игоря Федоровича на создание духовной музыки – Canticum Sacrum ad honorem Santi Marci nominis, – дополняет Анастасия Козаченко-Стравинская. – Это большая композиция на латинский текст из Ветхого и Нового Завета, которая снабжена посвящением от самого композитора «Городу Венеции, во славу ее покровителя, благословенного Марка апостола». 12-тональное произведение было исполнено в самой базилике. Это событие неоценимого масштаба, ведь в Сан-Марко невозможно организовать какую-либо публичную демонстрацию, только религиозные мероприятия. Поэтому разрешение на проведение было получено лично от главы католической церкви папы римского Иоанна XXIII.

Canticum Sacrum – духовные искания композитора. Несмотря ни на что, он сохранил православную веру до конца жизни, даже пребывая большую часть времени вне родины. В основе произведения пять глав латинских текстов, пять звуковых пространств, как пять куполов и пять нефов базилики Сан-Марко. Ее архитектура словно стала главной героиней, задав тон всему. Музыку Игорь Федорович считал аналогией архитектуры, ее продолжением. Она строится, наслаивается одним на другое, организуя и наполняя собой пространство. Объекты зодчества, шедевры в камне и на улице Венеции, безусловно, влияли на музыканта, на каждом углу в необычной детали даря новую порцию вдохновения.

Он любил Венецию, любил Сан-Марко. И Canticum Sacrum, рожденный от этой любви к культуре и архитектуре, не мог впервые прозвучать где-либо еще. Ему суждено было увидеть свет исключительно под сводами легендарной базилики – молитвенном и эстетическом символе республики – 13 сентября 1956 года. Сам Игорь Федорович, конечно же, присутствовал на концерте, более того, дирижировал. Очень волновался. Гостей набралось около 3000 человек. Трансляция телевидения, внимание прессы. Премьера Canticum Sacrum стала поистине мировым событием, прославившим не только музыку и талант Игоря Стравинского, но и его любимую Венецию.

Приятно, что традиция исполнять в бывшей Республике Святого Марка произведения русского композитора продолжилась. После грандиозного Canticum Sacrum Венеция услышала «Плач пророка Иеремии» для солистов, смешанного хора и оркестра в знаменитой Скуоле Гранде-ди-Сан-Рокко в 1958-м. Двумя годами позже инструментальное переложение трех мадригалов «Монумент Джезуальдо» в Дворце дожей – роскошном дворце правителей на площади Сан-Марко, истинной квинтэссенции власти республики. И наконец, в 1967-м – «Совенок и кошечка», где герои плывут на лодке с мечтою о скором венчании. Эта романтическая история посвящена супруге музыкального гения, Вере. Талантливая актриса и художник, муза и вдохновительница творческих личностей, она успела побывать замужем четыре раза, в том числе за знаменитым живописцем и сценографом Сергеем Судейкиным. С ним барышня разорвала отношения ради любимого мужчины – Игоря Стравинского. Связать себя узами брака они смогли в 1940 году, то есть почти через два десятилетия после судьбоносного знакомства. Но внушительный срок ожидания меркнет рядом с пятидесятилетним юбилеем совместной жизни. Вера пережила любимого супруга на одиннадцать лет, но после смерти снова заняла место рядом с ним – в греческой части кладбища Сан-Микеле в Венеции.

Историю исполнения музыки гения в Светлейшей продолжил и его сын, пианист. Святослав Игоревич Сулима-Стравинский солировал на фортепьяно во время Биеннале, исполняя «Каприччо для фортепиано с оркестром», невидимо продолжая соединять отца с обожаемой им Серениссимой. Сейчас выступать связующим звеном между родом Стравинских и городом на воде выпало на долю Анастасии.

– Я неоднократно бывала в местах, связанных с моим родственником, – делится девушка. – Но ближе всего мне район Дорсодуро, где сейчас живет моя семья. Это совсем рядом с церковью Санта-Мария-делла-Салюте, а вокруг нее множество интересного. Например, набережная Неисцелимых – место, так или иначе родное для каждого выходца из СССР, прославленное лауреатом Нобелевской премии по литературе Иосифом Бродским.

Люблю набережную Дзаттаре. У меня ощущение, что и Игорь Федорович был не прочь скоротать на ней время. Еще бы! Всегда солнечно, тепло, роскошные закаты, прекрасный вид на канал и остров Джудекка. Здесь приятно сидеть, словно на витрине, греясь под лучами и щуря глаза. Наблюдать за прохожими, общаться с людьми. Живя в этой части города, ты со временем неизбежно узнаешь всех: барменов, продавцов, соседей, завсегдатаев заведений, просто тех, кто ежедневно совершает променад или бежит по своим делам.

С моим мужем венецианцем Николой просто невозможно спокойно пройти хотя бы несколько метров: постоянные приветствия и разговоры. Такая открытость и взаимосвязь венецианцев очень воодушевляет. К слову, род мужа связан с островом Мурано и семьей Тозо – известными мастерами-стеклодувами, а тетя занималась не выдуванием, а дизайном изделий и делала это весьма успешно. Писатель Альберто Тозо Фей – наш дальний родственник. Он, как и мой супруг, никак не связан с историческим семейным стекольным ремеслом, оба нашли свой собственный путь, приносящий реализацию: Альберто – в писательстве, Никола – в продюсировании.

Что касается знаковой для Стравинских базилики Сан-Марко, то, конечно, я посещала ее несколько раз. Не скажу, что испытывала какие-то особенные эмоции от нахождения внутри. Да, интерьер красивый, богатый, это часть мировой культуры, шедевр зодчества, бесценное наследие. Но гораздо больше мне нравится фасад, открывающийся с площади.

Он всегда хорош, но особенно невероятен на закате, когда садящееся солнце золотом зажигает мозаики и дарит всполохи отблесков и отражений. Купола мягко окрашиваются в нежно-розовый, камень из серого становится оранжевым, и вся базилика преображается, словно на миг молодея и расцветая. Это меня вдохновляет.

Есть даже ощущение, что такой образ и атмосфера – лучшее ежедневное театральное действие, что на радость эстетам может создать Венеция – город, невероятно любимый творческими личностями, которые ответом на свою любовь неизменно получают вдохновение, окрыленность и посыл создавать шедевры.

11. Парфюм и парфюмерная династия

«Для меня – мерзлые водоросли: отчасти из-за звукоподражательных свойств самого названия, в котором сошлись растительный и подводный мир, отчасти из-за намека на неуместность и тайную подводную драму содержащегося в понятии. В некоторых стихиях опознаешь себя; к моменту втягивания этого запаха на ступенях stazione я уже давно был большим специалистом по неуемности и тайным драмам».

Иосиф Бродский

Вид на остров Сан-Джорджо-Маджоре

Чем пахнет Венеция? У каждого города свой парфюмерный букет, разлитый по улицам, подворотням, на площадях, вокзалах, в церквях и у массивных дверей старинных домов. Каждое поселение стремится опрыскать ступени и лестницы, оставить капли на крышах и балконах, монументах и скамьях.

Венеция, будучи первой парфюмерной столицей Европы, не может остаться в стороне от такого увлекательного развлечения. Она, словно жрица, спокойно и уверенно окропляет сады, набережные, колодцы и колонны, шершавые мраморные камни, скульптуры на фасадах, многочисленных львов и даже гондолы тонким ароматом, сплетенным из времени, влажности, восточных специй и собственной немеркнущей славы.

Для кого-то она неприветливая дама, с порога шокирующая удушающим смрадом с каналов, зловонной жарой, амбре урины в подворотнях и донимающим фимиамом у рыбных прилавков и дополняемой криками уличных торговцев и чаек.

Для кого-то припасает приятный соленый запах моря прямо у вокзала, свежего ветра, теплого камня и дерева, приправленных легкими оттенками пузырьков просекко и манящим ароматом только что приготовленных морепродуктов – особый соблазн на голодный желудок.

Как попасть в категорию счастливчиков и наслаждаться исключительно благовониями самого романтичного города на воде, не посоветует никто. Разве что парфюмеры – сыны и гордость Венеции, подарившие Серениссиме ароматную монополию, а заодно и статус главного европейского королевства духов задолго до того, как Франция примерила корону парфюмерной мекки мира.

– Для меня главный запах Венеции – это замерзшие водоросли. Удивительное сочетание холода и растительности, которое подметил еще Иосиф Бродский, – задумавшись, говорит Марко Видаль – парфюмер в четвертом поколении, венецианец, создатель знаменитого бренда The Merchant of Venice, названного в честь творения Уильяма Шекспира «Венецианский купец».

Пожалуй, найти большего специалиста в Светлейшей невозможно. Марко с детства ориентируется в запахах, знает их азбуку как свои пять пальцев, а любовь к созданию ароматов заложена в нем генетически.

– Семейный бизнес создал мой прадед более ста двадцати лет назад. Он приобрел два исторических производства – одно связано с мылом, другое – непосредственно с парфюмом, – делится Марко. – Родственник погрузился в дела, изучал рецептуру, особенности. По итальянской традиции он дал фирме свою фамилию – Видаль. Правда, со временем, название изменилось. Сейчас главенствует аббревиатура MaViVe (МаВиВе), что расшифровывается как Массимо Видаль Венеция – это имя моего отца.

Первый парфюмер династии достиг большого успеха: семейный бренд быстро стал знаменит на территории родной страны, превратившись в безусловного лидера. В период с 1960-х до 1980-х годов прошлого столетия реклама продукции тут и там мелькала на итальянском телевидении. Особенной популярностью пользовалась пена для ванны – венецианец первым придумал ее и вывел на рынок, к радости капризных представительниц прекрасного пола. Впрочем, планировать развитие исключительно в пределах Италии не входило в планы амбициозных бизнесменов – их ждал весь мир.

– Мой папа сделал серьезный шаг: перевел фокус внимания на интернациональный уровень, – восхищается Видаль. – Сейчас продукция нашей семьи представлена в девяноста странах. Более того, он решил больше заниматься парфюмом, нежели мылом, шампунями, пенами и прочими банными принадлежностями. Это поддержали все. Хотя, стоит признаться, некие авантюры для нас не редкость, особенно если рассмотреть семейное древо.

Например, дед по линии матери – Кристиано Бароцци – во времена Второй мировой состоял в морских военных войсках и по долгу службы находился в городе Пула. Это венецианское владение в прошлом ныне относится к территории Хорватии.

Там случились два судьбоносных события: знакомство с девушкой, мгновенно укравшей его сердце, и арест подданными Германии.

Мужчину собирались перевозить в австрийскую тюрьму, но он, хорошо зная немецкий язык, освоенный во время учебы в Швейцарии, попросил напоследок о свидании с понравившейся молодой особой. Одному Богу известно, как бы развивались события дальше, но Кристиано при помощи любимой, приехавшей на встречу на велосипеде, удалось сбежать. Она прятала его, а затем помогла сделать документы для возвращения на родину. Конечно, пережив столь яркие приключения, пара больше не расставалась.

Эта смелая дама – бабушка Марко, во многом привившая внуку любовь к прекрасному, в частности к Светлейшей Республике Святого Евангелиста. Деда в живых юный Видаль не застал, хотя тот мог лично поведать о семье Бароцци – одном из тех легендарных родов, что исторически считаются основателями Венеции.

– Мое поведение совершенно не соответствовало образу утонченного принца и потомка тех, кому мы обязаны наличием этого прекрасного города. Ребенком я был очень активным, – смеясь, вспоминает Марко. – С шести лет уже самостоятельно ходил в школу без сопровождения, постоянно бегал, играл с друзьями. Жил в квартале Дорсодуро. Это сейчас он богемный, университетский, а тогда атмосфера была иная – более простая, народная.

Несмотря на происхождение, родители не досаждали этикетом или суровым сводом нерушимых правил. Конечно, определенное воспитание имело место. И дело не столько в фамилии Видаль или Бароцци. Кровь, что течет в жилах, связывает меня с Россией и императорским двором Романовых. Еще одна своеобразная семейная авантюра, случившаяся в XIX веке.

Один из предков матери Марко из уже упоминаемого рода Бароцци часто бывал в Петербурге. Его деятельность прямым образом связывала воедино искусство, Италию и Российскую империю – граф поставлял императорской семье ценные произведения. Однажды во время очередного путешествия он познакомился с юной и прекрасной баронессой Вон Кнорринг – дамой, состоявшей при царском дворе и находившейся в свите императрицы. Вспыхнули чувства, оказавшиеся взаимными, и дело дошло до бракосочетания. После свадьбы девушка переехала в Венецию, оставив Петербург и блеск императорских балов.

В семье до сих пор сохранилось ее украшение, дополняющее коллекцию рода. А также красавица добавила знатности статусом баронессы из далекой России. К сожалению, сейчас титулы ничего не значат и не дают ощутимых привилегий своим обладателям. Ну, разве только возможность время от времени испытывать гордость и вспоминать великосветскую историю предков.

– Почивать на лаврах известных родственников в XXI веке не имеет смысла, – признается Марко. – К тому же семейное дело по-настоящему меня захватывает. С тех пор как мне исполнилось четыре года, отец постепенно привлекал меня в парфюмерную сферу и приводил к себе на работу. Будучи маленьким, я играл с флаконами, нюхал, интересовался. Далее последовали выставки, другой масштаб. Вопрос, чем заниматься в жизни, даже не стоял. Однозначно парфюмерией!

Полноценно включиться в работу я смог в возрасте двадцати четырех лет. Причем сделал это очень успешно: когда я пришел в фирму, у нас резко выросли продажи. От молодых такого обычно не ожидают. Однако накопленный опыт и определенный талант со временем позволили превратиться в руководителя.

Что могу сказать? Сейчас мне сорок, из них уже шестнадцать я связан с семейным брендом. Время идет, а страсть не угасает. Ведь прелесть этой деятельности в том, что заскучать не получится. Идет постоянная стимуляция, конкуренция, соревнование. Сложный, но очень амбициозный, яркий труд с морем перспектив.

Неудивительно, что эти самые перспективы выводят проекты Марко и на культурные уровни. 2012 и 2013 годы ознаменовались созданием музея парфюма в Венеции, идею которого Видаль донес до мэрии и фонда городских музеев. После обсуждений и согласований было выбрано место для экспозиции – палаццо Мочениго, дом известного аристократического рода, где уже располагался музей костюмов.

– Ирония судьбы заключается в том, – не сдерживая улыбки, говорит Марко, – что именно в этом дворце существовала первая лаборатория моего прадеда Анджело. То есть в палаццо Мочениго, по сути, началась парфюмерная история моей семьи! И век спустя мне выпала честь продолжить ее созданием музея парфюмерии. Естественно, к работе мы подошли со всей ответственностью, серьезностью и особым душевным трепетом.

Конечно, на пути встречались трудности. Состояние здания оставляло желать лучшего, требовалась реконструкция и определенные вложения. К делу привлекли знаменитого сценографа – Пьера Луиджи Пицци, работавшего со многими знаковыми театрами мира, включая Большой и «Ковент-Гарден». Мастер, считающийся одним из лучших ныне живущих специалистов, создал прекрасную экспозицию, а сотрудничество между художником и наследником династии парфюмеров вылилось в ряд проектов и крепкую дружбу.

Работа над музеем, как рождение ребенка, заняла долгие девять месяцев. Однако помимо новой культурной и весьма долгожданной точки на карте города, сама фортуна принесла неожиданную идею – создание нового парфюмерного бренда, но не простого, а истинно венецианского, базирующегося на истории, древних рецептах и неповторимой эстетике города на воде. Название пришло само собой – «Венецианский купец», как знаменитое произведение Шекспира.

– Я считаю это детище уникальным. Ведь парфюм появился в результате сотрудничества в сфере искусства. С одной стороны, шел исторический поиск рецептов духов для музея. С другой – процесс создания линии, дизайна флаконов. Многие из них сделаны из муранского стекла. Венецианский бренд должен оставаться максимально венецианским, – уверен Марко. – К тому же не будем забывать, что именно Серениссима – первая парфюмерная столица Европы, сыгравшая свою роль в развитии ароматов в Старом Свете.

Однако тайна духов уводит еще в доисторические времена. Тонким искусством их создания обладали мудрые древние цивилизации. Загадочные египтяне и утонченные греки использовали ароматы и делали пахучие смеси. Особых высот достигла Византия, виртуозно смешавшая на своей территории культуры с разных концов света. Имело место влияние Рима, древней Эллады с ее философами, проявлявшими интерес к ботанике, блистательной египетской Александрии, и манящих арабских традиций, тонкой вязью оплетавших золотой купол Святой Софии. Именно арабы считаются прародителями прекрасного и деликатного искусства составления невесомых композиций из различных запахов.

Уже в V–VI веках после рождения Христа в Византии была зафиксирована первая корпорация, объединившая специалистов по составлению благовоний. Впрочем, страсть к ароматам и косметике испытывали даже представители правящих династий – императрица Зоя Порфирородная в XI веке вошла в историю не только как государыня, но и как вдохновенная парфюмер-косметолог.

«Одно только увлекало ее и поглощало все внимание: изменять природу ароматических веществ, приготовлять благовонные мази, изобретать и составлять одни смеси, переделывать другие», – писал в «Хронографии» Михаил Пселл. Привязанность воздалась Зое сторицей, ведь, по словам современников, даже достигнув семидесятилетнего возраста, дама цвела красотой юности и сохранила лицо без единой морщинки. Возможно, не случайно и название главной дороги, что вела к константинопольскому дворцу правителей Византии. Она называлась в честь столь любимой императрицей профессии, стоявшей на страже женской пригожести и привлекательности.

Однако под воздействием различных обстоятельств страсть к парфюмерии и новый ее центр перенеслись в туманную венецианскую лагуну, где озарили Средневековье бурным развитием.

Мастера, жонглирующие ароматами, в городе на воде зовутся мускьери из-за животного мускуса – основного компонента, использовавшегося в работе согласно старинной рецептуре. Изготавливали они также порошки, настойки, масла, мыло.

Но настоящий прорыв случился в эпоху Возрождения, когда этим специалистам удалось трансформировать основу парфюма и вместо привычного масла использовать спирт. Исторический шаг радикальным образом отразился на консервации жидких духов, ведь масло с эссенцией представляло сложность для сохранности, а новая технология позволяла осуществлять процесс надежно и легко. К тому же алкоголь давал возможность увеличивать производство, что мгновенно отразилось на доходах и экономике. В результате Венеция стала процветать. На столицу парфюмерии под крылом святого Марка с восхищением смотрели многие влиятельные города Италии: Феррара и герцоги д’Эсте, Милан и гордые Сфорца, Мантуя и ее правители Гонзага и даже знаменитый своим суровым и распутным нравом папа Родриго Борджиа из Рима.

– После расцвета часто случается упадок, – печально констатирует Марко Видаль. – Парфюмерная история моего города не стала исключением. Уже в XVIII и XIX столетиях масштабы стали весьма скромные, не идущие ни в какое сравнение с успехами главных домов Франции, Германии или Англии. Надеюсь, моя деятельность внесет свою лепту в развитие. Создавая новый бренд, я делал упор именно на его венецианскость. Выбирая основные мотивы и ингредиенты духов, вдохновлялся историей Серениссимы и ее главным козырем – экономическими связями. Собственно, не случайно слово «купец» фигурирует в названии.

Торговля значила для Светлейшей все. Это ее трамплин в роскошную жизнь, ключ, принесший процветание, образ бытия, объединивший страсть к богатству, желание наживы, стремление к новым землям и первенству. Гордая Серениссима бойко вела торговлю с заморскими странами и создала целую сеть путей, по которым в сопровождении военных галер передвигались диковинные и вожделенные грузы.

Ароматы коллекции «Венецианский купец» решено было посвятить этим средиземноморским водным караванам, способствовавшим баснословному обогащению Царицы Адриатики. Кропотливо изучались торговые пути и выделялись основные ингредиенты, наиболее полным образом их характеризующие. Далее выбранные элементы стали базой ароматов, дополненные подходящими нотами для идеального сочетания и легкой симфонии букета.

– Например, в Byzantium Saffron это драгоценная специя на вес золота – шафран, с давних пор считающийся одной из самых дорогих пряностей в истории. Экономическая дорога, что породила данный вид духов, как можно догадаться по названию, оказалась связана с Византией, – объясняет Марко. – Таким образом, в композициях первой коллекции, состоявшей из шести ароматов, есть ноты сандала, ладана, имбиря, корицы, мускатного ореха и прочих товаров, что транспортировались пять веков назад под венецианскими флагами.

В итоге мы пришли к интересной идее – все духи современные, но ряд компонентов идет прямиком из истории. А рождение запаха под названием «Роза Мочениго» достойно экранизации. Это все те же аристократы Мочениго, дом которых стал первой лабораторией моего прадеда, а сейчас принял у себя музей парфюма, к которому имею прямое отношение и я сам. Знаки судьбы, не иначе.

Необычную розу передал Марко Андреа ди Робилант – известный писатель, журналист, историк и потомок старинной династии Мочениго. За некоторое время до этого с аристократом связался эксперт-ботаник, обративший внимание на необычное дикорастущее растение внутри полузаброшенного парка на территории виллы некогда знатного венецианского рода. Интерес подтолкнул Андреа заняться поисками источников происхождения цветка, а через некоторое время он обнаружил дневник своего предка, поделившегося с ним через века увлекательной историей.

Одна дама из их рода в начале XIX столетия совершила путешествие в Париж, дабы навестить сына, проходившего в столице Франции свое обучение. По воле фортуны женщина познакомилась с супругой Наполеона – Жозефиной Бонапарт – и стала ее подругой. Возможно, сближению женщин способствовало общее увлечение – выращивание и селекция роз. К огромному счастью венецианской аристократки, возлюбленная императора подарила ей особый вид розы – сорт, соединяющий в себе разновидность киненсис и классическую французскую. Подарок уникальный, редкий и поистине королевский.

Мочениго привезла драгоценный цветок в Венецию и посадила его в том самом саду, где спустя многие годы на него обратил внимание пытливый взгляд ученого. Особой ценностью он назвал и тот факт, что роза постоянно произрастала на одной и той же, привычной ей на протяжении веков территории, что сделало растение уникальным с точки зрения ботаники.

Вдохновленный открытием писатель упомянул об этих событиях в своей книге «По следам потерянной розы», получившей признание в Европе и Америке. И его осенила мысль – почему бы не создать из подарка императрицы духи! К тому же среди его знакомых есть парфюмер в четвертом поколении.

– Я сказал своему другу, что история отличная, – признается Видаль. – Но ароматов розы множество. И не факт, что эта, пусть и редкая, удивительная с точки зрения истории и ботаники, может стать основой для парфюма. Как бы то ни было, я решил послушать запах вновь обнаруженной розы семейства Мочениго и отправил в сад своих маэстро.

Растение действительно оказалось неординарным и отличалось цветочно-фруктовым ароматом, несущим молодость и свежесть. Он напоминал нечто деликатно-приятное, среднее между розой и пионом. Марко и его коллеги решили создавать духи, получившие в результате невероятное признание. До сих пор «Розу Мочениго» обожают клиенты. Особенно приятно, что парфюм пришелся по нраву некоторым представителям европейских королевских семей. Возможно, они на интуитивном уровне почувствовали, что дело не только в цветке и красивой легенде, но и в том, что к духам приложила руку одна из самых известных императриц мира – мадам Бонапарт собственной персоной.

Этот необычный аромат – один из многочисленных в палитре Венеции, ювелирно отобранных республикой для услаждения своих гостей. Он, как светлая пастозная краска, соседствует с другими оттенками, иногда очаровывающими и приятными, иногда удивляющими и шокирующими органы чувств. Но Серениссима часто меняет их, словно карты на игральном столе, соответственно своему настроению. Собственно, так же часто меняет парфюм и Марко Видаль.

– Ароматы для себя я определяю исходя из момента, настроения, сезона, даже времени дня. Духи помогают ощущать себя определенным образом. Благодаря им легко можно произвести нужное впечатление на окружающих, создать восприятие о себе, – откровенничает Марко. – По сути, парфюм – это как одежда, его нужно менять, даже по несколько раз в день, если чувствуешь такое желание. Экспериментировать, не бояться новых, возможно, провокационных сочетаний. Например, я могу наряду с классическими ароматами, пряными или древесными, вдруг переключиться на экстремальные – запахи замши или копченостей. У меня, как и у Венеции, своя обильная коллекция.

Один из любимых запахов, что дарит этот город, – это сочетание холода и зелени, как я уже признавался. Аромат тех самых замороженных водорослей, накрывающий тебя прямо у вокзала Санта-Лучия, стоит только сойти с поезда и ступить на шаткую венецианскую землю. Сильный, уверенный, отдающий солью, морозом, лагуной и влажностью. Аромат, который отметил нобелевский лауреат по литературе Иосиф Бродский, автор знаменитой «Набережной неисцелимых», часто гостивший в Венеции, как истинный эстет, в зимние зябкие дни. Не знаю, удалось ли этому человеку до конца раскрыть душу Светлейшей, но ее аромат он раскусил совершенно точно.

12. Вино «Венисса»: когда один в поле воин

«Ничем не рисковать – занятие для человека, который ничего не стоит».

Питер Акройд

Бокал с золотым вином Венеции

Ее воды постоянно меняют цвет: то отливают небесно-голубым, то оттенками травы, то холодным зеленым, то грязно-сизым, то грифельно-серым. Лагуна Венеции – вещь в себе, мечтательный, молчаливый, суровый мир, главной ценностью которого выступает спокойствие и сдержанность во всем.

Ступая на борт общественного транспорта вапоретто и начиная движение к островам, не могу оторваться от открывающихся взгляду водных пейзажей. И хотя в большинстве своем мелькающие картинки похожи друг на друга, как родные сестры, магия, удерживающая внимание на незамысловатых видах, продолжает властвовать надо мной.

Темно-серые волны со светлой пеной, узкие полоски суши вдали, торчащие мрачные силуэты фарватеров, нависающие тяжелые облака через несколько минут разбавляются яркими домами в несколько этажей, длинными кирпичными стенами и обилием зелени и садов. Водный трамвайчик пришвартовывается к остановке, мощная дверь в виде загородки отодвигается, и для верности пассажирам громко оглашают остановку «Мадзобро, остров Мадзорбо». Обычно тут выходит очень мало людей, зачастую исключительно местные жители. Однако в этот раз я присоединюсь к их скромной компании, ведь Мадзорбо и есть место моего назначения.

Для многих одно название уже в новинку, тем не менее полупустой остров, соединенный с популярным среди туристов цветным Бурано пешеходным мостом, – одно из важнейших мест в истории становления Венеции. Вместе с некогда великим Торчелло, уже упомянутым Бурано, и группой исчезнувших в лагуне земель Мадзорбо стал тем местом, где великолепная история грандиозной республики обрела свое начало. А помимо политического и экономического процветания, территория славилась виноградниками и вином, пользующимся любовью влиятельных аристократов и венецианских дожей.

– Мы знали, что в эпоху Возрождения здесь имелись лозы, как и на других островах, например, Виньоле или Сан-Франческо-дель-Дезерто. Более того, давным-давно, в XII веке, даже на месте нынешней площади Сан-Марко рос виноградник, так что винная история Венеции достаточно серьезная и длительная, – поясняет мне Маттео Бизоль, винодел в двадцать первом поколении, представитель старейшей династии производителей просекко в Италии, нынешний директор бренда «Венисса».

Он родился в Вальдоббьядене – признанной столице игристого, где живет до сих пор вся его семья и он сам. Маттео высок, приятен внешностью, спокоен, по итальянским меркам весьма молод – всего тридцать четыре года, при этом уже с юности играет решающую роль в семейном бизнесе, насчитывающем ни много ни мало пять веков.

– Самое первое упоминание о нашей семье и производимом ею вине мы нашли в 1542 году. Конечно, это лишь констатация факта, – дополняет он. – Тогда работа велась следующим образом: были дворяне, владевшие землей, и люди, ее возделывавшие. В качестве платы за пользование ресурсами они отдавали собственникам половину урожая. Мои предки работали именно по такой схеме. Семья все эти столетия связана именно с Вальдоббьядене, где производят лучшее просекко в Италии. На мое становление очень повлиял данный факт, а еще дед, который занимал важнейший пост президента консорциума просекко. Его выбирали дважды, что говорит о бесспорном авторитете и профессионализме.

Я рос в такой обстановке и, конечно, достаточно рано начал дегустировать просекко, приобщаться к делу рода. Никто из родственников не оказывал давления, дескать, есть обязанность продолжать вековой бизнес, меня самого к этому нестерпимо тянуло: с восьми лет, мальчишкой, я появлялся в погребах, а лет в двенадцать уже пробовал вина и составлял о каждом свое мнение. Отца тогда невероятно удивляли мои комментарии: для ребенка подобный уровень сомелье, пусть даже со всей нашей генетической предрасположенностью, совершенно не типичен. У меня сейчас большая личная коллекция из пятисот вин, этакая библиотека. Периодически приглашаю друзей, и мы дегустируем что-то необычное. Интересно, что история повторяется. Мой сын Филиппо, которому сейчас всего четыре года, отличает вина по запаху и говорит, какое хорошее, а какое ему нравится меньше. Иногда он опускает палец в бокал с просекко и облизывает его. Я разрешаю подобную шалость, ведь чувствую: он пойдет по моим стопам.

Практически вся семья так или иначе связана с винами, но именно родитель Маттео – Джанлука Бизоль – стал тем человеком, что возродил виноделие в Венецианской лагуне. Удивительная история произошла два десятилетия назад, в 2002 году, на острове Торчелло.

– Отец очень любит бывать в лагуне. Весьма дорог ему и остров Торчелло. Он приезжает туда как сам для прогулок, посещения церквей с мозаиками, так и с друзьями или партнерами по бизнесу, если те просят показать Венецию, – рассказывает Маттео. – Я очень хорошо помню воодушевление папы тогда. Он вернулся домой радостный и сказал, что увидел в саду напротив базилики несколько лоз. Похоже, это легендарная венецианская «Дорона». Он не верил глазам! Ведь, с одной стороны, отец ранее их просто не замечал, хотя на Торчелло бывает регулярно. С другой – все знают, что виноделие Царицы Адриатики исчезло со временем, последний удар пришелся на самое крупное наводнение 1966 года, когда даже те единицы, что занимались производством, из-за разрушений просто опустили руки.

Прославленные виноградники видны и сейчас: они растут в ухоженном саду напротив старейшей базилики не только Торчелло, но и всей лагуны – величественной Санта-Мария-Ассунта VII века. Если приблизиться к ограде, то можно рассмотреть гротескные скульптуры, каменные вазы, аллеи, дорожки и то, что осталось от великолепной, до сих пор плодоносящей винодельческой истории Республики Святого Марка – лозы «Дорона». Именно это заметил пораженный Джанлука Бизоль. Он стоял около решетки сада, будучи не в состоянии отвести взгляд от нового открытия, до тех пор, пока владелица – синьора Николетта, – занимающаяся цветами, не заметила дотошного гостя и не уточнила, чем вызван интерес незнакомца. С того самого момента началось возрождение золотого вина, которое получило название «Венисса».

– Уже буквально на следующий день мы с отцом и проводником по лагуне сели в лодку и отправились на поиски виноградников. Папа был уверен, что раз он нашел лозы на Торчелло, то мы обязательно отыщем что-нибудь на разных островах, в частных садах и в забытых богом местах на окраинах, – вспоминает Маттео, перебиваемый громким звуком цикад. Мы сидим на просторной веранде изысканной остерии на острове Мадзорбо, где в данный момент, помимо большой энотеки, элегантных ресторанов, огородов, авторского отеля, заброшенной монастырской колокольни и бывших крепостных стен, растут стройными рядами спасенные лозы драгоценной «Дороны».

Мы знаем это сейчас, но тогда, в начале XXI века, охота на утерянное вино Венеции только началась, а ее результаты казались совершенно непредсказуемыми. Отец и сын Бизоль останавливались на островах, стучали в дома к местным жителям, окликали людей на улицах, заходили с вопросами в рестораны и бары. Любая информация на тему виноградников оценивалась на вес золота, а уж случайное обнаружение лоз воспринималось чудом, от которого у участников импровизированной экспедиции на глазах выступали слезы.

– Мы изучили от и до земли Сант-Эразмо, Виньоле, Мадзорбо, большую часть лагуны. Радовались, как дети, каждому обрывку истории, каждому найденному винограднику. Даже на Бурано в одном саду увидели несколько лоз, как у синьоры Николетты. В некоторых случаях просили отщипнуть частички, чтобы можно было пересадить и вырастить новые виноградники. В итоге мы обнаружили восемьдесят восемь штук. На первый взгляд цифра может показаться хорошим результатом, но на деле в масштабах производства это ничтожно мало. Если сравнить с природой, то «Дорона» – как редкое животное, практически погибшее и утерянное. Венецианский сорт винограда исчез, оставив образец, и нам предстояла долгая работа по выращиванию новых лоз, чтобы его воскресить. Отец был непреклонен – он решительно взялся за этот проект и не планировал отступать назад, чего бы он ему ни стоил. Имелось четкое понимание – работа займет годы, если не десятилетия, но мы чувствовали себя готовыми на подобные жертвы.

Далее решили обратиться к историческим фактам и воспоминаниям о вековом опыте по выращиванию винограда в лагуне. Для этого Джанлука попросил свою знакомую, историка Карлу Коко, изучить архивы и старинные документы. В результате погружения в прошлое выяснилось, что лоз в лагуне росло предостаточно: «Дорона» вольготно себя чувствовала и на островах, и в самой Венеции – как уже упоминалось, часть площади Святого Марка некогда была отдана под виноградарство. Однако после эпохального наводнения в 1966 году золотая «Дорона» фактически канула в Лету, а вместе с деградацией агрикультуры жизнь в лагуне постепенно замерла. Пока не появился амбициозный Бизоль, одержимый желаниями и идеями нового винного Ренессанса.

Он захотел воскресить не только «Дорону», но и все то, чем жили острова в древности. Природу, вино, рыбную ловлю – всю деятельность, связанную с землей и ее плодородием. В отличие от блистательной Венеции Мадзорбо и окрестности славились простотой и аскетичностью, искренностью и некоторой брутальной суровостью.

– Для задуманного дела требовалось много терпения, любви, смелости и упорства. – Маттео вздыхает и выдерживает паузу. – Тогда многие говорили, что мы сумасшедшие и из нашей идеи ничего не выйдет. Надо совсем потерять рассудок, чтобы принять решение делать качественное вино в Венецианской лагуне, где условия абсолютно неприемлемы. С научной точки зрения и чисто технически характеристика земли и солей действительно свидетельствует о том, что выращивание винограда здесь невозможно. Но он живет! Это героическая лоза, которая по всем правилам просто не должна была даже существовать.

Однако все те люди, изливающие на нас волны критики, не знали очевидного факта: на землях Торчелло, Мадзорбо и Бурано когда-то все же росли виноградники, а вино считалось отменным. У этой части лагуны совсем другая судьба в отличие от Венеции. Сейчас с Мадзорбо до Сан-Марко примерно двадцать-тридцать минут на моторной лодке, но в далеком прошлом в отсутствие технологий путь мог занять не менее четырех часов. Таким образом, большинство жителей преодолевало долгое расстояние в случае крайней необходимости и видело Венецию от силы раз за всю жизнь. Некоторые могли даже не иметь ни малейшего представления об ее истинном облике. Поэтому острова – отдельный мир, замкнутый, но прекрасный. И нам предстояло воссоздать его.

Конечно, первым делом Бизоль стал искать место для винодельни. Покидать лагуну запрещено, ведь «Дорона» – аутохтонная лоза, то есть истинная венецианка, привыкшая к капризному местному климату. Она может существовать только среди солей, топей и каналов. Она словно пуповиной связана с островами, их совместные отношения – симбиоз, отразившийся в ее затейливой ДНК. У золотой «Дороны» специфические характеристики, винограднику пришлось приспосабливаться веками к своей переменчивой матери – венецианской лагуне. А она то заливает наводнениями и погружает в тяжелые соли, то озаряет светом, отражающимся от ровных, словно зеркало, вод. Лоза привыкла к трудностям, связанным с постоянной борьбой за выживание. Произрастание среди холмов или в горной местности стало бы для нее непосильным в силу излишней простоты. А это лоза-королева, лоза-воительница.

Джанлука обратился за помощью к разным городским инстанциям, включая администрацию Венеции и региона Венето. В результате ему отвели участок на острове Мадзорбо, где остался бывший винный погреб Скарпаволо. Его владелец Роберто Чипрессо – один из первых энологов Италии – с энтузиазмом неотступно помогал становлению и новому рождению любимого венецианского вина. Подключались и фермеры с разных островов, помнящие дедовские советы относительно исчезающей, словно Атлантида, редкой лозы «Дорона».

Далее распределили работу. Часть виноградников осталась в садах своих владельцев, как, например, в случае с Николеттой на Торчелло. Работники семьи Бизоль ухаживают за ними, поддерживают, собирают урожай. Другая часть «Дороны» была высажена на полях Мадзорбо на территории бывшего монастыря Святой Ефимии. Его заброшенная колокольня удивительным образом дополняет пейзаж и возвышается над виноградниками. В данный момент общее количество лоз достигает четырех тысяч.

Итак, деятельность закипела. Первый сбор урожая пришелся на 2010 год. До этого шла долгая и ответственная работа по селекции, увеличению количества лоз, контролю их состояния. Потребовалось еще два года на то, чтобы создать вино и оценить результаты десятилетия, ведь именно столько времени прошло с того рокового момента, как Джанлука Бизоль увидел виноградники на Торчелло.

Результат в 2012-м превзошел все ожидания: вино получилось превосходным. Золотой товар требовал соответствующей упаковки, к тому же сама бутылка, форма, этикетка призваны напоминать о том, что ценители напитка имеют дело с истинно венецианским творением.

– Нам пришла интересная идея, – улыбается Маттео. – Объединить вино и ремесло Венеции. Подчеркнуть происхождение, историю, дать новый импульс традициям. Поэтому мы задействовали знаменитых стеклодувов острова Мурано: они закрепляют этикетки на бутылках в старинных печах на фабрике. Этикетка тоже под стать Вениссе – она золотая и делается из сусального золота, что отбивает своими руками последний золотильщик Венеции – Марино Менегаццо из мастерской Марио Берта Баттилоро. Более того, каждый выпуск вина сопровождает свой дизайн этикетки, они не повторяются ни под каким предлогом. На каждой таре обязательно есть порядковый номер и общий годовой тираж. Сейчас мы делаем две тысячи бутылок Вениссы за урожай, для этого отбираем лучший виноград «Дорона». Вместе с красными винами и еще одним белым «Венуза» получается десять тысяч. Это очень лимитированное производство, эксклюзивное в нашей сфере. При этом все продается только здесь, на острове Мадзорбо. Найти «Вениссу» в Венеции или где-либо еще невозможно, эта уникальность – наша позиция и выбор.

Маттео замолкает и просит помощников принести литровую бутылку. В моем бокале появляется ярко-оранжевый напиток, словно пропитанный сияющим солнцем и насыщенными закатами Венеции. Оказывается, это тот самый первый исторический урожай, вино, родившееся с пересаженных и выращенных лоз, потянувшихся к свету на острове Мадзорбо.

– Таких бутылок осталось всего несколько сотен. Я даю попробовать их крайне редко, если момент подходящий. Заодно сам изучаю вино и смотрю, как оно ведет себя с годами. Если честно, белые вина – а «Венисса» принадлежит именно к такому типу – не хранятся долго. Но в нашем случае потенциал у виноградника «Дорона» огромен. Я надеюсь, мы приблизимся к отметке в тридцать, а может, и сорок лет достойного хранения. Это уже будет не вино, а семейное достояние, наследство, инвестиция.

Время отлично влияет на производство. Например, виноград становится с годами все лучше и лучше, а тридцатилетняя лоза создает роскошное вино. Да, она плодоносит меньше, но, несмотря на это, по-настоящему великие вина рождены деревьями возрастом от тридцати-сорока лет. Другое дело, что экономически это невыгодно: гораздо интереснее с точки зрения дохода иметь больше винограда, а потому каждые три десятка лет лозы заменяются. Но «Венисса» – другое дело, в нашей семье иной подход. В Вальдоббьядене в хозяйстве есть даже экземпляры, насчитывающие сто лет, и это истинные сокровища.

Необычный оранжево-золотой цвет «Вениссы», уже успевшей стать одним из лучших белых вин мира и Италии, объясняется интересной технологией, некогда популярной в прошлом, но утерянной со временем. Белые вина традиционно делаются без кожуры, виноград собирается, отжимается сок, и получившийся продукт хранится в погребах, расположенных под землей или созданных рукотворным способом среди холмов. Но в Венеции ни того ни другого нет. Приходится искать способ адаптироваться к суровым условиям. В связи с этим один местный фермер вспомнил давний секрет хранения белого вина, использовавшийся в их семье.

В лагуне его создавали как красное, используя кожуру для сохранности и консервации – по такой технологии и работали в древности с белой «Дороной». После обнаружения этого способа в 2002 году техника (кстати, используемая также в Грузии) стала возвращаться в моду, а многие виноделы сделались ее поклонниками. Однако именно Бизоль одними из первых по необходимости прибегли к дедовскому способу для возрождения «Вениссы», параллельно задав новый тренд.

Впрочем, одним виноделием на Мадзорбо семья не ограничилась: с 2010 года на территории острова появились рестораны, один из них уже в 2012-м получил престижную звезду Мишлен. Затем выросла небольшая гостиница на пять номеров с рафинированной и камерной обстановкой. Их интерьер создала супруга Маттео – дизайнер Вероника. Любовь к Венеции, лагуне, гастрономии и вину они сделали своим девизом, притягивающим людей на этот благословенный край земли.

Поклонники «Вениссы» – актеры Брэдли Купер и Натали Портман, известный блогер-миллионник Кьяра Ферраньи, коллекционеры, закупающие бутылки каждого выпуска, ценители вина и гастрономии. Есть даже клиенты, прилетающие на частном самолете ради драгоценной «Вениссы», обеда в знаменитом ресторане и задумчивой прогулки на лодке среди серебристых вод между островами. Многие поклонники поддержали «Вениссу» и в ноябре 2019-го, когда «Дорона» снова оказалась на краю гибели из-за наводнения. Тогда любители вина покупали золотые бутылки, чтобы финансово поддержать любимую марку.

– Все шло очень хорошо до 2019 года, – вспоминает с горечью Маттео. – Тогда стихия снова стала угрозой для Венеции, и знаменитая «высокая вода» нанесла городу колоссальный ущерб. Наши виноградники затопило, наступил тяжелый момент истины: никто не знал, выживет ли лоза, ведь однажды именно наводнение стало причиной ее конца. С ноября, когда все произошло, до марта мы не имели представления, как чувствует себя виноградник. Такова специфика: все же это дерево, и только весной оно подает признаки жизни. Вся семья переживала колоссальный стресс, я не находил себе места, отец же был спокоен. Он с самого начала верил в себя, в успех, в «Дорону».

В итоге чутье не подвело, он в очередной раз оказался прав – урожай после трагических событий оказался лучший за всю историю! Это стало большим сюрпризом и огромной радостью. Попробовать это вино получится только в 2024 году, когда сможем вывести его в продажу. Мы на радостях даже достали историческую бутылку «Вениссы», чтобы отпраздновать этот третий, по сути, день ее рождения.

За два десятилетия Джанлука и Маттео Бизоль постоянно сталкивались с трудностями, однако увлечение общей идеей и их настрой неизменно отодвигали все преграды на второй план. Окружающие считали невозможным виноделие в лагуне. Но разве слово «невозможно» применимо к Венеции? С рациональной точки зрения по силам ли создать город среди воды? Не амбициозно ли породить империю вне материка, процветавшую тысячу лет и имевшую славу, не уступающую великой римской предшественнице? Сам факт наличия в лагуне Республики Святого Марка – вызов условиям, правилам, чужому мнению. Утверждение собственной силы, мощи, гениальности, уникального пути. Венецианцы смогли учесть все многочисленные недостатки и обратить их в неоспоримые достоинства, вызывавшие восхищение и преклонение у всего мира.

Венеция и лоза «Дорона» похожи. Благодаря суровым условиям они обе обрели характер, стали уникальными, единственными в мире. Пленяющими своей историей и щедро одаривающими счастьем и благами каждого, кто испытывает к ним любовь и преданность.

– Когда мы попробовали наше первое вино в 2012 году, не могли поверить в то, какой путь прошли, – Маттео говорит медленно и вдумчиво, его голос немного дрожит, но глаза сияют. – Я помню, отец тогда сказал: все сложности, повстречавшиеся на пути для того, чтобы создать вино «Венисса», оказались вознаграждены сполна результатом первой вендеммии[6]. Это было величайшее счастье, что он испытал в жизни, сравнимое с рождением детей. И я могу сказать, что чувствовал в тот момент большую гордость за свою семью, за себя, за всех тех людей, что приложили руку и сердце к этому процессу. Мы сумели вернуть Венеции и лагуне их идентичность.

Останавливаться на достигнутом не собираемся: в планах посадить новые виноградники, продолжать развивать местную агрикультуру и сельское хозяйство, расширять гостиницу, знакомить людей с лагуной и открывать ее прелести, занесенные в список наследия ЮНЕСКО. В конце концов, не зря в 2002 году у первой базилики Венеции произошла та знаменательная встреча, навсегда изменившая судьбы как минимум троих участников действия: моего отца, Венеции и золотой исчезающей лозы «Дорона», что обрела двадцать лет назад свою новую жизнь.

13. Казанова и гид-венецианец

«Тут гораздо легче обманывать и соблазнять, тем более что оба эти глагола означают одно и то же».

Тициано Скарпа

Лев – символ Евангелиста Марка

Настало время поговорить о самом ярком мужчине Венеции. Упоминания о его жизни и подвигах уже проскакивали на страницах и удивляли своей смелостью, но мятежный сын Светлейшей Республики Святого Марка определенно достоин большего внимания. Имя джентльмена прочно укоренилось в истории, да и сама Венеция без него немыслима.

Джакомо Казанова – авантюрист, соблазнитель, философ, мистик, музыкант, военный, религиозный деятель и вечно ищущая натура – представитель разгульного XVIII века, когда не существовало ничего недозволенного и осуждаемого.

Любимое, но капризное порождение Светлейшей, то триумфально поднимавшееся в высшие круги общества, то грандиозно и со скандалом опускавшееся до самых низов. Он никогда не знал покоя, предпочитая испытывать судьбу ежесекундно, каждый раз с азартом выставляя ей ультиматум – все или ничего. Он выигрывал и терпел поражения, но именно жажда впечатлений и горячий нрав подарили горделивому венецианцу, словно мантию с барского плеча, завидное место в истории.

– Некоторые из тех, кто приезжает в Венецию, думают, будто он и вовсе не существовал, – утверждает Марко – красивый, спортивный, эффектный пятидесятилетний мужчина с пронзительными голубыми глазами. – Или другая крайность: вся история Казановы сводится исключительно к завоеваниям женщин. Но это совершенно не так! Прежде всего Джакомо – колоссальный интеллект, ум, харизма, манеры, это разносторонний человек с морем интересов. Судить о нем только как о дамском угоднике – слишком однобоко и неверно. Есть смысл рассматривать Джакомо как личность прежде всего без привязки к любовным похождениям.

Марко Ригаттьери знает, о чем говорит. Этот коренной венецианец работает гидом. Родился и вырос в том же районе, что и Казанова, – в исторически престижном квартале Сан-Марко, рядом с площадью Санто-Стефано: там по специальным настилам любили совершать прогулки местные дворяне.

Джакомо появился на свет на улице, ныне носящей название Малипьеро, где на одном из домов красуется каменная табличка, свидетельствующая о данном факте. Однако какое именно здание стало первой обителью будущей знаменитости, неизвестно. Стоит сказать, место всегда манило творческих людей: здесь же рядом жил величайший художник республики Паоло Веронезе, располагались палаццо аристократов и выхоленные дома знати. Также локация явно способствовала приобретению популярности у противоположного пола.

– Когда мне было десять лет, скончался мой дед Марио по отцовской линии, – вспоминает Марко. – Я его очень уважаю, но плохо помню. Отложилось в памяти, что на похоронах было много женщин. Видимо, они все ему симпатизировали. Дед рано овдовел, но был хорош собой и продолжал активно жить даже в последние годы. Он родом из Эмилии-Романьи, приехал в Венецию до войны. Все остальные родственники – венецианцы, по маминой линии род восходит к аристократам с материковой части. Но дед лично для меня является примером. Он любил искусство, разбирался в культуре и даже открыл антикварный салон. В нем во время Второй мировой встречались партизаны, дед был в их числе и поддерживал движение.

Родители Марко тоже создали семейный бизнес – известный в городе магазин на площади Санто-Стефано, ныне закрытый, где на полках красовались дорогие и элегантные товары: серебро, фарфор, посуда, изделия из муранского стекла.

Ассортимент и качество по достоинству ценили клиенты, среди которых оказались королевские дома Европы и мировые знаменитости. Например, чета Кеннеди и короли Бельгии. Однажды на глазах у Марко, подрабатывавшего у родителей, гостями стали звездные Виктория и Дэвид Бекхэм – икона стиля и кумир молодежи, один из популярнейших футболистов за всю историю существования любимого в Италии вида спорта.

Прославленных людей со временем в жизни наследника семьи Ригаттьери стало много: представители знатных венецианских семей, актеры, певцы, режиссеры. Однажды он оказался гостем в одном венецианском палаццо вместе с легендарным создателем эротических фильмов Тинто Брассом – оба были приглашены смотреть регату из окон прекрасного дворца с видом на Большой канал и параллельно дискутировали о женской красоте.

Тогда режиссер обронил характерную для него фразу: «Венеция – такой город, где аристократы передвигаются на гондолах, а простолюдины ходят пешком. При этом аристократы, сидя в лодке, располагаются по уровню ниже простолюдинов, что находятся на набережных, и смотрят на них снизу вверх. Так удобно и подглядывать под юбки у женщин на мостах».

– Я периодически снимаюсь в кино и рекламе, лет пятнадцать состою в базе агентства, подбирающего моделей, – спокойно и без хвастовства заявляет Марко. – За это время успел принять участие в разных проектах, даже в каком-то русском фильме, название которого, к огромному сожалению, забыл. А вот несколько лет назад попал в рекламу Louis Vuitton, где участвовал феноменальный Дэвид Боуи. Незабываемый опыт! Однажды видел Николаса Кейджа, в первый день он был с охраной, а на следующий уже без нее. Это в очередной раз демонстрирует, что в Венеции все равны: богатые и бедные, знаменитости и обычные люди – все ходят по одним и тем же улицам, и так было всегда. Серениссима не терпит разделений.

Есть и любимчики. Особенно восхищаюсь Томом Крузом. Не так давно были съемки нового фильма в Венеции, где я присутствовал. Звезда стремилась создать определенную атмосферу, дружественные отношения между всеми собравшимися. В конце Том общался с каждым, кто был задействован, а узнав, что я экскурсовод, попросил номер телефона на будущее.

Это сейчас синьор Ригаттьери виртуозно дискутирует об архитектуре и живописи, одним взглядом способен оценить полотна великих творцов и раскрыть секреты скульптур на фасадах палаццо у каналов. Однако прежде чем найти дело по душе, Марко проделал большой путь. Частично он проходил по тем же тропам, что и его великий земляк Казанова.

Наш герой учился в школе на Фонтамента-делла-Скуола у Сан-Самуэле. На этом месте раньше располагался театр, где трудились родители Джакомо – танцор Гаэтано Казанова и актриса Мария-Джованна Фарусси, взявшая при поступлении в труппу псевдоним Дзанетта. Одноименный театр Сан-Самуэле находился под покровительством знатнейшего рода Гримани и считался одним из главных в Венеции. Тому есть подтверждение: для храма муз творил именитый автор «Слуги двух господ» Карло Гольдони. Маэстро лестно отзывался и о творческих способностях матери будущего великого авантюриста, называя ее талантливой дамой, достойной актерского поприща.

К слову, любовь к зрительным залам в Республике Святого Марка не знала границ: в XVIII веке во времена Казановы их насчитывалось четырнадцать на 140-тысячное население. Для сравнения достаточно вспомнить Париж того же времени, где людей проживало намного больше, а театров функционировало всего три. В зале, за исключением сцены, непременно царил полумрак, поэтому зрители приносили с собой свечи и держали их в руках, пока разворачивались театральные страсти, а действие подходило к кульминации. Приведенные факты уже способствуют пониманию истинных реалий и увлечений венецианцев.

Со временем культурное учреждение, где разгорелся роман между Гаэтано и Дзанеттой, разрушили, а на его месте появилась школа – та самая, где прошло детство Марко Ригаттьери.

– Фамилии одноклассников и тех, с кем я учился, тоже внушают уважение. Например, Кверини, – продолжает мой собеседник. – Тогда я не знал, что это одна из исторических и важных семей республики, и спокойно ходил в гости к ним в палаццо поиграть. А с Людовико Пизани – еще одним представителем старейшего аристократического рода – мы вместе получили штраф за езду на велосипеде, в Венеции это до сих пор под запретом.

Если продолжить тему Казановы, то я посетил все церкви города, включая Сан-Самуэле. Она в данный момент недействующая, иногда открывается, но исключительно под какие-то события. Храм с тысячелетней историей стал местом обручения родителей Джакомо, а через тринадцать месяцев на свет появился и он сам. Крестили Казанову все там же, в Сан-Самуэле.

Интересно, что он вернулся в храм, когда получил сан аббата, – стены знакомой с рождения церкви услышали первую, весьма успешную проповедь, которая произвела неизгладимое впечатление на прихожан. Его речь на тему строфы Горация настолько тронула умы верующих, что в чаше для подношений юный представитель духовенства обнаружил серьезное пожертвование – пятьдесят золотых цехинов и целый ворох восторженных записок. Помимо религии, Казанова изучал Аристотеля, небесную систему Птолемея, латынь и греческий. Это был человек большого ума и эрудиции, интеллектуал и эстет.

Удивительно, что я тоже имел опыт публичных чтений и выступал в качестве лектора при православном университете в Москве. Рассказывал о базилике Сан-Марко, ее шедеврах и культурных ценностях, а также о связи Византии, России и Венеции.

Наконец, мы оба учились в историческом Падуанском университете. Из биографии Казановы мы знаем, что он осваивал право. Я же – политологию, законы, но тоже сектор юриспруденции. Кстати, это сейчас помогает объяснять административную структуру республики туристам, приходящим на экскурсию.

Конечно, родители видели меня экономистом, в сфере бизнеса и управления, мечтали, что продолжу семейное дело и посвящу себя магазину, но тщетно. Несмотря на определенное давление, их сына увлекали лишь гуманитарные науки. При этом я ни дня не работал по специальности и, что странно, к искусству тогда совершенно не тянулся. Но мое формирование как гида сейчас намного серьезнее и глубже, чем политолога. Должен признаться, что больше всего я любил и ценил свою Венецию, именно когда жил и учился в Падуе, выбираясь домой на выходные.

При этом большую часть жизни и развлечений юный Марко проводил за пределами родного города. С одной стороны, в Венеции ему было скучно, с другой – многие жители прекрасно знали его родителей или были клиентами в их престижном салоне, а учитывая, что населенный пункт совсем небольшой, лишние разговоры и обсуждения молодому человеку были ни к чему. Уже в восемнадцать лет он получил права и приобрел машину, предпочитая встречаться с друзьями и девушками в других городах: Тревизо, Вероне, Падуе. В круговороте бурлящей жизни он и не представлял, что однажды судьба преподнесет ему большой сюрприз, подарив любовь к искусству во взрослом возрасте.

– Вы думаете, венецианцы хорошо знают культуру своего города? Ходят по музеям? Смотрят картины? Это не так, – парирует Марко. – Даже в школе в мое время подобных экскурсий не проводили, а молодежи тем более нет до этого дела. Да, я видел красоту вокруг себя, она сопровождает с детства. Каналы, вода, мосты – это обычный мир, и мне казалось чудом, что где-то есть машины и другая жизнь. Мир за пределами Венеции рисовался мифическим, манящим.

Но моя жизнь кардинальным образом изменилась, когда я сам по личной инициативе стал изучать историю, причем именно Венеции! Ведь что в школе, что в институте акцент ставили на Италию, а это абсолютно разные вещи. После окончания учебы в Падуе я работал в магазине у родителей, менял города, успел пожить в Милане, Риме, Швеции и Майами. В Америке озарило: «Марко, где ты родился, там и пригодишься. Нужно просто правильно жить. Если ты любишь машины и тусовки, то в Венеции нечего делать. Если ты выбираешь ее, то стоит изучать историю, искусство и связать работу с туризмом».

Конечно, я принялся грызть гранит науки. Понял, что даже прожив столько лет в прекрасном городе на воде, я его не знал, хотя обитал в центре. Есть районы и отдельные кварталы, куда ранее даже не ступал. Открыв таким образом Венецию, увидев ее другими глазами, я влюбился и стал истинным патриотом, а ведь большую часть жизни игнорировал величие Серениссимы. Мне некому было подсказать, как она прекрасна, ни в семье, ни в обществе это не принято. Работать экскурсоводом я смог бы только здесь, нигде больше.

При этом еще в восемнадцать лет появился интерес к опере – чисто венецианскому увлечению, это стало предтечей моего пути в искусство. Перед тем как идти в театр и слушать очередное произведение, я его изучал. Кстати, и данный факт роднит меня с Казановой. Правда, в отличие от этого человека я не владею никаким инструментом, просто являюсь ценителем великолепной музыки.

И действительно, еще в юные годы Джакомо выучился играть на скрипке и мог с полным правом работать в оркестре наравне с профессионалами. Играя с судьбой и оказавшись в очередной раз на дне под воздействием гордыни и азарта, лишившись денег и оставшись без средств к существованию, он вспомнил о давнем музыкальном таланте. При помощи аристократа Микеле Гримани, который, по слухам того времени, мог быть его истинным отцом, двадцатилетний Казанова занял должность оркестранта в театре «Сан-Самуэле», где когда-то встретились его родители.

Однако в обществе пошла волна осуждения и негодования, новоиспеченному музыканту припоминали его успехи проповедника, блестящую светскую жизнь и высочайшие круги, где еще недавно он имел честь вращаться. После всего этого работа в оркестровой яме, пусть даже и самого престижного театра Венеции, воспринималась разочаровывающим поражением. Впрочем, через какое-то время Казанова, горячо любимый фортуной, снова оказался на коне.

Однако я не раскрыла вам самого главного – для кого именно уже более десяти лет проводит экскурсии Марко. Наш диалог проходит на прекрасном русском языке, и именно жителей России и стран СНГ статный венецианец знакомит со своим любимым городом. Интерес к одному из самых сложных языков и русской культуре тоже имеет любопытную и давнюю историю:

– Была возможность и перспектива после падения «железного занавеса» продавать изделия из магазина родителей первым русским клиентам, тогда я принялся изучать алфавит. Даже думали открыть что-то в Москве, а для этого требуется еще больше: понимание языка, менталитета, культуры страны. Я полиглот и могу сказать, что ваш язык – очень сложный, но когда есть цель и страсть, все получается. Сейчас владею им на уровне С1, я шел к этому в том числе и для того, чтобы доказать самому себе, на что способен.

Идея с салоном не реализовалась, но это не сыграло большой роли. Потому что в 2004 году я с другом впервые поехал на Украину, чтобы посетить Крым, и был шокирован невероятно красивыми девушками, которых увидел на улице. Я не верил, что такие могут существовать в этом мире! С самого начала мои отношения складывались исключительно с иностранками, ведь итальянки невыносимы и излишне эмансипированы. То ли дело русские! Я до сих пор убежден, что эти женщины – самые красивые на планете.

Потом пришел черед посетить и Россию, она стала моим вторым домом. За годы удалось объехать многие города, куда даже не все русские добираются. Например, Элиста, столица Калмыкии. Я всегда чувствовал себя пионером и испытывал радость, открывая новые места. Особенно мне дорог Волгоград – оперным театром и первой большой любовью. Эта история длилась несколько лет, имела определенные перспективы, но все завершилось в один момент.

Конечно, видел Санкт-Петербург несколько раз, но мое сердце беспрекословно отдано Москве. Многие удивлены, что я предпочитаю именно ее, а не культурную столицу на Неве. Дело в том, что в Златоглавой есть все то, что отсутствует в Венеции. Это совершенно полярные и разные города, но один дополняет другой в моей душе.

В течение нескольких лет я нахожусь в России с ноября по февраль, это время низкого сезона в Венеции, когда работы совсем мало. Серениссима для меня – деятельность и спорт, в Москве же жизнь проходит иначе, но неизменно связана с театрами, искусством и красотой. Еще я слушаю Евангелие на русском языке в приложении, тема религии и духовного развития весьма интересует и занимает важную часть моей жизни. И тут снова вспоминается персонаж из Венеции – Джакомо Казанова.

Ведь помимо учебы в семинарии на острове Мурано, короткой и яркой карьеры аббата, он верил в Высшие силы. При этом интересовался сверхъестественным, утверждал, что владеет числовой таблицей, позволяющей предсказывать будущее. Хвастал, что имеет доступ к тайным знаниям и оккультизму, секретам реинкарнации и новых воплощений. Щеголяя шокирующими талантами, Казанова не догадывался, что со временем эти заявления сыграют против него, утянув в печально известную тюрьму под названием «свинцы» – пылающие от летнего жара котлы под крышей Дворца дожей.

Он стал единственным в истории пленником, сумевшим сбежать и обвести всех вокруг пальца. Но обмануть самого себя великому авантюристу не удалось: при всех скандалах с родным городом, непонимании и проблемах, создаваемых зачастую им же самим, Джакомо всегда после долгой разлуки мечтал о возвращении. Увидев мир, посетив самые роскошные города и страны, пресытившись всеми возможными развлечениями и увеселениями, каждый раз, как блудного сына, его тянуло к матери-Венеции. Вероятно, Казанова знал и любил ее больше всех женщин, встречавшихся на его пути.

– Ты любишь, если знаешь. Если не знаешь, то не можешь любить, – как вердикт выдает Марко. – Так было со мной, я искренне полюбил Венецию после долгого знакомства и погружения в ее величие, красоту и культуру, хотя до этого не понимал, с каким сокровищем имел дело столько лет.

Однако как ни люби Серениссиму, в ней печально жить. Все постепенно умирает, это понял еще Иосиф Бродский в 1990-е годы. Венецию чересчур используют, пытаясь выжать все соки, не замечая главной проблемы – люди уезжают. Тут дорогая жизнь, много неурядиц – то же наводнение доставляет неудобства. При этом я остаюсь здесь, моя жизнь и деятельность является вкладом в этот город, но всему есть предел: если ничего не изменится в лучшую сторону, то, когда перестану работать с туристами и проведу последнюю в своей жизни экскурсию, покину его.

Но даже будучи на расстоянии, не перестану восхищаться своей Родиной – Республикой Святого Евангелиста Марка, имя которого ношу. Она подарила миру величайшие шедевры, мировые жемчужины архитектуры, литературу, книгопечатание, музыку и блистательный пример, как гордо и царственно идти по жизни, словно лев, оставляя далеко позади завистников и конкурентов.

14. Бал дожа и женские тайны

«Из всех мужских страстей, будь то оружие или машины, я предпочитаю женщин».

Ринат Валиуллин

Костюм Венеции

Это женский город. Пол выдает утонченность, нега, благородная лень, любовь к украшательству и умение преподать себя. Королевская стать в зданиях, округлости Большого канала и арки мостов, капризные крики чаек по утрам – все дает понять, что перед нами дама. Не случайно и прозвище Царица Адриатики – словно великородная правительница, она ожидала восторженного восхищения собственной персоной и беспрекословного подчинения с первого взгляда.

Она до сих пор по щелчку пальцев меняет настроения и маски, словно капризная красавица на шумном балу. По привычке виртуозно соблазняет, деликатно кокетничает, ежедневно влюбляет в себя, формируя армии верных поклонников, хотя с веками остепенилась, обрела мудрость и умиротворенность.

Венеция умела не стесняться своих проявлений, идти за желаниями, пленять чувственностью, погружать в разврат, навсегда врезаться в память. Красота стала силой этого города, а его женщины, по мнению Генри Джеймса, стоили целого рая.

– Я очень горда быть венецианкой, – с огнем в глазах признается Антония Сауттер – эффектная леди, одетая в черный бархат с золотыми узорами, модельер, владелица ателье и создательница самого известного бала Венеции, что проходит во время карнавала, – «Бала дожа». Издательство Vanity Fair признало его самым утонченным, люксовым и роскошным событием в городе на воде.

– Женщины Светлейшей оставили свой яркий след в мировой истории, – продолжает с достоинством она. – Например, королева Кипра, Иерусалима и Армении великолепная Катерина Корнаро, имевшая титул «Дочери Венецианской республики» или «Дочери святого Марка». Девушка происходила из влиятельной семьи, славившейся дожами, торговцами, деятелями в разных сферах. Кроме прочего, семья будущей правительницы имела на Кипре экономические интересы в виде сахарных заводов, поставлявших драгоценную продукцию в родную Венецию и Европу. А внешность средиземноморской владычицы, пусть и приукрашенная, запечатлена кистью самого Тициана.

Или неподражаемая куртизанка-поэтесса Вероника Франко, демонстрировавшая высокий уровень культуры. Она поразила своей харизмой и женскими чарами короля Франции, в результате чего монарх оказал помощь венецианцам в противостоянии туркам. Эта женщина – полноправная хозяйка своей судьбы, умевшая мыслить, соблазнять, подать себя, гордившаяся собственным интеллектом и эрудицией.

Леди разбиралась в античной литературе, играла на музыкальных инструментах, водила дружбу с мыслителями, художниками, литераторами и влиятельными людьми своего времени. Ее портрет создал Тинторетто. Поговаривают, что великий живописец состоял в любовной связи с этой роскошной женщиной.

В целом куртизанки – достопримечательность и бренд Венеции, принесший ей немеркнущую славу на века. В XVI веке в городе их количество практически достигало внушительных двенадцати тысяч, в то время как аристократок насчитывалось три тысячи, а монашек – две с половиной.

Мекками любви становились не только бордели вопреки ожиданиям, но даже роскошная центральная площадь Сан-Марко. Французский путешественник XVII века уверяет, что мать могла привезти туда собственную дочь как на рынок и для удачи в ее личной жизни выставлять как товар. Перед заключением сделки и получением разрешения на пользование его можно было ощупать. Подобный подход традиционен: древнегреческий историк Геродот удивляется торгам за девушек, что были свойственны древним венетам. Ярмарки невест проводились и в более позднее время, за века формируя устойчивое правило: женщина на этих землях имела высокую стоимость и ценность. Это одна из неочевидных характеристик города страстных утех.

Однако особой, высшей кастой для получения удовольствия считались благородные куртизанки. Умные, утонченные женщины, по уровню превосходившие рядовую жрицу любви. Они богато одевались, умели увлечь не только телом и плотскими удовольствиями, но и содержательной беседой, разбирались в искусстве, поэзии, политике. Эти создания обладали влиянием, свободой, женственностью, индивидуальностью.

В некотором роде куртизанки помогали мужчинам поддерживать природную ориентацию на фоне все возрастающего распространения гомосексуализма в Европе. Проституткам на законодательном уровне полагалось выставлять оголенный бюст, высовываясь из окон. По этой причине некоторые мосты носят название ponte delle tette – мост Грудей.

Подобное зрелище не только возбуждало мужчин, но и обеспечивало законопослушных девушек столь желанными клиентами, ведь работницы сферы наслаждений исправно платили налоги. Учитывая количество дам древней профессии, что проживали в Светлейшей, вырученные средства, поступавшие в казну, можно было использовать во благо. Например, сооружались мощные корабли – еще один символ могущества Царицы Адриатики.

И если куртизанки по роду деятельности постоянно оказывались на виду, то представительницы прекрасного пола, относящиеся к патрицианским родам, большую часть жизни проводили вдали от посторонних глаз.

Их бытие может восприниматься достаточно ограниченным: аристократки выходили из дома в сопровождении слуг, посещали лишь некоторые события – на первый взгляд сущая золотая клетка. При этом венецианская женщина считалась полноправной владычицей в собственном доме, а в случае смерти отца или мужа наследовала внушительные состояния.

Если ее супруг обращался с ней недопустимо жестоким образом, это становилось достоянием общественности и всячески порицалось. И неспроста: хранительница очага приносила в семью жениха приданое – большие инвестиции и богатство, поступавшие в распоряжение счастливчика. Но не навсегда – в случае кончины мужчины венецианка получала все обратно в полной мере.

И какое бы место в социальной иерархии она ни занимала, чувственность всегда оставалась ее вторым именем. На слово придется поверить самому лорду Байрону, утверждавшему, что дамы в Венеции целуются лучше, чем где-либо. Женственность и чары местных последовательниц Эпикура превратились в легенду, манящую реальность, трофей, столь желанный мужчинами. Быть женщиной в столице Республики Святого Марка – достойная награда и большая ответственность.

– Я родилась в Венеции, – вспоминает Антония. – И с самого начала мой город стал в воображении волшебным местом, где оживают сказки. Уже тогда я чувствовала себя привилегированной, особенной. В этом заслуга мамы – истинной венецианки, ее любви, что она испытывала к этому необычному месту.

Это была женщина с живым умом и воображением. Она занималась моим воспитанием, но не через назидания, а увлекая захватывающими историями. Мама – большая любительница карнавала, она восторгалась костюмами. По ее мнению, это отличный способ выразить себя, проявить творческую, актерскую жилку.

К маскараду, обычно проходящему в феврале, мы начинали готовиться в сентябре. Однако выбор платья предстоял не только мне, но и моим друзьям. Нас всех ждало яркое шествие на площади Сан-Марко. Задумка и одновременно игра заключалась в этом.

Я засматривалась в журналах на роскошных королев, пластичных танцовщиц, великолепных благородных дам. Вторая часть карнавальной затеи состояла в интерпретации выбранной роли и костюма. Персонажа следовало сыграть, вывести его на улицы Венеции, дать ему новую жизнь на некоторое время.

Так, с возраста четырех-пяти лет я успела сменить море ролей! Выходила на главную площадь города как Мата Хари, Турандот, императрица Мария-Антуанетта, восточная чаровница Шахерезада. Этот волшебный опыт театра под открытым небом подарил мне многое.

Однако решающую роль в жизни синьоры Сауттер сыграло кино. Яркий опыт оказался связан с именем великого американского режиссера Стэнли Кубрика и его последним шедевром «С широко закрытыми глазами», где тоже немало сцен с чувственными удовольствиями.

– Я временно оставила творчество, которому научила меня мама, и посвятила себя учебе, – рассказывает Антония. – Изучала языки, даже работала начальником отдела экспорта на фабрике в Мурано. Но приняла решение оставить все это. Дело в том, что когда внутри тебя есть некая страсть, любовь и увлечение, глубоко трогающее сердце, то рано или поздно оно пробьет все преграды и зацветет. Так получилось и в моем случае.

Начала с крошечного магазинчика, где продавала расписанные мною маски и созданные изделия. Работала иной раз даже ночью, на помощь приходили подруги. А днем продавала творения и общалась с покупателями. Магазин явно обладал магическими свойствами: в него часто заглядывали интересные люди.

И вот однажды порог переступил некий мужчина. Он очень серьезно, внимательно и скрупулезно отбирал маски. На каждую требовался дубликат. Чтобы в случае, если маска испортится, ее возможно было заменить качественным повторением. Я на тот момент не представляла, что передо мной ассистент Стэнли Кубрика и он отбирает реквизит для фильма.

Представьте мое удивление, когда совершенно случайно спустя некоторое время на героях в ленте «С широко закрытыми глазами» я увидела маски из моего магазина!

Это поразило и воодушевило! Возникла гордость и благодарность, что таким образом я оказалась причастна к миру кино.

Однако магазин Антонии продолжал оставаться местом притяжения креативных личностей и еще не раз преподносил неожиданные подарки своей владелице. Однажды в него зашел Терри Джонс из шоу «Монти Пайтон», прибывший в Венецию снимать рекламный ролик для Британских авиалиний. Он был сражен обстановкой и аутентичным колоритом мастерской.

Ее очаровательной хозяйке Терри предложил поучаствовать в видео и записать несколько слов прямо в интерьере маленького уютного царства. В процессе мужчина поделился мыслями о новом большом проекте, который ему предстояло создать для английского BBC, о знаменитом Четвертом крестовом походе, ставшем знаковым для Республики Святого Марка.

Программа планировала показать события не только в историческом ключе, но и с элементами шоу, праздника со своими героями. Одна часть подразумевалась документальная и филологическая, вторая – в виде мистерии и сна. Конечно, для реализации подобной задачи в Венеции требовался свой, проверенный человек.

– Джонс спросил меня, могу ли я помочь. Найти режиссера, команду, специализирующихся на подобного рода мероприятиях, – мечтательно вспоминает Антония. – Я кивнула. Сама же всю ночь не спала и отлично помню каждую минуту. Словно видела себя рядом с прекрасным поездом мечты, понимая, что могу им воспользоваться, а могу и упустить. Это шанс, подаренной самой судьбой, но что делать, я не имела никакого понятия.

На следующий день вместо того, чтобы порекомендовать агентство и преспокойно уйти, сделала вид, что смогу все организовать самостоятельно. До сих пор не могу понять, откуда взялась та смелость? Ведь не было даже представления, за что браться. Успокаивало одно: проект о театре, костюмах и истории, а это стезя с детства, с тех самых карнавальных шествий, к которым готовила мама меня и моих маленьких друзей.

Первым делом начала с костюма слепого дожа Энрико Дандоло, затем в дело пошла сценография, создание механизмов для перемещения правителя, крестоносцев, кораблей. Очень помог мой драгоценный детский опыт. Безусловно, хоть решение и оказалось спонтанным, я весьма серьезно подошла к процессу и понимала возложенную ответственность.

Сейчас я часто говорю своей команде, состоящей из двухсот человек: нет ничего, что нельзя сделать. Никогда не существует проблемы, которую невозможно решить. Всегда есть выходы и способы. Часто они появляются и приходят в жизнь спонтанно, словно из воздуха. Важно уметь пользоваться моментом и ухватить возможности, не пуская все на самотек и не идя на поводу у страхов. К тому же сама команда, окружающие люди невероятно ценны, они уже являются большой помощью и ресурсом.

Тогда для фильма BBC я задействовала всех друзей-венецианцев. Гондольеры помогали с деревом для кораблей, подруги трудились над костюмами, иные даже специально приехали из-за границы. Но ни один человек не догадывался, для какого большого проекта он трудится. Это придавало нашим взаимоотношениям легкость, все воспринималось как некое развлечение. В тот момент я четко поняла, как на самом деле создается магия.

В конце съемок режиссер был невероятно доволен, он пожал руки актерам и работникам, обвел всех победоносным взглядом и прокричал: «Это же бал дожа!» С того момента и с той фразы в 1994 году все и началось.

Друзей и помощников настолько захватил процесс, что они спросили меня, когда мы сможем все повторить. С тех пор игра под названием «Бал дожа» – наша ежегодная деятельность. Когда просят объяснить, что это за мероприятие, я отвечаю, что это мой личный сон, мое дитя, моя жизнь и миссия, а также призвание для всех тех, кто с балом работает. Многие делают это уже не одно десятилетие.

Конечно, требуется изрядная доля вдохновения. Но ведь оно повсюду! Это гениальный миг, когда через расслабление и некую рассеянность концентрируешься на деталях. Иногда даже не понимая, для чего это нужно и к чему приведет. Подталкивает что угодно: камень, фриз, роспись, брошь, платье, свет, рефлекс, отблеск ткани, даже отдельная фраза. Это может изменить жизнь.

Вдохновение – это знать о существовании нескончаемых территорий для исследования, что запускается с впечатлившей тебя мелочи. От одной вещи рождается другая, так говорила моя мудрая мама, привившая в том числе женственность и понимание своего достоинства смолоду.

Кстати, как часто дамы задумываются об этом? Что значит быть женщиной? Это хорошо знали когда-то венецианки. Все представительницы прекрасного пола в душе королевы, колоссальная сила, идентичность и потенциал скрыты внутри у каждой.

Природа девы не имеет ничего общего с силой или доминированием. Быть женщиной – это стараться в любую минуту жизни вести себя как королева. Но не носить корону, задрав нос, а быть хозяйкой самой себе, полноправно управлять подаренной жизнью. Наш пол действительно в состоянии изменить мир, если вспомнит о своем прекрасном, поистине божественном свойстве.

– Венеция – тоже женщина. Она всегда великолепно держала себя, гордо несла в мир, чаруя силой, красотой, величием, хитростью. Держала интригу, оставалась непокорной и самовольной, в особенные моменты прибегая за помощью под крыло любимого святого Марка, – продолжает Антония. – Время идет, но годы над ней не властны: Светлейшая продолжает оставаться бесстыдно прекрасной.

Во время локдауна, когда на улицах гуляли одни венецианцы, все считали это идиллией и поначалу радовались, что схлынули лишние толпы. Мы словно снова почувствовали себя хозяевами в родном городе. С одной стороны, это приятное и давно забытое чувство, ничего подобного давно не приключалось в истории.

С другой стороны, наша Венеция – мировое сокровище и достояние. Запретно думать, будто она личная гостиная. Серениссима должна быть открыта миру, следует щедро ею делиться. Безусловно, стоит поработать над туристической политикой и привлекать более изысканных гостей, которым интересно не только селфи на площади Сан-Марко и быстрый забег по городу без понимания, где ты находишься, но и нечто большее – серьезное погружение во Вселенную под названием Венеция, главный козырь которой царское великолепие.

Красота не может существовать для единиц. Она действительно спасает мир, являясь истинной терапией для души и тела. И если красота Венеции способна менять человеческие жизни, переворачивать вверх дном внутренние миры, вызывать слезы на глазах и дрожь в коленях, то нам стоит встать на защиту этой хрупкой, но великолепной женщины – Царицы Адриатики – и добровольно сдаться в ее сладкий плен наслаждения, изящества и чувственности. Уяснив тем самым давнюю истину, доступную лишь некоторым, – сама Венеция, как настоящая королева и верховная правительница сердец, стоит даже больше целого рая.

15. Последний герой, отбивающий золото

«Венеция – это только безделушка, странная, очаровательная художественная безделушка, потускневшая, полуразрушенная, но гордая прекрасной гордостью, воспоминанием о своей древней славе».

Тициано Скарпа

Тициан. Король живописцев и живописец королей

Я с внутренним трепетом стою перед воротами дома Тициана Вечеллио, больше известного просто по имени, величайшего художника Венецианской республики. Творец жил в отдалении от центра и шума, в уединенном районе Каннареджо, где ничего не мешало создавать шедевры. Из окон мастер видел просторы лагуны, синеющие при хорошей погоде горы в дымке, а вода с серебристым отливом плескалась у самого входа. Парадный фасад и главная дверь в Венеции – всегда с воды, так принято в знатных палаццо. Это показатель статуса, а наличие гондолы в таком случае – и роскошь, и необходимость.

Когда-то здесь толпились почетные гости: заказать картину у Тициана считалось весьма престижным и дорогостоящим делом. Среди клиентов мастера были аристократы, кардиналы, папы римские и даже император.

Тициан не просто гений, это титан живописи, неизменный и восхваляемый авторитет, вольготно расположившийся на венецианском Олимпе. Король живописцев и живописец королей. Он оказал на искусство не меньшее влияние, чем Микеланджело или Рафаэль, Леонардо или Брунеллески, в связи с чем гордо дополняет золотую галерею гениев эпохи Возрождения. Он первый художник Венецианской республики, прожил почти век, за который создал множество великолепных полотен, радующих глаза любителей искусства в музеях, галереях, на выставках, под сводами церквей Серениссимы и в роскошных скуолах. Все создавалось здесь, в большом дворце с мастерской, где волны бились о каменные ступени.

Но с XVI века многое изменилось. Устойчивые улицы заняли место зыбких каналов, появилась набережная для променадов Фондамента Нове, выстроились ряды палаццо, заслоняющие дорогой сердцу вид. Теперь из окон не разглядеть ни зелено-голубую лагуну, ни горную гряду на горизонте – разве что соседние дома. Да и подступающих вод у парадного входа как не бывало.

Дом изменился, но узнаваемый профиль корифея живописи даже через века напоминает, кто здесь хозяин, а табличка с именем у двора с колодцем развеивает последние сомнения – «Здесь жил и скончался Тициан Вечеллио в 1576 году».

Однако посетить дворец нельзя. Тут обитают и работают люди, и нет ни одной комнаты, отведенной под музей некогда знаменитого владельца. Перед темными дверьми тяжелого портала, не отводя взгляда от профиля Вечеллио, я загадываю желание посетить палаццо во что бы то ни стало.

Удивительно, но ровно через два дня оно сбывается. Похоже, старик Тициан оказался благосклонен к влюбленной в Венецию иностранке, и не случайно – гений живописи слыл любвеобильным мужчиной с арсеналом любовных историй. Он крутил романы с натурщицами, посещал куртизанок и всячески ценил женскую красоту. Галантность маэстро и незримая симпатия обернулись знакомством с представителем исчезающей профессии, последним ремесленником города, что отбивает золото. Его мастерская как раз располагается в доме художника.

– В Венеции я последний, – говорит шестидесятисемилетний Марино Менегаццо. – Больше никого не осталось. Я в профессии уже сорок пять лет, и работа – моя страсть. Возможно, на мне все закончится, продолжать некому. Это печально, ведь именно Республика Святого Марка стала первой в Европе, где начали создавать листовое сусальное золото.

Однако если копнуть глубже в историю, то драгоценные следы мы обнаружим в глубокой древности. Например, в египетской культуре, обильно украшавшей предметы культа искрящимся металлом. Египтяне аккуратно отбивали золото на папирусной бумаге, чтобы потом перенести его листы на саркофаги, украшения, утварь и предметы быта. Оно церемониально сопровождало мертвых в загадочный загробный мир и своим светом, достойным солнца, дарило радость живым, имеющим высокий социальный статус.

Любовь к золоту испытывали инки и греки, троянцы и римляне. Но особым трепетом перед желтым металлом отличалась Византия, через переливающиеся фоны своих икон и мозаик отражавшая вечность, духовность и божественность.

Именно из Византии в начале XI века ремесло по отбиванию и созданию листов сусального золота вместе с искусством мозаики пришло в Венецию. Под крылом льва Евангелиста Марка республика практически два столетия жадно и уверенно держала монополию, оставаясь единственным местом в Европе, создававшим драгоценный товар. С начала XIII века золотая лихорадка по производству сусальных листов широкой безудержной волной растеклась по Старому Свету, чтобы покрыть блеском рамы и картины, мебель и декор, церкви, дворцы и общественные здания Европы.

– Сейчас звучит странно, но когда-то в Венеции эта профессия считалась престижной, – делится Марино. – В республике кипела жизнь, а золото нужно было и лично аристократам для украшения своих палаццо, и городу для впечатляющего облика, поражающего воображение приезжих.

Божественная роскошь невероятно подходила Венеции по характеру, она стала ее синонимом. В XVIII веке, когда достигли пика развлечения, наслаждения, кутежи, пикантные маскарады, желание произвести впечатление, видимое богатство и неслыханные празднества, в городе насчитывалось три сотни ремесленников, занимающихся золотом. При этом у каждой мастерской отбоя не было от заказов. За три века картина радикально изменилась: остался всего один мастер – Марино Менегаццо.

Это крепкий мужчина с невероятно живыми глазами, в которых, несмотря на приближение к восьмому десятку, продолжает полыхать задорный юношеский огонь. Искра и улыбка появляются, стоит ему заговорить о ремесле или Венеции. Даже если это не самые радостные разговоры о прошлом и будущем.

– По правде сказать, золотильщики вообще исчезли из Венеции на какое-то время, – рассказывает он. – А нужный материал для работ заказывали из Флоренции. Но в 1926 году родственники моей жены Сабрины решили воскресить производство в городе на воде. Они открыли мастерскую в доме Тициана, где каким-то чудом, не являясь его потомками, владели частью палаццо. С тех пор мы здесь, всей семьей продолжаем наше «золотое» дело – истинное ремесло Светлейшей.

Патриотичность и любовь к городу неудивительна, ведь Марино – венецианец. Он появился на свет на острове Джудекка, а в юности изучал металлургию, думая связать свою жизнь со сферой металлов. Будущую красавицу супругу Менегаццо приметил в компании друзей, но поженились молодые люди не сразу, Сабрине предстояло сначала закончить учебу.

– Когда мы познакомились, у него уже была девушка, – хитро улыбается Сабрина – коренная венецианка, родившаяся в престижном квартале Сан-Поло. – Но достаточно быстро Марино порвал с ней, и мы стали встречаться. Я тогда жила в Местре, куда переехала в пятилетнем возрасте. Мой отец – Марио Берта Баттилоро, в честь которого и называется наша мастерская, – плохо переносил влажность, это сказывалось на здоровье. Нам пришлось переместиться на материк, где его самочувствие улучшилось и он смог продолжить творить.

Марио – отец Сабрины – невероятно горел своим делом и отбивал золото так же, как и его предки, решившие возродить утерянную главу из истории Венеции. Без лишних ожиданий он предложил жениху дочери Марино попробовать свои силы. Марио знал, что юноша в тот момент как раз ищет подработку.

– Мне тогда было двадцать два года, – вспоминает Марино. – Я подумал, а почему бы не попробовать. Втянулся мгновенно. Мне понравилось держать молоток, отбивать золото, видеть результат. Я остался тут, потому что понял – это страсть и любовь. И не только к жене, а к делу. Есть один секрет: либо ты чувствуешь работу, она становится частью жизни и ты начинаешь искренне любить свою деятельность, либо рано или поздно от всего откажешься, догонит скука и усталость. Истинно твое никогда не надоест.

Несколько лет Марио и Марино проработали вместе, подключилась к семейному бизнесу и Сабрина. В те годы мастерскую было не узнать: в комнатах с темными потолками, деревянной отделкой и окнами, выходящими во двор, трудилось много людей. Приходили на стажировку ученики, повсюду разлетались и скапливались в углах кусочки золота, стоял типичный для итальянцев шум и творческий беспорядок, а в коридорах шли оживленные разговоры.

Люди пробегали мимо созданной в начале XX века фрески с изображением Тициана, незримо приветствуя великого творца, скользили по мраморному красно-белому полу времен Возрождения, сновали по лестнице с коваными перилами, отделанными сусальным золотом. Возможно, многие даже не догадывались, что эта лестница помнит самого Тициана, а его шаги навечно впечатаны в холодный камень ступеней. Работа двигалась полным ходом, как много веков назад при их великом предшественнике – короле живописцев и живописце королей.

– Дедушка заправлял делами и много работал, хотя в те годы сталкивался с большим количеством трудностей, – рассказывают о Марио Берта Баттилоро сестры-близнецы Элеонора и Сара. Это дочери Марино и Сабрины, обаятельные блондинки с голливудскими улыбками. – При этом время для отдыха он всегда находил. В мастерской имелась специально оборудованная зона со шторкой, где стоял пляжный шезлонг. После еды дед устраивал себе тихий час, пока мама и папа работали. Через какое-то время из-за занавески доносился храп. Обычно во время обеда работники отсутствовали, и для нас это был условный сигнал: бежать к столам играть с инструментами, пока никто не видит.

Девочки с десятилетнего возраста – частые гостьи мастерской. Они залезали на тумбу рядом со столом и с детским любопытством наблюдали за методичной деятельностью мастеров. Например, за тем, как неровные золотые пластины при помощи резки обретают четкий край и идеальную квадратную форму. Приспособления казались волшебными, способными совершить чудеса в любых руках. Неудивительно, что близняшки с особым рвением тренировались на листах бумаги в создании точно таких же ровных квадратов, пока персонал отсутствовал, а дедушка безмятежно храпел. Они тогда понятия не имели, что лист бумаги намного толще золота, а подобные игры портят инструменты, затупляя их.

Ревниво относиться к процессу девушки стали с возрастом, когда родители начали поручать им первые серьезные задания. Любовь к этой деятельности, генетически взращенная предыдущими поколениями, не заставила себя ждать: обе наследницы втянулись в семейное дело.

Сейчас они вчетвером делают всю работу, равномерно распределяя этапы. Сначала золото нужно нагреть, чтобы оно стало жидким, затем придать форму и поместить в машину: она растягивает, раскатывает, превращает материал в длинную ленту. В результате металл становится тонким, как бумага. Эту часть периодически берет на себя Сара.

Затем золото разрезают на равные детали по два сантиметра и подвергают при помощи специальной машины-робота первому процессу отбивки, в результате которой диаметр каждой пластинки приближается к 10 сантиметрам. Их снова нужно разрезать на четыре части, проложить специальными материалами и отправить на финальную отбивку к Марино. Он берет в руки тяжелый молоток весом 8 килограммов и начинает энергично, методично и звучно орудовать инструментом, запуская гулкое эхо по комнате. Минимально необходимое время для отбивки – 45 минут, максимальное достигает двух часов.

Когда смотришь на маэстро, складывается обманчивое впечатление, будто дело это простое, не требующее дюжей физической силы и самодисциплины. Подобные мысли будут витать до той поры, пока вы не предпримете попытку поднять молоток. Рядовым девушкам это не под силу. Кстати, это одна из причин, почему дело Марино обречено на забвение – дочки Элеонора и Сара в силу женской природы и слабости не могут продолжить дело отца, их мужья совершенно равнодушны к семейному ремеслу, а внуков нет.

– В Европе я тоже последний, насколько мне известно, – сокрушается Марино Менегаццо. – Или один из них точно. Есть мастер в Толедо, я смотрел видео, как он отбивает золото. Оценив движения, я понял, что на создание двадцати книжек с листами сусального золота он тратит три недели, а это очень долго. Плюс ремесленник использует бумагу, не производящуюся уже лет сорок. Так что работает ли он сейчас, большой вопрос. В Австрии тоже есть коллега, и его движения я изучил. Могу сказать, что если он отбивает действительно так, как показано в видео, то уже давно имеет проблемы со спиной в виде горба. С таким дефектом вряд ли можно что-либо делать.

Завершающий этап – резку золота – выполняют все по очереди. Тот из членов семьи, кто свободен в данный момент. Особенно любит эту деятельность Элеонора, она вспоминает их с сестрой детские игры, когда девочки в шутку орудовали теми же резаками, кромсая в клочья бумагу. Сейчас же она с придыханием аккуратно и быстро берет тонюсенький пласт сусального золота, уверенным жестом при помощи инструментов придает ему ровную квадратную форму, а после вкладывает между разделительными листами в книжку. Обычно в ней набирается максимум тридцать пять пластинок, из одного грамма золота получается в среднем пятьдесят штук. Деятельность эта успокаивающая и гармонизирующая, к тому же Элеонора преследует корыстную цель для собственной красоты и привлекательности, ведь золото благотворно влияет на кожу и поддерживает молодость.

Ценный металл давно и успешно применяется в косметологии, а маски из блестящих сусальных листов мастерской Марио Берта Баттилоро используют в уходе спа-кабинеты в ряде пятизвездочных отелей Венеции. Чтобы убедиться в благотворном эффекте, достаточно посмотреть на внешность шестидесятитрехлетней Сабрины и ее тридцативосьмилетних дочек – женщины ежедневно работают с золотом, в результате чего их кожа ровная, гладкая и молодая, а морщины или акне отсутствуют.

Однако больше всего семья Марино Менегаццо гордится своим портфолио и объектами, где использовали золото их производства. Это знаменитый ангел на башне Святого Марка на главной площади Венеции, Крест и корона в священном для католиков сантуарии в Лурде во Франции, статуя Мадонны на шпиле миланского Дуомо, вывески баров, частные объекты в домах в виде стен и декора мебели.

Мастерская, носящая имя Марио Берта Баттилоро, – главный поставщик золота для мозаик старинной и всемирно известной венецианской фабрики Орсони, украшавшей базилику Святого Марка в родном городе, собор Саграда Фамилия в Барселоне, Парижскую Оперу и Сакре-Кер, базилику Святого Петра в Ватикане, галерею Виктора Эммануила II в Милане, Президентский дворец в Грузии и кафедральный собор Святой Софии в Киеве. Список мест с мозаикой Орсони можно растянуть на несколько страниц.

Еще одна истинно венецианская коллаборация золотильщиков связана с «Венисса» – спасенным историческим вином лагуны, о котором я рассказывала ранее.

Несмотря на внушительный список, ремесленники в данный момент находятся в сложной ситуации, близкой к кризису. Администрация Венеции предпочитает приобретать для ремонта более дешевые материалы, не оказывая помощи и поддержки своим горожанам.

– Политикам это неинтересно. То, что ремесло исчезает, никого не волнует. Мы, мастера, не просим денег, мы просим дать работу, а работа в Венеции есть. Множество объектов ждет реставрации, начиная от позолоченных деталей часовой башни на площади Сан-Марко и площади Сан-Джакометто у Риальто, заканчивая дворцами. Мы неоднократно обращались к властям, но нас не слышат, – расстраивается Марино.

Волнует его и вопрос с учениками. Обычно позитивный и с чувством юмора, на этой теме Менегаццо становится поникшим и вялым. Еще бы – на протяжении десятилетий, что он работает, находились молодые люди, изъявлявшие желание обучаться профессии и приходившие на стажировку, но никто из ребят не сделал создание сусального золота делом жизни. Пока не нашлось человека, безусловно полюбившего старинное ремесло Светлейшей республики и готового продолжать историю, перевалившую за тысячелетие.

Готового поверить, что ручное производство вкупе с любовью и душой мастера сможет одолеть конкуренцию с машинами и способно стать экономически выгодным, нести прибыль. Если такого человека не будет, то ручная отбивка золота просто исчезнет, растворится, оставив яркий и грустный след в летописи города.

Впрочем, есть у Марино одна задумка – создать автомат, максимально повторяющий его движения, скорость, траекторию действий. По мере финансовых возможностей семья вкладывается в изготовление этого робота, надеясь удержать таким образом на плаву свое золотое дело. Есть еще одна мечта, и когда последний золотильщик говорит о ней, в его глазах снова начинают бушевать огонь и страсть.

– Я бы хотел проработать минимум до семидесяти двух лет, то есть до 2026 года. В то время должны совпасть сразу две важные даты – мое пятидесятилетие в трудовой деятельности и ровно сто лет с момента возникновения мастерской в 1926 году. Это тот план, на который я настраиваюсь. Конечно, мне понадобятся силы и вдохновение, но знаешь, – в этот момент Марино загадочно улыбается и поднимает глаза наверх, – мы же в доме Тициана! Его дух повсюду. Речь не о привидениях, а об атмосфере творчества, которая подпитывает тебя, особенно в процессе создания. Я это чувствую и надеюсь на его поддержку.

Однако конец жизни великого художника, что помнят эти вековые стены, выдался печальным. Любимый сын Орацио скончался на его глазах от чумы. Обожаемая дочь Лавиния тоже умерла раньше своего родителя. Почти на пять десятилетий Тициан пережил первую супругу – прекрасную Чечилию. Трагедии окутывали его, подступали ближе, заключая в душащие объятия горя, слез, смерти и болезней. Он проиграл, но как победитель. Вечеллио стал самым блистательным, «золотым» трофеем, ловко ухваченным коварной чумой. При этом творец работал до последней секунды и испустил дух лишь после того, как завершающий мазок лег на прощальную картину. По легенде, первого художника Венеции нашли мертвым с твердо зажатой кистью в руке – таково было его истинное служение искусству.

Тициан покоится ныне в церкви Санта-Мария-Глориоза-дей-Фрари, для которой создал великолепнейшие «Вознесение Богородицы» и «Мадонну Пезаро». Быть погребенным под ее сводами – воля самого гения.

Давайте верить, что и он, и его жилище окажутся благосклонны к последнему ремесленнику, отбивающему золото, – Марино Менегаццо. И с верой в лучшее устремимся через безлюдные улицы за вдохновением к Фондамента Нове, чтобы в кафе на набережной охватить взглядом лагуну и вид, некогда открывавшийся из окон короля живописцев и живописца королей.

16. Бурано, цвет и кружева

«Бурано вы увидите первым и запомните надолго, как всплеск ярких красок».

Джейн Моррис

Окно на острове Бурано

Болотистость, туман, холодный ветер. Отсутствие видимости, суровый характер лагуны. Протяженный горизонт, разбросанные островки и бескрайние водные просторы. Миллион переливов грязно-зеленого, коричневого и серого создали свое царство тоски по некогда великому прошлому, утонувшему много веков назад в северной части Венецианской лагуны.

Однако апатия и уныние улетят в один миг, даже если на гребне легких волн колышется густая дымка. Грустные чувства прогонит яркая палитра оттенков. Солнечные желтые и оранжевые, прохладные голубые и лиловые, нежные розовые, насыщенные красные, успокаивающие цвета первой зелени и темный изумрудный – все они окрашивают домики на Бурано, превращая остров рыбаков и кружевниц в королевство цвета, привлекающее туристов и фотографов со всего мира.

Благодаря своим позитивным расцветкам простецкий Бурано сумел ловко занять место необычной достопримечательности в лагуне, заманивая яркими картинками избалованных путешественников в столь долгий вояж на водном трамвайчике подальше от Венеции. А ведь решение о том, чтобы сделать жилища, которые так полюбились ныне туристам, разноцветными, пришло много лет назад из необходимости: рыбакам нужно было ориентироваться в непогоду, в отсутствие маяка и опознавательных знаков видеть родной остров сквозь дожди и серость в холодное время года.

– Белое или светлое здание в тумане издалека просто невозможно разглядеть, – рассказывает мне Сильвия из семьи Бон, что уже много веков связана с производством знаменитого кружева. – Поэтому пришлось выбирать что поярче, прямо вырви глаз, чтобы даже в самую страшную непогоду было заметно. Так рыбаки смогли ориентироваться и возвращаться домой, к своим женам. Многие из них как раз занимались кружевами и плели их, сидя прямо около дома в ожидании возвращения супругов. Поэтому ситуация, когда муж – рыбак, а жена – кружевница, для Бурано весьма типичная и имеет место чуть ли не в каждой семье.

Два столпа цветного острова – рыбная ловля и кружева – прослеживаются повсюду, куда ни посмотри. Тяжелые высокие сапоги, отмытые от тины и выставленные у входа, приспособления, мечтательно забытые на окне, сети, что сушатся на стенах, потертые лодки и лощеные рыбные рестораны, первыми получающие ценный улов от местных жителей, брутальные немногословные мужчины с обветренными лицами, молчаливо прогуливающиеся вдоль каналов. А рядом развеваются то тут, то там белоснежные кружева, напоминающие грубые сети для промысла, по легенде, породившие тончайшее мастерство Бурано, как великий Творец первую даму из мужского ребра.

Но женские руки добавили дочерям рыбацких сетей изящества, благородства и красоты. Превратили их в ценность, желанную всей Европой и ее великими гражданами. Буранские изделия красовались на одеждах королей и знати, аристократов и политиков. В начале XVII века кружево по праву заменяло собою драгоценности и именовалось не иначе как «венецианское золото».

Они могли радовать своих венценосных обладателей не только классическим белым или бежевым цветом, но и удивлять темной гаммой в виде сдержанного черного, подражать металлам на манер золота и серебра. Чем больше кружева имелось в образе, тем больший статус человек обретал в глазах общества: скромность не являлась добродетелью, особенно в экстравагантную эру барокко, а потому вычурность оказалась тождественна аристократизму и проявлению хорошего тона.

Тогда же такой атрибут одежды, как жабо кипенно-белого цвета, демонстрировал состоятельность и достоинства мужчины, подчеркивая его высокое происхождение. Драгоценное подтверждение зачастую изготавливалось из кружева и могло вылиться своему обладателю в заоблачную цену. При этом представители знати готовы были с радостью отдать внушительные средства, чтобы их одежды украшали тончайшие и невесомые буранские плетения, аналогичные тем, что покоились на плечах дожей, королей и сильных мира сего. Кружева заманчиво вводили в мир избранных, являясь символом элиты, власти и статуса. Отлично дополняли приданое богатых невест и наследство влиятельного рода.

Впрочем, даже без них венецианцы всегда любили выходить из дома нарядными, отдавая предпочтение сочным цветам: голубым, зеленым, белым, коричневым, но особенной любовью пользовался красный и его страстные оттенки. В костюме XVI века он считался личным цветом знати, а один характерный оттенок принадлежал персонально дожу.

Яркости цветов и их использованию способствовала и сама лагуна – есть версия, будто красильщики промывали ткани ее водами, содержащими особые микроорганизмы: они способствовали наилучшему закреплению красочного покрытия. В то же время мода на черный, столь дорогой итальянцам сейчас и некогда выбранный атрибутом аристократии, пришла в Республику Святого Марка в XVI веке. Монашеский цвет призывал отделиться от толпы не только внешне, но и внутренне. Но подчеркнуть статус буранским достоянием в виде кружева никогда не считалось излишним.

Те золотые времена расцвета канули в прошлое, но кружева никуда не исчезли: они продолжают украшать витрины, ими завешены цветные стены в переулках у магазинов, платья, салфетки и скатерти трепещут от дуновения ветерка, а зонтики из просвечивающейся ткани красуются на городской площади у наклоненной колокольни и каменного колодца, рядом с которым мальчишки гоняют мяч.

Время идет, а местные женщины все так же старательно склоняются над рукоделием, молча орудуя иглой и ниткой. Технология за века совершенно не изменилась, только качество сырья значительно улучшилось. Нити непременно используют разной толщины, чтобы материализовать задуманный рисунок, будь то классический узор, пейзаж с церковью, вид на Большой канал или воспроизведение знаменитого полотна.

Конечно, у ремесла имеется целая философия. Линии-стежки под названием барретте скрепляют части белоснежного дырчатого рисунка, как мосты Венеции соединяют воедино ее разрозненные части на островках. При этом одинаковые вещи, даже используя один и тот же шаблон, создать невозможно. Конвейерные копии и повторы исключены по причине ручного производства, когда каждая мастерица на волне вдохновения вносит в изделие что-то свое, по ходу работы дополняя элементы и следуя творческой импровизации.

Какие-то формы любовно повторяют архитектурные детали Светлейшей, а два светлых оттенка, словно взятые со стен венецианских палаццо – белый и бежевый, – традиционно главенствуют на протяжении всей истории. И хотя эпидемии чумы приостанавливали развитие и ослабляли Бурано до такой степени, что блокировали рыбацкий промысел и сакральный выход мужчин в море, но неизменно, как солнце на небосводе после грозы, остров и его кружево возвращались на утерянные высоты.

Современность тоже внесла коррективы, к сожалению, менее радужные – в настоящее время, по разным оценкам, чуть более тридцати человек на всем Бурано обладают нужным уровнем мастерства.

– На самом деле один человек не в состоянии ничего создать, – просвещает меня Сильвия. – Плетение – коллективный процесс. Его главное условие – наличие семи мастериц, ведь у каждой свой этап работы, который может сделать только она одна. Но всем им, конечно, в равной степени требуется терпение и страсть к делу.

Несмотря на то что производство кружева относится к эпохе Возрождения, обучением занимались монахини.

Это не означает, что женщины придумали технологию или явились создателями ремесла. Но именно служительницы культа стали делить процесс на разные фазы и способствовали формированию групп, которые, объединяясь, создавали целиковое изделие. Для чего?

С одной стороны, разделение способствовало защите секретов и надежному сохранению драгоценной кружевной тайны Бурано. С другой – монахини смотрели на характер подопечных им девочек и, исходя из наблюдений, доверяли работу, с которой они прекрасно справятся. Спокойным отдавали одно, аккуратным – другое, терпеливым – третье, а тем, кого природа наделила тонкими пальцами, – четвертое. Привычка держать ответ только за свою часть работы осталась и сейчас, хотя есть дамы, владеющие способностью освоить несколько этапов одновременно. Но историческое деление на семерых продолжает оставаться актуальным. И одна девушка, сделав свою часть, аккуратно снимает изделие со специальной подушки, чтобы передать эстафету в руки коллеге.

– Чтобы научиться делать кружево, потребуется от полугода до восьми месяцев, – продолжает Сильвия. – Но бывает, что просыпается большой интерес и все идет быстрее. Тут важно наблюдать за работой старшей мастерицы и учиться делать выводы, анализировать. Раньше ремесло передавалось от матери к дочери или жене сына, если девочки не рождались. Практически все дамы Бурано умели вязать кружево и, пока ждали мужей, кропотливо трудились. Хотя это не та работа, которой можно заниматься постоянно: из-за нагрузки на глаза, неестественного положения тела и опорной ноги рекомендуется посвящать деятельности максимум три-четыре часа в день. Это правило касается что молодых, что пожилых: все едино, льгот нет ни у кого.

Однако, к большому сожалению, новые кадры в старинную профессию практически не приходят: работа ответственная и долгая – на создание салфетки небольшого размера уходит не меньше трех месяцев. Быстрота и скорость – не конек Бурано. К тому же с финансовой точки зрения некогда элитное кружево в XXI веке совершенно не привлекает молодежь. Несмотря на высокую стоимость изделия, в итоге при продаже выручка делится на всех семерых мастериц-создательниц и выходит всего несколько сотен евро на человека. Такая нехитрая арифметика позволяет понять, по какой причине основная часть современных кружевниц исключительно пенсионного возраста. Они и временем располагают, и имеют финансовую надежду на пенсию от государства. Впрочем, социальный фактор общения тоже пожилым буранелли – жительницам Бурано – невероятно важен.

– Это синьора Анна – кузина мамы моего мужа, семья которого уже несколько веков производит кружева, конечно, по женской линии, – представляет мне свою семидесятитрехлетнюю родственницу Сильвия. Дама сидит с округлой подушкой, необходимой для работы, орудует нитью и иглой прямо в историческом магазине рода Бон под названием La Perla – «Жемчужина», что находится фактически на центральной площади острова. – Анна начала работать в восемь лет, а сейчас приходит к нам, чтобы побыть в компании, пока занимается рукоделием. Конечно, это полезно и тем, кто в магазин заходит, – они наблюдают подлинный процесс создания кружева под руководством местной женщины, которая посвятила целую жизнь и всю себя истинно буранскому ремеслу. К несчастью для профессии, у Анны родился сын, а не дочка, и даже его супруга не проявила желания заниматься кружевами. Получается, если у внуков не проснется интерес или у моей родственницы не появятся ученики, то по ее линии традиция окончательно прервется.

– Это грустно, – вздыхает синьора Анна, поднимая глаза от кружева и поправляя очки. – Если честно, я совсем не вижу будущего у нашего промысла. Ведь раньше была школа, куда ходили все девушки острова, и переживать о судьбе кружев не стоило. Учебное заведение основал граф Марчелло. Если присмотреться, то на здании напротив нашего магазина можно увидеть потертые буквы со словами scuola («школа» по-итальянски). Да, она была прямо здесь! Но уже в XX веке все пришлось закрыть по причине отсутствия желающих осваивать ремесло.

Мне-то ладно, вся жизнь почти прошла, но за главное дело Бурано обидно. Мы немного обеспокоены, потому что жителей мало – всего порядка двух тысяч человек, и все друг друга знают. У тебя в главе о Мурано говорится о стеклодуве Афро, мы его любим, ведь родители живут по соседству, а детство свое он пробегал на наших глазах. Конечно, все буранелли общаются, занимаются любимым делом. Помимо кружева, например, у меня это сад и готовка, я очень люблю творить что-то эдакое на кухне и выращивать цветы и растения.

Невероятно приятно, когда туристы фотографируют мой сад и обращают на него внимание. Очень хорошо отношусь к тому, что моя родина так любима путешественниками, даже в выходной, когда все забито людьми, они совершенно не раздражают. Для тех, кто родился на Бурано, подобный бум – большая удача, мы ведь живем благодаря этому и кормим свои семьи.

Текущее положение дел приносит островитянам блага, но за яркой и радостной ширмой раскрашенных цветных сказочных домиков, выставленной перед глазами чужаков, скрывается множество проблем. Знаменитое кружевное производство, несмотря на популярность, переживает глубокий кризис, масла в огонь подливают и китайцы, делающие некачественные подделки и продающие их под видом легендарных изделий, за которыми веками шла охота среди власть имущих.

Помощи от администрации Венеции, ассоциации ремесленников, даже государства жители Бурано дождаться не могут, поэтому все силы дружно бросаются на сотрудничество с организацией по защите культурного мирового наследия – ЮНЕСКО. Она – их последний крик о помощи.

– Мы неоднократно писали мэру города – никакого ответа, – констатирует Сильвия. – Все устали от этой безысходности, от факта, что власти нас не слышат и не понимают, что происходит. Уже сейчас кружевниц мало, а через пару десятков лет их останутся единицы. К тому же нет никакой гарантии, что дамы продолжат заниматься ремеслом, по разным причинам – от состояния здоровья до отсутствия желания. Поэтому мы надеемся на ЮНЕСКО. Там более серьезный подход, информационная поддержка, финансирование и надежная опора. Только это в состоянии спасти нас и наше дело. Какой смысл продолжать заниматься пусть и исторически важным ремеслом, если оно умирает и не приносит ничего, кроме головной боли и переживаний о том, как свести концы с концами?

Моя десятилетняя дочь Сюзанна проявляет к кружевам интерес, ей любопытно задавать вопросы, смотреть, как работает Анна и другие жительницы Бурано, когда они сидят около собственных жилищ. Ребенка восхищает скатерть, что хранится у нас в магазине наверху. Это по-настоящему семейное достояние! Она вытянутая, по размерам примерно три метра на метр, состоящая из сорока пяти разных частей и созданная в начале XX века нашими предками. На ее изготовление – подумать только – ушло порядка десяти лет. Самое старинное изделие нашей семьи, относящееся к XVII столетию, ее тоже завораживает и восхищает: у девочки начинают гореть глаза! Конечно, подобную страсть стоит поддерживать.

Мы с супругом искренне хотим, чтобы она продолжила дело семьи, как мамы, бабушки и прабабушки. Мечтаем о надежном светлом будущем не только для нашего чада, но и для дела жизни рода и, конечно, дорогого сердцу острова Бурано.

Ведь при всей его красоте и ярких красках на фасадах, манящих туристов, навсегда утратив историю с кружевами, он лишится идентичности, уникальности, силы. Словно потеряет лицо. А этого никак нельзя допустить.

Поэтому мы продолжаем работать, идем с радостью в магазин каждый день, ищем новые пути и способы оставить на плаву не только кружева, но и Бурано, и лагуну и, пусть это пафосно прозвучит, саму Венецию.

Без Царицы Адриатики мир осиротеет и никогда не простит нам малодушия и бездействия. Того, что в один момент мы сдались судьбе и опустили руки, решив плыть по течению вместо того, чтобы действовать и идти вперед во имя блага самого прекрасного города на свете.

17. Гондолы и мастер по уключинам

«Не будь она окружена водой, ее разрушили бы много столетий назад».

Питер Акройд

Гондола и ферро

Город без нее немыслим. Своим вытянутым силуэтом она маячит на набережных, теряется в бликах каналов, выглядывает из-за углов и мягко покачивается на волнах около колонн Пьяццетты и грандиозного Дворца дожей. Черная, стройная, изящная гондола, разрезая острым носом венецианские воды и бликуя железными деталями, превратилась в такой же любимый символ города, как святой Марк, золотая базилика, названная в честь Евангелиста, размашистый мост Риальто или белоснежные стрельчатые арки дворцов, нависающие над зелено-голубыми водами Большого канала.

Этой статной лодке тысяча лет. Первые упоминания относятся к документам XI века, но к тому моменту этот вид городского транспорта уже существовал несколько десятилетий. Версии происхождения самой известной лодки мира то восходят к восточной Турции, то перескакивают к грандиозному французскому Авиньону, то вовсе указывают на средиземноморскую солнечную красавицу Мальту. Существует и романтическая легенда, возвращающая в Венецию и повествующая о юных влюбленных сердцах. Звучит она следующим образом.

При свете луны двое молодых людей, испытывающих друг к другу чувства, гуляли по городским переулкам в поисках уединенного местечка, чтобы предаться страсти. По иронии судьбы ничего подходящего на пути не встречалось. Девушка, от длительных скитаний потерявшая всякую надежду, театрально воскликнула, подняв глаза к небу: «Ах, если бы только удалось найти что-то, где мы смогли бы быть вместе!»

Свидетелем ее речей оказался месяц. Ночное светило решило помочь двум любящим и спустилось на землю со словами: «Поднимайтесь скорее, я с радостью отвезу вас в секретное и тихое убежище!»

И юноша, и девушка вначале оказались удивлены подобным предложением, но, одержимые вожделением, без лишних сомнений решили его принять. Луна спустилась еще ниже, касаясь каналов, дабы влюбленные смогли удобно сесть. От прохладного соприкосновения с водной стихией месяц почернел, но его краешки остались светлыми и блестящими, словно серебро. Именно так появилась гондола – темная, с металлическими яркими деталями по бокам, – та, что под покровом ночи увезла своих первых пассажиров навстречу романтической любовной истории.

Однако что бы ни являлось причиной появления гондолы, венецианские воды способствовали ее эволюции, продолжительному процессу изменения и приспосабливания к тесным городским улицам.

Первоначально она была шире и короче, с закрытой шторами кабинкой в центре, заботливо и бережно охраняла покой своих владельцев – венецианских аристократов – и с королевским достоинством перевозила их по городу под управлением гондольеров. Это одни из самых знаменитых сыновей города, представители знаковой профессии, процветающей благодаря туризму и в наши дни. Правда, за века их обязанности ощутимо изменились. Некогда гондольеры работали на состоятельных дворян, но не только доставляли их с места на место, заботились о безопасности, выполняли поручения, но и тщательно оберегали все подробности личной жизни, фактически становясь членами элитарных семей Светлейшей.

Несмотря на вспыльчивость и простоту, мужчин прославляли в произведениях и балладах эпохи Возрождения в том числе за благоразумие и умение хранить чужие секреты. Им доверяли доставлять любовные письма, знать о страстных романах, ведь гондолы зачастую выступали как места для свиданий. Гондольеру надлежало хранить все происходящее в тайне и ни в коем случае не сообщать об изменах и заговорах другим сторонам.

За болтливость и неумение держать язык за зубами несчастный мог получить наказание и от тех, чью тайну сделал достоянием общественности, и от коллег за дискредитацию профессии. Все склоняло к поддержанию имиджа, секретности и максимальной тяге к роскоши – религии, столь любимой Венецией.

В подобной гонке участвовали все. Богачи соревновались в пышности, красоте, декоративности, каждый влиятельный патриций мечтал превзойти своего состоятельного соседа. Разноцветность гондол, украшения, резьба, золотые элементы добавляли республике помпезности, яркости, шика. Невиданную тягу к роскоши охладил закон, регламентирующий расходы, он же подарил и глубокий черный цвет, хотя, по легенде, драматический оттенок несет память о эпидемии чумы 1562 года, когда гондолы перевозили тела умерших. Траур по утере навсегда остался в облике гондолы – лодки, знавшей как веселье, интриги, любовные истории, так и трагедии, боли и тяжелое дыхание смерти.

Со временем Венеция отошла от страшной потери, а в XVIII веке, распрощавшись с решающей ролью на мировой арене, безудержно упала в объятия разврата и развлечений. Ни одно государство не умирало столь ярко, вожделенно и красиво. Сказалось это и на гондолах. Та самая кабинка, призванная скрывать аристократов от посторонних взглядов и оберегать приватность, стала местом страсти, свиданий, интимных заговоров, запретных удовольствий. Вот когда умение гондольеров молчать ценилось на вес золота!

Сейчас таких кабинок не встретишь на лодках, с 1930-х годов сладострастная деталь отсутствует. Но у ремесленников города есть мечта: восстановить для потомков одну гондолу в ее самом эффектном виде – с кабинкой и позолоченным декором на бортах.

Изменилась и жизнь гондольеров. Теперь они всецело отданы туризму, но правило молчать и не болтать лишнего спустя столетия никуда не ушло. По решению ассоциации, в которую входит каждый, кто легально работает в городе, существует запрет рассказывать о профессии, давать интервью, выносить на обсуждение устои, правила и все то, что происходит в их маленьком, но таком манящем тайной мире. Делается это не только для поддержания интереса к главным лицам города, но и чтобы избежать преимущества одного гондольера перед другим, ведь главное правило ассоциации – полное равноправие каждого участника.

Сколько бы попыток я ни предприняла, пытаясь вызвать этих ребят в полосатых футболках на разговор, каждый раз отрицательный ответ неизменно нависал над моей головой. Поэтому героем данной главы стал не гондольер, но человек не сторонний, имеющий прямое отношение к появлению блестящей остроносой красавицы лодки на свет.

– Чтобы создать гондолу, потребуется смастерить примерно три сотни деталей из различных видов древесины, – рассказывает Пьеро Дри, мастер, которого в Венеции называют «форколайо», – тот, что изготавливает важнейший элемент гондолы – уключину (форколу). Мужчине сейчас тридцать семь лет, а его семья в течение нескольких поколений тесно связана с Венецией. В городе на воде Пьеро родился и вырос.

– Размеры и конструкция этой лодки неизменны с XVIII века, – продолжает он. – Все строго регламентировано: длина – 11 метров, ширина – 140 сантиметров, вес приближается к 400 килограммам, а левый борт больше на 24 сантиметра – это повысило скорость передвижения и маневренность транспортного средства. Форма корпуса мягкая, закругленная, нос приподнят над водой для удобства движения. Еще у гондолы одно весло, причина заключается в узости каналов: невозможно разъехаться, если у каждого гребца будет больше инструментов для регулирования. И уключина, на которую крепится весло, – как раз моя работа. Я посвятил ей уже пятнадцать лет своей жизни.

Пьеро с раннего детства связан с водой, а грести он научился в тот же момент, когда сделал первые шаги. У деда имелась лодка для личного пользования и передвижения по городу, в отсутствие машин именно она – главный транспорт у местных жителей. Так ездят за покупками, на прогулки, по делам и в лагуну. Дед передал внуку не только навык управления, но и любовь к делу. В свою очередь, повзрослевший Пьеро учил своих трех младших братьев гребле, премудростям и азам взаимодействия с транспортным средством.

– Мы жили в очень небольшом доме около госпиталя в районе Кастелло, где рядом знаменитая статуя кондотьера Бартоломео Коллеони работы Андреа Вероккьо. Места в квартире было крайне мало, – вспоминает он. – Комнаты располагались почти под крышей, а прежде чем лечь спать, нам предстояло раскладывать матрасы. Взрослые наверняка расстраивались из-за условий, нам же, детям, все казалось очень веселым. В целом Венеция как город для ребенка красива и интересна, ведь в ней нет автомобилей. Мы спокойно играли на улице целыми днями, излюбленным занятием без сомнений могу назвать футбол. Правда, мяч часто улетал в канал, и доставать его оттуда считалось целым делом и большим развлечением для детворы.

С детства Пьеро привык работать руками, это пришло от отца – хотя глава семьи трудился в офисе и занимался страхованием, в свободное время становился мастером на все руки: легко чинил электрику, заменял трубы, делал сантехнические работы и играючи ремонтировал все, к чему прикасался. Так соединились две детские страсти наследника семьи Дри – лодка и гребля плюс кропотливая работа руками, в том числе с деревом.

– Прежде чем прийти к делу жизни, я окончил один из самых престижных и старейших университетов Италии – Падуанский. Всегда импонировали технические предметы, математика, химия. Таким образом, мой выбор пал на астрономию, точнее звездную физику, – делится Пьеро. – Полученные знания сформировали особый склад ума. Я просто, логично и научно вижу процессы, мне нравится понимать, как и почему все происходит. Если честно, это как выучить новый язык. И хотя я окончил высшее учебное заведение с отличием, в то же время понимал, что отдаляюсь от моего города – Венеции. Вместо того чтобы наслаждаться ей один на один, я видел толпы на вокзале, поезда и хаос. А так хотелось замедлиться. Рассмотреть детали, затеряться в пустынных переулках, выдохнуть, услышать тишину, сплавать в лагуну, наслаждаться Венецией, снова и снова влюбляться в нее. Мне не хватало этих простых радостей со страшной силой.

После окончания университета Пьеро понял, каким ремеслом ему следует заниматься. Вспышкой пришло осознание: нужно вернуться к тому, что нравилось с детства, – лодкам, дереву и ручной работе. Снова последовало обучение еще на шесть-семь лет, на этот раз у опытного наставника, поделившегося секретами создания деталей для гондол. Но главная задача для Пьеро заключалась в том, чтобы не просто овладеть основами, а выбрать дерево для заказа, понимать, что ты можешь сделать без учителя рядом, взять всю ответственность за свое изделие на себя, будь то уключина для лодки или столь незаменимое некогда весло.

– Ремер – так на итальянском языке звучит профессия того, кто делает весла. Появились они достаточно давно – в начале XIV века – и стали невероятно важны для города, ведь предметы, что выходили из их мастерских, требовались всем и каждому, – уточняет историю Дри. – Более того, такой ремесленник для Венеции имел особую ценность. Его жизнь и здоровье весьма заботили дальновидную республику. Например, во время разрушительных эпидемий чумы ремеров увозили в безопасное и надежное место, дабы сохранить знания и традиции. Ведь если бы их не осталось, то это стало бы концом Серениссимы! Кто бы создавал весла? Особенность заключалась еще и в том, что большинство маэстро Венеции узко специализированы, могли работать на отведенном им фронте и ни на каком другом.

Пьеро сейчас виртуозно делает и уключину, и весла. Первая – это связующий элемент гондолы и гондольера, для каждой лодки она своя. На одной лодке уключина отличается от такой же, но на аналогичной. Они индивидуальны, как ключи от машины. Для создания требуется в среднем тридцать – тридцать пять часов работы, а служить конструкция может всю жизнь в зависимости от степени эксплуатации.

– Мне обязательно нужно увидеть гондолу перед тем, как приступить к заказу, – рассказывает Пьеро. – Конечно, помогает опыт, анализ, технический склад ума, даже образование, что получил в Падуе. Ориентируюсь на рост гондольера, ведь уключина подстраивается под человека, как седло на велосипеде. Здесь даже пара сантиметров может оказаться решающей.

Если уключина сделана и закреплена с ошибкой, то гондольер не сможет управлять лодкой, ему будет крайне неудобно. Поэтому моя задача, помимо создания, заключается и в установке уключины. Я ее подгоняю, адаптирую, учитываю угол наклона и асимметричность лодки. С годами я выработал определенные секреты, произвел расчеты, но они нигде не записаны, все в голове. К схемам каждый день что-то добавляется, ведь опыт постоянно накапливается. Это очень техническая работа, но в то же время очевиден элемент творчества. Перечисленные аспекты соединяются вместе, и в таком единстве для меня заключается любовь к делу, за которое я держусь всей душой.

Венеция – город маленький. Если ты что-то делаешь плохо, то уже завтра об этом узнают все, и клиенты испарятся. Халтурному мастеру придется закрыться очень быстро. Для меня счастье видеть, что люди довольны моей деятельностью. Особенно потому, что на каждом этапе я делаю все сам, работаю один. По этой причине у меня совсем мало каникул, постоянно нахожусь в мастерской и в среднем работаю больше, чем другие. Но мое сердце поет. Да, есть определенные риски, мы же имеем дело с бизнесом. Но есть и радость, особенно когда я получаю благодарность от клиентов. Жаль, что это в основном мужчины, а ведь когда-то большой популярностью пользовались специальные лодки для представительниц прекрасного пола.

Пьеро намекает на маскаретту – легкое транспортное средство, использовавшееся женщинами древней профессии и куртизанками Венеции. На ней дамы отдалялись от богатых дворцов своих клиентов, пряча лицо под маской, чем и дали лодке, отдаленно напоминающей гондолу и ее брата сандоло, характерное название. Впрочем, маскаретта существует и сейчас, но флер загадочности, вседозволенности и пикантности испарился вместе с исчезновением роскошных гейш Венецианской республики.

Работа форколайо – лишь одна часть процесса создания гондол. Помимо основного корпуса лодки и уключины, есть другие элементы, и к ним прилагают руки совсем другие ремесленники. Резчики, украшающие и доводящие до совершенства внешний вид, золотильщики, зажигающие сусальными листами золотые детали на корпусе, художники, красками рождающие росписи и узоры. Есть и коврики, бархатная обивка, подушки с кистями – все это также производится в Венеции, делая гондолу не только собирательным образом города, но и баловнем целой бригады традиционных ремесел.

Особенно привлекает внимание во внешнем облике блестящей венецианки металлический элемент на носу с неоднозначной символикой под названием «ферро» (ferro). Шесть ровных зубцов повернуты в одну сторону. Считается, что это символ шести кварталов города. Их названия хорошо знакомы каждому венецианцу: престижный и помпезный Сан-Марко, деловой и экономически активный Сан-Поло, сдержанный Санта-Кроче, меланхоличный Каннареджо, богемный Дорсодуро и полупустынный Кастелло.

В противовес им выделяется зубец, демонстративно развернутый в другую сторону, – деталь гордо представляет то ли остров Джудекка, то ли любимую Пьяцетту, то ли дворец правителя. Полукруглое завершение ферро через века напоминает о шапочке дожа или арке моста Риальто. Есть версии, что металлическое украшение повторяет носы галеонов древних римлян или венецианский Большой канал, кто-то усматривает в нем египетский артефакт из загадочного и мрачного погребального ритуала, иные видят оружие и даже инструмент палача. Однако это не просто украшение, у детали имеется и практическая функция – укрепить корму лодки и создать противовес гондольеру.

Однако что бы ни означал ферро, он неразрывно слился с гондолой – самой знаменитой лодкой мира, для которой неустанно трудится Пьеро Дри.

Каждый день он просыпается с чистой совестью. Не только потому, что ответственно и страстно отдается своей работе – молодой человек делает ее на благо Венеции. Отношение к городу для него не последнее дело. Оставаясь на родине, не сбегая от ее проблем, туристических толп и губительной влажности, он делает личный вклад в жизнь самого загадочного города планеты.

– Венеция переживает не лучшие времена, во многом ее разрушает безудержный туризм, – говорит Пьеро. Чувствуется, что эта тема весьма болезненна для него. – Однако спрос зависит от предложения. И если людям предлагать китайские подделки масок и стекла, то путешественник выберет именно это. Начинать стоит с предложения, поднимать его на более высокий уровень. Прививать людям любовь к искусству, истории, красоте, учить их с уважением относиться к городу и лагуне, а это уже зависит от венецианцев. И есть ради чего стараться: вклад Республики Святого Марка в мировую культуру невозможно переоценить.

Однако Венеция немыслима без лагуны, это ее окружение, фактически околоплодные воды, крепостные стены. За последние полвека она сильно трансформировалась, и не в лучшую сторону. Система защиты, протоки, глубина. Изменились очертания из-за того, что пришлось расширять траектории и углублять дно для больших кораблей, везущих грузы и пассажиров. Все это разрушает микроклимат и тянет за собой другие факторы. Стала иной соленость воды, температура, в результате исчезли некоторые виды рыб, что были в моем детстве. Лагуна все больше становится морем, а так быть не должно.

И если она падет, как крепостная стена, то разрушит и то, что изначально призвана защищать, – саму Венецию. Мои предки полторы тысячи лет держали баланс между водой, сушей и морем, но именно мы сейчас, имея больше знаний и технологий, убиваем ее, как никто, в угоду сиюминутной экономической выгоде.

Такими темпами Венеция умрет, и речь не о паре столетий, а буквально о пятидесяти годах. Тут главное, пока не поздно, поменять подход, изменить политику, перестать издеваться над Серениссимой и ставить ее интересы ниже выгоды портов и туризма. Кому нужен будет порт, если от нашего города ничего не останется? Куда приедет путешественник, если Венеция канет в Лету? Ее может спасти только честность политиков и ответственное отношение самих горожан. Справимся ли мы с поставленной задачей?

Я убежден – у Царицы Адриатики есть все возможности стать интеллектуальным городом, сочетающим в себе уважение к истории и умеренное стремление к современности и технологиям, за которыми будущее. Но нам нужно найти свой путь, ведь ни одна уже существующая модель модернизации Серениссиме не подойдет, в мире она единственная и не приемлет чужие шаблоны.

Путь Венеции на протяжении всей ее жизни был уникальным, независимым, самодостаточным, она упорно протаптывала дорогу ценой собственных ошибок, опытов, побед и поражений, не покоряясь, не идя на уступки и не предавая себя. Нам сейчас, как никогда, очень полезно вспомнить об этом и ощутить ответственность и гордость, что есть в крови у каждого, кто искренне любит этот удивительный и ни на что не похожий город святого Евангелиста Марка.

– От себя добавлю, – на прощание говорит Пьеро, картинно стоя в дверях мастерской, – что абсолютно искренне делаю все возможное для дальнейшей жизни Светлейшей. Пусть гондолы, для которых я работаю, продолжают возить путешественников, гондольеры – звучно отдавать команды, а мелодия песни баркарола – звучать на каналах. У Венеции и гондолы – давний союз, и если исчезнет одна, то в ту же секунду, словно по мановению волшебной палочки, покинет этот мир и другая. Они связаны навек, и хочется верить, что не нам с вами суждено их разлучить.

18. Армяне и монастырь, где исполняются желания

«Байрон в Венеции оставил по себе недобрую память, но добрых священников часто тянет к нечестивым грешникам, и на Сан-Ладзаро вспоминают только хорошее».

Джейн Моррис

Дворик в армянском монастыре на острове Святого Лазаря

Вапоретто причаливает к небольшой остановке на островке в лагуне. Еще издали он интригует длинной кирпичной стеной и нависающей колокольней, прожилками зелени, скромными размерами и ухоженностью. При этом водный путь от площади Сан-Марко занимает совсем непродолжительное время. Достаточно отплыть от причала на Сан-Дзаккария, оставить позади крохотный Сан-Серволо – бывший сумасшедший дом и место ссылки неугодных личностей, окончивший свою безумную деятельность по росчерку пера Наполеона, столь нелюбимого венецианцами. И вот сквозь бриллиантовые брызги голубо-зеленых вод и в окружении силуэтов фарватеров уже виден он.

«Сан-Ладзаро, – доносится до пассажиров. – Сан-Ладзаро-дельи-Армени». Что означает Армянский остров Святого Лазаря – одно из главнейших мест для сынов Армении, народа, насчитывающего внушительную историю и неоднократно переживавшего драматичные и трагические моменты. Здесь же его, как и путников из других стран, ждет мир, тепло и душевный покой.

Достаточно пройти несколько метров пешком от остановки до розово-оранжевых стен и массивных деревянных дверей монастыря. Легкий щелчок, и ворота, словно отсчитав шаги гостей, неожиданно открываются сами. Добродушно выглядывает светловолосая женщина, ожидая услышать причину приезда к монахам. «Меня ждет отец Хамазасп», – вполголоса говорю ей на итальянском.

Уже через несколько минут попадаю в комнату с типичными венецианскими мраморными полами, деревянной мебелью с красной бархатной отделкой, картинами на стенах, старинной люстрой и круглым антикварным столом в центре. В гостиной стоит приятный аромат, свойственный зданиям с историей, а вторящая ему тишина настраивает на особую духовность и благодать острова.

Первые упоминания о нем в архивах Венеции относятся к IX веку. Участок суши на протяжении веков был больницей для пилигримов, лазаретом, приютом для больных. Именно сюда в XII столетии по обещанию патриция Леоне Паолини перенесли госпиталь с Сан-Тровазо. Плюсы изолированного местоположения для медицинских заведений Серениссима хорошо уяснила благодаря многочисленным заболеваниям и чуме.

Название острова тоже не случайно. Сан-Ладзаро – отсылка к печально известному слову «лазарет», то есть госпиталь для прокаженных, воскрешающий в памяти историю святого Лазаря – усопшего, возвращенного к жизни самим Иисусом Христом.

Остров также принимал доминиканцев, иезуитов и даже оружейную фабрику, работавшую во время масштабных войн во имя интересов Венеции. В случае необходимости помещения в мгновение ока меняли свое предназначение и превращались в места, отведенные для карантина, когда в особенно тяжелые эпидемиологические времена старый лазарет оказывался переполнен.

Однако тяготы и вера всегда идут рука об руку – на острове появилась церковь. К несчастью, большая часть атрибутики и украшений со временем покинула ее стены, а сам остров оказался заброшен еще в XVII веке. Сан-Ладзаро явно ждал своего часа и аббата Мхитара, получившего на него право в символичном 1717 году.

Став новыми хозяевами, братья первым делом переоборудовали храм – сделали его максимально похожим на традиционный армянский. При этом деликатно сберегли детали времен Возрождения, чудом сохранившиеся и доставшиеся в наследие. Вся нынешняя обстановка и священные реликвии – заслуга и результат деятельности монахов-мхитаристов, которые, закончив с Божьим домом, решили взяться и за другие постройки будущей обители, отведенные для участников конгрегации.

– Эту комнату обычно не видят посетители, – говорит мой собеседник, заходя в помещение. Это отец Хамазасп, один из управляющих монастырем. Армянин из Сирии, более двадцати лет связанный с Сан-Ладзаро и культурной деятельностью, заложенной еще основателем ордена.

– Здесь мы с братьями встречаемся на кофе, – продолжает он. – Обычно это занимает час. Общаемся, обсуждаем дела. Раньше читали газеты и журналы, узнавали новости в мире и за пределами монастыря.

Но нынче все иначе: пока подвезут прессу, уже все найдешь в интернете. Однако издания читать продолжаем – встречаются интересные статьи, их мы с удовольствием разбираем вместе. Сейчас монахов всего двенадцать человек. Налицо кризис обращения. В лучшие времена только отцов было три десятка, а сейчас даже меньше половины. Но что есть, то есть.

Начиналось все тоже скромно: в момент, когда остров стал армянским, в объединении состояло двадцать участников. Самый главный из них – аббат Мхитар, появившийся на свет в конце XVII века в Севастии, части Армении, ныне относящейся к территории Турции. Прежде чем попасть в Венецию, судьба отправила монаха в Эчмиадзин, Константинополь, Модоне. Ему удалось пережить величайшее из чудес – явление Богоматери, после которого основной вектор жизни мужчины оказался предопределен.

– Это один из самых великих армян за всю историю народа, – констатирует отец Хамазасп. – Он основал орден, создал этот монастырь, сформировал миссию – нести духовность, веру, культуру сынам Армении и всему миру.

Мхитар занимался образовательной деятельностью. Первый словарь армянского языка увидел свет в Венеции благодаря его усилиям. В течение жизни аббат опубликовал несколько десятков книг, включая катехизис, грамматику, духовную литературу, сборник молитв, Библию. Со временем своя типография и издательство появились и в ведении монахов на Сан-Ладзаро.

На остров привозили многовековые манускрипты, самые ранние насчитывают внушительный возраст в тринадцать столетий. Создавались первые научные географические карты на армянском, материалы об искусстве, филологии, теологии, математике, философии и культуре. В коллекции, что начала собираться под руководством отца-основателя, появлялись книги западных авторов, образцы из Средневековья, французская и английская литература, классические писатели, такие как Данте, Вергилий, Гомер, Тассо, даже знаменитый роман Алессандро Мандзони «Обрученные». Все это переводили на армянский язык и печатали, чтобы донести до соотечественников достижения культуры Европы.

Впрочем, отношения Венеции и Армении начались задолго до появления аббата в городе на воде. Первые взаимодействия относятся к моменту рождения Светлейшей на карте мира, а эмиграция восточного народа в лагуну зафиксирована еще в VIII–IX веках. Одна из двадцати двух армянских церквей на территории Италии неслучайным образом располагалась во влиятельной Республике Святого Евангелиста Марка.

Существовали и специальные локанды – места, где путешественники могли найти приют и отдохнуть после долгой дороги. Помимо этого, дож Себастиано Дзиани пожаловал для армян целый дом около церкви Сан-Дзулиан в непосредственной близости к главной площади республики – Сан-Марко. Своеобразное подворье дополнилось храмом Санта-Кроче, где до сих пор проводятся службы по традиционным армянским канонам.

Благосклонное отношение правителя не случайно: подданные гордого королевства Киликия считались отменными торговцами, а экономические связи с ними высоко ценили и возводили в ранг привилегированных. До такой степени, что в непростое время Критской войны, развернувшейся в XVII столетии, торговля с Арменией расценивалась как один из главных источников дохода и поддержания финансовых дел Светлейшей. Киликия оказалась включена и в список важных точек на путевой карте знаменитого венецианского путешественника Марко Поло – купец и писатель бывал в Армении и упоминал ее в своих записях наряду с Ираном, Индией, Монголией, Казахстаном и Китаем.

Мелькало загадочное восточное государство и в других сферах жизни города.

Сохранились армянские надписи на колоннах базилики Святого Евангелиста Марка, оставленные паломниками и торговцами, что вели деятельность на главной площади. В Светлейшей напечатали первую в истории книгу на армянском языке, а некий инженер Антон Суриан, прозванный Армянином, не только изобрел способ очистить дно Арсенала, но и как медик с успехом исцелял людей собственнолично придуманным лекарством во время эпидемии чумы 1575 года.

В течение веков армяне отметились в окрестном Азоло и Пунта-Саббиони, в изучении творчества Антонио Вивальди и в названии переулка Ругаджуффа у округлой церкви Санта-Мария-Формоза. След народа из Киликии уводит даже в Доломиты, что видны из Венеции в ясную погоду: в горах существует топоним «Армянская башня» в честь первого человека, покорившего ее в 1929 году около пика Agner. Догадаться о его национальности не составит никакого труда.

Несмотря на обилие мест, дорогих армянскому народу, самым заветным остается визит на остров Святого Лазаря в монастырь мхитаристов. К счастью, уже несколько лет проводятся экскурсии, знакомящие с обителью, ее историей и неоценимым вкладом в культуру всего мира.

– Я ответственный и за посещения, – признается Хамазасп. – Когда приезжает профессура, представители институтов, академики, исследователи, с ними взаимодействую я сам. Обычно же гидами выступают монахи или люди, сотрудничающие с монастырем, к услугам которых мы прибегаем. Это касается сада, кухни, стирки, экскурсий, контроля на проходной. Но не только. Существуют определенные периоды в течение года, которые важно не упустить. Например, время цветения роз, длящееся всего пятнадцать дней. Сделать за эти две недели предстоит много – собрать, распределить, обработать лепестки. Наших сил недостаточно, поэтому используем дополнительные. Работа в монастыре есть всегда!

Обитель Мхитара знаменита своим мармеладом из роз, растущих на территории, и не зря. В момент, когда готовые банки в количестве 2000–2500 штук поступают в продажу, набирается большое количество желающих их приобрести. Монахи делают и сироп из этих ароматных цветов, и варенья с другими вкусами, но самое главное их занятие связано с культурой, переводческой деятельностью, изучением литературы.

Конечно, многих приезжающих восхищает и увлекает просветительская деятельность Мхитара и огромная библиотека, что сложилась за три столетия. Только на Сан-Ладзаро содержится 4500 древних текстов. По факту монастырь – третье место в мире по собранию армянских манускриптов. В связи с этим часто приходят запросы от разных институтов и ученых на изучение бесценных рукописей.

Однако для многих интерес представляют и другие моменты: личные вещи аббата Мхитара, помещения монастыря и любопытные предметы в коллекции музея. Например, египетская мумия, выставляемая в зале лорда Байрона, отметившегося в истории Сан-Ладзаро.

Английский поэт Джордж Гордон Байрон в 1816 году практически ежедневно в течение трех месяцев находился на тихом острове под крылом у монахов. Романтика невероятно увлекала восточная история и культура, для изучения которой он обращался к помощи мхитаристов. Поэт старательно осваивал армянский язык и оказал неоценимую помощь в создании словаря и грамматики с английского на армянский и с армянского на английский.

«Это богатый язык, и он отплатит любому за трудность его изучения», – резюмирует в своих записях литератор, проникшийся любовью к благословенному острову и доброжелательным братьям, оказавшим теплый прием.

О тех днях напоминает портрет Джорджа Байрона, с почтением хранящийся в монастыре до сего дня. Однако писатель не единственный знаменитый посетитель. В архивах зафиксированы и другие высокие гости: королева Маргарита, император Австрии Франц-Иосиф, композитор Джузеппе Верди и вице-король Италии Евгений Богарне.

Но вернемся к разговору о мумии. Артефакт из Древнего Египта в религиозном здании может удивить и шокировать неподготовленного посетителя. К тому же сохранность тела предполагаемого служителя культа Неменкхет Амон – одна из лучших на территории Европы: у мужчины прекрасно видны целиковые зубы. Мумия VII века до нашей эры происходит из некрополя Тэбэ, а ее появление в коллекции конгрегации связано с влиятельным армянско-итальянским следом.

– Тело и саркофаг были обнаружены падуанцем по фамилии Бельцони согласно последним исследованиям, – констатирует отец Хамазасп. – Ученый производил археологические раскопки благодаря армянину, занимавшему высокий пост на тот момент в Египте – министра внешней политики при вице-короле Мехмет Али Паша. Учитывая данные факты, появление дара из страны фараонов у братьев уже не вызывает удивления. Безусловно, объект необычный: не так много мумий сосредоточено на территории Италии.

Впрочем, россиянам наверняка придется по нраву нечто другое – история, связанная с известным художником Иваном Айвазовским, оказавшимся на острове благодаря своему брату монаху, о котором широкой публике известно значительно меньше.

Отец Гавриил Айвазовский – большой интеллектуал, магистр богословия и основатель официального журнала монастыря «Базмавеп» с 1843 года. Старший брат знаменитого художника рассматривал каждый выпуск не только как источник новых знаний, но и как способ сделать жизнь простого человека легкой и удобной. Помимо новостей о культуре, делились статьями с практическими поучениями: рекомендациями по огородничеству и возделыванию земли, европейскими технологиями, секретами агрикультуры. Сейчас журнал принял облик научного издания, без милых деталей и советов на каждый день. Но как и почти век назад, он рождается в издательстве мхитаристов в лагуне, чтобы разлететься тысячами экземпляров на армянском языке по миру.

Конечно, брат Гавриила Иван – именитый живописец не только в Российской империи, но и на итальянской земле, любимец знати, академик, почетный член академий художеств в Риме, Париже, Флоренции, Амстердаме – не мог не воспользоваться оказией приехать в Венецию и запечатлеть Царицу Адриатики на своих полотнах.

– В музее монастыря насчитывается более десяти оригинальных картин Айвазовского. Как известно, он по национальности армянин, а имя Ованнес Айвазян адаптировалось под русский вариант для удобства, – делится Хамазасп. – Среди шедевров есть копии с изображениями, имеющими отношение к нашему острову. Их оригиналы в Ереване, но нам хотелось иметь в коллекции то, что непосредственно было создано здесь. Есть вероятность, что приют творцу на период пребывания в лагуне дали именно монахи-мхитаристы, что не могло не вызвать благодарности и симпатии.

Но особенная радость возникла у Айвазовского при встрече с братом – отцом Гавриилом, позже покинувшим Сан-Ладзаро и свою просветительскую деятельность, чтобы оставить католичество, перейти в лоно Апостольской церкви и занять пост архиепископа в родном и горячо любимом Крыму.

На его примере прослеживается правило, с самого начала возникновения ордена введенное Мхитаром. Стать членом конгрегации и пополнить ряды монахов на острове в Светлейшей могут только армяне по национальности. Обязательный пункт создатель ввел для уверенности, что объединение сохранит свою идентичность и никогда не перестанет являться тем, чем было задумано изначально.

– При этом страна рождения будущего монаха может оказаться любой, не только Армения, – уверяет Хамазасп. – Я, например, из Сирии. Главное – национальная характеристика, а не страна, где ты появился на свет. И Мхитара можно понять: достаточно посмотреть на ряд монастырей, изначально армянских, но превратившихся в итальянские, так как вступить в братство могли все без исключения. К сожалению, национальную идентичность таким образом сохранить невозможно.

Конечно, есть и другие правила. Часть их касается распорядка дня. Утро всегда начинается с молитвы. Существуют завтрак, обед и ужин. Днем и вечером за трапезой мы не общаемся, так как один из братьев вслух читает духовную литературу, Писание, отцов Церкви. Есть час на кофе, он проходит как раз в этой гостиной, – продолжает Хамазасп, окидывая помещение взглядом. – В этот момент мы разговариваем, читаем журналы. Взаимодействие есть и после ужина, когда обсуждаем насущные дела. В этот момент в монастыре остаются только монахи, помощники и работники уже покидают остров.

Безусловно, большую часть занимает деятельность, и у каждого она своя. Например, я, помимо административных задач и вопросов по посещению, занимаюсь переводами с итальянского на армянский. Знаю и другие языки. Даже издал книгу совместно с другом монастыря о геноциде и писателях-армянах, что были убиты в результате национального истребления народа.

Кто-то из монахов исследует историю ордена, аббата Мхитара; к слову, уже запущен процесс его канонизации. Некоторые участники конгрегации заняты в библиотеке, обучениях, работе с молодежью, переводами. Есть обязанности и по изучению архивов, манускриптов, систематизации информации. Мы продолжаем дело нашего основателя, и главная задача – нести культуру, знания, духовные ценности людям Армении и всей планеты. И каждый из нас делает эту работу с радостью.

Мы выходим из кофейной гостиной и неспешно движемся под светлыми портиками внутреннего двора с колоннами в сторону церкви, что располагается рядом. Отец Хамазасп выразил желание показать священное место воодушевленной русской гостье. Храм оказывается абсолютно пустым со звенящей тишиной и радужными бликами на стенах от цветных витражных окон. Голубой потолок, мрамор на алтаре, живописные образы, обилие дерева, перегородки, скульптуры, золото, разноцветные пятна от рефлексов на стенах, мозаики.

– В нашей церкви есть определенные реликвии, но самое дорогое перед алтарем, – тихо разъясняет монах. – Там похоронен Мхитар. Для нас он уже святой, сама жизнь этого человека тому доказательство. Бесспорно, уважение тоже присутствует: аббат при содействии высших сил создавал, казалось бы, невозможные вещи, реализовал то, на что другие не решались.

Мы часто просим его помощи. Регулярно получаем благодарности от людей, что приезжали в монастырь помолиться о своей заботе и получали решение после. Бывали случаи настоящих чудес, когда пары по десять-пятнадцать лет не могли стать родителями, а после обращения к Мхитару и посещения обители исполняли свою мечту. Приезжали и больные, состояние которых улучшалось. Все эти факты мы собираем для процесса канонизации нашего основателя.

Но самое главное, – отец Хамазасп замолкает на миг и с энтузиазмом продолжает, – что в этих стенах и на этом острове до сих пор ощущается дух Мхитара и его поддержка. Иначе не было бы никакого смысла продолжать. Силу веры, любви и духа, что аббат вложил в момент создания монастыря, ощущает каждый, кто с ним связан. Наверняка благословение витает не только над островом Сан-Ладзаро, но и над прекрасной Венецией, однажды приютившей наш народ. Пусть все, кто приходит сюда за помощью, обретают ее по своей вере.

Крестное знамение после проникновенного монолога словно подтверждает и делает сакральным все прозвучавшее под бирюзово-голубыми церковными сводами.

Тем временем солнце начинает клониться к закату. Пора покидать остров. Оставляя спокойную обитель, сажусь на вапоретто в сторону Венеции. Однако взгляд остается прикованным к розово-оранжевым, ставшим еще более яркими от опускающегося солнца стенам постепенно отдаляющегося монастыря – памятника воли, силы и веры, способного благодаря своему верному небесному заступнику вот уже три столетия доносить просьбы о сокровенных мечтах страждущих до престола самого Создателя.

19. Глеб Смирнов и чудо

«Своими слабыми руками

Мы чудный мир воссоздаем».

Георгий Иванов

Панорама с кампанилой Сан-Марко и Дворцом дожей

Я медленно поднимаюсь по крутой узкой лестнице в старинном доме неподалеку от площади Сан-Марко. Дверь открывает мужчина, облаченный по моде невесть какого века в бархатный то ли камзол, то ли халат, в шапочке-скуфейке, ставшей частью его привычного образа в медиа и соцсетях. Рассыпаясь учтивыми фразами, словно мы в дореволюционном высшем обществе, предлагает зайти в свою обитель. И сразу:

– Не желаете ли отведать сгроппино? – долетает из кухни. – Типичный местный напиток, в любом случае его тут употребляют вовсю. Смешивают просекко и водку с сорбетом. Хорош в любое время года, и некоторые даже полагают, что и суток. Отменный дижестив, не пожалеете.

Чудо – его второе имя. Живет же он под именем Глеб Смирнов: искусствовед-философ, известный писатель и каллиграф, создатель «Метафизики Венеции», трактата о религии искусств Artodoxia и фундаментального труда о Палладио, интеллектуал (титул, над которым он, впрочем, забавляется), верховный бог русскоязычного бомонда в городе на воде.

Чудом он переехал в Италию, где почти три десятилетия то ли скитается, то ли пускает корни, не понять. Оказался в Серениссиме, наткнулся там на Иосифа Бродского, преподавал, как-то перебивался, со временем нашел убежище рядом с площадью Сан-Марко. Чудом же продолжает жить в нынешние нестабильные времена, сочинять свои книги, принимать гостей на панорамной террасе, где тебя то и дело оглушает звучный колокол с кампанилы, увенчанной золотым ангелом, крутящимся над его вселенной, и мозаики главной базилики сияют так близко от нас, усевшихся на дощатом полу этого амфитеатра, парящего над всей Венецией, что кажется, вытянешь руку и потрогаешь их блестящую смальту.

– Много ли интересного народу у тебя перебывало?

– Да уж немало. Какие имена? Сойдет Кирилл Серебренников? Вера Брежнева? Эдвард Радзинский? Преимущественно это люди искусства: литераторы Дмитрий Воденников, Павел Пепперштейн, Григорий Кружков, Бахыт Кенжеев, Юлия Кисина, Орлуша, Жужа Дубрашкус, Маша Степанова, Станислав Белковский. Художники от contemporary, как Айдан Салахова, Саша Фролова, Африка, Варя Лисокот, Владимир Дубосарский или АES, из актеров – Михаил Ефремов, Алексей Юдников, Александр Филиппенко, Маша Голубкина, Ольга Сутулова или Вениамин Смехов, с которым мы тоже как-то, набродившись по Венеции, тут рисовали, пели и наслаждались видом, данным нам в ощущениях. Захаживали Иван Ургант, Юхананов и Чичваркин, Ольга Свиблова, модный Александр Васильев, Марат Гельман, киновед Антон Долин, сверхархитектор Евгений Асс и, пока был жив, Антон Носик, мой старый товарищ.

Но давайте без неймдроппинга! Тем более что в настоящий момент в центре интереса находитесь вы, сударыня. Обобщим: бывают на моих вечеринках и долгих ночных бдениях историки-медиевисты и композиторы, философы и режиссеры, кураторы и коллекционеры, журналисты и шахматисты, фундаментальные ученые и кутюрье, танцоры и букинисты, киношники и архитекторы, дизайнеры и скрипачи, юристы и денежные воротилы, клоуны и светские красавицы-модницы, профессора и бездельники-острословы. И… и некоторые другие.

Не стоит только думать, что территория моей террасы – какой-то венецианский анклав России. Удостаивался я, представьте себе, и дружественных визитов видных итальянцев, таких как певец Виничо Капоссела, художник Луиджи Серафини или писатель Лапо Саграмозо, все остроумнейшие и душевные люди, помимо того, что гении. Можно повстречать тут чудаковатых французов, англичан, канадцев, румын, венгров, австрийцев, эстонцев, португальцев и бог знает кого еще. Вчера постучался в гости чеченец, оказался очень приятный молодой человек, я познакомил его с чешкой из Праги. А вот сами венецианцы случаются редко – до сих пор не посчастливилось мне найти среди них веселых собеседников. Мне больше по душе иностранцы-отщепенцы, выбравшие жить в Венеции, – в их выборе есть приятная сознательность.

– И о чем ведутся разговоры?

– Да большей частью мы дурачимся, чудим со словами и смыслами, мечем бисер перед Небом. То заспорим о богословии или поэзии, что примерно одно и то же, то придумываем гипотезы мироздания. Было бы обидно совсем отвыкнуть от искусства непринужденной беседы, не так ли, а для меня именно это искусство – наивысшее из всех, и один из самых желанных спектаклей: это так редко бывает в жизни.

А вот о чем точно здесь не говорится, так это о футболе, диете и веганах, о тонких уловках шопинга, о психоанализе и коучах, о различиях мужчин и женщин, об уникальности своих детей, об эзотерике и политике и, понятно, о гороскопах. Зачем долго слушать человека, который вечно сливает тебе какую-то информацию, все эти вечно одни и те же истории (или теории) по десятому разу? Зато любо-дорого, когда люди выдумывают новые миры здесь и сейчас, прямо перед тобой. Когда не дублируют уже происшедшие события своим рассказом, а творят из себя, – даешь личную паутинку!

Вообще-то существует ровно 397 занимательнейших тем для разговоров, как мы недавно установили.

Да-с, престранные иногда беседы тут ведутся. Вон недавно Андрей Бильжо, автор книги «Моя Венеция», привел Бориса Акунина, и у нас вышел забавный эксперимент. Мы решили всмотреться в себя и признаться, сколько кому лет на самом деле. В результате выяснили, что каждый живет практически все свое существование в одном возрасте: Акунин с детства был как бы пожилой-умудренный, Бильжо так и остался в подростковом идеалистическом возрасте, а вот я, тоже еще тот головастик, – все в переходном мучаюсь, с голосом вечно ломающимся до сих пор совладать не могу, и задаю до сих пор много вопросов.

Для потенциальных биографов жизненный путь Глеба – находка. Родился в Москве («на зеленой ветке», уточнил он), вырос в творческой обстановке. Дом был открытый, гостеприимный и диссидентствующий, все музицировали, устраивали вечера и спектакли, в порах памяти осталось много славных посиделок. Появлялись Татьяна и Сергей Никитины, бывали Булат Окуджава и Юрий Визбор, поэт Дмитрий Сухарев и Елена Камбурова, душа той эпохи. Благодаря матери – филологу-слависту, специализировавшейся на чешской и польской литературе, – порог дома на «Аэропорте» регулярно обивали всякие богемные личности из Центральной Европы. К слову, особо судьбоносную роль в жизни юного Глеба сыграло как раз одно польское знакомство.

– Когда мне было лет пятнадцать, мы поехали в гости в Краков, – элегически вспоминает он, отпивая белое разливное вино из классического венецианского бокала (я потягивала сгроппино). – Сказочный город. Наша приятельница, преподававшая в тамошнем университете ассиро-вавилонскую культуру, решила составить мне профессиональный гороскоп. Проведя авторитетный астральный анализ, она выдала в высшей мере непреложный вердикт, как водится.

К тому времени у нее накопился большой архив астрологических карт ее многочисленных друзей. В ходе тщательного допроса моих звезд выяснилось, что имеется среди огороскопленных ею персон одна девочка, дочь ее знакомой, которая по всем вселенским зодиакальным расчетам предначертана мне самой судьбой! Личная небесная невеста, великодушно подаренная свыше. Жила она в Берлине, тогда еще разделенном Стеной, в западной части.

Но сей девице, как, впрочем, и мне, было еще маловато годочков для бракосочетаний, нужно было подождать пару лет. Мне посоветовали провести время с пользой и выучить немецкий – родной для моей суженой, будущей второй половины. Окрыленный романтическим настроем, я освоил его так, что даже писал стихи на немецком и, думаю, смог бы даже ставить произношение недоучкам-штирлицам…

Пару лет спустя настал заветный день. Берлин. Принаряженный, насколько это возможно, с букетом цветов иду по историческому щебню разрушенной очень вовремя Берлинской стены. У меня приятное сердцебиение, волнуюсь. Нам предстояло первое свидание, юная немка – а от меня не утаили, что она весьма привлекательна – ждала меня в гости.

Дрожащей рукой нажимаю на звонок. Мне открыл ангел с доверчивыми глазами. Целый день мы старательно общались, оба зная о нашей предначертанной звездами совместимости. И угадайте, что вышло в итоге? Прошла ли искра, случилась ли бессмертная любовь, к ликованию небес? Не-а. Абсолютно ничего. Ноль! Девушке нельзя было отказать в приятной наружности, но восторжествовало безразличие, причем оно было взаимным. Верь после этого гороскопам!

Однако у этой истории весьма пикантное продолжение. Тем же вечером нарисовалась мама моей несостоявшейся половины. Дочь на фоне родительницы померкла в одно мгновение. Роскошно-рыжая польская неотразимая бесовка а-ля Марина Мнишек. Классика! Как только она вошла в гостиную, я понял, что пропал. Огненная богиня кинула взгляд, и этого оказалось достаточно… Она меня просто взяла двумя пальцами, смазала маслом и слопала, не спросясь ни у кого. А знака зодиака она была аккурат мне противопоказанного по всем параметрам, как впоследствии выяснилось. С тех пор я вдвойне не верю в гороскопы, а заодно и во всяческие предсказания. Простите, звезды, если я подвел вас!

Однако перст фортуны явно вел Глеба в Европу, пусть и обходными путями. Но не в указанную небесными светилами Германию, а в пленяющую красотами Италию. Роман с ней, начавшийся в 1990-е годы у молодого искусствоведа, тоже носил характер чуда.

Отправной точкой стал вечный Рим – город, где мощные энергии латинского прошлого еще ощутимы через его святые камни. Именно – не город, а отправная точка.

– Я стремился в Рим по определенной причине, – признается Глеб. – Считал, что через Рим и особенно Ватикан (а папство, как ни крути, – средневековый реликт, будучи последней абсолютной монархией Европы) я смогу прикоснуться к настоящему живому нерву западной цивилизации – нерву, пульсирующему через сиятельную католическую церковь и усиленному в этом городе целым парадом сопутствующих искусств. И исследовать его.

Остался я в Вечном городе тоже чудом. В один прекрасный день я рассекал по Риму недалеко от фонтана Треви, лорнируя церкви и палаццо, и меня привлек один беломраморный в колоннах фасад с висячими садами. Массивные бронзовые двери были открыты; я зашел, меня обступили аркады атриума, – это оказался университет, где преподавали пресловутые иезуиты. Я вздрогнул и загорелся идеей познать иезуитскую премудрость. Наглость – второе счастье, я решительно поднялся в приемную ректора и постучал в дверь. Он меня любезно принял, расспросил (говорили мы на немецком, который все-таки пригодился!), и я стал студентом знаменитой, как оказалось, Грегорианы.

Так начался римский период, продлившийся плотных семь лет.

Вышло, что со мной вместе учились отпрыски древних аристократических родов со всей Европы. Особенно, конечно, итальянцы из «папских» семей: Барберини, Колонна, Роспильози – эти имена на слуху у людей, любящих историю. В той же компании оказалась княжна Наталья Строцци из влиятельной флорентийской фамилии, многие в России ее знают. Мне как историку искусств было приятно, что она – верифицированный потомок Моны Лизы, той самой легендарной Джоконды, которую обессмертил Леонардо. В таком вот курьезном окружении проводил я свои молодые римские годы, ревущие девяностые.

Это была жизнь по мотивам сказки «Принц и нищий». Только я был принцем и нищим в одном лице. Вечерами плясал фокстроты и фривольничал с княжнами да графинями в их необъятных дворцах, при этом – что нахожу пикантным – был, как говорится, беднее церковной крысы. Настолько, что даже мелочь не звенела в моих карманах, так что питался я тоже чудом.

К счастью, мне было в чем выходить в свет, у меня имелся шикарно сшитый фрак, достался от одного родственника-дипломата. Эти римские семь лет обернулись множеством приключений и драгоценного опыта (так, я прожил даже полтора года в монастыре в качестве послушника, занятное было время) и были полны как беспробудного отчаяния, так и зашкаливающего счастья.

Но по прошествии семи лет я подустал от Рима и его бестолковости. Безвольного человека, а я таков, Рим легко способен окончательно растлить, подмяв под себя бессодержательностью своей сладкой и полой жизни, а в нее я окунулся с головой. В римском расслабленном воздухе как-то отсутствуют стимулы к труду, он не располагает к концентрации, а я все-таки больше люблю работать, чем развлекаться. Наконец я взял себя в руки, благодарно отчитался перед Вечным городом, написав по нему путеводитель, стряхнул прах Рима со стоп своих – и перебрался в 1999 году в Венецию.

– Почему именно в Светлейшую?

– Во-первых, я – существо неразумное, выбирающее не по расчету, а по любви. Царица Адриатики меня устраивает эстетически, и в ней прекрасно работается.

Во-вторых, тут мало светских искушений. Отсутствуют отвлекающие обстоятельства в виде бурной культурной и социальной жизни. Для меня это хорошо, надо много чего успеть доделать, пока длится моя Болдинская осень, а не шляться по вернисажам.

В-третьих, в этом городе удивительно тихо, особенно ночью («тихо, как в поле», – выразился Чехов о венецианской тишине), а это огромная роскошь для наших неусыпных городов, где даже ночью не утихает гул звукового загрязнения.

Наконец, меня в кои-то веки устраивает локация – тот старинный дом, где обретаюсь.

– Расскажите про него два слова.

– Одно время, работая над исследованием об Элизиуме (так называется рай в греко-римской религии), я много времени проводил в старинной библиотеке Кверини-Стампалья, где иногда отвлекался на книги о Венеции – их там несколько залов – бери, листай. Как-то разглядывал старинные карты города и обнаружил свое нынешнее жилье – оно было помечено как штаб-квартира тамплиеров, рыцарей-храмовников! До тех пор, пока орден не извели в XIV веке, эти таинственные господа сидели здесь. Палаццо занимает целый мини-квартал, это сложный конгломерат разных средневековых построек, во дворе радует глаз превосходной сохранности византийская колонна с замысловатой капителью.

Согласитесь, приятно знать, особенно когда поднимаешься с покупками из продуктового магазина, что взбираться приходится по ступеням, где наследил сам Данте.

Дело в том, что великий Алигьери приятельствовал с тамплиерами, это известный факт, и в «Божественной комедии» имеется ряд мыслей, навеянных философией сего благородного братства. И, значит, к ним захаживал, когда бывал в Венеции. Правда, научная добросовестность велит признать, что про мою лестницу это гипотеза, в доме несколько входов, и нет полной уверенности, что Данте поднимался к рыцарям именно по этой. Надеюсь, я когда-нибудь установлю истину! Но сейчас важнее, чтобы тамплиеры, а они были несметно богаты, заначили где-нибудь в моих стенах-простенках свои сокровища и чтобы я достукался до клада… Ха, это стало бы оптимальным решением моих финансовых проблем!

Упоминание о денежных реалиях озадачило меня. Ведь от Глеба у всех давно сложился образ этакого мудреца-эпикурейца, ведущего в Венеции легкий, привольный и беспечальный образ жизни. Полный вечеринок, веселого общения, поэзии. В атмосфере всяческой беззаботности. Любопытствующие теряются в догадках и предположениях. Так и тянет задать конкретный и практический вопрос об источнике его благосостояния, однако напрямую такое спрашивать не принято.

– Окружающих почему-то прежде всего распирает любопытство, на какие это шиши он тут благоденствует, – опережает меня мой проницательный собеседник. – Посмотришь на него – вроде как живет в прекрасном месте и делает что соизволит.

Точно хотите знать, как я живу и выживаю? Да чудом и духом святым! Сам удивляюсь.

И, наверное, ведь кто-нибудь даже завидует… Признаться, все далеко не так бархатисто и нежно, и на самом деле моя якобы беспечная идиллия весьма аскетична и скромна в быту. До благосостояния тут далеко. Даже поддержание более чем простого уровня жизни стоит мне, скажем так, некоторой самоотверженности, так что вряд ли господа завистники захотели бы поменяться со мной местами! На пару недель, возможно, до первых счетов и платежей.

– А ваши книги? Они же хорошо разошлись и должны бы обеспечить своему автору сносный дивиденд.

– Чистая душа! Что вы, книги мои, как это ни противоестественно, ничего не приносят. Несмотря на то что «Метафизика Венеции» хорошо продавалась и вышло аж несколько тиражей, я от издательства получил ровно ноль рублей, хотя и бился с ним за справедливость, но у этих ребят челюсть крепкая, хватка бандитская, своим барышом с авторами они не делятся. Что касается других моих вещиц, то там дела обстоят лучше: отчислений хватает на утренний кофе!

Единственный источник дохода – это индивидуальные знакомства с городом. Или сводничество с ним, грубее говоря. Разумеется, я не являюсь официальным гидом, да и по самой сути им не являюсь. Откровенно говоря, это совсем не «экскурсии» по памятникам и достопримечательностям, а эдакие гедонистические прогулки по вершкам и корешкам европейской культуры, и это всегда импровизация – как разговор ляжет. Во время таких прогулок я даже не рассказываю особо про Венецию. То стихи вспомнятся, то анекдот, то притча.

Я вожу желающих по закулисной Венеции, потаенной и малоизвестной. Делюсь своими находками. А я люблю обращать внимание на поросшие мраморные порталы, залезать в закрытые отдаленные садики, набредать на неожиданные подворотни.

Какие места, вы спрашиваете? Их много. Например, хороши уголки вокруг церкви Мираколи, что, опять же, по-итальянски означает чудо, район у приземистой Санта-Мария-Формоза, благородно-палладианская базилика Сан-Франческо-делла-Винья и монастырский клуатр при ней, Кармини и живенькая площадь Санта-Маргарита, немного запущенные углы у Мизерикордии, парк на острове Сан-Джорджо с греческим театром под открытым небом, одинокий фонарь на задворках Гильдии Святого Роха.

Мне нравится въедливо смотреть в церквях или в музее на полотна старых мастеров, – смотреть интенсивно, чтобы оживить их пониманием, – эти летаргические картины надо изредка расшевеливать. Как жаль, что далеко не все люди владеют навыком смотреть картины! Но научиться этому навыку довольно легко. Да, у некоторых картин приходится проводить немало времени, прежде чем они расколдуются. Зато когда вдруг выпорхнет понимание – это надолго! Это всегда такой маленький факт биографии.

– Любителям чудес искусства в этом городе, конечно, рай. Венеция дала миру несравненную школу живописи – от Беллини и Карпаччо к Тициану, Веронезе и Тинторетто и дальше Гварди, Лонги и Тьеполо, если брать только первые величины. В чем ее специфика?

– Давеча как раз подумалось, что одна из причин триумфального всплеска и развития живописи в Венеции связана с тем, что здесь в лагуне какой-то другой свет. Он объясним физически, то есть геофизикой: таково следствие близкой и удачной комбинации гор и лагуны. Создается определенный микроклимат (если не микрокосм), где воздушные потоки в световых лучах преображаются самым причудливым и нежным образом. Сама по себе создается дымка, в которой видны вдалеке Доломиты. По сути, в воздухе Венеции всегда присутствовало так называемое сфумато, которое, будто некий беспредметный клей, связует вещи на холсте. Изобретение сфумато приписывают Леонарду да Винчи, и оно хлынуло в венецианскую живопись, начиная с картин Джорджоне (вот кто истинный гений, как жаль, что так рано ушел из жизни). Кстати, Леонардо провел некоторое время в Венеции, так что и он сам, быть может, вдохновился сфумато из лагуны… Этот вопрос интересно расследовать!

– Живя так долго в Венеции, вы все еще воспринимаете город как чудо, как это было в начале вашего романа, часто ли предпринимаете исследовательские прогулки?

– Если совсем честно, последнее время я выбираюсь из дома неохотно и почти не выхожу в город, только ради упомянутых выше меркантильных променадов, и, конечно, приходится ходить в магазин за провиантом, – да-да, ведь как ни странно, у поэтов тоже есть живот.

Но, невзирая на мое домоседство, чудеса настигают и в моем логове. Вот, например, ваш любознательный визит – из их числа. В чем в чем, а на сказки мне всегда везло, на всякие невероятные и неправдоподобные истории. Когда живешь в режиме чудес, они то и дело вынуждены происходить. Так, вдруг упадут на тебя деньги, чем не чудо! Но бывают происшествия и посерьезнее. Одно из них – совсем недавно. Стояла у меня в бутылке уже недели две как засохшая роза, даже без воды. Иногда засохшие розы бывают очень красивыми, не так ли? И вдруг одним прекрасным утром я обнаружил, что на зачахшем цветке появился зеленый росток, а затем из него – новая роза! Потрясенный, я спросил у своей тетушки-микробиолога, возможно ли такое развитие событий. Исключительно в порядке чуда, ответила она.

– Так что же вы делаете целыми днями, как именно живете?

– Да, тоже вопрос, волнующий многих… Знаете (смеется), некоторые уверены, насмотревшись на вечерние мои и вполне галантные танцы с прекрасными гостьями, что я по жизни не занимаюсь ничем иным, кроме как волочусь за дамами. Что я страшный в этом смысле шалун. Если бы! Видит Бог, это занятие слишком для меня трудоемкое. Но разубеждать – только хуже, и верно одна моя мудрая знакомая посоветовала мне максимально поддерживать имидж злостного венецианского жуира. Раз людей это так вдохновляет на разговоры. Пусть бушует фантазия людская, не жалко!

На самом деле ваш волокита либо спит невинным сном, либо сидит работает. К счастью, могу позволить себе просыпаться тогда, когда высыпаюсь. Представляю, для многих это великий люкс и почти разврат. И тусовки у меня далеко не каждый день, как может показаться, и даже не каждую пятницу. Рестораны? Тоже не мой формат. Одноразово и быстро что-нибудь съедаю у плиты, чтобы не думать об этом, а всю полноту времени отдаю работе (до чего постылое слово!). Проще сказать, мараю бумагу. Читаю всякое вразброс, преимущественно книги курьезные и с огоньком, выискиваю в них пищу для ума и материал для новых изысканий. Иногда занимаюсь плотно одной книгой, но в уме всегда и остальные in progress, и там тоже наблюдаются накопления.

– Такой спокойный и размеренный образ жизни? Сочетаем ли он с Серениссимой?

– А другой жизни в Венеции нет, да и желать ее, другой жизни, глупо.

Жизнь и должна быть, в идеале, спокойной. Неспокойная жизнь – она повсеместна и так around the world! Все куда-то несутся, чего-то рыпаются. Поэтому, кстати, в Венецию имеет смысл переезжать лишь когда ты уже почиваешь на лаврах. Этот город не подходит человеку, озабоченному карьерным ростом. Для амбициозных целей юным талантам следует выбирать иные места, где есть движуха, энергия, развитие.

Светлейшая же – это как заслуженный отдых: тихая пристань, мир иной и лучший. Мечта лауреатов Нобелевской премии. Получил ее, угомонился, приехал в Венецию. Хотя можно и не дожидаться никакой премии, а выдать себе эту премию самому – поселившись здесь.

Как подумаешь, этот город не такая уж он провинция, тем более что она у моря. (Сомневаюсь, может ли быть до конца провинцией город на море, с морским-то горизонтом…) С одной стороны, по факту – да, деревня: все друг друга знают и судачат, как бабки на завалинке, и ничего особо не происходит. «Город живет старушечьей жизнью, шепчется, неприветлив», как отозвался Платонов о Тамбове. Но это все-таки не Тамбов, а время от времени вполне себе центр мира: тут ежегодно гремят Биеннале разных искусств (в Венеции проходят, о чем мало кто знает, еще и биеннале современной хореографии, биеннале театра и биеннале современной академической музыки) и бурлит кинофестиваль, сюда слетаются со всего мира таланты и их поклонники, все публика пестрая. Потом есть карнавал, но это мероприятие, по мне, сомнительного рода, и гораздо менее карнавальное, чем кинофестиваль и биеннале, с их безудержной ярмаркой тщеславия.

Итак, я здесь уже два десятилетия, не таких уж, кстати, и спокойных… Но если Рим после семи лет начал-таки меня слегка тяготить, то Венеция пока всецело устраивает. Так бывает, когда город понятен тебе своими ритмами, и ты органично вписываешься в его ландшафт, сроднясь с его укладом, ходишь по нему как по большому уютному дому с массой коридоров, они же улицы. У этого города есть счастливое свойство соответствовать человеческому масштабу существования, без замаха на монументальное величие, grandeur, которым грешат современные метрополии, – он продолжение именно домашнего пространства. И это пространство со вкусом обставлено.

Даже если проходишь переулок в сотый раз, все-таки нет-нет да и заметишь нечто новое: взгляд выхватит то живописно обшарпанную стену и фактурно обветренный кирпич, то дверную ручку в виде головы мавра, любовно сделанные карнизы и прочие архитектурные сюрпризы, красивые гербы и разные орнаментальные штучки.

Раздражают только телевизионные антенны, они искажают благородную линию крыш и отвратительно царапают небо.

– Какова же главная тайна Венеции?

– Быть может, она в том, что этот город притворяется маленьким, а на самом деле обладает внушительной способностью внутреннего расширения. Реальный километраж малюсенькой Венеции не соответствует нешуточной величине ее художественного потенциала. И амплитуде тех наслаждений, какие она способна предоставить страждущим по красоте.

20. «Феникс», Вивальди и Любовь Казарновская

«Любовь не терпит объяснений. Ей нужны поступки».

Эрих Мария Ремарк

Маска с нотами

В любви к жизни ничто с ним не сравнится. Пафосом, артистичностью, тягой к перевоплощениям и драме он оставит далеко позади всех возможных неприятелей, посягающих на славу, что по праву предназначается ему одному. В Венеции много желающих захватить внимание зрителей и подарить им незабываемый вечер, полный впечатлений, высоких нот, отточенной хореографии, элегантных нарядов и пузырьков шампанского. Но король в Светлейшей один. Его имя – «Ла Фениче» – «Феникс» по-итальянски. Как легендарная мифическая птица, театр имеет особые отношения с огнем и обладает удивительной способностью возрождаться, с каждым разом восхищая красотой, волей и непоколебимым решением царствовать во что бы то ни стало. Театр «Ла Фениче» – синоним бессмертия по-венециански, если изволите.

Константин Станиславский утверждал, что театр начинается с вешалки. «Ла Фениче» же начался с пожара. Горел он не единожды за свою более чем двухсотлетнюю историю. Да и родился в некотором роде на пепелище – вместо предшественника, роскошного театра «Сан-Бенедетто», в конце XVIII века дотла разрушенного пылающей стихией огня. Взамен утраченного прославленного храма музыки и искусства появился новый идол, не уступающий предыдущему в красоте, акустике, восхищении жителей и гостей Светлейшей республики Венеции. Дабы подчеркнуть особый статус возрождения, театр нарекли «Фениксом» в честь легендарной птицы, сжигающей себя, чтобы дать начало новой главе в галерее собственных реинкарнаций.

И это манило. К волнующей умы театральной площадке «Ла Фениче» тянулись музыкальные гении: Винченцо Беллини, Джоаккино Россини, Гаэтано Доницетти, Джузеппе Верди, Игорь Стравинский, Сергей Прокофьев. Они создавали произведения, триумфально представляемые на сцене венецианского красавца под бурные овации публики. Театр видел блестящие премьеры: «Риголетто», «Травиата», «Аттила», «Танкред». Знал, как очаровать всех без исключения, – и высочайшим уровнем исполняемых произведений, и обстановкой, утопающей в восхитительном декоре золота, бархата, расписных плафонов и благородных львов.

Но, словно останавливая строптивого музыкального гордеца, пламенная стихия разрушала его, давая время на передышку, осознание и, как итог, непременное возрождение. Так случилось в 1830-х, спустя четыре десятилетия после торжественного открытия театра, когда в памяти еще оставались свежи премьера и сопутствовавшие ей рукоплескания. Так произошло и в конце января 1996 года, на следующий день после смерти нобелевского лауреата по литературе Иосифа Бродского – личности, связанной со Светлейшей, как дитя пуповиной с матерью. Символичное, знаковое совпадение для Венеции, когда в течение пары дней фатум забрал с собой два главных культурных достояния.

В очередной раз возвращать к жизни «Феникса», регулярно играющего с огнем, принялись всем миром. Власти, меценаты, неравнодушные к искусству и прекрасному личности озаботились финансовым вопросом и собирали средства. Приятно, что роль возрождения любимого венецианского оперного театра выпала и на долю русских музыкантов, ставших поклонниками города на воде.

– В Венецию я попала впервые в 2003 году, – говорит мне великолепная дива, оперная певица, сиявшая на лучших мировых сценах, Любовь Юрьевна Казарновская. – Пела на благотворительном концерте для восстановления сгоревшего «Ла Фениче». Он проходил на открытом воздухе перед театром. Со мной участвовали прекрасные певцы Лючана д’Интино и Даниэла Десси. Я пела итальянские, французские и русские арии. Атмосфера сложилась дружественная, все жаждали возвращения театра к жизни.

Вообще, «Ла Фениче» до пожара – это место с уникальной акустикой и огромной традицией великих премьер выдающихся музыкантов и певцов. Как говорил любимец Венеции Рихард Вагнер – и неудивительно, что он таковым и являлся, ведь мистический дух его опер созвучен и мистике самого города на воде. Так вот, если процитировать Вагнера, то получить признание в Венеции и Парме – значит получить «пропускной билет» на все другие сцены.

«Феникс» быстро зарекомендовал себя как один из лучших и престижных театров в Европе. На сцене восхищали голоса эпохи – Мария Каллас, Антонио Тамбурини, Мария Малибран и Рената Скотто. Для него писали композиторы, имена которых до сих пор у всех на устах: Беллини, Верди, Россини. Под сводами звучали творения Леонкавалло, Вагнера, Штрауса, Генделя, а на премьере «Похождения повесы» дирижировал сам автор – Игорь Федорович Стравинский. Подобной творческой летописью венецианец-театрал, бесспорно, очень гордится.

– Увы, сегодня наблюдается далеко не лучшее время для оперы, – тем временем констатирует Казарновская. – К сожалению, это повсеместно. Больно смотреть на внешнюю красоту интерьера и замечать несоответствие всей музыкальной части блеску этой роскоши. Умолчу, пожалуй, о режиссерских «экзерсисах», разрушающих красоту самого жанра оперы.

Но как бы то ни было, именно благодаря музыке и театру «Ла Фениче» я оказалась в Венеции. Впечатления от города сложились фантастические. До сих пор она для меня ассоциируется с площадью Сан-Марко, Дворцом дожей, музеем «Musica di Venezia»[7]. Это прогулки долгими светлыми вечерами по каналам и мостам. Томные голоса поющих гондольеров, разносящиеся по всему городу.

Еще удивительное совпадение: в Венеции живет моя ученица – Виолетта Греку, – одна из немногих женщин-гондольеров. Обычно эта профессия благоволит мужчинам, но единичные исключения встречаются. Девушка приезжала в мою Академию «Voce e violinо»[8] в Верону, затем в Париж, Брюссель, Зальцбург. Это очаровательная красавица-венецианка, поющая нежным голосом и аккомпанирующая себе на мандолине… Завораживающая картина. Мы поддерживаем связь с ней до сих пор.

К слову, Верона – лакомый кусочек на карте Светлейшей Республики Святого Марка – стала местом нашей встречи и знакомства с Любовью Казарновской в 2017 году. Тогда в городе гостил уже упомянутый проект – Академия «Voce e violinо», проходили камерные мастер-классы в просторных палаццо с фресками, а отчетный концерт торжественно принял местный театр.

Во время уроков я пришла брать интервью для одного российского издания и стала свидетельницей музыкальной мистерии: чистые голоса учеников отражались звучным эхо от старинных стен с росписями, звуки окутывали помещение, а Любовь Юрьевна, аккомпанируя юным исполнителям на рояле, смотрела на них с такой нежностью и вдохновением, что замирало сердце. После окончания занятий мы душевно пообщались на различные темы: музыка, опера, человечность, искусство, любовь. Это оказалось не просто интервью, а нечто большее. Все, кто присутствовал тогда в особняке в городе Ромео и Джульетты, внимали ее словам в полной тишине. Ловя каждую идею, мысль, высказывание не умом, а сердцем.

Лично у меня сложилось впечатление, будто я сижу рядом с сияющей лампочкой, источающей тепло, свет, радость и энергию. Да что там лампочка! Казарновская – целая электростанция, дающая заряд к творческому проявлению и реализации. Быть творцом и делать с любовью то, к чему ведет душа, – одна из истин, что я вынесла с собой из расписного дворца в центре Вероны тем вечером. И именно любовь, огромная и заполняющая меня полностью, подтолкнула к написанию книги о Венеции и личностях, связанных с капризной Царицей Адриатики.

– Что касается венецианцев, то я часто вспоминаю слова одного известного музыканта, отлично знающего, каково это – обитать в столь прекрасном месте, – продолжает Любовь Юрьевна. – Речь об Антонио Вивальди, утверждавшем, что в этом городе могут жить только великие мистики и неординарные люди. Выдержать подобную энергию другим не под силу. И я с ним согласна. Жить на воде в буквальном смысле этого слова, как на большом корабле, непросто по многим причинам.

Впрочем, проверить все на собственном опыте можно и сейчас. Уголок Венеции, связанный с Антонио, прячется недалеко от протяженной набережной Рива-дельи-Скьявони, что вечно заполонена туристами, художниками, выставляющими картины на продажу, да торговцами сувениров, отвлекающимися от суетных мыслей, обращая взор на гармоничный шедевр Андреа Палладио – церковь Святого Георгия на соседнем одноименном острове.

Несколько минут быстрой ходьбы через улицу, где гуляет свежий ветер, и взору открывается просторная площадь с церковью Сан-Джованни-ин-Брагора, где одним весенним днем крестили двухмесячного младенца. Ему суждено было стать музыкальной звездой XVIII столетия и ярчайшим гением, что к своей гордости и славе породила благородная мать-Венеция.

Зачастую храм закрыт, на площади бегают дети, цветные деревянные лавочки заняты, а кафе и рестораны стремятся во что бы то ни стало заманить проходящих к себе на обед. Знают ли они о великом соседе, создавшем несколько сотен произведений, самое популярное из которых – «Времена года» – по первым нотам узнают даже далекие от мира музыки люди?

– Венеция овеяна легендами, в том числе и о самом Вивальди, – отмечает Любовь Юрьевна. – «Рыжий падре», как его нарекли, неразрывно связан с мистическими проявлениями Светлейшей. Вся его биография – сплошные загадки. Рождение, странное поведение священника при его крещении, далее служение культу и излучение, проекция через музыку к метафизическим, эзотерическим аспектам Бытия. Невероятная популярность при жизни и полное забвение почти на двести лет. А сегодня – провозглашение одним из самых великих авторов, когда-либо живших.

Не лишним будет добавить: тайны сопровождали его постоянно. Вызовы экзорциста для ребенка, тяга к религии и музыке, принятие сана и деятельность священника, затем отказ от проведения месс по собственному выбору, но продолжение деятельности в качестве композитора – любимца крученой эпохи барокко, в Венеции дополнившейся праздниками, азартными играми, карнавалами, весельем и сладострастием. Истинная столица удовольствий, где пороки не считались разрушительными, а потакание развлечениям ознаменовалось негласной религией. И жители, и гости охотно становились ее верными адептами.

В подобной атмосфере священник Вивальди создавал оперы, духовную музыку, считался виртуозным скрипачом, руководил знаменитым в Венеции оркестром девочек-сирот и даже создал новый жанр в противовес академическому стилю концерта: с оркестром взаимодействовал солист, а не группа инструментов, как ранее.

«Рыжий падре» нашел путь к сердцу публики, купаясь в лучах славы еще при жизни, а когда проснулся интерес к старинной музыке в XX веке, стал одним из первых, чьи произведения искренне полюбились слушателям. Он творил, учитывая интересы большинства людей, угадывая их вкусы и предпочтения, при этом сохраняя любовь к музыке и верность собственным принципам. Создавал, не ориентируясь на статус, происхождение, социальные условности, обращаясь мысленно не к холодным знатокам, а к живым людям, что смогут оценить бурлящую энергию и свет, что разжигало в его душе искусство.

Он осознал, что быстрые мелодии в состоянии увлечь, разбудить, подарить импульс. Стал их Верховным главнокомандующим, виртуозно жонглируя ритмами и гаммами, отпуская безудержную фантазию следовать за вспышками темперамента и страсти. Антонио блестяще решил ребус с тягой одновременно к манящим изменениям и старому доброму постоянству, свойственным человеку. Движение его музыки сочетает в себе и то и другое, порождая бодрящий трехчастный контраст «быстро-медленно-быстро». Данный принцип успешно унаследован Вивальди из оперной увертюры родной Италии.

Почувствовал гений и успех принципа ритурнель – возвращение мотива в разных ритмах и тональностях, что и дает столь нужный эффект движения, и необходимую узнаваемость. Такая музыка хорошо запоминается. Контраст и повтор, свежесть и понятность – принцип настолько понравился Баху, что стал основой в его «Бранденбургских концертах» для оркестра.

Король ритма, Антонио понял, что мотив должен легко воссоздаваться в памяти. Быть ярким, четким, коротким, чтобы не возникало трудностей воспроизвести его в любом исполнении. А чтобы не наскучить, следует создать некий набор из фрагментов, палитру, позволяющую комбинировать и преподносить оригинальные сочетания. И главное – будь то быстрый, стремительный темп или мелодичные, возвышенные жанры, искусство Вивальди идет из сердца и в состоянии достучаться до самой глубины души. Наверное, этим объясняется его желание посвятить себя и музыке, и служению Богу. Но если с первым все сложилось триумфально, то второе вызывало ряд трудностей.

Антонио в своей переписке об отказе служить мессу ссылался не на отсутствие желания проводить таинства в церкви, а на мучащий недуг, что сопровождал его с момента рождения. Признавался, что спустя год после рукоположения вынужден оставить деятельность, ибо постоянно сходил с алтаря. Он отличался слабым здоровьем, мучился астмой и проблемами с дыханием, но ничто из перечисленного не могло охладить его пыл в создании музыкальных произведений.

Как утверждают мистические истории, гуляющие по переулкам Венеции, в гении денно и нощно шла изнурительная борьба между светом и тьмой. Но даже обессиленный противостоянием, он спасался творчеством, что помогало обрести бесценную гармонию. Он всячески сопротивлялся неприглядной стороне своей личности.

Злой дух не мог остановить поток совершенных произведений, словно надиктованных Вивальди Высшими силами и небесными ангелами. Враг рода человеческого понимал, что рано или поздно придется отступить в борьбе за душу «рыжего падре» – при всех ухищрениях она оказалась неподвластна тьме. Но очень хотелось ограничить поток вдохновляющего творчества, наполнявшего душу и сердце волевого венецианца, не желавшего сдаваться.

По легенде, демон запретил Антонио записывать самую совершенную музыку, рождающуюся в его мыслях. Не получалось зафиксировать лучшие произведения, переложить и облечь в ноты. Они могли бы менять сознание, обращать к Богу, удивлять людей и заставлять их замирать в восхищении, могли… если бы пришли в мир. Но это оказалось невозможным – подобное наказание, согласно преданиям, тяготило композитора до конца жизни.

Поговаривают, хитрец Вивальди все же попытался найти лазейку: каким-то чудом приложил усилия, чтобы записать ноты над свинцовыми водами Венеции. В порывах ветра тихими ночами до чутких ушей доносятся отрывки красивейшей музыки, что казалась навсегда утерянной из-за козней зла. Удавалось ли кому-нибудь услышать это секретное послание гения, записанное на воде и развеянное по ветру?

– Музыка Вивальди, безусловно, обрамлена тайнами великого города каналов, музеев, города «величия и умирания, боли и красоты», – уточняет Казарновская. – Все это делает имя Вивальди столь же загадочным и полным тайн, как и саму Венецию. Наверное, неспроста. Ведь Светлейшая – усыпальница гениев. Уже упомянутый нами Вивальди, Тинторетто, Тициан, Стравинский, Дягилев, Бродский. Их жизнь и смерть тесно переплелись с Республикой Святого Марка. Они обожали ее и необыкновенную ауру, свойственную данному месту. Сам город – это своего рода мемориал, памятник величия человеческой мысли, Духа, традиций роскошных карнавалов и мистерий.

И эти мистерии у каждого свои, равно как и личные истории, рожденные во взаимодействии с этим фантастическим сокровищем, спящим в лагуне. Я, например, люблю Венецию малолюдную, ноябрьскую. Туман, еле пробивающееся солнце, утренние крики торговцев лавочек, что разгружают товар, запах свежей выпечки, жареного миндаля, корицы и изумительного кофе.

Венеция для меня особенная. У нее непременно свой «вкус и запах»: каналы, плесень на стенах роскошных дворцов, особые лица светловолосых, белолицых венецианок, плеск весел гондольеров, лихо распевающих неаполитанские песни, – любимые хиты, что знает любой ребенок. Раскрасневшиеся лица стеклодувов, создающие кружевные шедевры из стекла. Наглые голуби на площади Сан-Марко, пытающиеся украсть твою бриошь с тарелки, и терпкий запах настоящего ристретто, ускоряющий ритм сердца вдвое.

Но Серениссима заключается не только в ярком калейдоскопе красок, впечатлений и гравюрных изображений, в силу времени перекочевавших в бесчисленные фотографии соцсетей. Она разрываема туристами-однодневками, не понимающими ее глубины, властями разного уровня, безмерно использующими роскошную царицу в качестве донора. Страдает от отсутствия веры в нее в глазах собственных жителей и, несмотря на активную культурную жизнь, украдкой оплакивает великое искусство, ибо современное уступает в идеях, мастерстве и силе выражения. Ее спасительные воды – лагуна – претерпевают изменения не в лучшую сторону, но гонка за наживой и экономическими благами застилает глаза. Большинство считает Венецию практически мертвой, существующей лишь как декорация былого величия для приезжающих туристов. Эдакий Диснейленд. Тенденцию угасания особенно чувствовал Иосиф Бродский, упомянутый в начале этой главы. Словно считав мои настроения, Любовь Юрьевна продолжает тему:

– Бродский написал книгу «Набережная неисцелимых». Неисцелимых любовью к Венеции или неисцелимых, зараженных тоской по ушедшей красоте, славе, чувственности и ностальгии по золотому времени, навек ушедшему от нас? Миру иллюзии, где было все раздражающе-понятно и рутинно-спрессованно ежедневной обыденностью?

Похоже все это на Венецию, где жители и туристы волей-неволей становятся некими экспонатами… И только наше огромное усилие, наш внутренний огонь творчества и желание кардинально поменяться и поменять мир вокруг сделает тот рывок Возрождения, восхождения в духе истинной реальности и превратит «мертвое» в живое, дышащее и прекрасное.

Не пора ли и тебе, о дорогая Серениссима, взять пример со своего театра «Ла Фениче», что раз за разом не дает сломить себя и неизменно возрождается? Даже спустя годы, недоумение или неверие людей. Через обновление, рост, веру может открыться новое, столь ожидаемое многими великое возвращение легендарной державы. Удастся ли?

Для этого стоит постараться прежде всего нам, людям. Жителям, путешественникам, политикам, искусствоведам, экономистам, личностям, «неисцелимо больным» Любовью к Венеции. Любовью с большой буквы. Если истинно присутствует это великое чувство, процветание и развитие придут, как по волшебству. Ведь нет ничего, что может остановить трансформации старого и отжившего в новое и вдохновляющее во имя Любви. Неисцелимой Любви к Венеции.

Список литературы

Сергей Нечаев. Венеция Казановы

Alberto Peratone. Dall’Ararat a San Lazzaro. Una culla di spiritualita e cultura armena nella laguna di Venezia

Питер Акройд «Венеция прекрасный город»

Джейн Моррис. Город в море

Robert de Laroche. Florian. Venezia 1720

Альберто Тозо Фей «Венецианские тайны. История, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках»

Андрей Бильжо. Моя Венеция

Журнал «Проект Классика». Владимир Седов. Что мы вывозили из Венеции.

Журнал «Антиквариат». «Венецианское и европейское стекло эпохи Возрождения 15-17 веков»

Журнал «Антиквариат». «Венеция и стекло Мурано эпохи Ренессанса»

Журнал «Русское искусство». Долгих Е.В. «Фасон де Венис» в русском стиле.

Журнал «Искусствознание». Елена Долгих «Европейское стекло эпохи барокко в стиле «Фасон Венис»

Журнал «Русское искусство». Людмила Казакова «Стекло Мурано в контексте искусства XX века»

Журнал «История моды». «Высокое Возрождение. Расцвет Венеции»

Журнал «История моды». «Мода на Венецию в XVII веке»

Журнал «Культпоход». Владимир Халатов «Венеция под маской»

Журнал «Взор». Ольга Егина «Маски Венеции»

Журнал «Ателье». Марина Малахова «Маска, я тебя знаю»

Журнал «Старинная музыка». Д. Кирнарская. Секреты популярности Антонио Вивальди.

Иллюстрации

Примечания

1

Сестьере – это район Венеции, всего их шесть. (Прим. авт.)

2

Мост Вздохов.

3

Дож – титул выборного главы Венецианской республики на протяжении более чем десяти веков, с VIII по XVIII век. (Прим. ред.)

4

Исторические сооружения на площади Сан-Марко. (Прим. авт.)

5

Братства, основанные мирянами, но опирающиеся на религию. Могли делиться по национальному, профессиональному, географическому признаку. Подробнее о скуолах мы поговорим в 6-й главе. (Прим. авт.)

6

Так называют сбор винограда непосредственно для производства вина. (Прим. авт.)

7

Музыка Венеции. (Прим. авт.)

8

Голос и скрипка. (Прим. авт.)

Content

Екатерина Викторовна Колосова
Bella Венеция! Истории о жизни города на воде, людях, случаях, встречах и местных традициях

Благодарности

Предисловие

1. Ювелиры дожа и Марчелло Мастроянни

2. Легендарное кафе «Флориан», искусство и призраки

3. Аристократический брак и секреты семейного счастья

4. Мурано, время и стекло

5. Мистика и Альберто Тозо Фей

6. Скуолы и Тинторетто

7. Венецианские маски, любовь и «Жизнь других»

8. Торчелло, дьявол и при чем тут кино

9. Патриции Тьеполо: прошлое, настоящее и будущее

10. Русский след: Стравинский и Сан-Марко

11. Парфюм и парфюмерная династия

12. Вино «Венисса»: когда один в поле воин

13. Казанова и гид-венецианец

14. Бал дожа и женские тайны

15. Последний герой, отбивающий золото

16. Бурано, цвет и кружева

17. Гондолы и мастер по уключинам

18. Армяне и монастырь, где исполняются желания

19. Глеб Смирнов и чудо

20. «Феникс», Вивальди и Любовь Казарновская

Список литературы

Иллюстрации

Примечания