Карпович Ольга

Кавказская рулетка

Сборник рассказов

В тексте упоминаются социальные сети Facebook и/или Instagram (организации, запрещённые на территории РФ).

Meta Platforms Inc. признана экстремистской организацией на территории РФ.

* * *

Двадцать четыре часа в Сунжегорске

Солнце встает над древним городом Сунжегорском, окрашивая розовым белеющие на горизонте вершины гор. Позолачивая недавно отстроенные суперсовременные здания в центре, настоящие дворцы из стекла и бетона. Играя бликами на выложенных мозаикой фонтанах, веселыми зайчиками мелькая в окнах мчащихся по городу машин. Теплыми пятнами ложась на своды великолепных мечетей и покрывая лица местных жителей легким загаром и горячим румянцем.

Солнце встает над древним городом Сунжегорском, когда я влачу стопы свои в салон красоты «Дерзкая» к моей знакомой мастерице на все руки Хаве. День мне предстоит длинный, наполненный встречами с самыми разными сильными мира сего – а точнее, небольшой его части, сосредоточенной в этом дивном городе, – а потому душа (вкупе со здравым смыслом) требует придать своему внешнему облику невыразимое очарование, так ценящееся всякого рода воротилами.

В Сунжегорск я приехала десять дней назад, сбежав из суетной и показушной Москвы, крайне утомившей меня своими интригами, тщеславными устремлениями и меркантильными притязаниями. В душе моей жила не чуждая, наверное, каждому русскому литератору мечта о прекрасном горном крае, где обитают благородные джигиты и страстные гордые девы, где помыслы людей чисты, как горные ручьи, а чувства ярки и незапятнанны, как южное солнце. Мне отчаянно хотелось чего-то сильного, ясного и честного, не испорченного пошлой столичной жизнью, не припорошенного привычным лицемерием и жаждой наживы.

Однако же, помимо такого романтического порыва, была у меня цель и более прозаичная. Несколько месяцев назад на одной окололитературной тусовке со мной заговорил завлит Сунжегорского государственного театра имени Лермонтова Мурзыкаев. Пожалился на свое бедственное положение – на то, что театр, выстроенный на бюджетные деньги, стоит совершенно шикарный и пустой, так как драматургами его родная земля не блещет, а стало быть, и ставить им, мечтающим о современной, острой и бескомпромиссной драматургии, нечего. Ведь не Шекспиром же единым, в самом деле… Распинался он так минут двадцать, не меньше, и я, окончательно заскучав, наконец, перебила его и спросила прямо, к чему, собственно, этот велеречивый страдалец мне все это рассказывает. А в ответ услышала:

– Уж не хотите ли вы, Анастасия Михайловна, писатель, сценарист, драматург, и прочая, и прочая… оставить холодную и слякотную Москву, приехать к нам и написать… так сказать… небольшую пьеску, внести вклад в развитие современного кавказского искусства…

Идея, по уже упомянутым выше причинам, показалась мне заманчивой. И все же я прервала этот цветистый поток, попросив уточнить, во сколько конкретно государственный драматический театр города Сунжегорска готов оценить мой вклад в искусство. Услышав же сумму – надо сказать, довольно солидную, – я, разумеется, не подала вида, что она меня впечатлила, поторговалась еще немного, туманно намекая на ужасную занятость, и, наконец, увеличив размер гонорара примерно на треть, благосклонно согласилась прибыть в Сунжегорск к началу марта, когда в Москве еще будет вовсю царить опостылевшая зима, а в этом краю уже начнут цвести сады.

Вероятно, слухи о моем скором отъезде разнеслись быстро. Потому что вскоре после знаменательной встречи с Мурзыкаевым мне позвонила Елена, менеджер спецпроектов из одного крупного издания. Благодаря ей я довольно часто публиковала свои рассказы на злобу дня в популярных журналах, а иногда даже разражалась статьями на острые, волнующие общественность темы. Я сразу же поняла, что Елена уже в курсе моего намечающегося вояжа и имеет ко мне на этот счет интересное предложение. И когда мы с Еленой встретились, чтоб обсудить возникшую у нее идею, она сразу же взяла быка за рога.

– Анастасия, – доверительно начала она, ухватив меня алыми наманикюренными ногтями за пуговицу на пиджаке. – Настенька, я слышала, вы скоро уезжаете в Сунжегорск? А не хотите ли поучаствовать в одном очень интересном спецпроекте? Появилась такая мысль – выпустить автобиографию мэра Сунжегорска. Конечно, в художественном, я бы даже сказала, несколько приукрашенном варианте, так, чтобы произведение получилось увлекательным… В общем, на проект нам нужен настоящий профессионал своего дела, человек, который мог бы побеседовать с мэром, поработать с архивами и, скажем так, помочь ему в написании этой книги. А раз уж вы все равно едете в Сунжегорск и обладаете всеми необходимыми качествами…

– Точнее сказать, вам нужен человек, который написал бы этот байопик за него? – задушевно подхватила я. – Скажите, Елена, а какой интерес, собственно, издательству выпускать такую книгу? Вы что же, всерьез полагаете, что она будет хорошо продаваться?

Елена на это мое предположение только хмыкнула, закатила глаза и не менее доверительно сообщила:

– Настя, мы ведь с вами не первый день знакомы, так что я вам – как на духу, как своей. Разумеется, это заказ сверху, за который дают очень и очень неплохие деньги.

– Так с этого же и надо было начинать! – весело подхватила я.

Итак, у меня наметилось аж две цели визита в край скалистых гор, черноглазых джигитов и ароматной баранины. Я неторопливо собрала вещи и к началу весны, как и было оговорено, отбыла в солнечный Сунжегорск. Здесь меня ждал номер в лучшей гостинице города, заказанный для меня руководством театра имени Лермонтова.

Отель произвел на меня, москвичку, размечтавшуюся о скромном обаянии этого далекого уголка моей многоликой родины, ошеломляющее впечатление. Это оказалось огромное, ультрасовременное здание, выстроенное к очередному дню города турецкими подрядчиками. Фасадом это сверкающее хромом и стеклом заведение выходило на огромную площадь, с портретами глав края, на которой то и дело устраивались какие-то митинги, парады и прочие многолюдные общественные мероприятия. В одном из этажей гостиницы располагался модный фитнес-клуб, куда ежедневно вальяжно шествовали местные красотки в массивных золотых украшениях поверх спортивных костюмов. А в просторных, поражавших кричащей роскошью залах первого этажа регулярно проходили какие-то высокопоставленные встречи, съезды и конференции. И мне не раз приходилось сталкиваться у ресепшн с процессиями, во главе которых выступал обычно, высоко вздернув подбородок, один из Сунжегорских шишек, а за ним тянулся длинный хвост вооруженной охраны.

Мои взаимоотношения с Сунжегорским театром складывались безоблачно, как и было обещано. Я начала набрасывать пьесу, фрагменты отдавала на утверждение завлиту и директору театра, как оказалось, тоже носившему фамилию Мурзыкаев, ибо уже знакомому мне Вадиму Муратовичу он приходился старшим братом. Оба Мурзыкаевых написанные мною отрывки встречали восторженно. Я даже познакомилась с режиссером, который должен был ставить мою будущую пьесу на сцене. Зелимхан Багиров, по прозвищу Акула, оказался типом на удивление колоритным. Впрочем, о нем позже, пока же стоит рассказать о том, как обстояли дела со второй целью моего визита.

Находясь в Москве я, разумеется, и понятия не имела, кто в данный момент является мэром несказанно далекого от меня города Сунжегорска. Подписывая договор с издательством, взглянула на фамилию человека, чью биографию мне предстояло написать, но она ни о чем мне не сказала. «Тамерлан Русланович Ахмедов» – значилось в документах. Я лихо подмахнула бумаги и, лишь явившись на первую встречу со своим будущим, так сказать, героем, вдруг обнаружила, что судьба моя в очередной раз решила проявить свое странное чувство юмора.

На второй день моего пребывания в Сунжегорске я вошла в ресторан, располагавшийся на 32 этаже высотного здания в самом центре города. Огляделась по сторонам – и у меня дух захватило от открывавшегося из опоясывающих зал окон вида. Огни, огни, огни – золотые, серебряные, багровые, изумрудные. Лабиринт крошечных, переплетенных улиц, а за ним – горы. Высокие, величественные, вечные. Такие прекрасные, такие гордые в своем равнодушии. Что им до нас, суетящихся у их подножия мелких букашек? До наших мелких страстишек, горестей и надежд? Они стояли до нас и будут стоять после нас, и наша человеческая жизнь для них не более, чем одно мгновение.

Налюбовавшись видом и все еще находясь под впечатлением этой вековой красоты, я перевела взгляд на столик, за которым должен был сидеть мой сегодняшний собеседник, и замерла на месте. Сдавленно охнула и прижала пальцы к губам. Только теперь я поняла, что мы с Тамерланом Руслановичем, мэром древнего города Сунжегорска, были знакомы.

Перед глазами моими внезапно вспыхнули тысячи бриллиантовых искр, испещрявших водную гладь. Море… Спокойное, ласковое и такое синее, что больно глазам. Маленькая бухта, укрытая от посторонних глаз каменными уступами и ветвями сосен. И мужчина – высокий, статный, с сильными руками и темной от загара мускулистой грудью в вырезе светлой футболки. Мужчина, который, улыбаясь, перевешивается ко мне со скалистого уступа и протягивает легкий голубой шарф.

– Это не ваш ветром унесло? Держите, за ветку сосны зацепился.

Он тогда представился мне Тимофеем. И, назвавшись, казалось, заглянул прямо в душу своими светло-карими с изумрудными искрами глазами.

Я прилетела на этот небольшой архипелаг в Средиземном море только на неделю, сумела выкроить небольшой отпуск из своего безумного графика. И, не будучи любительницей пафосных пляжей и шумных туристических развлечений, намеревалась всю эту неделю наслаждаться солнцем, морем и тишиной. Потому и выбирала для купания самые отдаленные, укромные бухточки.

Тимофей ворвался в мою отпускную жизнь неожиданно, незапланированно. Смутил меня, выбил из колеи, перевернул все мои планы с ног на голову. Наверное, и я нарушила его намерения, спутала карты, потому что, прилетев на острова на день рождения к другу и поселившись в его вилле у моря, он вскоре после знакомства со мной напрочь о нем забыл и перебрался ко мне в отель.

Бывают такие встречи – не то, чтобы особенно значимые по существу. Если попробовать рассказать о них постороннему, он наверняка и не поймет даже, из-за чего весь сыр-бор. Однако же они затрагивают в душе что-то такое глубинное, болезненное и настоящее, после чего вся окружающая действительность начинает казаться пошлостью и чушью, а былые твои встречи, всплывая в воспоминаниях, оставляют после себя чувство гадливости.

Что-то подобное и произошло тогда между нами. Перебросившись парой фраз из-за этого моего дурацкого перебежчика-шарфа, мы разговорились. С Тимофеем оказалось удивительно легко. Именно это ощущение было первым, захватившим меня с головой. Казалось, я встретила давнего друга, хорошо мне знакомого и близкого человека, общение с которым лилось само собой, не прерываясь ни на неловкости, ни на натянутое молчание.

Из бухты мы выбрались вместе, отправились бродить по острову. Тимофей поразил меня отличным знанием истории. Он что-то рассказывал мне о Средиземноморье, о буйствовавших тут пиратах, баснословных кладах и похищенных красавицах. Иногда даже изображал что-то в лицах, так, что я смеялась, откинув голову. Солнце лукаво подмигивало нам с небес, налетавший ветер рвал с моих плеч пресловутый голубой шарф. Кажется, никогда еще в моей жизни не было такого счастливого, такого легкого, светлого, искрящегося, как шампанское, дня.

Тимофей мало говорил о себе. Скупо бросил, что находится на военной службе. Это я, собственно, и так предполагала – у него была выправка военного человека. Еще я поняла – по чертам его лица, по легкому, но уловимому акценту, что он был человеком южных кровей и жил, видимо, в каком-то кавказском регионе России. О подробностях я не спрашивала, все это – наше прошлое, работа, связи, друзья и знакомые – осталось где-то там, в другом мире. Здесь же были только запахи моря и сосен, солнечные зайчики на загорелой коже, его широкая ладонь, сжимавшая мои пальцы, когда мы взбирались на очередной каменистый уступ, его горячие, опаленные солнцем губы, коснувшиеся моих…

Мы пробыли вместе три дня – и эти три дня показались мне длиннее, чем вся моя жизнь. Столько за это время было мной передумано, перечувствовано, пережито. А на четвертый день я проснулась в своем номере, потянулась к нему, и рука моя скользнула по пустой подушке. В груди у меня тревожно сжалось. Я села в постели, испуганно оглядываясь по сторонам. С самого начала, с первой минуты, когда он протянул мне мой синий шарф и улыбнулся, я подспудно боялась, что он исчезнет. Что все кончится или вовсе окажется сном. Потому что весь мой жизненный опыт кричал, что так не бывает – такого взаимопонимания, такого чудесного совпадения по всем пунктам. И судьба обязательно отнимет у меня эту сказку. Так и вышло.

На тумбочке у кровати я нашла короткую записку. Пробежала ее глазами, а затем в ладонь мне скатилась какая-то тяжелая, прохладная капля. И разжав руку, я увидела крупную подвеску из прозрачного розового камня на тонкой золотистой цепочке. Так Тимофей попрощался со мной.

Лишь приехав в Москву, я случайно выяснила, что украшение это стоило бешеных денег, так как одарил меня Тимофей на прощание розовым бриллиантом от Картье. Это, правда, нисколько не уменьшило живущей в моей душе боли, непонимания, ужаса от того, что то единственное, что было в моей жизни настоящим, закончилось так быстро, так жестоко. Разумеется, я пыталась искать его, обшаривала интернет, соцсети, но никаких точных данных о нем я не знала, а по тем обрывочным сведениям, что у меня были, найти след того гордого и сильного мужчины, что встретился мне на Средиземноморских островах, мне не удавалось. Я корила себя за то, что не узнала о нем больше, не просила хотя бы, как звали того самого друга, на день рождения к которому он прилетал – могла бы попытаться разузнать о Тимофее через него. И, конечно же, ломала голову над тем, что сделала не так, почему он бросил меня, почему уехал. И этому тоже не находила объяснения.

Постепенно я как-то научилась жить дальше. Боль не то, чтобы прошла, но притупилась, уже не разрывала так сердце каждую минуту моего бытия. Я решила для себя, что, наверное, так было нужно, успокоилась, смирилась, и вдруг…

Вдруг увидела того самого человека, из-за которого вот уже несколько лет жизнь моя казалась мне жалкой пародией, увидела Тимофея за столиком в лучшем ресторане города Сунжегорска.

Он сидел передо мной, совершенно спокойный, невозмутимый, и смотрел прямо, без всякого выражения. А мне казалось, что у меня вот-вот подкосятся ноги, и я рухну прямо на мраморный пол. До сих пор я никогда не видела его в костюме, и теперь он показался мне старше, солиднее, серьезнее, чем тогда на острове. Но вместе с тем и опаснее, отчего его зрелая хищная красота заиграла новыми красками. Я смотрела на него и осознавала, что помню, каковы на вкус его губы, помню, как пахнет его кожа, как от прикосновения его сильных уверенных рук у меня перехватывает дыхание.

Поначалу я даже не поняла, что происходит, на миг забыла о цели моего прихода в этот ресторан, шагнула к столику и дрогнувшим голосом произнесла:

– Здравствуй!

– Здравствуйте, Анастасия Михайловна, – подчеркнуто вежливо и совершенно безэмоционально произнес он.

И на мгновение меня захлестнула жгучая обида, боль, непонимание. Почему он говорил со мной так холодно и официально? Как будто видел впервые, как будто те три дня давно забылись, стерлись из его памяти.

А потом мой на миг отключившийся мозг заработал снова, принялся анализировать – биография мэра Сунжегорска, Тамерлан Ахмедов, встреча в ресторане, Анастасия Михайловна – откуда Тимофей мог знать мое отчество? И я внезапно с ужасом поняла, что этот человек, моя внеплановая, стихийная, вымотавшая всю душу любовь, – и был тем, с кем я должна была сегодня встретиться. Мэром Сунжегорска Тамреланом Ахмедовым, чью биографию я должна была написать. Что ж, теперь все сходилось. Вот почему он ничего не говорил о себе, вот почему представился чужим именем, по которому его невозможно было отыскать в интернете, вот почему исчез – конечно же, оставаться со мной ему не позволило положение. Удивительно было даже то, что он смог провести со мной эти три дня… И все же, неужели ему обязательно было здороваться со мной так сухо и официально?

Наверное, мне стоило сразу отказаться от этого проекта, как только я поняла, кто должен стать героем этой книги. Но я не отказалась. Сама не знаю, почему. Наверное, в душе моей еще жили какие-то романтические представления о том, как мы будем работать над проектом вместе, тесно склоняясь головами над очередным фрагментом…

Так или иначе, Тамерлан очень скоро дал мне понять всю беспочвенность таких мечтаний.

– Мне рекомендовали вас как отличного специалиста, – негромко говорил он, скучающе поглядывая по сторонам и избегая смотреть мне в глаза. – Я просмотрел ваши книги и убедился, что у вас отличный язык, выдержанный профессиональный стиль. Думаю, все получится.

Он вел себя так, будто раньше мы с ним никогда не были знакомы. И до меня постепенно доходила вся безнадежность ситуации. Ну разумеется, он был политическим деятелем, заметной фигурой, жизнь его наверняка находилась под постоянным прицелом журналистов. Что там еще у него было? Семья, жена, дети? Скорее всего… И помнил ли он о том нашем приключении, оставило ли оно в его душе такой же след, как и в моей, было тут совершенно неважно. Он просто не мог себе позволить проявить ко мне хоть чуточку иное отношение, чем к незнакомой писательнице из Москвы.

И я сдалась, взяла себя в руки и заговорила о проекте, стараясь держаться так же, как он – ровно, доброжелательно и совершенно равнодушно. Правда, подозреваю, что у меня это получалось хуже.

Очень скоро стало понятно, что затеянный проект не вызывает у Тамерлана особого интереса. Как оказалось, выпуск автобиографии не был его личной прихотью, идеей загорелся губернатор края и навязал аналогичные задания всей своей команде. Тамерлан же, глядя на меня устало и равнодушно и обращаясь на вы, словно подчеркивая, что то, что когда-то было между нами, давно закончено и забыто, сказал:

– Видите ли, Анастасия, у меня нет ни времени, ни желания заниматься этим делом. Я пришлю вам по электронной почте документы, откуда можно почерпнуть биографические данные. Что вам еще необходимо? Какие-то яркие случаи из моего славного прошлого? Будьте так добры, придумайте их сами, здесь даю вам карт-бланш. Только не забудьте после выслать получившееся на утверждение моему пресс-секретарю.

– Может быть, для того, чтобы книга получилась более теплой, занимательной, добавить пару личных зарисовок? – подхватила я, все еще нелепо на что-то надеясь. – Например, упомянуть, что вы отличный пловец. Однажды даже спасли утопающего во время отдыха на Средиземном море.

Мне так хотелось, чтобы глаза его вспыхнули пониманием. Чтобы хоть на секунду по лицу его пробежала мимолетная тень, подтверждающая, что он помнит, что те искрящиеся летние дни мне не приснились.

Но Тамерлан лишь все так же скучающе посмотрел на меня и отрезал:

– Нет, этого не нужно, – тем самым пресекая все попытки перевести разговор в более непринужденное русло.

И я невольно задумалась, отчего же так суров был со мной этот непреклонный воин? Только ли высокий пост требовал от него избавиться от любых намеков на всяческую фривольность и ничем не запятнать своей репутации честного труженика, отца родного для всех сунжегорцев и примерного семьянина? Полно, да неужели же он не мог позволить себе хоть одну легкую улыбку, хоть один теплый взгляд? Или, может быть, дело было в том, что со времен нашей встречи на островах у него завелась новая дама сердца, страстная и дьявольски ревнивая?

Как бы там ни было, за весь ужин Тамерлан так и не позволил себе ни одной дружеской фразы, ни одного неосторожного взгляда в мой адрес. Мы обсудили детали проекта, распрощались, и я отправилась в свой гостиничный номер. Где выплакалась всласть и до утра еще видела во сне, оборачивающегося ко мне Тимофея, в зрачках которого весело дрожали солнечные блики.

Однако же с того нашего ужина на 32 этаже прошло уже чуть больше недели. Тамерлана я с тех пор не видела, понемногу занималась книгой и приходила в себя от такого неожиданного поворота судьбы. А сегодня я вышла из отеля, вот уже несколько дней служившего мне домом, и направилась в салон красоты «Дерзкая», чтобы уложить свои молодецкие вихры в некое подобие элегантной прически. Навстречу мне, благоухая лаком для волос и раствором для химической завивки, выскочила местная кудесница Хава. С ней за мое недолгое пребывание в этом краю мы успели уже познакомиться и даже некоторым образом подружиться.

– Настенька, – пропела Хава, растягивая губы в медоточивой улыбке. – Пришлааа… Как же я рада тебя видеть, дорогая моя. Давай чмоки!

И с этими словами она обхватила меня тонкими суховатыми ручонками и, приподнявшись на носки и вытянувшись, попыталась клюнуть тонкими губами куда-то в подбородок.

Хава и видом своим и повадками напоминала мне Булгаковскую чуму-Аннушку, так трагически разлившую в свое время подсолнечное масло у трамвайных путей. Ее востренький нос словно самой природой создан был для того, чтобы соваться в чужие дела. А цепкие блудливые глазки так и сновали из стороны в сторону, высматривая что-нибудь интересное, а, всего лучше, тщательно скрываемое и шокирующее. Хава, считавшаяся лучшим мастером в Сунжегорске, была вхожа в дома многих местных воротил, чьи жены и дочери доверяли ей свои прически. Этим фактом она любила прихвастнуть и частенько рассказывала мне интересные местные сплетни. На страницах ее инстаграма мне доводилось видеть жену и детей Тамерлана – теперь я уже знала, что эта самая жена, как я и предполагала, у него была. Дети его, мальчик и девочка, доверительно обнимали Хаву за тонкую шею, она же довольно ухмылялась в объектив.

– Ну, как ты, Настенька? Давай, рассказывай! – защебетала Хава, помогая мне снять куртку. И тут же скривилась. – Ну что ты такое носишь. Это же не настоящий мех, хвосты какие-то разноцветные.

– Это стиль милитари, – попыталась возразить я.

Но Хава самоуверенно перебила:

– Фигня это, а не милитари. Женщина должна носить натуральный мех. Ты что, шубу себе позволить не можешь? Ходишь, как нищенка. Вот это все потому, что мужика у тебя нет нормального.

Я уселась в кресло, а Хава, помогая мне откинуть голову в раковину и взбивая мыльную пену на волосах, все балаболила, не давая мне вставить ни слова.

– А ты слышала, Ханаев своей любовнице Верочке ювелирный магазин подарил. Чтобы, мол, дома не скучала. Нет, ну ты подумай! А у нее, между прочим, на голове три волосины в пять рядов. И такой успех. Чем же она его берет?

Я рассеянно слушала весь этот поток информации, прикрыв глаза и собираясь с мыслями перед предстоящими мне дневными делами. И тут Хава внезапно упомянула знакомое мне имя, и сонную одурь в меня как рукой сняло.

– Ну, что и говорить, Тамерлан Русланович, конечно, настоящий мужчина. Широкой души человек, – пропела она, и, взглянув в зеркало, висевшее перед нами, я увидела, как она томно закатила глаза. – А как говорит… «Ты, говорит мне, Хава – единственная отрада в моей жизни. Мое солнце и луна». Вот прямо как в «Великолепном веке» Султан хуррем говорил, так он мне и сказал.

– Серьезно? – переспросила я, мгновенно сбрасывая расслабленную дремоту. – Так и сказал?

Внутри у меня родилось жуткое подозрение. Неужели именно Хаву выбрал Тамерлан своей роковой страстью? Неужели вот она, вертлявая, болтливая, тщеславная, до смешного предприимчивая, начисто лишенная вкуса, и была той самой причиной, по которой Тамерлан держался со мной так холодно. На всякий случай я пристально вгляделась в нее, пытаясь отыскать какие-то незамеченные мной раньше следы неземной красоты и душевной широты, но, к несчастью, так ничего и не нашла. Хава была все той же увешанной блестящими цацками суматошной женщиной неопределенного возраста.

– А мне казалось, он довольно сдержанный человек, – добавила я.

– Ну, ты же понимаешь, положение обязывает, – покивала Хава. – Но вот наедине… А ты давно его видела последний раз? Как там работа над книгой?..

Разумеется, про мое давнее знакомство с Тамерланом Хава не знала. А вот про книгу я упоминала.

– Не очень, – отозвалась я. – Работа идет своим чередом.

Мне не хотелось сообщать ловкой парикмахерше, что после той единственной встречи Ахмедов так и не удостоил меня своим вниманием, все правки передавая мне через секретаря.

– Ах, а я только вчера у них была, – мечтательно пропела Хава. – Знаешь, жена его ходит вся в шелках, вся в золоте. Ничего для нее не жалеет. Ну, оно и понятно, наверное, чувство вины испытывает, – хихикнула она.

Я же немедленно насторожилась.

– Это еще почему?

– Да так, – неопределенно вздохнула Хава, и глаза ее затуманились поволокой. – Думаешь, ей приятно очень знать, что муж охапками розы ее парикмахеру присылает?

– Это тебе, что ли? – недоверчиво охнула я.

Хава тонко улыбнулась и кивнула в угол комнаты. И я только тут увидела, что там, на полу, в самом деле стояла массивная ваза, из которой тянулись вверх крупные розовые соцветия.

– Видишь? Я же говорю – щееедрый, настоящий рыцарь. Всегда машину за мной пришлет, если понадобится. Ах, такой мужчина… Ясное дело, жена для него – святое. Он ведь политик, семьянин, ну, сама понимаешь. А все-таки, я считаю, не пара она ему, простенькая слишком.

– А кто пара? Ты? – стараясь, чтобы прозвучало не слишком скептически, спросила я.

Хава же, хихикнув, покровительственно погладила меня по плечу.

– Ревнуешь? Не нужно, подруга, у нас с тобой у обеих нет шансов.

И тут же подмигнула моему отражению в зеркале, словно хотела сказать, что у нее-то, разумеется, шанс есть, и говорит она это так, чтобы подсластить мне пилюлю. От этих ее слов на меня повеяло какой-то гадливостью. Не хотелось верить, что Тамерлан – человек, казавшийся мне этаким суровым бескомпромиссным воином, для которого долг и честь всегда будут превыше личных чувств, – на самом деле всего лишь предпочел мне более удобную и нетребовательную любовницу. Представить его с Хавой было немыслимо. Но я достаточно давно жила на свете, чтобы отдавать себе отчет, что порой самые немыслимые вещи оказываются и самыми вероятными, а никаких рыцарей без страха и упрека на земле давно не бывает.

– Слушай, – внезапно загорелась идеей Хава. – А ты у меня эти его розы купить не хочешь?

– Зачем? – не поняла я.

И та дернула плечами, раздраженная моей непонятливостью.

– Ну я же домой-то их не могу отнести. А чего добру пропадать? Купи их у меня, а? Пройдешься с ними по проспекту, мужики сразу на тебя обращать внимание и начнут. Подходить будут, спрашивать, кто подарил. А еще сфоткаешься и в инстаграм повесишь. Они сразу и клюнут, их соперничество заводит, я тебе точно говорю. А то что ты все одна, да одна. Вон и шубу-то тебе купить некому, – она расстроено поцокала языком.

В груди у меня от этих ее слов поднялось злобное, нехорошее. Какое право эта пошлая балаболка имела лезть в мою жизнь? Раздавать мне бесплатные советы, сдобренные житейской псевдомудростью. Смотреть на меня с этаким презрительным сочувствием и перепродавать мне цветы, которые ей якобы преподнес Тамерлан. Тимофей… И я отозвалась, тонко улыбнувшись:

– Нет, зачем же. Тебе, Хава, не приходило в голову, что если я не кричу о своей личной жизни на всех углах, это не значит, что ее у меня нет? Кто знает, быть может, я просто связана с человеком, которому не стоит афишировать наши отношения.

– Да что ты? – навострила уши Хава. – Ну ты хоть мне, как подруге, расскажи! Без имен, конечно. Что я, не понимаю?

Руки ее сновали у меня в волосах, будто бы усыпляя бдительность. И я начала свой рассказ, получая странное удовольствие от того, что искусная мастерица и понятия не имеет, о ком я повествую. А меж тем человек этот ей хорошо знаком, возможно, если верить ее странным намекам, даже слишком хорошо.

– Мы познакомились с ним на островах в Средиземном море…

Хава внимательно слушала мою историю. Ахала, закатывала глаза, задавала наводящие вопросы. Я, разумеется, не стала говорить ей ни о расставании с Тимофеем, ни о встрече с ним здесь, в Сунжегорске. В завершении добавила только:

– И даже если нас когда-нибудь разведет судьба, я все равно всегда буду помнить его глаза, его улыбку, сильные руки, косой извилистый шрам от виска до скулы, темные волосы с легкой проседью на висках.

– Ах, какой мужчина, – отозвалась Хава, странно поблескивая глазам. – Прямо настоящий пират. И шрам даже, от виска до скулы… Надо же… Так романтично!

И я немедленно пожалела о том, что от злости, от глупой ревности зачем-то выболтала ей свою тайну. Хоть я и не выдала ей, кем был герой моего короткого романа, можно было предположить, что ее любопытство разыграется не на шутку. Правда, раскопать она, конечно, все равно бы ничего не смогла, даже мне в свое время не удалось нигде найти Тамерлана, представившегося мне Тимофеем, но сам факт того, что теперь кому-то известна такая сокровенная для меня история, был мне неприятен.

Продолжать разговор мне не хотелось, я задала Хаве какой-то наводящий вопрос об одной нашей общей знакомой, и она тут же радостно принялась пересказывать мне все, что слышала о ней за последние недели, а то и видела собственными глазами. Я же снова зажмурилась и усилием воли свела звучащий в ушах звонкий Хавин голос до уровня белого шума.

И вот, наконец, Хава, содрав с рук тоненькие перчатки, заявила, как фокусник на арене:

– Готово!

Я открыла глаза и оценила в зеркале – что-то такое ненавязчиво богемное, нужно отдать Хаве должное, руки у нее, и вправду были искусные. А затем, окончательно распрощавшись с Хавой, вышла на улицу, махнула рукой проезжающему такси и отправилась в Государственный Драматический Театр имени Лермонтова, где должна была происходить читка только вчера законченного и отданного директору театра на суд первого действия моей пьесы.

Новенькое здание театра располагалось в аккуратном скверике с подстриженными газонами и удобными скамейками. Сам театр представлял собой сверкающее полукруглым стеклянным фасадом здание, крышу которого поддерживали уходящие ввысь стройные колонны. Внутри театра пахло свежим ремонтом, прохладой и запустением. Завлит Мурзыкаев в свое время не обманул меня, сказав, что постановок в театре практически нет. Он и правда стоял внушительный, просторный, светлый – абсолютно пустой. С драматургией в славном городе Сунжегорске была напряженка. Однако же теперь, когда руководство театра подписало со мной договор, в кулуарах началась какая-то активность. Мне уже даже показывали приблизительные наброски декораций и театральных афиш.

Войдя в театр, я сразу же заглянула в зал, где и должна была по предварительной договоренности происходить читка мой пьесы, однако в помещении никого не оказалось. Прожекторы над сценой были погашены, лишь сиротливо подмигивал красноватым светом один, который, видимо, забыли выключить. Ряды кресел зрительного зала одиноко чернели в полумраке, ощетинившись пустыми спинками. Ошеломленно оглядевшись по сторонам, я прикрыла дверь зала и отправилась к кабинетам администрации разбираться в таком вопиющем безобразии. «Что это за безалаберность? – готовилась рявкнуть я. – Где актеры? Кто-то проспал? Кто-то опоздал? Почему дирекция не следит за своими сотрудниками». Однако открыть рот я не успела, потому что, заглянув в кабинет директора, сразу увидела уже упоминавшегося выше режиссера Зелимхана Исаева по прозвищу Акула.

Акула, с которым мы за 10 дней, проведенных мной в Сунжегорске, успели сдружиться, был колоритнейшим человеком. Бывший штангист исполинского роста, он, после ухода из спорта, не уследил за весом, раздался, и теперь представлял собой настоящую громадину. Этот человек-гора, весом под 160 килограмм, обладал крайне незлобливым и отчасти даже застенчивым характером. Он словно постоянно испытывал неловкость за свои гигантские габариты, а потому вечно сутулился, зажимался и всеми силами старался занимать как можно меньше места. Что, конечно, для такого колосса выглядело комично.

Вот и сейчас Зелимхан, одной левой способный превратить директора театра, Бекхана Мурзыкаева, как я уже говорила, родного брата театрального завлита, в мокрое место, смущенно топтался возле начальственного стола и жалобно подвывал:

– Но как же так? Ведь пьеса Анастасии Михайловны уже заявлена в репертуаре на осень…

– Как заявили, так и снимем, – вальяжно отвечал ему директор, ростом едва достававший Акуле до подмышки и казавшийся в этом противостоянии той самой Моськой, что ради поддержания собственное значительности заливисто лает на слона.

Меня оба участника драмы пока не замечали, а потому я поспешила заявить о своем присутствии – громко хлопнула дверью кабинета, закрыв ее за собой, и безмятежно спросила:

– Друзья мои, а что, собственно, здесь происходит?

Акула стремительно, насколько это вообще возможно для человека его комплекции, обернулся ко мне, плечом сшибив с висевшей на стене полки какие-то папки. Те, взмахнув обложками, как крыльями, полетели на пол, рассыпая вокруг себя листки, заполненные отпечатанным на компьютере убористым текстом. Мурзыкаев расстроено поцокал языком, оглядев нанесенный кабинету урон, и начал:

– Видите ли, Анастасия Михайловна…

– Твою пьесу с репертуара снимают! – опередив его, бухнул Акула.

В груди у меня нехорошо захолонуло. Такого поворота я никак не ожидала. Уж не после того, как завлит обхаживал меня на Московской литературной тусовке и выбивал у начальства дополнительные деньги – лишь бы я согласилась почтить их заштатный театрик своим присутствием. Сам он кстати своим присутствием эту встречу на удостоил. Видимо, прятался где-то, не желая со мной объясняться.

– Почему? – вырвалось у меня.

И Акула тут же загрохотал:

– Безобразие! Беззаконие! В последний момент все менять, отказывать автору, подставлять режиссера… Я этого так не оставлю, я вам тут не какой-то мальчишка! – он затряс под носом у директора своим громадным, поросшим темными волосками кулаком.

Тот, поморщившись, предпочел все же отодвинуться на безопасное расстояние, несмотря на то, что о безобидности великана Акулы знали практически все.

– А что ты думаешь, мне самому это очень приятно? – задребезжал он. – У меня тоже – о! – он стукнул кулаком по лежавшей на столе стопке документов. – График уже составлен, билеты заказаны, реклама… А что я могу сделать, если сигнал поступил – оттуда? – он ткнул пальцем вверх и даже как-то пригнулся, будто боялся, что те самые высшие силы, на которых он намекал, сейчас его услышат и еще, чего доброго, обрушат свой гнев на его плешивую голову.

– И что же это за сигнал? – нахмурилась я.

Честно сказать, я и представить себе не могла, чем могла кому-то не понравиться моя пьеса. По моим понятиям все в ней было удобоваримо до тошноты. Этакая простая и трогательная история про кавказских Ромео и Джульетту, вынужденных бороться за свою любовь против непонимания семей. Только финал, в отличие от Шекспира, я, разумеется, сделала позитивным – именно потому, что директор театра сразу сказал, что трагедии впечатлительному населению края не нужны.

– Появились кое-какие сомнения по поводу вашего морального облика, – не спуская с меня бесцветных глазок начал объяснять директор. – Слухи, знаете, поползли нехорошие…

– Что? – ахнула я.

– Да вот и последний ваш роман, «Алая нить», – продолжал Мурзыкаев. – У вас ведь там главная героиня – содержанка и мошенница?

– Иии? – подхватила я.

Пока я что-то никак не могла понять, какое отношение героиня моего романа имеет к пьесе.

– И наверху было решено, что человек таких сомнительных нравственных качеств не может выпускать на сцене нашего Государственного театра пьесы, рекомендованные для юношества.

Все это показалось мне какой-то галиматьей. Я помотала тщательно причесанной Хавой головой и заговорила, стараясь, чтобы голос мой звучал спокойно и рассудительно:

– Но позвольте, господин Мурзыкаев, вы же понимаете, что, если героиня моего романа и является содержанкой и мошенницей, то ко мне это никакого отношения не имеет. Это совершенно не значит, что я писала ее с себя. Так же, как и других героев романа – офицера, деревенскую бабушку и так далее. Я же и близко ни одним из них не являюсь. Это всего лишь персонажи. При чем тут мои моральные качества?

Последний пункт, надо сказать, вообще выбил меня из колеи. Разумеется, я не была святой, но и великосветской кокоткой меня никак неьзя было назвать. И я искренне не понимала, что за сплетни обо мне могли вызвать такое негодование у Сунжегорской верхушки.

– Да что за чепуха! – взревел в унисон со мной Акула, конечно же, точно так же, как и я не заинтересованный в том, чтобы лишиться уже намеченного на ближайшее время дела. – Какая разница, что про нее болтают, и что она там раньше написала? Вы же читали пьесу, там все прекрасно и совершенно невинно!

Повозмущавшись так еще некоторое время и не добившись от директора ничего – ни признания нашей правоты, ни даже точного имени того, кто зарубил проект, мы с Акулой, наконец, выбившись из сил, вышли из здания театра и грустно уселись на скамейке у отливавшего на солнце медными боками памятника.

– Ему кто-то проплатил, – мрачно пробормотал Акула. – Какой-нибудь воротила сынка своего-бумагомараку – решил продвинуть.

– Не, тут бери выше, Акула, – покачала головой я. – Тут, похоже, именно я кому-то стала неугодна.

Именно такое у меня сложилось ощущение от разговора с директором, категорически отказывавшемся от любых поступавших от нас с Акулой компромиссных предложений. Видимо, ему во что бы то ни стало нужно было убрать меня – даже под угрозой так и не открыть осенний театральный сезон.

– Ненавижу это прозвище, – дернул исполинскими плечами Акула, а затем, обернувшись ко мне, по-детски доверчиво спросил. – А кто?

Будто бы и впрямь ожидал, что я сейчас, как какой-нибудь волшебник в голубом вертолете, возьму и назову ему отгадку.

– А вот это, – заверила его я, – я скоро выясню!

На самом деле, уверенности в том, что мне удастся раскрыть моего тайного недоброжелателя, у меня не было. Но громадный друг мой Акула смотрел на меня такими чистыми, наивными и исполненными веры в добро глазами, что я никак не могла его разочаровать. А потому, распрощавшись с уныло повесившим нос Зелимханом, я позвонила человеку «их верхов», с которым успела за время моего пребывания в республике познакомиться. Это был местный министр печати, Джамик Булатович Омаров, человек, вроде бы симпатизировавший мне, к тому же, определенно обладавшей информацией о том, что за интриги разворачиваются в самых высших сферах республики.

Познакомилась я с ним несколько дней назад на Дне Сунжегорской поэзии, на который была приглашена в качестве Московского гостя. Празднество проходило на площади, в центре города. На грубо сколоченных трибунах, наскоро затянутых алым шелком, разорялся духовой оркестр. Местные поэты – и сочувствовавшие – по очереди поднимались на сцену и зачитывали в микрофон свои нетленки: кто драматически закатывая глаза, кто раскатисто рявкая на столпившихся у трибун сограждан поэтическими строчками. Дирижировала всем этим действом уже знакомая мне активистка Кейт Курочкина – тридцатилетняя сухощавая дылда в прыгающих на носу очках и с обведенным алой помадой ртом. Кейт, смахивавшая на стрекозу в своем блестящем изумрудно-зеленом одеянии, по-пионерски восторженно объявляла в микрофон следующего участника мероприятия, оркестр взрывался бравурным маршем, а зрители – состоявшие, в основном, из согнанных сюда начальственным приказом тружеников миннацразвития и скучающих мамаш с малолетними детьми, выдавали жиденькие аплодисменты.

В определенный момент Кейт, подрагивая голосом от благоговения, объявила:

– А теперь давайте пригласим на сцену солнце нашей Сунжегорской поэзии. Человека, пред талантом и самоотверженностью которого мы все должны склониться. Министра печати Джамика Булатовича Омарова, прошу!

И на сцену тут же принялся карабкаться потешный Колобок, облаченный в пожеванный черный костюм. В руках у Колобка было несколько составленных друг на друга огромных коробок, начисто перекрывавших ему обзор. В тот момент, когда этот бедолага проходил мимо оркестра, музыканты, видимо, решив приветствовать такую звезду особо, заиграли еще громче. Особенно расстарался тромбонист, вскочивший с места и выдавший звонкую руладу. Джамик Булатович вздрогнул и выронил коробки, из которых тут же посыпались, блестя новенькими переплетами, одинаковые книжки.

– Джамик Булатович, – вскрикнула Кейт, бросаясь к нему на помощь.

– Ничего-ничего, – вальяжно ответствовал тот, подбирая рассыпанные фолианты.

На обложке мне удалось разглядеть изображение Зевса-Громовержца, чертами лица подозрительно напоминающего самого министра печати. А внизу шло начертанное размашистыми красными буквами название: «Я – Джамбулат Омаров».

– Это я свою новую книгу стихов захватил. Только что издана. Хочу преподнести гостям – с автографами, конечно.

Кейт едва не разрыдалась над такой щедростью и скорее потащила Колобка к микрофону. Там же Джамик Булатович, объявив, что только вчера его по случаю надвигающегося праздника озарило вдохновение, прочел свои новые стихи:

Шум потока, выси гор,

Дождь и мгла, и вихрей спор,

На угон коней табунных,

На овец золоторунных,

Где витают вепрь и волк,

Наш залег отважный полк.

Я едва не до крови прикусила губу, чтобы не расхохотаться, обещая себе, что завтра непременно расскажу Хаве, как отличился на празднике министр печати, во всеуслышание присвоивший себе стихи Грибоедова, сейчас же проявлю стойкость и ничем не выдам своего веселья.

После завершения официальной части я, разумеется, подошла к Колобку, дабы получить из его чутких рук новое творение «бриллианта в короне Сунжегорских поэтов», как именовала его все та же захлебывающаяся восторгом Кейт, вместе с автографом, разумеется. Там и состоялось наше судьбоносное знакомство, во время которого Джамик Булатович заверял меня, как он счастлив, что такой талантливый человек, как я, прибыл в их края, чтобы внести свой вклад в развитие культуры, и строго наказывал обращаться к нему, если вдруг у меня возникнут какие-то сложности.

И вот сегодня, решив, что на меня обрушились те самые сложности, с которыми обещал вмиг разобраться доблестный Джамик Булатович, я и набрала номер его приемной.

Секретарь министра, имевший представление о том, кто я такая, соединил меня с ним сразу же. И буквально через пару секунд я уже слышала в трубке голос самого Колобка – восторженный, даже повизгивающий от наплыва чувств:

– Наконец-то вы позвонили! – огорошил меня Джамик Булатович. – Я ждал, ждал, когда же вы снизойдете до меня, о, прекраснейшая, о, талантливейшая!

Слегка опешив от такого приема, я, пробившись через эти восторженные всхлипы, договорилась встретиться с Джамиком Булатовичем в том самом ресторане на 32 этаже, где впервые после многолетнего перерыва я увидела Тамерлана.

Однако перед встречей с министром меня ждало еще одно потрясение. Не успела я влететь в свою комнату в отеле, чтобы переодеться в более соответствующий намечающейся встрече наряд, как в сумке у меня зазвонил мобильный. И вытащив его на бегу, я увидела высветившийся на экране номер Елены, того самого менеджера по спецпроектам, которая, так обрадовавшись моему отъезду в Сунжегорск, поручила мне работу над биографией мэра Ахмедова.

– Алло, – бросила в трубку, прижав ее плечом к щеке. Руками же продолжала перебирать в шкафу вешалки с платьями и костюмами.

– Здравствуйте, Настенька, – проворковала Елена, и по тому, каким проникновенным тоном она со мной поздоровалась, я сразу поняла, что что-то случилось.

– Здравствуйте, – отозвалась я. – Какие новости?

И, отойдя от шкафа, опустилась на край кровати, готовясь выслушать то, что Елена хотела мне сообщить.

– Честно говоря, не очень хорошие, – печально поделилась со мной Елена. – Анастасия, мне очень нелегко вам это сообщать, но… В издательстве было принято решение отстранить вас от проекта автобиографии Тамерлана Ахмедова.

– Что? – не веря своим ушам, произнесла я. – Но почему?

Казалось, еще только вчера она уламывала меня на этот не особенно мне интересный проект, напирая на то, что книга должна быть написана быстро и качественно, а значит, – автором должен быть профессионал. Но в то же время лишних средств для оплаты длительной командировки в кавказский край не выделено. А тут все так отлично сошлось – я, именно тот человек, который им нужен, автор с острым, дерзким и проникновенным слогом, сама еду по месту жительства будущего героя биографии, а значит, у издательства есть уникальная возможность получить отлично написанную книгу и при этом сэкономить. А уж они в долгу не останутся и прочая, и прочая. Теперь же вдруг мне таким вот участливым тоном сообщали, что меня отстраняют от проекта? Да в чем дело-то, в конце концов? Что за гребанный день? Они все сговорились, что ли?

– Видите ли, Настенька… – все так же печально, но в то же время и с неким оттенком вызова начала Елена. – Вы ведь должны были понимать, что дело это – о вашем участии в написании автобиографии такого влиятельного человека – очень деликатное.

– Поверьте, я отлично это понимаю, – заверила ее я.

– Однако же, видимо, вы были недостаточно осторожны, поползли неприятные слухи. Что якобы мэр города Сунжегорска не способен сам взяться за перо, что биографию его будет писать некая известная своей распущенностью и подмоченной репутацией Московская авторша полуприличных романов.

– Что? – ахнула я.

Степенью абсурда эта беседа начинала мне напоминать разговор с директором Сунжегорского театра.

– Елена, вы же все мои романы читали – и не один раз. С какой стати вы сейчас ведете себя так, будто я кропаю какое-то полупорнографическое чтиво. И что значит – поползли слухи? – Уже во второй раз за сегодняшний день меня сбивали с толку этим загадочным выражением. – Разумеется, здесь многие знают, что я работаю с Тамерланом как редактор…

– Ну видите как, Анастасия Михайловна, – трагически вздохнула менеджер. – Последнего вашего романа я, признаться, не читала, а те, что были раньше… Ах, наверное, мы что-то не додумали, все-таки тут требовался другой человек, другой автор. Абсолютно… незапятнанный, так сказать. Вы же понимаете, проект такого политического значения должен быть безупречен, и если вокруг него возникает нехорошая возня… Лично мне очень жаль, что так вышло. Но что я могу, такие вопросы не я решаю…

Положив трубку, я обессилено уставилась в увешанную акварельными пейзажами, изображающими различные Сунжегорские красоты, стену гостиничного номера. Происходило нечто странное. Вернее сказать, чисто по человечески понятное, конечно, но с точки зрения логики необъяснимое. Даже мне, никогда не мнившей себя Шерлоком Холмсом, становилось очевидно, что кто-то развернул против меня войну. Не могло быть такого, чтобы и в театр, и в Московское издательство одновременно капнули о моем, якобы никуда не годном, моральном облике по чистой случайности. Выходило, что мое присутствие в Сунжегорске так намозолило кому-то глаза, что от меня попросту решили избавиться. Но кем же мог быть этот тайный и могущественный недоброжелатель?

Я перебрала в голове все свои местные знакомства. Но как бы придирчиво я не препарировала их, все равно выходило, что обидеть или оскорбить кого-то я не могла. У меня здесь не должно было быть врагов, я со всеми была предельно вежлива и приветлива – просто на всякий случай, понимая, что со своими Московскими ухватками не совсем вписываюсь в пряный и цветистый здешний колорит. Был, конечно, сам собой напрашивающийся вариант, но рассматривать его всерьез мне совсем не хотелось. Вариант этот заключался в том, что избавиться от меня решил сам Тамерлан.

Сначала сам утвердил мою кандидатуру на проект, а потом решил безжалостно убрать… Но почему?

Перед моими глазами внезапно снова вспыхнуло яркое средиземноморское солнце. Ряды белых шезлонгов вдоль берега, яркие пляжные полотенца у воды. Гомон, смех, плеск, стук мяча на площадке для пляжного волейбола. И внезапный выкрик:

– Человек тонет!

Я не успела даже оглядеться по сторонам, как Тимофей, с которым мы сидели в пляжном баре, вскочил с места, сбросил футболку и стремглав полетел к воде. Секунда – и видно было лишь, как мелькают в бирюзовых волнах, его загорелые руки.

В тот день довольно сильно штормило, и большая часть отдыхающих не рисковала отплывать далеко от берега. Однако же нашелся какой-то подросток, движимый слабоумием и отвагой, который решил покорить стихию, теперь же захлебывался, не в силах заплыть за бурун.

Тимофей приближался к нему. В груди у меня тревожно сжалось. Кажется именно в эту секунду, видя, как он тянется к уже впавшему в панику, бесконтрольно молотящему по воде неловкими длинными руками мальчишке, я вдруг поняла, что люблю этого человека. Да, я знала его каких-то два дня, но за них он успел стать мне дороже всего на свете. Меня вдруг пронзило пониманием, что если с ним что-то случится, я не переживу этого. Камнем уйду на дно, сама стану морской водой, но продолжать жить, зная, что его уже нет, вообще нет на свете, я не смогу.

Все закончилось довольно быстро. Тимофей осторожно подобрался к пацану. Пару раз все же получил по голове его мечущимися руками, но умудрился поднырнуть сбоку, перехватить парня подмышкой. Справа и слева к нему спешили уже двое пляжных спасателей, как всегда, прозевавших самый опасный момент.

Когда Тимофей вышел из воды, тяжело переводя дыхание, побагровевший от напряжения, я бросилась к нему и молча прижалась к его груди. Мне необходимо было в тот момент чувствовать его своим телом, ощущать, что он живой, теплый, что его отважное сильное сердце гулко колотится мне в грудь.

– Ну что ты? – спросил он, потрепав меня по волосам.

– Я так за тебя испугалась, – прошептала я.

– Перестань, глупая, – рассмеялся он. – Да что со мной могло случиться? Я отлично плаваю.

А я, мотая головой и сглатывая дурацкие, не вовремя накатившие слезы, силилась объяснить ему, какие чувства захлестнули меня в тот момент, когда его темная голова на секунду скрылась под накатившей волной.

– Я… я вдруг поняла, что не смогу без тебя, – отчаянно призналась я.

– Не надо, – вдруг очень серьезно произнес он. И, заглянув мне прямо в глаза, с граничившей с жестокостью искренностью добавил. – Мне нужно, чтобы ты без меня могла. Мне очень нужно знать, что ты – сможешь.

Наверное, в тот момент я уже поняла, что наше с ним «вместе» будет очень недолгим, что расставание предопределено. Именно это он и пытался мне тогда объяснить. Я же в ту минуту осознала, что мне это неважно. Проведем ли мы вместе всю жизнь или только несколько дней – это ничего не меняет, это всего лишь часы и минуты, условные единицы измерения. А чувство, зародившееся во мне к этому мужчине, нельзя было измерить. Оно было изначальным, исконным, вечным.

И вот теперь мне нужно было поверить, что тот человек, который бесстрашно бросился на помощь незнакомому ему пацану, испугался, что где-то всплывут разговоры о нашем романе? Так затрепетал перед возможностью сплетен, что решил выставить меня вон из своего города? Или, хуже того, понял, что не может смотреть мне в глаза? Нет, я отказывалась рассматривать такую возможность. Пускай я не очень хорошо разбиралась в людях, пускай в этом странном краю вокруг меня начинала закручиваться какая-то странная, извращенная канитель, но видеть виновником моих бед Тамерлана я не желала.

К черту! Нужно было идти на встречу с Омаровым. И надеяться, что там мне удастся что-нибудь раскопать. Я тряхнула головой и встала с гостиничной кровати.

– О, златокудрая нимфа! – приветствовал меня Джамик Булатович, как только я вошла в ресторан и приблизилась к столику, за которым он восседал во всей своей Колобочной красе.

– Ммм… Что, простите? – опешила я.

– Я говорю, – зачастил Омаров. – Как я счастлив, что такая умная, тонкая, красивая и талантливая женщина решила разделить со мной мой скромный обед, преломить хлеб…

– Оу, спасибо, конечно… – начала я.

Но закончить свою мысль не успела, потому что в эту самую минуту Джамик Булатович подскочил из-за стола, попутно свезя рукавом солонку. Та, грохнувшись на пол, разлетелась на куски. К образовавшейся у стола кучке рассыпанной соли тут же подлетел услужливый официант с метлой и совком. А раздухарившийся министр, не обращая никакого внимания на сотворенный им беспорядок, метнулся ко мне и попытался ухватить меня за запястье.

– Вы знаете, по кавказским обычаям мне нельзя до вас дотрагиваться. Но я не могу удержаться, ничего не могу с собой поделать. О божественная! Дайте прикоснуться к вам. Кто сказал, что это великий грех? Да отрежут лгуну его гнусный язык.

– Булгаков? – машинально спросила я, инстинктивно пряча руку за спину.

– Какой Булгаков? – отмахнулся Джамик Булатович, не теряя боевого задора и продолжая пытаться дотянуться до моей бог знает чем так приковавшей его внимание длани.

Официант, застыв в полуприседе с метлой в руке, с интересом наблюдал за тем странным танцем, что исполняли перед ним мы с Колобком. Я – пятясь и пряча руку, он – наступая, выпятив грудь, как бойцовый петух, и лавируя между столиками. Наконец я уперлась спиной в мраморную колонну, поняла, что деваться мне больше некуда, и вынуждена была уступить. Джамик Булатович все же вцепился в мое запястье и с победительным и даже несколько хищным видом смачно облобызал мою руку. А затем, удовлетворившись тем, что все необходимые приветственные действия были произведены, объявил:

– Прошу к столу.

Я опустилась на стул. Джамик Булатович расположился напротив и принялся плотоядно разглядывать меня, выглядывая из-за меню в кожаном переплете. Я быстро заказала что-то и хотела уже перейти к теме нашей встрече, к тому самому, что не давало мне покоя.

– Джамик Булатович, я вот почему хотела с вами поговорить. Дело в том, что…

– Ни слова больше! – взревел вдруг мой собеседник.

Я от неожиданности вздрогнула и закашлялась. А министр, грохнув по столу пухлым кулачонком, жарко заговорил:

– Я и сам понимаю, что это была чудовищная грубость. Моя вина перед вами так велика, что по заветам предков я должен был бы смыть ее своей кровью. Однако же вы должны мне поверить. В следующем месяце, когда на главной площади Сунжегорска будет проходить день национальной культуры…

В голове у меня путалось. Я вроде бы не пила сегодня ничего, кроме воды. Однако же ощущение было, словно я пьяна вдрызг и никак не могу уловить смысл того, что происходит в ускользающей от меня реальности.

– Джамик Булатович, о чем вы говорите? – наконец, решилась уточнить я.

– Ах, не скромничайте! – рявкнул тот. – Я прекрасно понимаю, как грубо, как чудовищно и недопустимо с моей стороны было не предоставить вам слово на Дне Сунжегорской Поэзии. Вы почтили своим присутствием наш маленький праздник, можно сказать, Московским солнцем воссияли в нашем горном краю. А я проявил такое чудовищное неуважение…

– Ох, – от облегчения я едва не рассмеялась. Наконец-то мне удалось вникнуть в смысл его цветистых речей. – Да бросьте вы, Джамик Булатович, ерунда какая, честное слово. Я совершенно не рвалась на сцену. Я ведь и не поэт.

– Нет, вы поэт! – завращав глазами, убежденно грохнул Колобок. – Вы поэт – по духу! По восприятию мира. Я вижу это в вас. Чувствую… – с придыханием добавил он и снова попытался ухватить меня за руку.

Но на этот раз я, уже наученная опытом общения с велеречивым министром, ловко уклонилась от его загребущих лапок и сердечно отозвалась.

– Для меня огромным удовольствием было послушать вас. Этого мне вполне хватило.

– Ну что вы, в тот день я читал совсем не самые удачные свои стихи, – сверкнул глазом Колобок.

И только я было решила, что дежурный обмен любезностями закончен, и можно перейти к занимавшей меня проблеме, как Джамик Булатович вдруг, извернувшись, нырнул куда-то под стол. Откровенно говоря, я перепугалась, решив, что потерпев фиаско с рукой, этот знойный джигит решился попытать счастья с другой стороны и ухватить меня за колено. Ойкнув, я с шумом отодвинула стул и готова была уже вскочить, когда из-под скатерти показалось раскрасневшееся лицо министра.

– Вот! – победно заявил он мне и бухнул на стол толстую ученическую тетрадь – засаленную, раздувшуюся от вкладок, вклеек и торчащих во все стороны газетных вырезок. – Вот он, труд всей моей жизни. Роман «Под сенью кровавых плащаниц». Я сейчас вам прочту…

Скажу честно, в этот момент меня захлестнуло отчаянием. Судя по тому, как вдохновенно Колобок принялся листать труд своей жизни, он вознамерился прочесть мне не только избранные выдержки и самые сильные места, а продекламировать весь роман целиком. Я с надеждой покосилась в сторону кухни, откуда вылетали время от времени официанты с подносами. Очень хотелось увидеть валящие с той стороны клубы сизого дыма, возвещающие о том, что в ресторане случился спасительный пожар. Но увы, в зале все было спокойно. За стеклянными – во всю стену – окнами ресторана тоже мирно клонился к закату ясный Сунжегорский день. Спасения было ждать неоткуда.

– Джамик Булатович, в Сунжгорском театре сняли с репертуара мою пьесу. И я хотела узнать… – в отчаянии выпалила я.

Но мой собеседник, пропустив мои слова мимо ушей, наконец, открыл нужную страницу и, ткнув куда-то в пространство розовым пальцем, заголосил:

– Смрадный вопль застыл над окропленными алой сукровицей равнинами…

Официант, как раз ставивший на стол блюдо с мясом, вздрогнул, покосился на чтеца и, негромко хмыкнув, продолжил заниматься сервировкой. Я же, осознав, что на помощь ко мне никто не придет, и нужно брать дело в свои руки, выхватила из сумки, как назло, молчащий мобильник и крикнула, понадеявшись, что Колобок, впавший в почти религиозный экстаз, все же меня расслышит:

– Прощу прощения! Срочный звонок!

А затем, все так же прижимая к уху аппарат, другой же рукой подхватив сумочку, я рванула прочь из обеденного зала. В холле, отдышавшись, я подумала о том, что, конечно, по правилам приличия нужно было бы вернуться к столу, извиниться перед министром и наврать о том, что у меня случилось что-нибудь ужасное, а потому я никак не могу продолжить нашу с ним увлекательную беседу. Но от одной мысли о том, чтобы снова попасться на глаза этому Сунжегорскому баснописцу, мне становилось дурно. Пожалуй, еще одной выдержки из романа «Под сенью кровавых плащаниц» я могла и не пережить.

В итоге, отловив одного из официантов, я сказала ему:

– Вот что, любезный. Ты уж, будь другом, передай Джамику Булатовичу, что мне пришлось срочно уйти. По семейным обстоятельствам.

Уже выскочив на улицу и поспешно сворачивая за угол, я услышала, как за моей спиной хлопнула дверь здания и Джамик Булатович заголосил мне вслед:

– Куда же вы? Я еще хотел прочесть вам из нового, – и загремел Державинскими строчками. –

Восстал всевышний бог, да судит

Земных богов во сонме их…

Я же, не оглядываясь, рванула дальше.

Несколько часов после бегства из ресторана я просидела у себя в номере, глядя, как южное солнце постепенно клонится к горизонту. Больше всего мне хотелось позвонить по заветному номеру в приемную Тамерлана Руслановича, попробовать связаться с ним и спросить напрямую, не знает ли он, с чем были связаны обрушившиеся на меня неприятности. В конце концов, мне ведь нужно было понимать, оставаться здесь или уезжать. Гостиницу мне оплачивал театр, и если пьеса были окончательно снята с постановки…

Но набрать эти цифры я не решалась, лишь снова и снова прокручивала в голове фрагменты таких далеких сейчас дней на островах.

Я вспомнила другой закат, когда солнце медленно гасло, опускаясь в потемневшие воды средиземного моря. И небо заволакивало нежной сиреневой дымкой. С балкона в мой номер тянуло прохладным свежим ветром. Откуда-то доносились звуки вальса. И мы с Тимофеем, дурачась, кружились по комнате, выписывая какая-то смешные, нелепые па. А потом он вдруг остановился, прижал меня к себе и горячо прошептал в волосы:

– Вот бы так всегда… Здесь… С тобой…

В груди у меня защемило. Я с первой минуты нашей встречи отчего-то чувствовала безнадежность, недолговечность нашей истории. Знала, что эти дни – как морской бриз, просочатся сквозь пальцы, улетят, оставив на губах горчащее послевкусие. И все же, тряхнув головой, с каким-то судорожным весельем спросила:

– За чем же дело стало? Давай останемся. Вместе… Навсегда…

Он посуровел лицом – тяжелее обозначился подбородок, сошлись на переносице темные брови, – и отозвался:

– Нельзя. Есть вещи, которые важнее этого, важнее нас.

– Это какие же? – недоверчиво хмыкнула я.

И он скупо бросил:

– Долг.

Вальс грянул громче, видимо, где-то там, внизу, на гостиничной террасе разыгрался оркестр. И Тимофей, подхватив меня, принялся кружить еще быстрее. Будто убеждая, не думать в эту минуту о неминуемом расставании, лишь лететь, парить, отдавшись порыву. Чтобы потом, когда все будет кончено, вечно вспоминать однажды посетившее тебя ощущение полета.

Я закрыла лицо руками и усилием воли заставила себя успокоиться. Не было никакого смысла сидеть в номере и предаваться ностальгическим воспоминаниям. Я обязана была узнать, кто развернул против меня такую масштабную войну. И сдаваться после первой же неудачи было нельзя.

Поразмыслив некоторое время, я пришла к выводу, что могла бы обратиться за помощью к еще одному человеку. Был у меня здесь, в Сунжегорске, и еще один знакомый, не имеющий, в отличие от министра, прямого отношения к культурной жизни города, однако же порой поражавший меня удивительной осведомленностью по самым разным вопросам. Человека этого звали Ислам, был он лет сорока или пятидесяти – на вид определить было трудно, и представлял собой типичную «темную лошадку». Признаться честно, чем он занимается, я так до конца и не поняла. Знала только, что он много путешествовал по долгу службы – жил и в Грузии, и в Турции, и в Сирии до войны. И вообще имел тенденцию внезапно возникать в самых неожиданных местах. Так, например, познакомились мы с ним через пару дней после моего приезда в Сунжегорск, на приеме в министерстве культуры. А уже на следующее утро Ислам вдруг возник под балконом моего гостиничного номера, напугав меня, выскочившую спросонья вдохнуть свежего воздуха, едва не до нервной икоты.

– Что вы здесь делаете? – ахнула я, заметив прохаживающегося среди благоуханных розовых кустов мужчину.

Честно сказать, в первую минуту я даже его не узнала. У Ислама была поразительно непримечательная внешность. Ни в лице его, ни во всей фигуре не было ничего такого, на чем мог бы задержаться взгляд. Не урод и не красавец, не блондин и не брюнет, не носатый и не курносый. Весь он был словно припорошен сверху слоем пыли, не позволявшей разглядеть никаких характерных особенностей. Думаю, Ислам легко мог бы влиться в толпу любого города мира и мгновенно стать своим.

– Доброе утро, Анастасия Михайловна! Хорошего вам дня, – туманно пожелал бродивший под моим балконом человек, зашел за дерево и вдруг исчез.

Как сквозь землю провалился. Я даже поморгала, не уверенная, ни примерещилась ли мне его фигура в утренней туманной дымке. И только тут сообразила, кем он, собственно, был. Ислам… Надо же!

С тех пор мы с ним пересекались еще несколько раз при тех или иных обстоятельствах. Можно даже сказать, некоторым образом подружились, перешли на ты. И теперь мне почему-то подумалось, что если кто и сможет помочь мне разобраться в сложившейся ситуации, то именно этот загадочный мужчина со странными связями и неопределенным родом занятий.

Итак, решительно поднявшись с кровати и усилием воли выбросив из головы все воспоминания, я набрала его номер.

– Привет, нужно поговорить, – сразу же перешла к делу я, как только он снял трубку.

Конечно, вероятность того, что теперь и Ислам решит зачитать мне выдержки из каких-нибудь кровавых плащаниц, была ничтожно мала, но я все еще находилась под впечатлением фиаско с Джамиком Булатовичем, а потому теперь решила действовать в лоб.

– Я в гостях у Артура Максакова, знаешь его? – отозвался в трубке голос Ислама.

Не зря я вспомнила о его способности внезапно объявляться в самых неожиданных местах. Человека, о котором он говорил, я, конечно, знала. Артур был молодым политологом, интеллигентным умненьким мальчиком, получившим высшее образование в Москве и теперь, вооружившись европейскими представлениями о политических процессах, пытался разобраться с их помощью в том, что же происходит в высших кругах его родного края. Успех этого мероприятия мне лично казался сомнительным, но дабы не разбивать юношеских надежд Артура, свои соображения я держала при себе.

– Мы в его загородном доме в селе малые Осаги – продолжил Ислам. – Приезжай сюда, хозяин будет тебе рад. И мы заодно поговорим.

В том, что Артур будет мне рад, я не сомневалась. Во время нашего с ним знакомства мне показалось, что этот искренний мальчик с первого взгляда слегка в меня влюбился. Я же ответить ему взаимностью не могла и потому старалась держаться в стороне, чтобы не пробуждать в Артуре напрасных надежд. Однако сейчас превыше всего для меня была цель выяснить, кто же затеял против меня такую масштабную кампанию. А потому я вышла из отеля, взмахнула рукой перед проезжавшим мимо такси, запрыгнула в салон и назвала водителю адрес.

Солнце закатилось за горы, пока желтый автомобиль, петляя по серпантину, вез меня туда, где, как я надеялась, мне станет ясно, кому я перешла дорогу. Вокруг теперь царила самая что ни на есть поэтичная, я бы даже сказала, Лермонтовская ночь. Вдоль дороги застыли величественные вековые чинары, тянули из темноты свои лапищи к запоздалым путникам. Над горизонтом повисла круглобокая, золотистая, как срез спелой дыни, луна. В оврагах и на горных склонах изредка мелькали смутные тени – то ли дикие звери уже вышли на ночную охоту, то ли разбойники, тоже сбежавшие со страниц какого-нибудь поэта-романтика, поджидали свою добычу.

Таксист привез меня по адресу, и я увидела из окна машины шикарный каменный особняк. Конечно же, дом этот принадлежал не самому Артуру – в том, что молодой политолог мог уже столько заработать на своем не сулящем богатых всходов поприще, я сильно сомневалась. Наверняка это была вотчина его отца, занимавшего в Сунжегорских правительственных кругах высокий пост.

Я вышла из машины, и навстречу мне тут же выскочил младший Максаков, радостно блестя глазами и делая размашистые приветственные жесты.

– Анастасия, как я рад, – залопотал он. – Я бы и сам вас пригласил, но не решился. Спасибо вам, что посетили мой скромный дом.

– Ничего себе. Как же тогда выглядел бы ваш нескромный дом? – пошутила я.

Артур же, кажется, не вникнув в мой юмор, захлопал своими большими темными глазами. И я поняла, кого он напоминал мне все это время. Конечно же, олененка Бэмби.

– Пойдемте, я представлю вас гостям! – быстро нашелся он и, подхватив меня под руку, повел к крыльцу.

Мы с ним вошли в просторную комнату, и я неожиданно оказалась на самом настоящем кавказском застолье. Длинный стол ломился от яств. Были тут и манты, и лепешки, и плов, источавший такой аппетитный аромат, что удержаться и не наложить себе полную тарелку было просто невозможно. Пировали одни мужчины, женщины же безмолвными тенями проскальзывали в комнату, вносили новые кушанья, убирали грязную посуду и исчезали.

Обежав помещение глазами, я заметила незабвенного Джамика Булатовича и невольно ужаснулась, представив, что он снова попробует зачитать мне труд своей жизни, который ему так и не удалось представить мне в ресторане. Однако Колобок окинул меня равнодушным взглядом и отвернулся. Вещал за столом какой-то седовласый старец, видимо, хозяин дома, Артуров отец. Я, честно говоря, не стала особенно вслушиваться в его речь, потому что повествовал он что-то о казаках. Но говорил так монотонно и путано, что внимать у меня желания не возникло. Однако же собравшиеся за столом слушали трепетно, едва не заглядывая оратору в рот. И лишь некоторые позволяли себе порой скептически ухмыляться.

Одним из таких ехидных насмешников оказался и Ислам. Едва войдя в комнату, я сразу же почувствовала на себе его пристальный немигающий взгляд. Кивнула ему, и он тоже кивнул мне. Однако же завести с ним разговор на интересовавшую меня тему прямо вот так, при всей честной компании, я, конечно, не могла. Нужно было ждать подходящего момента.

Вся эта ситуация начинала меня крайне раздражать, если не сказать больше. Я никогда не сильна была в тайнах, интригах, подспудных льстивых шепотках. Именно потому я и бежала из Москвы, в надежде, что в этом дальнем краю избавлюсь от вечного столичного притворства, показушности и повсеместного желания подсидеть соседа. А здесь, как теперь понимала, угодила в среду еще более лживую, насквозь пронизанную лицемерием и фальшью.

Однако же делать было нечего. И я подсела к столу, отведала пряного плова, отломила кусок лепешки и принялась стрелять глазами по сторонам, поджидая случая поговорить с Исламом наедине. Через некоторое время гости, насытившись, начали подниматься из-за стола. Кто отправлялся во дворе, подышать свежим воздухом, кто, вслед за хозяином, проходил в его кабинет.

Заметив, что Ислам вроде бы вышел на улицу, я решила последовать за ним. Поднялась со своего места и незаметно выскользнула из комнаты. Однако во дворе Ислама не увидела.

Ночь стояла черная, непроглядная. В свете фонарей, озарявших придомовую территорию, все вокруг казалось каким-то призрачным и зловещим. Я прошлась вдоль крыльца, завернула за угол, рассчитывая отыскать того, ради кого я и приехала в этот дом. Но внезапно наткнулась на все того же Джамика Булатовича.

Он стоял у стены и читал что-то с экрана своего мобильного. А, может, вдохновившись пейзажем, сочинял очередную поэму.

Честно сказать, после сегодняшнего перфоманса в ресторане, я уже никогда бы не решилась подходить к этому человеку близко. Но раз уж мы с ним столкнулись буквально нос к носу…

– Джамик Булатович, – начала я. – А ведь я сегодня хотела поговорить с вами об одной внезапно обрушившейся на меня проблеме. Видите ли, мне утром сообщили, что в Сунжегорском театре закрыли мою пьесу, потом вдруг позвонили из Москвы и объявили, что с проекта книги меня тоже снимают. И я хотела узнать у вас, не перешла ли я здесь, в Сунжегорске, кому-то дорогу?

Джамик Булатович оторвался от созерцания мобильника, поднял на меня глаза и окинул совершенно равнодушным, непроницаемым взглядом. Куда только подевался пылкий поэт, жаждавший прочесть мне свои новые стихи, скромно позаимствованные у Державина, Грибоедова и прочих классиков.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – скучающим тоном отозвался он.

Я опешила. До этой минуты я боялась, что, заговори я с министром, и мне снова придется отбиваться от его велеречивых измышлений. А к такому презрительному безразличию оказалась не готова.

– Я говорю о том, что приехала сюда по приглашению. И такой внезапный отказ по всем фронтам показался мне очень странным, – попыталась объяснить я. – И мне очень бы хотелось понять, что могло случиться, кто решил, что мое пребывание у вас нежелательно… К кому же, как ни к министру печати, я могла обратиться с таким вопросом?

– Анастасия Михайловна, вы перенервничали, – этак свысока выплюнул Колобок, высоко задирая свой остренький подбородок. – Уверяю вас, все эти заговоры вам просто мерещатся. О ваших неприятностях я ничего не знаю. Поезжайте лучше домой спать.

И, давая понять, что аудиенция окончена, он развернулся и, гордо вскинув голову, засеменил обратно к дому.

Ничего себе, безобидный Колобок! Я даже не успела обдумать, чем мог быть вызван такой внезапный разворот в его манере обращения со мной, как передо мной внезапно вырос Ислам. Откуда он взялся, я понятия не имела. То ли, как тать в ночи, крался за мной по пятам. То ли соткался из самой окружавшей нас непроглядной высокогорной тьмы.

– Ты хотела со мной поговорить? – спросил он этим своим бесцветным, лишенным интонаций голосом.

И мне не оставалось ничего, кроме как кивнуть. Убедившись, что ответа на заданный прямо вопрос я здесь ни от кого не добьюсь, я решила подыграть Исламу. Ведь не зря же он культивировал этот образ темной лошадки. Наверняка ему лестно должно было думать, что его считают этаким серым кардиналом и слегка побаиваются. И потом у, подпустив в голос благоговения, в который раз уже за сегодняшний день начала рассказ о своих злоключениях.

– Ислам, ты ведь все про всех знаешь, правда? Один ты можешь мне помочь. Честно, у меня на тебя вся надежда. Представляешь, мою пьесу сегодня сняли с репертуара Сунжегорского театра. А ведь Мурзыкаев сам меня к ним звал, просил уговаривал. Но мало этого, потом мне еще и из Москвы позвонили и объявили, что книгу об Ахмедове я писать не буду. Ислам, дорогой, помоги мне, объясни, кого и чем я задела? Чьих все это рук дело? Ведь лучше тебя никто в Сунжегорском закулисье не разбирается…

Ислам, слушая меня, едва заметно кивал, будто бы мои несчастья совершенно его не удивляли. Наоборот, он словно предвидел все это, и мои слова только подтверждали его давние соображения. А потом вдруг заговорил, но, как мне показалось, совсем не о том, о чем я его спрашивала.

– Пойдем прогуляемся, – сказал он.

И, подхватив меня под локоть, повлек к калитке.

– Подожди, зачем? – пыталась возразить я. – Я задала тебе вопрос. Ты что-то знаешь? Можешь помочь мне?

В ответ Ислам лишь загадочно блеснул глазами и крепче стиснул мой локоть. Мне совершенно не хотелось никуда с ним идти. Неизвестно было, кто мог бродить за забором в этой глуши. Да и перспектива попросту свернуть себе шею, пробираясь в непроглядной мгле по горным тропам, меня совершенно не прельщала. Однако я вдруг подумала, что Ислам вполне может хотеть сообщить мне о чем-то конфиденциально, без лишних ушей. Тогда это его предложение прогуляться – ночью, в глуши, среди гор! – становилось, в общем-то, понятным.

Мы отошли с ним довольно далеко от дома Артура. По дороге я дважды подворачивала ноги, один раз получила веткой по лицу и успела мысленно основательно выматерить и Ислама с его загадочностью, саму себя – за то, что согласилась с ним прогуливаться, и того неизвестного недоброжелателя, благодаря которому я и ковыляла сейчас с кочки на кочку в полной темноте.

Наконец, мы остановились на крутом обрыве. Над нами раскинулось черное, усыпанное крупными яркими звездами небо. Внизу журчал, перепрыгивая с камня на камень, горный ручей. И я подумала, что сорваться с этой кручи и грохнуться в него тоже, наверное, получилось бы весьма живописно. Однако доставить такого удовольствия своим злопыхателям я не могла. Нет уж, я собиралась жить долго, а потому валяться в ущелье изломанной куклой, смешивая свою горячую кровь с кристально-чистыми водами ручья, мне совершенно не хотелось. Я попятилась с края обрыва и попыталась взглянуть Исламу в глаза – насколько это вообще было возможно в окружавшем нас мраке.

– Ислам, скажи же, ты можешь помочь мне разобраться? – настойчиво спросила я.

– Анастасия, посмотри, какая ночь, – негромко сказал вдруг Ислам, жестом указав мне на простиравшуюся за нами головокружительную пропасть.

И мне стало не по себе. Зачем, собственно, этот загадочный человек привел меня сюда? Что было у него на уме? Уж не отправить ли меня в романтический полет с обрыва?

– Ммм… Ночь великолепная, и все же… – пробормотала я.

– Посмотри на эти горы, на эту луну. Они были здесь многие тысячи лет назад и останутся после, когда нас уже не будет. Мы – лишь песчинка в неумолимом потоке времени, наша земная жизнь – это миг. Сегодня она есть, а завтра оборвется, и ничего в мире от этого не изменится, – продолжил в полголоса говорить Ислам.

– Эээ… все это очень интересно, – попыталась вклиниться я, чтобы направить нашу беседу в более важное для меня русло. – Но я все же…

– А ты никогда не задумывалась, для чего все это? – настойчиво спросил вдруг Ислам, оборачиваясь ко мне. – Каков был замысел Всевышнего, создавшего такую величественную нерушимую красоту, и поселившего в ней нас, неразумных смертных?

– Ислам, мне кажется, сейчас не лучшее время говорить о боге…

Несмотря на тьму, я попробовала заглянуть ему в глаза, разглядеть в них какое-то дружеское расположение, симпатию, в общем, что-то человеческое, взывая к чему, я могла бы рассчитывать на поддержку. И отшатнулась. Глаза у Ислама были слюдяные, совершенно непроницаемые, смотрели как будто сквозь меня, увлекая и гипнотизируя.

– Ты – женщина, – продолжил он, будто бы и не слышал меня. – Ты не можешь существовать в этом мире одна. У тебя недостаточно сил и выдержки, ты сломаешься, погибнешь. Посмотри вокруг, тебе так и будут встречаться на пути интриганы, недоброжелатели, стукачи, предатели и ханжи. И ты с ними не справишься. Не по-божески женщине быть одной, не для того Творец создал эту красоту, чтобы такая, как ты, металась здесь, неприкаянная. Обязательно нужен мужчина рядом, крепкое плечо, человек, который возьмет на себя ответственность.

– О боже, – сдавленно охнула я.

Этот его речитатив – монотонный, усыпляющий, сам собой вползающий в душу – напугал меня, вызвал внутри липкий страх. Я вздрогнула всем телом, будто бы мой организм сам пытался выставить защиту против этого гипноза, и спросила, стараясь, чтобы голос мой прозвучал как можно спокойнее, четче и увереннее:

– И что же ты мне предлагаешь?

– Выходи за меня, – вдруг, совершенно, как ни в чем не бывало, бросил Ислам. – Не волнуйся, мы сделаем все по закону. Моя первая жена возражать не станет, она уже немолодая женщина, понимает… Соглашайся, Анастасия, и мы сейчас же поедем в город и сотворим обряд. Не бойся, что ночь, у меня есть связи. И тогда уже никто не сможет встать у тебя на пути, никто не посмеет вредить.

Он говорил все это и сверлил меня своими рыбьими глазами, будто пытался внушить, что именно с ним все мои горести померкнут. И пьесы будут ставиться сами собой, и книжки писаться, и никакой трусоватый директор театра, никакой раздувшийся от тщеславия министр не смогут чинить мне препятствия.

Нет, это определенно была какая-то фантасмагория. Все эти возникавшие за сегодняшний день передо мной образы, словно соскочившие с полотен Босха. Вся эта круговерть – дикая, пугающая и совершенно не дающая разобраться, что же, собственно, происходит. И эта луна, повисшая над нами, будто бы мы попали в декорации к низкопробному водевилю, и завораживающие речи этого Каа…

Проблема состояла только в том, что я-то влетела на сцену из совсем другого жанра. Моя история представляла собой, наверное, некий детектив с социальным оттенком, и никак не вязалась со всей этой феерией.

– Ислам, послушай, мне очень лестно, что ты обо мне беспокоишься, – сказала я. – Но, к сожалению, твое предложение я вынуждена отклонить. Мне, прежде всего, нужно понять, что происходит, чтобы решить, останусь ли я в Сунжегорске вообще…

Ислам в ответ повел головой, и лицо его вдруг мгновенно изменилось. Исчезла маска заправского гипнотизера, губы искривились в скептической усмешке. И даже голос – голос, которым он ответил мне – стал другим, резким и высоким.

– Отказываешь? – хмыкнул он. – Что же ты не сказала, что у тебя уже кто-то есть? А я ведь подозревал…

– Так, – решительно выдохнула я, отступая. Потом вспомнила, что за спиной у меня бездонная пропасть, и шагнула в сторону. – Так. Ислам, нашу прогулку пора заканчивать. Будь любезен, проводи меня к дому Максаковых, я вызову такси.

Мне уже ясно было, что никаких ответов на свои вопросы я не добьюсь и от Ислама, а значит, это подзатянувшееся объяснение надо было сворачивать. К тому же, не скрою, мне все еще жутковато было находиться с ним рядом, после этого удавьего танца.

Этот безумный день подорвал мои силы, и больше всего мне сейчас хотелось оказаться в своем гостиничном номере, забраться под одеяло и хоть на несколько часов забыть обо всей этой бредовой истории.

Однако, как оказалось, сюрреализм на этом не закончился. Стоило нам с Исламом войти в калитку, как ко мне сразу же бросился Артур. Затормозив в нескольких шагах от нас, он принялся сверлить нас с Исламом подозрительным взглядом. Словно бы пытался по выражению наших лиц определить, что между нами произошло.

– Артур, – попросила я, – будьте добры, вызовите мне такси. Поздно уже, мне нужно в гостиницу.

Тот, почему-то победительно глянув на Ислама, с готовностью ответил:

– Конечно! Пойдемте в мой кабинет, я позвоню оттуда.

Ислам, к счастью, за нами не последовал, чему я очень обрадовалась. Честно сказать, я смертельно устала от всех этих замысловатых бесед, в которых мне сегодня довелось поучаствовать, и желала только одного – поскорее выбраться из этого дома. Понадеявшись, что с нетривиальными разговорами на сегодня покончено и вскоре я окажусь в спасительном автомобиле, который увезет меня отсюда в мой скромный гостиничный номер, я прошла вслед за Артуром в его кабинет, и тут же оказалась в эпицентре нового пламенного выступления.

– Анастасия, – горячо заговорил Артур, подступая ко мне. – Я должен вас предостеречь. Не слушайте Ислама, не доверяйте ему. Он – предатель.

– Мм… в каком смысле? – уточнила я.

Этот кошмарный сон никак не желал заканчиваться, наоборот, поражал все новыми и новыми сюжетными поворотами. В голове у меня гудело, вопрос «кого же винить в свалившихся на меня неудачах» уже больше не казался требующим немедленного решения. Этот безумный мир явно жил по каким-то своим, неведомым мне законам, и постичь происходящее тут логикой чужака не представлялось возможным. Мне уже казалось, что надавить на меня, выжить из Сунжегорска или припугнуть, чтобы заставить слушаться, мог любой из тех, с кем я сегодня пересекалась.

– Что вам про него известно? – не унимался меж тем Артур. – Вы знаете, что он был вербовщиком? Что из Грузии он уехал, потому что там за его голову назначена награда? И не только там кстати, но и в нескольких других странах. А здесь его держат только потому, что он стукач, шпион. Он работает на спецслужбы, сливает им интересующую их информацию. Что бы он вам ни говорил, не верьте ему, у него своя игра, в которой вы – только пешка.

– Что вы говорите…

Я не могла сказать, что слова Артура вышибли у меня почву из-под ног. Все-таки, Ислам изначально казался мне странной личностью загадочного рода занятий. И все же такого я не предполагала. Осознать, что я пыталась добиться информации от человека, который, возможно, сам был королем интриг, подпольных заговоров и подводных течений… Что я, сама того не понимая, затеяла опасную игру с профессиональным вербовщиком, шпионом и бог его знает кем еще, было страшновато. Теперь мне понятнее становилось, откуда у него взялся этот завораживающий тон…

Черт подери, да неужели же все в этом жутком городе были не теми, кем кажутся?

– Артур, спасибо за то, что поделились, я, разумеется… – начала я.

Но политолог, не слушая меня, продолжал:

– Не подпускайте его близко, он – опасный человек. А я… Анастасия, я… Если с вами что-то случится, я…

Он вдруг осекся и залился румянцем, отчего показался мне еще моложе, совсем мальчишкой. И я тут же вспомнила, как подумала при нашем знакомстве, поймав на себе его взгляд, уж не влюбился ли в меня этот вдумчивый рассудительный юноша. Теперь же становилось очевидно, что мои подозрения были не беспочвенны, и Артур, кажется, действительно воспылал ко мне юношеской страстью. Только этого мне не доставало!

– Артур, милый… – осторожно начала я. – Вы, пожалуйста, не беспокойтесь за меня. Я взрослый человек и не позволю втянуть себя ни в какие игры.

О том, что, с большой долей вероятности, меня уже в них втянули, я предпочла не упоминать.

– Анастасия, вы не понимаете, в какой мир вы попали, – глядя на меня печальными глазами Диснеевского олененка, скорбно произнес Артур. – Вы – чистая, честная, светлая, а здесь…

– Ох, Артур, боюсь, вы все же ошибаетесь на мой счет, – покачала головой я и попыталась отнять руку, которую трепетный политолог ухватил и теперь все старался поднести к губам. – Пожалуйста, вызовите мне такси. Я устала и хочу домой.

– Так что же, значит, у меня… без шансов? – убито спросил Артур, выпуская мое запястье. А потом, когда я помотала головой, ссутулившись, скупо добавил. – Не нужно такси. Я сам вас отвезу.

Наверное, мне стоило проявить больше такта и понимания, но я к этому моменту уже ужасно устала от всего этого абсурда, частью которого оказалась. И все эти выяснения отношений совсем меня измотали. Хотелось покончить со всем этим, как можно скорее, любой ценой. Тем более, что к разгадке того, кто все-таки меня подставил, мои изыскания меня так и не приблизили.

До города мы с Артуром ехали молча. Небо над горами уже начинало светлеть, и серпантин, по которому неслась машина, утратил большую часть своей опасной таинственности. Мне уже больше не мерещились засевшие в ущельях абреки и скачущие по уступам трепетные лани. В серых предрассветных сумерках я видела лишь старую, давно не асфальтированную дорогу, на которой Артуру то и дело приходилось притормаживать, буйную растительность по обочинам и мелькавшие изредка дома пригородных сел.

На душе было паршиво. Я думала о признании этого наивного мальчика, о том, что, наверное, в какой-то другой жизни, в иной реальности, могла бы ответить на него. И, кто знает, возможно, жить с ним мирно и счастливо. Однако же в заданных обстоятельствах это было совершенно невозможно.

И даже не потому, что мы с ним были людьми из разных миров, не потому, что столкнули нас чужие интриги. А потому, что внутри у меня зачем-то жили воспоминания о тех сокровенных трех дня на в жарком Средиземноморье.

Мне вспомнилось, как в один из дней Тимофей нашел у меня в номере на столе рукопись моего последнего романа, которую я взяла в отпуск, чтобы отредактировать перед сдачей в издательство. Как я, выйдя из душа, обнаружила, что он с увлечением читает мою очередную историю. А потом говорит мне:

– Ты очень талантливый человек, Настя. По-настоящему сильный писатель. До сих пор я твоих книг не читал, но теперь обязательно прочту.

И я рассмеялась:

– Да брось, не чувствуй себя обязанным хвалить мои вирши.

Он же качнул головой, посмотрел серьезно и ответил:

– Я и не чувствую. Говорю от чистого сердца.

А после уже, когда он уехал, так и не попрощавшись со мной, я, проснувшись, нашла на подушке подвеску, розовый прозрачный камень в форме слезы. Под камнем же лежала записка: «Анастасии, прекрасной женщине и талантливому писателю».

Меня тогда скрутило от боли. Сколько бы я ни предчувствовала наше неминуемое расставание, мне все же очень тяжело было от того, что все закончилось так скоро. Что вчера вечером только он обнимал меня, будто пытался защитить в своих руках от всего мира. Вчера только невесомо касался губами волос, и я чувствовала виском жесткую щетину у него на подбородке. А теперь его не было – и лишь смытый след на подушке, впитавшийся в простыни запах его большого сильного тела, и эта розовая «слеза» свидетельствовали о том, что он мне не приснился, что он действительно был.

Случайная встреча, которой суждено было стать самой важной в моей жизни. Случайный мужчина, который, сам того не желая, затмил всех, кто бы в прошлом и мог бы быть в будущем. Единственный, настоящий, мой…

Артур притормозил у крыльца моей гостиницы. И я, сухо откашлявшись, прижала ладони к глазам.

– Вы плачете? – испуганно спросил он, обернувшись.

И я, помотав головой, через силу улыбнулась:

– Нет, что вы. Просто глаза устали, утро уже… Спасибо вам, Артур. И… не расстраивайтесь, ладно? Все будет хорошо.

– Не надо меня утешать, – обиженно буркнул Артур. – Я вам не мальчишка какой-нибудь.

– Простите, – вздохнула я. – И спокойной ночи.

Попрощавшись с Артуром, я вышла из машины, поднялась в номер и сделала то, о чем мечтала вот уже несколько часов. Упала в кровать, накрылась с головой одеялом и сделала вид, что весь этот сумасшедший день мне просто приснился.

Солнце вставало над древним городом Сунегорском, когда я, не выспавшаяся, усталая и мучимая мигренью снова направила стопы свои в салон красоты «Дерзкая», к мастерице на все руки Хаве. Солнце заливало городские улицы нежно-розовым светом, сверкало в витринах и многочисленных портретах вождей, теплыми пятнами лежало на асфальте. Утренний Сунжегорск являл собой картину абсолютно идиллическую, и трудно было представить себе, в какую дикую фантасмагорию, в какой дьявольский шабаш, где одна выглядывающая из сумрака рожа оказывается страшнее другой, я попала в нем вчера.

Я снова направлялась к Хаве – привести в порядок свою больную голову, и, кто знает, может быть, помимо прически вынести от востроглазой болтуньи еще и полезную информацию. Вчерашнее мое расследование ни к чему не привело, однако же необходимость разузнать хоть что-то никуда не делась. Хотя бы для того, чтобы понять, есть ли мне смысл оставаться в Сунжегорске, или меня с минуты на минуту выставят из гостиницы и пожелают счастливого пути.

Однако же, стоило мне приблизиться к дверям салона, как навстречу мне выступили двое в военной форме.

– Закрыто, – объявил один из них.

Второй же со смешком поддакнул:

– Учет.

С этими словами они, словно двое из ларца, одинаковым слаженным движением шагнули друг к другу и сомкнули могучие плечи, так, чтобы перекрыть мне обзор. Я успела увидеть лишь, что в салоне происходит какая-то суета, все вверх дном – стулья перевернуты, содержимое шкафчиков высыпано на пол, в углу валяется расколотый фен, а среди всего этого бедлама шныряют какие-то люди. Кто-то обшаривал ящики шкафов и столиков, кто-то специальным фонариком высвечивал внутренние поверхности мебели и подоконников. Даже моих небольших знаний в вопросе охраны правопорядка хватило, чтобы понять, что в салоне шел обыск. А судя по раздававшимся откуда-то из задних комнат выкрикам Хавы: «Да, так и записывай. Все они под Джамика Булатовича копали, все. Я – единственная была ему предана» еще и допрос.

Поначалу я подумала, что в салон Хавы нагрянула проверка. Может, налоговая наехала или СЭС. Правда, к чему тогда она упоминала Колобка? Убедившись, что сквозь бравых вояк, застывших на входе, мне не пробиться, я уже хотела развернуться и уйти несолоно хлебавши, как вдруг заметила за их спинами Ислама. Лицо его, как и всегда, было совершенно непроницаемо, и сейчас, при свете дня, вообразить себе, как этот человек ночью, на краю пропасти, внушает тебе какие-то божественные откровения, было немыслимо.

В голове у меня всплыл подрагивающий от напряжения и негодования голос Артура: «Он стукач, шпион. Он работает на спецслужбы, сливает им интересующую их информацию». Теперь же этот питон Каа неожиданно возник здесь, в салоне Хавы, во время проведения обыска. Что-то тут было не так. По всему выходило, что Артур был прав?

Особенно не раздумывая, я приподнялась на цыпочки и, выглянув из-за плеч дуболомов, охранявших вход, звонко крикнула:

– Ислам!

Тот обернулся, окинул меня невозмутимым взглядом и, коротко сказав что-то одному из проводивших обыск, вышел ко мне.

– Ислам, что здесь происходит? – спросила я.

Он же, решительно взяв меня под руку, повел на улицу.

Мы с ним присели на скамейку у расположенного возле входа в салон фонтана.

– Здесь пока закрыто будет, – кивнул на яркую вывеску «Дерзкая» Ислам. – Поищи себе другой салон. И парикмахершу не такую… общительную.

– А что, собственно, случилось? И при чем тут Хава? – не поняла я.

– Притом, – скупо улыбнулся, вернее, чуть дернул уголками рта Ислам. – Очень уж любила подруга твоя кичиться близостью к верхам. Гордилась тем, что жену и детей мэра, Тамерлана Руслановича причесывает, похвалялась этим везде, фотографии их в свой инстаграм выкладывала. Байки всякие рассказывала, что якобы мэр влюблен в нее без памяти, розы корзинами таскает…

– Но я ведь сама видела эти розы… – неуверенно возразила я.

– Видела, а как же, – хмыкнул Ислам. – Презент ко дню матери, личный помощник Ахмедова всем особам женского пола в его аппарате такие разослал, ну и парикмахеру жены заодно.

Я вспомнила, как неприятно кольнуло меня вчера упоминание о цветах, и невольно улыбнулась, осознав, какой глупостью было с моей стороны купиться на россказни Хавы.

– Понятно, что мэру эти ее выходки не понравились. Но это бы полбеды, – продолжал Ислам. – Самое-то главное, что на деле Хава наша была любовницей Джамика Булатовича Омарова, знаешь такого персонажа?

– А как же, – дернула плечами я. – Самый крупный бриллиант в короне Сунжегорских поэтов.

– Именно, – подтвердил Ислам. – Гражданин Омаров оказался тем еще параноиком, кругом видел интриги и предательства. И никак не мог допустить, чтобы в Сунжегорской короне засверкали еще какие-нибудь драгоценные камни, способные затмить его гений. А потому попросил он свою даму сердца собирать для него информацию. Ну так, понимаешь, безобидно записывать на диктофон все личные разговоры с клиентками, а потом файлы на флешке передавать ему. И Хава с удовольствием этим занялась. Чего ни сделаешь ради любви?

В голове у меня зашумело. Я судорожно пыталась осмыслить то, что только что услышала. Получалось, все, о чем я когда-либо говорила с Хавой, попадало прямиком к Джамику Булатовичу? И тот случай, когда я высмеяла его за то, что выдавал за свои стихи Грибоедова, тоже до него дошел? Что ж, тогда становилось понятно, кто мог затаить на меня зуб. И все-таки… Неужели ему под силу было снять меня с проекта, утвержденного самим Тамерланом?

– Зря, в общем, ты с подружкой откровенничала, – подтвердил мои соображения Ислам. – Флешку ее мы нашли, прямо в салоне. Любопытные записи там оказались. Не стоило тебе с ней ни про Омарова откровенно высказываться, ни про свои творческие планы, ни про… – тут он сделал паузу и как-то странно на меня посмотрел, – любовные связи.

– Какие еще любовные связи? – вскинула голову я.

Уж по этой части, казалось бы, мне точно ничего нельзя было предъявить.

Ислам лишь неопределенно повел плечом и сказал как будто в пространство:

– Я ведь сразу так и понял, что у тебя кто-то есть.

В эту минуту в куртке у него зазвонил мобильный. Он быстро поднес трубку к уху, выслушал говорившего, бросил:

– Понял, сейчас буду, – и поднялся со скамейки. – До свидания, Анастасия, – сказал он мне. – Впредь будь осторожнее, не болтай обо всем на свете с кем попало.

Я даже не успела ничего ответить, как он сделал пару шагов в сторону и в этой своей мистической манере растворился в толпе.

Я же осталась на скамейке, все еще пытаясь осознать, что только что произошло. Что женщина, которую я считала своей приятельницей, пускай, немного нелепой, хвастливой и надоедливой, но приятельницей, как оказалось, записывала все наши с ней разговоры, чтобы потом передавать их своему любовнику. Этому Колобку, который сначала так рвался зачитать мне свои очередные вирши, а потом по-хамски отказался со мной разговаривать.

Оттуда же, со скамейки, я увидела, как перед зданием салона притормозила полицейская машина, из нее вывели гражданина Омарова и, придерживая под руки, повели вверх по лестнице. Видимо, для дальнейшего разбирательства на месте обнаружения его шпионской деятельности.

Признаюсь, в этот момент я испытала некое подобие мрачного удовлетворения, понимая, что человек, ставший причиной моих злоключений, стоивший мне стольких нервов и сомнений, понесет наказание. И все же… Все же, неужели все, случившееся со мной, было только его рук дело?

Так и не найдя ответа на этот вопрос, я поднялась со скамейки и побрела в гостиницу. Я уже ничего не понимала, кроме одного. Какой же наивной я была, думая, что сбегаю из суетной и лживой Москвы в некий чудесный, вольный край, где люди, не испорченные столичной жизнью, откровенны и чисты сердцем, а подковерная возня отсутствует как класс. Идиотка! Романтическая дура, начитавшаяся Лермонтова!

Уже сворачивая на нужную улицу, я вдруг увидела на другой стороне тротуара Артура Максакова. Того самого юношу с глазами олененка Бемби, признававшегося мне этой ночью в любви. Того, перед кем мне было совестно за то, что я не смогла ответить на его пылкие молодые чувства.

Каково же было мое изумление, когда я поняла, что Артур идет по улице под руку с какой-то незнакомой мне девушкой. Тоже блондинкой европейского типа, вроде меня самой. Артур, придерживая девушку под локоток, интимно склонялся к ней и нашептывал что-то на ушко, с уже хорошо известным мне искренним жаром. А девушка игриво хихикала, отворачивалась, но не забывала искоса стрелять на него светлыми глазами.

И я в который уже раз подивилась собственной непрошибаемой наивности. Это надо же, решила, будто юный политолог воспылал ко мне чувствами. Даже неловкость испытывала из-за того, что оказалась слишком усталой, слишком циничной, чтобы ответить ему взаимностью. А он же, движимый буйством тестостерона просто увидел во мне очередную легкодоступную девицу, с который можно задорно поразвлечься, охмурив признаниями и прочувствованными речами.

Неверяще покачав головой, я побыстрее свернула в переулок, чтобы не столкнуться с ними. Пожалуй, для одного утра потрясений было достаточно. Однако, как оказалось, на этом чудовищные откровения не закончились.

У входа в отель мне бросилась в глаза вереница черных блестящих машин. Правительственный кортеж? Должно быть, в гостинице проходила очередная встреча на высшем уровне.

Будучи не в настроении глазеть на сильных мира сего, я направилась ко входу, но тут меня внезапно остановил какой-то молодой парень в темном костюме.

– Анастасия Михайловна, – обратился он ко мне по имени отчеству, и я изумленно подняла глаза – лицо его было мне незнакомо. – Вас просят пройти вон к то машине. Пойдемте, я провожу.

Не давая мне опомниться, он повлек меня к одному из блестящих черных автомобилей. Не прошло и минуты, как я, испуганная, не понимающая, что происходит, оказалась в пахнущем дорогой кожей и легкой цитрусовой отдушкой салоне, вскинула глаза на находившегося в нем человека, и застыла. Рядом со мной, одетый в неброский, но явно очень дорогой темно-серый костюм, сидел Тамерлан.

Тамерлан… Тимофей… Мой прекрасный принц, мой словно соткавшийся из солнечного света и морского бриза идеальный мужчина, моя роковая страсть, прообраз всех героев написанных мной с того времени книг. Он сидел в машине и смотрел на меня. Но в глаза его не было тепла, восхищения, заботы, любви, как тогда, на островах. Нет, он смотрел на меня тем же взглядом, что в ресторане, скучающе-безразличным, холодным, нечитаемым.

– Здравствуй… – выдохнула я. А затем, оглядевшись по сторонам, на всякий случай поправилась. – Здравствуйте.

Казалось бы, слышать нас никто не мог, но после сегодняшних открытий я уже ни в чем не была уверена.

– Анастасия Михайловна, вы хотели узнать, почему вас отстранили от проекта, – подчеркнуто официальным тоном начал он. – Сообщаю вам, это было мое решение.

– Что? – ахнула я.

Самое страшное мое подозрение, то, верить в которое я отказывалась, подтверждалось.

– И мою пьесу… Мою пьесу снять с репертуара тоже приказали вы?

– Нет, – качнул головой он. – Закрытие пьесы – это дело рук гражданина Омарова. На театральное руководство надавил он. Не беспокойтесь, с ним разберутся. Министр, беспардонно выдающий стихи классиков за свои и затевающий грязные интриги из тщеславных соображений, позорит наш край.

– Но почему же… – непонимающе помотала головой я.

Даже мысль о том, что гадивший мне Джамик Булатович будет справедливо наказан, не успокаивала меня. Ведь ясно было, что Тамерлан его козни если не одобрил, то поддержал.

– Если ты не хотел, чтобы над книгой работала я, мог бы сам мне сказать, – прямо сказала я, не в силах больше соблюдать политесы. – Сразу. Без всей этой ерунды про моральный облик. Я бы поняла. Не нужно было…

– Нет, я хотел, чтобы над книгой работали именно вы. Я помнил вас, как талантливого, вдумчивого, умного человека с легким пером и тонким ироничным стилем повествования, – возразил он. Но даже сейчас, когда он невольно признавал, впервые за все это время, наше с ним давнее знакомство, голос его звучал сухо и отстраненно. – Именно я порекомендовал вас в качестве редактора, когда зашла речь об этой книге. Именно я подписал бумаги для вашего приглашения в наш край. И я позаботился о том, чтобы вам предоставили комфортные условия проживания и выплатили достойный гонорар.

– Но что же тогда произошло?

К глазам моим подступали слезы. Мне очень хотелось верить, что Тимофей действительно сам позвал меня сюда. Пускай не для того, чтобы как-то продолжить наши отношения. Просто чтобы увидеться еще хоть раз и, чем черт не шутит, помочь мне деньгами, устроить такие хорошо оплаченные каникулы на своей живописной родине. Но почему же потом он так жестоко меня вышвырнул?

– А произошло то, что вчера днем ко мне явился Джамик Булатович. И заявил, что вы, якобы, на всех углах похваляетесь нашей с вами интимной связью. Прозрачно намекаете, что именно потому я и приблизил вас «к кормушке».

– Что? – охнула я. – Но… как? Откуда? Клянусь, я никогда никому…

– Шрам, Настя, – вдруг усталым и каким-то человеческим голосом произнес Тимофей. И, подняв руку, провел пальцами по виску, с которого вниз, к скуле, тянулась светлая на тронутом загаром лице неровная нитка. – Я заметный человек, его все знают.

Меня внезапно окатило ледяной волной ужаса. Я вспомнила вдруг, как вчера, раздосадованная Хавиными выдумками, для чего-то рассказала ей о тех трех днях на Средиземном море. Разумеется, не называя никаких имен, не обозначая деталей. Но шрам… Да, о нем я сказала. Сболтнула по глупости, забывшись от дурацкой ревности. А Хава, пронырливая Хава, значит, то ли догадалась, то ли заподозрила что-то, и сразу же после моего ухода понеслась наушничать Колобку. Который, в свою очередь, немедленно побежал с донесением к мэру.

Меня захлестнуло отчаянием, стыдом, злостью на собственную глупость. Я ведь не собиралась бравировать нашей связью, никак не желала выставлять ее на показ. Это было моим личным драгоценным воспоминанием, тем, что я трепетно берегла внутри. А в результате я для чего-то открылась болтливой бабе и не только погубила свои проекты в этом краю, но и подорвала доверие Тамерлана. Конечно же, но решил, что я сделала это намеренно. Что я таким образом собираюсь давить на него, может, даже шантажировать, требовать себе каких-то немыслимых благ.

– Я… – начала я, отлично понимая, что оправдываться бесполезно. – Это недоразумение, я совсем не хотела…

– Анастасия Михайловна, не нужно, – прервал меня он, снова переходя на ледяной официальный тон. – В сложившихся обстоятельствах очевидно, что работать над этим проектом вы больше не можете. Я распоряжусь, чтобы вам выплатили компенсацию за потраченное время. Всего хорошего.

Меня будто ударило под дых. Да, возможно, я была виновата, невольно выдала то, чего не должна была. Но неужели этого было достаточно, чтобы разговаривать со мной вот так? Как с провинившейся прислугой? Ведь я помнила, как эти губы, соленые от морской воды, обветрившиеся от солнца, шептали мне: «Лучше тебя нет никого на свете». Как эта рука сжимала мои пальцы, и мне казалось, что нет в мире ничего надежнее и вернее.

Почувствовав, как к глазам подступают слезы, я резко отвернулась, чтобы не терпеть еще и это окончательное унижение – не плакать перед ним – и вышла из машины. Перед глазами все расплывалось. Не обращая внимания на как всегда забитый самой разнообразной публикой фойе, я поднималась к себе в номер, движимая одной мыслью – прочь, прочь отсюда.

Бежать из этого проклятого осиного гнезда, из чужого города, где все улыбаются тебе, поют дифирамбы и расточают льстивые комплименты, а за спиной только и думают, как бы разорвать тебя на куски. Где подруги оказываются шпионящими против тебя злопыхательницами, милые потешные стихотворцы – наушниками и интриганами, случайные знакомые – тайными агентами и вербовщиками, искренние пылкие юноши – беспринципными развратниками. А самое главное, где человек, которого ты когда-то любила, уважала безмерно, преклонялась перед его смелостью, самоотверженностью и силой безжалостно выставляет тебя за дверь, испугавшись сплетен и пересудов.

Прочь, прочь! Бежать отсюда. Сохранить остатки здравого рассудка, а, может, и чем черт не шутит, самую свою жизнь.

Я ворвалась в номер, вытащила из шкафа чемодан и принялась беспорядочно швырять в него вещи. Меня душили слезы, и я, всхлипывая и задыхаясь, металась по комнате, не желая оставлять здесь ничего, чтобы не дай бог не возникло порыва вернуться.

Пару раз на тумбочке у кровати начинал звонить телефон, но я не обращала на него внимания, продолжала свой бешеный бег. Моей целью было убраться отсюда, как можно скорее, и никогда больше не вспоминать о том, что произошло со мной на этой древней земле.

Когда в дверь моего номера постучали, я поначалу даже не обратила на это внимания. С таким грохотом сваливала вещи в чемодан, что какой-то легкий стук не мог меня потревожить. И тогда в дверь забарабанили, заколотили так, что тонкая древесина, казалось, готова была рассыпаться в щепки.

Я даже испугаться не успела, слишком сильны были бушевавшие во мне чувства. И потому просто распахнула дверь, и едва не влетела в могучую грудь режиссера Зелимхана Исаева, громадного Акулы.

– Ты что это мечешься? – добродушным басом спросил он меня. А затем, вглядевшись пристальнее, ахнул. – Плакала? Кто обидел? Кто посмел?

– Никто, – помотала головой я.

Не хватало еще, чтобы простодушный, как дитя, и огромный Акула решился покарать моих обидчиков.

– Просто я уезжаю, Акула.

– Что это ты удумала такое? – неподдельно горестно ахнул Зелимхан. – А я с ресепшн звоню-звоню, ты трубку не берешь. И мобильник не отвечает. Думаю, что такое? а ты вот оно что, уезжать собралась. Куда? Зачем?

– Домой, в Москву, – отозвалась я. – А что мне здесь делать? Пьесу мою закрыли, другой… другие проекты тоже сорвались. А просто так, по велению сердца любоваться вашими горными пейзажами и южными нравами – слуга покорная.

– Да подожди ты, пьеса, пьеса, – раздосадовано громыхнул Зелимхан. – Ты послушай! Я почему тут оказался-то. Меня же Ахмадов вызвал. Секретарь его позвонил – вам, говорит, назначена встреча в отеле таком-то, в конференц-зале. Я приехал, а Ахмадов мне вон что, – он помахал у меня перед носом каким-то листком.

– Что это? – с вялым интересом спросила я.

А про себя подумала, вот, значит, что делал Тамерлан возле отеля. Получалось, он даже не для того приехал, чтобы объясниться со мной, так, поговорил по дороге с одной важной встречи на другую…

– Контракт! – гордо поведал мне Акула, как пятилетний ребенок, демонстрирующий гостям собственноручно собранную из конструктора машинку. – Совместный, с Москвой проект. Художественный фильм на тему «Русский человек на Кавказе». Все подписано уже, только сценарий нужен.

Текст я пробежать глазами не успела – слишком уж яростно потрясал им Исаев в воздухе – однако заметила, что в конце документа значится сумма с пятью нолями.

– Это здорово, Зелимхан, я очень за тебя рада! – искренне сказала я. – Только придется тебе искать другого сценариста. Уверена, в желающих недостатка не будет.

– Ты не понимаешь, – затряс головой Акула. – Посмотри внимательнее. Сценаристом должна быть ты, именно ты. Такое условие поставил Тамерлан Русланович. Специально подчеркнул – только ты.

– Я? – перепросила я, вспоминая, как Тамерлан смотрел сквозь меня в машине, как отстраненно со мной разговаривал.

Он твердо давал мне понять, что ни о каких отношениях между нами не может быть и речи, никаких слухов и толков он не приемлет. Но при этом уже знал, что передал на руки Зелимхану бумаги, подписав которые я останусь здесь, рядом с ним, надолго. Боже мой, да что же это был за невозможный, вывернутый, странный человек? Решительный и честный – по-своему, несгибаемый и твердый до жестокости, но в то же время справедливый и милосердный? Наверное, ему так и суждено было остаться для меня вечной загадкой, мужчиной, однажды мелькнувшим в моей жизни и оставившим след на долгие годы.

– Ты, ты! – заверил Акула, улыбаясь всей своей громадной акульей пастью. – Видишь, а ты уезжать собралась, глупая. Бросай ты это дело, мы еще повоюем!

– Да, – рассеянно отозвалась я, разглядывая бумаги, внизу которых стояла начертанная рукой Тимофея размашистая подпись.

Сжав листки контракта в руке, я, словно движимая каким-то внутренним, интуитивным чувством, медленно подошла к распахнутому окну. Внизу, на подъездной дороге к отелю, все так же было припарковано несколько черных блестящих автомобилей. И возле одного из них я увидела Тамерлана. Он стоял там, в окружении двух мрачноватого вида охранников и смотрел вверх. Кажется… кажется, на мои окна. А, увидев меня, не отвел глаз. И на секунду мне показалось, будто я снова вижу перед собой не хладнокровного сдержанного политика, а Тимофея – нежного, страстного, смелого, гордого Тимофея, человека, в которого однажды безоглядно влюбилась. Именно его взглядом он смотрел на меня сейчас.

А затем, не кивнув мне, не махнув рукой, не сделав никакого способного компрометировать его жеста, Тамерлан отвернулся и сел в один из автомобилей. Охрана последовала за ним. Секунда – и машины, взревев моторами, тронулись.

Но мне это было уже неважно. На какую-то долю секунды я увидела именно то, что мне было нужно, и сердце у меня в груди радостно затрепетало, забилось, окрыленное даже таким слабым проблеском надежды.

Я отвернулась от окна, решительно тряхнула головой и объявила изумленно наблюдавшему за мной Зелимхану:

– Ты прав, Акула, мы еще повоюем.

Маг

– А ты все поглядываешь на часы, все косишься в окно, ожидая, что тебе с минуты на минуту доложат – вертушка прибыла, можно, наконец, убраться отсюда. А все же лучше бы тебе не спешить. Видишь, за окном этого нашего с тобой последнего приюта, крошечного отельчика на военно-грузинской дороге, на Верхнем Ларсе, еще пустынно: не грохочет техника, не шумят лопастями вертолеты. И черт его знает, сколько нам тут сидеть, прежде чем дорогу расчистят от прошедшего селя. Не думаю, что тебе страшно, ты сильный и смелый, хотя не стоит забывать о том, что любые прогнозы мчс в этих местах призрачны и эфемерны. И в любой момент может пойти вторая волна, смыть мощной лавиной этот утлый домишко, погрести и его, и нас вместе с ним под потоками размокшей грязи, глины, камней. А что, такое ведь часто бывает в горах. Знаешь, говорят, тут каждый год гибнет несколько дальнобойщиков…

Даст бог, стихия нас не тронет, и мы еще выберемся отсюда и поживем, всем на зависть. Какие, в конце концов, наши годы? А пока деться нам отсюда некуда, а значит, ничего другого нам не остается, кроме как сидеть за низким столом, пить пахнущий горными травами чай и разговаривать.

На чем я остановилась? Да, я начала рассказывать тебе о человеке, который однажды изменил мой мир. Как ни странно, ты, никогда не интересовавшийся ничем, кроме себя, вдруг спросил, откуда берутся подобные странные персонажи. Милый мой, но ведь наша жизнь, наша реальность очень тесно сплетена с тем миром, которого мы страшимся, и который страстно желаем познать. Нам это не дается – и слава богу, ведь иначе не было бы нам покоя ни днем, ни ночью. Мы бы, должно быть, в конце концов, совсем запутались и сошли с ума, постоянно путешествуя из одной реальности в другую.

Однако, речь сейчас о другом. Знаешь, я ведь никогда не была религиозным человеком, не отличалась склонностью к мистицизму. Разумеется, где-то на задворках моей памяти можно было найти труды Рерихов, Блаватской, цитаты из Библии, выдержки из бесед суфийских философов – словом, все те познания, которыми удобно было, в случае чего, козырять, если ситуация требовала от меня доказать, что женщина – тоже существо мыслящее.

То есть, мои отношения с этим самым метафизическим миром носили достаточно стихийный характер. Я нахально им пользовалась, запуская в духовный эгрегор загребущую писательскую пятерню, дабы наполнить важным и нужными человеческими качествами героя нового романа. Сама же при этом все равно оставалась законченным скептиком, недоверчиво прищуривающимся в ответ на любые восторги от свершаемых очередным ламой чудес. Я не увлекалась черными приворотами, экскурсиями к волшебным потомственным бабкам, нырянием в ледяную прорубь и запихиванием слезных посланий в Иерусалимскую Стену Плача. Особое же отвращение во мне вызывали ряженые в черное мужики, страдающие ожирением и отдышкой, томно вытаскивающие свои необъятные телеса из недр нового лакированного мерседеса навстречу наивной христианской пастве.

Вся эта религиозная экзальтация годами проходила мимо меня, я же стояла в стороне, ехидно ухмыляясь, и так и не завела привычки посещать ни ведуний, ни духовных пастырей. Тонкое искусство управлять массами было мне знакомо не понаслышке. Нас этому учили, как ты, наверное, уже догадываешься. Куда подлить опиума для народа, так сказать…Словом, все, все они были для меня одного поля ягоды. До поры до времени.

Итак, как тебе известно, в то время нелегкая занесла меня в дорогой моему сердцу северокавказский город Сунжегорск. Именно там, в этом цветущем краю, мне мечталось обрести дом, постоянную работу и даже, если судьбе будет угодно все же снизойти ко мне, любовь.

Этот город, солнечный, немного ленивый, немного беспечный, всегда был для меня неким Рубиконом и каждый раз впоследствии, приезжая туда, я менялась безвозвратно. В городе на Сунже я всякий раз заболевала новой идеей, но реализовывала их уже в других частях света.

Великолепный ветер, легко преследующий меня с самых высокогорных селений, которые я так любила посещать в этих краях, будоражил мою кровь, нашептывал и навевал новые образы, чувства и мысли.

И тогда я теряла связь с реальностью, на миг сама становилась тем, кем хотела когда-то быть. Я – вечный скиталец, бродяга, становилась любимой, никогда не знавшей горя и предательств женщиной, я жила в сердце человека, которого так долго и самозабвенно любила. Необъяснимая магия этих мест манила меня, обманывала и ничего не отдавала взамен.

Вероятно, эта любовь делала меня похожей на себя саму, талантливую, молодую и вечно прекрасную.

Я немного отвлеклась, не утомляйся раньше времени. Дальше будет интереснее. В общем, в тот майский вечер, мы сидели с моим старым приятелем в самом центре Сунжегорска возле цветного фонтана. Настроение было лирическое. Мимо по проспекту фланировали влюбленные, разукрашенные красотки на выданье и со свистом проносились жизнерадостные велосипедисты с бородами до пояса.

Мы с Рыбой (это некогда был армейский позывной моего дружбана, простого двухметрового кавказского парня, грозного на вид, но удивительно тонкого и ранимого внутри) рассуждали об истинном предназначении художника в этом мире. Тема эта прослеживалась в наших беседах часто, так как Рыба был одаренным, но неизвестным режиссером, картины которого в упор не хотели замечать власть имущие, я же давно лелеяла в голове сюжет сценария полнометражного фильма, но вместо того, чтобы засесть за него, последние месяцы находилась здесь, на Кавказе в качестве политического обозревателя, а в тот самый момент моей жизни терпеливо ждала, захочет ли Он, тот Человек, один из самых брутальных, но и равнодушных представителей местной власти, страсть к которому не давала мне покоя, взять меня к себе в штат официальным пресс-секретарем.

В конце концов, мы с Рыбой пришли к выводу, что оба мы – еще относительно молоды, талантливы, но при этом глубоко несчастны, и нам бы очень хотелось найти тому причину. Проговорив битый час о колдовстве, магии и перебрав всех возможных злопыхателей, которые могли навести на нас с Рыбой порчу, мы постановили следующее: завтра в два часа дня мы отправимся изгонять бесов к местному мулле, творящему, по слухам, самые настоящие чудеса. Идея эта принадлежала Рыбе, он даже вызвался сидеть рядом, временно изображая моего мужа, – для того, чтобы мудрец не начал задавать лишних вопросов относительно моей грешной безмужней жизни.

Я еще что-то пыталась возразить, дескать, а не смотаться ли нам лучше к бабке Агафье, что живет в Нарткале, славится своим добрым нравом и пониманием, но не нашла поддержки у своего напарника по душевным терзаниям. Как оказалось, Рыба категорически противился походам к разного рода шарлатанам, он был парнем верующим и старался не иметь к таким вещам никакого касательства.

Надо добавить, что уговаривал меня отправиться к мулле Рыба очень убедительно, округлял испуганные глаза, рассказывал о виденном им лично счастливом избавлении бесноватого Расула из села Берлзлой от неких сущностей, повествовал о диалоге с джинном 5000 лет от роду, в котором Рыба принимал участие собственной персоной. Джинн, по словам Рыбы, был извлечен из употребленного им, джинном, тела страдальца Расула. Который впоследствии был быстро отправлен совершено чистым на Землю Обетованную, откуда, по его признанию, и переехал когда-то на пмж в Сунжегорск.

… Конечно, меня тоже в тот момент терзали смутные сомнения о целесообразности предстоящего похода. Честно сказать, я не чувствовала, что моим телом без моего ведома пользуется какой-либо наглый захватчик, кроме того, всегда была уверена, что моим врагам не видать моей преждевременной кончины, как своих ушей. Но, подталкиваемая вперед жаждой новых впечатлений, какой-то внутренней тоской по другой, гораздо более праведной жизни, и уверенными посулами Рыбы об очистке совести, тела и души, что непременно должны произойти со мной после сеанса отчитки, я согласилась.

Я вижу, ты улыбаешься. Говорила ли я тебя раньше, как нравится мне твоя улыбка? Ты становишься похож на дерзкого мальчишку, хулиганистого веселого и отчаянного. Наверное, говорила. Просто ты не помнишь.

– Я опять много болтаю, прости, это все моя привычная словоохотливость, склонность пускаться в беллетристические блудни. Ну да спешить все равно некуда – видишь, за окном все так же поливает, и вертолета не видать. Так что давай я налью тебе еще душистого чаю, который так щедро предлагает нам старик-менгрел в старой засаленной папахе, а ты будешь слушать дальше. Я как раз подбираюсь к сути.

Итак, наступил следующий день. Откуда-то со стороны гор дул бодрящий ветерок, забирался под одежду и поправлял на свой лад прическу, специально сконструированную мной для сегодняшнего похода. А я вот уже час торчала на площади Трех Дураков, мозоля глаза патрульным и вызывая желание у добросердечных полицейских пригласить меня в соседнее кафе, дабы согреть чаем в своей брутальной компании. Пританцовывая от холода, я напряженно вглядывалась в глубину тенистой аллеи, что вела к Дому Печати. Именно оттуда по нашему вчерашнему уговору, должен был выплыть Рыба.

В очередной раз покосившись на часы, я понуро побрела к своей «Ладе Калине». А забравшись внутрь, включила обогреватель и направила теплый воздух на околевшие от холода ноги, обутые по такому случаю в туфли на 12 сантиметровых шпильках.

День явно не задался. Очевидно было, что Рыба, парень пламенный, одаренный богатой фантазией, но при этом не отличавшийся постоянством, попросту забыл о нашей встрече. И в данный момент, вероятнее всего, спал сном праведника. И, может быть, даже во сне боролся с джиннами, уютно расположившись в своей кроватке, отлично приспособленной для послеполуденного отдыха великанов.

Я повертела в руках молчащий смартфон. Мне было предельно ясно, что в ближайшие несколько часов Рыба не всплывет на поверхность. Он залег на дно, и выудить его оттуда, взывая к его совести, не представлялось возможным. Я набрала еще пару знакомых номеров в надежде зацепить идеей похода к мулле какого-нибудь неравнодушного энтузиаста. Увы, таких людей в моем окружении не оказалось. Не становиться же мне было, в самом деле, на площади с табличкой: «Поможешь изгнать джинна, возьмешь с полки пирожок».

Мучительно захотелось сделать что-нибудь исключительно грешное, ненужное и даже, может быть, опасное. Например, прилюдно закурить в форточку или написать очередное любовное послание предмету моей тогдашней тайной страсти. К сожалению, я никогда не курила, что же касается отправления стихов и памфлетов равнодушным мужчинам… Я давно приказала себе этого не делать, держать себя в руках, не мучая своими психологическими изысканиями представителей правящей элиты.

Иногда воспоминания о том, кого ты вдруг мимолетно увидел в кортеже, пролетающем мимо, затмевают все вокруг. Все эти недосказанности, переписочки, нечаянно украденные улыбочки – все то, что создает лишь флер интрижки для тебя, для кого-то может стать всей вселенной. Задумывался ли ты когда-либо об этом? Когда важнее реальности становятся эти мгновения, и память о том, как страстно ты желал видеть кого-то, слышать голос, ловить и вписывать в код крови каждое оброненное невзначай слово. И в своей бывшей памяти, переплетенный на миг венами, душами, биением сердец, одной мыслью и одним будущим, ты становишься сильнее себя нынешнего…

Но не будем отвлекаться, тебе ведь, должно быть, неинтересно слушать про мои тогдашние душевные терзания. Итак, в тот день я осталась одна во враждебном мире. Но возвращаться не солоно хлебавши домой, так и не обогатившись праведным опытом, все-таки было как-то неправильно и уж совсем не соответствовало моему общему настрою. Не знаю, что нашло на меня тогда. Может быть, это джинн нашептал мне на ухо врубить зажигание и стартануть в сторону магазина «Луч», где и обретался вышеназванный мулла-экзорцист. Наверное, джинн тоже был мужского пола, постоянством не отличался и только и думал, как сбежать от своей хозяйки.

Помнишь, как там у Ницше? «Когда ты заглядываешь в глаза бездны, бездна отражается в тебе?» Так как именно в тот миг, когда мои высоченные каблуки перенеси меня через порог этого здания, и произошло то самое судьбоносное событие, о котором я так витиевато пытаюсь тебе рассказать. Событие, после которого моя реальность раскололась надвое, а сама я неожиданно для себя стала иным человеком.

Итак, я вошла в окруженный высоченными платанами дом, находящийся на самом краю Сунжегорска. Настроение у меня было, как у мореплавателя и искателя приключений Федора Конюхова, который один на утлом суденышке погружался в пучины океана, полагаясь лишь на смелость и удачу. Я открыла массивную дубовую дверь, с наслаждением сняла свои изуверские туфли и оставила их у входа. Сидящий в окошечке мужичок в феске указал мне одну из комнат на первом этаже. Я было решила, что именно там и изгоняют бесов из активно и с наслаждением грешивших в этой жизни писак. Скромно поблагодарив мужичка, я направилась туда, не забыв отметить для себя поразительную чистоту и тишину, царившую в коридорах.

«А неплохо устроились служители культа», – хмыкнула я про себя уже возле нужной мне двери. Но дать волю циничным мыслям не успела, вскоре меня и еще парочку пожилых женщин, топтавшихся возле этого же кабинета, пригласили войти.

Оказавшись внутри, я тут же начала искать глазами каких-нибудь похожих на картинных духовидцев дедушек с длинными белыми бородами и суровым выражением на испещренных морщинами лицах, которые, по моему твердому убеждению, должны были бы меня сразу раскусить и отправить восвояси. Но, на мое удивление, навстречу приподнялся довольно молодой человек. Уже усевшись напротив него, я настороженно принялась его разглядывать. Молодой мулла был необыкновенно хорош собой. «Селекционный святой отец, уровень – бог», – усмехнулась я про себя. Религиозный деятель был высок, загорел, отлично сложен, и, по всей видимости, не брезговал ежедневными тренировками в спортивном зале, при этом обладал удивительным тембром голоса, глазами цвета размытой лазури и белоснежной улыбкой. Я на миг представила, какое впечатление должен производить этот улыбчивый красавец на менее искушенных и не разбалованных мужским вниманием прихожанок. «Вероятнее всего большая их часть таскается сюда поглазеть на такого доброго молодца, а после сеанса ощущает удивительную легкость – что же неплохой пиар ход для духовного учреждения. Даже и джинны сразу унимаются и перестают их мучить», – маловерно хмыкнула я. – «Что поделать, правильная реклама – двигатель торговли. А уж тем более, когда рекламой занимаются ожившие олимпийские боги».

Мулла, наулыбавшись моему смущению вдоволь, задал мне пару-тройку вопросов – откуда я приехала, чем занимаюсь, замужем ли, я же при этом чувствовала себя весьма скованно, представляя себе и так и эдак, как же этот мистер Вселенная будет надо мной читать святую Книгу, и как я при этом должна буду себя вести. Затем я решила, что, в случае чего, просто позорно сбегу без всяких объяснений. Не хватало еще, чтобы юный священник стал свидетелем выхода на поверхность моего джинна и услышал то, что этот джинн мог ненароком сболтнуть. Но, к моей радости, и, как мне показалось, к небольшому разочарованию красавца-муллы, вскоре выяснилось, что тут, внизу, размещалась всего лишь приемная, духовидец же принимал своих прихожан на втором этаже.

Мистер Вселенная проводил меня тоскливым взглядом, я в последний раз подивилась совершенству его загорелого лица и отправилась навстречу своей судьбе.

Комната, в которую я попала, была совсем не похожа на какое-то мистическое пристанище мага-экзорциста. Она скорее напоминала обыкновенный кабинет – простая, светлая, без каких-либо следов отправления культа. Стол, стулья, несколько книг. Что меня удивило – так это располагавшаяся под окном кровать, накрытая покрывалом зеленого цвета. Должно быть, вот здесь и изгоняли джиннов из легковерных гражданок.

И вот, наконец, я увидела его. Понимаешь, я не могу объяснить, каковы были черты его лица, хорош ли он был собой, или лицо его было высечено грубо, словно из плохо отесанного гранита. Кажется, я решила тогда, что он похож на человека, привыкшего к тяжелому физическому труду.

Он был высок – гораздо выше меня – могуч и широкоплеч. Лет ему было, наверное, за сорок, а, может, и под пятьдесят, но он совсем не походил на благостных белобородых старцев (дались они мне!) Я помню точно, что у него были удивительные руки. Нет, не аристократические, ни в коем случае, я терпеть не могу их обладателей, в слишком изящных для мужчины руках всегда кроется какой-то подвох. Его кисти были большими, крепкие натруженные ладони спокойно лежали на столе, походя на руки рабочих, которых рисовали в свое время на советских плакатах. Такие же крупные и сильные. И в первый миг, когда я увидела его, внутри у меня кольнуло что-то, пробежала смутная тень перед глазами, показалось, будто я уже видела это лицо раньше. Пробежала – и тут же исчезла.

Вместе со мной в комнату к мулле вошла женщина – еще на первом этаже я услышала, как мистер Вселенная назвал ее по имени – Фатьма. Маленькая, под подбородок закутанная в черное, со следами былой красоты и даже пластической хирургии на лице, она смотрела на муллу совершенно безумными, влюбленными глазами. Не просто как на самого прекрасного в мире мужчину, но как на светоча, учителя, средоточие мудрости и тайного знания. В моей наводненной разнообразными идеями голове тут же начал стучаться новый сюжет.

Однако сейчас не время было предаваться философским размышлениям, и я принялась наблюдать за разворачивавшейся передо мной сценой. Мулла, по отечески глядя на Фатьму с высоты своего огромного роста, что-то степенно объяснял ей. Она же, как ученица первого класса, слушала его с предельным вниманием и безмолвно шевелила вслед за ним губами. Вероятно, речь шла о ком-то из больных душевным недугом, которого Фатьма привела за собой в этот религиозный центр, и сейчас она изо всех сил старалась уложить в голове наставления муллы, чтобы не забыть их впоследствии. Мулла говорил, а Фатьма покорно кивала и блестела из-под скромно опущенных ресниц совсем не тем взором, которого можно было бы ожидать от женщины, явившейся к духовному наставнику.

Через пару минут она глянула на него уже открыто. Бог мой, сколько же эмоций было в этом взгляде. И любовь, и ревность, и несбыточная надежда, и покорность судьбе, но превыше всего, то, что ошарашило меня, это было желание, желание обладать этим великаном. Мне стало не по себе, из легких как будто сразу выпустили весь воздух. Откровенно говоря, я никогда не любила становиться свидетелем чьих-то драм и страстных желаний.

– Пусть приходит в понедельник, – наконец, сказал Фатьме мулла.

И та преданно закивала.

Он же вдруг посмотрел на меня, и мне снова стало не по себе под этим острым взглядом. Отчего-то показалось, что мулла все знал обо мне, понимал, что явилась я сюда из чистого любопытства, что никакой веры в метафизическое во мне нет, и в то же время почувствовал, что, несмотря на все вышесказанное, меня гложет изнутри самая черная, самая безысходная тоска. И сколь ни мало во мне доверия к происходящему, я все же как-то парадоксально надеюсь, что здесь мне помогут от нее избавиться.

– Ты, – обратился он вдруг ко мне, и по спине у меня отчего-то пробежала дрожь. – Останься. Послушаешь, как я буду читать над ней Коран, – он указал глазами на Фатьму.

Та ревностно сверкнула на меня темными очами, но противоречить Мулле не решилась. Я же, кивнув, отошла в угол комнаты и села там на низкую скамью.

Фатьма тем временем направилась к кушетке. По тому, как она привычно забралась на нее, какую умиротворенную приняла позу, я поняла, что подобный ритуал она проделывала уже ни раз, и ни два. Мулла заботливо накрыл ее зеленой простыней, было в его ласковых движениях и ее доверчивой покорности что-то такое интимное, что наблюдать за этим мне стало неловко. Казалось бы, процесс предстоял самый что ни на есть не романтичный, однако… Подавив в себе кощунственные мысли, я стала смотреть дальше.

Мулла открыл Коран и начал читать. Его великолепный баритон разносился по комнате и, казалось, смешивался с облаками фимиама, который он жег перед процедурой.

– Узу билляхи минашшайтаани рраджим. Бисмилляхи ррахмаани ррахим. Альхамаду лилляхи раббиль алямин. Аррахмаани ррахим. Маалики яумиддин. Иййякя на буду ва ийякя настаийн. Ихдина ссырааталь мустакыйм. Сырааталлязина анамта алейхим. Гайриль магдуби алейхим валяддооллиин. Аамин!

Я знала эти слова – самое начало намаза. И про себя повторяла их по-русски: «Я прибегаю к Аллаху, во избежание проклятого сатаны. Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного. Хвала Аллаху, Владыке Миров, Милостивому, Милосердному, Царю в День Суда! Тебе только мы поклоняемся, и Тебя только просим помочь! Наставь нас на путь тех, Кого ты одарил благами, не тех, кто находится под праведным гневом, и не заблудших. Да будет так!»

Под воздействием напевного речитатива муллы, звучащих в небольшой комнате древних молитв, я расслабилась, сознание поплыло куда-то, оторвавшись от берегов реальности. Как вдруг…

Я почти не поняла, что произошло. Внезапно что-то зашипело, громыхнуло, и мне показалось, будто от лежащей под зеленым покрывалом маленькой сухонькой фигуры отлетело что-то… Что-то красное, извивающееся… Сигануло куда-то в угол и там сгинуло, легким облачком унеслось к потолку. И тут же в комнате потянуло мертвецким холодом, мне даже почудился запах серы.

Меня охватила паника. К спине словно приложили кусок льда, и обжигающий холод пополз вверх по позвоночнику, заставив меня судорожно обхватить себя за плечи. За окном комнаты, в которой мы находились, вдруг взметнулся ветер, закружил вихри пыли, зашумел в ветвях высоких платанов.

Слов муллы уже не было слышно, все перекрывал истошный стон бившейся под простыней Фатьмы. Хотелось броситься к ней, выдернуть ее из этого проклятого морока, спасти. И в то же время взгляд мой невольно все время обращался в угол, где сгинуло то алое порождение иного мира, которое я видела собственными глазами.

Я не знала, что и думать. Моя донельзя трезвая, скептически настроенная ко всему религиозному и экзальтированному натура рвалась на части. Хотелось бухнуться на колени, исползать комнату вдоль и поперек и найти все же доказательства того, что Мулла просто продемонстрировал мне, неверующей, ловкий фокус, подкупил, словно иллюзионист в цирке, что, вероятно, и проделывал со всеми забредшими к нему страждущими. И в то же время страшно было, что я не найду никаких физических доказательств, и пойму, что все, мной увиденное, произошло на самом деле.

– Поверь, я никогда не отличалась склонностью к мистицизму. Но то, что в тот момент произошло перед моими глазами… Ты ведь помнишь, я вообще-то востоковед по первому и официальному образованию. Мне в свое время доводилось изучать суфийские практики, почитывать теософские труды древних суфийских мудрецов – Ибн Араби, Ас-Сухраварди и других, исследовать их эзотерические опыты. Да что там, я своими глазами видела в Алжире, и в Марокко, и в Тунисской пустыне танец дервишей, способный, кажется, загипнотизировать и погрузить в транс кого угодно, даже такую Фому неверующую, как я.

Не могу сказать, что я свято верила в прочитанное – но тема эта всегда меня интересовала. Я была уверена, что большинство историй о чудесах, творимых суфиями, – суть не что иное, как свидетельства очевидцев, с годами видоизменившиеся до неузнаваемости и обросшие небывалыми подробностями. И сейчас мне подумалось вдруг – что, если передо мной самый настоящий суфий, человек, посвятивший свою жизнь познанию некой закрытой для простых смертных, метафизической стороне бытия.

Я знаю, что в глубине души ты человек верующий. Возможно эта вера – не показная, не та, что ты вынужден демонстрировать окружающим год за годом. Нет, именно истинная вера хранила тебя все это время – провела невредимым через сотни смертей и тысячи человеческих проклятий. И даже сейчас ты сидишь передо мной живой, и та лавина, которая должна была поглотить сначала тебя, а потом уже меня, нас не тронула. Оставила в живых. Ты должен очень хорошо понимать, о чем я говорю.

Так вот, разумеется, я, несмотря на неверие во всякого рода духов, джиннов и бесов, допускала для себя, что в мире есть много непознанного, того, до чего еще не добралась официальная наука, и что существует на свете небольшое количество людей, способности которых позволяют им проникнуть в эти неизведанные области. И то, что сейчас случилось на моих глазах, видимо, как раз относилось к тому самому, недостижимому для большинства сакральному знанию.

А, может, все это действительно было лишь профанацией, бутафорией, на которую купился мой, в общем-то, охочий до ярких впечатлений и чувств ум. Не перебивай меня, я буду говорить, а ты слушать и, в конце концов, может быть, когда-нибудь после мы, как пара заправских суфиев, придем к выводу, что же это было, и было ли это вовсе.

А, может быть ты, как человек прагматичный, несмотря на все твои походы по пятницам в мечеть, скажешь мне, что я опять все придумала, сочинила великолепную сказку, швырнула на алтарь литературы случайно встретившегося мне священника. Никого и ничего не пожалела, опасная женщина, востоковед и литератор, объездивший весь арабский регион. Растормошила спящих демонов и выпустила на волю. И тут ты тоже будешь прав, как всегда прав. Это ты скажешь мне потом, а теперь слушай дальше.

Мулла помог Фатьме подняться с кушетки. Я, как завороженная, смотрела, как она вставала на ноги. Казалось, произошедшее только что – чем бы оно ни было – полностью лишило ее сил. Она опустила ступни на пол, приподнялась и тут же пошатнулась – и мулла мгновенно подхватил ее. В движениях его было столько заботы, столько любви… И во взгляде этой сухенькой, облаченной в черное бывшей кавказской красавицы, обращенном к нему, сквозило абсолютное беспримесное блаженство. В нем не осталось ничего темного, ничего мучительного, болезненного. Она сейчас была, как ребенок, вся наполнена каким-то невинным искрящимся счастьем. И я невольно позавидовала ей, мне тоже захотелось вкусить этой простой радости, этого ощущения освобождения от снедавших изнутри черных мыслей и изматывающих чувств. Освободиться от прошлого, стать чистой, как младенец. Вновь, словно впервые, вдохнуть аромат жасмина, садовых роз перед мечетью, прохладной речной воды и размякшего от жары асфальта. Перенестись на несколько лет назад, когда я была буквально порабощена новым чувством, которое ничего так и не принесло, так ничем и не одарило, поманило, закрутило и безжалостно выбросило на гранитный берег Сунжи. Посмотреть в те черные глаза – такие же глаза, как у тебя, мой друг. И тут же забыть навсегда.

…Знаешь, и меня любили многие. Так же как и тебя. Любили открыто, тайно, навзрыд. Интригуя и заманивая в сети, клянясь и проклиная. Так же как и ты, я не могу похвастать добросердечностью и спокойствием натуры. Я часто была безжалостна и надменна. И я любила многих, много раз, и каждый раз умирала, прощаясь. Но наступал другой день, и в мою жизнь входил новый человек, и я опять обретала смысл бытия. А именно: я создавала новый сюжет. Заболевала любимой работой, отстранялась от внешнего, погружалась в свои иллюзии. Я всегда, всегда была эгоистичной фантазеркой, я бежала от реальной жизни в другую, уютную, мною же придуманную. Как только я чувствовала, что мне становится скучно, и впереди начинали маячить одухотворенные посиделки на кухне, колбаса, пиво, подруги с детьми и разнокалиберные родственники любимого, я испарялась.

Я никогда не рассказывала тебе, сколько раз я в буквальном смысле сбегала из-под венца, сколько раз сама себе все портила, уничтожала, выворачивала чьи-то чувства наизнанку? А виной тому был страх, неподдающийся контролю страх устроить себе совместный ад на земле с уже отлюбленным мною мужчиной. История бывала закончена, вдохновение испито. Я уходила.

И сейчас, глядя на эту успокоившуюся просветленную женщину, я внезапно захотела того же. Тишины внутри себя. Умиротворяющего запаха лесных трав и хвои. Спокойствия. Свободы.

Мулла проводил Фатьму до двери, затем обернулся ко мне и своей крупной сильной рукой указал на кушетку, на то место, где только что лежала его прихожанка. И я, еще несколько минут назад вовсю ерничавшая в душе, двинулась в указанном направлении. Я уже поняла, что этот человек – кем бы он ни был – обладал высшей силой, позволявшей ему влиять на добровольно отдававшихся ему в руки людей. Но я знала теперь, что не уйду отсюда, не ощутив сама того, что только что при мне пережила Фатьма. Я хотела быть свободной и от себя и от демонов прошлого и будущего.

Я легла на то место, где только что находилась одержимая женщина. В тот момент я желала только одного: чтобы адская тварь, которая отскочила от ее головы, убралась прямиком в преисподнюю и даже не вздумала вернуться и попытать счастье со мной. Меня трясло, я, наверное, уже жалела, что, руководствуясь вечной жаждой познания, явилась сюда и увидела все это: предгрозовое неба Сунжегорска за окном, непоколебимого муллу, зеленый Коран в золотом переплете, который тот крепко держал в своих сильных руках.

Неожиданно от порыва ветра хлопнула форточка, и в распахнутое окно ворвался запах надвигающейся бури, распустившихся садовых роз и мокрого асфальта. Я перевела взгляд на лицо муллы. Передо мной сидел совсем другой мужчина. Словно невидимая тень мелькнула по его чертам и сделала его иным – темным, опасным и страшным. Способным на все.

Знаешь, если бы я не забыла своих слез в далеком прошлом, я бы постаралась зарыдать, попросить пощады, немедленно сбежать от надвигающегося кошмара, на который сама себя обрекла. Однако ничего этого я не сделала. Повинуясь колдовской воле этого человека, я легла на кровать, мулла прикрыл мое лицо зеленой простыней, открыл книгу и стал читать.

Я слышала, как на улице хлынул ливень. Тяжелые капли, вперемешку с градинами, влетали в приоткрытое окно и глухо стучали о паркет. Раскаты грома рвались в воздухе, бились о стены, терзая нервы и подавляя остатки воли.

Проклятый мулла произносил святые суры, не прерываясь, его голос то возносился, то падал вниз, и тогда мне казалось, что я слышу хрип, предсмертный хрип дикого раненного животного. Этот голос мучил меня, не давал сосредоточиться на своих мыслях, доказать самой себе, что я принимаю участие в дьявольском фарсе, из которого смогу сбежать, стоит мне только захотеть.

Со мной творилось нечто, я уже готова была поверить, что передо мной настоящий маг, черный маг, отдавший душу Сатане. Может быть это сам Шайтан позволил ему пленять сердца и души паствы? Может, это его чуяла в нем Фатьма, ему расточала свои темные от желания улыбки, и от слияния с ним исходила такой блаженной истомой?

Я не знала, что сейчас произойдет со мной, и богатая фантазия рисовала мне самые страшные картины. Я уже видела себя такой же, как Фатьма, закутанной в черные тряпки, преданно глядящей в глаза единственному повелителю, вокруг которого крутилось существование. Я видела себя потерявшей все – разум, душу, самое себя, ставшей податливым воском в руках опасного чудовища, читавшего надо мной древний арабский текст. Мне было физически больно, я ощущала, как мою волю продавливают, подчиняют себе, выкручивают из меня, словно наживую выдирая внутренности. В панике я хотела встать, броситься вон, но подняться уже не могла.

Неожиданно град прекратился, и в комнату потянуло холодом. Теперь мне казалось, что весь воздух вокруг, и само мое тело, мое дыхание – заледенели, и лишь где-то в области сердца зарождалось пламя. Секунды текли, мулла продолжал чтение, а слепящая боль нарастала, приливала мощными волнами, и, в конце концов, поглотила меня целиком. Меня больше не было, весь мир погрузился в огненную лаву страдания. Я горела, руки, ноги, тело существовали отдельно, плавились в адском пламени, но в то же время воздух вокруг был ледяным, сизым и тугим.

Голос муллы становился густым, слишком резким, вездесущим.

От него невозможно было никуда деться, я проклинала его, и если бы мои руки не были бы обездвижены невозможной болью, я бы с радостью вцепилась ему в горло. Черный колдун, чертов суфистский окультист! Я ненавидела его, я ненавидела его в тот момент так, как никого и никогда в жизни. Я чувствовала, как он добивается от меня чего-то… Но чего? Изменить мою сущность, подчинить себе, увести от реальности и бросить впоследствии наедине со своими демонами? Клянусь тебе, ни одно самое кровавое зрелище на свете, ни одно человеческое страдание нельзя было сравнить с тем, что я переживала тогда, лежа в залитой дождем ледяной келье этого мага.

– Субхана ллязи халяка ль-азваджа кулляhа мимма тумбиту ль-арду ва мин анфусиhим ва мимма ля йа'лямун.

Ва йатул ляhум уль-ляйлу насляху минhу ннаhара фа иза hум музлимун.

Ва шшамсу таджри лимустакаррил ляhа. Заликя такдиру ль-'азизи ль-'алим

Вдруг меня словно перебросило в иное измерение, секунды потекли в другом направлении, превращаясь в минуты, а, может быть и часы. Я потеряла счет времени и цеплялась только за его голос. Голос, который странно изменялся в моем сознании, искажался, и вдруг стал звонким, высоким и сильным – женским. Я почувствовала, как мулла наклонился ко мне, моего лица коснулось его сладкое дыхание, и мне вдруг показалось, будто одним своим присутствием, одним дуновением теплого воздуха, он разрывает пелену страдании, окутавшую меня. И все происходящее вдруг обрело для меня странную, небывалую сладость, захотелось, чтобы это длилось вечно. Мир вокруг стал сужаться, пока не превратился в черную точку. Полыхнуло последним ледяным пламенем. Я потеряла сознание.

– Ибрагим! Магомед! Куда вы пропали, пострелята? – кричал голос на языке, который был мне знаком, но которым я точно не владела. Однако, все его странные звукосочетания – то напевные, то рычащие, отчего-то складывались в моей голове в осмысленные слова. – Ибрагим! Беги скорее, ужин готов!

Поначалу я удивилась – откуда взялся в комнате, где не было никого, кроме нас с муллой, этот молодой женский голос. Ко всему прочему, еще и обращавшийся, по всей видимости, к ребенку. На секунду мне подумалось, будто я, наконец-то, доигралась в своих выдуманных человечков, докукловодилась – и вот, тронулась умом, обезумела.

– Ну где же вы? Отзовитесь! Отец уже за столом сидит.

Отчего-то мне вдруг показалось, будто голос этот обращается ко мне. Я с трудом открыла глаза – и тут же зажмурилась от яркого солнца. Как, когда успела рассеяться бушевавшая за окном буря? И как могло столько солнца проникнуть в узенькую форточку кабинета Муллы?

Я огляделась по сторонам и поняла, что не было никакой форточки, никакого кабинета – да и самого муллы уже не было. Прямо надо мной расстилалось высокое, до рези в глазах синее, ясное небо. Вдалеке маячили пики серых каменистых гор, увенчанные снежными шапками. В воздухе свежо пахло травами, солнцем и чистой водой от протекавшего неподалеку, весело скакавшего с камня на камень ручья. Струи его бликовали под солнцем, и кругом рассыпались отливавшие всеми цветами радуги хрустальные капли. А чуть поодаль темнели аккуратные домики горного села… Это как раз из-за забора одного из них доносился женский голос, звавший ребенка.

Я еще не вполне понимала, что произошло. Ясно было одно – мулла загипнотизировал меня, перенес мое сознание в какую-то вайнахскую деревню, расположенную высоко в Кавказских горах.

Я перевела взгляд вниз, на собственные руки, и в эту секунду меня ошпарило таким истошным ужасом, которого я не испытывала еще никогда в жизни. Руки, высовывавшиеся из коротковатых рукавов рубашки, вне всяких сомнений крепились к моему телу, и все же… И все же это были не мои руки – маленькие, измазанные землей, исцарапанные, с обломанными ногтями – они явно принадлежали мальчишке лет восьми, не старше.

Я сдавленно охнула, ощупала одну руку другой, будто проверяя, верно ли все увидели мои глаза. Затем судорожным движением схватилась за голову и ощутила под пальцами жесткие, коротко остриженные кудри. Чувствуя, как по позвоночнику ползет ледяная капля пота, я заглянула в ручей, и отражение, искаженное рябью воды и солнечными бликами, не оставило никаких сомнений – я была вихрастым мальчишкой со вздернутым носом и удивительно живыми, выразительными глазами. Сейчас глаза эти были до краев наполнены страхом.

Я не понимала, что мне делать теперь, как объяснить себе и смириться с тем, что я – женщина за тридцать, волей сумасшедшего колдуна заключена в тело восьмилетнего мальчика. Это противоречило всему, во что я верила, всему, чем до сих пор руководствовалась в жизни. И мне казалось, будто некая сила рвет мое сознание на куски, заставляет поверить в немыслимое.

Первым моим побуждением было вскочить на ноги, броситься бежать, куда глаза глядят, орать, царапать лицо – словно в попытке извлечь из-под этой чужой кожи свою настоящую сущность. Но ничего этого сделать я не успела, потому что меня окликнули.

– Ибрагим! – позвал меня голос, теперь другой, не женский, а скорее детский. И раздавался он совсем рядом. – Ибрагим! Помоги, я… Ноги не чувствую…

Я обернулась. Или теперь мне положено было говорить «обернулся»? Ну да не будем вдаваться в семантику, я обернулась, и увидела мальчишку чуть младше, наверное, брата или приятеля того, в чье тело я попала. Он сидел тут же, на земле у ручья, и испуганно таращился на собственную, вывернутую под неестественным углом щиколотку. По лицу его медленно растекалась зеленоватая бледность, нога же в районе щиколотки наоборот наливалась синюшным цветом.

Я, кажется, начинала понимать, что произошло. Должно быть, мы с этим мальчишкой играли тут, у ручья, скакали по валунам, пускали по искрящейся воде щепки. Верно, поэтому мои вымокшие штаны были закатаны до колен, а на ступнях подсыхала размокшая земля. И буквально несколько секунд назад – может, как раз в тот момент, как я оказалась в этом чужом теле – мой спутник поскользнулся на мокром камне, неловко оступился и вывихнул ногу. Он не орал пока – должно быть, действовал болевой шок, но бледнел на глазах.

Знаешь, это было странное ощущение. Я оказалась в чужом сознании, в чужом теле, да. Но при этом управлять им, действовать по своему усмотрению не могла. Я – взрослая, неглупая, решительная женщина – завидев такую картину, наверное, взвалила бы пострадавшего мальчишку на закорки, дотащила до деревни, а там, разузнав, что у них со связью, постаралась вызвать скорую или хотя бы снарядить больного на какой-нибудь подводе к ближайшему врачу.

Но мальчик, внутри которого я оказалась, не желал подчиняться моей воле, он действовал сам, мне же дозволялось смотреть на все происходящее изнутри – но и как бы со стороны. Я вообще не была уверена, что хозяин тела был осведомлен о моем присутствии.

Я чувствовала, как мальчишка пугается, как бросается к своему брату, не представляя, что делать дальше. Как падает на колени, осторожно берет в руки его больную ногу, исполненный сострадания, страха и желания помочь, а затем… Я не знала, что произошло дальше, не понимала, как это объяснить. Ощущение было такое, будто мальчик впал в транс, в некий религиозный экстаз, может быть, это было отчасти сродни тому, что чувствовала я, когда надо мной читал Коран мулла. В голове у мальчишки зашумело, и все его тело наполнилось болью, изматывающей, выламывающей суставы болью. Он будто бы впитывал страдание другого, пропускал его через себя. И при этом не выпускал из маленьких ладоней больной ноги, затем потянул распухшую ступню на себя, не прекращая раскачиваться в разные стороны и монотонно произнося молитвы.

Я уверена была, что сам мальчик видеть этого не мог, но я, я, настоящая, видела, как испуганно и изумленно вытаращился на него брат. Как осторожно подергал ногой, пытаясь вырвать ее из рук Ибрагима. Как потряс того за плечо, пробормотав:

– Эй… Ты чего?

Но мальчишка никак на него не отреагировал, он находился сейчас в каких-то высших сферах. Вернее, если можно так выразиться, всем своим существом служил передаточным звеном между этими высшими сферами и ребенком, испуганно глядевшим на него с земли.

Лицо пацаненка тем временем начало постепенно приобретать нормальный оттенок. Щеки порозовели, нога же, все так же находившаяся у мальчишки в руках, незаметно выправилась, осталась лишь небольшая припухлость у щиколотки.

Со стороны деревни к нам уже бежали люди – мужчины, женщины, дети. Какой-то старик в темной рубахе и высоких кожаных сапогах ковылял, опираясь на сучковатую палку. Заполошно подбирая длинную юбку, спешила полная бабка в платке. Я – вернее, не я, а мальчишка, которым я стала, – поднял голову, медленно приходя в себя, взглянул на приближавшийся народ, судорожно прижал руку ко рту. А затем перед глазами у меня потемнело – и я поняла, что мальчик потерял сознание от изнеможения.

Снова открыв глаза, я увидела небольшую комнату в незнакомом доме. Вокруг царила чистота. Светлые стены были намытыми до белизны. Фотографий на них не было, в комнате вообще не было ничего лишнего. Видавший виды диван покрывал вытертый ковер с арабской вязью по краям. Семья явно была бедная, но очень чистоплотная. В комнате носились запахи свежей зелени, молока и лепешек. За низким окном, под которым я лежала, была уже ночь, виднелось черное, усыпанное звездами небо. В противоположном углу находилась еще одна кровать. Чуть подавшись вперед, я рассмотрела, что на ней, удобно устроившись в подушках, спал юноша лет шестнадцати. Черты его лица показались мне знакомыми, и, присмотревшись, я вдруг поняла, что передо мной был тот же самый вывихнувший ногу мальчик. Только лет на десять старше.

Что же тогда стало со мной самой? Я вытянула вперед руки, уставилась на них в темноте. Это, несомненно, уже не были руки ребенка, скорее – молодого мужчины, юноши. Крепкие, сильные, привыкшие к работе на земле, но, вместе с тем, с еще по-подростковому тонкими запястьями. Получалось, и тот, в чье сознание для чего-то забросил меня проклятый оккультист, тоже вырос?

Я соскочила с постели, бесшумно пробралась к полуоткрытой двери и выглянула, пытаясь понять, куда же я попала. За дверью оказалась еще одна комната, большая, ярко освещенная. Посреди нее стоял стол, за которым явно не так давно ужинали. Возле него хлопотала женщина в длинной юбке и рубашке с начесом, с миловидным, но озабоченным лицом. За столом сидел нестарый еще мужчина, а рядом с ним – полная пожилая женщина. Кажется, эти лица – только более молодые – я видела среди спешивших к мальчикам людей.

Должно быть, мужчина и женщина были родителями мальчиков, а эта старуха – бабушкой.

– Ты послушай меня, послушай, – внушала мужчине старуха. – Я, может, глупая, неграмотная, но жизнь-то прожила, всякое видала. Ему учиться нужно – Ибрагиму! Аллах дал ему дар – помнишь, как он Магомеда излечил, когда тот ногу вывихнул?

– Это не мое решение, – почти рассердился мужчина. – Ты же знаешь, вчера, после мовлида, старики решили, что старший сын останется дома. Магомед поедет учиться в Ставрополь, через два года. А Ибрагим останется с нами – так они решили.

– ДалМуккалах к добру, – запричитала старуха, схватившись за подвязанные темным платком щеки, и принялась раскачиваться из стороны в сторону. – Беда через это выйдет, помяни мое слово. Беда. Аллах хочет, чтобы Ибрагим учился, а ты против его воли идешь. Беда…

И опять меня словно швырнуло во времени. Все померкло на миг, а когда вспыхнуло снова, я опять увидела себя в той же комнате, только на этот раз ярко освещенной полуденным солнцем. Магомед – я поняла уже, что так звали брата Ибрагима – лежал все на той же кровати. Только теперь на лице его не было сонного умиротворения. Он был без памяти – мертвенно бледные черты заострились, темными провалами зияли глазницы, резко выступали обтянутые кожей скулы. На щеках полыхал лихорадочный страшный румянец, а из полуоткрытых запекшихся губ вырывалось хриплое прерывистое дыхание.

– Сынок мой, сынок, не оставляй нас, не умирай, – рыдала забившаяся в угол мать.

За моей спиной хлопнула дверь, и в комнату влетел запыхавшийся отец.

– В горах обвал, скорая проехать не может, – сообщил он. – Будем ждать и молиться.

А женщина в углу от этих его слов запричитала еще отчаяннее, еще страшнее.

Со мной же снова творилось странное. Я видела все словно со стороны, и в то же время отчетливо ощущала смятение Ибрагима, его боль, его горе. «Это тиф, тиф… – стучало в моей голове. – Медлить нельзя, станет хуже. Нужно помочь, спасти…»

Ибрагим бросился к постели брата, дотронулся руками до его пылающего в лихорадке лба, стал читать Ясин – как тогда, в тот ясный летний день, когда Магомед вывихнул ногу, играя у ручья. Я чувствовала, как всеми силами своей души он желал помочь брату, исцелить его. Как, словно ощупью пробираясь в темноте, старался снова сделать свое тело передатчиком между миром реальным и высшим. Но не мог. Слишком сильный недуг вытягивал из брата жизнь, а у Ибрагима не хватало сил, не хватало знаний, которые могли бы помочь ему, подсказать, как действовать. Он бессильно цеплялся за руки Магомеда, шептал молитвы, но чувствовал, что все бесполезно, что жизнь утекает из этого молодого сильного тела, утекает бесследно, легким горным туманом уносясь куда-то в вышину.

А следом я увидела свежую могилу на покрытом зеленой травой холме. И вмиг постаревшего отца – плечи его, еще недавно сильные и могучие, опустились, у рта залегли скорбные складки.

– Мать была права, сынок, тебе нужно учиться, – сказал он Ибрагиму, и я ощутила, как на мое плечо легла его тяжелая ладонь. – Если бы я только послушал ее, может быть, мой Магомед, мой младший сын сейчас был бы жив. Поезжай, Ибрагим, в память о своем брате. Поезжай, занимайся усердно, слушайся учителя, и однажды ты сам сможешь помогать людям, исцелять больных, наставлять на путь заблудших. Да пребудет с тобой Аллах.

Только в эту самую минуту, стоя по щиколотку в траве, у свежей могилы, и слушая горькие слова этого человека, я внезапно поняла, в чьем теле оказалась. Нет, это был не просто какой-то мальчик, не просто юноша Ибрагим – это был он, мулла, к которому в тот день так неожиданно занесла меня судьба. Он для чего-то впустил меня к себе в голову, позволил увидеть свое детство, свой дом, своих родителей, и тот самый момент, который, должно быть, и определил его дальнейшую судьбу.

Зачем он это сделал? Для чего? Что я должна была понять, оказавшись здесь? Все это пока оставалось мне не ясным. Кроме прочего, мучила меня еще и крамольная мыслишка – а что же сейчас видел сам мулла? Уж не переместился ли он сейчас в мой родительский дом, не слышит ли голос бабушки из кухни? Или еще что похуже?

Но додумать эту мысль и ужаснуться ей я не успела, меня словно вихрем выбросило в другое воспоминание…

– Я не буду сейчас тебя утомлять, пересказывая все, что мне довелось увидеть тогда. Ты никогда, не смотря на все мое к тебе уважение, не казался мне человеком, способным проникнуться искренним интересом к чужой судьбе.

Скажу лишь, что у меня перед глазами промелькнула вся жизнь Муллы, в те самые минуты читавшего надо мной свой старый Коран, привезенный им из еще мирного Дамаска. Видела я и изукрашенные голубыми и белыми изразцами стены мечетей в старом городе. И бесподобный Каир, залитый предрассветным алым заревом, когда тысячи мечетей взывают на утреннюю молитву. И рассвет над Синаем, куда Ибрагим поднимался паломником без гроша в кармане. И словно тысячи ангелов опустились перед моими глазами на землю в предрассветном тумане и пели свои волшебные песни… Слышала я и наставления старого суфистского мудреца, читавшего на арабском:

– Развитие человека – это развитие того, кому дана запечатанная книга, написанная до его рождения… Иди по предначертанному тебе пути, стремись к познанию, но никогда не направляй усвоенное тобой на злое дело. И со временем твой путь откроется тебе, и ты прочтешь книгу своей жизни.

Ощущала я и горе юноши, не сумевшего спасти единственного брата, и его жажду познания, желание научиться всему, научиться помогать людям. Вместе с ним я плакала в тот момент, когда он понял, что надо было сделать, чтобы Магомед остался жив. Вместе с ним нерешительно подходила к первым доверенным ему улемом больным, мучилась страхом, что ничего не получится, что исцелить страдающего не удастся, и он умрет – так же, как умер Магомед. Видела кающихся бесноватых, лечила бродяг с гниющей плотью и исторгающих зловоние, узнала нищих духом богачей и сошедших с ума властителей мира. Всех отчаявшихся цепляющихся за религию, и за него, Ибрагима, как за последний шанс в жизни. Всех тех, которых совсем как нас отнесло беспощадной рекой жизни к последнему приюту. Вместе с Ибрагимом я впитывала мудрость древних трактатов, совершала обряды и соприкасалась с иными мирами, которых другим видеть было не дано.

Я поняла, что нет страданий без предпосылок, все имеет свой конец и свое начало, и все на свете, вся вселенная – и есть человек.

Ты, наверное, мне не поверишь, но перед глазами моими пронеслось столько всего, что я почти и забыла, кем являюсь на самом деле. И мне, возможно, даже захотелось остаться в сознании Ибрагима навсегда. Теперь, когда я поняла его, когда проникла глубоко в его суть, он перестал быть для меня зловещим магом, способным по прихоти играть судьбами людей. Пройдя вместе с ним весь путь, ступенька за ступенькой, я вдруг увидела – не учителя, нет, Человека. Мужчину – самого доброго, самого милосердного и чистого духом, бескорыстного, любящего, сомневающегося, но всегда приходящего к верному выбору. Человек этот был как солнце, он будто приоткрыл мне дверь в какой-то иной мир – и я застыла на пороге, ослепленная, пораженная, притихшая и сразу же опаленная его прямыми, немигающими лучами.

И в те секунды мне очень заманчивым показалось остаться им навсегда. Перестать быть вечным скитальцем, без дома, без семьи, мятущимся, одержимым собственными демонами, и остаться им – светлым, спокойным и верующим. Это внезапно показалось мне высшим счастьем.

Но тут, в эту самую секунду, я внезапно увидела себя.

Я к тому моменту уже как-то освоилась в новой ипостаси. Как-то даже поверила, что я – Ибрагим, двадцатисемилетний мулла, изучавший медицину, как традиционную, так и восходящую к знаменитой суфистской доктрине. Что я несколько лет учился в Сирии, затем жил и преподавал в Египте, а теперь, через Москву, возвращаюсь на родину, в город, где недавно открыл свою практику.

И мне страшно, страшно не за себя, так как к этому возрасту, я видел все человеческие страдания и болезни, а страшно за свой край, разбитый многочисленными междоусобицами и гражданской войной. Но там, за серебряной шапкой гор, в далеком горном селе я отчаянно нужен своим изуродованным войной братьям.

Мой мир далек от войны, я – мулла, учитель, духовный исследователь и лекарь человеческих душ. Меня не интересует политика, борьба за нефть и прочие природные богатства. Но я возвращаюсь туда. Это мой долг.

На маленькой железнодорожной станции пахло сиренью – она и росла тут со всех сторон, пенила пышные соцветия, лезла через решетчатую ограду палисадников. У перрона, присвистнув, затормозил поезд, Ибрагим вошел в вагон, предъявил проводнику билет, протиснулся через узкий, уставленный сумками, коридорчик к своему купе. Увидел сидящую у окна девушку с тетрадкой, в которой та что-то быстро писала, и…

В эту самую минуту оно и случилось. Мне даже показалось, будто я слышу громовые раскаты – на самом деле, конечно, это лязгнули колеса, когда поезд начал медленно отползать от станции. Я вроде бы к этому моменту уже многое повидала, да что там, прожила целую жизнь другого человека, но вот к этому оказалась не готова.

На меня смотрела я сама. Только гораздо моложе, чем я была в тот день, когда, движимая любопытством, пришла на встречу с муллой. Девчонка лет семнадцати, худенькая, очень высокая, с острыми плечами и чистой кожей юного, но уже надменного лица. Это было не просто страшно, это было жутко, меня скрутило настоящим, животным ужасом. Ощущения были сродни тем, когда стоишь между двумя зеркалами и заглядываешь в образовавшийся бесконечный коридор, снова и снова видя свои, все более бледные, двойники.

Я ведь помнила этот момент, помнила, как я – глупая, но весьма самоуверенная особа, выигравшая в своем родном подмосковном городе доморощенный конкурс красоты, со всем юношеским пылом и азартом ринулась покорять столицу. Я даже помнила это свое платье – голубое, с двумя белыми полосками у воротника. Именно его я выбрала для своего триумфального появления в Москве.

И эту самую сцену помнила – но не слишком отчетливо, а знаешь, как, бывает, вспоминаются сны, которые произвели на нас сильное впечатление. Отдельные образы, фразы, смутные ощущения. То ли было, то ли привиделось, или вспомнилось из другой жизни. Стук колес, сполохи фонарей за забрызганным окном купе, странно-красивое и какое-то очень спокойное, очень умиротворенное лицо мужчины напротив, тихий разговор… Кажется, теперь мне предстояло прожить это заново.

– Привет, заходи, гостем будешь! – меж тем звонко сказала девчонка, я сама сказала – себе же.

А Ибрагим отозвался:

– Здравствуйте! – и, засунув сумку с вещами под полку, аккуратно присел на краешек полки напротив нее, через стол.

Мне трудно сейчас рассказать тебе, как все было дальше. Воспоминания путаются в голове, и то, как все это воспринималось мной тогда, в семнадцать, накладывается на то, что я видела глазами Ибрагима. Но я попробую – понимаю ведь, что как бы ты ни морщил скептически свой высокий лоб, моя история тебя увлекла. Итак, что же осталось в моей памяти?

Я запомнила, как гремели колеса, будто бы отбивая ритм, отсчитывая отписанное нам время. Как мерно покачивался вагон, как по коридору пробирались другие пассажиры с блестящими подстаканниками в руках. Как постепенно темнело за окном, сумерки сгущались, липли к стеклу, придавая всему происходящему совсем уж инфернальный оттенок. Как я, самоуверенная нахалка, пыталась выглядеть старше и опытнее своих лет, вставляла в разговор модные жаргонные словечки из 90, и даже тыкала незнакомому мне мужчине напротив. Со стороны я казалась теперь сама себе не обворожительной дамой полусвета, а зарвавшимся недорослем, которого выпихнули из отчего дома под предлогом того, что он уже взрослый, и ему самому следует зарабатывать себе на пропитание. Я дерзила и выглядела, как провинциальная хамка.

Мы разговорились, что было само по себе странно. Ведь я тогдашняя, семнадцатилетняя, не испытывала никакого интереса к случайным попутчикам, и уж точно не желала откровенничать с ними, рассказывать что-то о себе. Но Ибрагим вытащил из сумки какую то снедь, угостил меня, и дотронулся рукой до потертого томика лежавшего у меня на коленях.

– Вы увлекаетесь Рерихом?

– Да глупости это все, – нахально отвечала я, качая закинутой на колено ногой. – Так, читаю от нечего делать.

Самым странным был тот момент, когда соприкоснулись наши руки. Ведь это я, я сама, коснулась руки себя прежней. От этого чертового зеркального коридора, проклятой ленты мебиуса можно было сойти с ума. Я бы, наверное, и сошла, если бы Ибрагим в этот самый момент не заговорил своим низким, умиротворяюще действовавшим на окружающих голосом.

– Куда же вы едете совсем одна?

А я с интересом наблюдала, как я – или не я, а та глупая дерзкая девчонка, я так и не поняла тогда, кого мне во всей этой дикой истории именовать «я» – самоуверенно вскинула голову и ответила:

– А чего мне бояться?

– Вы верно ставите вопрос, – улыбнулся Ибрагим. Я не могу сейчас сформулировать для тебя эти ощущения, но я и чувствовала, как его губы сложились в улыбку, и видела эту улыбку в собственных воспоминаниях. – Бесстрашие происходит от незнания. Когда человек осведомлен о том, что его ждет, о том, что может ему угрожать, он начинает бояться – за себя, за свою душу, за своих близких. И страх помогает ему принимать более взвешенные решения.

– Ой, ну ты тоже, наверное, как моя бабка, будешь меня пугать, что вокруг – одни бандиты и мошенники, которые непременно меня облапошат и изнасилуют. А я ничего не боюсь. И еду в Ростов. У модельера Волкова там показ причесок. Я у него ведущая модель в показе. Слышал про такого?

– Нет, не слышал, – тонко улыбнулся Ибрагим. – Но могу себе представить.

– Ну теперь ты мне скажешь, что стать моделью, это все равно, что отправиться на панель, – докончила начатую мысль девчонка, встряхнув золотистой гривой.

– Нет, не скажу, – покачал головой Ибрагим. – Это не самое страшное, что тебе угрожает.

– Что же страшнее? – дурашливо округлив глаза, спросила попутчица.

– Страшнее – потерять себя, не воспользоваться даром, который был дан тебе при рождении. Растратить его впустую, а однажды столкнуться с тем, что путь твой, которому суждено было стать долгой дорогой, зашел в тупик. И, оглядываясь назад, ты видишь лишь грязь, мусор и порок.

Ибрагим произносил эти слова негромко, а я смотрела его глазами на саму себя и видела, видела то, чего сама в себе не осознавала в тот момент своей жизни. Видела одиночество, ненужность, потерянность, отгороженность от людей, непонимание того, куда мне двигаться дальше, видела отвращение к тому, что было тогда моим миром…

– Какой еще дар? – неприветливо буркнула семнадцатилетняя я.

И Ибрагим через стол потянулся к томику Восточных исследований Николая Рериха, который я отложила на стол, и извлек оттуда надвое сложенный и исписанный плохим подростковым подчерком листок.

– А что у вас здесь?

Девчонка неожиданно покраснела. Вернее, я, я, прежняя, зарделась алым пламенем. Мне было стыдно признаться даже себе самой, что по ночам, вернувшись из клуба с очередного модного показа скороспелых дизайнеров и смыв кое-как наложенный грим, я со всех ног бросалась к своему письменному столу. И там, под зеленым абажуром старой дедовской лампы, начиналась моя настоящая жизнь. Причудливые слова складывались в предложения, обретая форму, придуманные человечки оживали и находили свою судьбу. Каким-то непостижимым образом сидящий напротив меня мужчина понял это. Распознал за хамоватыми выходками одинокую и мятущуюся натуру будущего бродяги-исследователя.

– Это… так, – смущенно пролепетала она. – Ерунда. Балуюсь, от нечего делать.

– Не ерунда, – покачал головой Ибрагим. – Это, может быть, самое важное, что сейчас есть в твоей жизни.

Он взял меня за руку, и я ощутила, как пока еще хрупкие девичьи пальцы слегка подрагивают в его горячей ладони. И, повинуясь какому-то непонятному зову, вложила свою руку в его. И вот опять меня накрыло то странное, выворачивающее душу ощущение, тот полумистический ужас от осознания, что я прикасаюсь к самой себе – через года.

Меж тем поезд, гулко ухнув, затормозил на полустанке. Темные тени проносились мимо по шоссе, лишь изредка разрезаемые светом дальних фар. Ибрагим молчал. Молчала и я. Мы смотрели друг на друга, как будто много лет назад были насильно разлучены, и, наконец, смогли встретиться. Смотрели и держались за руки. Это смутное воспоминание тревожило меня потом много лет. То ли сон, то ли явь. То ли отрывок из иной жизни. Поезд, девушка и молодой мужчина, его силуэт – прекрасный, скульптурно вылепленный в темноте, как абрис античной статуи. Было ли это? Могла ли я это помнить, или все это все приснилось мне, привиделось миражом, полудетской фантазией одинокого подростка?

Ибрагим, то есть я в теле Ибрагима, почувствовал, как к горлу подкатывает горький комок. Ему вдруг до смерти жаль стало эту никому не нужную девочку, у которой никого не было на всем белом свете. Которой некому было сказать, что в свои неполные 17 лет едет она в Ростов на показ какого то великопафосного извращенца. Едет совсем одна и не ведает в своей детской озлобленности и наивности, что в дороге с ней может случиться, все что угодно. У нее нет ни любящей матери, ни брата, ни отца. Нет никого, кроме старой бабушки. Но бабушка в очередной раз лежит в больнице, и предупредить о своем отъезде ей некого.

Ибрагим еле сдержался, чтобы не дать волю слезам и наполнившему его сердце страху за этого несмышленого подростка, единственной радостью для которого было сочинение хлестких историй. Я все это видела. Видела глазами Ибрагима и чувствовала его сердцем. Воображаемое девчонкой великолепное будущее, по сути являвшееся чредой серых будней в баснословно дорогом, но безрадостном особняке. Я видела себя – поскучневшую, утомленную, выбирающую очередные вещи в фешенебельном бутике в компании полного и важного господина. Узнавала себя, такую же усталую, потухшую, в сутолоке ночного клуба. К тому моменту богатый любовник, насытившись моей молодостью, уже променял меня на такую же ничего не смыслящую старлетку. И эта незнакомая мне я рыскала в душном, заполненным сизым сигаретным дымом помещении в поисках нового спонсора. Я видела себя такой, какой видел меня Ибрагим. И это было ужасно.

Но несмотря на тяжкий морок и предчувствие беды, навалившиеся на меня, смогла я разглядеть и подтянутую молодую женщину, получающую диплом востоковеда. Видела, как она учится в особой закрытой школе, в уютном особняке на Третьяковке, и сдает спортивные нормативы по субботам. Передо мной словно открывались две параллельные реальности, две параллельных жизни. Та, которая была мне уготована, и та, к которой я, наивная, неопытная, растерявшаяся, неслась сейчас на этом поезде. И мне жутко стало от понимания, как просто тогда мне было все потерять, что только благодаря чуду – этой загадочной встрече в купе – я в результате смогла взяться за ум и вырулить к чему-то более правильному, более глубокому, осознанному, чем участь потасканной золотоискательницы.

Вихрь этих видений и мыслей утомил меня и разбередил душу Ибрагима. Он устал. Чудовищно устал от бремени видеть все и быть не в силах вмешаться.

Впрочем, оставим подробности. Там, в поезде, я сильнее вцепилась в руку Ибрагима, наклонившегося ко мне через стол.

– Тебе нужно учиться, девочка! Дар, который мы получаем свыше, есть лишь зерно. И от нас, от того, насколько бережно мы будем за ним ухаживать, взращивать его и лелеять, зависит, вырастет ли из него драгоценный колос. Тебе даровано многое, так не втаптывай в грязь эти бесценные дары. Тебя ждет лучшая судьба. Да ты ведь и сама это знаешь.

– Ничего я не знаю, – буркнула девчонка.

Но мне видно было, что слова Ибрагима зацепили ее, несмотря на показной гонор. Я ведь и помнила эту сцену, помнила, как в горле у меня защипало, как навалилось вдруг осознание того, что моя юная беспутная жизнь выворачивает куда-то не туда.

– Знаешь, – уверенно возразил он и коснулся теплыми губами моего лба.

Я, нынешняя, помнила, что когда жар его дыхания опалил мне лицо, я потеряла сознание. Свет сузился в одну точку, закрутились неясные блики, и очертания дороги, поездные гудки в бешеной карусели сошлись воедино и вскоре исчезли, превратившись в черное ничто…

И лишь в последнюю секунду я успела разглядеть Ибрагима, тихо выходящего из поезда на нужной ему станции. Бросив последний взгляд на уснувшую на своей полке девушку, он прошел по коридору, спустился по хлипкой металлической лесенке на перрон и вдруг увидел последнее видение – будущее, которое ждало эту девчонку, если она последует его совету, пойдет учиться, всерьез займется творчеством. Эта сцена развернулась перед моими глазами так ярко, будто я смотрела фильм на большом экране, и поразила меня – ведь это был реальный, совсем недавний эпизод из моей жизни.

Женщина, чуть располневшая, взрослая, познавшая жизнь, сидела на балконе Хилтон Босфорус Истамбул с бокалом Шабли в руке. В этот момент я сама в голове Ибрагима поразилась одиночеству этой печальной и все еще привлекательной незнакомки, одновременно завороженная красотой великолепного ночного Босфора. Так вот, значит, какой я выглядела на самом деле со стороны? Над Босфором разнесся протяжный гудок парохода. Повеяло черноморской прохладой и запахом жаренных каштанов с набережной. Женщина стянула со спинки стула небрежно наброшенную на нее шаль Миссони, и зябко закуталась в нее. Неожиданно гостиничный аппарат, расположенный в недрах роскошного люкса, издал тихий переливчатый звонок. Женщина – то есть я, но старше на двадцать лет – моментально подобралась, быстро прошла в гостиную и сняла трубку.

– Это ты? – произнесла она, и по ее разом расцветшему лицу стало понятно, что звонка этого она ждала, что именно молчание телефона ее и тревожило, и теперь она рада – до смешного девчоночьего трепета, до боли в груди рада слышать звучащий из трубки голос.

Может быть, мне самой подобные прозрения про себя были бы и недоступны. Но я сейчас была Ибрагимом, мудрым, просветленным человеком, наделенным то ли даром, то ли проклятием видеть людей насквозь, понимать про них все. И я видела и понимала, что эта женщина – я сама – отдала всю свою вымученную нежность, всю темную страсть, все свои надежды и чаяния человеку властному, жесткому и, в целом равнодушному ко всему, что находится вне его прямых интересов. Единственной его по-настоящему желанной любовницей была власть, именно ей он отдавал себя целиком, другим же приходилось довольствоваться крохами его внимания. Но эта женщина, эта я, была согласна и на такое. Лишь бы быть рядом, лишь бы преданно служить этому неулыбчивому человеку, в глазах которого, казалось, догорали горные пожары.

Женщина, прижав к уху телефонную трубку, выслушала ответную реплику, постепенно меняясь в лице, бледнея, прижимая пальцы к мгновенно занывшему виску. И Ибрагим понял, что мужчина этот, чьего звонка она так ждала, отверг ее. Не был с ней груб, нет, оказался вежливо беспощаден.

– Значит, мест у тебя в штате нет? – медленно проговорила она. – Жаль, я… Мне казалось, я могу быть полезна на этой должности. Что же… Значит, не увидимся?

Снова выслушала ответ, опустила на рычаг телефонную трубку и, обернувшись к окну, уставилась на ночной Босфор невидящими глазами.

– Это ведь был ты, мой дорогой. Помнишь ли тот вечер, когда ты позвонил, чтобы отказаться от меня? Разумеется, ты не помнишь… Ах, вот и старый менгрел принес нам еще чаю. Спасибо, добрый старик!

Да, это ведь ты тем не по-стамбульски прохладным майским вечером навел меня на мысль, что ничего светлого и настоящего в моей жизни уже не будет. Никакой любви. Никогда. Потому что любовь принадлежит молодым. А я уже стара. Я для любви безнадежна устарела.

Лежа в келье суфия Ибрагима, находясь в его сознании, я смотрела на саму себя его глазами. На семнадцатилетнюю девчонку – юную, нахальную, никому не нужную, но чертовски талантливую. На взрослую женщину, одиноко попивавшую Шабли на балконе великолепного Хилтон Босфорус. И понимала, что каким-то нелепым образом сама стала одним из своих многочисленных персонажей. За моими плечами было 17 опубликованных книг, 17 бестселлеров, я же зачем-то, влекомая больной никчемной страстью, бросала свою жизнь на ожидание человека, которому она нисколько не была нужна. Я снова, как и двадцать лет назад, выбирала не ту дорогу, не тот путь, который был мне нужен. И глазами Ибрагима я отлично видела, каким потерянным было на самом деле наигранно-хамоватое лицо меня, семнадцатилетней, и каким жестким и закрытым стало оно, когда я, тридцатисемилетняя, опустила в номере телефонную трубку на рычаг.

О, я замечаю, что твой порочный рот кривит усмешка. Та опасная усмешка, которой так боятся жители твоих земель. Пред которой так трепещут подчиненные. И я знаю, что ты мне собираешься сказать. Высмеять мое так хорошо тебе знакомое поэтизированное славословие и, прищурившись из-под темных бровей заявить, что у тебя на подобные сантименты нет времени. О да, ты очень занятой человек. В руках твоих судьбы тысяч людей, что тебе отдельно взятая человеческая жизнь? Статистическая погрешность. Не стоит удивляться, я изучила тебя слишком хорошо. Уже после того, как ты убрал меня со своего светлого горизонта, я написала о тебе один из лучших своих романов, и ты, ознакомившись с ним, не удостоил меня своими поздравлениями. Снова не хватило времени, понимаю.

А меж тем на дворе ночь, но вертушки, которую клятвенно обещали тебе твои люди, по-прежнему нет. Подумать страшно, что, если тебя обманули и бросили в этом богом проклятом месте? Наверняка, в безлунные ночи по ущелью бродят души погибших дальнобойщиков и время от времени наведываются гости к старику менгрелу. Не перебивай меня, я не сомневаюсь в твоем бесстрашии. Это все так, моя извечная склонность к мистификациям. А я все же хочу поведать тебе до конца эту историю, которая к тебе не имеет никакого отношения. И все же в твоих глазах мне видится явственный интерес. Ты, как маленький мальчик, все еще веришь в чудо и любишь страшные сказки на ночь. Так позволь же мне еще немного побыть твоей Сунжегорской Шехерезадой.

Итак, именно эту сцену увидел перед своими глазами Ибрагим и ужаснулся вдруг. Что, если он не сказал той девчонке самого важного? Того, что высшим даром является не развитие своего таланта, не служение людям, а любовь? Только в ней заключено вечное повторение, которым и держится мир, только она позволяет нашим душам заново возрождаться в наших детях, во внуках, во всех потомках, которые придут еще на эту землю. Он ведь ничего этого не объяснил ей, глупец, и, возможно, обрек ее в будущем, умную, талантливую, преданную, на кромешное одиночество. А что, если нужно было поддаться импульсу, этому чувству, что вспыхнуло в его душе в ту же секунду, как он сжал хрупкие пальцы девушки, взять ее за руку, вывести из поезда и дальше пойти по жизненному пути вместе, чтобы никогда уже не расставаться?

Я видела, как Ибрагим, пораженный этой мыслью, рванулся обратно к поезду, спотыкаясь на плохо вымощенном перроне. Но было поздно, колеса уже разогнались, застучали, забарабанили, отсчитывая расстояние, и тяжелый состав, взвизгнув гудком, унесся в теплую ночь. Ибрагим же остался на станции, беспомощно глядя вслед уплывающему в черный сумрак последнему вагону.

А дальше передо мной снова на бешеной скорости начали проноситься картины прожитой Ибрагимом жизни. Моменты, наполненные радостью свершений и болью невосполнимых утрат. В безумном вихре мелькали передо мной города, пейзажи, лица. Вместе с ним я тосковала по прекрасным долинам Сирии, уничтоженным войной, вспоминала загадочный запах, шедший от истончившихся от времени страниц ученых книг, трактатов, хранящих сакральные знания. Видела я и Сунжегорск, поднимающийся из руин междоусобицы, видела разрушенные здания, бродящих по улицам кошек, одичавших от голода и страха, видела продавленную гусеницей танка колею, залитую водой, в которой отражалась предгрозовое небо. И где-то высоко в нем, словно предвестник наступающей бури, парил горный орел. Я знала теперь, как Ибрагим метался между семьей и своей практикой в Дамаске. Между блестящим будущим ученого-суфиста и желанием быть ближе к своим истокам. Мне открылось, как однажды, на улицах Дамаска, на Ибрагима налетел арабский мальчишка, пытаясь на ходу вытащить у того из кармана кошелек. И как мулла, поймав мальчика, не потащил его за ухо в полицию, но расспросил, узнал о том, что мальчишка остался сиротой без куска хлеба, привел в свой дом и предложил остаться у него и жить, сколько хочет. И как мальчик стал Ибрагиму приемным сыном, которого мулла учил всему, что знает сам. Видела я и то, как, оставив книги, ехал Ибрагим на похороны отца. Как вышла к нему из ворот трясущаяся от рыданий мать, как он обнял ее, маленькую, хрупкую старушку, и повел в дом, отчетливо понимая, что уехать, вернуться обратно к своим излюбленным ученым книгам, уже не сможет. И как затем читал он Ясин над гробом отца. И как услышал о том, что в Сирии началась война, и понял, что теперь тот край уже точно потерян для него навсегда. Узнала я и как ворочался на своей постели спящий Ибрагим, как подскакивал ночью от снова пришедшего к нему мучительного сна, в котором он опять бежит и бежит за поездом, уносящим от него однажды встреченную девушку, и не может его догнать, слышит лишь мерный перестук колес.

Эти события наслаивались, зеркалили друг друга, складывались в красочный маскарадный танец, в сутолоке которого мелькали маски – прекрасные и жуткие, одухотворенные человеческие лица и оскаленные звериные морды. Я не могла придержать их, остановить одно мгновение и сконцентрироваться на нем. Но теперь, когда вся жизнь Ибрагима промелькнула перед моими глазами, когда я увидела его изнутри, смогла понять его помыслы и чувства, я вдруг осознала, как же чист и светел душой был этот человек. И мне вспомнилось, как тогда, много лет назад я проснулась в поезде. За окном уже брезжило утро, в вагоне пахло свежим чаем, и колеса весело отстукивали ритм нового дня. Моего попутчика рядом уже не было, и вся наша встреча казалась мне теперь зыбкой, расползавшейся в памяти. Не понятно было, что из этого происходило на самом деле, а что привиделось мне во сне. Но настроение у меня почему-то было светлое, будто бы я только что умылась свежей колодезной водой, сбросив с себя морок, окутывавший меня слишком долго. Окружающий мир вдруг показался мне чистым и ясным, и я едва не рассмеялась от облегчения – так хорошо, так просто мне вдруг стало. Я уже знала теперь, что с моей модельной карьерой покончено. Что я вернусь в Москву и поступлю учиться, и заниматься стану непременно востоковедением. А еще буду продолжать писать – и не стану больше стесняться этого своего увлечения, наоборот, буду гордиться своим даром и стараться его развить. Только одно омрачало мою радость – то, что попутчика моего уже не было рядом. И мучила какая-то смутная мысль, даже не мысль, ощущение – что в эту ночь я, возможно, упустила что-то главное, что-то очень значительное. Впрочем, во мне, семнадцатилетней, было еще слишком много наивности и жажды жизни, и я затолкала это ноющее чувство поглубже, чтобы оно не отравляло мне радости принятого решения.

А затем бешеный вихрь отступил, замер во времени. Я ощутила все тот же сладкий запах роз и цветущих лип, услышала ветер, запутавшийся в верхушках платанов. Воздух сгустился и стал вязким, как обычно бывает перед грозой. Затем я увидела перед собой тяжелую массивную дверь, приоткрыла ее, и навстречу мне попался молодой мулла – тот, которого я уже видела сегодня, красавец, мистер Вселенная, словно сошедший с глянцевой журнальной картинки.

– Тебя наверху ждет прихожанка, – сказал он мне. – Дад, ец ц1а г1аский г1ам ду хьо волч деан, хьо ху лилуш ву хьа еан юкъ. («Там какая то русская ведьма пришла на тебя посмотреть», – мысленно перевела я на русский).

И Ибрагим, в теле которого я все еще находилась, перебил дерзкого мальчишку:

– Не нужно так говорить. Все мы люди – какой бы национальности ни были, какую бы верну ни исповедовали. И каждый приходит сюда со своей болью. Если же ты не уважаешь людей, считаешь себя лучше их, значит, нечего тебе здесь делать.

И мулла опустил глаза, пристыженный:

– Дад, ас и къи сайгар долитар дац хьун, сун Къинт1еравала, – пробормотал он. (Прости, отец, больше не повторится).

Этого парня я уже видела в открывшихся мне видениях о жизни Ибрагима. И узнала в нем того самого уличного воришку, который однажды пытался обокрасть Ибрагима, а потом стал ему приемным сыном. Вместе с ним, уже подростком, обещающим вырасти сильным красивым парнем, Ибрагим когда-то и вернулся в свой родной город. Теперь же он был уже молодым муллой, во всем помогавшим своему названному отцу.

Итак, попросив приемного сына позвать прихожанку, Ибрагим поднялся на второй этаж, и тут к нему сразу же бросилась маленькая темноглазая женщина – Фатьма. И я поняла, что появление ее вызвало у Ибрагима в душе некую досаду. Он ведь не раз уже говорил ей, что все ее страдания от одиночества, что нужно ей выйти замуж, обрести семью, детей – и успокоиться. Однако же женщина все не унималась, продолжала находить каких-то по ее словам одержимых бесами несчастных, под любым предлогом ходить к нему и смотреть измученными влюбленными глазами. Посетовав про себя над тем, что никак не получается у него вернуть несчастную Фатьму в реальный мир, Ибрагим прошел дальше по лестнице, толкнул дверь кабинета. В лицо ему ударил проникший в форточку предгрозовой ветер, глаза на миг ослепил хлынувший в окно свет, и он вдруг увидел… Увидел девушку, которую некогда, почти двадцать лет назад, поцеловал в поезде. Девушку, которая много лет потом приходила к нему в снах, томила, беспокоила. Та, о чьей судьбе он думал, та, для которой желал лучшей доли. Та, встреча с которой заставляла его снова и снова метаться в бесплодных сожалениях о несделанном, несбывшемся. Это была я.

Я снова смотрела на себя его глазами и видела… Видела утратившее мечтательность, жесткое, исплаканное лицо. Тщательно загримированное, со следами косметологических ухищрений, направленных на то, чтобы скрыть залегшие под глазами горькие морщины. Я смотрела на себя – на эту женщину и понимала, что жизнь не была к ней добра, что она глубоко страдала, может быть, испытывала муки, о которых и представления не имела одержимая страстями Фатьма. Я смотрела и понимала, что не такой хотела себя видеть когда-то. Не такой одинокой, не такой озлобившейся, неприкаянной, потерянной, живущей чьими-то чужими, мелкими, не нужными мне по большому счету чувствами и чаяниями.

Знаешь, мне всегда казалось, что все в нашей жизни закольцовано, все движется по кругу, снова и снова заставляя нас свершать одни и те же ошибки в надежде, что однажды мы все же сможем подняться на новый виток этой вечной лестницы. И судьбе угодно было спустя двадцать лет снова столкнуть нас, меня и Ибрагима, вместе. Тот случай в поезде, то ли бывший в реальности, то ли привидевшийся, пригрезившийся, получил продолжение – наверное, потому, что я снова, как и тогда, стояла на распутье. Мне необходимо было взглянуть на себя со стороны. Задуматься о том, что жизнь быстротечна, что мы едва успеваем оставить на земле свой след, как она уже заканчивается. Почему же нам с ним выпало от судьбы вечное одиночество? Мне, скиталице? Ему, пастырю и учителю, приносящему людям свет, но самому живущему лишь с усыновленным юношей и старухой матерью? Я видела страх и боль в глазах этой женщины, самой себя, и задавалась вопросом – что, если тогда Ибрагим помог мне сделать неправильный выбор? Что, если нам с ним нужно было сойти с этого поезда вместе и никогда не расставаться? Эта мысль мучила меня, терзала, выматывала душу.

Мудрый учитель, – хотелось крикнуть мне. – Ведь ты не сказал мне тогда самого главного. Что так, как ты полюбил меня тогда в поезде, и так, как я полюбила тебя в ту минуту, уже никто и никогда меня не полюбит. И я ни к кому не испытаю такого чувства – глубоко, светлого, бескорыстного. Ты столько тогда говорил мне о даре, о предназначении, об опасности зайти по жизненной дороге в тупик. И не объяснил, что все это – лишь круги на воде, что никакие знания, написанные мною книги, признание, деньги – ничто из этого не сделает меня счастливой. Что, возможно, предназначение мое заключалось в том, чтобы сойти с тобой на маленькой станции, поселиться в твоем старом доме, заниматься простым трудом, растить твоих детей, жить светло, просто и правильно. Может быть, именно потому и ты и я сейчас так чудовищно одиноки? Может быть, это наказание нам за то, что мы не смогли в свое время распознать дар, самый ценный, ценнее жизненной мудрости и таланта – дар настоящей любви?

Так думала я, снова глядя на происходящее глазами Ибрагима. Видела, как он сидит над моей койкой, читает Коран, и слезы душат его, сжимают горло, не дают произносить священные строки. Он смотрел на меня, распростертую на постели, бледную, измученную, почти бездыханную, и, кажется, думал, что я умираю. Но прекратить отчитку не мог, продолжал все напряженнее читать святую книгу, а за окном бушевала гроза, гром бился и ворочался в небе, и потоки воды лились на землю, смывая грязь и пыль большого города. Никогда еще я так остро не ощущала свое и чужое одиночество, никогда так ясно не понимала, что человек, возможно, предназначенный мне самой судьбой, однажды был рядом, но нам с ним суждено было разминуться, пойти разными дорогами.

И в этот момент Ибрагим наклонился пощупать мой пульс. Рука его легла мне на шею, и, должно быть, это пробудило меня. Меня вышвырнуло из иной реальности, в которой я находилась все это время. Я открыла глаза, увидела над собой его лицо… Я знала, что ни в коем случае не должна была этого делать, что это немыслимо, что он может выбросить меня вон из своей комнаты. Но сейчас, именно в этот момент, я была одержима одним единственным желанием, и желание это было сильнее доводов разума, сильнее меня самой. Наверное, это желание было сильнее всех чувств, которые я когда бы то ни было к кому-то испытывала. Знаешь, я в эту секунду, осознала, что все в этом мире имеет душу. И этот сад за окном, и бушующее небо, и горы, и ветер. Все это было не просто так. Все наше бытие, которое я воспринимала как должное, ни во что не веря и ни чему не придавая значения. Тот, кто еще несколько минут назад казался мне демоном, все-таки смог меня подчинить и изменить. Душа этого мира была заключена в этой комнате, в этом человеке, и я поняла, что со мной только что произошло нечто важное, возможно, самое важное за всю мою жизнь.

Я приподнялась на кровати, долю секунды стараясь запомнить черты его лица. Они были прекраснее воздуха, чище воды и ярче солнца. И я прикоснулась к его лицу, лицу мужчины, без звука голоса которого я больше не могла жить.

Буря за окном рвалась и грохотала по-прежнему. Ибрагим отодвинул мою руку, сжал ее. И в эту секунду мы впервые заглянули друг другу в глаза. Я чувствовала его всем сердцем, всем телом, всей душой. Я знала об этом мужчине все, и он знал меня всю – и все равно любил. Я отчетливо понимала, что никогда больше не встречу в жизни такого чистого, такого бескорыстного, такого всеобъемлющего чувства, и тем острее осознавала, что нам с ним придется расстаться. Мы заигрались в свои роли, упустили свое время – оно ушло, утекло сквозь пальцы, и мы стали другими, разошлись по разным дорогам. И как же больно мне было осознавать, что это – последний раз, когда мы с ним вместе. Что я выйду из этого здания другим человеком, прежняя жизнь для которого будет уже невозможна, но и новой, новой жизни – с ним, я не обрету.

Знаешь, нет ничего тяжелее, чем жалеть об ушедшем времени, чем понимать, что счастье твое было однажды в руках, но ты упустил его – то ли от страха, то ли по легкомыслию. Потому что в такие моменты ты осознаешь, как безнадежно стар, что ничего уже никогда не будет в твоей жизни – лишь несбывшиеся воспоминания о том, что могло бы быть, все те же круги по воде, все те же вечные обороты ленты мебиуса и страшные закоулки зеркального коридора. Это жутко, мой друг, и я желаю тебе никогда этого не познать.

Пошатываясь, я встала с постели, и Ибрагим придержал меня за локоть, помог устоять на ногах.

– Прощай, – прошептала я, прикоснувшись к краю его одежды.

Он же медленно покачал головой и возразил:

– До свидания. Ты еще придешь ко мне во сне. Снова.

И от его слов меня насквозь прошило болью, острой и безжалостной, словно сердце мое проткнули насквозь.

Я вышла из его кабинета, ничего не видя перед собой из-за застилавших мне глаза слез, спустилась по лестнице. На улице в лицо мне ударил свежий, омытый дождем ветер. И я поняла, что буря улеглась, что из-за гор снова выглянуло солнце, и веселые лучи его рассыпались медяками в каждой луже, в каждой повисшей на листьях лип капле. Уже у самой машины и обернулась и в приоткрытом окне увидела его темный силуэт. Я не стала махать ему или делать какие-то другие, чудовищно пошлые жесты. Я просто взглянула на него в последний раз, а затем отвернулась и села в машину. В бардачке взорвался трелью забытый мною мобильник. Я достала его, посмотрела на экран и поняла, что мне звонит он – тот человек, весточки от которого я так ждала. Ради которого и торчала все это время в Сунжегорске, ожидая, что он все-таки смилостивится и найдет мне какое-то место в своем аппарате. Да нет же, конечно, не на это я надеялась, а на то, что он позовет меня остаться, признает, что я в его жизни хоть сколько-нибудь важна.

Это был ты. Впрочем, ты, конечно же, давно догадался, о ком я так завуалировано говорю. Ты, ты звонил мне, наконец, сам, вероятно для того, чтобы снова втянуть меня в какие-то свои интриги, политические дела, а затем вышвырнуть, когда моя помощь перестанет быть тебе интересна. Даже не вышвырнуть, нет, просто горделиво отвернуться, не удостаивая меня объяснениями.

Знаешь, в тот миг вся эта история, вся моя прежняя жизнь показалась мне такой пустой, такой нелепой и ненужной, что мне, как и в то далекое утро в поезде, стало как-то смешно и радостно. То, что еще недавно выглядело таким сложным, таким запутанным, мучительным и важным, оказалось просто, как дважды два. Я знала, что теперь, когда ощутила силу любви Ибрагима, я никогда уже не обернусь в сторону этих мелких, грязных и глупых страстей. Мне теперь знакомо было высшее счастье – быть любимой. А все остальное было неважно.

Я сбросила звонок, зашвырнула телефон подальше и ударила по газам. В тот день я уехала из Сунжегорска.

– Вот так, друг мой, все и было. Теперь ты понял, почему я тогда пропала, перестала выходить на связь? Я вроде бы все объяснила, хоть и в своем стиле, путано и многословно. Вижу, моя история тебя сильно задела. Нет, прошу, не начинай сейчас уверять меня, что хитрый мулла опоил, окурил меня каким-то зельем и тем самым подчинил себе. Не рассказывай мне о том, сколько подобных шарлатанов изловили твои люди. Я ведь знаю тебя, я вижу, что ты поверил мне, вижу по твоим глазам. Я слишком хорошо тебя знаю, дорогой, в этом и беда. Мы с тобой, как этот горный сель. Несем друг другу лишь хаос и разрушение, намертво блокируя дороги, по которым нам суждено идти. А я знаю теперь, что настоящая любовь – бескорыстна, она не подчиняет тебя, не запирает в ловушке, не требует ничего – она открывает тебе все пути и все дороги на свете. И знаешь, мне от души хочется пожелать тебе, чтобы ты когда-нибудь ее испытал. Не ко мне, нет, это дело прошлое, законченное и забытое. Но к какой-нибудь другой женщине, который суждено будет растопить твое сердце – сердце воина и политика.

А вот, наконец, и гул за окном. Это лопасти долгожданной вертушки. Смотри, вот входят к нам люди в камуфляже – твоя охрана, кое с кем из них я даже знакома по прежним временам. Конечно же, они явились доложить, что вертолет подан. Лети с ними, большой и страшный человек, и нет, не зови меня с собой, я не поеду. Ты, кажется, забыл поинтересоваться в самом начале нашей встречи, куда я направляюсь. А ведь еду я не в твою сторону, не в Россию, а в Турцию. Так что с тобой нам, увы, не по пути. Чай допит, дороги расчищены, буря улеглась, вот уже и старик-менгрел устало клюет носом в углу. А, значит, пора мне отправляться в дорогу, продолжать свой путь. До свидания, друг мой. Нет, именно, до свидания, не прощай. Жизнь впереди длинная и непредсказуемая, кто знает, когда ей угодно будет столкнуть нас снова? Сколько еще прибережено у нее для нас селей, пустынных горных дорог и придорожных харчевен? Ведь все мы бесконечно ходим по кругу, и обретаем себя лишь в вечном повторении. Это я теперь знаю точно.

«Нас не нужно жалеть…»

В тот день у меня было отличное настроение. Я подписала контракт с киностудией, по дороге дала интервью какому то желтому изданию и совсем уже перед домом завернула в подпольное казино и спустила всю имеющуюся наличность. Этого мне показалось мало. Я метнулась к дому, забрала все, что там лежало, заманчиво зеленея, и отправила туда же. Настроение совершенно не испортилось. В каком-то исступлении и ликующей радости позвонила мужу и сообщила, что все кончено. Мое терпение иссякло. Выносить этот бешеный темп жизни я больше была не в силах.

Я вскакивала в 6.30, едва продрав глаза, летела в фитнесс-клуб (актерская профессия требовала от меня, при природной склонности к полноте, бежать очень быстро, чтобы оставаться на месте), затем занималась текущими делами – продлить страховку, купить продукты, собаке – прививку, матери – лекарства и т. д.. При этом не обнаруживший с утра под боком моей тушки муж начинал трезвонить, как заведенный. Он ехал в офис, чтобы чем-то занять себя, изображал там важное начальственное лицо, не забывая каждые полчаса припадать к телефонной трубе.

А я как раз в описываемое время должна была отправиться на очередные съемки, то бишь, работать. А когда я работаю, меня лучше не беспокоить. Но он, добрая душа, сей факт оставлял без внимания, игнорировал, воображая себя тайным родственником Дональда Трампа, жене которого трудиться необязательно. Увы, сия мысль кардинальным образом отличалась от правды. А я очень люблю свою работу… Почти так же как себя. Себя я знаю чуть больше 25 лет. А учитывая, что своего мужа чуть больше полугода…

Итак, он звонил, обижался, великодушно прощал, снова звонил, приглашал в ресторан. Там будут друзья, и надо будет их развлечь. А перед этим, дома, нужно выслушать, погладить рубашку, снова выслушать. А если вовремя этот поток сознания не остановить, муж зафантазируется и вообще станет нести полную околесицу. Я начину психовать. Я вообще всегда психую, когда мне стыдно. А за чужую глупость, произнесенную с гордо выпученым пузом, мне стыдно вдвойне. Значит, не усну. А завтра, не забываем, вставать в 6, завтра съемки и это самая настоящая катастрофа. А если не высплюсь, то послезавтра вообще не усну, ибо послезавтра день икс, – 10 часовой перелет через океан.

В общем, с меня всего этого цирка было довольно. Муж однако принять мои доводы отказался, отмел их все, как бесполезный бессодержательный мусор, обозвал меня стервой и вышел на тропу войны. В этом я убедилась очень скоро, когда обнаружила, что все мои кредитные карточки заблокированы, а замки в квартире (к слову сказать, купленной на мои деньги) сменены. Таким нехитрым способом пылкий супруг пытался сказать мне: «Вернись, я все прощу».

Однако получилось по-другому. Перелет пришлось перенести, и я пожаловалась на свои несчастья одному старому знакомому, выходцу с Кавказа, давно уже обосновавшемуся в Москве, а тот, в качестве помощи, предложил свести меня со своим молодым племянником, который, по его словам, знает, как защитить одинокую и растерянную девушку от зарвавшегося хама.

Итак, в назначенное время я пришла в кафе, и навстречу мне из-за столика поднялся юноша, словно только что выпрыгнувший со старинной серебряной чеканки. В этом двадцатидвухлетнем чеченце, представившимся мне Дени, было все, что всегда присутствует в описаниях пылких юных горцев – горячие шальные глаза, острые резко очерченные скулы, черные жесткие, как свалявшийся каракуль, кудри, тонкий и гибкий стан, подобный турецкой сабле. Ну и какие там еще детали обычно фигурируют в классической литературе? Короче говоря, «Чеченец бродит за рекою, господа»….

– Здравствуйте, меня зовут Оксана, Александр Мамедович Вам, наверное, говорил о моих проблемах, – начала я и немедленно сбилась, ошпаренная его быстрым бешеным взглядом.

В тот раз Дени мало говорил, больше слушал меня и кивал, не сводя с моего лица обжигающе-черных глаз. Лишь когда я упомянула, что не могу попасть в собственную квартиру и кантуюсь у подруги, он коротко бросил, что скоро уладит этот вопрос.

В тот же вечер я, собрав немногие оставшиеся после разрыва с мужем вещи, переехала в квартиру, где обретался Дени и два его друга, таких же юных и горячих чеченца. Подруга, провожая меня, загостившуюся, с заметным облегчением, тем не менее, охала и ахала, изумляясь, как это я не боюсь селиться с ватагой «черножопых бандюганов». Я же, немного знакомая с чеченскими традициями, объяснила ей, что за меня хлопотал старший родственник, пожилой уважаемый человек, и, стало быть, бояться совершенно нечего, никто и пальцем меня не посмеет тронуть.

В общем, именно так все и вышло. Несколько дней я прожила в просторной трехкомнатной квартире, поддерживаемой джигитами в идеальном порядке. Мне выделили отдельную комнату, куда без стука никто не входил, и обращались со мной с подчеркнутым почтением. Я же, почувствовав себя защищенной от козней отставленного супруга, слегка расслабилась и забавлялась, наблюдая за повадками молодых волчат, обещающих вырасти в опасных свирепых волков.

Вообще все это житье-бытье очень напоминало мне юность, проведенную в институтской общаге: ребята жили дружно и весело, правда, в отличие от моих однокурсников, почти не пили, в остальном же были обычными юнцами – немного ленивыми, немного беспечными любителями приврать и покрасоваться. Правда, у каждого имелось по обрезу, не говоря уж о другом каком-то распиханном по углам квартиры оружии, но моей жизни все это как-то не касалось. Все эти их полубандитские сходки, выбивания денег из должников, решение чьих-то «проблем» проходили мимо меня. Все это их робингудство на кавказский манер, своеобразный кодекс чести, по которому запрещалось обижать слабых и невинных, а все шишки доставались только нехорошим людям (о том, кто дал им право делить людей на хороших и плохих они не задумывались) существовало где-то отдельно от меня.

Дела мои, тем временем, понемногу решались и вскоре Дени, все эти дни не сводивший с меня преданного взгляда, принес мне на подпись оформленные для развода бумаги, и сообщил, что подрастерявший спесь муж согласен на честный раздел имущества.

Итак, все было улажено, я вернулась домой, а через два дня уже бродила по залу вылета Шереметьево-2, ожидая начала регистрации на рейс, отбывающий в Нью-Йорк. Вдруг кто-то окликнул меня по имени, я обернулась и встретилась взглядом со смоляными горячими глазами Дени.

– Как здорово, что ты пришел меня проводить. Спасибо! – разулыбалась я.

– Ты улетаешь, – как-то хрипло произнес он. – Вернешься?

И в этот момент в его глазах я разглядела то, что ускользало от меня все эти дни, прикидывалось то долгом перед дядей, то дружеским расположением, то своеобразным кавказским представлением о справедливости. Без всякого сомнения, мальчишка влюбился в меня со всей пылкостью юного джигита. «Бедный мальчик, мне так жаль», – едва не сказала я. Но удержалась, сообразив, что смертельно оскорблю его, мужчину, воина, защитника униженных и оскорбленных, поэтому лишь провела ладонью по его жестким, спутанным волосам, улыбнулась и пообещала:

– Вернусь. Конечно, вернусь.

А уже через час тряслась в зоне турбулентности в самолете, и думать забыв о томящемся неразделенными чувствами юном горце.

Впрочем, через полгода я действительно вернулась. Очень хотелось ощутить тепло родного дома, насладиться красотой любимой, родной речи. В какой-то момент, находясь в Америке, я испугалась. Испугалась того, что начинаю мыслить на англорусском. И когда пожилой турист– соотечественник (это я сразу выяснила по чудовищному акценту) спросил меня, как добраться до центра, я начала, весьма криво и тщательно подбирая слова, отвечать ему по-русски, мысленно же прекрасно переводя свою тяжелую речь на английский. Именно тогда я и поняла – пора домой. И вскоре ступила на родную, усыпанную мелкой белой крупой позднего ноября, землю.

По возвращении я решила наведаться к моим чеченским друзьям, вручить им, отвоевавшим мне свободу соколикам, скромные американские презенты, ну и просто так, повидаться со смешными мальчишками, напоминавшими мне пришедшуюся на лихие девяностые юность. Явилась без звонка, нагруженная подарками. Дверь мне открыл Дени.

До сих пор понять не могу, как получилось, что я сразу же оказалась в его жилистых ловких руках. Я едва успела произнести «Привет!», и в то же мгновение ощутила горячие ладони на своих плечах и твердые мускулы груди, к которой оказалась прижата, его дыхание на своей щеке, его губы на моих губах.

– Лихо, – выдохнула я, пытаясь высвободиться. – Ты всех старых знакомых так встречаешь?

Мальчик же, кажется, напрочь утратил чувство юмора, вцепился в меня мертвой хваткой, словно боялся, что я ускользну, как ночное видение, гладил волосы, плечи и твердил:

– Ты вернулась! Вернулась!

Дени ухаживал за мной со всем пафосным провинциальным шиком, действовал «по понятиям». Все эти приемы еще с юности были мне хорошо знакомы – влетающий во двор на всех парах лоснящийся в лучах солнца мерседес, какие-то немыслимые золотые побрякушки, которые я стеснялась носить – слишком уж дешево они выглядели.

– Я женюсь на тебе! Ты выйдешь за меня, выйдешь? – чуть ли не каждый день допытывался он.

– Твой папа не разрешит, – отшучивалась я. – К тому же я никогда не приму ислам.

Кто знает, может быть, я и совершила бы этот дикий немыслимый поступок, привлеченная его юностью, пылкостью и беззаветной преданностью, которую я отвыкла уже видеть в мужчинах. Вероятно, нам удалось бы как-нибудь поколебать патриархальные устои его строгой семьи, если бы… Если бы Дени сам не познакомил меня с Исламом.

Я навсегда запомнила этот день – мягкий полусвет раннего зимнего вечера, струящийся через окно, негромкая музыка, доносящаяся из комнаты одного из ребят, и какое-то смутное, с самого утра томившее меня ощущение близкой беды. И когда Дени окликнул меня, сидевшую с книжкой на диване, «Оксана, познакомься, это Ислам!» я, как будто бы знала, что будет дальше, еще раньше, чем обернулась, чем встретилась глазами с его непереносимым ледяным голубым взглядом.

Он был красив какой-то давно забытой в нашей городской жизни, настоящей хищной природной красотой. Льдистые пронизывающие глаза, оттененные иссиня черными, прямыми ресницами, четкий горбоносый профиль, ранняя седина, рассыпанная в жестких темных волосах, неожиданно нежный рисунок рта, ловкое поджарое тело, тело дикого зверя, немного скованно двигающегося в тесном пространстве городской квартиры…

Я только один раз взглянула на него – и умерла. Все полетело к чертям – все планы и доводы рассудка, все мои полусмешливые обещания Дени, все, все. Я с первой секунды, с первого его взгляда поняла, что, прикажи он, и я пойду за ним, не спрашивая ни о чем и ни о чем не жалея.

Коротко кивнув мне, он двинулся дальше по коридору. Я же так и осталась сидеть, пригвожденная этим его мгновенным молчаливым заклятьем. Затем поднялась на ноги.

– Ты куда? – ревниво вскинулся Дени.

Он тоже, должно быть, почувствовал… Попытался схватить меня за руку, удержать. Я же с силой расцепила его пальцы:

– Мне надо размяться. Пожалуйста, не ходи за мной!

В кухне висел сладковатый удушливый дым. Профиль Ислама на фоне окна, прижатая к губам маленькая трубка для курения гашиша. Черты его лица как будто стали мягче, глаза глубже запали. Это уже не живой мужчина был, а некий дух, древнее языческое божество.

– Можно мне? – я потянулась к трубке.

Он же, отведя мою руку, вложил тонкий деревянный мундштук мне в рот.

Голова закружилась, дыхание стеснилось в груди. Я не знаю, произнес ли он вслух эти слова «Ты моя женщина, я тебя выбрал» или я просто почувствовала это, домыслила за него. Возможно, это я ему сказала «Ты теперь мой. Я тебя выбрала» Я уже не помню. Возможно, и так. Только в тот вечер мы, никому ничего не объясняя, сбежали оттуда вместе, чтобы вместе и оставаться теперь навсегда.

Я давно не была впечатлительной неопытной девчонкой, напротив, о моем любовном багаже можно было бы написать десяток объемистых томов, но такого, как этой ночью, я не испытывала никогда раньше. Его чуткие пальцы, словно давно знавшие меня, каждый изгиб, каждую впадинку. Тяжесть его сильного горячего тела, так легко становящегося гибким и невесомым. Вся эта его странная горчащая, словно тоскующая нежность. Будто бы именно меня, злоязыкую, несговорчивую, придурковатую и вечно хохочущую, он всегда искал, и вот теперь, обретя, боится, что судьба отпустит нам слишком мало времени.

Мне казалось, я знаю его всю жизнь, и все, что я должна была узнать о нем позже, не имело никакого значения. Ему 37, у него двое детей-подростков где-то там, на Родине, он прошел войну, и в Москве сейчас находится почти нелегально, хотя и давно амнистирован Российским правительством.

Впрочем, все это меня мало волновало.

Описывать подробно нашу дальнейшую совместную жизнь долго, да и бессмысленно. Вереница расплывчатых, перетекающих друг в друга дней, жесткость его щетины под моими пальцами, запах гашиша, чуть горьковатый вкус его губ. Мы как будто бы перенеслись из реальности в мир его бесконечных затейливых баек, рассказывать которые он пускался, выкурив очередную трубку. Перед моими глазами проплывали освещенные закатным солнцем багряные горные хребты, темные быстрые всадники, бесшумно уносящиеся к горизонту, отдаленный глухой грохот разрывов. Я постоянно прибывала в каком-то пряном терпком полусне, словно вместе с Исламом перенеслась внутрь волшебного фонаря, бесконечно зажигающего для нас свои плоские раскрашенные картинки.

Как-то ночью отправившись гулять – такая нам вдруг пришла фантазия – мы забрели в парк. Усыпанные снегом елки стояли в тишине, как заколдованные. Кружевные от инея ветки деревьев тянулись к нам. Я подпрыгнула – хотела сорвать льдисто-красную рябиновую гроздь, но лишь обрушила лавину снега себе на голову. Ислам со смехом потянулся ко мне, принялся осторожно стряхивать снежинки с моих волос и вдруг, неожиданно поддавшись порыву, с силой прижал меня к себе, ткнулся в лицо холодными губами.

– Я люблю тебя, – расслышала я в стылой тишине.

– Что? – переспросила я, не разжимая век.

Он не ответил. Открыв глаза, я увидела, что лицо его отчего-то исказилось, губы болезненно сжались, в глазах же сквозила какая-то обреченная нежность.

– Что с тобой? – я хотела дотронуться до его лица.

Он же неожиданно отстранился и быстро пошел вперед, бросив на ходу:

– Пошли, я замерз. Ну и холод в этой Вашей Москве.

Просыпаясь по утрам, я лежала молча, боясь пошевелиться, и рассматривала его резкий, горбоносый профиль из-под ресниц. Я смотрела на него, и в груди делалось тесно. Радость наполняла меня, радость бытия, любви, радость отдавать, не ожидая ничего взамен.

Ислам просыпался. В его голубых глазах преломлялся солнечный луч. Он проводил ладонью по моей щеке и говорил:

– Тебе идет утро…

Однако стоило нам оказаться на людях, как весь сладкий дурман рассеивался. Ислам в мгновение ока делался далеким, жестким, закрытым для меня.

– Не бери меня за руку, – одергивал он меня при всех, смерив холодным взглядом бледно-голубых глаз.

Или:

– Сбегай вниз, подгони машину. Да захвати пива по дороге.

Я ершилась, конечно.

– Да кем ты себя возомнил, принц чеченский? Вали к себе на родину, пусть там тебе местные девчонки пиво подают, да глаза поднять не смеют.

Он вторил мне:

– Как ты вела себя сегодня вечером? Опять влезла в мужской разговор? Перебивала, хохотала… И это платье! Я велел тебе не надевать его. Приличная женщина никогда не наденет такое!

Меня выводил из себя его мобильник, постоянно взрывавшийся звонками. Из трубки доносился сердитый женский голос, вещающий что-то на непонятном мне языке. Лицо его становилось непроницаемым, он уединялся с трубкой в ванной. Я же барабанила в дверь.

– Кто это звонил?

– Моя мать.

– Опять мать? Она уже звонила тебе вчера. Ей что, заняться больше нечем?

– Знай свое место, моя мать– это святое. Только попробуй еще что-нибудь о ней сказать.

Мы бешено ссорились, до взаимных проклятий. А потом обязательно страстно мирились. Наверное, было все-таки между нами что-то, помимо животной тяги друг к другу, какая-то трагическая предопределенность судьбы.

Мы не говорили о будущем, не планировали ничего. Было только здесь и сейчас, я и он. До нас доходили, конечно, отголоски глухого ворчливого недовольства всей этой обосновавшейся в Москве чеченской братии. Как же, ведь я, подлая, обещалась Дени, а потом крутанула хвостом и всех их, всю эту дружную компанию малолетних робингудов, кинула. Впрочем, я полагала, что богатый и строгий папаша моего недолгого жениха, только обрадовался, что я исчезла с горизонта и не маячу больше ужасной перспективой иноверной великовозрастной, и – о ужас! – недевственной невестки. Ислам как-то со смехом сообщил, что Дени, в запале, грозился кому-то там его убить…

Всегда трудно бывает определить тот момент, когда отношения достигают своего пика, и все начинает разваливаться, расшатываться, катиться к черту. Когда ссоры происходят все чаще и злее, а примирения являют собой уже не те порывы самоотречения и прощения, а все больше напоминают сухое объявление перемирия.

Как так получилось, что в моей однокомнатной квартире прочно обосновался шустрый быстроглазый мальчишка лет шестнадцати, ни бельмеса не понимавший по-русски? Ислам сказал, что это какой-то там его двоюродный племянник, что его нужно пристроить в институт. Я с трудом представляла, как это можно сделать в данной ситуации.

– Он что, вечно будет тут жить? – вопрошала я.

– Когда поступит, получит общежитие, – обнадеживал меня заботливый дядюшка. – А пока потерпим.

Увы, терпение никогда не входило в список моих добродетелей. Мальчишка раздражал меня страшно. Целыми днями он таращился в телевизор, включая, в основном, музыкальные каналы, а, завидев Ислама, тут же принимался что-то горячо тараторить тому по-чеченски. Ислам отвечал ему коротко и отрывисто, сам же от этих разговоров делался какой-то странный, дерганный, злой. И в его обращенном на меня взгляде я все чаще видела тупую тоскливую безысходность, словно душу его раздирали какие-то неразрешимые противоречия.

Я же, вглядываясь в синие глаза пацаненка, ломала голову, уж не родного ли сына подселил ко мне Ислам под видом дальнего родственника. И, если это так, с кем остался второй его отпрыск? Вероятнее всего с родной матерью, которая, бедолага, сидит вечерами на крылечке, дожидаясь своего запропастившегося верного супруга.

Мальчишку мы поселили на кухне, стелили ему на раскладушке. Ислам, тем не менее, при нем отказывался прикасаться ко мне даже пальцем. Это, впрочем, имело некоторые основания. Однажды ночью я, не позаботившись накинуть халат, пробралась в кухню попить воды в одной коротенькой ночной рубашке, и сквозь груду подушек на меня немедленно уставился зоркий любопытный глаз.

Чтобы все-таки предаться кое-каким плотским радостям, приходилось мотаться по трехкопеечным гостиницам, мыкаться по чужим углам. Деньги, заработанные мною в США, таяли на глазах, Ислам же не утруждал себя вливаниями в семейный бюджет. Проще говоря, он не утруждал себя вообще ничем. Он просто находился рядом– и все. Этого, считал он, было вполне достаточно.

В конце концов, одной насморочной ночью в начале апреля нам таки не хватило денег снять номер в самой затрапезной, притулившейся где-то за МКАДом гостинице, и я, измотанная, осатаневшая от всего этого веселья последних месяцев, застряла тут же, в заплеванном гостиничном баре и принялась методично напиваться. Ислам теребил меня, но довольно таки вяло, пытался увести домой, в конце концов, выволок-таки на улицу, где я, рухнув на мокрую тумбу у обочины шоссе, разразилась потоком брани:

– Никуда я не пойду! – с пьяным надрывом кричала я. – Так и буду здесь сидеть. Да! А что? Мне есть куда пойти? В моей квартире твой бедный родственник окопался! Сколько он еще собирается тут торчать? В какой институт, интересно, ты собрался его пристраивать, если он даже по-русски не говорит? В заборостроительный? А, может, это вообще твой сын? Может, ты и всю свою семейку собрался ко мне переселить? И детишек, и жену законную, а?

Он пытался что-то сказать, я же лишь махала руками:

– Не хочу слушать, наркоман ты долбанный! Как же ты достал меня! Как все это меня достало!

Тогда он вдруг резко развернулся и пошел прочь, к дороге, не говоря ни слова, не глядя, уверенно ступая по лужам, по остаткам размокшего проксишего снега.

– Стой! – уже окончательно заревела я в его удаляющуюся спину, в развивающиеся по ветру седоватые жесткие волосы. – Стой! Вернись, сволочь! Я не могу без тебя!

Он же, не оборачиваясь, свернул к малоосвещенному шоссе, поднял руку, ловя машину. И тут же перед ним затормозил черный тонированный форд.

Ему ничего не стоило бросить меня вот так, одну, без денег, посреди ночи, в незнакомом районе. Я вскочила на ноги и побежала за ним, не зная, что сделаю сейчас – расцарапаю в кровь его надменную рожу или упаду к его ногам, вымаливая прощение. Просто повиновалась какому-то импульсу, пьяному порыву, сорвавшему меня с места. Я видела, как за ним захлопнулась дверца, как машина резко тронулась с места, и все равно продолжала бежать, задыхаясь, глотая холодный весенний воздух. В оранжевом свете фонарей, обрамлявших темную дорогу, мне хорошо видно было, как автомобиль резко развернулся на перекрестке, и со стороны пассажирского сидения на дорогу тяжело выпал какой-то крупный темный предмет.

Не понимая ничего, видя лишь, что машина остановилась, что, должно быть, Ислам все-таки решил подождать меня, я кинулась вперед и бежала, бежала, не разбирая дороги, пока, споткнувшись об это, темное, не рухнула прямо на него.

Я почувствовала, поняла, что это Ислам, даже раньше, чем различила в темноте его бескровное лицо, едва вдохнула терпкий пряный запах, ощутила такое знакомое мне, столько раз прижимавшееся к моему тело. Он лежал, откинувшись на спину, в миг сделавшийся каким-то грузным, неуклюжим, неживым. Запрокинутое назад сереющее лицо, сомкнутые веки. Я хотела закричать, но из легких вырвался лишь хриплый всхлип.

Я не понимала, что с ним, надеялась, что, может быть, он просто оглушен, потерял сознание, когда его выкинули из машины, и все же продолжала ощупывать его тело в поисках раны. И, разумеется, нашла ее – ножевое ранение внизу живота. Нужно было что-то сделать – вызвать скорую, наложить повязку. Я метнулась к машине, водителя, конечно, давно уже не было, автомобиль без номеров тускло и потерянно светил фарами в темноте. Схватилась за телефон и вспомнила, что номер мой давно заблокирован. Проклятое безденежье последних недель! И ни одной машины, которую можно было бы остановить, прося о помощи.

Что делать? Бежать обратно к гостинице в поисках телефона? Но как оставить его здесь, одного, в темноте, истекающего кровью?

Словно во сне, я услышала за спиной голос:

– Вот и все. Этого ты хотела, да?

Обернувшись, я разглядела во влажной темноте белое лицо Дени – заострившиеся скулы, страшные остановившиеся какие-то глаза.

– Ну что ты так плачешь? Зачем убиваешься? Он ведь никогда не любил тебя, у него жена в Грозном, и младший сын. А этот пацан в твоей квартире – его старший. Он зацепиться за тебя хотел, чтобы всех их в Москву перетащить. Он дерьмо! А я люблю тебя, и ты меня любила, пока он не появился. Я говорил, что уничтожу его, уберу с пути. И сделал это! Теперь ты только моя.

Я подумала сначала, что он не в себе, что все это какой-то горячечный бред, кошмар, который скоро рассеется.

– Как ты здесь оказался? – спросила почти безучастно.

– Я следил за вами, все время следил! – запальчиво заявил он. – Я знал, что он все равно тебя бросит…

– Дай телефон! Нужно вызвать скорую! – я шагнула к нему, но он отступил назад, отбросив мою руку. – Дурак, он же истечет кровью! А тебя посадят за убийство!

Я схватила его за лацкан куртки, попыталась выхватить из кармана телефон. Он отталкивал меня. Мы боролись в дышащей ледяным туманом тьме, отчаянно, почти безмолвно, хрипло дыша. Наконец, мне удалось выхватить трубку, я метнулась в сторону и побежала, на ходу набирая номер.

Мутный рассвет нагнал нас, шагающих по обочине шоссе. Полчаса назад Ислам перестал дышать, так и не придя в сознание. Мне казалось, я всю жизнь буду ощущать тяжесть его головы у себя на коленях. Теперь все уже было кончено, не было никакого смысла оставаться и ждать приезда скорой. Дени заставил меня подняться, почти толкал, направляя в сторону все еще спавшего огромного серого города.

Он шел рядом и, не умолкая ни на минуту, бубнил:

– Теперь мы всегда будем вместе. Никто не встанет поперек дороги. Ты – моя женщина, я заслужил на это право.

Постепенно мне удалось усилием воли отключить слух, отрешиться от его монотонных заклинаний, и лишь взвывшая в тумане милицейская сирена вывела меня из этого транса. Дени рванулся в сторону, отрывисто закричал что-то выскочивший из автомобиля человек в форме. Я видела, как двое повалили Дени на сырую влажную землю, заломив его руки за спину. Мне было почти все равно.

* * *

Жизнь моя идет своим чередом. Съемки, спектакли, поездки, перелеты, гостиницы. Вереница ярких, насыщенных, суматошных дней. Мне почти удалось вымарать из памяти тот далекий эпизод. Почти…

Лишь раз в году, когда выпадает особенно темная, сырая и ветреная апрельская ночь, мне делается отчего-то тревожно. Где бы я ни находилась – в суетливой и тщеславной Москве, в изысканном и галантном Париже или в бешеном Нью-Йорке, что-то выталкивает меня на улицу, заставляет подставлять лицо моросящему дождю и вслушиваться в стон ветра, словно надеясь расслышать в нем ответ, на не дающий мне покоя вопрос: неужели он совсем не любил меня? Неужели это был лишь холодный расчет, хорошо спланированная афера? А все это наше слияние душ я только выдумала?

Ветер не дает мне ответа, может быть, потому, что я его знаю и сама. Нет, конечно, нет. Я знаю, он тоже любил меня. Именно это и выкручивало его, выматывало душу. Он рассчитывал, что сможет в нужный момент отречься от меня, но, под конец, уже понимал, что не сможет.

Я не думаю о том, какое будущее ждало бы нас, если бы не нож Дени (мне говорили, что отец за какую-то немыслимую взятку сумел значительно скостить ему срок заключения, впрочем, это точно не известно). Наверное, его и правда у нас не было, этого будущего. Он был моим настоящим, а стал – прошлым. Прошлым, о котором мне почти удалось забыть. Которое не беспокоит меня. Разве что только в некоторые тревожные апрельские ночи…

Навсегда

Из больничного коридора пахло хлоркой и перловым супом. Лязгали металлические каталки, отрывисто доносились голоса медсестер. По стене, выкрашенной в тоскливый желтый цвет – и почему в больницах всегда красят стены этой краской? – изредка пробегали светящиеся зигзаги от фар проезжавших под окном машин.

Марина Григорьевна поднялась со стула, припадая на правую ногу, прошла к окну и плотнее задернула шторы. В палате стало почти совсем темно, лишь через застекленный прямоугольник над дверью просачивался голубоватый мертвенный свет.

Она вернулась на место, опустилась на стул и нашарила поверх одеяла тоненькое девичье запястье. Сжала, ощущая под пальцами слабое биение пульса. Подавив стиснувший горло спазм, согнулась, прижалась лицом к холодной почти прозрачной ладони.

На лицо дочери, утонувшее в подушках, синевато-бледное, с провалившимися глазами и висками, серыми губами и заострившимся носом смотреть было слишком страшно. Марина Григорьевна перебирала ее почти еще детские пальчики, с облупившимся ярко-желтым лаком на ногтях и тихонько раскачивалась из стороны в сторону.

Врач сказал ей:

– Все, что возможно было, мы сделали. Промывание желудка, другие процедуры. Теперь все зависит от нее.

– Но ведь у нее молодой, сильный организм, она здоровая девочка, – с надеждой заглянула в лицо врачу Марина Григорьевна.

– Попытка суицида это такое дело… – дернул плечами доктор. – Непредсказуемое. Важно, чтобы пациент сам захотел жить.

_– А мне? Что делать мне? – не отставала Марина Григорьевна.

– Поезжайте домой и попробуйте поспать, – устало посоветовал доктор. – Если она придет в себя, Вам позвонят.

«Если… если…» – гулко отозвалось в висках.

– Я никуда отсюда не уеду, – покачав головой, низко, с угрозой в голосе произнесла Марина Григорьевна.

– Ваше дело, – пожал плечами доктор. – Если Вам себя не жалко, ради бога… Ну что ж, в таком случае – разговаривайте с ней, рассказывайте что-нибудь, все равно, что. Науке доподлинно неизвестно, слышат ли больные что-нибудь в бессознательном состоянии. Но есть гипотеза, что голоса близких как бы помогают человеку вернуться к реальности, удерживают в этом мире, если хотите. Попробуйте, хуже не будет…

И ссутулив плечи под мешковатым синим халатом, он пошел прочь по коридору.

Марина Григорьевна судорожно глотнула – в горле пересохло, и язык не желал ворочаться во рту. «Разговаривайте, разговаривайте… Он сказал – разговаривайте»… Она подняла руку дочери к лицу и заговорила, касаясь запекшимися губами нежных пальцев.

– Сашенька, ты слышишь меня? Сашенька, дочка, соломинка моя… Послушай! Я не буду тебе говорить, что он – этот Макс – к тебе вернется. И не стану утверждать, что у тебя таких, как он, будут еще сотни. Не буду потому что… это все не важно, понимаешь? Тебе только пятнадцать лет, тебе кажется, что эта боль – самая сильная, что тебе ее не пережить. Но это не так, Шурик! Боли в жизни будет много, очень много, со временем ты научишься не захлебываться в ней, принимать ее мелкими терапевтическими дозами, глотать изо дня в день. Но, даже когда тебе будет очень больно, помни – пока все живы, все еще можно поправить.

Марине Григорьевне казалось, что она говорит что-то не то, что слова получаются недостаточно глубокие, убедительные. Что именно из-за этого лицо на подушке остается все таким же бледным и безучастным. Это ее вина, не может она достучаться до своей отчаявшейся, не желающей переступать через первую любовную драму маленькой девочки.

Марина Григорьевна отпустила руку дочери, провела сухими ладонями по лицу, сказала глухо, почти безнадежно:

– Я расскажу тебе о себе, хорошо? Расскажу то, о чем никогда не рассказывала раньше. Про день, который был в моей жизни самым счастливым, и другой – самый черный, день, в который я страстно желала умереть, но отчего-то не умерла.

В коридоре задребезжала, подскакивая на неровном линолеуме, каталка.

– Люся! Восемнадцатая освобождается, иди – мой! – рявкнула на все отделение медсестра.

Марина Григорьевна негромко заговорила, не мигая, уставившись в сплетающиеся прямоугольники на застиранном казенном пододеяльнике.

– Ночь была странная, и какая-то неприкаянная что ли. Белые хлопья ложились мягко, окутывали голову Руслана светлым нимбом. Было совсем не холодно, казалось зима в этом году наступила необычная – радостная, беззлобная, нежная, как дыхание моего любимого.

В ночном прозрачном воздухе пахло ледяной хвоей и сумасшедшим, морочащим голову счастьем.

Руслан шел рядом со мной веселый, молодой, голубоглазый. Смеялся, ловил ладонями острые снежинки и подбрасывал их в воздух. Все белое было вокруг – дома, городские изгороди, скамейки в парке. Сугробы стояли большие, величественные и очень нарядные.

Наш декабрь был тихим и радостным. Мы шли по ледяной, освещенной блеклым светом фонарей улице, взявшись за руки, и молчали. Мы были очень счастливы тогда. Влюбленные, себялюбивые и опасные, как два хищника, вырвавшиеся на свободу.

Ночной Волоколамск казался самым прекрасным местом на земле. Я и Руслан были бездомны в этот момент и совершенно свободны от всего. Где-то там далеко осталась звенящая и порочная Москва, проблемы, заботы, другие люди и другая жизнь. Но мы с ним были наконец-то счастливы, освободившись от всего, и упрямо шествовали к своей заветной цели – номеру в гостинице, который нам удалось отвоевать за сущие копейки.

Любовь жила с нами, семенила рядом, обнимала за плечи, склоняла наши головы друг к другу. Мы с любимым остановились, поддавшись внезапному порыву, обнялись крепко, не прикасаясь губами, щека к щеке, сердце к сердцу и стояли так долго, издалека напоминая мраморное, занесенное снегом изваяние.

– Ты любишь меня? – спросила я лишь для того, чтобы нарушить тишину.

– Ты же знаешь, – спокойно ответил Руслан и, помолчав, добавил, – и боюсь, что это со мной уже навсегда.

– Я знаю, – согласилась я. – Пошли, холодно стало, я замерзла.

Мы наконец-то подобрались к теплой гостинице, стряхнули снег с курток, скинули шапки. Сердитая консьержка не хотела пускать нас далеко за полночь, но Руслан незаметно обаял ее своей улыбкой известного дамского угодника и сердцееда, украдкой вручил шоколадку и намекнул, что его жена, то есть я, беременна.

«Беременная» жена тем временем, добравшись до номера, высвободилась из теплой куртки и с размаху бухнулась на сдвоенную жесткую кровать, в изнеможении закатив глаза и закинув на батарею облаченные в облегающие джинсы ноги, при этом так, чтобы Руслан мог легко стянуть с «жены» узкие сапоги на высокой шпильке. Наконец, обе ноги были извлечены из итальянских сапогов-убийц, и я с облегчением вздохнула, взобралась к Руслану на колени, щекой прижалась к его груди.

– Отвечай, когда мы поженимся, негодник?

– Марияшка, ты же знаешь, у меня ведь ничего нет сейчас… а вот осенью мы начнем строить дом и тогда…

– Начинается, – сморщила нос я и ухватившись за густую гриву Руслана и увлекла его за собой на постель.

Потом мы до исступления целовались, раздевшись же, наконец, долго рассматривали друг друга. Не было в этом никакой стыдливости, смущенных взглядов, всего того мирского и порочного, что убивает любовь и является лишь наслаждением для тела на один миг.

Когда мы проснулись, за окном стоял солнечный, не по-зимнему теплый день. Надо было собираться в Москву. Наши сутки, выделенные на любовь подошли к концу.

Затем я долго вела свою маленькую машинку по заснеженной трассе и рыдала во весь голос. Так жаль мне было себя, тридцатилетнюю, уже довольно старую для балерины, влюбленную и любимую, но до самых краев души несчастную.

Ведь мы с Русланом были бедны, как две церковные мыши, он по идейным соображениям, я же по причине того, что деньги никогда не держались в моих руках. Наше будущее предугадать было невозможно, но и представить, что этого будущего у нас может не быть, отказаться от него было выше моих сил.

Мне никогда не хотелось нести хоть какую-то ответственность за другого человека, вот еще в чем было дело, только выйдя замуж, через три месяца я уже подумывала о разводе и мысли свои всегда в итоге воплощала в жизнь. По той же простой причине я никогда не хотела иметь детей, мне нравилось быть бродягой, вечным странником, не особо сетовавшим на судьбу, но и не ждущим от нее особых подарков. Я понимала, что молодость не вечна, хотя отражение в машинном зеркальце все еще доказывало мне, что я «чудо, как хороша». Однако я понимала, что и это уйдет, моя женская привлекательность, и карьера моя балетная уже на исходе – ведь у балерин, ты же знаешь, пенсия начинается в 35 лет, и тем ни менее крепкого тыла строить не собиралась, и одна только мысль о завтраках, выглаженных собственноручно рубашках и борщах наводила на меня вселенскую тоску.

Вот только в прошлом мае я познакомилась с одним мужчиной, красивым, как сам Врубелевский демон, и, откровенно говоря, влекомая его внешностью, я с головой погрузилась в авантюрный роман с обладателем эдакой красоты, по правде говоря, не сулящий мне ничего хорошего. Ибо Руслан не имел собственного угла, больше того, и не желал его иметь.

В палату заглянула медсестра, молодая, улыбчивая, в белом халате. Ноги ее обуты были почему-то в яркие махровые носки и пластиковые шлепанцы. Марина Григорьевна оцепенело смотрела на эти полосатые носки, снующие взад-вперед у постели. Медсестра проверила капельницу, и поправила иглу, торчавшую из руки Саши. Потом обернулась к Марине Григорьевне:

– Вы держитесь, пожалуйста. Если Вы сляжете, лучше никому не будет.

– Со мной все в порядке, спасибо, – через силу ответила женщина.

– Может быть, вам успокоительное накапать? – предложила медсестра.

– Нет, спасибо, – покачала головой Марина Григорьевна.

И девушка, пожав плечами, вышла в коридор, тихо притворив за собой дверь. Дождавшись ее ухода, Марина Григорьевна продолжила свой рассказ. Голос ее звучал монотонно, на одной ноте, мягко вплетаясь в синеватый больничный полумрак.

– Руслан был веселым, добрым, смешливым, способный на разные, такие приятные моему хулиганскому нраву, геройствования. Он никак не давал себя прогнуть и уходил от расставленных мною коварных женских ловушек, как глубоководная щука со стажем. Выныривая на поверхность, тут же залегал на дно, исчезал, мигнув чешуйчатым брюхом, и появлялся через некоторое время вкусно пахнущий, искрящийся весельем, окатывал меня огнями своего озорного мальчишечьего счастья.

И я снова, забыв обо всех его неописуемых прегрешениях, неслась за ним, как наивная влюбленная школьница. Итогом моих метаний стал весьма идущий мне лихорадочный блеск в глазах и дикая, несравнимая по силе со всеми остальными влюбленность в Руслана.

Были и мои слезы. Много слез. Слезы из-за того, что Руслан опять уехал с друзьями и забыл о нашей встрече, слезы из-за того, что он явился пьяным и нагрубил, слезы счастья, слезы ревности. О последнем стоит сказать отдельно. Этот мерзавец был настолько хорош собой и настолько обожал очаровывать женский пол, что не проходил мимо ни одной юбки. Или это «юбки» мимо него не проходили… Словом, Руслан провел меня по всей шкале человеческих эмоций, от самого глубокого, дивного и настоящего счастья, до самой бездны отчаянья и скорби.

Признаюсь, я даже резала из-за него себе руки. Не всерьез конечно, но так, острастки ради. Кровь, однако, очень живописно капала по моей бессильно опущенной с кровати руке, и сама я явила его глазам зрелище бледное, почти безжизненное. Надо признаться, на этот раз Руслан немного испугался и не отходил от меня пару дней, и даже по телефону со своими многочисленными «братьями» говорил тихо, поминутно оглядываясь на меня, «умирающую».

А мне и в самом деле было плохо. Я поняла, что влюбилась по-настоящему, и любовь теперь эту не смогу вытравить из себя ничем. И тогда я поговорила со своей мамой, так сказать, имела весьма серьезный с ней разговор по «понятиям», в ходе которого выяснилось, что свою-то квартиру я профукала, и гостей с горных предместий она в своих двухкомнатных хоромах терпеть не собирается ни в коем случае.

Однако, бой был дан и частично выигран, и Руслан довольно– таки скоро стал пробираться под покровом ночи в наши пенаты. Мы тесно сплетались телами, укрывшись с головой двумя одеялами. Нам казалось, что таким образом мы, как два великовозрастных ребенка, спрятаны прочно от всех жизненных неурядиц. Что нас никто не найдет.

Однажды, уже зимой, мы кантовались на даче у дяди Руслана. Сторожка больше походила на домик лесника, чем, собственно она и являлась в действительности. Близился новый год, и бревенчатые стены этого зимнего храма любви Руслан украсил гирляндами. Я поначалу фыркала и не хотела здесь оставаться и даже отказывалась снять шубу, в которую предусмотрительно укуталась намертво. Руслан погасил свет и сказал:

– Пройдет время, и ты будешь вспоминать эту ночь с улыбкой на лице.

Руслан был прав. Прошло столько лет, многие мои воспоминания давно пережились и стерлись, как ненужный хлам жизни, а эту ночь я запомнила навсегда. Руслан тогда мне впервые сказал:

– Марина, ты даже себе не можешь представить, как я тебя люблю.

Я ответила:

– Я могу себе представить, что я люблю тебя больше жизни. – И почему то смущенно отвела глаза.

Он в ответ начал исступленно целовать мое лицо, шею, руки бормотать что-то милое, бессвязное, что он сам не понимает, что с ним случилось, и как он умудрился так влюбиться в сорок лет, и что боялся этого как огня, и что бегал от меня, пока хватило сил. Теперь же его силы иссякли, и он готов начать жить по-другому, обзавестись домом, остепениться, жениться на мне и родить обязательно девочку.

– Почему девочку, Руслан? – удивилась я

– Потому, что она была бы копией тебя, да к тому же любила бы меня.

– Но разве я тебя не люблю? – обиделась я

– Ты… ты нет. Ты любишь и всегда любила только себя, свою профессию, себя в профессии и прочее. Тебе хочется только танцевать и собирать аплодисменты. Ты даже чайную ложку за собой ленишься помыть… Из тебя выйдет плохая хозяйка, но я все равно женюсь на тебе, знаю, деваться мне от тебя уже некуда. Ты своего добилась, любимая… Прошу только об одном, не предавай меня. Я боюсь этого не пережить, ведь я-то уже старый, смотри, седой уже весь, – со смешком закончил свою тираду он.

А дальше была сумасшедшая ночь, его гордое, прекрасное лицо, освещенное мигающими цветными огоньками, склоняющееся надо мной, боготворящее и возносящее мое слабое женское естество до самых высот блаженства.

– Моя, моя, моя, – охрипшим от страсти голосом повторял он.

Мне казалось, что все в моей жизни теперь решено и прописано, и эта волшебная ночь станет первой в веренице тех ночей, что мы подарим друг другу. И все у нас будет, и работа, и семья, и куча симпатичных родственников, и обязательно, обязательно у нас родится дочь с такими же васильковыми глазами как у ее отца…

Самое невозможное случилось на следующий вечер, в первый день наступившего нового года. Смотав гирлянды и заперев дачу, мы шли с ним по улицам полупустого поселка к станции электрички. Как всегда, очередные сутки нашей любви кончились, и повседневная жизнь предъявляла свои права. На проходившей через перелесок тропинке нас остановили трое.

Я не рассмотрела их лиц – было темно, луна еще не взошла, а единственный фонарь у тропинки был неисправен, то подмигивал короткой истеричной вспышкой белого света, то надолго гас. Я видела только три темные тени в куртках и низко надвинутых вязаных шапках. Они спросили что-то – закурить? Как пройти к поселку? Руслан остановился. И тут же в синем морозном сумраке блеснуло тонкое лезвие ножа.

Нападающие потребовали, чтобы мы отдали им деньги и ценности. Помертвевшими пальцами я попыталась расстегнуть сумку, соображая, что и денег-то никаких у меня нет, так, пара копеек – доехать до города. Может быть, бриллиантовые серьги их удовлетворят?

– Ребята, ребята, чего вы такие сердитые, новый год, как никак, – с развязным дружелюбием подвыпившего дачника начал Руслан и, в то же мгновение, сбив грабителей с толку, резко вывернулся и отправил ближайшего к нему нападавшего в снег мощным ударом справа.

Конечно, не мог он, горячий и самолюбивый джигит позволить, чтобы его унизили в глазах любимой женщины. Не мог покорно отдать наши скорбные копейки и уносить ноги. Господи, как я проклинала потом эту его горячую спесь, это высокомерное чувство собственной непобедимости.

Дальнейшее произошло очень быстро. Оставшиеся двое повалили Руслана, я бросилась ему на выручку, но меня успел ухватить за лодыжку поверженный грабитель. Падая, перед тем, как рот мне залепило слежавшимся снегом, я успела еще закричать:

– Помогите!

Мне не было страшно. Опьяненный адреналином мозг, наверно, отказывался верить в то, что все это действительно происходит с нами. Я выла, боролась, кусалась, отплевываясь от снега и мокрой шерсти от куртки нападавшего.

Оглушенная собственным прерывистым дыханием и пыхтением молотившего меня ублюдка, я смутно расслышала хриплый вскрик с той стороны, где двое расправлялись с Русланом.

Я не знаю, были ли у нас шансы отбиться от ночных налетчиков. Возможно, в конце концов, они отступились бы от строптивых жертв, а, может быть, наше сопротивление только укрепило бы их в мысли, что у нас есть при себе какие-то немыслимые ценности, за которые мы так отчаянно боремся.

Но вот в конце тропинки зазвучали голоса – мои крики были все-таки услышаны, и какие-то отважные люди заспешили к нам на помощь. Сами того не желая, они не оставили выродкам выхода.

– Мусора! – просипел один из них. – Валим, мы его подрезали!

Тот, что прижимал меня к земле, дернулся и выхватив заточку, пырнул меня. Я успела каким-то чудовищным усилием вывернуться, и, как выяснилось позже, это спасло меня, удар пришелся не в живот, а в бедро. Времени добивать меня у них уже не было. Повскакав с земли, они бросились прочь, еще несколько секунд между деревьями мелькали их спины, затем они исчезли.

Я почти не чувствовала боли. Холод и шок делали свое дело. Я понимала только, что не могу подняться с земли.

– Руслан! – позвала я, и голос мой звучал еле слышно. – Руслан!

Ответа не было. Приподняв голову, я увидела его – темную, ничком лежащую фигуру. Я попыталась подползти к нему, обдирая костяшки пальцев, ломая ногти, оттолкнулась руками и в нечеловеческом усилии сделала рывок вперед. Затем силы оставили меня, перед глазами почернело, и, теряя сознание, я все же услышала, что голоса людей приближаются, что нас сейчас найдут и окажут помощь.

Я поняла, что не умерла, уже в карете скорой помощи. Я думала, меня зарезали, пырнули в живот, но оказалось, кровь хлестала всего лишь из порванной артерии на бедре.

– Где Руслан? – я попыталась зашевелиться на жесткой клеенчатой лежанке. – Что с ним?

– Чшшш, лежите спокойно, Вам нельзя двигаться, – надо мной склонилась медсестра, кольнула меня чем-то в вену, и я снова отрубилась.

Я узнала о том, что моего любимого больше нет, уже после реанимации. Натурой я себя показала упертой, заполучив приличное ножевой ранение и потеряв при этом столько крови, я все-таки выжила. Я выжила, а он – нет. Нападавшие перерезали ему яремную вену, к тому моменту, как подъехала скорая, он был уже мертв. Он ушел легко, без мучений, меня же – полуживую, хромую, искалеченную оставил здесь мучиться.

Самое страшное случилось уже потом. Даже не в том оно заключалось, что я уже никогда не могла почувствовать ни его взгляда, ни теплоты его широкой и горячей руки, ни этого смеха, смеха задорного никогда не унывающего мальчишки, самое страшное как выяснилось было в том, что мне совсем перестали сниться сны. Ни черно-белые, ни цветные, много лет, я засыпала так, как будто проваливалась в преисподнюю, и возвращалась на землю, с трудом очнувшись.

Уже в самую секунду своего пробуждения, понимая, что мой час еще не настал, но все еще не в силах осознать, где я нахожусь в данный момент – между какими измерениями. И Руслан мне не снился. Совсем. Знаю, он постоянно стоял за мной все эти годы, мой единственный, мой любимый муж и названный отец моих детей. Он стоял рядом неслышно и в печали, и в радости, я всегда знала, что он незримо за мной наблюдает, всегда.

Иногда во сне я чувствовала лишь прикосновения легкого горячего ветра к своим ступням. Руслан раньше любил, дурачась, целовать мои ноги, но его лица, самого желанного лица на свете я не видела никогда, как ни просила на ночь у Бога об этом, как ни умоляла.

Малодушно упрашивая уже самого Руслана присниться, я хотела выведать у него, простил ли он меня тогда за мой несносный характер и не мучается ли он там без меня, и не скучно ли ему. Или, может быть, ему неприятно, что я много лет подряд начинаю свою ночь с ритуала-молитвы, закрыв глаза, прошу его мне присниться, а потом жду. Может быть, ему больно все это наблюдать, может быть, он там считает это все бездарным позерством. И не слышит меня, не видит, я надоела ему своими тайными слезами. Может быть там, где он есть, там нет дела до таких как я, и меня он давно забыл, встретившись с кем-то более любимым, деля рай на двоих, где я буду лишней…

Руслан всегда за моей спиной, и это я, подлая, не даю ему покоя. Первое время, когда меня еще кололи сильными успокоительными, я все равно кричала, как раненая куница, лампочки лопались, люстры взрывались, форточки хлопали. Было такое дело, не раз и не два.

Я кричала ему только одно, пыталась достучаться до холодных как будто безжизненных небес, куда он навсегда от меня ушел, так, как никогда не кричала при его жизни.

– Дрянь, дрянь, ты, мерзавец, тебе там хорошо, а мне сколько, сколько здесь еще торчать? За что ты так со мной поступил, сволочь, за чтооо?

Это был апогей моего крика, это мое фирменно «за что», тут я обычно в конвульсиях падала на кровать, немедленно волны уплывающего куда-то от меня паркета раздвигались и оттуда появлялась заплаканная мать всегда с укором во взоре и шприцом снотворного наизготовку. За сорок дней я потеряла треть своего веса, почти уже вставать не могла, впрочем, это было и к лучшему, чем быстрее таяли мои силы, тем отчетливее и притягательнее для меня становился мой конец.

Я хотела к нему, к нему, где бы он ни был, в аду или раю все равно, но только к нему. К своему возлюбленному человеку. Натура, хоть и впечатлительная, но до крайности упертая, я была уверена, что Руслпн не мог оставить меня просто так. Я верила, что, где бы он ни был, он думает обо мне и о своей матери, о двух единственных женщинах, которых в своем земном обиталище он любил безмерно.

В том, что он действительно любил меня, любил преданно, бескорыстно, страстно, я убедилась позже, уже читая его письма ко мне, которые он озаглавил «моей будущей жене». Я нашла их спустя три месяца после его гибели, он писал мне их целый год, стесняясь самого себя и не отправляя. Мне повезло, что он так любил меня, это часть души, желтая от времени, но еще живая, эта часть его души досталась мне.

Саша поморщилась и тихонько застонала. Марина Григорьевна вздрогнула, склонилась над постелью, но лицо девушки уже разгладилось, снова стало спокойным, отрешенным. Марина Григорьевна дотронулась дрожащими пальцами до щеки дочери, погладила, отвела неловко упавшую прядь волос. Девушка все еще не приходила в себя. И Марина Григорьевна продолжила рассказ.

– После того, как я вышла из больницы, для меня внезапно нашелся смысл жизни. Я бешено, до кровавых мальчиков в глазах хотела отомстить тем выродкам, что отняли у меня любимого. В милиции одуревший от безделья следователь лишь пожал плечами – Ваше дело типичный висяк, найти троих случайных грабителей, которых Вы даже в лицо не запомнили, практически невозможно, чего Вы от нас хотите?

Это было самое начало девяностых, бандитские разборки случались чуть не каждую неделю, и у ментов хватало забот, кроме моего, так называемого «висяка». Правда, когда я уже выходила из отделения, меня поманил пальцем один блюститель порядка. Сейчас я не помню его фамилии, помню лишь, что он был похож на крысу, жадную до самозабвения. Крыса намекнул мне, что за хорошую плату он найдет для меня тех, кому я так яростно мечтала отомстить. Вернее, выяснит, где я смогу их найти. Большего он не обещал, но большее мне было и не нужно. Я продала все, что у меня было – все драгоценности, машину, еще немного заняла – и отнесла ему мзду. И через несколько недель он назвал мне адрес – там был какой-то подвал, место тусовки районной неблагополучной молодежи. Через друзей я разжилась оружием – новеньким Макаровым– и на хромой ноге, еле ковыляющая, отправилась мстить. Да, я оказалась не только живучей, но и очень дерзкой, практически сумасшедшей…

Я нашла их там, в провонявшем мочой и химическим яблочным запахом подвале. Их было двое. Третьего, как они рассказали мне, уже успели поймать с поличным на месте какой-то мелкой кражи. Опустившиеся наркоманы, варщики винта, – вот кем оказались мистические злодеи, чью смерть я так явственно предвкушала, почти чувствовала губами и пальцами. Совсем молодые, едва за двадцать, убогие больные животные, проторчавшие мозги и душу, готовые убить родную мать ради очередной дозы.

Я смотрела на них, пресмыкающихся передо мной, и понимала, что не смогу сделать им ничего губительного. Наказать их сильнее, чем они сами себя наказали, было не в моих силах. Мой любимый погиб как праведник, он и в предсмертной икоте остался человеком. Этим же быстрая смерть принесла бы лишь облегчение, стала бы актом милосердия с моей стороны. Оставить их жить – такими – вот, что было бы настоящей жестокостью. Я ушла оттуда, лишь пару раз выстрелив обоим по ногам. Я не обернулась, знала, что они останутся живы, и сколько им еще осталось бродить исколотыми тенями по земле, столько они и будут хромать. Так же как хромаю я.

Теперь ты знаешь настоящую причину моего увечья. Вовсе не сложный перелом сделал меня хромой. И лишил профессии, балета и сцены.

Что же дальше? Я осталась жить, искалеченная, постаревшая, лишенная даже мечты о сладостной мести. С балетной карьерой было, конечно, покончено, но со временем мне удалось стать хореографом, вести балетные классы у детей. Впрочем, об этом ты все знаешь.

Руслан мне все равно не снился, а в январе и феврале мне нет покоя. Впрочем, тут я лукавлю. Мне раз в год обязательно снится один сон, яркий, очень счастливый, радостный. Каждый год, как ты знаешь, летом я езжу в горы навестить одну пожилую женщину. Я лгала тебе, когда говорила, что это мать моей погибшей в юности подруги. На самом деле, это Малика, мать Руслана.

Приезжая к ней, я прихожу на могилу своего любимого веселого хулиганистого мальчика, который только и начал по-настоящему жить в сорок лет, только начал строить надежды и мечты.

Я рано утром приезжаю к кладбищу, захожу за его ворота, сажусь на дощатую скамью возле могилы и часами рассказываю моему любимому, как прожила этот год, что мне удалось увидеть, какие люди мне встретились, какое нынче удалось небо над моей головой и как жарко сейчас в предгорье, не то, что в Москве, как спокойно и хорошо мне сейчас.

Рассказываю, как ощущаю его присутствие рядом, что не ропщу на судьбу, что не стремлюсь искусственно приблизить нашу встречу и что точно знаю, что когда это все-таки произойдет, увижу его длинноволосым, тридцатитрехлетним (прим. автора – по Корану все праведные мусульмане встретятся в раю в возрасте 33 лет), в том голубом пиджаке, что мы приглядели ему в модном тогда магазине на свадьбу. Руслан как будто бы мне отвечает, уверяя, что не надо печалиться, что он будет меня ждать, сколько потребуется. А тебе, любимая, ласково приказывает он мне, надо жить за двоих, я твое дыхание, твои глаза и руки – это все я, и с тобой ничего не случится, ибо я всегда с тобой рядом, любимая моя девочка.

Он даже немного укоряет меня за то, что не отдаю должного внимания своим двум детям, как если бы это были наши с ним дети, и не дарю своему прекрасному и великодушному мужу столько теплоты, сколько он заслуживает. Мужу, который подобрал меня на развалинах жизни, хромую, полубезумную лишенную работы, утопающей в предметной депрессии. Мне было 34 года. В ответ я начинаю плакать и глажу горячий могильный холм. Земля под руками высохшая, прожженная солнцем и горячечным ветром с гор… Голос Руслана в моей голове становится все тише, тише, пока не замолкает окончательно.

Потом я обычно сажусь в машину, и еду к совсем старенькой матери моего Руслана она все знает, что делать со мной дальше. Я умываюсь теплой водой из ее рук, затем, в беспамятстве, падаю на железную кровать, на старинную перину, на которой мой мальчик спал много лет назад, утопаю в ней и мгновенно засыпаю.

И мне наконец-то снится этот сон, ради которого я проделываю каждый год такой долгий путь, и встречи с которым жду так яростно и жадно.

Я вижу Руслана, своего мужа, таким, каким много лет назад, и так же на его гордом волевом лице играют разноцветные огоньки. Присмотревшись повнимательнее я понимаю, что мы с ним сидим на террасе, увитой плющом и крупными янтарными кистями винограда, а это просто солнечные зайчики, прорвавшиеся сквозь зеленую ограду, ласкают его лицо. Наконец-то мы с ним выстроили свой дом, который задумали той зимой, когда решили пожениться.

Мы держимся за руки как тогда, в Волоколамске, но снега нет, стоит лето, из кустов разносится стрекот цикад, какие-то неизвестные мне птицы выясняют отношения дивным, сказочным пением. Солнце стоит в зените. И я вижу, каким прекрасным хозяином своему дому стал Руслан, как гладко выкрашены стволы деревьев, какие резные ступени на нашем крыльце, как все слаженно и красиво у нас.

Со ступеней из кухни сбегает красивая маленькая девочка и виснет на отце, он же подхватывает ее и кружит неистово, весь объятый солнцем, светом, детским смехом.

Я вижу как наша дочь любит моего мужа, своего отца, как она во всем похожа на него, какие пронзительно голубые глаза у нее, и как счастлива я сама, что не отказалась тогда от него, когда он был бродягой и не хотел иметь ни семьи, ни детей.

Я вижу, как моя моложавая и любимая свекровь Малика, исполненная игривого коварства, сманивает их за стол, показав им из под занавески край воздушного аппетитного ежевичного пирога.

Наконец мы остаемся с мужем одни. И так же как сто тысяч раз подряд я кладу ему голову на плечо, обнимаю двумя руками его крепкий стан и спрашиваю:

– Руслан, ну ты не жалеешь, что женился на мне? Мы ведь очень счастливы с тобой, так ведь? Теперь-то ты никуда от меня не сбежишь? Ведь я ни разу не предала тебя! – и немного просяще заглядываю в его светлые васильковые глаза снизу вверх.

Руслан в ответ чуть хмурится, сдвигает свои волевые брови к переносице и тут же, усмехаясь над самим собой, целует меня крепко, прижимает к сердцу, как будто не собираясь отпускать больше никогда.

– Конечно, Мариям. Конечно, мы счастливы. Все так получилось как я и говорил – это у нас навсегда.

Окончив свой рассказ, Марина Григорьевна спрятала лицо в ладонях и несколько секунд сидела молча, ощущая кожей горячее движение век. Она не видела, как зашевелилась на постели бледная пятнадцатилетняя девушка. Как дрогнула ее тоненькая рука, затрепетали веки и глаза, огромные, голубые, вдруг открылись и с недоумением оглядели больничную палату. Она очнулась лишь от голоса, слабого, но явственно прозвучавшего в тишине:

– Мама! Мама, ты здесь? Мне ужасно хочется пить!

Марина Григорьевна дернулась, вскочила со стула, припадая на больную ногу, метнулась к кровати и, издав горлом короткий судорожный звук, припала лицом к плечу пришедшей в себя дочери.

Самый лучший день

Апрельское небо было до того синим, что, если долго смотреть вверх, начинало резать глаза. Обрывки белых облаков резво неслись по нему куда-то, торопясь покинуть Москву. Он же не торопился – всему свое время, самолет у него только завтра утром.

Он медленно прошелся по Пятницкой, задержался на Большом Москворецком мосту, посмотрел на лепящиеся друг к другу разноцветные особнячки Замоскворечья, церкви, похоже на глазированные бисквитные пирожные. Над золотыми маковками в яростном весеннем небе кружили галки. Рваные облака и опрокинутые крыши дрожали в серой недавно вскрывшейся из-подо льда воде Москвы-реки. Цепляя их острым белым носом, лихо бежал по течению прочь белый речной трамвайчик.

Он поднялся вверх по запруженной блестящими машинами Тверской, свернул в тихий мощеный брусчаткой Камергерский переулок и сел за столик летнего кафе. Заказал чашку кофе и рюмку коньяку, отхлебнул горячую густую маслянистую жидкость и машинально облизнул обожженную губу.

Мимо бежала многоликая неугомонная московская толпа – клерки в плохо сидящих пиджаках, смешливые студентки, озабоченные аляповато одетые матери семейства, рано обрюзгшие мужички средних лет, дети, вертящие в руках дорогущие мобильники.

Прихлебывая коньяк, он смотрел на торопившийся куда-то мимо него город, внимательно, пристально, словно хотел навсегда запечатлеть в памяти его черты. Так или иначе, его жизнь была тесно связана с Москвой последние почти 25 лет. Почти дотянул до серебряной свадьбы. Трудно поверить, что больше он, вероятно, никогда не увидит этого города.

Сейчас, когда он досконально знал все запутанные Московские переулки, изучил каждую подворотню, ориентировался даже среди одинаковых неотличимых друг от друга многоэтажек спальных районов, смешно было вспоминать, что впервые увидел он этот город из окна военного госпиталя. Оттуда и видно-то было только широкую подъездную аллею, притулившуюся среди высоких елок доску почета с выгоревшими фотографиями, и торчавшие вверх далеко за деревьями высокие серые дома. И он, едва начавший вставать с больничной койки, подолгу простаивал у окна, гадая, каким окажется этот незнакомый пока город – какими звуками его встретит, какими запахами. Кроме родного Волгограда он, двадцатилетний, успел пока побывать только в одном мегаполисе – Кабуле.

Он допил рюмку, обернулся к барной стойке. Молодой дерганый парень за стойкой, протирая бокалы, слегка притоптывал под доносившийся из динамиков мерный тынц-тынц-тынц, не обращая на клиентов никакого внимания. Собственно говоря, посетителей в этот ранний час и в самом деле было мало. Он поднялся из-за стола и прошагал к бару, стукнув рюмкой о полированную поверхность, привлек внимание нерасторопного бармена и попросил:

– Повтори, пожалуйста!

– Купите мне выпить, а? – вдруг донесся откуда-то слева сонный женский голос.

Он обернулся и увидел рядом с собой какую-то девчонку, по виду почти подростка. Он не заметил ее, потому что девушка наряжена была в какие-то темные, неопределенного цвета разношерстные тряпки – длинную асимметричную юбку, трикотажную просторную кофту, куртку с заклепками, тяжелые черные ботинки. Сидя на высоком стуле она, кажется, дремала, уронив голову на барную стойку.

Он не ответил, и девчонка зашевелилась, приподняла выстриженную какими-то нелепыми прядями разной длины голову и устремила на него пристальный взгляд пронзительно синих, удивительно чистых и глубоких для этакой бродяжки глаз. Впрочем, может, в них просто отразилось апрельское небо.

– Ну купите, что Вам, жалко что ли? – повторила она. – Не видите, трубы горят после вчерашнего!

«Сколько ей лет, интересно? Шестнадцать?» – подумал он, неприязненно разглядывая девчонку. Не то что бы он был моралистом, просто не хотелось, чтобы откуда ни возьмись появился какой-нибудь дотошный мент и принялся выяснять, почему гражданин спаивает несовершеннолетнюю. Сегодня был явно не самый лучший день для объяснений с милицией.

– Маму попроси, пусть тебе купит, – бросил он девушке и отвернулся, принимая из рук бармена коньячную рюмку.

– Ты че думаешь, я малолетка? – фыркнула девица. – Могу паспорт показать, – она принялась рыться в многочисленных карманах своего нелепого одеяния.

– Не надо, – остановил он ее, сделав протестующий жест ладонью. – Верю тебе на слово.

Он заказал девчонке порцию виски. Бармен поставил перед ней низкий граненый стакан. Девушка пригубила напиток и блаженно улыбнулась. Затем посмотрела на него уже куда дружелюбнее. Лицо ее оказалось приятным – каким-то удивительно нежным, полудетским – распахнутые синие глаза, аккуратный чуть вздернутый нос, нежные неяркие губы, изящный очерк скул.

– Вы, может, решили, что я какая-нибудь торчушка? – с вызовом спросила она. – Ничего подобного, я студентка, в МАРХИ учусь. Просто вчера мы с ребятами в клубе оторвались, как следует, а сегодня у меня по нулям…

Он пожал плечами:

– Чего ради, интересно, ты оправдываешься? Мне совершенно наплевать, кто ты – хоть папа римский.

– Ну… так… – пожала плечами она. – вдруг вас потом будет мучить совесть за то, что подтолкнули катящееся по наклонной пропащее существо.

– Это вряд ли, – хмыкнул он.

– Мда… – разочарованно протянула она. – А я сначала подумала, что вы такой – спаситель всех несчастных и угнетенных. У вас вид такой – суперменистый.

Он засмеялся. Слова девицы невольно ему польстили.

– Не надейся, тебя я спасать не буду. Можешь спиваться, сколько угодно.

– Пф, меня и не нужно. О себе я сама позабочусь, – фыркнула она. – А, между прочим, вы-то сами тоже пьете с утра. Или у вас сегодня праздник? День рождения?

– Скорее поминки, – усмехнулся он.

– Ну да, – вскинула брови она. – Для поминок вы пока что-то слишком живой. Хотя, конечно, этот недостаток легко исправить.

Он снова засмеялся – девица определенно была остра на язык.

– Кстати, меня Дина зовут, – она протянула ему маленькую ладонь с коротко остриженными выкрашенными в темно-синий цвет ногтями. Рукав куртки задрался кверху и он заметил, что тонкая рука ее чуть не до локтя покрыта замысловатой татуировкой. – а вас?

– Иван, – ответил он почти машинально, без малейшей заминки. Так привык за прошедшие годы к своему новому имени, то, первое, которым когда-то звала его мать, он уже почти забыл.

По Тверской шагали куда-то ошалевшие от первого по-настоящему теплого весеннего дня люди. Блестя полированными корпусами, проносились машины. Снизу, со стороны Красной площади доносились хриплые крики в мегафон:

– Дорогие москвичи и гости столицы, приглашаем вас на увлекательную экскурсию…

Иван пошел вниз по улице, мимо похожих на громоздкие пласты сливочной помадки домой сталинской эпохи– к подземному переходу. В высоких стеклах витрин магазинов плавились осколки апрельского солнца. Дина зачем-то семенила за ним.

– Ты чего ушел из бара? – пристала она.

– Тынц-тынц-тыцн это достало, в ушах звенит, – объяснил он.

– Ты что, вообще не любишь музыку? – хмыкнула она, спускаясь за ним по ступенькам в переход.

Он обратил внимание, что на ногах у нее смешные полосатые гольфы. Пеппи Длинный чулок! Черт возьми, вот прицепилась!

– Люблю. Только не такую. Джаз, например.

– Пфеее, старперские песенки, – скривилась она. Потом засмеялась. – Вообще-то это я тебя нарочно троллю. Я тоже люблю джаз. Даже одно время пела в джазовом ансамбле. Не веришь? Смотри!

Она метнулась к стене подземного перехода, встала, как обычно стоят уличные попрошайки и вдруг запела сильным, резким, мгновенно разнесшимся по всему подземному коридору голосом:

– Summertime and the living is easy…

Прохожие оборачивались на них, кто-то хмурился, кто-то недоуменно покачивал головой. Он грубо дернул ее за рукав.

– Перестань! Что ты паясничаешь?

– А что? Не понравилось, как я пою? – невинно спросила она.

– Вообще, у тебя на самом деле есть способности, – подтвердил он. – Голос очень сильный.

– Вот! – торжествующе заключила она. – У меня много разных талантов. Только мозгов нет, поэтому я ими, талантами, не умею пользоваться.

Они вышли из перехода на другой стороне Тверской. Иван свернул на Моховую. Дина скорчила рожу стоявшему у дверей Националя швейцару в ливрее с золотыми пуговицами.

– А куда мы идем? – она догнала Ивана и уцепилась за его рукав.

– Мы? – вскинул бровь он. – Я иду по своим делам. А куда ты идешь – я не знаю, – он аккуратно отцепил ее пальцы от своей куртки. – Если хочешь, возвращайся в бар, может, найдешь там какую-нибудь компанию.

– Ну нееет, – обиженно прогудела она. – Мне там одной скучно, а с тобой – интересно, ты мне понравился. К тому же, ты забыл, у меня с баблосом напряги.

– Ты, может, рассчитываешь до такой степени меня достать, чтобы я заплатил тебе, лишь бы ты отвязалась? – раздраженно бросил он.

– Ну, можно и так. – нимало не смущаясь, ответила она. – И много ты заплатишь?

Он порылся в кошельке, протянул ей две стодолларовые купюры.

– Этого тебе хватит?

– Ого! – протянула она, засовывая деньги куда-то в недра своих бесформенных одеяний. – А ты оказывается богатый? Откуда у тебя столько бабла?

– Украл, – буркнул Иван.

– Я так и думала, – с готовностью кивнула она. – Ну ладно, раз я так тебя бешу, тогда пока. Будь здоров!

Она развернулась и пошла по Моховой, обратно в сторону Тверской.

Иван сделал несколько шагов прочь. На противоположной стороне улицы шелестел, подернутый зеленоватой дымкой еще не распустившихся листьев Александровский сад. Позади темнели багряные Кремлевские стены. Фонтаны на Манежной площади взрывались тысячами радужных брызг. Город – нарядный, веселый, только что пробудившийся из-под тяжелого насморочного влажного сна Московской зимы, казалось, смеялся, играл в солнечных лучах. Ему же, после ухода Дины, шумные улицы показались вдруг до странности тихими и пустынными.

«Чего я озлился на девчонку? – подумал он про себя. У меня ведь нет никаких дел на сегодня. Она портит ностальгическое настроение, мешает в последний раз пройтись по любимому городу? Чушь! Когда это ты успел стать таким сентиментальным придурком?»

Резко развернувшись, он быстрым шагом пошел в обратную сторону. Дину он догнал почти сразу. Они и не думала уходить – сидела на каменной тумбе у ограды старого здания МГУ и облизывала мороженое. Наверно, начала уже тратить полученные от него деньги.

Иван подошел к ней, остановился, глядя на девчонку сверху вниз. Она вскинула на него веселые пронзительно-синие, искрящиеся солнечными брызгами глаза.

– Извини, если я повел себя грубо, – скупо сказал он. – Твоя компания меня не раздражает.

– Что, денег пожалел, что ли? – хихикнула она.

– Нет, деньги можешь оставить себе.

– И оставлю, что ты думаешь? Я не щепетильная. Ну что, мир-дружба-жвачка?

Она протянула ему тоненькую покрытую красно-синим узором лапку, поднялась с тумбы и весело зашагала рядом. Они свернули на Воздвиженку, прошли мимо особняка Морозова – в замысловатых арках и витых колоннах, башенках, украшенных каменными кружевами и ракушками. Дина что-то увлеченно рассказывала, вскакивала на ступеньки особняков, разыгрывала свои истории в лицах, принимала смешные позы. Он думал про себя, что давно уже не было у него такого ощущения легкости и свободы – просто гулять по весенним улицам со случайной знакомой, жевать мороженое, смеяться, ни о чем не думать. Он убеждал себя, что это ошибочная легкость, что как раз сейчас ему следует быть настороже, максимально собранным и готовым ко всему. Что расслабиться можно будет завтра, после того, как сойдет с самолета и затеряется в каменных джунглях Нью-Йорка, а сегодня он еще на крючке. Но толи от того, что решение было принято и обратно силы не имело, то ли от предвкушения этого завтрашнего освобождения после стольких лет кабалы, его охватила странная эйфория, ощущение, что он – может все, и никто не в силах ему помешать.

Дина спрыгнула со ступенек Мороховского особняка прямо ему под ноги, чуть толкнула в грудь. Он заметил, что рот ее выпачкан мороженым, сказал:

– Подожди-ка! – протянул руку и стер пальцем сладко-молочный след у губ.

И девушка вдруг, резко дернувшись, прикусила белыми острыми зубами его палец и посмотрела прямо в зрачки – дразнила с этаким озорным бесстыдством. И он, оглушенный свалившейся на голову весной, солнцем, круговертью Московских улиц, не удержался, взял ее за подбородок и поцеловал нежно-припухлые, не тронутые помадой губы. У них оказался вкус лесных ягод – терпкий, манящий. Дина прикрыла глаза, и он видел, как подрагивают в солнечной пыли ее ресницы, как бьется внизу у глаза короткая голубая жилка. Ее тонкие пальцы сжали его запястье, всем телом он ощутил ее юную, свежую, дразнящую близость.

Но уже через минуту он взял себя в руки и отпустил девушку.

– Ох! – она открыла глаза, дотронулась кончиками пальцев до своих губ. – Впечатляет! Что же мы теперь будем делать? Поедем к тебе?

– Нет, – покачал головой Иван. – Ко мне мы не поедем. Доедим мороженое и разойдемся каждый в свою сторону. Вечером у меня самолет.

– Жаль, – протянула она. – Могло бы получиться интересно.

Они двинулись дальше, в сторону Арбата. Некоторое время неловко молчали.

– Все-таки, кто же ты такой? – обернулась к нему Дина. – Вор-рецидивист? Подпольный олигарх?

– Фантазии у тебя все какие-то криминальные, – засмеялся он. – Я… ну, скажем… писатель.

– Ну да, как же, – захохотала она. – Ты хоть одного писателя видел близко? Они все мерзкие, старые, жирнее и с перхотью на плечах!

– А ты, я смотрю, имеешь большой опыт общения с писателями?

– Еще бы! Я в 15 лет занималась в литературной студии, нас там приходили натаскивать всякие мэтры. Буээээ…

– Если ты сама занималась в литературной студии, чего же до сих пор не стала старой, жирной и с перхотью? – подколол он.

– Ну, я-то другое дело, – возразила она. – Я была не писатель, а поэт. Стихи писала. Хочешь, прочту?

Она остановилась посреди улицы, закинула голову вверх – белое высокое горло дрогнуло, будто она сделала глоток воды, и продекламирвоала:

– А я хочу в Париж, где пахнет по бульварам

Абсентовой тоской чахоточной зари!

Иван расхохотался.

– Че, скажешь, плохие стихи? – взвилась Дина.

– Ты была когда-нибудь в Париже? – спросил он.

– Нет, а ты? Что, там чем-нибудь другим пахнет?

– Бензином, потом, толпой. – пожал плечами он. – Как и везде.

– Гроза будет, – Дина задрала голову и указала пальцем на наползавшую с юга темную тяжелую тучу. – Первая весенняя гроза. Я слышала, если промокнуть под первой грозой в году – весь год будет счастливым.

– Если промокнуть под грозой – первой или последней – схватишь насморк, только и всего, – возразил Иван.

– Ты не суеверный? – спросила она.

– Очень суеверный. Но у меня свои суеверия, не народные приметы.

На Арбате была толкотня. Группа японских туристов, все как один с фотоаппаратами, висевшими на груди, перебегали от дома к дому, поминутно щелкая вспышками. Компания подростков, расположившись прямо на брусчатке, завывала что-то под гитару. Рядом ходила девчонка с длинными спутанными волосами, со шляпой в руках, и клянчила у прохожих деньги.

– Ты тоже так развлекалась в детстве? – он кивнул на надрывавшихся подростков.

– Я? Нет. – засмеялась Дина. – В пятнадцать у меня как раз с деньгами проблем не было. Мой первый парень был карманник. Нет, правда, знаешь, какие у него были руки – такие чуткие, тонкие, он у любого лоха мог вытащить лопатник, так что тот даже и не почувствовал бы. Особенно, если в толчее, где-нибудь в метро. С тех пор я всегда обращаю внимание на руки мужчины – такой пунктик. У тебя, кстати, красивые руки!

– Что-то у тебя одно с другим не стыкуется – то литературная студия, то джазовый ансамбль, то парень карманник, – заметил Иван. – Ты уж придумай себе какую-нибудь одну биографию.

– Зачем это? Так интересней, – заявила она. – Ну, считай, что про студию я наврала. Или про карманника, как тебе больше нравится. А ты, между прочим, вообще ничего о себе до сих пор не рассказал.

– Не имею такой привычки, – пожал плечами он.

– Да ладно нагонять загадочности, – фыркнула она. – У всех у вас одна страшная тайна – жена и дети. А строите из себя Джеймс Бондов.

– Я не женат, – возразил он. – И никогда не был.

– Да ладно! – не поверила она. – А почему тогда мы не пошли к тебе?

– Ты думаешь, жена – единственная причина, чтобы не приглашать незнакомую девушку домой? – хмыкнул он.

– Ну а что еще? – дернула плечами Дина. – Не, ну, может, конечно, ты педик, но что-то не похож!

В этот момент над их головами глухо грохнуло. Гром заворочался тяжело и хрипло. Фиолетовая туча выползла из-за театра Вахтангова, зацепилась за край крыши. Дождь хлынул сразу стеной, словно от разрыва грома у тучи лопнуло брюхо. Прохожие кинулись врассыпную, защелкали, раскрываясь, разноцветные парашюты зонтов. Пробежал подросток, держа над головой на вытянутых руках скейтборд. Японские туристы, гомоня, забились под уже просевший под весом набравшейся воды тент летнего кафе.

Дина взвизгнула, ухватила Ивана за локоть и потащила куда-то в сторону. Забежав за угол, они оказались в каком-то внутреннем дворе, взбежали по ступенькам под небольшой козырек подъезда. Слева и справа висели почти сплошные стены воды. Динкина трикотажная хламида вымокла и облепила тело, с прядей волос стекали прозрачные струйки. Пользуясь теснотой их убежища, она обхватила Ивана за плечи, повисла на нем, смеясь и играя синими глазами, влепилась мокрыми губами в шею. И он, забыв о благоразумии, сбив дыхание, жадно шарил руками под ее промокшими тряпками, мял ладонями ее скользкое и холодное, как у русалки, тело, кусал пахнувшие лесными ягодами губы.

«К черту все! – пронеслось в голове. – Завтра меня здесь не будет, никто никогда не узнает, что я засветил хату перед посторонней. Чего я боюсь? Что эта девчонка, похмельная бродяжка, которую я подцепил в уличном баре, окажется стукачкой? Агентом Парагвайской разведки? Смешно!»

– Ладно, идем! – решился он. – У меня здесь квартира недалеко.

– Идем? – переспросила Дина, оторвавшись от него. – Не идем – бежим!

Натянув на головы куртки, они бросились под нещадно лупившие струи дождя.

Гулко хлопнула дверь старинного дома, отделяя их от взбесившейся стихии. Пахнуло холодным камнем, старым деревом. В лифте – старого образца, с решетчатой дверью, он уже сдирал с нее куртку, трогал, мял, щупал юное упругое тело. Такую девку подарила ему Москва на прощание – кружащая голову взрывоопасная смесь нахальства и беспомощности, напускной грубости и пронизывающей нежности.

Они вломились в квартиру, спотыкаясь, не в силах разлепиться. Торопливо высвобождаясь из одежды, она успевала еще крутить головой по сторонам.

– Ты и правда здесь живешь? – спросила, и зубы их столкнулись.

– Правда…

– Ну ты настоящий шпион – такая пустая хата…

– Да, я настоящий шпион… Иди сюда…

Потом она утащилась в душ, на ходу подбирая брошенные на полу вещи. А он лежал на кровати, курил, поставив пепельницу на живот, и думал – какое захватывающее получилось прощание с родиной. Собирался всего лишь в последний раз прогуляться по Москве – вряд ли когда-нибудь ему удастся побывать здесь снова.

Решение порвать со всем, выскочить из системы зрело в нем давно. Он прекрасно понимал, что твоя необходимость – всего лишь иллюзия, незаменимых у нас, как известно, нет. Разболтаешься, сотрешься от времени – и система, не задумываясь, выбросит старый винтик и заменит на новый. Так было с его старым командиром капитаном Сухоруковым. Так было тысячи и тысячи раз, когда он получал задание выследить кого-то – безымянную деталь одного большого механизма, вздумавшую претендовать на собственную отдельную от системы жизнь, – найти, обезвредить. Он объездил полмира, охотясь за этими нерадивыми винтиками, он несколько лет обучал новые винтики в том же лагере Подолье, который прошел когда-то сам. Он чудовищно устал от всего. Ему сорок пять лет, у него никогда не было дома, семьи, друзей.

Он знал, что бывших разведчиков не бывает, что просто так прийти к начальству и сказать – я устал, подпишите заявление на увольнение – немыслимо. Как это говорят в шпионских фильмах – он слишком много знал?

Но и бежать лишь бы куда, понадеявшись на авось, как в свое время Сухоруков, было глупо. Найдут. Он сам не раз находил таких «беглецов». Тогда он понял, что главное, от чего зависит исход всего мероприятия, – это деньги, как и всегда. Затеряться где-то на огромном земном шаре, имея в кармане пару миллионов американских долларов, куда проще, чем не имя ни шиша. Шанс, что тебя не вычислят, а, если и вычислят, не захотят докладывать наверх – гораздо выше.

Он подошел к делу с толком, спланировал все, как следует. Повезло, что именно ему когда-то доверили открывать счета в иностранных банках – Евробанке и Банко Насьональ Де Ливорно – предназначенные для оплаты резидентуры в Западной Европе. Все деньги на этих счетах принадлежали ГРУ, огромные деньги – около шести миллионов новых франков в Евробанке и двести семьдесят миллионов лир в Банко Насьональ Де Ливорно. С каждого счета он снял ровно по 5 % – так сказать, отчислил свои проценты за услуги – и перевел на свой собственный засекреченный счет. Получилось около полутора миллионов американских долларов. Этого должно было хватить. Вечером у него самолет – вылет на задание. Никто, конечно, и не предполагает, что в месте стыковочного рейса он сядет не на тот рейс, куда забронировало ему билеты начальство, а на другой – билеты на который раздобыл сам.

И никто никогда не найдет его с этими огромными деньгами. Придется снова генералу Белову рвать остатки седых волос с проплешины и сетовать на предательских сволочей, всегда готовых обставить бравое руководство.

Он еще немного поездит по свету, чтобы замести следы, а потом осядет где-нибудь в глубинке, в каком-нибудь южном штате США, будет разводить персики, заведет себе смешливую молоденькую подружку – вроде этой девчонки, что плещется сейчас в душе, и мирно проживет остаток дней, насасываясь виски и любуясь оранжевым закатом над красной землей.

Докурив, он поставил пепельницу на пол, перевернулся на живот. Накатывала легкая дрема, но спать было нельзя – нужно было еще выпроводить девчонку, подчистить хвосты и собраться, до самолета оставалось несколько часов. Он услышал, как в душе перестала бежать вода, как прошелестели по полу легкие шаги босых ступней, сладко потянулся, предвкушая, как коснутся сейчас спины ее тонкие ловкие пальцы.

Дина подошла, опустилась рядом с ним на край кровати, обняла одной рукой. Что-то остро кольнуло его в шею, он дернулся, хотел перевернуться, отбросить девчонку, но уже не мог – мышцы мгновенно парализовало, грудную клетку сдавила тяжесть. Он попытался жадно глотнуть воздух, перед глазами замелькали штрихи, как помехи в видео-связи, в ушах загудело. «Глупо… Как глупо…» – успел еще подумать он, обмяк и затих.

Дина выдернула из шеи Ивана шприц, поднялась на ноги, неторопливо оделась. Затем оглядела пустую, безликую, ничего не говорившую о хозяине комнату, пошарила по полкам шкафа, посмотрела под кроватью и, наконец, извлекла ноут-бук из брошенного в углу рюкзака.

Включила компьютер, быстро пробежалась по клавиатуре, пощелкала мышкой, нашла нужную информацию, удовлетворенно кивнула. Затем, отложив ноут-бук, вернулась к кровати, взяла тяжелую крупную руку Ивана, пощупала запястье – пульса не было.

Пошарив рукой в складках своей хламидоподобной бесформенной юбки, она извлекла мобильник, набрала единственный сохраненный в памяти номер, быстро сказала:

– Старший лейтенант Соловьева на связи, соедините с генералом. – и, дождавшись ответа генерала Белова, отрапортовала. – Здравия желаю, товарищ генерал, Соловьева докладывает. Объект обезврежен.

– Давай без церемоний, по существу, – отозвался в трубке голос Николая Владимировича.

– Все прошло по плану, товарищ генерал. Ноут-бук у меня, там вся информация сохранилась. Нужно будет покопаться пару дней, и мы сможем добыть номера всех лицевых счетов и вернуть деньги.

– Молодец, Соловьева, объявляю тебе благодарность, – проговорил генерал. – Считай, капитанские погоны заработала. Высылаю группу зачистки.

Дина отключила телефон, прошла по комнате, машинально набросив плед на растянувшееся на кровати обнаженное мужское тело, посмотрела в окно.

Гроза уже закончилась, снова било яркое апрельское солнце. За стеклом топорщились, сверкая дождевыми каплями, зигзаги Арбатских крыш. Внизу, во дворе, гоняли мальчишки, отчаянно паля друг в друга из пластмассовых автоматов.

Content

Карпович Ольга
Кавказская рулетка
Сборник рассказов

Двадцать четыре часа в Сунжегорске

Маг

«Нас не нужно жалеть…»

Навсегда

Самый лучший день