Константин. Аландская Звезда

Глава 1

Уже после войны мало кто из англичан мог ответить на вопрос, чем она была вызвана? Россия, в отличие от тогдашних союзников — французов, никогда не угрожала берегам Туманного Альбиона, не претендовала на колонии Британской империи, над которой не заходило солнце. Ее очередной конфликт с Османами никак не мешал мировой торговле, не грозил переделом мира.

И, тем не менее, правительство королевы Виктории с упорством, достойным лучшего применения, готово было раз за разом отправлять в бой все новые и новые эскадры и армии. Взамен потерянных кораблей строились новые, на смену погибших и умерших от болезней солдат вставали другие, навербованные по всему миру рекруты. А вместо потерянных на полях сражений полков вставали дивизии и корпуса новых союзников, чья кровь щедро оплачивалась полновесными британскими золотыми соверенами. Но главной опорой военного могущества островной империи, конечно же, был и оставался флот, которым заслуженно гордилось уже не одно поколение англичан.

К предстоящей кампании на Балтике были предназначены поистине огромные силы. И дело даже не в количестве вымпелов, ибо под флагом Объединенного королевства собиралось и больше кораблей. Главное состояло в том, что в состав Балтийской эскадры были включены самые современные и сильные корабли, которые только могла произвести мощная британская промышленность.

Достаточно сказать, что абсолютно все входящие в нее суда были паровыми. Полтора десятка винтовых линкоров, двадцать фрегатов и корветов, да еще предназначенные для действий на мелководьях шлюпы и канонерские лодки. Все они были вооружены мощными орудиями, включая тяжелые мортиры, новейшие «ланкастеры» и «армстронги», способными сокрушить твердыни русских фортов, оставаясь на недосягаемом для устаревших пушек противника расстоянии.

Но и это еще не все. Главной ударной силой новой Непобедимой Армады должны стать десять броненосных батарей типа «Девастасьён» или, как их предпочитали называть в Британии, «Этна». Все дело было в том, что когда в конце 1840-х годов англичане впервые пытались построить броненосец, они использовали слишком тонкую броню, которая пробивалась ядрами обычных пушек. После чего опыты с укреплением бортов стальными листами были заброшены, и первым корабль нового типа построили извечные соперники — французы.

К счастью, промышленность союзника не могла обеспечить строительство десяти батарей, и Наполеон III приказал передать чертежи англичанам. Правда, первый лорд адмиралтейства все еще не доверял новинке и пожелал устроить предварительные испытания брони, но побывавшие в боях на Балтике моряки не постеснялись указать начальству, что русские уже сделали все за них, построив канонерские лодки «Константиновского типа» с бронированным бруствером, и с успехом применили их против британского флота.

В общем, пять броненосных батарей были заказаны еще в сентябре и теперь готовились к торжественному спуску на воду. На церемонии ожидалось присутствие королевской четы и дипломатического корпуса, чтобы продемонстрировать всему миру мощь и техническое превосходство Роял Нэви! Но как это часто бывало в той проклятой войне…

Было около двух часов пополуночи, когда охранявшие Расселовскую верфь в Миллволле часовые почувствовали запах дыма. Не успели они поднять тревогу, как взвившиеся над одной из застывших на плазе громадин языки пламени прорезали темноту, разом осветив окружающую территорию и бестолково суетящихся вокруг людей.

Увы, будущий первенец броненосного флота Британии сгорел дотла. [1] Все, что удалось сбежавшимся к месту пожара рабочим и мастерам, это отстоять собратьев несостоявшейся красы и гордости Королевского флота!

— Мы еще не закончили подготовку к походу, а уже потеряли броненосец! — простонал сэр Чарльз, — Боже, что я скажу её величеству? Проклятый Черный принц!

— Вы думаете, произошедшее несчастье — результат диверсии? — осторожно поинтересовался первый морской лорд контр-адмирал Беркли.

— А вы думаете, что в таком деле могло обойтись без него⁈

— Ну не знаю. Иногда пожары случаются и без злого умысла. Так сказать, по воле Божьей…

— Надо проверить всех рабочих верфей.

— Это точно не моя задача. Пусть Скотленд-Ярд разбирается, или кому этим положено заниматься. Зато я доподлинно знаю, что поденная плата корабельных плотников на верфях не поднималась уже несколько лет, между тем цены на продукты за прошлый год взлетели к небесам. Вот трудяги и тащат все, что плохо лежит. Могли и недосмотреть…

— Скажите еще, что наша база на Гельголанде тоже сгорела сама собой!

— Это проблемы армейцев, — отмахнулся моряк.

— Напрасно вы так думаете, сэр! — ядовито парировал Вуд. — Доподлинно известно, что к делу причастны люди этого негодяя Бромми. Те самые, которых ваши подопечные должны были уничтожить, но добились только интернирования.

— Но они скрылись в нейтральном порту!

— Следующий раз, вы отправитесь со мной к королеве и будете рассказывать все эти занимательные истории ей. Уверен, ее величество оценит их по достоинству и найдет способ достойно вознаградить ваше превосходительство!

— Стоит ли ссориться сейчас, когда подготовка эскадры практически завершена? — примирительным тоном заметил Беркли. — Да, мы потеряли одну броненосную батарею, но у нас все равно есть еще четыре. Плюс пять французских. Русским нечего противопоставить такой мощи!

— Знать бы только, как убедить лягушатников отправить все броненосцы на Балтику… — задумчиво пробормотал Вудс.

Надо сказать, что повод для опасений у него был. Французы всегда были себе на уме, а в последнее время и вовсе можно было подумать, что император Наполеон совершенно охладел к своим союзникам. Посему будет большой удачей, если он просто пошлет свои корабли на Балтику, не говоря уж о том, чтобы действовать с англичанами заодно. Шансы же, что к британцам присоединятся броненосные плавучие батареи типа «Девастасьон», и вовсе были не велики.

— Если джентльмены из Форин-офиса не оторвут свои задницы от мягких кресел, так оно и будет, — мрачно хмыкнул недолюбливавший дипломатов адмирал.

— Кстати, — поспешил уйти от скользкой темы Вуд. — Что вы думаете о слухах, будто русские тоже строят броненосцы?

— Вздор! — отмахнулся Беркли. — Их промышленность слишком слаба для этого. Максимум, что они могут, это канонерки «Константиновского типа». Которые на самом деле всего лишь плавучие станки для пушек.

— Тем не менее, они нас здорово потрепали летом прошлого года!

— Их бронирование неплохо себя показало, — был вынужден согласиться адмирал. — Но оно не монолитное, как на наших новых кораблях, а собрано из нескольких слоев прокованного железа. Наши новейшие орудия без труда смогут пробить эту защиту, лишив Черного принца его козыря.

— А мины?

— А что мины? Они находятся в воде, не могут двигаться и потому опасны лишь, когда их местоположение неизвестно. К тому же мы научились их тралить.

— Шестовые мины тоже не могут двигаться? — голос Первого лорда адмиралтейства просто сочился сарказмом.

— Все удачные атаки на наши суда, включая недавнюю трагедию в Новом Орлеане, — твердо ответил Беркли, — произошли в условиях плохой видимости и непростительной потери бдительности экипажей. Тем не менее, я уверен, что принятые меры позволят минимизировать риски. Теперь у нас достаточно мелкосидящих канонерок и шлюпов, чтобы обеспечить надежную охрану главным силам. А характерные для Балтики светлые ночи помешают противнику подобраться к ним незамеченными.

— Раньше им это не мешало, — пробурчал Вуд.

Как бы то ни было, потеря «Этны» стала хоть и неприятным происшествием, но отнюдь не катастрофой. Были лишь приняты чрезвычайные меры по охране уцелевших броненосцев: «Тандерер», «Метеор», «Глеттон» и «Траст», из-за чего немного задержался их спуск. В остальном подготовка продолжала идти прежним ходом, чтобы успеть к началу навигации в Финском заливе и не допустить еще одного прорыва русских рейдеров на коммуникации союзников в Атлантике.

Некоторое затруднение вызвала необходимость назначения нового командующего. То, что морская кампания 1854 года провалилась, всем было ясно, как и то, что главную ответственность за это должны нести Дандас, Лайонс и Нэйпир. Стоит ли удивляться, что именно на них накинулась пресса, обвиняя во всех смертных грехах, от трусости до неумения воевать.

Но если первые два находись в плену и не могли отвечать на упреки общественности, то сэр Чарльз яростно отбивал нападки и настойчиво требовал справедливости, отстаивая свое честное имя. Это, разумеется, вызывало недовольство в Адмиралтействе и при дворе, но заткнуть упрямого старика никак не получалось.

Затянувшийся скандал со всей очевидностью демонстрировал возможные риски, а потому желающих получить новое назначение оказалось не так уж много. В конце концов, ответственный пост доверили второму лорду адмиралтейства и однофамильцу бывшего командующего Черноморской эскадрой — Ричарду Сондерсу Дандасу.

Весна 1855 года пришла на Балтику строго по расписанию. А вслед за отступающими льдами уходящего на отдых адмирала Мороза, чей белоснежный флот надежнее всех канонерок и линкоров полгода защищал подступы к нашим портам, в русские воды устремилась очередная британская эскадра.

Будучи опытным военным, адмирал Дандас не стал ожидать медлящих французов, и как только Балтийское море вскрылось ото льда, покинул Датские проливы и повел свои корабли навстречу судьбе. Никто не знал, куда раздосадованные прежними поражениями англичане нанесут свой первый удар. Прикрывающий подходы к столице Кронштадт? Сторожащий ворота финской столицы Свеаборг? Или проклятый Бомарзунд, где в бесчисленных протоках Аландского архипелага нашла бесславную кончину прошлая Балтийская эскадра?

Я, даже располагая всеми возможностями генерал-адмирала Русского флота и предзнанием попаданца в великого князя Константина Николаевича, никак не мог предугадать их первый ход. И окружавшие меня многочисленные советники, к сожалению, не могли мне в этом помочь. Споря до хрипоты, мы перебирали разные варианты и никак не могли прийти к общему знаменателю. Больше того, мы даже не знали, будет ли это новый набег без серьезных последствий, или же союзники снова желают высадить десант и попытать счастья на сухопутном фронте.

И самое главное, непонятно, какую роль в нынешней кампании будут играть французы. Ведь только у них была армия, способная бросить вызов растянувшимся вдоль побережья Финского и Рижского заливов русским войскам. А может, я питаю себя напрасными иллюзиями?

Все дело в том, что во время последнего вояжа в Европу я имел конфиденциальную встречу с видным французским политиком и единоутробным братом самого Наполеона III Шарлем де Морни.

Как и большинство французов, граф оказался весьма обаятельным собеседником, попытавшимся с первых минут очаровать. При виде меня он первым вскочил, поспешил представиться, после чего долго жал мне руку, убеждая в своем расположении. И при всем при этом в его словах и жестах не ощущалось ни капли фальши. Казалось, он и впрямь в восторге от нашего знакомства.

— Право, дорогой граф, — усмехнулся я его красноречию, — слушая вас, можно забыть, что мы враги!

— Уверен, что все это лишь печальное недоразумение, которое мы сможем скоро забыть!

— Вы думаете?

— Какая разница, что думаю я⁈ Главное, что думает об этом предмете мой государь. Кстати, а ведь мы оба с полным основанием можем называть наших сюзеренов братьями, не так ли?

— И какого же мнения об идущей войне придерживается ваш царственный брат?

— Уверен, не открою вашему императорскому высочеству никакой тайны, сказав, что император Наполеон крайне недоволен тем, как идут дела. Вы мне, наверное, не поверите, но никакого внятного плана кампании на Балтике у англичан нет!

— Прошу вас, граф, оставьте титулование для официальных приемов. Можете называть меня просто Константином.

— Это большая честь для меня! Но я смогу принять ее, если вы также станете звать меня Шарлем!

— С удовольствием! — ответил я, и мы скрепили наш уговор очередным рукопожатием.

— Мой брат, — продолжил де Морни, — прекрасно понимает, что именно сейчас, после нескольких поражений подряд англичане не могут отступиться.

— Они и раньше терпели неудачи.

— Но только не их флот! Британию не зря называют владычицей морей. Все их могущество построено на обладании морями и контроле над торговлей. Без этих двух факторов это просто остров с дурным климатом и не слишком дружелюбным населением!

Договорив последние слова, француз заразительно засмеялся, явно приглашая меня присоединиться.

— Вкус британской кухни и красота английских женщин, — улыбнувшись, добавил я, — сделали англичан величайшими путешественниками!

— Константин, вы неподражаемы! — едва не покатился по полу француз. — Если позволите, я пущу эту шутку в парижском свете!

— Да ради Бога!

— Мы все понимаем, — продолжил отсмеявшийся граф, — что публику можно кормить какими угодно хвастливыми небылицами о достославных морских подвигах, но, собственно, на самой Балтике не достигнуто ровным счетом ничего: Кронштадт по-прежнему неприступен, русский флот цел и невредим, ни один пункт ни на Финском, ни на южном берегу Балтийского моря не занят. Напротив, флоты понесли значительные потери. И если для Франции это не столь трагично, то для британцев это настоящая катастрофа.

— Простите, что прерываю вас, Шарль, но какое вам дело до британских горестей? Неужели у второй империи нет никаких иных забот, кроме как помогать своему давнему противнику?

— В ваших словах много горькой истины, мой друг. Боюсь, что мы совершили ошибку, которую теперь непросто исправить. Одни кричат о пролитой на полях под Севастополем крови и призывают к отмщению, другие печалятся о наших согражданах, попавших к вам в плен. К слову, если бы Вы и Ваш царственный брат проявили великодушие и отпустили несчастных к их семьям, это почти наверняка привело к перемене настроений во Франции!

— Отпустить профессиональных военных, когда еще не окончены боевые действия? — не смог сдержать улыбки я. — Да вы, верно, шутите!

— Отчего же? Они дадут честное слово не воевать против вас в эту войну, — с жаром кинулся убеждать меня Морни. — Ведь законы рыцарства едины для всех. Поступите, как велит нам кодекс благородных людей и воинов чести, сражающихся без страха и упрека!

Кто знает, быть может, на моего брата Сашу или других аристократов середины 19 века это все и произвело бы впечатление, но только не на меня.

— Вы хотите обменяться пленными?

— Это было бы просто прекрасно!

— Но пока не готовы заключить мир?

— Пока нет, но это вполне могло бы стать первым шагом…

— Что ж, не вижу препятствий. В принципе, я готов и полагаю, что император Александр меня в этом поддержит.

— Всех на всех? — с надеждой в голосе поинтересовался Морни.

— Ну что вы, Шарль. Так меняют после заключения мирного договора. А пока баш на баш.

— В каком смысле? — не понял граф.

— Голову на голову, — охотно пояснил я. — Солдата на солдата, генерала на генерала, принца на принца. Или вы полагаете менять принца Жозефа Бонапарта на какого-нибудь денщика?

Судя по разочарованному лицу француза, именно это он и собирался мне предложить.

— Но у нас очень мало пленных… А у вас… очень много…

— Тогда давайте вернемся к разговору о мире, и все они тотчас вернутся домой безо всяких условий!

— Поверьте, Константин, нет ничего, чего бы я ни желал сильнее. Но, к сожалению, это не в моей власти. Но если нельзя дать свободу всем, почему бы не помочь хотя бы некоторым? Тем более, что ходят упорные слухи, будто наши пленные терпят крайнюю нужду.

— Если в России и есть экономические проблемы, то только из-за блокады, которую устроили вы вместе с англичанами. Но будьте спокойны, продовольствия у нас хватает и от голода ваши сограждане не умрут. Это я могу обещать твердо. Тем не менее, вы можете облегчить их участь. Организуйте снабжение и денежное довольствие. Я же, со своей стороны, готов гарантировать, что ни одна крошка или медный су не пропадут и будут использованы по назначению.

— И все же, вы могли бы, в знак добрых намерений…

— Друг мой, а с чего вы взяли, что у меня, моего брата-императора или у всей России есть какие-то добрые намерения в отношении Франции? Напомнить вам, кто напал на нас, якобы для защиты турок? Как по мне, весьма сомнительный повод…

— Это ведь не первая война между нами.

— Что? Хотите сказать, что это попытка отплатить за поражение Наполеона? Ну что за чушь. Вы мстите нам, действуя совместно с теми, кто разгромил Бонапарта при Ватерлоо и Трафальгаре. Вот уж и правда, изумительная изворотливость…

— Но вы, мой друг, — продолжая сохранять неизменно положительный настрой, с улыбкой заметил де Морни, — да-да, именно вы, то есть Россия, заинтересованы сейчас в мире. Потому и первый шаг за вами.

— Не льстите себе, Шарль! Вам только кажется, что мое отечество доведено до крайности. На самом деле, Россия готова воевать столько, сколько потребуется. Мы не так уж зависим от международной торговли. Наши бескрайние поля обеспечивают нас продовольствием, в наших недрах есть все необходимое для промышленности. Без остального мы вполне сможем обойтись. Да, вы можете угрожать нашим портам на побережье. Можете даже разорить его, хотя поверьте, это будет непросто. Но главная сила нашей страны покоится вдали от ее границ. И если ваш император, подобно его великому дяде, дерзнет вторгнуться вглубь нашей территории, его ждет та же бесславная участь.

Не ожидавший такого отпора граф обескураженно молчал. Очевидно, он собирался припугнуть меня новейшими и практически неуязвимыми для артиллерии броненосными батареями… но я сразу сказал, что это не нанесет нам решающего поражения, и теперь у Морни просто кончились аргументы.

— Ну хорошо, — после недолгого молчания продолжил он. — На каких условиях вы готовы пойти на мир?

— Все просто. Во-первых, мы настаиваем на сохранении нашего Черноморского флота. Во-вторых, требуем права свободного прохода наших военных и гражданских судов через Проливы. Как Босфор, так и Зунды. Взамен можем открыть свободное движение на Дунае. Если вам это, конечно, интересно.

— Это все? — округлил глаза француз.

— Нет, конечно. Возвращение протектората над дунайскими княжествами, признание наших завоеваний в Турции.

— А чем же вы готовы пожертвовать?

— Дайте подумать… пожалуй, мы могли бы поступиться особыми правами покровительства христианам в Османской империи в пользу равных условий для всех европейских государств.

— Но ведь это даже больше, чем вы обладали до войны!

— Так ведь мы и не проиграли…

— Это пока, — сбросил маску дружелюбия Морни. — Признаю, вы смогли совершить настоящее чудо, однако, если война не закончится, вам не поможет даже и само Провидение. Как вам прекрасно известно, прогресс не стоит на месте, а Англия и Франция и без того на порядок превосходят Россию в науке и промышленности. Поверьте, нам есть, чем вас удивить и на море, и на суше. И да, мы не повторим ошибки наших отцов и дедов и не пойдем вглубь вашей страны. Но побережье превратится в пустыню, и вы…

— А если нет?

— Что?

— Я спрашиваю, что, если ваши войска вновь потерпят неудачу? Что будет с вашим братом-императором, если союзный флот получит еще один разгром? Как это отразится на его позициях во Франции? Возможно, наша встреча — это возможность для вас спасти судьбу Второй Империи? Не скрою, нам тоже тяжело. Но наш народ предан своему государю всей душой. Это я могу вам твердо сказать. А вот про Францию ходят совсем иные истории.

Судя по молчанию, Морни уже задавал себе этот вопрос и не нашел на него удовлетворяющего ответа.

— Знаете, Шарль. У нас есть поговорка, что худой мир лучше доброй ссоры. Давайте мириться. Я назвал вам наши условия, но пока не услышал ваших. Не думаю, что император Наполеон хотел бы присоединить к Франции Крым или Курляндию. Слишком уж они от вас далеко. Но ведь есть земли, которые совсем рядом. Савойя, Люксембург, Ницца, Бельгия, западно-немецкие земли по Рейну. А если посмотреть шире, то есть же еще Индокитай, Тунис, Западная Африка, Мадагаскар или перспективы контроля Суэца для строительства канала из Средиземного в Красное море… Неужели вы думаете, что вражда с нами поможет вам в расширении границ и создании настоящей колониальной империи?

— Ваши рубежи тоже довольно далеки от этих мест!

— Зато мы соседствуем с Австрией. Один шаг наших корпусов по направлению к Галиции разом отобьет у них охоту воевать. Подумайте над этим…

— Я передам моему императору, — кивнул Морни.

Из той встречи я уяснил главное — решительные шаги Париж отложил до определения итогов летней кампании этого года. Что ж, это их выбор. На что рассчитывают в Лондоне и Париже? Надеются на чудо-оружие? Верят, что провели работу над ошибками и теперь точно все получится? Что ж. Значит, просто так отступать никто не станет, и драка будет очень жесткой. Все ставки сделаны, ставок больше нет. Так тому и быть.

А еще, кажется, я становлюсь настоящим политиком. В Вене обещал одно, итальянцам другое, немцам третье, а сейчас вот предложил их всех оптом французам. И мне не стыдно. У России нет друзей, кроме ее армии и флота, зато есть интересы, которые требуется защищать.

[1] Исторический факт. Головной броненосец проекта — «Этна» сгорел в мае на стапеле.

Глава 2

Стоило темным водам Балтики лишиться ледяного покрова, как в воздухе снова отчетливо запахло порохом. Великая Британия не привыкла терпеть поражения на море и отправила к нашим берегам новую эскадру. Судя по данным разведки, главные силы адмирала Дандаса составляли четырнадцать винтовых линейных кораблей: 130-пушечный «Дюк Веллингтон», 100-пушечный «Роял Джордж». Затем пятерка 90-пушечных: «Эксмунт», «Джеймс Уат», «Орион», «Цезарь» и новейший «Виктор Эммануил», названный так очевидно в честь вступления Сардинии в войну, два 80-пушечника «Маджестик» и «Колосус», пять 60-пушечных блокшипов «Гастингс», «Пембрук», «Корнуол», «Хаук» и «Рассел». [1]

К вспомогательным силам можно отнести два десятка разнообразных паровых фрегатов, корветов и шлюпов от 50-пушечного «Империуса» до оснащенного всего тремя орудиями «Лайтинга». А также двадцать восемь только что построенных канонерских лодок и восемь «мортирных» или, как их еще называли, «бомбардирских» судов. По сути тех же канонерок, но вооруженных вместо пары-тройки обычных пушек крупнокалиберной мортирой и предназначенных для обстрела берега.

Кроме того, можно было ожидать присоединения к ним спешно достраиваемой четверки броненосных батарей типа «Этна», а также неизвестного количества французских кораблей. В то, что Морни сможет убедить императора Наполеона не участвовать в новом нападении на Балтику, я, откровенно говоря, не верил.

Наши силы, как водится, были гораздо скромнее. Хотя и несколько выросли со времен прошлой кампании. Во-первых, вступил в строй первый российский винтовой корабль специальной постройки 84-пушечный «Орел». Ну как вступил, кое-какие работы на нем все еще продолжались, но в целом линкор был готов. Машины испытаны, артиллерия установлена, команда, пусть и не освоившаяся еще в полной, мере набрана, что называется, из лучших.

К тому же рангу относились прошедшие тимберовку и оснащенные паровыми машинами «Гангут» и «Вола». Правда, реальное количество пушек на них после переоборудования серьезно уменьшилось, зато калибр вырос и теперь составлял 32 — 60фн пушки и такое же количество 36-фунтовых.

Затем успевшие себя прославить в прошлом году 76-пушечные «Великий князь Константин» (название, если что, в честь дяди) и «Выборг» плюс трофейный «Блейхем». За зиму его отремонтировали и немного усилили вооружение, так что в линию, при необходимости, встать сможет. Хотя какая к черту линия вшестером против четырнадцати?

Многочисленные прежде парусные корабли занять место в строю теперь не могут даже теоритически. Запрет на их ремонт (кроме тех, что переоборудовали в винтовые) наконец подействовал, и старички откровенно сдали. Большая их часть теперь стоит в портах на якоре, развернувшись бортами в сторону возможного появления противника. Пушки с противоположных бортов сняты и установлены в наскоро возведенных береговых батареях.

А вот в легких силах все не так однозначно. Винтовых фрегатов у нас по-прежнему немного. 46-пушечные «Полкан», «Мария» и «Аррогант», который хотели переименовать в «Высокомерный», но так пока и не сподобились, а также маленький 10-пушечный «Флегетон». Последние два трофеи, доставшиеся на Аландах.

Колесников заметно больше: «Рюрик», «Доблестный», «Гремящий», «Бульдог», «Олаф», «Богатырь», «Камчатка», «Отважный», «Грозящий», «Храбрый», «Смелый», «Владимир», «Леопард», «Гордон», а также «Магиджиенн» и «Хекла». Последние две оказались единственными трофеями, которым поменяли имена. Первая стала «Чародейкой», а вторую никто не звал иначе как «Феклой», из-за чего это название прижилось и даже попало в официальные документы.

Плюс три винтовых корвета. Оставшийся на Балтике «Громобой» и переведенные в этот класс два трофейных винтовых шлюпа «Суфлер» и «Игл». Все три зимовали в Бомарзунде и теперь прячутся в тамошних шхерах, выжидая, куда двинется вражеский флот. Если к Аландам, попытаются уйти, если же нет, будут действовать у него на коммуникациях, нападая на суда снабжения.

Но главное наше преимущество, конечно же, в мелкосидящих канонерских лодках. Тридцать единиц «Константиновского» типа с бронированными брустверами и одной 60-фунтовой пушкой Баумгарта, способной пробить линейный корабль насквозь. Пятьдесят «шанцевских» с двумя 68-фн и одной 36-фунтовыми пушками. А также десять «шанцевок» улучшенного типа. В принципе все то же самое, но чуть больше размер, мощность машин, а следовательно, скорость и мореходность.

Однако не все так просто. Английских канонерок меньше, но сами они крупнее и быстрее, чем даже «улучшенные шанцевки». Из-за чего обладают лучшей автономностью и могут спокойно совершать дальние переходы. А у нас на ранних лодках даже камбузов нет. Поэтому наши лодки рассредоточены между главными крепостями: Кронштадтом и Свеаборгом. Рига, Ревель и Аланды тоже не остались без прикрытия, а потому численное преимущество вроде как у нас, но реализовать его будет непросто.

К тому же, британцы сильнее вооружены. Потому что из двух стоящих на них 68-фунтовок, по крайней мере, одна имеет нарезку Ланкастера. До настоящих нарезных орудий им, конечно, далеко, но их, черт возьми, много! На канонерках, шлюпах, фрегатах и, разумеется, линейных кораблях. Поэтому они смогут обстреливать наши береговые укрепления, оставаясь недосягаемыми для ответного огня.

Ну и конечно не стоит забывать, что в прошлом году нам просто повезло. «Просвещенные мореплаватели» оказались неготовыми к новой тактике и раз за разом наступали на одни и те же грабли, позволяя нам бить их по частям при каждом удобном случае и уходить на мелководье, где они не могли нас достать. Однако теперь у англичан достаточно легких сил, чтобы на равных бороться с нами на малых глубинах, да и мины теперь уже не новинка. Наверняка что-то придумали…

Правда, у нас тоже есть два козыря в рукаве. Импровизированные броненосцы «Первенец» и «Не тронь меня», донорами которым послужили затонувшие на Кронштадском рейде и в Луампаре блокшипы «Эдинбург», «Хог» и «Аякс». Именно их корпуса и машины с котлами позволили нам так быстро построить новые для нас корабли. Пусть тихоходные и неказистые, зато почти готовые прямо сейчас!

На срезанных практически до ватерлинии корпусах построены конические брустверы с закруглёнными оконечностями. Толщина стен из дуба и лиственницы — 18 дюймов (457 мм), поверх которых настелены четыре слоя кованой железной брони толщиной в дюйм каждый. То есть всего 102 мм. Немного, но благодаря рациональным углам наклона в 36 градусов от нынешних ядер должно защищать. Крыша тоньше, там всего 4 дюйма древесины и один слой железа. Таким же слоем покрыты выступающая за бруствер палуба и борта.

Правда, это только у «Не тронь меня». На «Первенца» железных плит не хватило, поэтому большая часть борта защищена своеобразным сэндвичем из расплющенных рельсов, уложенных перпендикулярно друг другу, общей толщиной примерно в 3 дюйма.

Возможно, злые языки потом скажут, что первые русские броненосные корабли делали из «говна и палок», и это будет чистой правдой. Однако лет через десять именно такие неказистые плавучие утюги устроят настоящую революцию в военно-морском деле, отправив на свалку истории деревянные линкоры и фрегаты. Хотя, зачем ждать так долго? Пожалуй, это случится уже нынешним летом!

Но броня не единственное достоинство этих неуклюжих лоханей. Нашим артиллеристам, во главе с произведенным в генералы Баумгартом, удалось совершить самый настоящий прорыв в артиллерийском деле. И теперь у нас есть нарезные пушки. Пусть пока еще дульнозарядные, но у противников пока что и таких нет!

Во время сравнительных испытаний с захваченными ранее «ланкастерами» удалось выяснить, что наши превосходят англичан по всем параметрам. По дальности, кучности и, конечно же, бронепробиваемости. По сути, у русских орудий на данный момент только два недостатка. Во-первых, они тяжелее британских, а во-вторых, их слишком мало.

Поначалу даже думали ограничиться на броненосцах лишь парой таких орудий, в носу и в корме. Установленные на поворотных станках, они благодаря нескольким амбразурам могли бы стрелять не только вперед и назад, но и на острых курсовых углах, а также по траверзу. Однако производители сделали невозможное, и «Не тронь меня» полностью укомплектован новейшими пушками. На счет «Первенца» твердой уверенности пока нет, работа идет прямо сейчас, но к июлю обещают, что хотя бы половина точно будет нарезными.

А вот с пневматикой не успевали. Привлеченный к работе профессор Барановский сумел создать действующий прототип, кидавший начиненную динамитом пудовую бомбу на расстояние в пол версты, и ручался, что сможет довести эти параметры до десяти пудов и полутора верст. Но пока что-то не получалось. Впрочем, Степан Иванович не сдавался.

Еще одна небольшая заминка вышла с командирами. Несмотря на то, что господа-офицеры успели привыкнуть к моим инновациям, охотников командовать угловатыми и несуразными броненосцами сыскалось немного. В какой-то мере понять их было можно. Парусов нет, мачта одна, да и та на время боя снимается. Внутри тесно и грязно… в общем, никакой романтики!

И тут о данном ему в свое время обещании напомнил Лихачев.

— Неужто хочешь его под командование, Иван Федорович? — с усмешкой посмотрел я на командира бригады морской пехоты.

— Почту за честь, ваше императорское высочество! — твердо ответил тот.

— Ну, брат, как знаешь. Разрешаю. Можешь даже прихватить с собой два-три десятка матросов из своей бригады.

— Англичан на абордаж брать? — загорелись глаза новоиспеченного командира броненосца

— Ну, мало ли, — усмехнулся я.

На самом деле, в возможность того, что тихоходный, не более пяти узлов и не слишком маневренный корабль сможет захватить вражеский парусник, я не верил. А вот что это попытается сделать противник, тут, как говорится, к бабке не ходи! И в таком случае бравые морпехи могут пригодиться. Они вообще люди бывалые и чего только за время службы не видели. Так что лишними точно не будут.

— Один вопрос, кому передать бригаду? — вернулся я к насущным проблемам.

— У вашего высочества много достойных офицеров. Любой из батальонных командиров справится ничуть не хуже меня.

— Не все так просто. Это раньше, когда мы только создавали морскую пехоту, на бригаду смотрели как на мою игрушку. Теперь же это прославленное в боях соединение, которое всякому лестно возглавить. Ты хоть понимаешь, что комбриг — должность генеральская? А твои комбаты сплошь в капитан-лейтенантах ходят. Пока во главе был ты, никто свой рот на чужой каравай не разевал, а теперь, чует мое сердце, от охотников отбоя не будет. И все как один заслуженные, да опытные, чтоб им…

— И что же делать?

— А вот это теперь не твоя забота. Иди, вон, принимай команду на броненосце.

Узнав о приближении вражеского флота, государь пожелал устроить морской смотр, после которого состоялось большое совещание, на котором помимо Александра, меня и Михаила присутствовали практически все флагманы, а также командующие войсками в Великом княжестве Финляндском, Остзейских губерниях и Петербургского гарнизона и скромно сидящий в уголочке новый министр иностранных дел князь Горчаков. Обстановку на флоте осветил фон Шанц. За армейцев отчитались генерал-адъютант Берг и поставленный главным по Финляндскому княжеству Вендт.

— Мы довольны тем, как идут дела на флоте, — без обиняков заявил царь, внимательно и не перебивая выслушав каждого. — Так же отрадно видеть, что усилия по укреплению рубежей не пропали даром. Однако, несмотря на все это, считаю необходимым спросить, достаточно ли принятых мер? И нельзя ли что-нибудь предпринять, пока еще есть время?

Услышав вопрос императора, генералы предпочли скромно промолчать. Еще бы, большинство из них только что заявили, что дела обстоят самым наилучшим образом из возможных. Но поскольку на войне может случиться всякое, сейчас лучше не отсвечивать. Ибо его величество, помимо всего прочего, славится хорошей памятью и, в случае чего, может и припомнить.

— Если высокое собрание, — поднялся со своего места я, — позволит высказать мне всеобщее мнение, готов утверждать, что все возможное на данный момент либо уже сделано, либо будет закончено в ближайшее время. Из этого, разумеется, не следует, что наша оборона не имеет изъянов, ибо разум и силы человеческие не могут достигнуть идеала.

— Это понятно, — благосклонно кинул Саша, с которым мы не раз все это уже обсуждали. — Но быть может, все же…

— Кроме того, — продолжил я, — на данный момент можно с уверенностью утверждать, что у союзников пока что нет необходимого числа войск, чтобы высадить серьезные силы в Прибалтике или Финляндии.

— Это точно?

— При эскадре Ричарда Дандаса нет транспортов или разоруженных кораблей, которые могли бы перевезти достаточное для подобной авантюры количество солдат! Это достоверно известно. Все, что они могут, это локальные операции силами британской морской пехоты и вооруженных матросов на каких-нибудь пустынных берегах или островах вроде Моонзунда.

— Они и это выставят великой победой…

— Пусть попытаются, нам найдется чем ответить через прессу, — прямо намекнул я на возросшие медийные возможности России. РТА Трубникова семимильными шагами шла вперед, завоевывая умы европейцев. — Распылять войска вдоль побережья все равно не имеет смысла. Все защитить невозможно, да и не нужно. Куда разумнее сосредоточить войска на ключевых направлениях. В этом случае мы, имея достаточно средств, сможем с гарантией пресекать все попытки высадки неприятельских десантов.

— Каково твое мнение по Бомарзунду?

— Если союзники решатся вновь атаковать Аландские острова, это будет их самой серьезной ошибкой. И дело даже не в том, что нам удалось серьезно усилить крепость, снабдив ее новыми мощными орудиями, перекрыв проливы минными заграждениями и батареями, ликвидировав тем самым слабые места, выявленные во время боев в прошлом году. Самое главное в том, что, даже если атака на Бомарзунд увенчается успехом, это нисколько не поможет в реализации планов противника.

— Почему же?

— Во-первых, потому что Аланды не удобны для базирования крупных кораблей. Во-вторых, архипелаг достаточно далеко от наших баз. В общем, тот самый случай, когда сил противнику понадобится много, а выгоды в случае успеха не предвидится.

— Прошу прощения, господа, что вмешиваюсь, — заговорил своим бархатным голосом Горчаков. — Не будучи сведущ в делах военных, хочу заметить, что потеря Бомарзунда, буде таковая случится, окажет самое неблагоприятное влияние на наше международное положение. Дело в том, что европейские обыватели не более моего разумеют в войне на море. Однако ж потеря крепости, в любом случае, поражение. К тому же, хотел бы напомнить, что волею покойного государя блаженной памяти Николая Павловича сии острова были отданы в удел его императорскому высочеству Константину Николаевичу! И удар по Бомарзунду — это в первую очередь удар по репутации князя Аландского. Если его величество позволит зачитать мне иностранную прессу…

С этими словами князь вытащил из бывшего при нем портфеля газету и процитировал:

— С потерей Аландского архипелага закатится звезда принца Константина!

— Что скажете, господа? — окинул взглядом собравшихся государь.

— Бомарзунд терять никак нельзя! — перебивая друг друга, загудели генералы. — Урон чести…

Что ж, их можно понять. За оборону островов отвечает флот, а стало быть, им лично ничего не угрожает. Адмиралы, напротив, предпочли помалкивать. Поскольку, с одной стороны, понимали справедливость моих доводов, а с другой… честь для них тоже не пустой звук.

— Да не выйдет у них ничего! — немного запальчиво заявил молчавший до сих пор великий князь Михаил. — Я был зимой в Бомарзунде и смею утверждать, что он превратился в неприступную крепость. Есть только один человек, способный ее захватить, но он, к счастью, воюет на нашей стороне!

С этими словами Мишка встал и немного картинно указал на меня, дескать, вот он новый Атилла, перед которым не устоит ни один противник!

— Скажу более, — продолжил брат. — Я готов лично возглавить гарнизон крепости и сражаться там до последней крайности.

А вот это, судя по всему, было экспромтом. Наш августейший брат прекрасно помнил, чем закончилась предыдущая поездка великих князей на войну, и не хотел терять еще одного брата.

— Ты мне нужен здесь! — решительно заявил он. — И вообще, не дело великим князьям саблей махать.

— А как же… — запнулся Мишка, явно подразумевая меня.

— Я сказал, нет! — отрезал император.

Я же задумался, а что, если в словах Горчакова есть смысл? С имеющимися силами англичанам нас не разгромить. Против одетых в гранит фортов деревянные корабли, что называется, не пляшут. И ланкастеры тут тоже не помогут. Пока не пришли броненосные батареи, союзники ничего не могут. Да и с их приходом тоже. Минные поля еще никто не отменил…

А вот провести демонстрацию, атаковав нахрен никому не нужную крепость, и объявить себя победителями, это уже план. Нет, все же сомнительно… Да и обставить такой результат противостояния как решительный успех и весомый аргумент в переговорах у союзников точно не выйдет.

Нельзя не признать, что назначение Лихачева командиром броненосца самым благоприятным образом сказалось на скорости достроечных работ и приведении корабля в боеготовое состояние. Мгновенно укомплектованный экипаж с энтузиазмом включился в работу, осваивая непривычную для них новую технику. Уже к середине апреля была практически полностью установлена артиллерия, проведены швартовые испытания машин, показавшие неплохие результаты.

Не обошлось, конечно, и без накладок. Часть орудий пришлось немного переставить по сравнению с первоначальным проектом, немало времени отняла подгонка ставень орудийных портов, исправление выявленных во время испытаний дефектов вентиляции, но тем не менее есть надежда, что к началу мая корабль будет введен в строй и, что называется, готов к походу и бою.

К счастью для нас, Дандас и сам не спешил лезть на рожон, предпочитая держать свои линейные корабли на траверзе Ледзунда, пока легкие силы вели разведку. Небольшие отряды вражеских корветов и шлюпов, а также одиночные корабли осторожно обследовали наши берега, стараясь без необходимости не вступать в бой.

К слову сказать, мой прошлый визит в Стокгольм не прошёл даром. Стоило британской эскадре появиться на Балтике, Оскар Бернадот разразился декретом, в котором в очередной раз подчеркнул свою приверженность к политике нейтралитета и запретил вход в шведские и норвежские порты всем воюющим державам.

Ходили слухи, что чрезвычайного посланника королевы Виктории при шведском дворе сэра Артура Меджниса при этом известии едва не хватил удар. Но как бы то ни было, англичанам пришлось утереться. К слову, Меджнис родом из Ирландии и двадцать лет назад служил секретарем дипломатической миссии в Петербурге. Отчего недурно говорит по-русски и даже состоял в приятельских отношениях с Пушкиным. Александр Сергеевич даже просил его стать секундантом во время несчастной дуэли на Черной речке, но тот отказался и даже пытался примирить их с Дантесом.

Но это все лирика, помогающая отвлечься, пока мы ожидаем, куда же враг нанесет свой первый удар. Во время прошлогодней кампании на Балтике и Черном море союзники не боялись идти на риск, атакуя своими линейными кораблями Кронштадт и Севастополь.

Надеюсь, потери, понесенные во время артиллерийской дуэли с береговыми батареями, а также печальная судьба «Хога» и «Агамемнона» излечили их от подобной самоуверенности. К тому же, как ни крути, имеющиеся на Балтике глубины далеко не везде позволяют подойти к берегу судам с большой осадкой. А поскольку дальность даже самых новейших пушек оставляет пока желать лучшего, необходимость противостояния гранитным бастионам Кронштадта и Свеаборга становится проблемой.

Так что до прибытия броненосных батарей вся тяжесть подобной работы ляжет на канонерки и мортирные суда. Но к счастью, английские пока еще не готовы, а что касается французов… Судя по сведениям, полученным от нашей разведки, а также многочисленных журналистов, так или иначе сотрудничающих с Трубниковым, «Девастасьоны» успешно прошли испытания и полностью укомплектованы, однако речь об их отправке на Балтику пока не идет.

Говорят, Наполеон до крайности озабочен проблемой проливов и собирается отправить своих бронированных монстров в Константинополь сдерживать наш Черноморский флот. Если так — исполать ему! Возможно, Морни удалось убедить своего единоутробного брата попытаться уклониться от новой авантюры. Хотя, вполне может статься, это всего лишь хитрость со стороны племянника великого корсиканца, на которые он, надо признать, большой мастак. Но в любом случае, пока их здесь нет.

— Господа, — обратился я к своим флагманам и командирам кораблей. — Мы долго готовились, и вот час настал. Коварный враг снова угрожает нашим берегам. И хотя нам неизвестно, куда он планирует нанести первый удар, мы не станем предоставлять ему право первого выстрела. А посему приказываю: разведке выяснить место стоянки вражеского флота, командирам и начальникам привести корабли и отряды в полную боевую готовность! С Богом!

[1] Реальное количество пушек на кораблях могло не совпадать.

Глава 3

План предстоящей операции был понятен. Выяснить точное место стоянки неприятельского флота и, воспользовавшись тем, что до наступления «белых ночей» еще далеко, атаковать вражеские корабли на якоре. В первую очередь, конечно, минами. Во время прошлой кампании подобные атаки были не редкостью, но все они происходили в непосредственной близости от наших баз. Главной причиной этому была совершенно недостаточная автономность основных носителей нового оружия – канонерок «шанцевского типа».

Однако результаты недавней стычки «Баяна» с английской эскадрой на рейде Нового Орлеана показали, что подобную атаку могут с успехом проводить и более крупные корабли. В том числе обладавшие значительной дальностью плавания корветы и шлюпы, которые имелись у нас в достаточном количестве.

Найти вражескую эскадру оказалось не так уж просто. Дандас, как и ожидалось, старался держаться подальше от наших баз и часто менял место дислокации. По донесениям рыбаков, его чаще всего видели у Ледзунда, однако посланные на разведку суда либо возвращались ни с чем, либо не возвращались вовсе.

При этом британские легкие силы действовали достаточно активно. Сначала вновь организованная «Летучая эскадра» под началом только что произведенного в контр-адмиралы Джеймса Хоупа наведалась к Або. Однако, помня, чем кончился прошлогодний визит Пламриджа, заходить на рейд не стали, ограничившись захватом замешкавшейся рыбацкой лайбы и перестрелкой с вышедшими им на встречу канонерками.

Причем сначала англичане сделали вид, что испугались противника, и начали отходить в море. Впрочем, командовавший отрядом капитан второго ранга Похвистнев не повелся на их уловку и не стал преследовать вражеские шлюпы. Тогда Хоуп резко переменил свое поведение и решительно пошел на сближение с маленькими русскими кораблями, вынудив их отступить под защиту береговых батарей.

Однако, как только вокруг него стали подниматься всплески от падения тяжелых ядер, тут же вышел из-под обстрела. Определив дальность русских 24-фунтовок, хитроумный англичанин встал вне досягаемости наших пушек и открыл огонь из имеющихся у него нарезных орудий. В результате чего выяснилось две вещи. Первая заключалась в том, что «ланкастеры» значительно превосходили по дальности нашу устаревшую гладкоствольную артиллерию. Вторая, что при всех своих «замечательных» качествах британские пушки обладали совершенно никакой кучностью, в результате чего могли попасть в цель на большой дистанции только случайно.

В общем, можно сказать, что перестрелка свелась в ничью. Наши пушки не смогли нанести урон вражеским кораблям, однако и сами тоже практически не пострадали. Потери составили двух легкораненых, да еще одна перепуганная канонадой беременная женщина раньше времени разрешилась от бремени. А загоревшийся от удачного попадания бомбы склад на поверку оказался давно заброшенным сараем, в котором хранили всякий хлам. Что, впрочем, совершенно не помешало нашим противникам раструбить на весь свет о «выдающейся победе»…

Буквально на следующий день о наглости англичан стало известно в Бомарзунде. Комендант крепости — генерал-майор барон Евстафий Евстафьевич фон Котен — отнесся к данной новости немного философски. Дескать, на войне бывает всякое, случается, мы их, а иной раз и наоборот.

В принципе, прославившегося во время прошлогодних боев генерала можно было понять. Силы под рукой у него были сравнительно небольшие, а вот забот много. И главной из них был подъем со дна Луампарского озера затопленных там кораблей из объединенной эскадры адмиралов Нейпира и Бараге-де-Илье. Несмотря на то, что самый ценный трофей — винтовой блокшип «Аякс», выгоревший почти до ватерлинии, вытянули со дна еще осенью и даже успели перетащить в Кронштадт, под водой осталось еще множество ценностей, которые следовало поднять и отправить в Россию для дальнейшего использования.

Зато командовавший сводным отрядом канонерских лодок капитан второго ранга барон Александр Александрович де Ридель воспринял вражескую вылазку как личное оскорбление (для понимания, фамилия и приставка де перед ней не должны вводить читателей в заблуждение, барон происходил из смоленских дворян, в связи с чем являлся православным христианином и безусловно русским душой и телом). В прошлом году бравому гвардейцу не удалось принять участия в серьезных схватках. При том, что очень многие офицеры Гвардейского экипажа, включая и самого адмирала Мофета, ушли к Аландам вместе с генерал-адмиралом и получили много возможностей отличиться. Между тем парусный линкор «Лефорт», командовать которым его назначили весной 1854, и чему он поначалу был бесконечно рад, большую часть кампании, к немалому огорчению барона, простоял на рейде Кронштадта в ожидании прорыва вражеской эскадры, которого так и не случилось.

Предпринятая им попытка перевестись на новейшие паровые корабли так же не увенчалась успехом. Совершенно переменившийся в последний год великий князь Константин почему-то стал отдавать предпочтение каким-то безродным служакам, совершенно забыв при этом старых друзей. И только когда его императорское высочество отправился в Крым, де Риделю после многократных рапортов, поданных через своего начальника адмирала Мофета, удалось добиться назначения, вполне отвечавшего его знатному происхождению и заслугам перед государем и отечеством.

Так под его командованием оказался довольно сильный отряд из шести канонерских лодок «константиновского типа» и восьми «шанцевок», а также служивший им базой колесный пароход «Грета» лейтенанта де Ливрона. Да, да, тот самый уже легендарный кораблик, памятный еще по зимней экспедиции в Пруссию и затем по беспримерной смелости минным атакам. На счету этого маломерки фрегат «Эвриалис» и линейный корабль «Кресси». Сидеть без дела, обладая такими силами, казалось ему неприличным, и бравый офицер отправился к непосредственному начальству.

— Экую ты задачку задал мне, Александр Александрович, — вздохнул выслушавший его резоны фон Котен. — То, что неприятель свободно по нашим водам шастает, это, конечно, не дело! Да только в наших ли силах ему в том помешать?

— Отчего же нет, ваше превосходительство? — сохраняя вежливость, отвечал ему барон де Ридель. — Кораблей под моим началом довольно.

— Так да не так! — возразил генерал. — Во-первых, одним водолазам без твоих морячков не справиться. Эвон сколько добра еще на дне лежит, нас дожидаючись. А во-вторых, поднять его мало, надобно, как говорит его императорское высочество, на «Большую землю» отправить. А кто этим займется? Кроме тебя и твоих молодцов-то и не кому!

— Для начала, любезнейший Евстафий Евстафьевич, скажу вам, что отправлять грузы в сложившейся обстановке у нас и не выйдет. Морем до Кронштадта не дойти, британцы перехватят, а в Або они также бесполезны, как и здесь. Более того, если позволите высказать свое мнение, я бы на вашем месте все эти работы временно прекратил. Сами посудите, когда противник сам к нам наведается, чего исключать никак невозможно, не лучше ль этим трофеям оставаться на дне?

— Вот незадача, — даже крякнул от огорчения генерал, которого, по всей видимости, подобные мысли пока еще не посещали. — Коли так, то и впрямь…

— Но, если мы произведем вылазку, англичане будут знать, что мы в своих силах уверены, и после того к нам не сунутся!

— Сладишь с неприятелем-то? — с надеждой в голосе спросил комендант.

— Непременно! — твердо пообещал ему де Ридель, мысленно примеряя адмиральские эполеты.

Помог делу случай. Очередные вернувшиеся с промысла рыбаки рассказали, будто видели вражескую эскадру стоящей на якоре у Ледзунда. Надо сказать, что здешние шведы, составлявшие большую часть населения архипелага, в последний год значительно переменились в своем отношении к русским. Грабительские набеги союзников на финские берега, а также наглое поведение англичан вызвали законное возмущение местных жителей.

Ходили даже слухи, что британцы конфискуют у рыбаков и торговцев их суда, а если владельцы пытаются сопротивляться, без всяких сантиментов действуют силой. Так это или нет, никто доподлинно не знал, но некоторое количество без вести пропавших намекало, что дыма без огня не бывает.

Расстояние от Лумпар-фиорда до Ледзунда всего двенадцать морских миль, лишенные артиллерии канонерские лодки вполне могли за ночь наведаться к нему, успев к утру вернуться под защиту родных берегов.

Всего для атаки было выделено шесть лодок, разделенных на два отряда. Оставшиеся две «шанцевки» имели какие-то мелкие неисправности, так что де Ридель решил не рисковать и оставить их на базе.

Уже темнело, когда «будущий адмирал» лично вывел свои утлые корабли в море и направился к Зюйду. При всех своих недостатках бравый гвардеец не был трусом и всей душой рвался в бой. Где-то там, за пеленой ночи его ждала судьба. Громкая слова или героическая гибель, все равно…

Увы, как часто бывает в таких случаях, сразу после выхода начались неприятности. Сначала на шедшей концевой канонерке «Проказник» упало давление в котле, и командовавший ею лейтенант Сухопрудский решил, что в его положении лучше вернуться. Затем еще две лодки, командирами которых оказались недавно назначенные молодые и неопытные офицеры, ухитрились отстать в темноте и вместо Ледзунда вышли немного восточнее, только с рассветом разобравшись, что их вынесло на другую сторону пролива, к островку Соммару.

В итоге к застывшей в ночи вражеской эскадре вышло всего три импровизированные миноноски. Несмотря на потерю товарищей, настроение экипажей было приподнятым. Предстоящее дело — ночная атака шестовыми минами — знакомым, а враг привычным. Побили в прошлый раз, небось, побьем и сегодня! — рассуждали занявшие свои места матросы. А что не всем суждено вернуться из боя… значит, планида такая, дело служивое!

Несмотря на то, что британцы не ждали нападения, кое-чему предыдущие поражения их все же научили. Вокруг эскадры ходили дозоры, а на самих кораблях дежурили усиленные вахты. И все же маленьким канонеркам удалось подойти к вражеским кораблям и…

— Что вы там возитесь! — прошипел управлявшим шестом матросам офицер.

— Сей секунд, вашскобродь, — чертыхаясь, ответил унтер. — Застряла треклятая…

— Да это же лайбы рыбацкие! — ахнул кто-то из моряков, разглядев в темноте, что борт вражеского линкора окружают конфискованные у местных мелкие суда, в снастях которых запуталась сейчас русская мина.

Между тем, вахтенные на неприятельском корабле заметили, что возле их борта творится что-то неладное и подняли тревогу. Запели горны и боцманские дудки, загремели барабаны и матросские ботинки по палубе, а еще через полминуты начали открываться орудийные порты.

— Бросьте его к черту! — распорядился де Ридель и, убедившись, что его приказ выполнен, замкнул рубильник.

Раздавшийся взрыв был так силен, что буквально разорвал несчастный рыбацкий баркас, оглушив заодно всех, кому «посчастливилось» оказаться рядом. Но вражеский линкор, а точнее двухдечный винтовой блокшип «Пембрук», остался невредим, а большего от импровизированной защиты и не требовалось.

— Уходим! — скомандовал барон, но было поздно.

Их уже обнаружили, но что еще хуже, на винты канонерки намоталась какая-то дрянь, после чего их маленький корабль оказался обездвижен. Уже потом выяснилось, что заграждение не ограничивалось только лайбами. В дело пошли и рыбацкие сети, поставленные рядом, в одну из которых угодил «Забияка» лейтенанта Хоменко.

Угодившая в западню миноноска была совершенно беззащитна и могла быть легко захвачена, но оказавшиеся у пушек английские канониры как будто сошли с ума. Напрасно офицеры оттаскивали их от пушек, не жалея при этом ни ругани, ни ударов кулаком, ни угроз выпороть. Когда огонь все же стих, на взбаламученных доброй полусотней ядер и бомб волнах качались лишь немногочисленные обломки.

Другим русским канонеркам повезло немного больше. Мина подчиненных лейтенанта Эйлера также подорвала только рыбацкий баркас, но сумела при этом избежать знакомства с сетями, а быть может, их там не было вовсе. Во всяком случае, им удалось отойти в сторону, после чего попытались скрыться в темноте. Поначалу им это почти удалось, но потом их заметили на одном из дозорных шлюпов и бросились в погоню.

Третий же участник атаки — «Коршун» лейтенанта Савича — немного замешкался и после того, как поднялась стрельба, понял, что атака провалилась, сразу же отвернул и… застопорил ход. Благодаря этой уловке прошедший мимо фрегат его не заметил. После чего «Коршун» смог уйти. Вернулся он, правда, только на следующую ночь, когда уже все считали его погибшим.

Уже светало, когда… возвращавшуюся на Аланды канонерку наконец-таки нагнал «Розамунд». Для не слишком скоростного колесного шлюпа это был почти подвиг, но тем не менее время шло, а расстояние между беглецом и преследователем понемногу сокращалось. Англичане уже несколько раз пытались покончить с затянувшейся погоней, стреляя из погонного орудия, но пока что не преуспели.

Лишенный артиллерии русский корабль не мог сопротивляться, но зато довольно-таки успешно маневрировал, не давая вражеским канонирам пристреляться. И, тем не менее, финал становился все ближе. Весь прошлый год Фортуна неизменно благоволила русским морякам, позволяя одерживать верх в самых безнадежных и отчаянных схватках, но сегодня капризная девка переметнулась на другую сторону, и пришло время платить по счетам.

Лейтенант Эйлер уже подумывал, как вернее утопить свой гвардейский «Дождь», чтобы его не успел захватить противник, как вдруг перед носом «Розамунда» один за другим поднялись четыре всплеска. Оказалось, что командиры «константиновок» решили выйти навстречу своим товарищам и не прогадали. К встрече с таким противником капитан британского шлюпа оказался не готов и тут же приказал разворачиваться.

В общем, первый настоящий бой в этой кампании остался за британцами. Мы не смогли повредить ни одного корабля противника, потеряв одну из канонерок вместе со всем экипажем и находившимся на ней командиром отряда. Избежать гибели удалось лишь командиру лодки — лейтенанту Хоменко и трем его матросам, выловленным англичанами после окончания боя из воды и попавшим в плен.

Но на этом наши неприятности не окончились. Буквально через пару дней «Летучая эскадра» Хоупа отметилась на противоположном берегу Балтийского моря. Первой под раздачу попала Либава [1], в которой британцы захватили несколько мелких судов и подожгли склады. Затем пришел черед древней Виндавы. [2] Потом их шлюпы прошли до мыса Колка и углубились внутрь залива, после чего оказались перед Ригой.

Всего под началом Хоупа имелось два винтовых линейных корабля «Виктор Эммануил» и «Маджестик», три фрегата «Империус», «Горацио» и «Амфион», три корвета «Тартар», «Коссак» и «Пилад», двенадцать канонерских лодок, а еще несколько шлюпов крейсировали в это время вдоль Рижского залива, разоряя рыбацкие деревушки и мызы местных баронов. Судя по всему, на сей раз «просвещенные мореплаватели» решили не обращать внимание на обычаи войны и громили все, до чего могли дотянуться.

Рига в этом смысле представляла собой достаточно лакомый кусок. Единственной ее защитой с моря был древний ливонский замок Динамюнде. Несмотря на то, что его несколько раз модернизировали, к середине XIX века крепость безнадежно устарела. Более или менее боеспособным оставался построенный чуть менее века назад форт Комета, но стоявшие на нем старые пушки малого калибра не могли противостоять подошедшей с моря эскадре.

И тогда на помощь артиллеристам береговых батарей и поднятым по тревоге ополченцам пришло находившееся в рижском порту соединение из восьми канонерских лодок под командованием капитан-лейтенанта Бухвостова. Увидев приближающиеся к устью Западной Двины вражеские корабли, опытный, отслуживший на флоте почти три десятка лет офицер ничуть не растерялся. И когда англичане начали обстрел форта, он без колебаний привел свой маленький отряд в боевую готовность и отдал приказ выдвигаться вперед.

Восемь маленьких канонерок против двух линейных кораблей — это даже не Давид против Голиафа и не триста спартанцев в узком проходе Фермопил. Конечно, окажись на их месте оснащенные бронированным бруствером «константиновки», английской эскадре могло бы не поздоровиться. Но в наличии были только «шанцевки». 24 пушки на небольших и неустойчивых судах против более чем семидесяти в бортовом залпе у мощных линкоров. И, тем не менее, они вступили в бой.

При виде канонерских лодок Хоуп приказал приданным ему линейным кораблям развернуться к ним бортом и встать на шпринги, что и было немедленно выполнено. Несмотря на и без того подавляющее преимущество британского флота, адмирал предпочитал действовать наверняка. Как только дистанция сократилась до пяти кабельтовых, загрохотали пушки с обоих дек «Виктора Эммануила», после чего к ним присоединился «Маджестик». Еще через минуту им ответили русские.

Со стороны могло показаться, что результаты сегодняшнего противостояния предрешены заранее, уж больно несопоставимые силы были у противоборствующих сторон. И, тем не менее, бой получился тяжелым. Благодаря небольшим размерам и прекрасной маневренности русские канонерки оказались довольно-таки неудобными мишенями. Напрасно мощная артиллерия посылала по ним залп за залпом. Маленькие кораблики то и дело скрывались среди поднимаемых вокруг них всплесков, но пока оставались невредимыми.

А вот ответный огонь оказался на удивление точным. Не прошло и четверти часа, как одна из удачно выпущенных канонеркой «Толчея» лейтенанта Киткина бомб разорвалась на батарейной палубе «Маджестика», заставив его на время замолчать. При виде этого русские моряки начали кричать ура и усилили огонь. Вскоре еще одно попадание превратило в щепки фальшборт на «Викторе Эммануиле», изранив обломками около дюжины матросов. Казалось, еще немного, и англичанам ничего не останется, как выйти из боя…

Очередной залп, выпущенный названным в честь сардинского короля линкором, будто метлой прошелся по русским канонеркам. На геройской «Толчее» оказалась сбита мачта, на «Осе» мичмана Старкова разбило румпель, но больше всего не повезло «Ухарю», которым за недостатком строевых офицеров командовал прапорщик по адмиралтейству Юзефович.

Тяжелая 68-фунтовая бомба угодила ему в борт ниже ватерлинии, проделав изрядную пробоину, в которую тут же хлынула вода. Если бы вслед за этим последовал взрыв, участь корабля оказалась решена. Но к счастью, при контакте с водой фитиль затух, отчего немедленной гибели не случилось. Однако положение оставалось тяжелым. Видя, что вода прибывает, механик канонерки машинный квартирмейстер Анишка поспешил стравить пар.

Взрыва котлов удалось избежать, но канонерка осталась без хода. Несмотря на заведенный пластырь и непрерывную откачку воды, она все равно продолжала быстро прибывать. Тогда к «Ухарю» на помощь подошел сам Бухвостов, державший флаг на «Молнии» лейтенанта Можайского. Ему хватило одного взгляда, чтобы разобраться в обстановке и отдать приказ. «Молния» взяла пострадавший корабль на буксир и повела к ближайшей отмели. В результате канонерку удалось спасти, но русская линия на некоторое время лишилась разом двух единиц из восьми. «Оса», хотя и потеряла возможность маневрировать, продолжала вести огонь.

Между тем, на «Маджестике» исправили повреждения, и линкор снова присоединился к канонаде. Не выдержав огня, русские отступили, но, к удивлению их команд, британцы не последовали за ними. Задробившие стрельбу линкоры продолжали стоять на месте. Лишь спустя полчаса после окончания боя на воду были спущены шлюпки, направившиеся к устью Западной Двины, экипажи которых принялись делать замеры.

— Что это они? — удивленно поинтересовался Можайский у командира отряда.

— Мин боятся, сукины дети, — хмыкнул капитан-лейтенант.

— Но ведь там нет мин?

— А вот про сие им неведомо! — усмехнулся Бухвостов.

— Так может, атакуем, пока не выяснили?

— Нет, — покачал головой тот. — Сегодня мы и так сделали более возможного. Не стоит искушать судьбу.

— Но что же делать?

— Порт почти в пятнадцати верстах верх по реке. Туда линейные корабли не пойдут, осадка не позволит. Значит, пустят вперед канонерки, а вот с ними мы сможем предметно потолковать. На равных! Надобно только матросами с «Осы» и «Ухаря» восполнить потери остальных экипажей.

— Может, их еще возможно починить?

— Возможно, только времени нам противник всего скорее не даст.

[1] Либава — ныне Лиепая

[2] Виндава — ныне Вентспилс

Глава 4

Первые надежные известия о местоположении вражеской эскадры застали меня вдали от дома. Собственно говоря, я в последнее время практически перестал появляться у себя в Мраморном дворце, не говоря уж о летней резиденции в Стрельне. И даже для доклада брату-императору, чтобы не терять время, частенько отправлял кого-нибудь из штабных. Подготовка кораблей к предстоящим боям требовала неусыпного внимания и жесточайшего контроля. Мое утро частенько начиналось в мастерских, день проходил в арсенале или на кораблях, а заканчивалось все поздней ночью на нескончаемых совещаниях, на которых мы пытались свести концы с концами.

Ну и, конечно же, бесконечные разъезды между Кронштадтом, Выборгом, Свеаборгом и разными заводами. Как белка в колесе, ей-богу. Единственным утешением могло служить то, что дело все-таки двигалось. «Не тронь меня» оказался практически закончен. Вступление в строй «Первенца» задерживал лишь недостаток нарезных орудий. И тут курировавшему достройку обоих броненосцев Лихачеву удалось меня удивить.

— Константин Николаевич, а давайте поставим на «Первенца» обычные пушки Баумгарта?

— Что, прости?

— Я говорю, что у нас довольно много 60 и 68-фунтовых пушек на корабельных станках. Отчего бы не поставить их на батарейной палубе броненосца?

— И как прикажешь воевать с «Этнами» да «Девастасьонами»? — внутренне закипая, поинтересовался я у одного из ближайших соратников.

— Так ведь нет покуда на Балтике ни тех, ни других, — с простодушной усмешкой парировал тот. — А деревянным кораблям и обычных пушек за глаза!

— А ведь верно, — удивился я, что такая простая мысль не пришла мне в голову самому.

— Вам, Иван Федорович, легко толковать, — почтительно возразил только что вступивший в должность командир «Первенца» капитан второго ранга Голенко. — У вас все орудия новейшие, а мне, если броненосные батареи все же пожалуют, хоть на таран иди…

— Вам разве привыкать? — ухмыльнулся в густые бакенбарды Лихачев, намекая на героическое прошлое своего подчиненного.

Ведь это был тот самый Голенко, бестрепетной рукой направивший свой брандер на флагман французов «Вилль де Пари» вместе с адмиралом Гамеленом и гостившим у него маршалом Сент-Арно в первом бою у Евпатории. Чудом спасшийся тогда офицер лишь с помощью не бросивших его матросов смог добраться до берега и после почти недельных блужданий выйти к своим.

Так что, когда второму броненосцу потребовался командир, я ни минуты не сомневался. А что? Опыта ему не занимать, храбрости тоже, с матросами опять же ладить умеет, что, в общем, случается не так уж часто…

— Тише! — без церемоний прервал я их пикировку. — Вражеские батареи придут не раньше середины лета, а скорее всего ближе к осени. До той поры пушки всяко будут, или я с наших производственников по три шкуры с живых сниму! Решено, погонное и ретирадное орудия будут нарезными, остальные гладкостенные, а там видно будет. Как говорят в народе, дорого яичко к Христову дню. Сиречь лучше плохой броненосец сегодня, чем великолепный после войны.

— Ну, это вы, ваше императорское высочество, зря! — заступился за свой корабль Лихачев. — Наша «Монстра» хоть и неказиста, а в бою себя еще покажет!

— Как ты сказал? — удивился я.

— Неужели не слышали, как его матросы называют? — хитро улыбнулся капитан первого ранга.

— Признаться, нет. Или просто не помню… Не до того в последнее время.

— Кстати, свободных нарезных пушек у нас теперь пять. Два на полигоне, два на «Первенце» и еще одно в запасе. Не прикажете ли отправить их на береговые батареи?

— Еще чего! Новую пушку поставить на «Полкан», в бою всяко пригодится.

Можно было, конечно, установить ее на какой-нибудь винтовой линкор, но сейчас мои главные силы, включавшие все шесть линейных кораблей, три самых крупных винтовых фрегата и все двенадцать мореходных канонерок, стояли в Гельсингфорсе. Причиной тому была слабая надежда, что Дандас решится разделить свои силы, и тогда его можно будет бить по частям. Сначала под покровом темноты ударить минами, а с рассветом добить уцелевших.

Пришедшие поначалу известия вроде бы обнадеживали. Англичане, как и в прошлую кампанию, выделили отдельный «Летучий отряд», предназначенный для рейдов на наше побережье, и отправили его к Або. На рейд тот, конечно, не полез, но с береговыми батареями (большинство пушек, которые были сняты с погибших в минувшем году кораблей союзников) и отрядом береговой обороны переведался.

Первый блин у них, конечно, вышел так себе, но англичане ребята упорные, а незащищенных мест на нашем побережье хватает. Так что в самом скором времени последуют еще нападения. Знать бы еще куда? В общем, не выдержав ожидания, я, недолго думая, поднял свой флаг на императорской яхте «Александрия» и направился поближе к местам предстоящих событий — в Гельсингфорс!

Обладавший прекрасным ходом и просто феноменальной маневренностью маленький колесный пароход подходил для такого перехода как нельзя лучше.

— Его величество запретил вам выходить в море без его на то дозволения, — робко возразил случившийся рядом командир Гвардейского флотского экипажа Аркас.

— Скажешь тоже, Николай Андреевич, — ухмыльнулся я. — Ну какое из Маркизовой лужи море?

Понять беспокойство капитана первого ранга было несложно. Августейший брат, беспокоясь о моей безопасности, и впрямь выразил желание, чтобы его неугомонный брат не лез в пекло, а сидел, как полагается большому начальнику, на берегу и раздавал ценные указания. Я, разумеется, исполнять высочайшее повеление даже не подумал. А быть крайним потомку греческих корсаров совсем не хотелось.

— Позвольте сопровождать ваше высочество, — неожиданно выпалил он.

— Отчего ж нет. Изволь, коль имеешь желание.

Переход не занял много времени, и уже к следующему утру перед нами предстал Свеаборг — мощная крепость, прикрывающая подходы к столице Великого княжества Финляндского. Часть кораблей нашей эскадры, в основном канонерские лодки, стояли в проходе между островами, издавна именуемыми местными жителями как Волчьи шхеры. Остальные вольготно расположились на рейде Гельсингфорса. Держу пари, что команды и господа-офицеры ежедневно в большом количестве сходят на берег, чтобы скрасить тяготы и лишения воинской службы.

Командовал соединением адмирал Мофет, поднявший свой флаг на новейшем «Орле». К нему «Александрия» и подошла. К счастью для себя, Самуил Иванович находился на корабле и потому смог торжественно встретить меня на палубе, перед выстроенным ради такого дела экипажем.

— Здорово, молодцы! — поприветствовал я их.

— Здравия желаем вашему императорскому высочеству! — дружно рявкнули мне в ответ моряки.

— Ты здоров ли? — негромко спросил я у адмирала. — А то вид у тебя больно смурной.

— Благодарю за заботу, Константин Николаевич, — тяжко вздохнул Мофет. — Со мной все благополучно, вот только…

— Говори уж, — нахмурился я, почуяв неладное, после чего адмирал вывалил на меня печальные новости о неудачной атаке на вражескую эскадру Аландского отряда канонерок.

Поначалу это известие вызвало у меня приступ ярости. Мало того, что де Ридель погиб сам и утащил за собой экипажи двух боевых кораблей (о том, что лейтенант Савич на «Коршуне» благополучно вернулся, мы тогда еще не знали). Так у него еще бардак в бригаде! Командиры плохо знают прилегающую акваторию и не умеют ходить по ночам, а механики довели машины и механизмы до того, что на трех из восьми кораблей в первом же походе случились неисправности. И что самое главное, раньше времени спугнули противника, который теперь точно будет настороже…

— Расслабились, вашу мать⁈ Королями моря себя почувствовали⁈ Ничего, я вас на истинный путь еще наставлю, я вам задницы-то поразвальцую, через три гробины, фараонов уд козе в трещину… — выдал я собственный вариант малого петровского загиба.

— Капитан второго ранга де Ридель погиб в бою, — осторожно заметил Мофет, — как и его подчиненные…

— Царство небесное новопреставленным воинам, — немного опомнившись, отозвался я, перестав богохульствовать.

— Это война, а на ней всякое случается.

— Тоже верно… ладно, ты распорядись, чтобы во всех флотских храмах заупокойную службу отслужили и что там еще полагается. Головнин пусть письма родным погибших господ офицеров составит, я подпишу. Хотя почему только офицеров? Матросы есть семейные?

— Простите, ваше императорское высочество, не осведомлен-с.

— Так узнай!

— Слушаюсь! — вытянулся адмирал, после чего осторожно поинтересовался, — а может отдать приказ, запрещающий подобные вылазки без прямого распоряжения начальства?

— Нет, Самуил Иванович, — через силу отказался я. — Сам, небось, знаешь, если эдакие циркуляры рассылать, кое-кто, не буду пальцем показывать, без высочайшего позволения из Петербурга даже из пушек по противнику палить не решится!

— Как будет угодно вашему высочеству.

— Послушай, это ведь тот де Ридель, что у тебя на «Лефорте» служил?

— Точно так-с! Как сын мне был…

— Сочувствую твоему горю. Но на будущее, все сведенья о местоположении вражеских сил первым делом ко мне! Чует мое сердце, набегом на Або дело не обойдется…

Весть о прибытии самого большого, за исключением разве самого государя-императора, начальника мгновенно разнеслась по городу и его окрестностям. Все находившиеся в увольнении моряки, от штаб-офицеров до последнего матроса бросились к стоящим у пристани шлюпкам и немедленно вернулись на свои корабли. Справедливости ради их оказалось не так уж много.

Я, между тем, покинул «Орла», перебравшись вместе с Аркасом на «Константина», где и поднял свой флаг. Меня, как и положено, разместили в адмиральском салоне, а для Николая Андреевича освободили какой-то закуток, лишь по недоразумению называвшийся отдельной каютой. Впрочем, он не жаловался.

Ближе к вечеру к борту линейного корабля подошла лодка со свежей почтой и приглашением от отцов города посетить устроенный в честь моего приезда торжественный ужин.

— Недосуг, — сухо ответил я выступившему в роли посланца поручику лейб-гвардии Финского стрелкового батальона и принялся читать корреспонденцию.

Через минуту я получил очередное подтверждение необходимости телеграфа. Благодаря этому поистине великому изобретению, я узнал, что еще вчера английские корабли напали на Виндаву, а сегодня утром их корабли видели движущимися к Рижскому заливу.

— А главные силы, стало быть, стоят у Ледзунда? — проговорил я вслух, забыв нас секунду, что не один.

— Полагаю, ждут прибытия эскадры адмирала Пэно, — подтвердил Аркас.

— Вот, значит, как…

— Ваше императорское высочество, — жалобно спросил все еще стоящий передо мной на вытяжку поручик. — Что мне передать его превосходительству?

— Скажи, как вернусь, непременно! — выразительно посмотрев на посланца, ответил я, после чего тот, видимо, сообразил, что зарвался и поспешил покинуть салон.

— Какие будут приказания? — спросил Аркас, как только тот вышел.

— Сейчас я напишу приказ Лихачеву. Отвезешь его в Кронштадт…

— Константин Николаевич, с этим делом сможет справиться любой офицер или даже нижний чин. Мне же позвольте остаться с вами.

— И почему же?

— Вы ведь намерены пойти в бой? Как по мне, проще стоять под вражеским огнем, нежели перед его императорском величеством и объяснять, отчего не сумел удержать вас!

— Что ж, как угодно! В таком случае будешь моим флаг-капитаном. Распорядись, чтобы на кораблях эскадры разводили пары и готовились к выходу.

— Вы намерены отправиться к Риге через Ирбенский пролив?

— Как догадался?

— Так через Моонзунд мы не пройдем. Осадка не позволит. Осмелюсь напомнить вашему высочеству, что британские силы намного превосходят наши и, если об этом походе узнает адмирал Дандас… Риск слишком велик!

— Хочешь вернуться в Кронштадт?

— Никак нет!

— Тогда делай, что велено!

Недавно отметивший свой 47 день рождения Джеймс Хоуп считался по меркам британского флота довольно-таки молодым адмиралом. Не случись эта несчастливая для Роял Нэви война, его производство задержалось бы как минимум еще на несколько лет. Но поскольку желающих поставить на кон свою карьеру оказалось немного, хитроумные лорды из адмиралтейства решили произвести в очередной чин перспективного капитана и посмотреть, что из этого получится.

Впрочем, сэр Джеймс не жаловался. Война — лучшее время для стремительной карьеры, и он не собирался упускать свой шанс. Единственное, что раздражало новоиспеченного младшего флагмана Балтийской эскадры, это граничащая с трусостью осторожность адмирала Дандаса. Тот ни в какую не хотел рисковать своими кораблями до подхода союзников и лишь с большим трудом согласился выделить для самостоятельных действий новый «Летучий отряд».

Ухватившись за эту возможность, Хоуп начал действовать со свойственной ему решительностью и изобретательностью. Набеги на мелкие городки или, скорее, села на Финском побережье, разумеется, не могли принести ему славы, но обогатили кое-каким опытом. Налет на Або, прямо скажем, не удался, но, если сравнивать с судьбой Пламриджа, все оказалось не так плохо. В конце концов, особых потерь у них не было, а на русском берегу реально что-то горело!

Теперь следовало перенести действия на южный берег Финского залива. Оставалось лишь определиться с целью. Атака на Ревель была признана бесперспективной еще в прошлом году, поскольку подходы к нему оказались мелководны и не позволяли свободно действовать крупным кораблям. А укрепления, своевременно возведенные командующим обороной генералом Бергом, как раз напротив, внушали нешуточное уважение.

Зато берега древней Лифляндии, судя по донесениям разведки, были защищены весьма слабо. А наличие нескольких вполне приличных портов обещало морякам флота её величества богатую добычу и славу.

Как ни странно, на сей раз Дандас, выслушав предложения командующего «Летучего отряда», поддержал младшего флагмана и даже выделил ему для рейда сразу два линейных корабля. Новейшего «Виктора-Эммануила» и «Маджестик», капитаном которого совсем недавно был сам Хоуп. Кроме них под командованием сэра Джеймса находилось два фрегата, четыре корвета и столько же приспособленных к действиям на мелководье колесных шлюпов, а также дюжина канонерских лодок, примерно равных русским по вооружению, но превосходивших по размерам, скорости и автономности.

Налет на Виндаву показал, что расчеты адмирала оказались верными. Не имеющий укреплений город сдался на милость победителя, а порт, склады и все находившиеся в гавани суда стали добычей британцев. После этого настал черед Риги. Правда, столица Лифляндской губернии сдаваться не собиралась, но это мистеру Хоупу было даже на руку. Что может быть лучше для карьеры, чем хорошая схватка, окончившаяся победой и принесшая достойную добычу?

Первый акт разыгравшейся в устье Западной Двины драмы прошел как по маслу. Несмотря на прекрасную стрельбу русских артиллеристов, канонерки противника понесли потери и были вынуждены спасаться бегством. После чего линкоры перенесли огонь на береговые укрепления и ближе к вечеру сумели покончить с фортом «Комета».

Тем временем, англичане спустили шлюпки и со свойственным этой нации усердием и обстоятельностью принялись за промеры глубин и поиски минных заграждений. Получившие, очевидно, значительные повреждения канонерские лодки русских не смели им мешать, и работа двигалась. Мин они, к своему удивлению, так и не обнаружили, зато смогли найти и обвеховать фарватер.

И тут произошел курьез, которому было суждено войти в историю и без того богатой на события Восточной войны. Экипаж одной из шлюпок настолько увлекся промерами, что приблизился берегу, где его заметил проезжавший мимо казачий разъезд. Увидев занимающихся своим делом англичан, бородатые донцы принялись на них ругаться и угрожать нагайками. Те, решив, что находятся в полной безопасности, начали над ними потешаться и кричать что-то обидное на своем языке, который никто из казаков, разумеется, не знал.

Сообразив, что их не понимают, один из английских матросов не нашел ничего лучшего, как спустить штаны вместе с исподним и повернуться задом к никак не ожидавшим подобного русским кавалеристам. В первый момент казаки растерялись, чем вызвали очередной приступ веселья у англичан, но потом…

Командовавший разъездом урядник Василий Коршунов решительно ударил по бокам своего коня каблуками и тот, недолго думая, сиганул в воду. Подчиненные, разумеется, последовали за ним, и тут выяснилось, что глубины здесь и впрямь невелики, а до британской лодки не так далеко, как казалось их экипажу. Не прошло и нескольких минут, как донцы достигли своих обидчиков и принялись лупцевать их нагайками.

Схватившиеся за весла матросы не имели возможности им ответить и безропотно принимали удары, стараясь как можно дальше отплыть от сумасшедших русских, что им, в конце концов, удалось. Как ни странно, никто во время этой схватки не погиб и даже не был сколько-нибудь серьезно ранен. Казаки после этого с чувством выполненного долга вернулись на берег, а отведавшие плетей англичане на свой корабль. [1]

Узнав об этом, император Александр долго смеялся и приказал произвести бравого урядника в вахмистры, пожаловав ему в награду десять рублей серебром, а его подчиненным по пять. А русские и европейские газеты долго злословили на счет привычных к побоям матросов Королевского флота. Сами же англичане категорически отрицали подлинность этих событий, обвинив РТА в создании небылиц, порочащих честь англичан вообще и моряков Роял Нэви в частности.

К сожалению, на этом поводы для смеха исчерпались. Покончив с промерами, британцы двинулись вверх по реке, рассчитывая в ближайшее время выйти к Риге. Впереди шли колесные шлюпы «Кентавр» и «Гейзер», за ними следовали канонерские лодки. Все это время за действиями противника мрачно наблюдал Бухвостов. Призрачная надежда, что встретившие сопротивление британцы откажутся от своих планов, таяла с каждой минутой.

— Вот сукины дети! — не выдержал он. — Как у себя по Темзе идут, чтоб им…

— Что будем делать? — вопросительно посмотрел на него Можайский.

— Драться! — отрезал капитан-лейтенант, после чего добавил сокрушенным голосом. — Напрасно я, старый дурак, отряд против линкоров вывел. Нам с ними все одно не сладить, так ведь и им на реку хода нет. А вот с этими лоханками ничего, можно и пободаться!

— Вы, Павел Васильевич, все сделали правильно! — почтительно возразил ему подчиненный. — Для меня была честь служить с вами.

— Но-но! — вскинулся успевший поседеть на службе капитан-лейтенант. — Отставить панихиду, мы еще повоюем… Полный вперед!

Атака на расслабившегося было противника вышла стремительной. Вылетевшие из-за речного поворота канонерки слаженно развернулись, чтобы ввести в дело всю свою артиллерию, и обрушили на врага целый град 68 и 36-фунтовых бомб.

Нельзя сказать, чтобы англичане были застигнуты врасплох, но все же восемнадцать крупнокалиберных стволов для двух небольших шлюпов, вооруженных каждый лишь шестью небольшими пушками, оказалось многовато. Тем более, что русские канониры снова подтвердили свою высокую выучку, сходу разбив одно из колес «Кентавра» и сбив мачту на «Гейзере».

В какой-то момент показалось даже, что победа останется за подчиненными Бухвостова, но в дело вступили английские «ганшипы». Обогнув своих старших товарищей, они вышли вперед и решительно вступили в бой. Расстояние к тому времени сократилось буквально до трех-четырех сотен саженей, а потому практически каждый выстрел попадал в цель.

Первым досталось флагманской «Молнии». Удачно выпущенная бомба разбила носовое орудие, снеся за борт добрую половину его расчета. Следующим под раздачу попал «Порыв», запаривший после нескольких попаданий, после чего его командир, лейтенант Коростовец 2-й, поспешил приткнуть свой корабль к берегу.

Впрочем, ответ русской артиллерии не заставил себя ждать. 68-фунтовая бомба проломила борт «Пелтера» и разорвалась в машинном отделении, разом лишив канонерку хода и угробив большую часть машинной команды. Еще одна, калибром поменьше, унесла жизни командовавшего кораблем лейтенанта Генри Раунда и всех, кто находился с ним рядом.

Идущему за ним следом «Руби» лейтенанта Генри Хейла не повезло еще больше. Очередное попадание пришлось в пороховой погреб, после чего британец взлетел на воздух, разом отбив желание у своих товарищей лезть на рожон. После чего англичане сочли за благо немного отступить, чтобы привести пострадавшие корабли в порядок и перегруппироваться.

— Что же, добыча оказалась зубастой, — нахмурился внимательно наблюдавший за боем Хоуп. — В любом случае, это ее не спасет. Русские уже потеряли добрую половину своих судов, а на остальных наверняка имеются потери. Еще одно усилие, и Рига сама скатится ему в руки, как перезревший плод с ветки. Нужно лишь немного поднажать…

[1] Как ни странно, но случай подлинный, произошедший во время появления Английской эскадры в устье Западной Двины. Вымышленной является только фамилия урядника.

Глава 5

Моонзунд — кто из любителей военно-морской истории в нашей стране не слышал это название? Благодаря бойкому перу Валентина Пикуля эта история стала известна многим. Мелководный пролив не позволял пройти в Рижский залив новейшим российским дредноутам, так что оборонять его пришлось безнадежно устаревшей к тому времени «Славе» и эсминцам с канонерскими лодками. А когда немцы все-таки прорвались, получивший повреждения броненосец не смог вернуться назад, и его пришлось затопить.

Нынешняя ситуация в чем-то похожа. Мои линейные корабли не могут пройти Моонзундом, и потому я вынужден обойти архипелаг с Северо-Запада. Однако если об этом маневре узнает Дандас, наша эскадра окажется в западне. Ибо у него двенадцать линкоров против моих шести. И, тем не менее, я решил рискнуть.

Решение было принято мною единолично, без всяких совещаний, на которых Мофет и другие адмиралы наверняка попытались бы меня отговорить от подобного «безрассудства». Но тем и хорошо положение великого князя, что принятые им решения мог оспорить только один человек — царь! Но его-то здесь и не было…

Сам переход прошел довольно буднично. Наша небольшая эскадра пересекла море, после чего мы разделились. Мореходные канонерки и колесные пароходы отправились мелководным проливом, а мы на парусах обошли острова Даго и Эзель [1], пока не достигли Ирбенского пролива. На первый взгляд все шло благополучно — Дандас нас не заметил. Во всяком случае, хотелось на это надеяться.

Зато встретили Хоупа… Увы, но спасти Ригу нам не удалось. Несмотря на отчаянное сопротивление защитников, британцам все-таки удалось прорваться. Форт Комета разрушен, а порт вместе с находящимися там кораблями захвачен. Правда, в сам город противника не пустили. Спешно стянутые к столице Лифляндии со всех сторон полки 2-й Гренадерской дивизии генерала Жеркова заняли оборону и категорически не желали уступать наглым захватчикам.

Выделенных же английским адмиралом сил из морских пехотинцев и абордажных команд кораблей, общей численностью примерно в тысячу штыков, для полноценной десантной операции и сражения с русской пехотой было явно недостаточно. Поэтому он решил ограничиться уничтожением порта и захватом всего, до чего англичане смогли дотянуться.

Впрочем, обо всем этом мы узнали уже после сражения. А пока перед нами оказался довольно большой караван из английских военных кораблей и захваченных в Риге трофеев. Своих в этих водах у нас не было, потому я приказал спешно готовиться к бою: убрать лишние паруса, развести пары, опустить в воду винты, зарядить пушки и окатить палубу забортной водой.

А вот для наших британских друзей встреча с моей эскадрой, судя по всему, оказалась неприятным сюрпризом. Тем не менее, он решил драться, очевидно, надеясь на помощь Дандаса.

Всего под флагом Джеймса Хоупа в настоящий момент находились два линейных корабля, три фрегата и еще почти два десятка кораблей рангом поменьше от канонерок до шлюпов. Плюс практически такое же количество захваченных в Риге судов, которые английскому адмиралу совсем не хотелось терять.

Построив свои главные силы в линию, он решительно пошел на сближение, судя по всему, решив связать нас боем и дать возможность уйти своим более легким товарищам с добычей. Что ж, в чем в чем, а в храбрости нашим противникам не откажешь. Вот только в мои планы это не входит…

— Просигналить Таубе, чтобы вышел из строя и атаковал вражеские легкие силы и транспорты! — приказал я.

Капитан второго ранга барон Василий Федорович Таубе был давним знакомым Кости. Лет десять назад тогда еще совсем юный великий князь проходил практику на люгере «Ораниенбаум», которым командовал имевший в ту пору чин лейтенанта Таубе.

С тех пор барон успел побывать на Каспии, затем вернулся на Балтику, где служил на пароходах. Потом была командировка в Англию и заказ механизмов строящегося в Архангельске первого нашего винтового фрегата «Полкан», который он перед самым началом войны благополучно привел в Кронштадт.

В общем, Василий Федорович небезосновательно считался сведущим в технических новинках офицером, которому можно доверить самостоятельное командование.

— Может, не стоит ослаблять линию? — осторожно поинтересовался Аркас.

— Вздор! — поморщился я. — Наша главная задача лишить противника легких сил. Линкоров у него и без этих двух довольно, а вот если шлюпы с канонерками потопить, придется англичанам опять не солоно хлебавши возвращаться!

— Так-то оно так, — покачал головой флаг-капитан, но возражать больше не посмел.

Вскоре мы сблизились с противником на дистанцию выстрела.

— Открыть огонь! — велел я командиру «Константина» Беренсу.

Вот еще одна загадка. Командир моего флагмана — Евгений Андреевич Беренс — полный тезка будущего штурмана «Варяга» во время боя в Чемульпо, а также командующего РККФ. Кто знает, не родственники ли они? [2]

Индивидуально 91-пушечный «Виктор-Эммануил» был сильнее любого из моих линейных кораблей, включая, разумеется, и флагманского 74-пушечного «Константина». Но нас было больше, к тому же минувшей зимой практически все наши винтовые линкоры прошли небольшое перевооружение.

Так, на нижней палубе «Константина» вместо прежнего набора из 68 и 36-фунтовых орудий теперь стояла батарея 60-фунтовок Баумгарта. Сходным образом были модернизированы и другие корабли, кроме разве что «Блейнхема», попавшего к нам с прекрасным набором мощных английских пушек, с энтузиазмом паливших сейчас по своим бывшим хозяевам.

Сближаясь на контркурсах, мы быстро миновали корабль, названный в честь короля Сардинии, едва успев обменяться с ним парой залпов. И мы, и англичане добились некоторого количества попаданий, не нанесших, впрочем, решительных повреждений ни той, ни другой стороне. Следующим во вражеском строю оказался «Маджестик».

Формально он был вооружен 80 орудиями, но большинство из них оказались 32-фунтовыми, поэтому мы смело сблизились с ним на минимальную дистанцию, обрушив на вражеский корабль целый град из ядер и бомб. Шум от беспрерывного грохота нескольких сотен орудий стоял такой, что проку раздавать приказы стало ровно ноль целых хрен десятых. Где-то совсем рядом, в тесноте орудийных палуб сновали перепачканные пороховой копотью полуголые люди. Одни целились, другие заряжали, третьи подносили боеприпасы, которых для вошедших во вкус чугунных чудовищ требовалось с каждой минутой все больше и больше.

В такой ситуации я уже не мог ничем управлять и просто стоял на своем месте, демонстрируя подчиненным, что их командующий на посту и все идет по плану. В воздухе тем временем носились целые стаи чугунных снарядов, то и дело крушивших борта и такелаж, разрывая тела несчастных, которым не повезло стать жертвами их ярости.

Наконец, мы разошлись с вражеским кораблем бортами, наступило относительное затишье. Теперь нам предстоял противник полегче — флагманский фрегат Хоупа «Империус». И тут я, по мнению большинства своих подчиненных, сделал глупость…

— Право на борт! — заорал я им. — Прорежем вражеский строй!

Увы, едва не оглохшие во время предыдущей схватки офицеры и матросы меня не слышали, а может, просто не поверили своим ушам. Тогда я подошел к штурвалу и, оттолкнув в сторону рулевого, сам повернул наш корабль.

Повинуясь движению руля, грозный «Константин» накренился и решительно двинулся наперерез вражескому фрегату. Неприятельский огонь в это время практически прекратился, ведь по нам могли стрелять только погонные пушки «Империуса» и ретирадные «Маджестика». Да и те молчали, поскольку опасались попасть по своим.

Зато мы вполне могли угостить обоих англичан продольным залпом. Нужно было лишь успеть дать его в тот краткий момент, когда мы окажемся между ними. Сообразившие, что я от них жду, офицеры сами бросились на батарейные палубы, чтобы привести в чувство комендоров и открыть огонь с обоих бортов, благо, все наши пушки были заблаговременно заряжены.

Когда практически все наши 74 орудия дали одновременный залп, со стороны могло показаться, что «Константин» вместе со своим неугомонным тезкой взлетел на воздух. Однако вскоре дым развеялся и стало видно, что наш линейный корабль идет как ни в чем не бывало, зато противник…

Нет для деревянного корабля ничего страшнее, чем продольный залп в упор. Ядра и бомбы, полученные в борт, тоже неприятны, но многие из них практически мгновенно пролетают между бортами и даже иной раз взрываются с противоположной стороны, просадив корпус насквозь. Зато полученные с носа или кормы чугунные снаряды летят сквозь весь корабль, круша все на своем пути. Переборки, людей, пушечные станки. Даже самый долго горящий порох в запале все равно успеет поджечь основной заряд, после чего…

«Маджестику», прямо скажем, не повезло. Одно из ядер разбило ему румпель, разом лишив огромный корабль возможности управляться. Причем, как на грех, за минуту до этого рулевой немного повернул свой штурвал и не успел вернуть перо руля обратно, так что теперь линкор медленно, но верно выходил из строя ближе к нашей колонне.

«Империусу» тоже досталось. Вся носовая оконечность фрегата оказалась разбита, и, хотя подводных пробоин не было, те, что были возле ватерлинии, то и дело захлестывали волны. Но тем не менее, флагман Хоупа сохранил боеспособность и был готов отплатить нам той же монетой. Нужно было лишь немного подождать, пока корма Константина не окажется перед бортом фрегата. Конечно, крупнокалиберных пушек на нем не так много, да и остальных в общем тоже, однако…

С самого прибытия его императорского высочества в Свеаборг Самуила Ивановича Мофета не покидали дурные предчувствия. В том, что великий князь Константин подложит заслуженному адмиралу какую-нибудь свинью, он нисколько не сомневался. Вопрос лишь был в том какую?

Казалось бы, чего тебе не сидится. В прошлом году отбились от супостата, (да еще как славно!), в Севастополе, с Божьей помощью справились (ну а кто, по-вашему, бурю наслал), глядишь, и в этом как-нибудь отстоялись за минными ограждениями. Так нет же, устроит какой-нибудь налет на англичан. И ведь что самое противное, ежели удачный, то герой у нас — Черный принц. А если нет…

Говоря по чести, упрек был не совсем справедлив, ибо и прежний государь блаженной памяти Николай Павлович, и нынешний, дай ему Господь долгой жизни и счастливого правления, Александр Николаевич, не обходили старика заслуженными наградами…

— Его высочество приказывает выходить в море! — удивленным голосом доложил ему тогда молодой флаг-офицер лейтенант Павел Тыртов.

— Спаси и сохрани нас царица небесная! — по православному взмолился про себя природный лютеранин Мофет.

— Вероятно, следует сообщить государю?

— Дельная мысль, — не без сарказма в голосе отозвался Самуил Иванович. — Пока она дойдет, мы несколько часов как в море уйдем, а уж ответ ждать и вовсе не приходится. Так что дела не будет, а вот Константин Николаевич эдакого афронта не простит! Желаете послужить где-нибудь в Астрабаде? [3]

— Какие будут приказания? — поинтересовался пришедший вслед за Тыртовым командир «Орла» Керн.

— Какие уж тут приказания, — пробурчал адмирал, — Снимайтесь с якоря…

И вот пожалуйста, мало того, что, как говорят туземцы в Индии: «тигра за усы дергаем», так еще и…

Идя вслед за «Константином», «Орел» весьма удачно отстрелялся по вражескому «Виктору-Эммануилу», затем изрядно причесал «Маджестик». Сам, конечно, тоже нахватался, но дальше должно быть легче, там одни фрегаты…

— Великий князь прорезает строй противника! — с невероятным восторгом в голосе проорал Тыртов, каким-то чудом перекрыв рев канонады. — Ура!

— Вот же дьявол! — скрипнул зубами Мофет. — Эдак он нас всех погубит.

— Ваше превосходительство, — больше жестами, нежели словами обратился к адмиралу Керн. — Надобно прикрыть его высочество!

— Сам знаю, что надо, — сплюнул от досады на еще недавно блестевшую, а теперь покрытую копотью и кровью палубу адмирал. — Вперед!

У Хоупа было два варианта. Отплатить русскому флагману за его безрассудный маневр ответным продольным залпом, но затем попасть под удар в упор следующего за тем 80-пушечника с непредсказуемым финалом, либо отвернуть и… в общем, он отвернул. Посланные вдогонку «Константину» бомбы по большей части прошли мимо, лишь немного повредив такелаж, да переранив обломками оных с полдюжины нижних чинов.

Вражеская линия оказалась разорвана, и с этого момента и без того весьма вероятное поражение стало понемногу превращаться в полный разгром. Удалявшиеся от фрегатов линкоры не смогли оказать им должной поддержки, зато русские с удовольствием расстреляли идущих за «Империусом» «Амфион» и «Горацио». Причем больше всего досталось последнему. Если первым двум просто досталось, то маленький 24-пушечный «Горацио» взорвался, получив бомбу в крюйт-камеру. Но что самое неприятное, автором этого попадания с большой долей вероятности оказался еще недавно ходивший под британским флагом «Блейнхем».

Капитан «Виктора-Эммануила» Джеймс Вилкокс оказался в сложной ситуации. Идти на помощь Хоупу одному было явной глупостью. Артиллеристы Черного принца явно знали, с какой стороны подходить к пушкам, и быстро превратят его новенький корабль в развалину. Да и оставлять без защиты лишившийся возможности управляться «Маджестик» тоже не годилось. Зато если они сейчас оторвутся от увлекшихся избиением фрегатов русских, смогут привести сюда всю эскадру Дандаса, и тогда сегодняшнее поражение Британского флота превратится в победу.

Пока линейные корабли мерились силой с англичанами, русские фрегаты навалились на конвой. По-хорошему следовало, конечно, отбить захваченные противником торговые суда, но Таубе решил с этим не торопиться. Он прекрасно знал о том, какую важную роль играют на балтийском мелководье небольшие шлюпы и канонерские лодки, а потому сразу же понял, в чем именно состоял приказ великого князя.

Кроме того, как уже говорилось, командир «Полкана» был не чужд новой технике и оказался рад испытать совсем недавно установленное на его палубе новейшее нарезное орудие.

Дав полный ход, он погнался за судорожно шлепавшим по волнам поврежденным во время схватки с русскими канонерками «Кентавром» и вскоре занял удобное для стрельбы положение.

— Вот что, братцы, — с усмешкой обратился он к застывшему у пушки расчету. — Попадете хотя бы с третьего раза, получите по лишней чарке. Нет… под ружьем сгною! [4]

Последние слова были сказаны с явной досадой. Таубе, как и многие другие офицеры, никак не мог привыкнуть к тому, что телесные наказания запрещены и выписать линьков проштрафившемуся, по его мнению, матросу уже не получится.

— Дозвольте спросить, ваше высокоблагородие? — вытянулся наводчик.

— Спроси, коль желание имеешь! — не предвещавшим ничего доброго голосом ответил тот.

— А чарка только одна будет или за каждое попадание?

— Кто таков? — поинтересовался растерявшийся от подобной наглости офицер.

— Комендор второй статьи Еремин!

— За каждую! — криво усмехнулся Таубе. — Только если вовсе не попадешь, не взыщи! Не посмотрю на приказ его высочества…

— Ох, Ярема, — прошептал своему подчиненному командовавший расчетом многоопытный артиллерийский квартирмейстер. — Чует мое сердце, все через тебя сегодня линьков отведаем.

— Не боись, Пафнутьич! — осклабился примкнувший к прицелу матрос.

После первого выстрела, легшего с небольшим недолетом, барон оставался спокоен. Второй заставил его многообещающе ухмыльнуться. В этот момент почувствовавший опасность шлюп начал маневрировать, и шансы, по мнению командира, снизились до нуля, но…

Третий выстрел ударил англичанина в борт точно напротив котельного отделения, из-за чего внутри корабля грянул взрыв, а потом поднялось облако пара, и гребные колеса перестали вращаться. Не желая тратить время на и без того обреченного «Кентавра», Таубе прошел мимо него на всем ходу, наградив при этом полным бортовым залпом, а новейшее орудие продолжило охоту. Канонерку «Дэппер» лейтенанта Гранта оно потопило со второго попадания. На «Мэгпай» лейтенанта Пима пришлось потратить три, хотя оказавшийся невероятно метким стрелком Еремин вообще ни разу не промахнулся. А всего жертвами «Полкана» в тот день оказались шлюп и четыре канонерские лодки. Еще двоих потопил «Высокомерный». На долю «Марии» достался только один 15-пушечный винтовой шлюп «Арчер», оказавший, впрочем, отчаянное сопротивление.

Командовавший этим относительно небольшим кораблем кэптен Эдмунт Хипкоут весьма умело маневрировал, чтобы не подставиться под бортовой залп значительно превосходящего по калибру и количеству орудий русского фрегата. Тем не менее, капитан-лейтенанту Павлу Шевандину удалось подловить верткого противника. Сначала удачно выпущенное ядро сбило тому трубу, после чего ход окутавшегося дымом «Арчера» упал до трех узлов.

Потом его открытую палубу причесали картечью, заставив замолчать немногочисленные орудия, после чего окончательно рассвирепевший Шевандин пошел на абордаж. Последовавшая за этим схватка вышла яростной, но недолгой. Все же почти трехкратное превосходство в численности — это очень весомый аргумент в ближнем бою. [5]

Тем временем ваш покорный слуга в очередной раз оказался перед дилеммой. Что лучше: синица в виде двух фрегатов или журавль из такого же количества линейных кораблей? То, что мы быстро покончим с кораблями Хоупа, не вызывало ни малейших сомнений, тем более что его флагман все больше оседал носом. Но упускать «Виктора-Эммануила» с «Маджестиком» тоже не хотелось.

— А ведь он поврежден! — закричал внимательно присматривавшийся к маневрам англичан Аркас.

— Может, хотел развернуться? — обернулся я к успевшему отойти на порядочное расстояние противнику.

— Нет, тогда бы впереди шел «Виктор», — сократил имя вражеского линкора флаг-капитан.

— Тогда и думать нечего, надобно добивать сукина сына! — решился я, — просигнальте на тихоходы, пусть добивают Хоупа.

К сожалению, тихоходами в нашем отряде были практически все, за исключением моего «Константина» и новенького «Орла», машины которых позволяли разогнаться до десяти узлов. Остальные же наши линейные корабли, включая бывший британский блокшип «Блейнхем», могли дать не более 7,5–8 узлов. Впрочем, для добивания подранков большего и не требовалось.

В общем, мы с Мофетом бросились нагонять пытавшегося на ходу исправить повреждения «Маджестика», пока наши товарищи накоротке безжалостно расстреливали упорно не желающие спускать флаг вражеские фрегаты. Первым, как и следовало ожидать, ко дну пошел «Империус». После чего возжелавшие призовых командиры линкоров просигналили на «Амфион», чтобы тот сдавался. Однако британец правильно понял принцип распределения наших сил и решил попробовать спастись бегством. Прибавивший ходу фрегат сравнительно быстро оторвался от своих тихоходных преследователей и понесся, как он думал, в открытое море.

Но к несчастью для англичан, Рижский залив просто изобиловал мелями, далеко не все из которых оказались нанесены на лоции. К слову сказать, именно поэтому я всегда старался пользоваться услугами местных шкиперов, хорошо знавших здешние воды. В общем, примерно через час практически ушедший от погони фрегат со всего маху налетел на мель, пробив при этом днище и поломав винт.

Какое-то время его команда пыталась выйти из положения, а когда убедились в невозможности спасти корабль, спустили шлюпки и высадились на берег Эзеля, где их едва не перебили местные жители, не забывшие бесчинств, творимых в прошлом году подчиненными адмирала Пламриджа. К счастью, вскоре к месту высадки подошли русские канонерки из отряда Левицкого и спасли незадачливых врагов, захватив их в плен.

А вот наше противостояние с линейными кораблями затянулось. Видя, что мы устремились в погоню за подранком, капитан «Виктора-Эммануила» сначала попытался помочь товарищу, но быстро понял, что так просто мы не отстанем и, дав полный ход, поспешил уйти. Рассказывая об этом, не могу не признать, что в данном случае его капитан поступил абсолютно правильно, ибо дальнейшее упорство могло привести лишь к дополнительным жертвам.

Что же касается «Маджестика», то его капитан предпочел не заметить наш сигнал с предложением сдачи и дрался до конца. Правда, ничего хорошего из этого не вышло, ибо мы, пользуясь преимуществом в силах, взяли его в два огня. Вскоре получивший несколько пробоин ниже ватерлинии линкор завалился набок и медленно затонул.

— Что прикажете делать дальше, ваше императорское высочество? — прокричал мне в рупор Мофет, пока спущенные нами шлюпки занимались спасением тонущих английских моряков.

— Уходить, — мрачно пробурчал я, тревожно вглядываясь в горизонт.

[1] Современные названия Даго — Хийумаа, Эзель — Сааремаа.

[2] Е. А. Беренс приходился командиру «Константина» внуком. Другой внук — Михаил Андреевич — был командующим русской эскадрой в Бизерте.

[3] Ныне город Горган в Иране. База Каспийской флотилии и узловой пункт Русско-Персидской торговли.

[4] «Стоять под ружьем» — наказание в Русской Императорской Армии и Флоте практиковавшееся после отмены порки. Заключалось в том, что провинившийся должен был стоять несколько часов (обычно не более двух) в полной боевой амуниции.

[5] Экипаж «Арчера» составлял 170 матросов, а экипаж «Марии» — 480 человек.

Глава 6

Раньше я думал, что жизнь в середине XIX века была крайне неспешной, и это во многом так и есть, но только не на войне. Здесь события несутся вскачь, как необъезженные лошади. И ты никогда не угадаешь, откуда на тебя свалятся новые неприятности. Как выяснилось немного позже, наш переход все же не остался незамеченным. Несмотря на то, что вражеские дозоры нам не попались, какие-то рыбаки все же видели корабли под Андреевскими флагами, идущие в сторону Ирбен, после чего их перехватили и допросили британцы.

Дандас мгновенно сложил два и два, после чего тут же приказал сниматься с якоря и двинулся в сторону Рижского залива. Возможно, если бы мы не собирали разбежавшихся во все стороны торговцев и не вылавливали из морских волн английских моряков, среди которых, к слову, оказался и сам Хоуп, наша эскадра сумела бы проскользнуть обратно в Свеаборг и спрятаться под защиту его гранитных бастионов и тяжелых бомбических орудий. Не знаю. Так уж случилось, что сначала мы потеряли время, лишая британцев «честно» захваченных призов, потом исправляли повреждения взятого на абордаж «Арчера», а когда они все были отправлены в Ригу, на горизонте уже виднелись верхушки мачт противника.

Сообразив, что вечер перестает быть томным, я тут же отдал приказ разворачиваться против ветра и идти в сторону пролива Моонзунд. Скорее всего, услышав это, мои подчиненные в очередной раз решили, что их генерал-адмирал потерял разум, но, как бы то ни было, возражений не последовало. Разве что Аркас время от времени вопросительно поглядывал в мою сторону, однако рискнуть и вслух поинтересоваться, что за дичь я творю, так и не решился.

К счастью, белые ночи на Балтике еще не наступили, так что темнота вскоре скрыла нас от бросившегося в погоню противника, а когда наступил рассвет, выяснилось, что он нас хоть и ненадолго, но потерял. Говоря по чести, я до сих пор с содроганием вспоминаю тот безумный бег в ночи. Лишь каким-то чудом мы умудрились не сбиться с курса, не разбежаться в разные стороны, не говоря уж о том, что никто не наткнулся на мель. Или залогом успеха стала работа опытных шкиперов, знающих эти воды как свои пять пальцев? Скорее, и то, и другое.

Тем не менее, около шести часов утра наше везение кончилось. Небо просветлело и стало очевидно, что английские линкоры нагоняют, а у нас начали заканчиваться запасы угля. С каждой минутой развязка становилась все ближе…

Первый выстрел сделал флагман Дандаса «Дюк оф Веллингтон». Судя по всему, погонное орудие у него имело «ланкастерскую» нарезку, поскольку несмотря на дистанцию в две мили вражеская бомба легла даже с небольшим перелетом. Впрочем, этим «успехи» наших противников пока и ограничились. Проклятая пушка палила и палила, но ни один выпущенный ей снаряд так и не попал в цель. Я же, со своей стороны, в очередной раз пожалел, что наше новейшее орудие Баумгарта оказалось на «Полкане», а не на моем флагмане. Впрочем, оно бы нас все равно не спасло, а Таубе, я надеюсь, все-таки поможет…

Кое-чего, впрочем, неприятель все-таки добился. Матросы, поглядывавшие до начала стрельбы в сторону превосходящих сил противника с опаской, явно повеселели. Начались обычные в таких случаях шуточки, смех и даже неприличные жесты…

Тем не менее, враг медленно, но верно отыгрывал кабельтов за кабельтовым, нагоняя нашу эскадру. Нас, разумеется, тормозили относительно тихоходные «Блейнхем» с «Выборгом», и в лучшие годы не развивавшие под машинами более 7,5 узлов, но мы не могли, да и не собирались их бросать. Тем более, что большинство британских линкоров все равно превосходили нас в скорости.

В общем, дело шло к драке, тем более что по счислению мы скоро должны были оказаться около острова Моон, давшего, несмотря на свои довольно-таки скромные размеры, название не только проливу, но и всему архипелагу. Места те изобилуют мелями, так что наш бег так или иначе все равно закончится. Да и дистанция до головного корабля противника сократилась до 17 кабельтовых, что вполне позволяло открыть огонь из 60-фунтовок.

— Ваше императорское высочество, — решился нарушить затянувшееся молчание Беренс. — Не прикажете ли ответить британцам?

— Как угодно, Евгений Андреевич, я тебя ни в чем не ограничиваю.

Ретирадное орудие тут же рявкнуло, подняв столб воды прямо перед форштевнем вражеского флагмана. Наши дружно закричали — ура! Следующее ядро легло с перелетом, зато третье расщепило фальшборт на носу. Не бог весть какое повреждение, тем не менее, продемонстрировавшее неприятелю, что легкой победы не будет. Как и следовало ожидать, англичане ничуть не смутились и продолжили преследование, упрямо сокращая разделявшее нас расстояние.

— С «Блейнхема» сигналят — угля осталось на час хода! — доложил вахтенный.

Черт, как же все-таки не вовремя. Никогда не думал, что начну понимать Рожественского, загрузившего свои броненосцы паче всякой меры.

— Сигнал эскадре, сбавить ход до шести узлов!

— Вот вам бабушка и Юрьев день! — вздохнул Аркас.

К счастью для нас, англичане все это время не торопились. Несмотря на то, что его новейшие корабли имели серьезное превосходство в скорости, Дандас не желал рисковать, и его блокшипы все время следовали за нами. В противном случае бой начался бы еще вчера.

Впереди, как уже упоминалось, шел 131-пушечный красавец «Дюк оф Веллингтон». За ним 102-пушечный «Роял Джордж», и 91-пушечники: «Джеймс Уатт», «Орион», «Цезарь» и «Эксмут», названный так в честь знаменитого адмирала и второстепенного литературного героя [1] Эдварда Пеллью, 1-го виконта Эксмута. Замыкал строй 80-пушечный «Колоссус», под флагом второго адмирала эскадры Генри Байэм Мартина.

Наша колонна состояла из 84-пушечных «Орла», «Волы» и «Гангута», 76-пушечного «Выборга», 60-пушечного «Блейнхема» и идущего концевым флагманского 75-пушечного «Константина». Семь против шести. Вроде бы и не так много, если не учитывать подавляющее превосходство противника в количестве орудий — 677 против 463. Про суммарный вес залпа, которым принято измерять ударную мощь флотов, и говорить нечего.

Впрочем, этот подсчет носил чисто теоретический характер, поскольку следом за основными силами Дандаса изо всех сил спешили более тихоходные блокшипы: «Рассел», «Гастингс», «Пембрук», «Корнуоллис» и «Хоук» из отряда контр-адмирала Бейнса, а также примкнувший к ним вчерашний беглец «Виктор-Эммануил». Его капитан Джеймс Вилкокс рвался вперед, горя желанием поквитаться с коварными русскими за поражение, а заодно реабилитироваться в глазах Адмиралтейства и командующего, но приказ есть приказ.

Увидев, как мы снижаем ход, Дандас, напротив, поспешил его прибавить, и обогнать нас на сходящемся курсе. То есть, когда мы обменялись с вражеским флагманом первыми бортовыми залпами, дистанция была около десяти кабельтовых, а когда «Дюк» поравняется с идущим головным «Орлом», станет не более трех.

Впрочем, поначалу все шло относительно неплохо. Пушки Баумгарта хоть и несколько уступали британским 68-фунтовкам по весу снаряда, зато превосходили в мощности, так что мало вражескому флагману не показалось. Тем более что в меткости наши артиллеристы, как минимум, не уступали своим британским коллегам. Но время шло, в бой вступали все новые корабли противника, и скоро наши дела пошли не так радужно. Тем не менее, мы держались. Во всяком случае, пока…

После появления паровых машин корабли не просто перестали зависеть от ветра. Они стали более устойчивыми к артиллерийскому огню. Обученные стрелять по старым правилам комендоры противника поначалу старательно целились по нашим мачтам, как будто надеялись таким образом лишить хода. Результат не заставил себя ждать. Не прошло и получаса, как идущий концевым «Константин» лишился срезанной по самый салинг грот-брам-стеньги и сбитого не столько метким, сколь удачным попаданием фока-рея. Имелись повреждения и на «Блейнхеме» с «Выборгом», но это никак не сказывалось ни на нашей скорости, ни на мощи огня.

Ответная стрельба русских артиллеристов оказалась не в пример результативнее. Все обгонявшие нас корабли получили свою порцию бомб. Беда была лишь в том, что стоило нам пристреляться, как противник, пользуясь преимуществом в скорости, уходил вперед, уступая свое место следующему за ним пока еще невредимому товарищу. К тому же британцы тоже сообразили, что потеря такелажа нас не остановит, и обрушили всю мощь своих орудий на наш многострадальный корпус.

Попадания стали следовать за попаданием. Вражеские ядра и бомбы крушили борта и переборки. С визгом проносились над самой палубой, снося все на своем пути. Разбивали пушки и калечили суетящихся вокруг них матросов. Особенно досталось опер-деку, потерявшего убитыми и ранеными двух офицеров и три десятка нижних чинов, из-за чего огонь серьезно ослабел.

На верхней палубе тоже царил ад. То и дело гремящие взрывы вызывали целые рои чугунных и деревянных осколков, переранивших добрую половину палубной команды, включая командира.

— Что с вами, Евгений Андреевич? — первым заметил у него кровь Аркас.

— Пустяки! — отмахнулся Беренс, всем своим видом демонстрируя нежелание покидать строй.

— Санитар! — громко крикнул я, стараясь перекричать грохот канонады. — Немедленно сюда!

— Но ваше императорское высочество! — попытался протестовать командир.

— Не пори чушь! — прервал я его излияния. — Пусть сделает перевязку и обработает рану. А дальше можешь сколько угодно…

Очередной близкий разрыв прервал мою речь, осыпав заодно оратора целым ворохом мелкого мусора и заставив закашляться от едкого порохового дыма.

— Хлебните, Константин Николаевич, — протянул мне маленькую фляжку Аркас.

Сделав изрядный глоток, я сначала вовсе не почувствовал вкуса и лишь потом понял, что это был коньяк. Вообще, пить во время боя — не самая лучшая идея, но иногда и в малых дозах спиртное представляет собой весьма неплохой антишоковый препарат. В общем, чрез минуту мои мысли прояснились, и я со всей отчетливостью понял, что если не случится чуда, англичане нас разнесут…

Примерно такого же мнения придерживался британский командующий. Да, русские, надо это признать, недурно стреляли и сражались со свойственным им в этой войне упорством, но долго их агония не продлится. Даже если случится невероятное, и противник по воле Провидения умудрится вывести из строя один или даже пару английских линкоров, его это уже не спасет. Преимущество «Роял Нэви» не оставит им никаких шансов…

— Интересно, на что надеялся Черный принц? — задумчиво поинтересовался у своих штабных Дандас. — Или наша разведка, как всегда, села в калошу и осадка его кораблей куда меньше, нежели мы рассчитывали?

— Может и так, сэр, — подобострастно улыбнулся первый лейтенант флагмана Хэнкок. — Но в любом случае, он не успеет этим воспользоваться.

— Полагаю, скоро мы все узнаем от самого герцога Константина. Не знаю, как вам, а мне будет весьма лестно захватить в плен русского принца.

— Будет кого обменять на герцога Кембриджского и принца Наполеона!

— К черту лягушатников, — загомонили офицеры, — пусть сами выкручиваются! Довольно им выезжать на английской шее…

— Джентльмены, — перебил их спор спокойный голос капитана Колдуэлла, — кто-нибудь может мне объяснить, что, черт возьми, движется к нам со стороны Моонзунда?

Зрелище и впрямь оказалось, мягко говоря, непривычным. К месту завязавшегося сражения на всех парах спешил отряд из самых странных судов, какие только приходилось видеть офицерам флота её величества. Хотя нет, идущие чуть поодаль колесные фрегаты и канонерские лодки были вполне обычными, зато два головных…

Торчащие из воды угловатые брустверы с чрезвычайно сильно наклоненными бортами не походили ни на что, включая спешно достраиваемые в метрополии новейшие броненосные батареи. Обильно дымящая труба посредине. Но самое главное — из открытых портов торчали стволы пушек, а на единственной кургузой мачте развевалось полотнище с косым крестом святого Андрея.

— Кажется, слухи не врали, и наши русские друзья все же сумели построить свои броненосцы, — хмыкнул Дандас. — Надеюсь, соображения первого лорда адмиралтейства по поводу хрупкости их брони также останутся справедливыми!

— Боже, какие они уродливые!

— И пушек не так много. Клянусь честью, мои парни разобьют эти лохани прежде, чем те смогут приблизиться…

В этот момент рявкнула носовая пушка «Не тронь меня», и совсем рядом с британским флагманом поднялся водяной столб.

— Их пушки бьют чертовски далеко! — оценив дистанцию, заметил Дандас.

— Пожалуй, даже дальше наших «ланкастеров»!

— И уж точно гораздо более метко, — ядовито добавил штурман Альфред Лаккрафт, когда уже третий выстрел поразил «Дюка».

А потом загрохотали остальные орудия русского монстра, и британцам резко стало не до упражнений в остроумии. Пушек на броненосцах и впрямь оказалось не так много, зато выпущенные ими снаряды без труда прошивали толстый борт английского линкора и исправно взрывались внутри. Ответный же огонь не оказывал на них никакого действия. Непонятные корабли, не сбавляя хода и продолжая стрелять, смело сближались с английской эскадрой, словно желая пойти на таран или взять гордые линкоры на абордаж.

— Что же это такое? — простонал Колдуэлл, видя, как английские бомбы раз за разом совершенно безвредно раскалываются о вражескую броню или дают рикошеты от ее наклонных бортов.

— Переходите на ядра, дьявол вас раздери! — прохрипел почувствовавший, что ему не хватает воздуха, Дандас.

Последнее время Лихачев пребывал в настоящей эйфории. Прекрасно понимая все важность и нужность Морской пехоты, он все же всем сердцем рвался вернуться на флот. И вот мечта сбылась, под его командой самый мощный на данный момент в Российском флоте, а скорее всего и не только в нем, уникальный, первый в своем роде корабль. Ивана Федоровича нисколько не смущал уродливый вид «Монстры». Он понимал, что время белоснежных парусов и деревянных судов стремительно подходит к концу, а на смену им придут примерно такие же, как их иногда называли матросы — «железные гробы».

Получив приказ от великого князя Константина, он тут же оповестил о нем командира «Первенца» Голенко и принялся деятельно готовиться к выходу, уделив особое внимание бункеровке (углем забили все, что только можно) и пополнению запасов воды для паровых машин. Однако вскоре возникли трудности. На корабль примчался адъютант главного командира Кронштадтского порта, назначенного именным указом государя, пока великий князь Константин находился в Севастополе, и потребовал объяснений.

— У меня приказ генерал-адмирала, — просветил молодого офицера Лихачев и продолжил заниматься своим делом.

Однако вскоре на пристани появилась карета самого адмирала и Кронштадтского военного губернатора фон Платера.

— Отставить выход! — процедил сквозь губы он, презрительно глядя на «плавучий ужас» и командовавшего им офицера.

— Но у меня приказ великого князя Константина.

— Его здесь нет! — отрезал увешанный орденами адмирал. — Я уже послал депешу его императорскому величеству. Пусть он решает…

— Вы, верно, хотели сказать телеграмму?

— Вот еще! В жизни не коснусь этих новомодных штучек-дрючек… да и государя беспокоить ими не стану!

— Прошу прощения, но у меня есть еще один отдельный приказ генерал-адмирала.

— И какой же? — с усмешкой посмотрел на Лихачева фон Платер.

— Арестовать и немедленно расстрелять как изменника всякого, кто попробует помешать выходу броненосцев! — отчеканил тот. — Желаете ознакомиться?

— Что⁈

— Вахтенный! — рявкнул командир «Не тронь меня». — Вызвать караул с винтовками!

— Что вы себе позволяете⁈ — растерялся не ожидавший такого исхода адмирал.

— Что вы себе позволяете, ваше высокопревосходительство! — закричал вслед спешно удаляющейся карете Лихачев.

— Ишь ты, — пробурчал себе под нос стоявший на часах у трапа матрос. — Не хочет в штаб Кирьякова…

В другое время капитан первого ранга непременно бы наказал нижнего чина за дерзость, но сейчас ему было не до того, да и если уж совсем начистоту, Иван Федорович был с ним вполне согласен.

— Не тронь меня, — зачем-то вслух прочитал он надпись на бескозырке часового. Вот уж и впрямь имя оказалось вещим.

— Мы, ваше высокоблагородие, «константиновские!» — гаркнул матрос, вставая во фрунт.

Больше выходу отряда никто не мешал, и броненосцы в сопровождении двух колесных пароходов отправились в путь. У Моонзунда к ним присоединилась еще целая эскадра из шести колесных фрегатов и двенадцати мореходных канонерок.

Старшим во всем этом «цыганском таборе» оказался командир «Гремящего» капитан первого ранга Нечаев, тут же подвинтивший свой фрегат поближе к головному броненосцу.

— Здравия желаю! — немного ернически поприветствовал он вышедшего ради такого дела на крышу бруствера Лихачева.

— Взаимно, Павел Петрович. Чем обязан чести видеть вас?

— Ну отчего же чести? — ухмыльнулся командир фрегата. — Я рассчитывал, как минимум, на удовольствие!

Язвительность Нечаева объяснялась просто. Он был старше Лихачева и по возрасту, и по времени производства в чин, однако над эполетами стремительно делавшего карьеру протеже великого князя уже кружились орлы [2], а вот он, судя по всему, в «капразах» застрял. И в какой-либо иной ситуации… но приказ генерал-адмирала не допускал никаких иных толкований, так что небольшая шутка была единственным, что он себе позволил.

— Прибыл в ваше распоряжение, Иван Федорович. Командуйте-с!

— Рад встрече. О его высочестве что-нибудь известно?

— Никак нет, но я бы на вашем месте поторопился.

Опытный служака оказался прав. Стоило им выйти из пролива, как до них донеслись отзвуки канонады. Поэтому капитан первого ранга приказал своему механику дать максимально возможный ход и понесся, если так можно охарактеризовать максимально развиваемый его машиной ход в 5 узлов, на выручку генерал-адмиралу.

Сказать, что их появление оказалось весьма своевременным, было бы изрядным преуменьшением. Русская эскадра гибла и, казалось, что уже ничто не сможет ее спасти. Больше всех пострадал идущий концевым «Константин». Лишившийся всех мачт и доброй половины артиллерии, еще недавно щеголеватый флагман великого князя более всего теперь походил на дымящуюся развалину. Тем не менее, его артиллерия продолжала вести огонь, вынуждая противников держаться на почтительном расстоянии.

Примерно в таком же состоянии оказался «Блейнхем». К тому же на нем закончился уголь, после чего командовавший бывшим блокшипом капитан второго ранга Родионов буквально на последних парах вышел из строя и приткнулся к ближайшей мели, чтобы спасти экипаж. Остальные линейные корабли русской эскадры выглядели немногим лучше, и лишь «Орел», под флагом Мофета, продолжал как ни в чем ни бывало лупить полными залпами по наседавшему на него «Дюку Веллингтону».

Британскому флагману и достался первый залп русского броненосца. Ведомый Лихачевым «Не тронь меня», пользуясь своей неуязвимостью, подошел к громаде вражеского трехдечного корабля, что называется на пистолетный выстрел, и открыл огонь из всех орудий. На таком расстоянии промахов ни у той, ни у другой стороны практически не было. Но если русских моряков громовые удары вражеских бомб и ядер могли в худшем случае оглушить, то где-то в недрах «британца» вскоре прогремел взрыв, после чего объятый пламенем «Дюк» повалился набок и медленно затонул.

Прибытие помощи и последовавшая за этим гибель вражеского флагмана воодушевили совсем было упавшие духом экипажи русских кораблей. И они с новой силой ринулись в драку. Оказавшийся меж двух огней «Роял Джордж» попытался вырваться, но артиллеристы броненосца не дали ему ни единого шанса. И вскоре английский 100-пушечник последовал за своим товарищем.

Тем временем «Первенец» обрушился на замыкающие вражеский строй «Колоссус» и «Эксмут». Прекрасно отдавая себе отчет в том, что его корабль защищен значительно хуже «Не тронь меня», Голенко, тем не менее, решительно атаковал противника. И без того славившийся своей отчаянной храбростью черноморец решил поддержать репутацию, для чего пошел на таран.

Увидев, что на британский арьергард надвигается то и дело изрыгающий пламя из своих пушек бронированный монстр, адмирал Мартин едва не запаниковал. В отличие от большинства своих коллег он успел ознакомиться со строящимися на британских верфях «этнами» и сумел в полной мере оценить все преимущества закованных в железную броню кораблей. Так что первым его побуждением было уклониться от нежелательной встречи, что он и выполнил.

Сообразив, что адмиральский «Колоссус» не собирается держать строй, капитан «Эксмута» немедленно последовал его примеру, отвернув в другую сторону и оставив, таким образом, многострадального «Константина» в покое. Ничуть не расстроенный таким исходом Голенко прошел между британцами, наградив их при этом парой полных залпов из стоящих у него в батарее, пусть и не дальнобойных, но достаточно мощных 68-фунтовок.

Пушки не готовых к такому кульбиту англичан не ответили, а прикрывший своего флагмана «Первенец» описал циркуляцию и оказался прямо перед идущим вторым в отряде блокшипов «Гастингсом». К несчастью для корабля, названного в честь великий победы завоевателя Британии, его командир не сразу заметил этот маневр, а когда ему все-таки доложили, было уже поздно. Тяжелый плуг прикрепленного к носу русского броненосца тарана проломил ему днище, добавив еще одну жертву разыгравшейся в водах Рижского залива трагедии.

Быстрая гибель сразу трех мощных британских кораблей, один из которых к тому же являлся флагманским, произвела на наших противников поистине ошеломляющее впечатление.

Однако растерявшийся в первый момент сэр Генри Мартин уже успел прийти в себя и начал действовать. Поскольку после выхода из строя Дандаса командование автоматически переходило к нему, он приказал поднять сигнал – «следовать за мной» и поспешил выйти из боя. Большинство капитанов первого отряда тут же отрепетовали [3] команду и устремились вслед за ним. Несколько позже их примеру последовали корабли контр-адмирала Бейнса.

Но если новейшие линкоры специальной постройки могли развить достаточный ход, чтобы уйти от не слишком быстрых русских броненосцев, то вот блокшипам пришлось гораздо хуже. «Не тронь меня» и «Первенец» гнались за ними еще около двух часов, не прекращая вести огонь из погонных орудий, благо, они на обоих кораблях были нарезными.

Меткая стрельба позволяла им сначала сбивать противникам ход, затем, сблизившись на минимальную дистанцию, хорошенько обрабатывать бортовыми залпами, после чего «монстры»… продолжали погоню, а получившие тяжелые повреждения старые 60-пушечные линкоры становились легкой добычей для идущих следом колесных фрегатов и даже канонерок.

Первым не повезло «Хоуку». Несколько удачно пущенных броненосцем Лихачева бомбических снарядов разворотили корму британца, а один из них ухитрился добраться до машинного отделения, где и разорвался, превратив механизмы в груду металлолома. Уже через несколько минут к лишенному возможности двигаться и маневрировать старому, 1812 года постройки кораблю сзади пристроился «Рюрик» и принялся долбить по оказавшемуся беззащитным блокшипу, пока на том не выбросили белый флаг.

Тем временем «Первенец» завязал ожесточенную перестрелку сразу с двумя британскими линкорами. Пока бортовые орудия разносили борт «Пембрука», погонная пушка старалась достать «Корнуоллис». Оба вражеских корабля ожесточенно отстреливались, добившись, по меньшей мере, полусотни попаданий, но ни ядра, ни бомбы так и не сумели пробить защиты русского броненосца.

Наибольшего успеха, как и следовало ожидать, добилось новейшее нарезное орудие. Один из выпущенных им снарядов угодил прямо в колодец винта, повредив последний при взрыве. Капитан потерявшего ход линкора Георг Сеймур не стал более испытывать судьбу и поспешил сдаться. «Пембрук» тут же окружили русские колесные пароходы и канонерки, а броненосцы продолжили свою погоню.

Между тем, Бейнс, видя, что его корабли не могут уйти от оказавшегося столь грозным противника, передал приказ капитанам поднимать паруса. Получив ощутимую прибавку в скорости, последние уцелевшие блокшипы начали отрываться от своих преследователей.

Лихачев, поняв, что противник уходит, резко развернул свой броненосец, чтобы ввести в дело бортовую артиллерию. Нарезные пушки «Не тронь меня» загрохотали одна за другой, стремясь выпустить в бегущего противника как можно больше снарядов.

Оригинальный маневр и искусство русских артиллеристов сделали свое дело. Попадания в «Корнуоллис» следовали одно за другим, после чего на корабле вспыхнул пожар. Затем огонь добрался до крюйт-камеры и британский линкор взлетел на воздух. А вот «Расселу», несмотря на все усилия преследователей, удалось уйти. Впрочем, победа и без того была полной.

Не могу сказать, к сожалению или к счастью, но мой «Константин» получил такие повреждения, что о дальнейшем участии в бою не могло быть и речи. Тем не менее, побитый и обугленный, но отнюдь не сломленный линейный корабль и его команда выдержали все, что уготовила им судьба в лице неугомонного генерал-адмирала. И несмотря на то, что окончательные результаты сражения пока еще неизвестны, можно сказать точно, что Российский императорский флот одержал свою очередную победу.

— Ваше императорское высочество, — неожиданно обратился ко мне Дмитрий Верховский — совсем еще юный, шестнадцатилетний гардемарин, досрочно выпущенный из Корпуса и находившийся в своем первом плаванье. — А как вы узнали, что наши броненосцы окажутся здесь?

В первую секунду вопрос показался мне настолько диким, что я не поверил своим ушам. Однако после внимательного взгляда на присутствующих, мне стало ясно, что им это тоже интересно. Пришлось отвечать.

— Кхм, — немного прокашлявшись от въевшейся пороховой копоти, начал я. — Господа, надеюсь, никто из вас не думает, что вся эта операция была затеяна лишь для того, чтобы немножко пострелять по «Летучему отряду», а потом оказаться в западне перед главными силами Дандаса?

[1] В некоторых романах Сесила Скота Форестера о Горацио Хонблауэре Пэлью выведен как командир HMS «Indefatigable».

[2] В РИФ чин адмирала на погонах или эполетах обозначался не звездами, а орлами.

[3] То есть, подняли такой же сигнал, в знак того, что он понят.

Глава 7

Основанная шесть с половиной веков назад Рига успела за свою долгую историю повидать многое. Суровых братьев-рыцарей из ордена меченосцев и диких язычников-ливов. Готландских пиратов и новгородских ушкуйников. Кичливых шляхтичей во времена господства Речи Посполитой и выгнавших их вон из Прибалтики шведов, которых в свою очередь вышибли отсюда русские. Но визит англичан весной 1855 года запомнился местным жителям надолго.

Сначала напавшие на город британцы, хоть и не без проблем, сумели подавить сопротивление старинной крепости и флотилии канонерок, после чего захватили порт. Надо сказать, что поначалу издавна живущие здесь немцы совершенно не опасались просвещенных мореплавателей, наивно полагая, что жизни и имуществу мирных обывателей ничего не угрожает. Увы, даже весьма кратковременное знакомство с уроженцами «Туманного Альбиона» мгновенно излечило их от этого пагубного заблуждения.

В порту моряки из эскадры Хоупа хватали все, что им попадало под руку, нисколько не заботясь выяснением, кому принадлежит это имущество — русской казне или частным лицам. Все корабли были захвачены, а пытавшиеся сопротивляться убиты. И лишь своевременное появление гренадер из 2-й Гренадерской дивизии генерала Жеркова спасло город от той же участи.

Но не успели рижане оплакать погибших и подсчитать убытки, как в устье Западной Двины или, как ее называют латыши, Даугавы зашли русские фрегаты, вслед за которыми вернулись захваченные у местных негоциантов торговые суда. Не все, конечно, но большую часть моряки Российского императорского флота все-таки сумели отбить.

А еще через сутки перед Ригой оказался целый флот под флагом самого великого князя Константина, прозванного в Европе Черным принцем. И пусть многие из его кораблей несли на себе следы тяжелого боя, сомнений ни у кого не осталось. Русским в очередной раз удалось одолеть Владычицу морей!

Несмотря на потери, приход эскадры в Ригу в полной мере можно было назвать триумфальным. На берегу нас встречали шпалеры войск и толпы местных обывателей, пришедших выразить верноподданнический восторг. Немногочисленные уцелевшие пушки превращенного в руины форта Комета дали в нашу честь салют, сам военный генерал-губернатор Лифляндии Александр Аркадьевич Суворов во главе представителей Остзейского дворянства и бюргерства преподнесли мне за каким-то чертом здоровенный «ключ от города», наскоро слепленный на коленке здешним евреем-ювелиром.

— Благодарю, господа, — устало отозвался я. — Надеюсь, прекрасная Рига не слишком пострадала?

— Благодарению Господа, нет! — вылез вперед представлявший гражданскую власть в губернии тайный советник Максим Антонович фон Эссен — высоченный, косая сажень в плечах дядька, служивший смолоду в Конной гвардии и участвовавший вместе с ней в Заграничном походе.

— И телеграф цел?

— К счастью, да!

— Рапорт государю готов? — обернулся я к флаг-капитану.

— Так точно-с, — с готовностью ответил Аркас.

— Тогда, Николай Андреевич, ступай. Ты знаешь, что делать…

Правильно составленное донесение начальству подчас важнее выигранного сражения. С неприятелем драться несложно, стреляй себе да стреляй, а с рапортом так просто не получится. Тут думать надо!

Его Императорскому Величеству, от Главного начальника флота и Морского ведомства генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича.

Прибыв в Свеаборг для инспекции Балтийской эскадры и найдя ее в совершенно исправном состоянии, получил достоверные известия об отделении от главных сил неприятеля Летучей эскадры контр-адмирала Хоупа и нападении оной на Ригу. Полагая невозможным упустить случай нанести противнику урон, пока его силы разделены, счел за благо принять на себя командование эскадрой и, поднявши флаг на линейном корабле «Константин», выйти в море для отыскания и, буде представится таковая возможность, уничтожения вражеских кораблей.

На подходе к Риге наша эскадра, состоявшая из 84-пушечных кораблей «Гангут», «Вола», «Орел», под командой вице-адмирала Мофета, 76-пушечных «Константин» «Выборг» и 60-пушечного «Блейнхэма», винтовых фрегатов «Мария», «Полкан», «Высокомерный», сего месяца 28-го числа в три пополудни в пяти милях от мыса Мессарагоцем при умеренном северо-восточном ветре атаковала английскую паровую эскадру из 2 винтовых линейных кораблей (81-пушечный «Маджестик» и 91-пушечный «Виктор Эммануил»), трех больших винтовых фрегатов, трех винтовых корветов, двух шлюпов и двенадцати канонерских лодок, и в 2 ½ часа совершенно ее уничтожила; «Маджестик» от нашего огня затонул, «Виктор Эммануил спасся бегством. 'Амфион» попал на мель и спустил флаг, два фрегата взорваны на воздух. Шлюп «Арчер» взят на абордаж. «Кентавр» затонул. Также и шесть канонерских лодок.

Отбив назад захваченные англичанами торговые суда и подняв из воды пленных, среди коих оказались контр-адмирал Джеймс Хоуп, два штаб и пять обер-офицеров, а также нижних чинов общим числом двести тридцать шесть, отправили их в Ригу под конвоем капитана второго ранга барона фон Таубе.

Того же дня семь пополудни на переходе к Ирбенскому проливу встретил британскую Эскадру адмирала Дандаса из 13 винтовых линейных кораблей, четырех корветов, 10 шлюпов и двадцати канонерок.

Не желая принимать бой в столь неблагоприятных условиях, мы отошли к Моонзунду для соединения с отрядом бронированных кораблей «Не тронь меня» и «Первенец» под командой капитана первого ранга Лихачева. При виде нашего отступления неприятель бросился в погоню, но, несмотря на общее превосходство в скорости, до наступления ночи в сем намерении не преуспел.

Однако с рассветом преследование продолжилось, и нам пришлось принять бой. Выдержав натиск неприятеля, нанесли ему изрядный урон, а затем в дело вступили наши броненосцы. Их огнем флагманский «Герцог Веллингтон» и 100-пушечный «Король Джордж»[1] были взорваны на воздух и затонули, 60-пушечные блокшипы: «Гастингс» получил таранный удар от «Первенца» и затонул, «Хоук» разбит, «Корнуоллис» взорван на воздух, а «Пембрук» спустил флаг и сдался. Остальные противники бежали.

Донося о сем блистательном деле, имею честь доложить, что корабли, хотя и потерпели значительные в корпусах своих и, особенно, в рангоуте повреждения, но по возможности исправлены, и своим ходом добрались до Риги. Те из трофеев, которые нуждаются в помощи, отбуксированы в порт нашими фрегатами и пароходами.

Неприятель за два боя потерял семь линейных кораблей, четыре фрегата, шлюп и шесть канонерских лодок. Начальник эскадры сэр Ричард Дандас и несколько офицеров сдались военнопленными.

С нашей стороны убитых — 137, раненых — 233. Вообще, флагмана и капитаны выказали и знание своего дела, и самую непоколебимую храбрость, равно как и подчиненные им офицеры, нижние же чины дрались как львы и, несмотря на утомление в сражении, работали без отдыха, дабы привести суда в возможность плыть, что по случаю весеннего времени представляло большие затруднения, ибо большая часть кораблей имели сквозные пробоины в мачтах и реях.

Стрельба с кораблей производилась с особенным искусством. Броненосные корабли «Не тронь меня» Лихачева и «Первенец» Голенко, снабженные новейшею нарезной артиллерией, стреляли с неимоверным искусством и взорвали своих противников в начале дела.

Подробности битвы, равно как и испрошение наград отличившимся, я буду иметь честь представить впоследствии.

Милостью Божией во славу Вашего царствования, генерал-адмирал Романов.

Подписался я не вполне по правилам. Но мне самому так понятнее, что ли… а то вроде человек без фамилии…

Впрочем, серьезный разговор с братом-императором мне еще предстоит. Как ни крути, а я проигнорировал его прямой приказ — не участвовать в сражениях. И рубль за сто, среди придворных найдется немало людей, которые станут нашептывать Александру, что августейший брат стал слишком популярным в российском обществе и вообще много о себе думает…

Ну а пока надо разобраться с текущими проблемами. Из минусов, мы понесли серьезные потери. «Константин» и «Вола» очень сильно избиты. «Выборгу» тоже досталось, но, как выяснилось после осмотра, исправить все можно было довольно быстро. Зато «Блейнхем» вообще непонятно как довели до порта. Учитывая древность корпуса этого блокшипа, вполне может статься, что его восстановление окажется нецелесообразным. По сути, боеспособность в моей эскадре на данный момент сохранили только «Орел» под флагом Мофета и фрегаты. То есть им, конечно, тоже досталось, но имеется возможность обойтись без капитального ремонта.

Из плюсов, мы снова захватили несколько трофеев. Ей богу, если так пойдет, большинство кораблей под моим флагом будут британской постройки. Они, конечно, тоже нуждаются в ремонте, но чует мое сердце, восстановить их будет проще.

Наиболее ценными призами Моонзундского сражения стали два линкора-блокшипа, приведенные нами в Ригу. Правда, у «Хоука» сильно разбита машина, восстановить которую в здешнем порту вряд ли получится. Зато «Пембрук» достался нам относительно целым, и может быть исправлен в какие-то разумные сроки.

Захваченный днем ранее 15-пушечный «Арчер» на их фоне выглядит бедным сиротой, но на самом деле весьма неплох и, что куда более важно, почти исправен. Скоро к нему может присоединиться еще один представитель «Летучей эскадры» Хоупа — «Амфион». Спешно покидая севший на мель корабль, англичане не удосужились его уничтожить. Для спасения очередного ценного трофея был послан отряд из двух колесных фрегатов и трех канонерок под командованием капитана первого ранга Нечаева.

Но это еще далеко не все. Рижский залив довольно мелководен, в связи с чем имеется реальная возможность поднять погибшие в сражении корабли. Благо, что впереди лето, и времени у нас хоть отбавляй. На дне у острова Моон сейчас лежат флагманский 131-пушечный винтовой «Дюк Веллигнтон», 102-пушечный «Роял Джордж», а также получивший таран в борт блокшип «Гастинг». Полагаю, всех их можно будет поднять и если не ввести в строй, то хотя бы использовать вооружение и механизмы. А вот от другого старичка, помнившего времена Наполеона, — «Корнуоллиса» вряд ли что осталось. Но тут, как говорится, вскрытие покажет.

Еще одно крупное корабельное кладбище с другой стороны залива, где из воды торчат топы мачт линкора «Маджестик», винтовых фрегатов «Империус», «Горацио» и колесного «Кентавра». Лежащие на дне корабли, а вместе с ними машины, вооружение, да и просто имущество потянут в совокупности не на один миллион. Работы предстоит так много, что впору задуматься о создании соответствующей структуры. Что-то вроде ЭПРОН. [2]

К слову, если поднять «Дюка» с его мощнейшей по сегодняшним меркам машиной, обеспечивающей такому большому кораблю более десяти узлов хода, можно на его базе сотворить такое… Не «Дредноут», конечно, но что-то не менее эпичное. Вызывающее шок и трепет одним своим видом. Впрочем, это пока лишь мечты или, скорее, перспективы, зависящие от множества факторов, прогнозировать которые пока затруднительно.

Главный же итог и жирный такой плюс двухдневного сражения в Рижском заливе — это не просто успешный, а я бы даже сказал, триумфальный дебют русских броненосцев! Как ни крути, а эти неказистые уродцы одним ударом завершили эпоху господства деревянных линкоров, а заодно и развеяли миф о непобедимости Роял Нэви. И что самое главное, навсегда прославили Российский императорский флот. Надеюсь, с этого момента ни один скептик не скажет о его ненужности для нашей страны! Хотя, о чем это я…

Не стоит думать, что в истории Королевского Флота не случалось прежде поражений. Вовсе нет, англичан и раньше регулярно били на море. Французы, испанцы и даже американцы. А уж как их били голландцы… Но британцы потому и стали великой морской нацией, что всегда умели извлекать уроки из своих неудач, после чего сосредотачиваться и наносить торжествующим противникам такой удар, после которого те долго не могли оправиться. Так что за судьбу старой доброй Англии можно не беспокоиться. Она переживала и не такое…

Чего никак нельзя сказать о судьбе командовавших британской эскадрой адмиралов. Не надо быть пророком, чтобы понять — очередное поражение от трижды проклятого Черного принца вызовет в британском обществе целую бурю эмоций. И чтобы успокоить их, лордам адмиралам придется кем-то пожертвовать. А поскольку Дандас с Хоупом, скорее всего, мертвы или, того хуже, в плену, первыми в списке кандидатов в козлы отпущения будут именно они — Генри Байем Мартин и Роберт Ламберт Бейнс!

С этим нужно было что-то делать, и как только уцелевшим в сражении британским кораблям перестала угрожать непосредственная опасность, оба достопочтенных адмирала засели за составление подробнейшего отчета о прошедшем сражении. Адресовалось оно её величеству королеве Виктории, а также всем лордам, адмиралам и трижды проклятым членам парламента, в котором, ничуть не стесняясь, валили все на свои бывших начальников, всячески превознося собственные заслуги.

Быстро покончив с этим вопросом, господа адмиралы определились с единоначалием. Эскадру линейных кораблей, а точнее все, что от них осталось, возглавил Мартин, а пострадавшие в значительно меньшей степени Легкие силы достались Бейнсу. После чего английские корабли спешно покинули оказавшиеся столь негостеприимными воды Балтики и отошли в Датские проливы, надеясь, что уж там-то их ужасные русские «монстры» достать не смогут.

И первым, кого они там встретили, оказался французский отряд под командованием контр-адмирала Шарля Эжена Пено. На сей раз присланный французами наряд сил оказался более чем скромным. Всего лишь три винтовых линкора «Турвиль», «Аустерлиц» и «Дюкен», а также корвет, три винтовых шлюпа и дюжина канонерок. Не так давно вступившие в строй могучие бронированные батареи, как и следовало ожидать, остались в метрополии. Про десант не стоило и говорить.

Потеря целой армии в Крыму вызвала значительные перемены в европейской политике. Старавшиеся до сих пор придерживаться строгого нейтралитета австрийцы и пруссаки неожиданно вспомнили о временах былой славы и начали пока еще несмело, но все-таки бряцать оружием. Посылать в этих условиях в очередную авантюру еще один экспедиционный корпус показалось правительству Наполеона III сущим безумием.

Так что при встрече британцы первым делом посоветовали своему французскому коллеге не лезть на рожон и до прибытия подкреплений и в особенности броненосцев держаться от русских берегов на почтительном расстоянии. Впрочем, уговаривать Пено не пришлось. Как оказалось, он принимал участие в прошлогодней Балтийской кампании и хорошо представлял себе, на что может быть способен «гранд дюк Константин».

Но каково же было их удивление, когда на следующий день француз заявил своим британским коллегам, что передумал.

— По здравому размышлению, месье, — без обиняков начал он, — я полагаю, что нам необходимо предпринять небольшую рекогносцировку.

— Нам? — удивленно посмотрел на него Бейнс.

— Что, скажите на милость, вы затеваете? — заподозрил неладное Мартин.

— О, ничего особенного, месье. Просто… видите ли, мой император направил меня на Балтику, и я, черт побери, не могу ослушаться его повеления. Вместе с тем, прекрасно отдаю себе отчет, что рисковать линейными кораблями в данной ситуации не просто глупо, а скорее даже преступно. Посему предлагаю послать вперед два или три самых быстроходных корвета, чтобы обозначить наше присутствие, а заодно и разведать обстановку. Что скажете?

— Что вы сошли с ума! — отрезал Бейнс, которому совсем не улыбалось отдавать свои корабли на съедение Черному принцу ради прихоти лягушатника. — Русские устроят на вас охоту, как на медведя, и станут травить со всех сторон, пока не загонят на мины или устроят еще что-нибудь в этом духе.

— Так вы отказываетесь?

— Безусловно!

— А что скажете вы, месье? — вопросительно посмотрел Пено на Мартина.

— Даже не знаю, — задумался временный командующий английской эскадрой. — Какого дьявола вы желаете обнаружить в этих проклятых водах? Тут нет ничего кроме бесчисленных островов, мелей и мин. А теперь появились еще и русские броненосцы. Вы себе не представляете, что это за уродство. Угловатые, приземистые, грязные, как, впрочем, и вся их варварская страна. Но при всем при этом совершенно неуязвимые для нашего огня. Видит Бог, я не трус, но всякий раз, когда вспоминаю о схватке с этими чудовищами, меня пробирает холодный пот!

— Нисколько не сомневаясь в вашей храбрости, адмирал, хочу отметить два немаловажных аспекта. Я, видите ли, некоторым образом сумел ознакомиться с нашими броненосными батареями типа «Девастасьон» и, смею надеяться, сумел уяснить, в чем их сильные и слабые стороны. А после того, как выслушал вас, уверен, что построенные или точнее переоборудованные русскими корабли обладают теми же недостатками, что и наши.

— Не могли бы вы изъясняться точнее?

— Весьма охотно. Итак, в чем преимущество закованных в броню голиафов? Разумеется, в их неуязвимости, скажете вы и будете тысячу раз правы. Но вместе с тем я совершенно уверен, что у этой медали есть и обратная сторона.

— И какая же?

— Во-первых, они чертовски медленные, а во-вторых, крайне неповоротливые!

— Пожалуй, так оно и есть. Но что из этого следует?

— Все просто. Если мы будем соблюдать известную осмотрительность, русские больше не сумеют заманить нас в ловушку. А при встрече в открытом море мы просто уйдем от них!

— У принца Константина есть еще и линкоры.

— Ну для начала скажу, что я слишком высокого мнения о ваших артиллеристах, чтобы допустить мысль, что во время сражения русские не получили никаких повреждений. Уверен, они сейчас нуждаются в срочном ремонте, осуществить который, принимая во внимание слабость их промышленности, будет совсем не просто.

— Уж конечно, — пробурчал Бейнс. — Их промышленность настолько слаба, что за зиму смогла построить добрую сотню канонерских лодок и дюжину корветов в придачу.

— Кроме того, — продолжал не желавший слушать возражений Пено. — Их линкоры, да и фрегаты с корветами тоже не слишком хорошие ходоки. Если мы застанем их в меньшинстве, сможем нагнать и уничтожить. Если наоборот, с той же легкостью уйдем!

— Не могу не признать, сэр, — заговорил после недолгого раздумья Мартин, — что в ваших словах есть здравое зерно. Однако продолжаю настаивать, что лучшее, что может сейчас сделать союзная Франция, это прислать сюда все свои плавучие батареи, черт бы их подрал. Черный принц располагает всего двумя броненосцами, вы — пятью. Наша четверка «Этн» тоже скоро будет здесь. При таком превосходстве в силах мы просто раздавим русские крепости, после чего подойдем к Петербургу и заставим русского царя подписать мир!

В голове у Пено крутилась мысль о том, что великий Наполеон тоже рассчитывал, что после потери Москвы дядя нынешнего царя в страхе прибежит просить мира, однако горько ошибся в своих расчетах. Но будучи человеком не глупым, вслух сказал совсем другое.

— Целиком и полностью разделяя вашу мысль, месье, хочу заметить, что я моряк, а не политик. В любом случае, такие важные решения может принять только мой государь. А до той поры нам с вами придется воевать тем, что у нас есть. В связи с чем предлагаемая мной рекогносцировка выглядит достаточно разумным и взаимоприемлемым предложением.

— Хорошо, — вынужден был согласиться Мартин. — Готовьте свои суда к походу. Завтра я сообщу, кто из наших корветов или шлюпов к вам присоединится.

— Во имя всего святого, сэр Генри, — напустился на своего начальника Бейнс, как только француз откланялся. — Какого черта вы согласились на предложение лягушатника?

— Извольте успокоиться, сэр! Если вы, Роберт, хорошенько поразмыслите, то согласитесь, что Пено абсолютно прав. Мы не можем и не должны сидеть тут, опасаясь каждого паруса. Ни в Адмиралтействе, ни в Букингемском дворце этого просто не поймут, а я вовсе не желаю примерить, как это часто случалось с нерешительными адмиралами в прошлом, пеньковый галстук!

— Если помните, неудачников у нас вешают с не меньшим удовольствием! — огрызнулся младший флагман.

— Поэтому чертов Пено снова прав. Нужно действовать решительно, но не забывать при этом об осторожности! И если нельзя заниматься делом, надо хотя бы его имитировать.

Тем временем новости о «Небывалом погроме», как с легкой руки Трубникова назвали едва отгремевшее двухдневное сражение, разлетелись по миру, достигнув самых отдаленных уголков планеты. Это вызвало эффект сродни политическомуземлетрясению. Основной удар пришелся по главе британского правительства лорда Генри Джона Темпла 3-го виконта Пальмерстона. Опытный игрок, он сумел стоически принять обрушившиеся на него подобно разряду молнии известия, но в первые часы просто закрылся в своем кабинете, отказался принимать кого либо, «пусть это даже сама королева».

Оставшись наедине, старый алкоголик стакан за стаканом выглушил целую бутылку старого порто, но так и не смог сладостью выдержанного вина стереть горечь поражения со своих губ. Зато понял, что следует предпринять и притом немедленно.

— Роджерс! — проревел он голосом раненой белуги, вызывая помощника.

— Я здесь, сэр, — робко заглянул в кабинет секретарь, хорошо знавший повадки своего патрона.

— Мне нужно немедленно отправляться во Францию, — тусклым голосом заявил премьер. — Распорядись, чтобы корабль приготовили как можно скорее.

— Сию секунду! Что-нибудь еще?

— И отправь телеграмму этому бездельнику Коули [3], ему надлежит любыми средствами добиться для меня срочной аудиенции у императора Наполеона. Если тот будет артачиться, пусть передаст мои слова: «Сир, решается судьба Восточной войны».

— Это все?

— Остальное я озвучу лично.

— Будет сделано, милорд.

— Еще один бой проигран, — страдальчески пробормотал забывший о присутствии своего помощника премьер. — Но война… о нет, война просто обязана остаться за нами… И я это сделаю, чего бы мне это не стоило!

[1] В те времена названия иностранных кораблей в официальных документах частенько давались в переводе.

[2] ЭПРОН — экспедиция подводных работ особого назначения. В 1942 году преобразована в Аварийно-Спасательную службу ВМФ СССР,

[3] Генри Уэлсли 1-й граф Коули. Посол Великобритании во Франции с 1852 по 1867 годы. Племянник герцога Веллингтона.

Глава 8

Кронштадт встретил возвращавшуюся с победой эскадру грохотом салютов, вывешенными везде, где только можно, флагами и перезвоном колоколов на всех храмах от Андреевского собора до англиканской Крестовоздвиженской церкви. Не уверен, что настоятеля последней очень уж радовал повод, но его мнения, похоже, никто не спрашивал.

На берегу победителей терпеливо ждал комитет по встрече во главе с… генерал-губернатором адмиралом Григорием Ивановичем фон Платером. Говоря откровенно, в первый момент я даже не поверил своим глазам. Но престарелый государственный муж, как ни в чем ни бывало, стоял на пристани во главе всего местного начальства и, кажется, не чувствовал за собой ни малейшей вины.

Первым побуждением было приказать арестовать старого маразматика, но… не портить же людям праздник? В общем, я ограничился тем, что просто проигнорировал его попытку сделать доклад и произнести приветственную речь, подойдя сразу под благословение к одному из старейших и наиболее уважаемых кронштадтских священников — настоятелю собора во имя Святого Апостола Андрея Первозванного и одновременно здешнему благочинному отцу Василию Нектарьевскому. За его спиной стояли еще двое священников. Один уже в возрасте, а второй совсем молодой, с очень светлым, одухотворенным лицом, показавшимся мне почему-то знакомым, вот только где я его мог видеть? Вопрос…

К слову, Никольский Морской собор будет воздвигнут только в начале 20 века, а до того без малого двести лет именно Андреевский являлся главным храмом для Русского Флота. И первый камень в основание его был заложен самим Петром Великим.

— Ко славе Божией, отче, — и уже не задерживаясь, прошел дальше.

Что характерно, выбранная стратегия оказалась вполне действенной. Как мне доложили, когда я покинул площадь, вокруг так ничего и не понявшего адмирала образовалась пустота. Только что толпившиеся вокруг него штабные сторонились теперь своего начальника словно прокаженного.

Я же, дав последние распоряжения Мофету, отправился на готовую к немедленному отправлению «Александрию». Меня ждали Петербург и августейший брат.

— Боже, как ты нас всех напугал! — прошептал Александр, обнимая меня словно после долгой разлуки.

Рядом с «помазанником Божьим» переминались с ноги на ногу юные великие князья. 12-летний цесаревич Николай по прозвищу «Никса», 10-летний Сашка, он же «Бульдожка», в моем варианте истории ставший «Миротворцем», и недавно отпраздновавший восьмой день рождения «Толстяк» Вовка.

— Дядя Коко! — с визгом повисли на мне старшие, пока их младший брат старательно держался в сторонке, оправдывая свое второе прозвище — «Кукса». — Почему, почему ты не взял нас с собой бить англичан? Ты же обещал!

— Видит Бог, это вышло не нарочно! — растрепав мальчишкам красиво уложенные прически, отвечал я. — Впрочем, не огорчайтесь. Врагов у России много, на ваш век хватит.

— Слышали? — строго посмотрела на сыновей императрица. — А теперь будьте послушными детьми и не мешайте взрослым.

После этого мальчикам ничего не оставалось, как придать себе важный вид и с достоинством удалиться. Впрочем, судя по шкодному выражению Сашкиной физиономии, «послушным ребенком» он быть вовсе не собирался.

— А где Санни? — осведомилась венценосная невестка, после того, как мы закончили обниматься.

— Александра Иосифовна не здорова, — извиняющимся тоном ответил я.

— Очень жаль, — кажется, вполне искренне вздохнула Мария Александровна. — Надеюсь, ничего серьезного?

— Даже не знаю, что тебе ответить, Мари. Среди моих талантов нет искусства врачевания. Впрочем, Господь не без милости. Надеюсь, ей в ближайшее время станет легче, и она сможет к нам присоединиться.

Строго говоря, причина недомогания супруги не была для меня тайной. Несмотря на мой запрет, она продолжала переписываться со своей бывшей фрейлиной Марией Анненковой, и каждое новое письмо неизменно погружало ее в депрессию. Поскольку та регулярно делала страшные предсказания, грозившие нашей семье всеми возможными бедами.

Я же, к несчастью, главным образом из-за катастрофической нехватки времени, узнавал обо всем этом уже постфактум и никак не мог повлиять на развитие ситуации. Вообще странное дело, если бы какой-то обычный человек, будь он хоть университетским профессором или известным журналистом, чем-то прогневал любого представителя царствующей фамилии, это мгновенно стоило бы ему и карьеры, и спокойной жизни.

Но вот с наглой девицей это почему-то не работает. Постоянно находятся какие-то заступники, нашептывающие на ухо царственной чете, что великий князь Константин, конечно, герой, но очень уж несправедлив к бедняжке… Ладно, черт с ней. Есть дела поважнее!

— Костя, я хотел бы с тобой посоветоваться, — оттер в сторону супругу царь. — Есть мнение, что нужно заложить храм в честь твоей блистательной победы. Я с ним вполне согласен, вот только никак не могу решить, где его поставить. В Кронштадте или Петербурге?

— Полагаю, — дипломатично отвечал я, — что этим вопросом гораздо лучше заняться после заключения мира. Без спешки выбрать проект и достойного архитектора, определиться с бюджетом и так далее. А пока у нас есть более насущные проблемы…

— Ты, верно, о войне? — беспечно отозвался брат. — Пустое. Мир, можно сказать, у нас в кармане.

— Это еще почему?

— Ну как же! Армии у союзников для полноценного вторжения нет. Флота теперь тоже. У Наполеона и Виктории теперь нет иного выхода, как согласиться на мир.

— Мне бы твою уверенность, Саша. Кстати, кто внушает тебе столь легкомысленные идеи? Неужто Горчаков?

— Нет, — поморщился император. — Александр Михайлович отчего-то уверен, что эта победа вызовет большое раздражение в Париже и Лондоне, заставив их продолжать войну.

— И он абсолютно прав.

— Постой, разве не ты говорил мне о встрече с Морни?

— Я. И что с того? По большому счету француз не сказал мне ничего определенного, да и если бы сказал, Наполеону III ничего не стоило бы дезавуировать любые его слова.

— Ты думаешь, он не знал о его инициативе?

— Еще как знал. Более того, наверняка сам его и направил. Но…

— Что?

— Видишь ли. Боюсь, что нам с тобой трудно понять логику императора французов. В отличие от своего гениального дяди он не военный, а скорее торгаш. Банкир. Сутяжник. Я бы даже сказал, прохиндей! У него нет ни авторитета, ни ореола славы первого Бонапарта. Именно поэтому он и ввязался в эту несчастную для всех нас войну.

— Несчастную⁈ — удивленно воскликнул брат. — Да для тебя она стала звездным часом! Благодаря ей ты приобрел славу самого знаменитого и успешного флотоводца в истории России, а может и всего мира!

— Поверь, лично я бы прекрасно обошелся без этой славы. Да, благодаря заступничеству высших сил нам до сих пор удавалось отбивать все вражеские нападения, но какой ценой? Ты ведь и сам прекрасно знаешь, что наша казна пуста, государственное управление находится в расстройстве, а народ ропщет. И поверь мне, у наших мужиков есть на то все основания!

— В твоих словах много горькой истины, — вынужден был согласиться Александр. — Но может не так все плохо? Если ты одерживаешь победы, стало быть, Бог не оставил еще Россию. Раз уж зашла речь об этом, я намерен в самое ближайшее время опубликовать указ о награждении отличившихся. Уверяю, что никто из героев этого славного дела не останется без моего благоволения. И уж конечно, все это в первую очередь касается тебя. Но, говоря по чести, я, право же, теряюсь, чем тебя наградить. Ведь ты и без того кавалер всех российских орденов. Так что если у тебя есть какие-то просьбы, говори, я готов исполнить все, что только в силах российского императора…

— Саша, ты прекрасно знаешь, что у меня есть все, о чем другие могут лишь только мечтать. Ордена, чины в нашем с тобой положении вздор! Если уж тебе и впрямь хочется кого-то облагодетельствовать, то обрати свое августейшее внимание на наш бедный народ. Вот уж кто и впрямь нуждается в твоем участии и великодушии.

— Ты о чем?

— О том, что мы обещали отцу в тот роковой вечер.

— Ты же понимаешь, что сейчас не время?

— Понимаю. Как впрочем, и то, что перед тобой всегда будет множество сиюминутных задач, решение которых давно назрело и перезрело. И если не ставить перед собой глобальные цели, во всех этих мелочах можно просто утонуть.

— Умеешь ты все-таки испортить настроение! Хотя… обещаю, как только будет заключен мир, соберу правительственную комиссию, которая…

— Займется болтовней и перекладыванием из пустого в порожнее? — ухмыльнулся я.

— А вот это уже будет зависеть от тебя, дорогой братец.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Ибо главой этой комиссии будешь ты!

— Ты это серьезно? — удивился я.

— Абсолютно. Более того, я просто не вижу, кто бы еще мог взяться за такое дело и довести его до конца.

— А ты уверен, что у нас с тобой одинаковые взгляды на грядущее освобождение?

— Давай-ка отойдем, — неожиданно предложил Саша. — Кажется, у нас есть, что обсудить.

— Изволь, — согласился я, как бы говоря всем своим видом — «ты тут начальник, тебе и решать».

Местом для беседы или, скорее, переговоров была выбрана украшенная в восточном стиле просторная курительная комната. Оказавшись внутри, император присел в мягкое кресло, кивнув мне на другое, дескать, устраивайся.

Отправив вон сунувшегося к нам было кальянщика, Александр сам открыл коробку с сигарами и, откусив специальными щипчиками кончики, раскурил одну из них от свечи в канделябре и с удовольствием затянулся.

— Не желаешь?

— Благодарю, нет.

— Ну как знаешь, — выпустив струйку дыма, отозвался брат. — А меня, признаться, курение успокаивает… итак, что ты имел в виду, когда говорил о наших возможных разногласиях?

— Видишь ли, в чем дело. Я давно заметил, что разные люди, говоря об одном и том же, часто подразумевают не просто разные вещи, а диаметрально противоположные. Вот скажи, как ты видишь освобождение?

— Хм. Пожалуй, наилучшим вариантом было бы поступить, как наш дядя в Остзейских губерниях. Даровав тамошним крестьянам свободу и не ущемив при этом прав землевладельцев.

— То есть, освободив без земли?

— Ну конечно!

— И без возможности свободно выбирать себе место жительства?

— Разумеется!

— Тогда нам точно не по пути.

— Но почему?

— Да потому что ни к чему кроме новой «пугачевщины» это не приведет!

— Отчего такой пессимизм? В Прибалтике ведь никаких волнений не случилось… [1]

— А ты наших мужиков с чухонцами не путай!

— Ну, хорошо, положим, ты прав. Предложи тогда свой вариант.

— Освободить крестьян безо всяких условий и выкупов. И разумеется, с земельными наделами.

— Что⁈ — закашлялся никак не ожидавший подобного радикализма брат. — Но это же невозможно!

Говоря откровенно, в этом я с ним был полностью согласен. Провести подобную реформу не получилось бы в любом случае, но… мне совсем не хотелось взваливать на себя это воз, а другого выхода, кроме как с самого начала поставить невыполнимые условия, я не видел.

— Почему?

— Да нас помещики заживо сожрут!

— Подавятся!

— Но это же революция.

— Поверь мне, Саша, реформы, пусть и радикальные, будучи спущены сверху, в конечном итоге обойдутся гораздо дешевле, чем революция, начавшаяся снизу. В том числе и для нашего дворянства.

— Не верю своим ушам! А где твой либерализм, уважение к частной собственности?

— Давай по порядку. У нас в России отчего-то принято путать либерализм с идиотизмом. Правда, нельзя сказать, чтобы люди, называющие себя «либералами», не давали для этого повода, но все же это довольно-таки разные понятия. Что же касается частной собственности… скажи, ты знаешь, что более двух третей помещичьих имений заложено в обеспечение взятых у государства ссуд?

— К чему ты клонишь?

— К тому, что ни крестьяне, ни земли в этих поместьях дворянам не принадлежат! Надо изъять их, выплатив бывшим владельцам разницу, и перевести в государственные крестьяне. А уж с ними-то, равно как и с удельными, ты можешь поступать по своему разумению, ни на кого не оглядываясь!

— Боюсь, что это чересчур радикально.

— И, тем не менее, это всего лишь первый шаг. Нужно разрешить нашим мужикам самостоятельно выбирать место жительства.

— А это еще зачем?

— Затем, что у нас очень много незаселенной земли. Затем, что нам нужны рабочие руки на заводах и фабриках в городах. И взять их, кроме как в деревне, неоткуда.

— Но тогда все крестьяне разбегутся…

— Не будут притеснять, не разбегутся! — усмехнулся я, глядя на ошарашенное лицо брата.

Судя по всему, предлагая мне место главы комиссии, Александр рассчитывал убить одним выстрелом по меньшей мере полдюжины зайцев. Во-первых, немного уменьшить мою популярность среди правящего класса. Уж больно много среди них крепостников. Во-вторых, поднять собственную значимость, поскольку тем ничего не останется, как прибегать к его заступничеству. Император же будет оставаться над схваткой, демонстрируя эдакую «равноудаленность». Умно, ничего не скажешь…

— Признайся, ты ведь шутишь? — с надеждой взглянул он на меня.

— Я скорее рассуждаю на тему. Но мы в любом случае очертили некие границы.

— Объяснись.

— С удовольствием. Итак, у нас есть два варианта реформ. Твой — это самый минимум, ниже коего только оставить все, как есть, что, как ты сам понимаешь, совершенно неприемлемо. Мой, напротив, является максимумом, к которому необходимо стремиться, каким бы недостижимым он не казался. Но реальная реформа, если мы хотим ее провести, несомненно, будет плодом неоднократных компромиссов.

— Но ты возьмешься?

— Возьмусь. Но при одном условии.

— И каком же?

— Обещай, что будешь меня поддерживать. А если понадобится, то и защищать. Без этого мне не справиться.

— Об этом мог бы не упоминать, — посерьезнел брат. — Ибо я и без того всегда на твоей стороне, кто бы на тебя не жаловался…

— Опаньки! А можно с этого момента чуть поподробнее?

— Отчего же нет. Ну вот скажи, за что ты так сурово обошелся со стариком Платером? Говорят, он слег от огорчения…

— Вот значит как? А тот человек, что рассказал тебе о несчастном и несправедливо обиженном адмирале, случайно не упомянул, что из-за него я чуть не погиб? Да черт со мной, мы из-за него чуть не проиграли сражение! Остались без флота!

— Мне кажется, ты преувеличиваешь…

— Ни черта подобного! Если бы этому старому негодяю удалось задержать Лихачева, я бы уже кормил рыб!

Распалившись, я, ничуть не стесняясь в выражениях, немедленно поведал старшему брату обо всем, что из политических соображений не вошло в официальное донесение. Некоторое время он потрясенно молчал…

— Костя, поверь, я ничего не знал об этом.

— Ладно, проехали. Хотя мне очень интересно, кто так нагло врал в лицо моему императору?

— Я сам разберусь.

— Как знаешь.

Судя по всему, случившееся все-таки вывело из себя славящегося своим хладнокровием (которое впору было называть апатией) Александра, из-за чего он вызвал лакея и велел тому подать коньяка. Через минуту перед нами оказался графин с ароматной жидкостью янтарного цвета и две походных серебряных стопки. Отсалютовав друг другу посудой, мы выпили, после чего разговор пошел легче.

— Зачем было так рисковать? — озвучил мучавший его вопрос Саша.

— Война, — развел я руками. — Без этого никак.

— Еще мне сказали, что твои корабли сильно избиты и потребуют долгого ремонта.

— Не страшно. Свою роль они выполнили, а дальше все будут решать броненосцы.

— Глядя на «Первенца», я совсем этому не рад. Ужасно некрасивый корабль.

— Это да.

— Надеюсь, ты не собираешься продолжать строительство таких же уродцев?

— Если война окончится, разумеется, нет. А если нет, то придется. Ничего другого нашей промышленности теперь не под силу.

— Ты все-таки думаешь, что союзники не пойдут на мир даже после «столь небывалого погрома»? — практически процитировал сводку «Русского Телеграфного Агентства» Александр.

— Хочешь пари?

— Нет уж, уволь. С тобой я спорить не буду. Ты, кажется, всегда все наперед знаешь! И как, по-твоему, они будут действовать?

— Соберут все наличные силы, в первую очередь, конечно, броненосные батареи, и ударят.

— По Кронштадту?

— Сильно вряд ли, — с сомнением покачал я головой и, видя недоумение в глазах брата, счел необходимым пояснить. — Он слишком сильно укреплен. Можно даже сказать, неприступен. Но даже если допустить невозможное, захват им ничего не даст. Маркизова лужа слишком мелководна, а фарватер легко заминировать. Так что крупные корабли не пройдут, а с малыми справятся даже полевые пушки. А уж если попробуют высадить десант, это и вовсе кончится катастрофой. У нас банально больше войск.

— Тогда куда?

— Либо Свеаборг, либо Ревель. Причем первый гораздо вероятнее.

— Когда это случится?

— А черт его знает! Может через месяц, может к концу лета, а может и осенью. Все зависит от степени готовности броненосцев. Но в любом случае, в этом году.

— Я слышал, Немецкое море довольно бурное в это время года.

— И что с того? Англичане — прекрасные моряки и уж с переходом как-нибудь справятся. В крайнем случае, отстоятся во время штормов где-нибудь в дружественных гаванях.

— Какова же будет позиция Парижа?

— А куда им деваться? Разумеется, присоединятся. Нет, Наполеон, конечно же, покобенится, выторговывая для себя более выгодные условия, но на сепаратный мир не пойдет. Во всяком случае, пока. Вопрос лишь в том, какие силы он готов задействовать… Полагаю все же, не слишком большие. Ему по большому счету выгодно наше противостояние с англичанами. Пока мы заняты друг другом, он попытается утвердиться в роли гегемона Европы. А затем, возможно, и всего мира.

— Мира?

— Не всего, конечно, но в Африке, Индокитае и Латинской Америке еще есть места, на которые может претендовать «Прекрасная Франция», и полагаю, он не захочет упустить ни единого.

— Так может, попытаемся с ним договориться?

— Попытаться, конечно, можно. Ведь если племянник великого Бонапарта выйдет из войны, британцы просто вынуждены будут последовать его примеру. Вопрос лишь в том, какие условия выдвинет нам этот парижский сутяга. Сдается мне, приемлемыми они не будут.

— Хорошо. Тогда еще один вопрос — мы выстоим?

— Думаю, да. Если не будем терять времени. Нам нужно еще больше мин, береговых батарей, а также хотя бы еще несколько броненосцев.

— Господи Боже, где же их взять?

— Ну, построить новые в любом случае не успеем. Так что придется переоборудовать свои, благо, они все равно избиты и нуждаются в ремонте. Или же попробовать поднять британцев.

— Это возможно?

— Глубины там небольшие, так что, почему бы и нет. Но проблема на самом деле не в кораблях. Их мы, так или иначе, найдем. Пушки тоже есть и, судя по результатам недавнего сражения, они лучше английских. Узкое место — броня. Наши заводы больше того, что уже сделали, не выпустят. Можно попробовать заказать у немцев, но это время, да и доставка по морю…

— И что же делать?

— Есть одна идея, правда, не знаю, как ты к ней отнесешься.

— Если все обстоит так, как ты говоришь, я заранее на все согласен! Бери все, что нужно, материалы, людей, деньги…

— Тогда здесь мы точно справимся. Но это все игра от обороны. Наши рейдеры наносят врагу ущерб, но, как сам видишь, не могут заставить искать средства завершения войны. И пока мы сражаемся на пределе сил и возможностей, союзники заваливают заказами свои заводы, фабрики и верфи, накачивая их деньгами. И в целом, несмотря на проблемы с инфляцией, чувствуют себя прекрасно. Так с чего им стремиться к миру с нами?

— К чему ты клонишь, никак не пойму…

— Мы должны ответить ассиметрично, создав мощное напряжение там, где для этого уже есть подходящие условия. На юге!

— Ты про наступление на турок?

— Да. О нашем дальнейшем наступлении в Закавказье.

— Карс?

— Бери шире. Трапезунд уже наш, море мы контролируем. Синоп от него не так уж далеко, а если так пойдет и далее, мы ведь можем посуху и до Босфора дойти.

— Ты думаешь, это реально?

— Нет, конечно. Но среди английских политиков достаточно людей, свято верующих, что мы собирались напасть на Индию.

— Пожалуй, ты прав. Надо написать Муравьеву, чтобы он действовал активней.

— Лучше поддержать его войсками. У нас целая Крымская армия без дела стоит. Да и Черноморский флот заметно усилился. Уверен, даже подход нескольких французских «Девастасьонов» ситуацию не переломит. А в итоге мы вынудим союзников шевелиться. Ну не смогут они безучастно смотреть, как наши войска берут один город за другим. Это исключит дальнейшее затягивание войны, сделает ее менее выгодной, если угодно, для врага.

— Звучит заманчиво. Но что если союзники перебросят новые силы в Малую Азию? Тех же сардинцев или даже сформируют Британо-Турецкий легион? Это значительно затруднит продвижение Муравьева…

— Да и флаг им в руки. Пусть воюют, где угодно, лишь бы не под Питером. Вообще, если мы хотим окончить эту войну, надо создавать противнику точки напряжения везде, где это только возможно. В Турции, Индии, или даже в Ирландии. Да-да, нам определенно стоит помочь тамошним фениям — борцам за свободу и независимость от власти Сити и королевы Виктории.

— А это не слишком? — не скрывая сомнений, возразил Александр. — Все же оказать помощь бунтовщикам…

— Ничуть. Англичане нисколько не стесняются подобных действий. Где бы ни происходило выступление против законной власти, хоть в Польше, хоть на Кавказе, они всегда тут как тут. Так почему бы не ответить им той же монетой?

— Нет, — не слишком уверенно покачал головой император. — На это я пойти не могу. Да, и если уж говорить совершенно откровенно, в казне вряд ли найдутся деньги еще и на это.

— Как скажешь, брат, — не стал дожимать я.

Несмотря на свой довольно-таки бравый вид, Сашка никогда не мог похвастаться особой решительностью. Если не считать, конечно, его отношений с дамами. Вот тут он мог быть как настойчивым, так и изобретательным. С другой стороны, если какая-то мысль западала ему в голову, рано или поздно из этого что-нибудь да получалось. Так что стоило подождать….

[1] На самом деле, случилось несколько довольно крупных выступлений крестьян в Прибалтийских губерниях.

Глава 9

Странное дело — дворцовый этикет. С одной стороны, все четко расписано и регламентировано, с другой, если государь-император чего возжелает, возражать не принято. В общем, так получилось, что наша встреча с августейшим братом весьма затянулась, и на домашний обед в Мраморном дворце я безнадежно опоздал. Как, впрочем, и на совещание Адмиралтейств-совета, которое сам же, не подумав, назначил на послеобеденное время.

— Все собрались? — вопросительно посмотрел я на заждавшегося меня Юшкова.

— Так точно, — кивнул адъютант. — Вас ждут!

— Передай, что сейчас буду. Вот только переоденусь.

Увы, обильно изукрашенный золотым шитьем, эполетами и орденами парадный полукафтан — не самое удобное одеяние. Так что, покинув Зимний, я первым делом постарался переодеться во что-нибудь более практичное. К слову сказать, мундиры такого покроя только что введены. Унаследовав трон, император Александр, как, к сожалению, принято в нашей семье, тут же занялся введением новой формы. Не то чтобы мне сильно нравился прежний фасон вицмундира фрачного типа, но вот ей богу, именно с этими нововведениями можно было и подождать!

Но стоило мне накинуть сюртук с эполетами и одиноким орденом святого Георгия на шее, как в меня с громким буханьем врезался мальчишка, в котором я не без труда признал своего сына и наследника Николая.

— Бабах! — громко заявил он, с победным видом поглядывая на меня снизу вверх.

— Что? — удивился я.

— Его императорское высочество изволили вас таранить! — с легкой усмешкой поведал мне камердинер.

— Озорничает? — усмехнулся я, подхватывая сорванца на руки.

— С вашего позволения, еще как!

— На абодаж! — завопил он, размахивая руками.

— Ну, брат, это никуда не годится. Команды надо подавать, четко выговаривая каждую букву. Ты, кстати, у нас кто? «Не тронь меня»?

— Нет! «Певенец»!

— Ах, да. Таранами же у нас Голенко развлекается… а вы, молодой человек, недурно осведомлены для своего нежного возраста!

— Это ваши матросы из охраны, — поморщился камердинер, происходивший из потомственных дворцовых служителей и потому относящийся ко всем, кто не принадлежал к этой касте, с толикой пренебрежения. — Уж я им, аспидам, говорил — негоже дитя такому учить, да куда там, кто же меня, старика, послушает?

— Понятно, — засмеялся я, глядя на удобно устроившегося у меня на руках «абордажника».

Странное дело, Коленька для меня, если подумать, совсем чужой. Но при этом я искренне люблю этого сорванца. Хотя вижу, конечно, не так часто как хотелось бы.

— Сейчас хоть так нападает, — продолжал увлеченно ябедничать камердинер. — А сначала пытался стул приспособить. Наклонит его, значит, и вперед!

— Он же тяжелый? — удивился я, припомнив громоздкие стулья из красного дерева с латунными накладками и сиденьями, обитыми полосатым ситцем в стиле «Жакоб». К слову сказать, работы мастерской того самого Гамбса, в которых спрячет драгоценности теща Кисы Воробьянинова.

— Так ведь паркет воском натерт, стало быть, скользкий!

— Вот что, юнкер! — строго посмотрел я на юного правонарушителя. — Предлагаю немедленно прекратить нарушения правил мореплавания и таранить впредь только неприятельские суда!

— Слусаюсь! — приложил тот растопыренную ладонь к виску.

— А за это обещаю, что возьму тебя на «Первенец» и представлю команде!

— Ула!!!

Насчет юнкерства я нисколько не шутил. Все великие князья с детских лет приписаны к разным полкам и считаются находящимися на действительной военной службе. Мой Коля, например, числится Конногвардейцем. Правда, дисциплина пока что не самое сильное его качество, а потому слезать у меня с рук он не пожелал. Так мы вместе с ним и вышли, чтобы тут же наткнуться на жену.

На первый взгляд, великая княгиня Александра Иосифовна выглядела вполне нормально, и только лихорадочный блеск глаз выдавал крайнее ее возбуждение.

— Ну вот ты где! — выпалила она, увидев сидящего у меня на руках сына. — Николас, еще немного, и ты сведешь меня с ума.

— Привет! — ляпнул я и тут же пожалел об этом. Ведь прежний Костя никогда не говорил так с женой.

Решительно подойдя ко мне, она ухватилась за Колю обеими руками и буквально силой отобрала его у меня.

— Иди к маме, малыш, — только и успел сказать я.

— Ты… ты слишком балуешь его, — после краткой заминки заявила мне жена.

— Интересно когда? Я ведь его почти не вижу!

— С ним совершенно не стало сладу, — продолжила, не слушая меня, Александра. — Няня его совсем обыскалась…

— Чему ты удивляешься? Он уже совсем большой. Мне кажется, пора убрать его с женской половины и отдать на попечение дядьки.

— Дядьки? — с ужасом посмотрела на меня Александра.

— Ну да. Какого-нибудь заслуженного матроса или казака. Мальчики, знаешь ли, взрослеют и им нужно мужское воспитание. Сашенька, милая, что с тобой?

— Знаешь, — как-то затравленно взглянув на меня, ответила супруга. — Я иногда совсем тебя не узнаю. Как будто передо мной совсем чужой человек.

— Господи Боже, что за странные идеи?

— Ты никогда прежде не называл меня «Сашенькой»!

— Разве? Хотя да, я звал тебя «жинкой» и сколько помню, это всегда жутко тебя бесило.

— Вовсе нет. То есть, да, мне не нравилось, но лучше бы ты звал меня по-прежнему!

— Здравствуйте-пожалуйста! Вот она женская логика во всей красе…

— И вот опять. Ты говоришь, как чужой!

— Скорее как «хищник», — буркнул я про себя.

В самом деле, возможно, с логикой у Александры Иосифовны и впрямь не хорошо, зато с женской интуицией все в полном порядке. Как говаривал один киногерой — «бабу не обманешь, она сердцем чует!»

— Дорогая, не стану скрывать, ты очень меня беспокоишь. Быть может, тебе следует немного отдохнуть или развеяться? Выйти в свет или съездить на курорт….

— Ты хочешь избавиться от меня?

— С чего вдруг такие вздорные идеи?

— Ответь мне прямо.

— Хорошо, если ты так желаешь, скажу. Я не желаю избавляться от тебя и очень хочу, чтобы ты взялась за ум, успокоилась и стала прежней Санни.

— Но ты не станешь прежним Костей…

Я не сразу нашелся, что ответить, потом вспомнил про время и резко свернул этот бестолковый разговор.

— Мне сейчас некогда, дела зовут. А когда вернусь, обязательно поговорим. Хочешь, прокатимся вечерком на двуколке?

Жинка ничего не ответила и, резко развернувшись, молча ушла.

Увы. Как-то так получилось, что чем лучше у меня идут дела на войне, тем хуже все обстоит на семейном фронте. И самое главное, помощи попросить не у кого. До семейных психологов еще лет двести, почему к слову и процветают мошенники вроде Анненковой. Ведь наверняка без этой гадины не обошлось! Ей богу, иногда хочется ее просто придушить. Только вот самому не комильфо, а поручить столь деликатное дело и некому. Тоже мне, императорская фамилия, а у самих даже штатного киллера нет!

— Юшков! — обернулся я к адъютанту.

— Да.

— Найди мне Беклемишева!

— Слушаюсь, — невозмутимо отозвался тот, но я буквально почуял, как он поморщился. Как же-с. Его, офицера флота, белую, можно сказать, кость, отправляют на поиски какого-то жандарма! Да бог бы с ним, просто жандарма, но тот ведь еще и сыском занимается…

Хреново, кстати, занимается. Что-то давно я никаких отчетов не получал. Любопытно, как там идут расследования странной кончины отца-императора, а также появления лже-медиума и прочих непонятностей вокруг моего семейства. И вообще, был бы он порасторопней, эту проклятую фрейлину давно бы на тот свет спровадил, чтобы голову Александре дурным не забивала…

Но нет. Он ведь тоже офицер и никогда на подобное не пойдет. Тут разве что к Дубельту обратиться, но это еще хуже. Давать старому жандарму такое оружие против себя нельзя. Так что все сам, все сам…

Занятый столь оригинальными мыслями, я вошел в кабинет, где уже который час маялись мои соратники.

— Прошу прощения, господа, — изобразил я легкий поклон в сторону подскочивших офицеров, инженеров и предпринимателей с чиновниками. — Задержался у государя. Надеюсь, вам хотя бы чаю предложили?

— Благодарим за заботу, Константин Николаевич, — ответил за всех Путилов. — Все хорошо!

— Ну вот и славно. Тогда предлагаю сразу перейти к делу. У меня для вас, как это часто бывает, две новости. Одна хорошая, другая плохая. С какой начнем?

— Полагаю, все-таки с плохой, — ухмыльнулся в бородку Николай Иванович.

— Как скажешь. Итак, плохая новость заключается в том, что противник, несмотря на все поражения, а быть может и благодаря им, к мирным переговорам пока не готов. Так что нас ожидает, по меньшей мере, еще одна кампания на море.

— Что ж, известие, конечно, не из приятных, однако новостью его не назовешь. Мы в ваше отсутствие тут некоторым образом посовещались и пришли ровно к тому же выводу. Союзники пока не готовы признать поражение и попытаются нанести нам новый удар. Вопрос лишь только в том, где это случится?

— Ну, это как раз понятно. Здесь на Балтике. Еще раз соберут корабли, благо, их у англичан с французами, как у дурака махорки.

— Как вы сказали? — округлил глаза Путилов.

— Что? Ах, не обращай внимания, Николай Иванович. Еще в Севастополе у каких-то матросов услышал, и вот, пожалуйста, привязалась дурная пословица. Не поверите, с утра в голове вертится, слава Богу, хоть при государе не ляпнул!

— Ну почему же дурная? — ухмыльнулся в бородку тот. — Кораблей у них и впрямь более чем достаточно. Кстати, а хорошая новость заключается в том, что кампания будет на Балтике?

— Нет. Хорошая новость в том, что его величество вполне понимает, что первенствующая роль в отражении агрессии будет принадлежать флоту и готов одобрить любое финансирование.

— Прямо-таки любое?

— В любых разумных пределах, господа. Поскольку денег в казне не так чтобы много!

— Ну, это уж у нас обычное дело. А о каких проектах идет речь?

— Нужно построить еще несколько броненосцев. Причем в самые короткие сроки. У наших визави, если верить разведке, в более или менее готовом состоянии находятся девять броненосных батарей. У нас две. Сами понимаете, при таком соотношении сил говорить об активных действиях не приходится. Поэтому нужно еще хотя бы три корабля. Какие будут предложения?

— Впятером против девяти? — покачал головой адмирал Мофет, — так себе пропорция.

— Никто не говорил, что будет легко, — пожал я плечами. — Но есть ведь еще мины, береговая артиллерия, канонерки, наконец. В общем, появляются хоть какие-то возможности…

— Это понятно. Как, впрочем, и то, что новые корабли в столь короткий срок не построить. Значит, будем переоборудовать старые, благо, такой опыт уже имеется.

— Кто послужит донором?

— Вариантов, собственно говоря, только два. Либо наши из числа наиболее побитых, либо трофеи.

— Я против наших! Останемся без кораблей, — весьма резко возразил командир Гвардейского экипажа.

— Помилуйте-с, да какой же в них смысл, если все перейдут на броню? — неожиданно поддержал меня фон Шанц.

— Это когда еще будет! А до той поры как воевать прикажете? Я, господа, вполне ознакомлен с конструкцией новейших батарей и могу сказать, что как вынесенный в море крепостной форт, они, может, и не дурны, а вот как корабли не стоят доброго слова. Медлительные, дурно управляющиеся, со слабой артиллерией, для их размеров, разумеется. Ну и дальность плавания вкупе с мореходностью решительно не хороши! Слава Богу, хоть осадка маленькая, отчего можно действовать на мелководьях

— А может, на них парусную оснастку поставить?

— Не стоит! — поспешил я вмешаться. — Большого толка от рангоута не будет, а вот верхний вес и связанные с этим проблемы увеличатся совершенно точно. Что касается недостатков наших броненосцев, то я знаю о них лучше вас всех вместе взятых. Но давайте все же решать проблемы по мере их поступления. Сейчас нам нужно отбиться от вражеской эскадры. Батареи вроде «Первенца» и «Не тронь меня», несмотря на свой неказистый вид, вполне подходят для этой цели. К тому же предстоящий бой в любом случае будет происходить вблизи наших берегов и при поддержке легких сил. Так что дальностью плавания и мореходностью пока вполне можно пренебречь. Итак, спрашиваю еще раз, какие предложения?

— Если ваше императорское высочество позволит, — начал руководивший постройкой первых наших броненосцев подполковник Чернявский [1], — я бы все-таки ознакомился сначала с состоянием трофеев. Во-первых, они, насколько мне известно, и без того сильно пострадали, так что разбирать их все равно придется. А во-вторых, «блокшипы» они ведь, мягко говоря, не новые. Долго в любом случае не прослужат…

— Не выйдет, — пробурчал Мофет, — Побиты сильно. На одном котлы взорвались, на другом машины покалечило…

— Так что с того? Соберем с двух одного. К тому же помимо приведенных в порт кораблей есть затонувшие на плесе перед Моонзундом. Может, стоит попытаться их поднять?

— Непременно стоит, — поддержал я его. — Там в любом случае найдется немало ценного, а глубины не велики. Я, кстати, думаю, что надо будет озаботиться созданием специальной службы на нашем флоте. Как раз для подобных целей. Все же на море случается всякое, корабли и суда тонут, а вместе с ними и содержимое трюмов. Назовем организацию просто — Экспедиция подводных работ особого назначения. Сокращенно — ЭПРОН. Но это дело будущего, а пока займемся подъемом с прицелом на последующую перестройку.

— Разумно, — закивали собравшиеся.

— Далее, — продолжил я. — Нужно определиться с объемами и стоимостью предстоящих работ. До копейки считать не надо, но порядок цифр мне нужен как можно скорее.

— Тут такой вопрос, Константин Николаевич, — задумчиво протянул Путилов. — Три корабля для предстоящей переделки мы в любом случае найдем. Машины с котлами тоже соберем, благо за прошедший год кое-чему научились. И даже с вооружением проблем не будет. Как показала практика, против деревянных кораблей достаточно и старых пушек, а по паре нарезных уж как-нибудь сыщем. Остается только один вопрос, где брать броню? Мы ведь и без того на «Первенце» большую ее часть из рельсов сделали.

— Хороший вопрос, Николай Иванович. И ты сам дал на него ответ!

— Из рельсов⁈

— Ну а почему бы и нет? Видишь ли, после прихода эскадры в Ригу я лично побывал на «Первенце» и осмотрел его. В общем, можно сказать, что импровизированная из рельсов защита со своей задачей справилась. Не без огрехов, разумеется, но тем не менее.

— Даже носовой каземат?

— Понимаю, не самый лучший вариант, но другого выхода все равно нет. Сделаем толще деревянную часть, укрепим, сколько возможно. В общем, как-то так…

— Но ведь рельсы где-то брать надо.

— Ну, это как раз не проблема. Если понадобится, с Царскосельской дороги снимем. Благо, ее все равно рано или поздно переделывать придется.

— Зачем? — удивленно посмотрел на нас контр-адмирал фон Шанц.

— Затем, Иван Иванович, — усмехнулся я. — Что ее изначально сделали слишком широкой. Целых шесть футов [2]

— На Николаевской дороге хватило пяти, — пояснил адмиралу мгновенно сообразивший, о чем речь, Путилов. — Но ее нам никто разбирать не даст, а вот… кстати, есть и другой вариант.

— О чем ты?

— Я про Варшавскую дорогу. Ее ведь только Гатчины довели.

— И что? Все равно какие-то грузы, наверное, возят. А в Царское село только без… праздная публика катается!

— Это верно. Только Варшавскую дорогу с самого начала стали делать двухпутной. Если один путь снять, перемещению поездов это особо не помешает.

— А ведь и верно, — кивнул я, — сколько до Гатчины расстояния?

— Сорок две версты. Одна сажень, сколько я помню, весит около четырёх пудов. Стало быть, две нитки рельсов — это грубо 168 тысяч пудов кованого железа. С учетом неизбежных потерь при перековке… в общем, должно хватить, причем с запасом.

— А сколько надобно на один броненосец? — уточнил фон Шанц.

— Порядка шестисот тонн. [3] Или почти 38 тысяч пудов.

Увы, я так быстро считать, используя традиционные для России меры, так пока и не научился. Поэтому когда это делают умные люди, предпочитаю с многозначительным видом помалкивать, в надежде, что и сам сойду за такого. И лишь потом, оставшись один, быстренько перевожу в привычные тонны, килограммы и метры.

[1] В исторической реальности Чернявский в 1855 году был откомандирован из Николаева в Санкт-Петербург для постройки 125-пушечного корабля «Император Николай I» и 10 броненосных плавучих батарей. За успешное выполнение этих задач получил чин полковника.

[2] Колея Царскосельской железной дороги действительно изначально была целых шесть футов или 1829 мм. Затем она была уменьшена до общепринятых в России 1524 мм или 5 футов.

[3] Применяемые в кораблестроении английские тонны составляют 1016 кг.

Глава 10

Глядя на благообразную физиономию Шарля Пэно, было трудно представить, что этот безукоризненно воспитанный и вежливый господин является отчаянным авантюристом. Наверное, ему стоило родиться раньше, во времена религиозных войн или кардинала Ришелье. Чтобы драться на дуэлях, или скакать во весь опор за подвесками королевы, или даже пиратствовать под началом Жана Бара. Возможно, он неплохо вписался бы во времена революции или Первой империи, оказавшись на палубе рядом с Сюркуфом.

Увы, родившийся практически одновременно с первым годом нового века [1] Шарль Эжен впервые вышел в море только в 1815 году, сбежав для этой цели из дома и поступив юнгой на корабль, отправляющийся возвращать Мартинику Бурбонам. С тех пор он успел поучаствовать во многих военных и научных экспедициях, дослужиться сначала до капитана, а потом и до адмирала, но нигде не задерживался слишком надолго.

Жажда приключений и вера в собственную счастливую звезду даже не вела, а скорее тащила его навстречу судьбе. В прошлом году, во время несчастливой Балтийской кампании, он едва не угодил к русским в плен, но и это не могло остановить немолодого уже искателя приключений. Так что когда на следующий год ему предложили возглавить новый поход к русским берегам, Пэно ни секунды не сомневался.

Правда, перед самым отплытием его вызвал к себе министр и дал весьма противоречивые инструкции. С одной стороны, адмирал должен был поддержать пошатнувшуюся после недавних поражений честь Франции, а с другой, по возможности не рисковать вверенной ему эскадрой. В конце концов, боевых кораблей у Второй Империи не так уж и много, а вот враги есть и будут всегда. И вполне может статься, что главные из них вовсе не в заснеженных лесах дикой Скифии, а гораздо ближе. Буквально через пролив…

— Его величество будет весьма рад, если основные тяготы этого похода лягут на наших союзников, — с трудом справившись с кашлем, сформулировал, наконец, свою мысль Дюко. [2]

— Вам нездоровится? — вежливо поинтересовался адмирал.

— Благодарю, но беспокоиться не о чем.

— Должен ли я участвовать в сражениях?

— Надеюсь, до этого не дойдет, — дипломатично ответил высокопоставленный собеседник. — У островитян достаточно сил, чтобы решать свои проблемы самостоятельно.

Другого человека подобное напутствие, возможно, заставило бы немного придержать свой энтузиазм, но только не Пэно!

К тому же пока он добирался до Балтики, случилось еще два события. Во-первых, проклятый принц Константин в очередной раз заманил англичан в ловушку и, по меньшей мере, ополовинил их эскадру. А во-вторых, скоропостижно скончался передавший ему волю императора Дюко. А поскольку все инструкции были устными, а свидетелей разговора не имелось, Пэно решил, что его ничего не связывает. Тем более что положения имевшегося у него официального приказа позволяли весьма вольную трактовку.

В общем, адмирал решил, что настал его час, а победителей не судят. Именно поэтому он и настоял на рейде Легких сил, с которым хоть и нехотя, но согласились его британские коллеги. Но вот чего они точно не ожидали, так это того, что французский командующий решит лично возглавить экспедицию.

Свой флаг Пэно поднял на славящемся своим хорошим ходом корвете «дʼАссас» и, присоединив к нему шлюп «Эгле», хотел было отправиться в путь, когда англичане объявили, что не отпустят его одного, и добавили к нему «Тартар» и «Коссак». Француз не стал возражать, и вскоре корабли маленького отряда подняли паруса.

— Я все же не понимаю, какого черта мы это сделали? — вопросительно посмотрел на своего начальника Бейнс, проводив взглядом уходящих.

— Что вы имеете в виду, Генри?

— Почему бы не дать лягушатникам возможность облажаться самостоятельно?

— Знаете, этот Пэно довольно-таки везучий сукин сын! Поэтому вряд ли его ожидает фиаско. А мы сможем хоть немного реабилитироваться.

— Хотите сказать, что француз удачливее Черного принца?

— Вот и узнаем.

— Все-таки забавная штука жизнь…

— О чем вы?

— Я про уходящие корветы. Вы ведь знаете, что их строили для русского флота и даже частично оплатили?

— Что-то слышал. Но потом они отказались и даже потеряли аванс, из-за чего адмиралтейству пришлось достраивать за свои. А что?

— Ничего. Просто приходилось слышать, что русские отозвали свой платеж в последний момент. Еще бы неделя, и они остались бы без кораблей и без денег…

— Повезло.

— Может быть, поэтому я не хотел бы соревноваться с ними в удачливости.

Маленькая эскадра Пэно, не задерживаясь, прошла западную часть Балтики и скоро оказалась близ берегов Финляндии. В отличие от более спокойных шведских вод, здесь не было видно ни единого паруса. Безжалостная война и действия каперов с обеих сторон отбили у купцов желание ходить по местным водам, и только рыбаки рисковали отправиться на промысел, чтобы иметь возможность кормить своих детей.

У полуострова Гангут или, как его называли финны, Ханко союзникам впервые улыбнулась удача — сидящий на мели барк. Впоследствии выяснилось, что на нем был груз продовольствия, предназначавшийся для гарнизона Бомарзунда, что придавало законность действиям подчиненных Пэно, но в тот момент о таких «мелочах» никто не думал.

Увидев вражеские корабли, финские моряки предпочли оставить судно на милость неприятеля и укрыться на своем берегу, благо, тот был недалеко. А перед союзниками встала дилемма. То ли сжечь нечаянный трофей и продолжать рейд, то ли воспользоваться попавшей в руки удачей в надежде получить призовые. Как часто бывает в таких случаях — победила алчность.

В принципе, сдернуть с мели попавший в беду барк не такая уж и сложная задача, особенно если у тебя под рукой сразу несколько пароходов. Правда, сначала следовало убедиться, что вокруг достаточная глубина, а потому англичане, взявшие на себя эту часть работы, спустили шлюпки и приступили к промерам. А французы, если можно так выразиться, охраняли «спасательные» работы.

Когда одна из британских шлюпок слишком уж приблизилась к берегу, ее неожиданно обстреляли из нарезных ружей, из-за чего был легко ранен рулевой Коллинз и погиб старшина Меллоу. Решив, что это дело рук бежавших финнов, англичане вознамерились наказать их, для чего с корвета «Коссак» сделали несколько выстрелов по близлежащему поселку, после чего туда отправились две шлюпки с десантом.

К несчастью для англичан, стрелявшими оказались вовсе не бежавшие с барка финны, а русские солдаты во главе с прапорщиком Сверчковым. Убедившись в том, что англичане намерены высадиться, он и его люди устроили засаду и после короткой схватки захватили в плен одиннадцать моряков, а четверых убили. Остальным удалось уйти, потеряв при этом одну из шлюпок. Впоследствии, британские газеты привычно обвинили русских в варварстве, утверждая, что те напали на моряков Королевского флота, когда они оказывали помощь потерпевшему аварию торговому судну.

Впрочем, на этом история не окончилась. Пока союзники суетились вокруг чужого имущества, к месту аварии подошел еще один корабль. На сей раз это оказался русский колесный пароход. Андреевский флаг на корме и блестящие на весеннем солнце орудия не оставляли сомнений, перед ними настоящий противник, оказавшийся к тому же в меньшинстве.

— Мсье Дюваль, — обратился к капитану корвета Пэно, – прикажите поднять пары, мы атакуем!

— С удовольствием, мой адмирал! Если этот русский так безрассуден, что решился приблизиться к нам в одиночку, пожалуй, стоит вернуть его в реальность!

«Эгле» тут же последовал за своим адмиралом, а вот занятые возней с трофеем британцы предпочли не отвлекаться от своего занятия.

— Может, стоит им приказать следовать за нами? — осторожно поинтересовался лейтенант Деми.

— Неужели вы думаете, мы не справимся сами? — фыркнул в ответ Пэно, после чего еще раз приложился к подзорной трубе и принялся внимательно рассматривать неприятеля.

— Будь я проклят, — пробормотал он минуту спустя, — если мне не приходилось видеть этого русского раньше! Только тогда он был под другим флагом.

— О чем вы, мой адмирал?

— О том, что это «Бульдог». Английский, то есть теперь уже бывший английский шлюп. Одна из первых потерь островитян в прошлом году… русские довольно быстро ввели его в строй и использовали против нас у Бомарзунда. Вот будет потеха, если мы захватим его, пока бывшие хозяева заняты грабежами на берегу.

Будучи опытным моряком, Пэно не ошибся. Перед ним и впрямь был «Бульдог», патрулировавший Финские воды. Несмотря на общую устарелость конструкции бывший шлюп, официально числившийся в нашем флоте пароходо-фрегатом, был довольно новым, крепким и неплохо вооруженным боевым кораблем, командовал которым один из самых отчаянных офицеров Балтийского флота — капитан-лейтенант Василий Клокачев 2-й.

В прошлом году он уже успел отличиться. Во время ставшей уже знаменитой ночной атаки у Красной горки находившаяся под его командованием маленькая канонерская лодка «Пчела» ухитрилась потопить шестовой миной английский линейный корабль «Найл». После такого успеха молодой перспективный офицер получил не только очередной чин, но и назначение на «Бульдог».

Вскоре он, уже командуя новым кораблем, отлично показал себя в ходе рейда к Або и боя с «летучим отрядом» Пламриджа, затем провел успешную разведку Аланд и доставил в крепость известие о скором прибытии подкреплений. И затем уже в сражении у Ледзунда жертвой его минной атаки стал 84-пушечный английский парусный линкор «Монарх».

Вот и теперь, при виде противника, он не стал раздумывать, а смело пошел на сближение. Со стороны могло показаться, что русский командир сошел с ума. Но в его активе было отличное знание местных вод, вышколенная команда и еще пара сюрпризов.

Первыми бой начали французы. Пушки «Д´Асса» рявкнули, подняв рядом с противником два невысоких всплеска. Тот немедленно ответил, после чего между противником началась жаркая перестрелка. У союзников было больше орудий, однако русские, как это частенько случалось в этой войне, стреляли лучше, и поначалу бой шел на равных. К тому же, Клокачев старался держаться ближе к берегу, имея при этом солнце за спиной, отчего его противники не могли толком прицелиться.

Тем не менее, французы добились, по меньшей мере, трех попаданий, одно из которых немного повредило колесную плицу. Русские ответили пятью, но не одно из них не нанесло французскому кораблю слишком серьезных повреждений. Тем временем «Эгле» попытался обойти русский корабль, чтобы взять его в два огня. И пусть на французском шлюпе имелось всего четыре пушки небольшого калибра, дело могло кончиться плохо.

Однако Клокачев был не из тех, кто безропотно переносит удары судьбы. Колесный «Бульдог» вдруг резко прибавил ходу, выйдя с мелководья и оказавшись между двумя французами, заставив тем самым их замолчать. Затем он приблизился к более сильному противнику вплотную, пройдясь по его палубе картечью, после чего, выставив вперед длинный шест с висевшей на нем бочкой, погнался за ним.

— Черт возьми, опять эти проклятые мины! — заорал Пено. — Право на борт, право на борт и полный ход! Иначе этот негодяй поднимет нас на воздух!

— Я слышал, это очень опасная взрывчатка, — с трудом выдавил из себя Дюваль. — Может, удастся ее подстрелить?

— Попробуйте, но главное, не давайте ткнуть нас этой штукой!

К счастью для французов, в последний момент им удалось отвернуть и пройти совсем рядом с отчаянным русским. Казалось, еще минута и ужасная адская машина все же дотянется до их борта, но…

Все дело в том, что на «Бульдоге» не было шестовых мин! То есть раньше они были, но после одного неприятного инцидента я распорядился впредь до особого распоряжения сдать их в арсеналы. Все же динамит (чуть не названный каким-то восторженным идиотом «константинитом») со временем теряет свою стабильность. И при неправильном хранении может стать опасным.

В общем, я подстраховался и велел мины убрать. Однако шесты остались, и хитрец Клокачев решил использовать их, чтобы напугать превосходящего противника. Что и увенчалось полным успехом. При виде привязанной к шесту бочки французы потеряли самообладание и принялись удирать, паля по «адской машине» из всех стволов. После боя из несчастной бочки выковыряли несколько ружейных и револьверных пуль, выпущенных открывшими необычайно плотный огонь французами. Это и был первый сюрприз, на который рассчитывал потомок знаменитого адмирала.

Второй заключался в том, что «Бульдог» находился в патруле не один и вскоре на горизонте показался корвет «Громобой», при виде которого французы поспешили ретироваться. Что же касается англичан, то… их уже не было. Сдернув с мели финский барк, просвещенные мореплаватели поспешили удалиться, прихватив с собой доставшийся им трофей.

В общем, можно сказать, что этот эпизод стал хоть и небольшим, но все же успехом союзников. Как ни крути, рейд они провели, приз под носом у нас захватили и сумели вместе с ним уйти.

— Василий Федорович, — обратился к своему командиру совсем недавно выслуживший первый офицерский чин мичман Чагин, — наверное, жалеете, что у нас не оказалось настоящей мины?

— Господь с вами, голубчик, — усмехнулся капитан-лейтенант. — Если желаете свести счеты с жизнью, для этого есть куда менее болезненные способы.

— Почему вы так говорите?

— Да потому что ничем иным дневная атака против вражеского корабля не кончится. Особенно, если речь идет о таких малышах, как моя «Пчелка»…

При этих словах в насмешливом голосе офицера появилось нечто вроде нежности. Ведь для настоящего моряка воспоминания о первом корабле могут быть куда более волнительны, нежели даже о первой женщине…

— А вы слышали о новом секретном оружии? — вернул его в реальность голос мичмана.

— О каком именно? В последние два года его столько появилось, что я, право, теряюсь.

— О метательных минах! — выпалил довольный прикованным к нему всеобщим вниманием юноша.

— И как же, позвольте осведомиться, их метают?

Этого, к своему сожалению, юный мичман точно не знал. Но когда это кого-нибудь останавливало?

— Господа, вы знаете, что такое катапульта?

— Древнее орудие, что-то вроде требушета?

— Да-да, что-то в этом роде.

— Но зачем они на современных кораблях?

— Господа, вы что, не видели наших броненосцев после сражения в Рижском заливе? Их же борта буквально испещрены попаданиями вражеских бомб и ядер.

— И что с того?

— Ну как же! У союзников такие корабли тоже есть и даже больше, чем у нас. Просто они не успели привести их сюда. И как прикажете с ними бороться, если они столь же неуязвимы для обычных пушек, как «Не тронь меня»? Нет, можно, конечно, пойти на таран, как это сделал Голенко на «Первенце», только я слышал, он сам после этого чуть не утонул. Поскольку таран остался во вражеском корабле вместе с форштевнем…

— Ерунду говорить изволите, мичман, — вмешался старший офицер князь Максутов. — Таран, конечно, едва не застрял, и даже течь в корпусе образовалась, но тонуть точно никто не собирался. К тому же я думаю, их, то есть тараны, теперь переделают, и таких неприятностей больше не будет.

— Господа, — удивленно переспросил штурман. — Я так и не понял, а зачем катапульты?

— Ну как же! — воскликнул обиженный недоверием Чагин. — Если вражеский корабль нельзя поразить в борт, стало быть, надо ударить по палубе. Вот этими катапультами мины и будут закидывать! А что, представляете, если во вражескую броненосную батарею прилетит гальваноударная мина…

Ответом ему был громкий хохот собравшихся офицеров, представивших, как сферо-коническую мину укладывают в стоящий на палубе требушет, а потом запускают по противнику.Смеялись все, от командира до вышедшего на воздух из убийственно душного машинного отделения вольнонаемного механика.

— Да ну вас, господа! — хотел было обидеться юноша, но потом не выдержал и засмеялся вместе со всеми.

«А ведь в этом что-то есть» — внезапно промелькнуло в голове улыбающегося Клокачева. И сделать, в сущности, не так уж и трудно…

[1] Шарль Эжен Пэно родился 24 декабря 1800 г.

[2] Теодор Дюко — французский судовладелец и политик. Министр Военно-Морского флота и Колоний. Умер 17 апреля 1855 года.

Глава 11

В последнее время Александра Иосифовна все чаще чувствовала себя абсолютно несчастной. Казалось бы, младшей (и пятой по счету) дочери мелкого германского князька не на что жаловаться. Ей удалось выйти замуж за члена одной из самых богатых и могущественных династий всего мира. Пусть ее старшие сестры стали одна королевой Ганновера, а другая великой герцогиней Ольденбурга, но ни у одной из них не было таких дворцов и такого содержания. Добавьте к этому блестящее положение в обществе, прославленного на весь мир мужа, прекрасных детей…

Увы. Все это в любой момент могло пойти прахом. Некогда страстно влюбленный в нее Константин в последнее время совершенно переменился. Он, можно сказать, стал абсолютно другим. Иначе говорил, двигался и даже пах, но что самое ужасное, никто, кроме нее, не замечал этого!

Стоит ли удивляться, что в такой ситуации ей требовались друзья? Но этот новый Константин был столь жесток, что лишил ее единственного по-настоящему близкого человека — Машеньки Анненковой. Теперь, из-за высокого положения Санни, как называли теперь ее все, включая юную наперсницу, они практически не могли видеться. В самом деле, как великой княгине выбраться из дома? Во дворце еще с прошлого 18 века имелась собственная домовая церковь Введения во храм Пресвятой Богородицы, занимавшая небольшое, в четыре окна на Неву, помещение на первом этаже. В магазины и другие публичные заведения сами не ходят. Визиты делают только людям своего круга…

Оставались только посещения святых мест и благотворительность, к которой в последнее время пристрастилась Александра Иосифовна. Раньше она даже не подозревала, сколько в блестящей с виду столице великой империи беспризорных детей. Прекрасные улицы оказались переполнены сиротами или бежавшими из дома детьми малоимущих. Одни попрошайничали, другие промышляли мелкими кражами, третьи с малолетства оказывались вовлечены в стыдные вещи, о которых ей, конечно, никто не рассказывал, но она и сама догадалась.

И так уж случилось, что только там, в приютах и на благотворительных собраниях, она могла видеться с бедной Машей, оказавшейся такой же доброй и отзывчивой, как она. Правда, та сейчас тоже выглядела неважно. Говорила, что много молится и часто совершает сеансы, чтобы понять, как помочь высокопоставленной подруге.

— Ваше императорское высочество, — еле слышно от усталости прошептала она. — Духи открыли мне тайну…

— О чем ты, дитя мое?

— Я не смею говорить вам такие вещи.

— Ну уж нет. Теперь ты тем более должна мне все рассказать!

И Маша рассказала. Оказывается, в ее Костю вселился какой-то злой дух. Не сам Асмодей, конечно, но тоже очень сильный и злокозненный. Именно он подсказывал мужу, как воевать с англичанами и французами, но плата была поистине непомерна! За это супруг будет вынужден пожертвовать не только своей бессмертной душой, но и одним из их детей. Скорее всего, первенцем — Николкой.

— Не может быть, — возмутилась Санни. — Константин никогда не пошел бы на это! Да, он переменился ко мне, но сына и девочек любит по-прежнему!

— Это было раньше, — ничуть не смутившись, продолжила Анненкова. — Но теперь ведь это уже не совсем он…

Возразить на этот аргумент у великой княгини не получилось. А милая Мари тут же предложила выход, подсказанный духами.

— Это вода из святого источника — иерусалимской Силоамской купели, в которой, согласно Евангелию от Иоанна, сам Господь исцелил от слепоты больного. Пусть также и захваченный силами тьмы великий князь прозреет и отринет от себя зло. Ваше высочество, ее следует по несколько капель добавлять в еду или питье.

Слова юной провидицы и сами, подобно целительному напитку, мягко обволакивали и утишали страдания великой княгини, помогали на время позабыть обо всех горестях, дарили покой и умиротворение. Александра Иосифовна уже без колебаний приняла в руки фиал и убрала его в небольшую дамскую сумочку, в которой носила мелкие монеты для подаяний страждущим детям. Но сегодня в ней оказалась тощая пачка кредитных билетов, достать которые живущей на всем готовом великой княгине было совсем не просто.

— Используй их, пожалуйста, на благое дело, — попросила она, стесняясь мизерности суммы и опасаясь обидеть этим свою юную наперсницу.

Однако Анненкова не только не оскорбилась, но приняла их с величием, достойным настоящей королевы, после чего сдержанно поблагодарила свою благодетельницу, и они расстались.

Возвращаясь домой, Санни долго думала, как убедить мужа принять «лекарство» и не нашла ничего лучшего, как добавить его в сладкий херес, рюмочку которого Константин так любил опрокинуть после обеда… [1]

Говорят, счастье — это когда с утра радостно идешь на работу, а вечером с таким же воодушевлением возвращаешься домой. Исходя из этого, я, по всей вероятности, несчастнейший из людей! Нет, я люблю море, флот и все, с ними связанное, но только не гигантское количество писанины, замшелую бюрократию и прочие вещи, борьбе с которыми отдаю все свои силы. Что же касается «возвращения домой»… мне нравится Мраморный дворец, я, как ни странно, люблю доставшихся мне от прежнего Константина детей и, если бы не идущая с ними в комплекте супруга, мне, вероятно, было бы ощутимо легче.

Увы, несмотря на то что Санни теперь немного успокоилась, наше общение трудно назвать нормальным. В любой момент ее скорбное молчание может смениться градом упреков и обвинений во всех возможных грехах, от отсутствия внимания до супружеской неверности. Причем если для первого основания есть, то второе уж полная напраслина!

— Все ли благополучно дома? — поинтересовался я у помогающего мне переодеться старого камердинера.

— Все слава Богу, — охотно ответил тот. — Дети здоровы, Александра Иосифовна сказали, ужинать не будут и к себе ушли.

— Ну и ладно, — облегченно вздохнул я. Стать свидетелем какой-нибудь сцены мне совершенно не хотелось, а в присутствии «жинки» такой сценарий становился практически неизбежным.

Закончив приводить себя в порядок, я вдруг решил, что было бы недурно пропустить рюмочку чего-нибудь горячительного. Нет, обычно я себе ничего лишнего не позволяю, и даже знаменитый «адмиральский час» часто и густо проходит в сухую, но вот сегодня… Во-первых, добрых полдня был туман, во-вторых, я устал, в-третьих, отсутствие Санни само по себе повод…

И тут меня ждал сюрприз. Графинчик с отличнейшим хересом Амонтильядо, в эту эпоху ставшего необычайно популярным [2], почему-то оказался пуст. Бочонок этого крепленого, янтарно-золотистого и очень ароматного вина ежегодно привозили мне под заказ напрямую из Андалусии.

— Вот разбойник! — всплеснул руками увидевший это безобразие Кузьмич.

— Э… кто?

— Матюшка, паразит! — пояснил старый слуга, после чего едва не бухнулся на колени. — Простите, Константин Николаевич, недоглядел! Ужо я ему…

В принципе, ничего из ряда вон выходящего не случилось. То, что дорогие напитки вместе с закусками употребляют не только хозяева, но и слуги, как бы, общеизвестно. Хотя выдуть целый графин из великокняжеского кабинета — это, конечно, как говорят на флоте, залет! И поскольку крепостное право еще не отменили, да и вообще нравы вокруг достаточно патриархальные, неведомый Матюшка заслуживает порки. И тут ему даже такой рьяный противник телесный наказаний, как я, не поможет! Хотя…

— Ну-ка кликни ко мне этого, как его…

— Матвей Строгов, ваше императорское высочество. Сей секунд представлю негодяя. Охти мне дураку старому, ведь я видел, что он подлец с похмелья мается, а не подумал, что на такое рискнет…

Как ни странно, быстро «злоумышленника» не нашли, и я успел не только сесть за стол, но и отобедать в гордом одиночестве, как вдруг в столовую заглянул один из посланных на поиски слуг и о чем-то зашептал на ухо следившему за порядком Кузьмичу. Обычно я на подобные пустяки внимания не обращаю, но сейчас, как будто иголкой кольнуло…

— Что там еще?

— Тут такое дело… преставился он…

— Кто преставился? Да говори ты толком!

— Матюшка, кто же еще? Помер, в общем…

— Что⁈

— Простите великодушно, не хотел беспокоить ранее времени.

Резко встав из-за стола, я в сопровождении слуг направился в каморку, в которой и обнаружили незадачливого лакея. И надо сказать, увиденное мне не понравилось…

— Значит так! — велел я, обведя тяжелым взглядом всех присутствующих. — О том, что случилось, всем пока молчать! И кто-нибудь сбегайте за доктором, пусть посмотрит, отчего раб божий скончался? Да ничего ему не говорите, скажите просто, великий князь зовет…

Прибывший в самом скором времени младший лейб-медик наскоро осмотрел тело, после чего распорядился отвезти его в анатомический театр для проведения вскрытия.

— Очень интересный случай, ваше высочество, — невозмутимо ответил он на застывший на наших лицах немой вопрос. — Пока могу сказать только одно, ваш слуга отравлен!

— Это точно?

— Абсолютно. Впрочем, подробности я смогу сообщить вам только после ознакомления с внутренними органами покойного, которое проведу завтра…

— Немедленно!

— Что?

— Я сказал, ты проведешь его немедленно! Здесь и сейчас. Мне нужны ответы, и никто не покинет дворец, пока я их не получу…

— Но возможно мне будет нужно посоветоваться с более опытными коллегами.

— Нет! Я не желаю, чтобы кто-то мог оказать на тебя давление своим авторитетом или каким-либо иным способом. Начинай!

— Но мне понадобится крепкий стол и несколько тазов или ведер, а также…

— Кузьмич! Обеспечь господина доктора всем необходимым.

Примерно через час передо мной предстал уставший лейб-медик. Коротко поклонившись, врач сообщил мне, что все окончено, и он готов отвечать на вопросы.

— Это действительно был яд. Подробности я смогу сообщить, когда сделаю необходимые анализы, но и без них могу сказать, что отрава находилась в вине. Причем, если бы он пил ее понемногу, смерть наступила бы через несколько дней, но поскольку он выдул сразу не менее полуштофа, доза оказалась слишком высока.

— Мне нужно от тебя две вещи. Письменное заключение, а также, чтобы ты некоторое время молчал если не о самом факте смерти, то хотя бы о сделанных выводах.

— Как вам будет угодно.

Мне было о чем подумать. Несчастный пропойца фактически спас меня от неминуемой смерти. Но теперь следовало как можно быстрее выяснить, кто был настолько близко, что мог пробраться в мой дом и отравить вино?

— Жандармского поручика, как там бишь его, черт…

— Беклемишев Михаил Васильевич. Только он уже штабс-капитан, ваше высочество, — напомнил прибежавший на шум Юшков.

— Не суть. Срочно его ко мне!

— Слушаюсь! — кивнул верный адъютант.

— Все входы и выходы во дворец закрыть. Всех впускать, никого не выпускать. Если кто-то из слуг или придворных исчез, я хочу знать об этом немедленно! Исполнять!

Увы, но к утру продолжавшееся всю ночь следствие зашло в тупик. Люди плакали, клялись всеми святыми, но никто ничего не видел, не слышал и не знал. Сбежавших тоже не было. Такое впечатление, что недавно переведенный в комнатные лакеи Матюшка сам принес в дом яд, после чего выпил отравленное вино и тут же умер.

— Что здесь происходит? — страдальческим тоном поинтересовалась одетая в шлафрок и немного сбившийся на бок чепец Александра Иосифовна.

Ответом ей было неловкое молчание. Запуганные слуги не решились ответить, а офицеры деликатно отвернулись, не желая видеть супругу своего начальника в столь неподобающем ее положению виде.

— Убийство! — коротко отозвался я.

— Что? Но…

— Молодой лакей, ты его, скорее всего, не помнишь, был отравлен. А теперь, будь добра, вернись к себе.

— Отравлен? Но как это случилось⁈

— Господи, Санни, умоляю, вернись к себе!

— Слуга выпил вино, предназначенное для его императорского высочества! — неожиданно вмешался жандарм, буквально впившийся взглядом в лицо великой княгини.

— В…вино? — ахнула она, прикрыв рот рукой.

— Вы что-нибудь знаете об этом?

— Нет… нет… не может быть…

— Штабс-капитан, что ты себе позволяешь⁈ — машинально прошипел я в сторону Беклемишева, начиная кое-что понимать…

— Я… я не виновата! Я не знала! — продолжала бормотать Александра Иосифовна, после чего медленно опустилась на пол, лишившись чувств.

Бросившись к сомлевшей от столь резко нахлынувших переживаний женщине, я подхватил ее на руки и унес в спальню. Откуда вышел только через полчаса и тут же начал раздавать приказания.

— Юшков, поднять по тревоге мою охрану!

— Есть! — козырнул адъютант, благоразумно решивший не задавать излишних в данной ситуации вопросов.

— Кузьмич, распорядись, чтобы запрягли три или четыре экипажа.

— Сию секунду, ваше высочество. А три или четыре?

— Сколько есть, столько пусть и запрягают. Остальные, — обвел я глазами слуг, — вон!

— Какие будут приказания? — с готовностью в голосе поинтересовался жандарм.

— Как догадался, что… — замялся я, затрудняясь подобрать правильную формулировку.

— Практика показывает, — пожал плечами Беклемишев, — что при отравлении одного из супругов обычно замешан кто-то из домашних. Чаще всего жена или муж. Александра Иосифовна рассказала, где взяла эту гадость?

— Куда б она делась…

— У кого-то из Анненковых?

— Откуда ты такой догадливый на мою голову взялся, — пробурчал я, пристегивая к поясу кобуру с револьвером и кортик.

Наверняка со стороны это выглядело немного глупо, но мне нужно было чем-то себя занять. К тому же с оружием я чувствую себя уверенней. Наконец, все было готово. Собственно говоря, охрана из матросов и без того была на ногах. Оставалось лишь запрячь экипажи…

Еще совсем недавно род Анненковых был довольно богат. Им принадлежали обширные имения в Курской, Нижегородской и Харьковской губерниях. Большие каменные дома в обеих столицах. Увы, те времена давно прошли, и теперь Сергею Петровичу для того, чтобы жить в Петербурге, приходилось снимать небольшую квартирку на Фонтанке в доходном доме купца Лопатина.

Впрочем, он и там пытался вести светский образ жизни, устраивая вечера, на которых блистали его юные дочери. Правда, сейчас его девочки, кроме Марии, гостили в Москве у родственников. Обычно аристократы ложатся спать поздно ночью или даже ранним утром, но сегодня они никого не принимали, а потому в квартире было тихо. Пока около половины четвертого по полуночи не раздался громкий и требовательный стук в дверь.

— Кто там? — испуганно спросил первым вышедший на шум лакей Антип.

— Открывай, полиция! — рявкнул кто-то таким страшным голосом, что и без того трусоватый слуга едва не начал заикаться.

— Ну и что, что полиция! — возмутилась кухарка Марфа — крупная женщина лет тридцати от роду с решительным выражением на лице. — Чего тарабанить и добрых людей пугать?

Тем не менее, дверь все же открыли, и внутрь квартиры тут же ворвались вооруженные матросы в сопровождении жандармского офицера.

— Где хозяева? — строго спросил он у перепуганного Антипа.

— Спят…

— Буди!

— Барина?

— И барина, и барышню, и всех, кто в доме. Да поживее, любезнейший, черт тебя подрал…

— Да что же это такое делается? — тихонечко причитала кухарка. — Ратуйте, люди добрые…

Впрочем, произведенного ими шума оказалось достаточно, чтобы разбудить всех обитателей и без посторонней помощи. Первым вышел, разумеется, хозяин и с удивлением поинтересовался, какого черта, собственно, происходит?

— Сергей Петрович Анненков? — обрадовался ему как родному жандарм.

— Да. А в чем собственно дело?

— И дочка ваша, Марья Сергеевна, дома?

— Разумеется. Но она спит… а по какому праву вы, собственно…

К сожалению, договорить ему не дали. Один из моряков, повинуясь знаку начальника, ловко двинул ему под дых пудовым кулаком, заставив непривычного к подобному обращению барина согнуться. После чего коллежскому секретарю заломили руки и вытащили на лестницу. Следом за ним вывели и Антипа, а вот с Марфой пришлось повозиться. Будучи здоровой и решительной женщиной, она с легкостью сбила с ног ближайшего к ней морского пехотинца, после чего заорала благим матом и бросилась к кухне, где и заперлась.

Впрочем, никто ее особо и не преследовал, поскольку в этот момент к незваным гостям вышла сама бывшая фрейлина. Надо отдать Марье Сергеевне должное. Как бы ни испугал ее ночной визит, виду она не подавала.

— Кто вы такие, и что вам угодно? — немного дрожащим от волнения голосом поинтересовалась она.

— Марья Сергеевна Анненкова? — зачем-то спросил хорошо знавший ее наружность Беклемишев.

— Да. А где папенька?

— Ваш отец арестован по обвинению в государственной измене. Вы тоже, поэтому извольте следовать за мной по доброй воле, иначе вас поведут силой!

— В таком виде? — с легкой усмешкой поинтересовалась барышня. — Или вы все-таки позволите привести мне себя в порядок?

— Простите, мадемуазель, — смутился и без того чувствовавший себя немного неловко офицер. — Конечно, вы можете одеться. Только побыстрее…

— Я вас не задержу, — в голосе совсем уже успокоившейся девицы мелькнуло что-то вроде презрения.

После этого Анненкова удалилась к себе в комнату, плотно прикрыв дверь. Некоторое время все было тихо, а потом раздался шум у черного хода. Бросившись туда, жандарм обнаружил унтера с расцарапанным лицом, тем не менее, крепко держащего визжащую и брыкающуюся Анненкову.

— Ах ты дрянь! — вырвалось у Беклемишева, после чего он вдруг сделал то, на что искренне считал себя неспособным, и отвесил барышне оплеуху.

Непривыкшая к подобному обращению девица только пискнула, после чего притихла и не доставляла более никаких хлопот.

— Вот что, э…

— Воробьев, ваше благородие!

— Да-да, заверни барышню в какую-нибудь хламиду, чтобы лица не было видно, да тащите в карету.

Спустившись вниз, он встретился глазами с мрачным, как смерть, Юшковым. Судя по всему, душа адъютанта находилась в полном раздрае. С одной стороны, офицеру флота явно не следовало участвовать в арестах, не говоря уж о похищении девиц. С другой, покушение на великого князя — это не шутка. За такое и виселицы маловато. Поэтому так и не решившийся подняться наверх капитан-лейтенант остался снаружи, командуя матросами в оцеплении. К счастью, из-за позднего времени улицы оказались пустынны, и никто его не видел.

Впрочем, если подумать, Беклемишев находился в таком же положении. Жандармов только называют цепными псами самодержавия. На самом деле, ему прежде не так уж часто приходилось участвовать в арестах и прочих силовых акциях. Отчего, собственно, Анненковой едва не удалось удрать. Спасибо Воробьеву, вызвавшемуся перекрыть черный ход и задержавшего злодейку.

Да, именно злодейку, в этом у молодого офицера не оставалось теперь никаких сомнений. Подробное знакомство с жизнью семейства Анненковых быстро избавило его от всякого почтения к их древнему происхождению и громкой фамилии. Отец — мот, кутила, авантюрист и попросту безалаберный человек. Без труда умудрился растранжирить доставшееся ему в приданное от супруги немалое состояние, но и после того совершенно не собирался менять привычный образ жизни.

А чтобы поддерживать его на прежнем уровне, не чурался никакой подлости. Устраивал карточные игры, не останавливаясь перед откровенным шулерством. Мошенничал, вымогая деньги у просителей за то, что якобы сможет устроить им встречу с высоким начальством. А выдоив наивных провинциалов, досуха тут же исчезал…

Мадемуазель Анненкова недалеко ушла от своего папаши, устраивая спиритические сеансы в аристократических салонах и получая за это вознаграждение от экзальтированных дамочек и сумасшедших старух. А теперь к этому добавилось покушение на Константина Николаевича…

Великий князь для молодого жандармского офицера был не просто начальником и надеждой на карьеру. Это был его герой, идол, образец для подражания. Можно сказать, надежда для всей России. И если бы его убили, это стало бы полной катастрофой не только для него, но и для страны!

Кавалькада из четырёх закрытых карет промчалась по набережной Фонтанки, свернула на Пантелеймоновском мосту и, пролетев мимо Марсова поля вдоль гранитного берега Лебяжьей канавки, вкатилась во внутренний двор превратившегося в осажденную крепость Мраморного дворца. На всех воротах и входах стояли вооруженные часовые с четким и недвусмысленным приказом — никого не пропускать!

— Заключенные доставлены, ваше императорское высочество! — четко отрапортовал Беклемишев.

— Проблемы были?

— Никак нет! То есть…

— Так были или нет?

— Мадемуазель Анненкова пыталась бежать, но была поймана подле черного хода.

— Понятно. Обыск делали?

— Никак нет. Да и когда…

— Тоже, верно. Но сейчас возвращайся и устрой тщательнейший осмотр. Переверни все верх дном, если потребуется, главное, ничего не упусти.

— Слушаюсь. Правда, в таком случае не обойтись без огласки.

— Без нее и так не обойдется. Хотя знаешь, что… Сам ни на какие вопросы не отвечай, но матросов подговори, пусть на вопросы любопытствующих несут всякий бред. Один пусть скажет, что случилось убийство хозяев, другой, что найдено место изготовления фальшивых кредитных билетов, третий еще какой-нибудь вздор. Сам придумай.

— Будет исполнено. Правда…

— Что еще?

— Осмелюсь предложить вашему императорскому высочеству свои услуги во время допроса. Все же у меня есть кое-какой опыт.

— Пожалуй, тут ты прав. Впрочем, полагаю, дознание можно немного отложить. Пусть помучаются неизвестностью…

— Прошу меня извинить, но делать это ни в коем случае нельзя! Наоборот, нужно воспользоваться тем, что преступники находятся в смятении и не успели прийти в себя. Впрочем, последнее касается только Анненкова-старшего. Марья Сергеевна оказалась на редкость хладнокровной особой. Но в любом случае, надо поторопиться. Как ни крути, а мы произвели арест представителей высшего общества, не поставив в известность ни департамент полиции, не шефа жандармов, ни государя-императора.

— Боишься?

— Не за себя. У вашего императорского высочества множество недоброжелателей, готовых представить случившееся в самом невыгодном свете. Поэтому следует поторопиться. Кто первым доложит о случившемся государю, тот и будет прав.

— Согласен. Но кому в таком случае поручить обыск? Не хотелось бы раньше времени посвящать посторонних

— Я сам все сделаю, но позже. На квартире осталось три матроса с приказом никого не пускать. Так что улики, если они есть, останутся нетронутыми. Мы же пока займемся главными виновниками.

[1] Напомним, что в середине 19 века завтраки и обеды проводились в другое, чем принято сегодня время. А. Ф. Кони в книге «Петербург. Воспоминания старожила» описывает ритм жизни в столице 1850-х так: «Жизнь общества и разных учреждений начинается и кончается ранее, чем теперь. Обеденный час, даже для званых трапез, четыре часа, в исключительных случаях — пять…… В гости на званый вечер приезжают в восемь-девять часов».

[2] Успех Амонтильядо (то есть хереса в стиле Монтильи) был таков, что в 1846 году, американский писатель Эдгар По даже опубликовал рассказ «Бочонок амонтильядо».

Глава 12

Наверное, не слишком прилично об этом говорить, но утро моего августейшего брата начиналось… как бы это… в общем, большую часть жизни он мучился запорами. Болезнь, что называется, совершенно не героическая, но от этого ничуть не менее неприятная. Перепробовав множество средств и снадобий, Александр пришел к выводу, что лучше всего в этом нелегком деле помогает кальян.

Ну а поскольку сидеть на фаянсовом троне довольно скучно, а смартфоны еще не изобрели, находящегося в неудобной позе императора скрывали ширмой, рядом с которой собирались наиболее доверенные придворные, задачей которых было развлекать своего сюзерена. И так уж случилось, что, явившись поутру в Зимний дворец, я застал именно это мероприятие. То есть скрывающегося за ширмой государя и азартно травивших скабрезные истории и анекдоты царедворцев.

Строго говоря, доступ к императору в такие минуты был строго ограничен, но посмотрел бы я на того, кто решился меня остановить.

— Все вон! — коротко приказал я

— Но… — попытался возразить какой-то хлыщ с камергерским ключом на заду.

— Резче!!! — пришлось рявкнуть, после чего поспешили убраться даже самые непонятливые.

— Что с тобой, Костя? — встревоженно спросил никак не ожидавший моего появления Александр.

— Ничего особенного, кроме того, что меня пытались убить.

— Ты, верно, шутишь?

— Да какие тут шутки, черт побери! В мое вино насыпали отраву, и только чудо помешало мне его выпить.

— Что⁈

— Если точнее, его выпил мой слуга и тут же скончался в страшных муках. Впрочем, вот все документы, включая заключение придворного медика о причине смерти.

С эти словами я протянул за ширму еще тощую папку, в которой были собраны немного отредактированные копии материалов дознания.

— А почему здесь протокол допросов Анненковых? — осторожно поинтересовался свалившимися на него известиями царь.

— Потому что именно эта маленькая дрянь передала яд Санни и подучила налить его мне в херес!

— Постой. Ты хочешь сказать, что тебя чуть не отравила жена?

— Вот именно! Просто она думала, что это святая вода, которая поможет изгнать засевшего во мне злого духа!

— Ты серьезно?

— Да, черт возьми! Послушай, Саша, я ведь просил и тебя и этого болвана Адлерберга убрать юную аферистку как можно дальше от меня и моей семьи! Скажи, пожалуйста, что в этом сложного? Так ведь нет, и ты, и большая часть твоих приближенных бросились защищать «бедную девочку», попутно упрекая меня в жестокосердии. И вот вам результат! Покорно благодарю, кушайте не обляпайтесь!!!

— А это что, признания?

— Конечно. Неужели ты думаешь, что я пришел бы к тебе с подобными обвинениями, не будучи полностью уверен в их справедливости?

Надо сказать, что получить признательные показания оказалось непросто. Беклемишев был на сто процентов прав, бывшая фрейлина проявила себя крепким орешком. Сначала она плакала, потом имитировала обморок, затем стала громко молиться, призывая в свидетели всех святых, но так ни в чем и не раскаялась. Можно было, конечно, устроить очную ставку, но, принимая во внимание психическое состояние Александры Иосифовны и ее близость с преступницей, ничего хорошего из этого бы не вышло.

Специалистов по допросам у нас тоже под рукой не нашлось, если не считать таковыми морских пехотинцев из моей охраны. Ну и пытать совсем еще юную девчонку тоже как-то…

К слову, вот тема. Определённо нужна спецслужба, в которой будут и полевые агенты, и ликвидаторы, и грамотные мастера допросов с пристрастием. Но это все потом. Пока же пришлось справляться своими силами, сосредоточив усилия на Анненковом-старшем и расколов его до самых сокровенных глубин, или проще говоря, до самой задницы.

Нет, поначалу он пытался хорохориться и требовать, чтобы с ним обращались, как того требует его чин и высокое происхождение, но очень скоро убедился в пагубности своих заблуждений. Пара оплеух от матросов в сочетании с проникновенной беседой с жандармским штабс-капитаном быстро привели коллежского секретаря в чувство, и уже через полчаса он пел как соловей или стучал как дятел, тут уж как кому нравится.

Понимая, что на кону его жизнь, поведать он был готов буквально все свои прегрешения, начиная с розовых детских лет. С неменьшей охотой мошенник закладывал и всех своих знакомых. Количество грязных историй, излившихся водопадом на нас, превысило все мыслимые пределы. И этот вонючий фонтан никак не хотел закрываться. Его даже не надо было подбадривать время от времени. Пришлось даже срочно завести картотеку, заодно отсеивая второстепенных персонажей от ключевых. Но и без того работы Беклемишеву тут еще на несколько дней, по меньшей мере.

Даже самых невинных из сообщенных им сведений с лихвой хватило бы на десяток лет каторжных работ, ибо среди них числились мошенничество, подкуп должностных лиц и даже растление малолетних. Но нас интересовало другое, и Сергей Петрович не разочаровал. Почувствовав, что пахнет жареным, сдал всех: от родной дочери до зачастивших к ним в дом в последнее время странных личностей.

— Бог мой, поверить не могу, что это может быть правдой! — прошептал из-за ширмы потрясенный Александр.

— Но и это еще не все. Видишь фиал из-под отравы? Исследования еще не окончены, но состав весьма любопытен. Если давать его понемногу, как, собственно, и планировалось злоумышленниками, смерть выглядела бы совершенно естественной. Но если выпить большой объем сразу, как это сделал несчастный лакей, летальный исход наступает быстро и сопровождается муками.

— К чему ты клонишь?

— Ты еще не понял? Нашего отца травили малыми порциями точно такой же дрянью!

Вот тут я, если быть совершенно откровенным, блефовал. У нас не было ни времени, ни возможности, ни достаточного количества образца, чтобы провести подобную экспертизу, не говоря уж об исследовании тела покойного императора, но…

— Что⁈ — завопил Сашка. — Надо немедленно вызвать Бибикова [1], чтобы он…

— А вот с этим я бы не торопился.

— Но почему?

— Да потому, что любезнейший Дмитрий Гаврилович был одним из самых последовательных, и я бы даже сказал, докучливых защитников мадемуазель Анненковой. Во всяком случае, он по меньшей мере трижды заводил со мной разговоры о том, что я несправедлив к «бедняжке».

— Ты думаешь, он замешан?

— Пока не знаю. Но даже если нет, это означает, что он болван и занимает не свое место!

— Боже правый, кому же поручить расследование?

— Не стоит беспокоиться. Я поручил это капитану Беклемишеву, и пока он, слава Богу, справляется.

— Кто-то из твоих моряков?

— Нет, он из другой ветви рода. Провинциальный жандарм, без всяких связей в столице, не говоря уж о дворе.

— Полагаешь, он совладает с этим делом?

— Во всяком случае, будет стараться без оглядки на знакомых и родственников. А если кто-то из высокого начальства попытается оказать на него давление… будет иметь дело со мной!

— Вижу, ты настроен решительно…

— Просто устал деликатничать с людьми, не способными это оценить. Все. Баста!

— Пожалуй, ты прав, — отозвался Александр, покидая свое убежище и направляясь к рукомойнику.

— Прости, я совсем не спросил о твоем самочувствии.

— Ты знаешь, полегчало, — не без юмора отозвался брат, но тут же снова стал серьезным. — Я вполне понимаю твои резоны, но все же думаю, расследованием должен руководить человек с большим весом. Ты рано или поздно снова уйдешь в море, и тогда твоего Беклемишева просто сожрут. Что скажешь о Дубельте?

— Стар, хитер, продажен.

— Хм. Тогда об Орлове?

Надо сказать, что шеф корпуса и начальник III отделения граф Орлов не слишком разбирался в розыскных делах, предоставив руководство ими все тому же Дубельту. Но при всем при этом был человеком дельным, хотя и консервативно настроенным. Кроме того, я, то есть Костя, издавна дружил с его сыном Николаем. В общем, не самая худшая кандидатура, если его соответствующим образом настроить. Но это все-таки на крайний случай…

— Прости, Саша, но Алексей Федорович еще старше Дубельта. Да и не годится он для тайных расследований и бессудных расправ…

— Ты полагаешь, что это дело следует держать в тайне?

— Нет, черт побери! Дадим объявление в Петербургских ведомостях: великая княгиня собралась отравить мужа ядом, полученным у фрейлины!

— Н-да, неприглядная картина…

— Поэтому чем меньше людей посвящено в детали, тем лучше. Давай сделаем так. Я создам при Морском ведомстве временный отдел для специальных расследований. Включу в него только тех, кто уже и так в курсе событий. Беклемишева, Юшкова, возможно, еще несколько человек, и буду курировать лично. Как думаешь, моего аппаратного веса хватит, чтобы прикрыть их работу?

— Но…

— Ты ведь не забыл, что дал мне поручение разобраться со смертью отца?

— Нет, конечно. Но что, если твое присутствие потребуется в другом месте?

— Вот ты о чем. Никогда не думал, что скажу это, но… море подождет! Все равно вражеский флот прибудет к нашим берегам не ранее конца июля, а скорее всего, в августе. До той поры нам нужно, любыми средствами решить эту проблему. Иначе все наши победы потеряют смысл…

— Пожалуй, ты прав, — сдался брат.

К счастью, он пока не подозревает, какого монстра я собираюсь взрастить из этого временного отдела. Со временем он развернется в целый департамент, задачей которого будет обеспечение безопасности. То есть разведка, как военная, так и техническая, а также контрразведка и, конечно же, охрана. И поскольку никакой другой службы, комплексно занимающейся всеми этими вопросами, у нас пока нет, именно она и станет костяком главной имперской спецслужбы.

Но это в будущем, о котором лучше не распространяться. К сожалению, Сашка не самый волевой человек и охотно поддается чужому влиянию. А я рядом с ним постоянно находиться не могу. Между тем, в его окружении достаточно людей, не желающих никаких перемен и способных сообразить, в чем заключается опасность.

— Скажи, пожалуйста, — прервал паузу брат. — Как ты намерен поступить с Санни?

— Даже не знаю, — вздохнул я. — Не будь я великим князем, потребовал бы развод, но…

— Это исключено! — покачал головой император.

— Сам знаю. Но пойми и ты меня. Она положительно сошла с ума, и оставаться рядом с ней теперь просто опасно. Бог знает, какая еще «светлая идея» придет в ее прелестную голову, а ведь у нас дети!

— Полагаешь, она может навредить им? — изумился Александр.

— Сутки назад я бы плюнул в лицо тому, кто сказал бы, что она способна отравить меня, а сегодня это стало свершившимся фактом. Более того, великая княгиня Александра Иосифовна, говоря языком насквозь казенным, причастна к смерти ни в чем не повинного, за исключением, быть может, склонности к выпивке, человека. Да, он всего лишь слуга, но тоже живая душа. У него, кстати сказать, и семья есть…

— О них мы позаботимся, — отмахнулся брат. — Но я, право, не представляю, как поступить в подобном случае. Возможно, нам следует посоветоваться с мамА?

— Даже не знаю. В последнее время маменька не слишком меня жалует. Ей почему-то кажется, что отставка Клейнмихеля и Нессельроде — дело исключительно моих рук.

— Перестань. В конце концов, она любит внуков и захочет позаботиться о них.

— Надеюсь, ты прав. Но теперь давай лучше подумаем, как ответить организаторам этого преступления?

— А разве они уже известны? — удивленно посмотрел на меня император.

— А разве нет? Посмотри на последнем листе показаний Анненкова…

Явно заинтересовавшийся Александр поудобнее устроился в кресле и снова углубился в исписанные каллиграфическим почерком листы.

— Ты о счете в лондонском Сити? — задумался он. — Прости, но это еще ничего не значит. У доброй половины наших аристократов есть такие. Хотя, конечно, размеры «сбережений» у разорившегося вконец помещика внушают…

— Если, как ты выразился, «сбережения» наших аристократов находятся в их банках, впору задуматься, наши ли это аристократы? Но вообще я не об этом. Там внизу приколот вексель. Посмотри, каким числом он выдан?

Платежный документ был найден среди бумаг Анненкова, едва только начался обыск, поскольку тому даже не пришло в голову его прятать. Мгновенно сообразивший, что это значит, Беклемишев тут же прислал его мне с нарочным.

— Неделю назад? — нахмурился брат.

— По крайней мере, теперь точно известна моя цена в фунтах стерлингов. Как видишь, она не так уж высока, хотя со слов Анненкова это только аванс. В любом случае — прямая улика.

— Черт знает что! — стукнул в сердцах кулаком по столику с документами император. — На моего брата объявили охоту, платят деньги за твою жизнь, нанимают всякую сволочь, то поляков, то просто мошенников и гадалок. Нет. Не позволю! Они за это заплатят! Такие преступления не могут остаться безнаказанными.

— Целиком и полностью поддерживаю эту позицию, — кивнул я.

— Что ты предлагаешь?

— Ответить зеркально. Бить англичан по их слабым местам, так же как они это делают с нами. Помнишь, я предлагал тебе операцию в Ирландии? Большого эффекта от нее, конечно, не будет, но это только первый шаг. Нужно постараться поджечь Индию — главный алмаз британской короны и источник львиной доли их доходов. Затем создать им проблемы в Китае, из которого они высасывают серебро, продавая азиатам опиум.

— Даже не знаю, Англия издавна один из главных наших торговых партнеров. Не навредим ли мы подобными действиями сами себе?

— Сейчас война, а на войне все меры хороши. И потом, почему мы должны стесняться действий, которые считают для себя приемлемыми наши враги? В любом случае, не мы это начали. Ты ведь сам сказал — такие преступления нельзя оставлять безнаказанными. А если выяснится, что и в гибели папА есть их след…

— Хорошо, — тяжело вздохнул император. — Я согласен. Прошу тебя лишь об одном, не переусердствуй.

— Приложу все силы! — прозвучало это несколько двусмысленно, однако обещать большее я был не готов. Мало ли, как оно повернется… А вдруг мои горлохваты Лондон спалят или еще чего учудят… А мне потом будет перед братом неловко за несдержанное слово.

Саша, впрочем, сразу уловил этот нюанс и, чуть бледновато усмехнувшись в усы, погрозил мне пальцем.

— Костя, ты мне конечно брат, но впредь постарайся действовать в рамках закона.

— Не премину, ваше величество, — перешел на официальный тон я. — Но чтобы не выйти из оных рамок, верноподданнейше прошу начертать мне приказ, в коем указать, что все предпринятые мной действия совершены по высочайшему повелению и для всеобщего блага.

— Фигляр! — буркнул император, но не стал перечить, а устроившись поудобнее за столом, взял в руки перо и набросал несколько строк, более всего напоминавшее сакраментальное — «все, что сделал податель сего, сделано по моему приказу и на благо государства». Затем поставил размашистую подпись — Александр, после чего посыпал получившийся текст песком и передал мне со словами.

— Можешь гордиться, сам император у тебя писарем потрудился.

— Покорно благодарю, государь, — изобразил я легкий поклон, отметив про себя, что число под именным указом стоит вчерашнее.

Видимо, покушение на члена августейшей фамилии и впрямь серьезно подействовало на обычно нерешительного брата, и он, что называется, готов был взять быка за рога. Конечно, завтра к нему потянутся разного рода советчики и просители, которые станут умолять не рушить устои и губить государство, но, как говорят в народе, что написано пером, не вырубишь топором. Именной указ у меня есть, а если на моей стороне царь, то кто же против?

Получив санкцию с самого верха, я без промедления развил бурную деятельность. Полученные полномочия позволяли мне отдавать приказы департаменту полиции напрямую, минуя министра внутренних дел и шефа III отделения. Первым делом были объявлены в розыск все, кого упомянул во время своей недавней «исповеди» господин Анненков. Одновременно аннулированы их паспорта, что в теории позволяло перекрыть им возможность выезда за пределы Российской империи.

Увы, к величайшему сожалению, все эти в целом правильные меры не дали ровным счетом никакого результата. Как вскоре выяснилось, добрая половина фигурантов этого грязного дела успели заблаговременно покинуть пределы нашего богоспасаемого отечества, а остальные буквально растворились на его просторах.

Впрочем, имена, приметы, а также некоторые связи злоумышленников были известны, так что я не терял надежды, что рано или поздно кто-то из них попадется. Что же касается бежавших за границу… пиетета по поводу международного права у меня не больше, чем у Наполеона. Вот только похищать и расстреливать, как это случилось с герцогом Энгиенским, я никого не буду. Несчастный случай на берегах Темзы или в парижских трущобах меня вполне устроит…

К слову, если граф Орлов и управляющий от его имени Отдельным корпусом жандармов Дубельт отнеслись к моему вмешательству в их епархию с полным пониманием, то генерал Бибиков возмутился и подал в отставку, которую тут же получил, причем без обычного в таких случаях «оставления» членом Государственного совета.

Подобная немилость, разумеется, не могла не броситься в глаза всем заинтересованным лицам, а потому больше никто вмешиваться в расследование и просить за Анненковых так и не решился. А посему, уже через месяц (неслыханная скорость для исправления российского правосудия) их дело было рассмотрено в закрытом суде, после которого отца и дочь признали виновными по статье 266 Раздела III «О преступлениях государственных» и огласили приговор — лишение всех прав состояния и смертная казнь. Говорят, что не ожидавшие подобного исхода мошенники во время слушания не раз падали в обморок, уж не знаю, действительный или мнимый. Но затем, по «высочайшей милости» повешение заменили «политической смертью» с бессрочной каторгой с отбытием оной в Нерчинской каторжной тюрьме.

Впрочем, все это случилось несколько позже, а пока вашему покорному слуге предстояло решить вопрос с женой. В последствии раз за разом возвращаясь в своей памяти к событиям тех роковых дней, я неоднократно прокручивал их в своей голове, стараясь представить, что можно было сделать, чтобы избежать трагедии и не находил ответа.

Тогда, направляясь домой, я перебирал в своей голове разные варианты, один кровожаднее другого, от помещения в психиатрическую лечебницу до заточения в монастырь. И то и другое, по сути своей, мало чем отличалось от тюрьмы, но должен признаться, что в тот момент в моей душе не было места ни для христианского милосердия, ни для хотя бы простого сочувствия к некогда любимой женщине и матери теперь уже точно моих детей.

Так и не придя ни к какому выводу, я вернулся во все еще находящийся на осадном положении Мраморный дворец. Выслушал доклад дежурного офицера, а потом столь же подробные донесения обо всех случившихся за день происшествиях от взволнованного произошедшей на его глазах трагедии Кузьмича. Все слуги были на месте, дети находились под присмотром нянек, а ее императорское высочество «закрылись у себя и никого не желают видеть».

Поднявшись по застланной яркой ковровой дорожкой лестнице, я прошел к покоям Александры Иосифовны и постучал. Ответом мне было гробовое молчание. Не будучи расположенным к деликатности, я принялся сначала бить по двери ногами, затем, окончательно рассвирепев, вызвал караул и приказал ее взломать. Несколько ударов прикладом сделали свое дело, и передо мной открылся проход.

В первый момент мне показалось, что Санни спит, настолько безмятежным и умиротворённым было ее лицо. Но уже через секунду стало ясно, что великая княгиня не дышит, а ее тело успело окоченеть. Недостаток опыта сыграл со мной злую шутку. Узнав об источнике яда, мне и в голову не пришло обыскать покои супруги, а Беклемишев, единственный, кто мог иметь опыт в подобного рода делах, либо не догадался, либо не решился мне это предложить.

Очевидно, оставшись совсем одна, Александра Иосифовна впала в отчаяние и не нашла иного выхода, как наложить на себя руки. На прикроватном столике стоял теперь уже совершенно пустой фиал, а рядом с ним лежала записка, слова которой даже теперь, по прошествии многих лет, жгут мне душу. «Кто бы ты ни был, не мсти моим детям».

[1] Бибиков Дмитрий Гаврилович министр внутренних дел в 1852–1855 годах.

Глава 13

В начале августа 1855 года на Балтике снова запахло порохом. Правительства королевы Виктории и императора Наполеона сумели, наконец, договориться о совместных действиях и направили к русским берегам главные силы своего флота — шесть броненосных батарей. Четыре британских типа «Этна» и два французских «Девастасьона» (еще три Наполеон III все же предпочел отправить прикрывать Босфор, здраво рассудив, что угроза атаки русского флота и десанта в Проливах после событий прошлого года выглядит отнюдь не иллюзорно).

Собственно говоря, к этому типу принадлежали все шесть кораблей, ибо англичане построили свои корабли по французским чертежам, но раздутое самомнение «владычицы морей» не позволяло признать этот факт. При том, что ТТХ новейших броненосцев, прямо скажем, не поражали.

Виной тому оказались слишком слабые для таких больших и тяжелых кораблей машины в 400 сил у франков и чуть более 500 у британцев. В результате чего расчетной скорости в 6 узлов не смогли развить ни те, ни другие, показав на мерной линии весьма скромные от 3.2 до 3.8 узлов, или, говоря по сухопутному, около 6 верст в час. То есть, вполне сравнимо с бодрой походкой какого-нибудь бедного студента, торопливо шагающего в университет по Тучкову мосту.

Поэтому французы, не мудрствуя лукаво, буксировали свои батареи с помощью колесных пароходов. Оценив здравый подход союзников, британцы последовали их примеру. Еще несколько пароходо-фрегатов шло в охранении. А всего, вместе с судами снабжения под командованием произведенного ради такого дела в полные адмиралы Кокрейна, оказалось около сорока вымпелов.

Трудно сказать, что сподвигло королеву и лордов отдать старому авантюристу руководство собранной на скорую руку Балтийской эскадрой. Возможно, других желающих рискнуть всем, поставив на карту карьеру и репутацию, просто не нашлось. Зато мотивы самого сэра Томаса были ясны как божий день. Во-первых, месть за сына, погибшего год назад во время сражения в Лумпарских проливах. А во-вторых, желание поддержать реноме «Первого после Нельсона».

Благодаря телеграфу и обширной корреспондентской сети можно было следить за подготовкой похода буквально в реальном времени, а потому неожиданностью появление новой армады союзников для нас не стало. Мы в свою очередь тоже не теряли времени даром, усердно занимаясь переоборудованием кораблей, возведением укреплений и устройством новых минных заграждений.

На остальных фронтах этой войны тем временем наступило нечто вроде затишья. В Закавказье продолжалась осада Карса. Не имея достаточно сил для решительного штурма, Муравьев блокировал крепость, решив взять противника измором. Турки под командованием Вели-паши несколько раз пытались оказать осажденному гарнизону помощь, но после ожесточенных стычек были вынуждены ретироваться.

Такое же спокойствие царило и в Трапезунде. Подошедший к городу корпус Омер-паши не стал предпринимать решительных шагов, ограничившись перекрытием дорог, что не причинило снабжаемым по морю русским войскам ни малейших неудобств. По сути, единственными активными действиями на данном театре военных действий стали набеги кораблей Черноморского флота, буквально терроризировавших турецкое побережье.

Еще тише было на Белом море. Учиненный в 1854 году Шестаковым разгром привел союзников в состояние полного замешательства. Сторонники войны требовали послать на Русский Север новую эскадру, чтобы смыть «позор поражения» кровью. Противники, в свою очередь, вполне здраво указывали, что случившаяся неудача далеко не первая. А также, что новая авантюра может потребовать слишком много сил, которые в таком случае не получится использовать в другом месте.

В общем, после долгой дискуссии, адмиралы обеих стран, не сговариваясь, пришли к выводу, что судьба войны так или иначе решится на Балтике, а значит и суетиться, посылая эскадру в эти Богом забытые места, нет никакого смысла. И в этом была их ошибка…

Во-первых, как только выяснилось, что визита союзников в наши северные воды не будет, флагманская «Аляска» и остальные корабли Беломорского отряда тут же направились к берегам Британских островов. А во-вторых, задание пощипать британское судоходство было не единственным.

Произведенный за все свои подвиги сразу в капитаны первого ранга Шестаков и раньше предлагал перенести боевые действия на вражескую территорию, воспользовавшись для этого царившими в Ирландии антибританскими настроениями.

«Имея в составе своей команды много уроженцев этого края» — писал он в одном из своих донесений — «неоднократно имел возможность убедиться в их горячей нелюбви к английской короне и англичанам вообще, коих не без оснований считают поработителями своей родины».

Но если раньше сама мысль о том, чтобы возмутить чьих-то подданных против «законной государыни» казалась нашим престарелым генералам и адмиралам невозможной ересью, то теперь это начинание благословил сам государь.

Получив карт-бланш, Шестаков принялся за дело со свойственной ему энергией. Выйдя в море, он прихватил с собой еще почти три десятка ирландцев, завербованных с помощью штурмана «Аляски» Патрика О´Доннелла из числа пленных. По-хорошему, конечно, сначала следовало добраться до САСШ, связаться с тамошними патриотами Зеленого острова, обговорить условия, набрать сторонников, снабдить их оружием и так далее. Но на все это не было времени…

Еще одним театром боевых действий стали необозримые просторы Дальнего Востока, где у нас был, если не считать владений Русско-Американской компании, один единственный порт — Петропавловск-Камчатский, отразивший в прошлом году нападение Англо-Французской эскадры. В этом году союзники снова попытались захватить его, но, к своему изумлению, обнаружили на месте города лишь пепелище. Повинуясь приказу генерал-губернатора Восточной Сибири Муравьева — дальнего родственника и полного тезки наместника Кавказа, контр-адмирал Завойко эвакуировал гарнизон и местных жителей, оставив противника в дураках.

Впрочем, подробности всех этих героических дел стали широко известны гораздо позже, а пока доходившие до Петербурга вести из отдаленных уголков нашей необъятной родины просто меркли на фоне разворачивающихся в балтийских водах событий.

Общественное мнение, с недавних пор появившееся в России, в эти грозные дни разделилось на две неравные половины. Большая, состоявшая в основном из чрезмерно возбужденных одержанными мною громкими победами патриотически настроенных обывателей ждала, что великий князь в очередной раз выведет в море могучий российский флот и покажет противнику, где раки зимуют.

Вторая группа, костяк которой составляли люди более разумные и осторожные, к числу которых принадлежал и мой августейший брат, полагали довольным, если мы будем действовать от обороны, отбивая атаки противника, в конце концов вынудив его отступить и согласиться на мирные переговоры.

Я же, как, впрочем, и большинство моих соратников, не обращал ни на тех, ни на других особого внимания, поскольку все это время мы были заняты делом. Сильный броненосный флот для нашего богоспасаемого отечества сначала требовалось создать и лишь потом выходить на бой против двух превосходящих его во всем тяжеловесов.

Все лето мы были заняты подъемом со дна Рижского залива вражеских кораблей. К счастью, осторожничающий противник этим работам практически не мешал. Первым еще в середине мая вытянули из-под воды винтовой фрегат «Империус», затем в последних числах мая подняли «Дюка Веллингтона», дальше работа продолжилась ударными темпами, так что к середине июля самые перспективные из утопленников оказались сначала в Кронштадте, а затем либо в Петербурге, либо в Гельсингфорсе, то есть там, где имелись промышленные мощности для спешной перестройки их в броненосцы.

Работы в доках и мастерских велись практически круглосуточно. Я и сам бывал там практически ежедневно. Иногда в компании с Путиловым, Головниным или Лисянским, но чаще сам. А почерневший и спавший с лица Чернявский и вовсе там практически поселился. Тут нам повезло в том, что «Пембрук» и «Хоук» сумели захватить почти целыми и еще в начале мая увели на верфь для переделки. Правда, у второго из них была сильно разбита машина, но его корпус и уцелевшие части активно использовали для ремонта. Так что третий броненосец, получивший гордое имя «Бомарзунд», уже поднял флаг и был в присутствии всей императорской фамилии и самого государя торжественно принят в строй.

К середине августа ожидалась готовность еще одного броненосца (основой для него стал «Империус»), к концу месяца третьего. Вот этот обязан был впечатлить всех, потому что его базой стал британский трехдечный флагман с его могучими машинами, которые наши мастера смогли пересобрать и восстановить. Что же касается остальных, имелась надежда достроить их к концу сентября, началу октября.

Вспоминая впоследствии все эти напряженные и полные трудов дни, я пришел к выводу, что только постоянная занятость не дала мне сойти с ума и не наделать глупостей. Смерть Санни и последовавшие за этим события едва не подкосили меня. Как бы ни пытались мы скрыть факт самоубийства, кое-какие слухи все-таки просочились и достигли Синода. Заседавшие там седобородые старцы, несмотря на сопротивление тайного советника Карасевского, исправляющего в те печальные дни должность обер-прокурора, хотели было даже запретить отпевать и хоронить ее на освященной земле, и только личный приказ государя, прямо заявившего, что его невестка погибла в результате покушения, заставило их пойти на попятный.

Еще одной заботой стали дети. Четырехлетнюю Ольгу и годовалую Верочку забрала к себе императрица Мария Александровна, обещавшая вместе с государем воспитывать и заботиться о них, как собственных детях. Хотели забрать и Николку, но тут взбеленился я.

— Мой сын останется со мной, — отрезал я, услышав предложение брата.

— Мы с Мари понимаем твои чувства, — вздохнул тот. — Но разумно ли это?

— Это не обсуждается!

Несколько дней планомерной осады и бесконечных уговоров всех женщин нашей довольно-таки немаленькой семьи, включая матушку — вдовствующую императрицу Александру Федоровну и тетушку Елену Павловну, не дали никакого результата.

В конце концов они отступились, молчаливо признав мое право воспитывать сына самостоятельно. Почему я так уперся? Все просто. Николка пришел ко мне и спросил, честно и прямо глядя мне в глаза:

— Папа, ты не оставишь меня?

Что я мог ответить малышу? Только молча обнял и мысленно поклялся себе никогда не обмануть доверия сына.

Когда «битва за наследника» отгремела, то первым делом я нашел ему воспитателя или, как принято сейчас говорить, «дядьку». Им, к немалому изумлению августейшей родни, оказался простой нижний чин — Семен Васильев сын Ермаков — артиллерийский квартирмейстер из архангелогородских кантонистов.

Начавший служить еще при предыдущем императоре кавалер двух знаков отличия военного ордена, именуемых в просторечии георгиевскими крестами, был еще крепок и по странному стечению обстоятельств приходился крестным отцом моему вестовому — Ивану Рогову. Тот, собственно, и попросил за начавшего дряхлеть ветерана. Мол, стар он управляться с пушкой, и нельзя ли пристроить заслуженного унтера хотя бы в швейцары? Причем просил, разумеется, не меня, а пользовавшимся непререкаемым авторитетом среди прислуги Кузьмича. Я же этот разговор случайно услышал и решил вмешаться.

Краткий разговор с Ермаковым убедил меня в высоких моральных качествах квартирмейстера, и я неожиданно для всех предложил ему место дядьки при своем наследнике. Тот согласился, и судьба Николки оказалась решена. С тех пор мы практически не разлучались. Куда бы ни заносила меня судьба, рядом всегда был одетый в специально пошитую на него матросскую форму мальчишка, мгновенно ставший всеобщим любимцем.

Забегая вперед, не могу не отметить, насколько верным оказался этот спонтанно сделанный выбор. Старый моряк обладал не только твердыми нравственными принципами, но и поистине русской широтой души. Будучи, как это и подобает унтеру, строгим и взыскательным, он ухитрился не утратить за время службы способности к состраданию и всегда был готов прийти на помощь страждущему.

Еще одним замечательным качеством новоиспеченного дядьки была способность увлечь своего воспитанника занимательными историями, которые он умел рассказывать, как никто другой. Обладая прекрасной памятью, он знал множество поморских сказов и моряцких баек, а также целый ворох прибауток, присловий и пословиц на все случаи жизни. А рассказывал их так, что вокруг почти всегда собиралась толпа желающих послушать, причем не только из нижних чинов, но и молодых офицеров.

Старый унтер оказался неплохим педагогом и умел придать каждому своему рассказу своеобразную мораль, суть которой можно было свести к нескольким простым правилам: не лги, не наушничай, служи честно, цени товарищей и не спускай обиду.

В какой-то мере эти истории напоминали те, которые поместил в свой сборник «Матросские досуги» известный ученый лингвист Владимир Иванович Даль, с той лишь разницей, что были пережиты рассказчиком лично. Впоследствии самые яркие из них были записаны по памяти уже подросшим Николаем, после чего изданы для матросского чтения. Впрочем, это уже совсем другая история.

А пока я занимался делами, стараясь при этом не забывать, что рядом со мной находится маленький человек, вся будущность и благополучие которого целиком и полностью зависят только от меня. Поэтому я при всяком удобном случае старался брать его с собой. Вместе мы посетили добрую половину кораблей нашего флота от самых малых канонерок до самых больших броненосцев и линкоров. Побывали на многих бастионах и батареях. И даже участвовали в награждениях.

Последних, к слову, было довольно много. Герои недавнего сражения, как вы сами понимаете, не могли остаться без царской милости, и на экипажи всех принимавших участие в нем кораблей пролился целый дождь из наград, а также чинов и повышений. Лихачев, как командир отряда, помимо всего прочего, был удостоен орденом Аландской звезды с бриллиантами и производства в контр-адмиралы.

Голенко, как автор первого тарана, получил золотую саблю с надписью «За храбрость» и Аландский крест второго класса на шею. Такой же орден получили проведшие рядом со мной все сражение Аркас и командир «Великого князя Константина» Беренс. Мофета наградили орденом «Белого орла», что на мой взгляд было немножечко перебором, ибо такую же награду получил Нахимов за Первое Синопское сражение. Впрочем, это было еще цветочками.

Представьте мое возмущение, когда в одном из наградных списков я увидел фамилию едва не сорвавшего мне всю операцию фон Платера! Не знаю, кто его представил, но в связи с выслугой и «беспорочной» службой ему причитался орден святого Александра Невского.

В другое время я, возможно, и не стал поднимать волну, тем более что престарелый адмирал был уже переведен на новую службу как можно дальше от флота в Межевой департамент Правительствующего сената, но после трагической смерти Санни во мне как будто что-то оборвалось. В ту же ночь Григорий Иванович был арестован и доставлен в Кронштадтскую гауптвахту, где ему предъявили обвинение в государственной измене.

Тот, разумеется, все отрицал и рвался подать жалобу государю императору, на что проводивший допрос Беклемишев ответил, что не намерен беспокоить его величество по пустякам, а курьер с сообщением о постигшей адмирала неприятности пойдет в Петербург пешком.

— Но ведь сейчас лето, — ошарашенно посмотрел на него фон Платер.

— Значит, подождем, пока станет лёд, — развел руками жандарм. — А вы, ваше высокопревосходительство, за это время попытайтесь вспомнить, кто надоумил вас игнорировать приказы его императорского высочества?

— Издеваетесь? — затравлено посмотрел на него размещенный против всех правил в предназначенном для штрафных матросов каземате адмирал.

— Ни боже мой, — устало покачал головой капитан. — У меня, извольте видеть, и без вас дел невпроворот. Но сейчас необходимо узнать, что явилось истинной причиной попытки задержать отряд Лихачева. Ваше собственное скудоумие или заговор?

— Не было никакого заговора! — закричал тот, после чего, схватившись за сердце, тяжело опустился на скамью.

Некоторое время спустя Александр, разумеется, узнал о случившемся и повелел отпустить адмирала, что и было немедленно исполнено. Однако указ о награждении все-таки отменил и тишком отправил вздорного старика в отставку, после которой тот быстро зачах и вскоре покинул земную юдоль.

Стоит ли говорить, что после этого никто больше не смел игнорировать мои приказы? Правда, несколько заслуженных адмиралов вскоре поспешили сменить место службы, но лично я об этом жалеть не стал. Другим следствием данного происшествия стала всеобщая ненависть морских офицеров к Беклемишеву, почему-то решивших, что именно он является инициатором этого дела.

Возглавивший объединенную союзную эскадру 10-й граф Дандональд сэр Томас Кокрейн всегда славился отвагой, граничащей с безрассудством. Получив новое назначение, он начал действовать со свойственной ему решительностью. Не прошло и двух дней после его прихода, как англо-французская эскадра оказалась у Аландских островов. Обменявшись несколькими залпами с береговыми батареями и убедившись, что нашего флота здесь нет, союзники отошли к Ледзунду.

На следующие сутки их корабли появились у Дагеррортского маяка, а еще через двое весь флот вышел на траверз острова Нарген и встал в виду Ревеля, вызвав тем самым изрядный переполох. На берегу разом поднялась тревога, мирных жителей отвели за пределы города, укрепления заняли прибывшие на усиление полки 2-й Гренадерской дивизии.

Несколько дней продолжалась эта война нервов. Враг не предпринимал решительных действий и словно размышлял, куда же направиться дальше. Кокрейн разослал к нашим главным базам в Финском заливе корабли-разведчики, которым, к слову, никто просто так действовать не позволил. Их встретили и после коротких стычек заставили отступить. Преследовать неприятеля я запретил, обоснованно опасаясь ловушек.

В принципе, дальнейшие действия Кокрейна не представляли для меня секрета. Ведь сколько по Финскому заливу не ходи, а достойных целей для такой мощной эскадры не так уж много. Ревель, Нарва и другие небольшие города на побережье Эстляндии не годились в силу своей ничтожности. Кронштадт был слишком хорошо укреплен, а простиравшееся между ним и Петербургом мелководье не оставляло шансов на успех, даже если бы им удалось подавить его батареи.

Оставался прикрывавший подходы к столице Финляндии Гельсингфорсу и прикрывающей его с моря крепости Свеаборг. Несмотря на более чем солидные укрепления последнего с ними броненосные батареи союзников могли справиться, после чего с легкостью овладеть Гельсингфорсом. Затем… а вот так далеко никто из них не заглядывал.

Наполеон III, судя по донесениям разведки, желал добиться хоть какого-нибудь успеха, после которого можно будет с чистой душой и чувством выполненного долга перейти к мирным переговорам. Что же касается англичан, то они почему-то считали, что стоит им занять столицу великого княжества, все финны немедленно восстанут против русского владычества и присоединятся к победоносной британской армии.

Особенно упорно проповедовал эту теорию хорошо известный всем, кто учился в советской школе, публицист по имени Карл Маркс. Будущему классику «единственно верного учения всех времен и народов» казалось, что жители Суоми спят и видят, как бы поскорее вернуться под власть королей Швеции. То, что у прагматичных финнов на этот счет может быть иное мнение, в расчет не принималось. Мысль же, что какому-то малому народу в составе России может быть лучше, чем под властью просвещенных европейцев, и вовсе казалась глашатаю революции ересью…

Глава 14

На первый взгляд, адмирал Кокрейн был типичным англичанином — наглым и уверенным в себе снобом, искренне презиравшим всех, кому не посчастливилось родиться на их острове (а если честно, то и большую часть своих соотечественников), и готовым на все, если в воздухе запахло прибылью. Подобная неразборчивость как-то едва не стоила ему политической карьеры, но сэр Томас всегда умел выходить сухим из воды. [1]

С другой стороны, этого престарелого джентльмена трудно было упрекнуть в свойственном его нации консерватизме и не только потому, что он был вигом. Всю жизнь Кокрейн был горячим сторонником прогресса, внимательно следил за техническими новинками и даже сделал несколько изобретений, за которые получил патент.

И первое, что он выдал, приняв новое назначение, это обратился к прессе с пространным или даже лучше сказать — программным заявлением. Причем относилось оно по большей части ко мне.

«Принц Константин, — писал он, — объявил на весь белый свет, что англичане виновны во всех бедах России, хотя всякому честному человеку хорошо известно, что Великобритания всегда была верным другом и надежным союзником, и только безрассудство покойного императора Николая привело к этой несчастной войне».

После чего предложил мне не отсиживаться в гавани под защитой береговых батарей, а выйти в море и принять бой, как это и подобает настоящим морякам. Судя по всему, старый лис пытался взять меня на слабо, но, разумеется, ничего не достиг. Ибо сражаться, имея два броненосца против шести, было, по моему мнению, вовсе не храбростью, а скорее идиотизмом.

Не получив ответа на эту провокацию, он предпринял новую и, уже будучи подле Ревеля, послал мне новое письмо, текст которого тут же перепечатали все ведущие европейские газеты.

«Ваше императорское высочество. С прискорбием узнав о трагической кончине вашей супруги, спешу выразить Вам свои глубочайшие соболезнования. Однако не могу не отметить, что очередное обвинение в адрес моей страны столь же нелепо, как и те, что были сделаны Вами ранее. Посему нижайше прошу, чтобы Вы взяли свои слова назад или вышли в море и сразились. Если, конечно, Вы не пустослов. За сим остаюсь преданнейшим слугой вашего императорского высочества, Томас Кокрейн граф Дандональд».

И первым это сообщение принес ко мне, разумеется, Трубников.

— Простите, Константин Николаевич, — извиняющимся тоном заметил он, — Но я подумал, что лучше будет, если вы узнаете об этой эпистоле от меня.

Некоторое время мы молчали. Я пребывал в состоянии тихого бешенства, а директор РТА сочувственно помалкивал. Мы оба знали, что все написанное Кокрейном ложь. Ведь ни я, ни министерство двора, ни сам император до сих пор никак не комментировали смерть Санни. Официально она умерла от естественных причин, и лично я сделал все, чтобы ее имя не трепали ни в прессе, ни во время суда над Анненковыми. Конечно, шила в мешке не утаишь, и слухи ходили самые разные, но я к ним был совершенно точно не причастен.

— Зачем это ему? — с трудом сохраняя спокойствие, выдавил из себя я.

— Полагаю, как раз для этого. Он хочет, чтобы вы потеряли равновесие, а заодно и способность здраво мыслить.

— Но ведь этим он компрометирует и себя и свою страну.

— Скорее наносит упреждающий удар. Кое-где в Западной прессе уже появились статейки, связавшие внезапную кончину Александры Иосифовны и покушение на вас. Королева Виктория на подобные обвинения отвечать, конечно, не станет, а вот мистер Кокрейн, и без того имеющий весьма своеобразную репутацию, подходит для такого дела как нельзя лучше.

— Сукин сын!

— Желаете ответить?

— Нет!

— Как угодно-с.

— Ладно, Константин Васильевич, спасибо, как говорится, за сигнал. По крайней мере, буду знать, откуда ветер дует. А теперь ступай, мне одному побыть надо.

Первым побуждением было послать старому пирату картель с вызовом. Нет, не на пистолетах, хотя, наверное, следовало. Корабль против корабля. Броненосец против броненосца. Поднимем адмиральские флаги, сами на мостик и вперед! Но хорошенько поразмыслив, решил от этой затеи отказаться. Не хочу показывать, что послание Кокрейна меня задело, тем паче, что честного поединка от англичан все равно не дождешься. А вот в бою, которого так и так не миновать, глядишь, и встретимся. Там посмотрим, кто кого…

Близился вечер, когда ко мне в кабинет зашел адъютант и доложил о приходе Беклемишева. Юшков остался как бы ни единственным офицером флота, продолжавшим общаться с нашим жандармом. Возможно потому, что и сам участвовал вместе с ним в некоторых неподлежащих оглашению делах, но скорее по долгу службы. Ибо знал, что за чистоплюйство можно и вылететь…

— Что-нибудь случилось? — вопросительно посмотрел я на своего «опричника».

— Все сделано, — бесстрастно ответил тот. — В пересыльной тюрьме во время драки между заключенными…

— Не желаю знать подробностей! — покачал я головой. — А она?

— Днем позже.

Еще два месяца назад, узнав о вынесенном Анненковым приговоре, я решил, что они не заслуживают помилования, и отдал приказ их уничтожить. И вот сегодня Беклемишев доложил мне о его выполнении. Хотел бы сказать, что на душе стало легче, но нет. Этот груз мне нести теперь до самой смерти… Зато теперь есть гарантия, что эта тварь больше никому не навредит!

Не надо думать, что при очередном появлении эскадры союзников наши корабли снова укрылись в портах под прикрытием береговых батарей. Напротив, получившие во время предыдущих боев бесценный опыт русские моряки и на этот раз сумели доставить противнику немало неприятных минут.

Стоило неприятелю оказаться близ наших берегов, он тут же становился предметом самого пристального внимания вооруженных минами канонерских лодок. Другое дело, что англичане с французами тоже выучили преподанные им ранее уроки и держались настороже. Поэтому удачные атаки случались теперь гораздо реже.

Гораздо успешнее действовали наши «крейсерские» силы. Больше всех в эти дни отличился базировавшийся на Аландских островах «Громобой». Злые языки говорили, что командовавший им Шиллинг напрасно рискует, пытаясь оправдаться за то, что отделился от уходящего в Атлантику отряда корветов, после чего был вынужден вернуться на Балтику. Но как бы то ни было, ему удалось захватить несколько вражеских транспортов, в конце концов, заставив расслабившихся было союзников вернуться к практике конвоев.

Так в средине июля бравый капитан второго ранга перехватил в Датском проливе парусник «Малага», порт приписки Бристоль с грузом продовольствия для британской эскадры. К слову сказать, в числе прочего там находился запас редких вин, выписанных в свое время находящимся теперь в плену адмиралом Дандасом. Большая часть этой добычи была отправлена в Петербург, за что лично продегустировавший ее государь выразил удачливому рейдеру свое монаршее благоволение и послал драгоценную табакерку в подарок.

Следующий рейд оказался бесплодным, более того, Шиллинг сам едва ушел от преследовавших его французских и английских фрегатов. Зато, когда принявший командование объединенной эскадрой Кокрейн повел ее в Финский залив, «Громобой» вновь сумел отличиться, перехватив еще два транспорта с углем и один с боеприпасами.

Еще одного угольщика, на этот раз французского, взял на абордаж пароходо-фрегат «Доблестный» под командованием капитан-лейтенанта Кострицына. Правда, из-за преследования противником увести его не получилось, поэтому парусник пришлось сжечь. Были и другие успехи, перечисление которых заняло бы слишком много времени и места. Количество же обычных перестрелок и погонь, не приведших к сколько-нибудь значимым результатам, просто не поддается учету.

Конечно, на фоне действий отряда Истомина число захваченных и уничтоженных неприятельских транспортов может показаться ничтожным. Однако следует учесть, что на Балтике в тот момент действовали превосходящие силы союзников и каждый выход в море грозил нашим немногочисленным корветам и фрегатам серьезной опасностью.

Пока легкие силы гонялись друг за другом, мы продолжали лихорадочно готовиться к грядущим сражениям. Экипажи канонерок и малых пароходов усиленно тренировались применению минного оружия. Реконструировались имеющиеся и строились новые батареи. В первую очередь, конечно, в Свеаборге.

По довоенным меркам, прикрывающая финскую столицу крепость имела более чем солидное вооружение. 565 пушек, 200 из которых были бомбическими. Собственно говоря, именно поэтому Пламридж и Парсеваль-Дешен в прошлом году не решились атаковать его, отправившись искать более легкую добычу в Бомарзунде. И, в сущности, были совершенно правы.

Увы, неумолимый прогресс за какой-то год одним махом перевел первоклассную крепость в разряд устаревших. Даже самые дальнобойные орудия нашей крепости могли стрелять в лучшем случае всего на 1200 саженей или 2,5 километра. Между тем новейшие британские пушки с ланкастерской нарезкой посылали свои бомбы, как минимум, вдвое дальше.

Правда, впоследствии выяснилось, что реальная эффективная дальность их лишь немногим превышает полторы тысячи саженей, или 3620 ярдов (3310 м). Не говоря уж о том, что малейшая несоблюдение размерений при изготовлении замысловатой формы снарядов могла привести к заклиниванию и разрыву в канале ствола. Да и если все было идеально, точность все равно оставляла желать лучшего. Но при всем при этом таких орудий у противника было много, а вот у нас…

Готовясь к отражению врага, мы для начала устроили несколько новых батарей, для чего использовали практически потерявшие свое боевое значение парусники. В проходах между островами поставили превращенные в плавучие батареи линейные корабли «Россия», «Святой Андрей» и «Великий Князь Михаил». Пушки с обращенного к берегу борта были сняты и установлены на берегу. Таким образом, артиллерия крепости получила почти три сотни дополнительных стволов, но проблему дальности это не решило.

Для того чтобы хоть как-то выйти из положения, на палубах лишенных мачт и прочего такелажа кораблей поставили по две 48-фунтовых пушки на поворотных станках новой конструкции, что позволяло увеличить сектора обстрела по вертикали и дальность выстрела. Так, при максимально возможном возвышении в 18 градусов, бомбы летели на 1410 саженей (около 3 км)

Кроме того, на главных фортах: Варгене и Густав-Сверде, — были размещены два новейших нарезных орудия Баумгарта. К сожалению, это было все, что мне удалось выцарапать для вооружения крепости. Все адмиралы, генералы и даже сам государь настоятельно требовали в первую очередь укреплять Кронштадт, и никакие мои уверения, что тот и так достаточно защищен, на них не действовали. Но если на мнения их превосходительств мне было плевать, с августейшим братом так не получилось. Пришлось делить и без того незначительное количество новых пушек между кораблями и береговыми батареями, распределяя их буквально поштучно.

Помимо превращенных в батареи кораблей, в оборону крепости были включены два десятка канонерских лодок, 12 «константиновок» с бронированными брустверами и 8 «шанцевского» типа. Кроме того, в мастерских Гельсингфорса днем и ночью шла работа на броненосце «Бомарзунд», еще недавно носившем гордое имя «Пембрук».

Командиром нового корабля стал капитан первого ранга Поклонский, командовавший прежде 120-пушечной «Россией». Уставший отстаиваться в порту офицер буквально вымолил у меня это назначение и теперь деятельно руководил перестройкой трофея. Основу экипажа, как и следовало ожидать, составили его бывшие подчиненные, и только машинную команду пришлось набирать с нуля.

Нельзя не отметить, что жители Великого княжества Финляндского с большим воодушевлением приняли весть о строительстве «финского» броненосца и, как могли, помогали в этом не слишком привычном для нас всех деле. Одни участвовали в строительстве, другие собирали пожертвования, третьи пожелали записаться в экипаж. В какой-то момент я даже подумывал назвать новый броненосец «Вяйнямёйненом» [2], но потом решил, что не стоит подпитывать местечковый национализм. К тому же, Бомарзунд тоже ведь местная история…

Не менее активно шли работы и в Петербурге. Решив не оставлять очередным трофеям прежние названия, ибо в противном случае скоро добрая половина Балтийского флота будет носить английские имена, мы с братом назвали их в честь побед нынешней войны. «Севастополь» и «Петропавловск». Так сказать, начали новую традицию.

«Петропавловск» прежде был фрегатом «Империус», а вот «Севастополь», можно сказать, вырос из «Дюка Веллингтона». Дело в том, что британский линейный корабль сильно пострадал, так что от его корпуса мало что осталось. Но вот машина точно с «Дюка», хотя котлы вроде бы с «Роял Джорджа». Если честно, я и сам немного запутался. Вообще, назвать их однотипными можно лишь с большой натяжкой. Уж слишком разные у них корпуса и механизмы. Но нам сейчас не до стандартизации. Артиллерия по большей части тоже трофейная, из числа поднятых вместе с кораблями британских 68-фунтовок. Только погонные и ретирадные орудия нарезные 60-фн системы Баумгарта.

Работы по переоборудованию «Севастополя» ведутся на казенных вервях под руководством Путилова. Впрочем, на его долю досталась в основном координация работ множества контрагентов. Одни ремонтировали побывавшие на дне соленого моря машины, другие перечеканивали котлы, третьи строили бруствер, четвертые, пятые и шестые занимались изготовлением из рельсов брони.

От флота, как водится, за ходом работ наблюдал его будущий командир — капитан второго ранга Платон Лисянский — сын известного мореплавателя и один из моих бывших адъютантов. Человек верный и, что называется, деятельный.

«Петропавловск» взял на себя известный подрядчик купец первой гильдии коммерц-советник Сергей Григорьевич Кудрявцев, руководивший в прошлом году постройкой нескольких канонерок и рекомендованный мне Путиловым, как исключительно достойный и надежный человек.

После пролившегося на Лихачева и Голенко дождя наград, очень многие заслуженные офицеры выразили непременное желание получить под свое начало эти, как они раньше говорили, «железные гробы». Однако, назначение на мостик «Петропавловска» моими стараниями досталось бывшему командиру «Бульдога» капитан-лейтенанту Василию Клокачеву.

Отдельной заботой стала подготовка экипажей для новых кораблей. Все же служба на броненосцах довольно сильно отличалась от таковой на парусниках, пусть даже оснащенных паровыми машинами. Посему, чтобы не задерживать ввод их в строй, еще вначале лета личный состав «Первенца» и «Не тронь меня» получил серьезное пополнение. Двойной штат унтер и обер-офицеров и полуторный нижних чинов.

Разместить такую прорву народа на тесных кораблях оказалось непросто, но, по крайней мере, большая часть новых экипажей сумела ознакомиться с непривычными для них условиями и подготовилась к эксплуатации новейшей техники. Во всяком случае, хотелось бы на это надеяться.

Народ, к слову, подобрался деятельный и инициативный. Дня не проходило, чтобы кто-то из господ офицеров, механиков, а иной раз и нижних чинов не обращался с предложением об улучшении тех или иных элементов конструкции. С одной стороны, это не могло не радовать, с другой, внедрение хотя бы части этих прожектов могло задержать строительство на неопределенный срок, что было, как вы сами понимаете, неприемлемо. Пришлось даже отдать не привычный для меня, но весьма характерный для времен прошлого царствования приказ — не умствовать!

Но представьте мое удивление, когда буквально на следующий день с подобным предложением ко мне явился новоиспеченный командир «Петропавловска».

— Василий, ты что, в карты проиграл? — не слишком любезно встретил я его инициативу. — Ведь русским по белому написано, все усовершенствования, могущие задержать строительство, отложить!

— Прошу прощения, ваше императорское высочество, — твердо ответил Клокачев, — но моими действиями руководят исключительно интересы службы, и направлены они на скорейшую победу над неприятелем!

— Ну да, конечно, все вы тут о победе думаете, один я держиморда! Хотя, нет. Вон еще Беклемишев… ну ладно тебе, излагай, зачем пожаловал?

— Извольте видеть, Константин Николаевич, — повеселел капитан-лейтенант и расстелил на столе принесенный с собой чертеж.

Чертежом этот набросок назвать было трудно, скорее эскиз. Все же инженерного образования в Морском корпусе не дают. Сама по себе идея была понятной. Убрать массивный и, как показал опыт Голенко, не слишком надежно прикрепленный к корпусу таран, а вместо него установить…

— Это что, шестовая мина?

— Так точно, на выдвижном шесте.

Первой мыслью было послать не в меру инициативного командира лесом! Дело в том, что я хорошо знал о попытках установить шестовые мины на больших кораблях, вплоть до первого в той нашей истории классического эскадренного броненосца «Петр Великий», а также о том, что ничего хорошего из этой затеи все равно не вышло.

Однако обижать смелого и, несмотря на молодость, довольно опытного офицера не хотелось. Так вот подрежешь в самом начале карьеры крылья, а потом удивляешься очередному Платеру…

— Изволь обосновать!

— Как хорошо известно вашему императорскому высочеству, — с готовностью начал Василий, — минные атаки в последнее время не приносят былого эффекта даже ночью. Днем же, принимая во внимание относительную тихоходность канонерских лодок, они и вовсе не могут увенчаться успехом и приведут только к бессмысленным потерям.

— Согласен. Дальше что?

— Опыт сражения в Рижском заливе со всей очевидностью показал, что защищенный броней корабль совершенно невосприимчив к вражескому огню. Во всяком случае, на больших и средних дистанциях. Таким образом, мы с нашими противниками волей неволей будем вынуждены сходиться в упор. Вследствие чего возникает возможность провести внезапную атаку.

— Ну возникает. Чем тебя таран не устраивает?

— Всем, Константин Николаевич. Во-первых, даже в случае успеха, есть риск получить повреждения, от которых собственный корабль затонет или, по меньшей мере, вынужден будет выйти из боя. А у противника и так значительное преимущество. Кроме того, таран может застрять, и тогда неприятельская команда получит шанс пойти на абордаж и, чего доброго, захватить наш броненосец!

Во-вторых, маневренность и скорость наших кораблей, сколько я успел с ними ознакомиться, оставляет желать лучшего. Поэтому вражеское судно, если конечно его рулевой не пьян и не слабоумен, способен с легкостью уклониться от такой атаки. Тут ведь на какой-нибудь фут промажешь, и таран вскользь пройдет.

— Голенко вот не промазал!

— Повезло!

— Везенье-везеньем, но, помилуй Бог, бывает же и умение! — немного перефразировал я знаменитую фразу Суворова.

— Отрицать не стану, Константин Петрович все сделал правильно. Да только англичане эдакого кунштюка от него ждать не могли. Теперь могут, а потому будут готовы. К тому же от него тогда «Эксмут» и «Колоссус» отвернули, и только «Гастинг» попался. А уж теперь они все настороже будут.

— Тоже верно. Но ведь мина может взорваться от любого осколка или даже ружейной пули.

— Вот поэтому ее и надо сохранять под броней в специальном ящике, а выдвигать только в последний момент, непосредственно перед ударом!

— Ну хорошо, положим, что так. Но ведь все, что ты говорил про возможность уклонения от тарана, справедливо и для вытянутого шеста. Немного промахнешься и считай, что не попал.

— Никак нет. Поскольку шест планируется сделать поворотным и управляемым с помощью тяг.

— Так это тяги на рисунке?

— Совершенно точно.

— Черт, даже не знаю. Вообще мысль, на самом деле, любопытная, но нужны расчеты, испытания, а самое главное, время и деньги, а у нас ни того ни другого…

— Вот как раз денег и не надо! — с победным видом улыбнулся Клокачев. — Да и модель мы построили и испытали. Надо только увеличить, но…

— Погоди-ка, друг ситный. Что значит, денег не надо? Есть что-то, чего я про своих офицеров не знаю? Дай угадаю, наследство получил?

— Нет.

— Женился?

— Чур меня! — шутливо перекрестился капитан лейтенант. — Покуда Бог миловал.

— Неужели взятки берешь? Ну ладно-ладно, шучу! Говори лучше, где деньги взял, а то я спать не смогу, пока твой секрет не узнаю.

— Да нет никакого секрета, Константин Николаевич. Просто есть еще люди в России, готовые отдать последнее ради изгнания неприятеля. В данном случае речь про моего двоюродного деда, отставного генерал-майора Ивана Васильевича Каменского. Человек он небедный, почти полторы тысячи душ имеет, но при этом бережлив до крайности, чтобы не сказать, скуповат. Я, грешным делом, его последний раз еще когда в корпусе учился, видел, ибо родни он сторонится. А тут вдруг сам пригласил погостить. По всей видимости после того, как в газетах обо мне прочитал. Ну а поскольку зимой все одно делать нечего, я и согласился.

— Вдруг дедушка имение отпишет? — ухмыльнулся я.

— Не без того, — не стал запираться Клокачев, живший, как и большинство морских офицеров, исключительно на жалованье и не имевший ровным счетом никакого иного состояния. — Так вот, оказалось, что помимо скупости дед мой отличается крайним патриотизмом, да еще и интересуется всяческими техническими новинками. Так что когда мне в голову пришла идея с минами, я ему сразу и отписал с просьбой оказать помощь.

— Вот значит как. И сколько же тебе старый хрыч отжалел?

— Десять тысяч серебром сразу, да написал, что если паче чаяния не хватит, чтобы обращался, не стесняясь.

— Славная у тебя родня, Василий! Мне бы такую…. Значит так, Кудрявцеву моим именем передай, чтобы оказал тебе всяческое содействие. Инженера пусть выделит и мастеров. Если из всей этой затеи выйдет что-то путное, оформим на тебя патент. Не кривись, на старости лет пригодится. Ну и деда твоего отметим, как же без этого. За эдакий взнос даже купцы Станислава получают, а тут свой брат-офицер!

[1] В 1806 году Кокрейн был уличен в том, что был избран в парламент путем подкупа избирателей. В 1814 адмирал оказался замешан в биржевой афере, после чего исключен из числа кавалеров ордена Бани, изгнан из флота и приговорен к позорному столбу. Но уже через месяц, благодаря выигранным выборам и заступничеству высокопоставленных друзей приговор был отменен.

[2] Вяйнямёйнен — персонаж финского эпоса «Калевала» в честь которого был назван первый (из двух) финских броненосцев береговой обороны. В Советском флоте носил название «Выборг». Среди наших моряков имел еще неофициальное прозвище «Ваня-Маня»

Глава 15

Убедившись, что громкие заявления, сделанные им в адрес Черного Принца, и последовавшая за этим газетная шумиха не возымели ровным счетом никакого действия, Кокрейн двинул объединенную эскадру на Свеаборг и уже 15 августа встал перед ним. Стараясь, впрочем, держаться на почтительном расстоянии от его батарей.

Затем легкие суда, в которых у союзников не было недостатка, приступили к промерам глубин. Русские батареи, расположенные на островах Варген и Густав-Сверт, дали по ним несколько залпов, но вскоре смогли убедиться в недосягаемости противника и замолчали. Дальнобойные пушки на кораблях и нарезные орудия Баумгарта в крепости молчали, чтобы не обнаружить себя прежде необходимого.

И тогда в бой двинулись канонерские лодки. Шесть «шанцевок» из отряда капитан-лейтенанта Акселя Бойе, державшего флаг на «Стерляди», прошли между берегом и минными заграждениями на фарватере, после чего обстреляли союзников. Первый залп русских канонерок лег совсем рядом с британскими баркасами, отчего один из них перевернулся, а другие поспешили ретироваться под защиту своих кораблей.

Раздраженный все более усиливающимся сопротивлением крепости Кокрейн приказал отогнать обнаглевших «московитов», для чего в бой двинулись практически все имевшиеся под его началом легкие силы. Девятнадцать паровых шлюпов, сорок шесть винтовых канонерских лодок и все тринадцать парусно-гребных «мортирных судов» (восемь британцев и пять французов). Под давлением столь превосходящих сил русский отряд был вынужден отойти, после чего воодушевленные успехом британцы обрушили всю мощь своей артиллерии на форты Свеаборга.

Впрочем, поначалу их огонь был не слишком эффективен. Опасавшиеся русских мин капитаны старались держаться на почтительном расстоянии от берега и потому вели стрельбу с максимальной для их пушек дальности. И только когда на мачтах флагманского «Виктора Эммануила» взвился гневный сигнал Кокрейна, они были вынуждены сократить дистанцию.

Окутанные клубами порохового дыма маленькие корабли осторожно продвигались вперед, ведя при этом беспрерывный огонь по подозрительно молчавшим бастионам. Однако минута шла за минутой, расстояние сокращалось, а хваленая русская артиллерия продолжала бездействовать.

— Кажется, разведка нам не соврала, — удовлетворенно отметил внимательно наблюдавший за ходом сражения сэр Томас. — Пушкам Черного принца не хватает дальности!

— Быть может, в таком случае стоит ввести в бой линейные корабли и фрегаты? — осторожно предложил флаг-офицер Мак-Кинли.

— Чтобы русские измочалили их, как в Севастополе? — скривился адмирал. — Нет уж, благодарю покорно!

Резоны старого адмирала были понятны. Большие корабли, вне всякого сомнения, из-за своих размеров стали бы слишком удобной целью для противника. А будучи вооружены по большей части старыми добрыми гладкоствольными орудиями, не имели преимущества по дальности стрельбы.

— А броненосные батареи? — подал голос лейтенант Филдинг, приходившийся дальним родственником лорду Денби-Филдингу и потому иногда позволявший себе несколько больше допустимого.

— Когда мне потребуется узнать ваше мнение, об этом неординарном событии станет известно всем! — язвительно отозвался Кокрейн, но потом все же решил пояснить. — Русские наверняка утыкали подступы к крепости минами, а я не желаю рисковать одним из своих козырей ранее, чем это необходимо.

Одновременно с этим моряки из отряда Пэно заняли крохотный островок под названием Амбрасгольм, представлявший из себя плоскую вершину торчавшей из моря скалы в двух с половиной верстах от линии русских бастионов, и начали обустраивать на нем батарею дальнобойных пушек. Для возведения брустверов использовались привезенные с собой мешки с песком, уложенные в плетенные туры камни, обрезки канатов и прочий хлам.

К несчастью для усердно трудившихся французов, именно этот остров использовался русскими артиллеристами для пристрелки новых нарезных орудий, и потому все необходимые ориентиры и углы возвышения были им хорошо известны. И как только противник начал выгрузку орудий на позиции, по ним тут же открыли огонь. Первый же снаряд разворотил недостроенный еще бруствер, покалечив двух матросов и распугав остальных. Другой расколол торчавший из воды гранитный выступ, осыпав обломками пораженных столь точным огнем артиллеристов.

Следующие серии попаданий ранили еще несколько моряков, заставив остальных прятаться за незаконченными стенками укреплений, и разбили борт грузового баркаса, отправив его на дно вместе с орудием. Но самым результативным стал пятый залп. Легший с перелетом русский снаряд пробил борт транспорта, и, разорвавшись в трюме, вызвал пожар. Увидев клубы дыма, русские артиллеристы пришли к выводу, что здесь их работа окончена, и поспешили перенести огонь своих орудий на британцев.

Между тем стрельба английских канонерок и мортирных судов становилась все более плотной. Тяжелые бомбы то и дело разрывались посреди русских укреплений. Впрочем, гранитные стены русских фортов и равелинов проявили себя достаточно хорошо. С такой дистанции им, в сущности, и не могло ничего всерьез угрожать. Чего, к сожалению, никак нельзя сказать о кирпичных и деревянных постройках.

Что самое печальное, отвечать на столь массированный огонь могли только шесть более или менее дальнобойных пушек на линейных кораблях и присоединившиеся к ним чуть позже два нарезных орудия береговых батарей. Тем не менее, даже они смогли повредить одну из канонерских лодок, после чего той пришлось спешно отойти за линию фрегатов.

В какой-то момент адмирал Бейнс, наблюдая затянутые дымом, непрерывно накрываемые разрывами бомб русские укрепления, посчитал, что они достаточно разрушены и приказал высадить десант на остров Друмс-Э. Заняв места в шлюпках, англичане быстро погребли к вражескому берегу, однако, как только они приблизились, по ним открыли огонь вооруженные штуцерами стрелки, прятавшиеся до той поры в специально устроенных ложементах.

Потеряв несколько человек, британцы хотели было повернуть назад, но тут в бой вступили свежие силы. Из прикрываемого линейным кораблем «Россия» прохода между фортом Густав-Сверт и островом Сканланд вышло несколько снабженных брустверами канонерок «константиновского типа». Две головные: «Проказник» Сухопрудского и «Забияка» Хоменко, — сразу взяли курс на Друмс-Э. Надо сказать, что их командиры изрядно рисковали, повернувшись к неприятелю небронированным бортом, однако прежде чем те отреагировали, русские моряки успели потопить один баркас с десантом артиллерийским огнем, а экипажи остальных проредить из митральез.

Впрочем, англичанам пока было не до них, поскольку вслед за «константиновками» из глубины военной гавани через обращенную к открытому морю горловину Среднего фарватера, проходящего между Варгеном и Вестерсватом, вышел странного вида корабль, без мачт, но с единственной трубой, торчавшей из крыши угловатого каземата. Побывавшие в сражении в Рижском заливе моряки с легкостью признали в этом хтоническом чудовище один из русских броненосцев, но ошиблись. Ибо это был только недавно вступивший в строй «Бомарзунд», под флагом капитана первого ранга Бутакова.

Восточная война придала мощное ускорение карьере многих талантливых офицеров, одно из первых мест среди которых, несомненно, занимал Григорий Иванович Бутаков. Всего два года назад он, будучи лишь капитан-лейтенантом, вступил на своем «Владимире» в схватку с «Перваз-Бахри» и одержал первую победу в бою между паровыми кораблями.

Затем было еще немало сражений, апофеозом которых стал Второй Синоп, после чего на командовавшего моим флагманом уже теперь капитана первого ранга Бутакова пролился настоящий дождь наград: Аландская звезда, золотое оружие с надписью «За храбрость», придворное звание флигель-адъютанта…

Но, как и следовало ожидать, столь блестящая карьера не могла не вызвать зависти. Стоило мне вернуться в Петербург, как перспективного офицера тихой сапой перевели со строевой должности в ревизионную комиссию. Формально это можно было назвать повышением, а по факту означало ссылку подальше от настоящего дела. И что самое печальное, никто из командиров Черноморского флота, включая обычно благоволившего Бутакову Корнилова, не воспротивился этому решению. Слава Богу, хоть в Николаев не отправили, как в свое время Казарского…

К счастью, без моего ведома подобные перестановки в Морском ведомстве были невозможны. Поэтому наткнувшись на знакомую фамилию в длинном списке, я тут же заинтересовался, о котором именно Бутакове идет речь? [1] Убедившись, что речь о будущем создателе «Тактики парового флота», я приказал без лишней огласки перевести его на Балтику и назначил исправляющим должность начальника дислоцировавшейся в Свеаборге 3-й бригады 2-й Флотской дивизии.

— Благодарю за доверие, Константин Николаевич, — прочувствованно заявил он при личной встрече, состоявшейся около месяца назад. — Но не вызовет ли мое назначение на столь высокую должность нового возмущения среди заслуженных адмиралов?

— Непременно вызовет, — усмехнулся я. — Да вот беда. После того, как я велел переоборудовать парусники в плавучие батареи, уже трое отказались от столь лестной должности. Ну а на нет и суда нет!

— Все же в мои лета…

— Помилуй, но ты все же на семь лет старше меня. Неужто боишься не справиться?

— Никак нет, но…

— Вот что, Григорий Иванович, политесы мне разводить некогда, а потому слушай и мотай на ус. Главное сражение этой войны состоится именно у Свеаборга. За сухопутный фронт я спокоен. Комендантом там состоит бывший вице-директор инженерного департамента генерал-лейтенант Сорокин. Мы с ним шапочно знакомы еще со времен Венгерского похода, и насколько могу судить, человек он дельный. А вот про часть морскую того же сказать не могу. Поклонский офицер храбрый, но не то, что броненосными, паровыми кораблями никогда прежде не командовал. Бойе и вовсе кроме канонерок ничего в бой не водил. А ты у нас, как ни крути, основоположник. Ну-ну, не тушуйся, чай, не барышня! В общем, брат, отправляйся в крепость и принимай команду. Знакомься с подчиненными, изучай театр боевых действий. Времени на подготовку у тебя не так много, а потому не теряй его даром. Справишься, быть тебе контр-адмиралом!

— Не за чины служу, ваше императорское высочество.

— Это верно. Но без награды тоже все одно не останешься. Для офицера честолюбие все равно, что хер. Показывать стыдно, а без него нельзя! Ну все, ступай. Перед отправкой зайдешь, я для Поклонского письмо передам.

Наутро сказанная мной шутка разлетелась сначала по всему флоту, а затем и по всей России. Ну вот, украл крылатую фразу у только что поступившего в Академию Генерального штаба Драгомирова. Прости, Михаил Иванович, даст Бог, сочтемся…

Если считать вместе с «константиновками», выходило, что под началом Бутакова оказалась «чертова дюжина» броненосных кораблей. И он, как никто, сумел правильно ими распорядиться. Стремительно, если так можно высказаться о делавшей не более шести узлов батарее и ненамного превосходящих ее в скорости канонерках, выйдя из-за островов, они заняли позицию перед минными заграждениями и обрушили всю мощь своей артиллерии на легкие силы противника.

Оказавшись под огнем тяжелых 60 и 68-фунтовых орудий, шлюпы и канонерские лодки поспешили выйти из боя. А вот парусно-гребные мортирные суда немного замешкались и успели получить полной мерой. Одна из удачно выпущенных русских бомб разворотила борт «Мастифа», из-за чего тот вскоре перевернулся. Другая разбила руль «Харди», практически лишив его возможности управляться. Однако отчаянные усилия севших на весла моряков помогли спасти маленький корабль. Остальные сумели ретироваться, отделавшись более мелкими повреждениями. Но в любом случае, обстрел русской крепости после этого прекратился.

Ответ британцев не заставил себя ждать. Сначала в движение пришли стоящие неподалеку от места сражения линейные корабли и фрегаты, попытавшиеся прикрыть артиллерийским огнем отход своих легких сил. Затем их строй прорезали сразу четыре английские броненосные батареи: «Глаттон», «Трасти», «Тандер» и «Метеор», — неторопливо направившиеся навстречу русскому «собрату».

В этот момент мало кто понимал, что на их глазах творится история. Каких-то несколько месяцев назад русские броненосцы поставили точку в почти 300-летней истории господства на море деревянных линейных кораблей. А теперь бронированные монстры сошлись с обеих сторон, чтобы решить, останется ли Британия «владычицей морей» или уступит свое место более предприимчивым и прогрессивным соперникам.

Пока отчаянно дымящие британские утюги медленно приближались к разделявшему их с русскими минному заграждению, артиллеристы «Бомарзунда» не стали терять время и принялись обстреливать находящиеся в пределах досягаемости корабли Кокрейна. Те, разумеется, пытались отвечать, но их ядра смогли лишь оцарапать закованный в железо борт противника. Зато русские артиллеристы, заботливо отобранные Поклонским из числа лучших, сумели добиться нескольких удачных попаданий в «Виктора-Эммануила».

Особенно отличились расчеты погонного и ретирадного нарезных орудий, сбившие на вражеском флагмане фок-мачту и разбившие несколько орудий на гон-деке.

— Чтоб вас всех! — выругался после очередного попадания Кокрейн. — Как они могут столь метко стрелять на такой дистанции?

— А что, если у них тоже есть нарезные пушки? — высказал предположение Филдинг.

— Откуда такие идеи, лейтенант? — строго посмотрел на молодого человека адмирал. — Россия слишком слаборазвитая страна с отсталой промышленностью, чтобы добиться подобного успеха!

— Боюсь, что мистеру Дандасу так не показалось, — пожал плечами юный аристократ, намекая на результаты сражения в Рижском заливе.

— Филдинг прав, — неожиданно заявил вернувшийся с артиллерийской палубы Мак-Кинли, вслед за которым четверо дюжих матрос тащили на парусине какой-то тяжелый предмет.

— Что, ради всего святого, за дрянь вы принесли?

— Неразорвавшийся русский снаряд, сэр! — почтительно ответил шотландец. — Видите следы нарезов на прикрепленной к его донцу медной юбке?

— Черт побери, как это возможно⁈

— Не знаю, но готов биться об заклад, что их пушки получились лучше наших. «Ланкастеры» на такой дистанции годятся лишь, чтобы глушить рыбу.

— Кажется, скоро мы это проверим, — криво усмехнулся Филдинг, показывая на проходящие мимо них броненосцы.

— По крайней мере, в ближайшее время русские будут заняты ими, — пробурчал в ответ Кокрейн, уставившись в бинокль.

Несмотря на высказанные Бутаковым опасения, они с Поклонским довольно быстро поладили. Конечно, с одной стороны командиру «Бомарзунда» было немного обидно, что его отдали под начало совсем еще молодого офицера, но с другой, печальная судьба адмирала фон Платера и еще нескольких высокопоставленных господ со всей очевидностью показали, что в некоторых вопросах с великим князем лучше не спорить.

К тому же новоиспеченный комбриг успел показать себя толковым и заботливым начальником, старательно вникавшим в каждую мелочь, а потому быстро расположил к себе подчиненных от самого Поклонского до самого последнего матроса.

— Кажется, у нас гости, — показал на приближающегося противника Бутаков.

— Явились, не запылились, — пробурчал в ответ командир «Бомарзунда». — Прекратить огонь и пробанить орудия!

Оба офицера находились на крыше каземата, на маленькой площадке, предназначенной для управления кораблем. Тянущиеся через весь корпус переговорные трубы и идущие от штурвала тяги позволяли передавать команды в машинное и рулевое отделение. Правда, во время боя их было почти не слышно, отчего приходилось передавать через посыльных записки. Поэтому двигаться их кораблю можно было только с величайшими предосторожностями.

Единственной защитой всего это хозяйства служил невысокий бортик, набранный из двух слоев дюймового железа и обшитый изнутри сосновым брусом. Ходили слухи, что на новых броненосцах, спешно сооружаемых в Кронштадте, появились полноценные боевые рубки, но здесь, в Гельсингфорсе, пока пришлось обойтись без них.

— Вы бы, Григорий Иванович, спустились вниз, — посоветовал Поклонский. — А то мало ли что.

— Успеется, Василий Константинович, — отозвался Бутаков, внимательно осматривая занимающие свои места, согласно диспозиции, канонерские лодки.

Отсутствие мачт, а значит, и возможности поднимать сигналы, делало управление отрядом в бою задачей практически невозможной. Поэтому приходилось полагаться на прошедший перед выходом инструктаж и здравый смысл командиров «константиновок». Пока вроде все шло по плану. Выстроившиеся строем пеленга канонерки обернулись к противнику носом, выставив вперед защищенные броней бруствера пушки. «Бомарзунд», напротив, готовился встречать неприятеля бортовым залпом.

— До чего все же уродливые у англичан утюги! — покачал головой Поклонский.

— Можно подумать, наш сильно красив, — усмехнулся в ответ Бутаков.

— А вот не скажите. Признаюсь, поначалу мне «Не тронь меня» с «Первенцем» тоже не сильно глянулись. А теперь нахожу в их формах даже некоторое изящество. Эдакую, я бы сказал, экспрессию!

— Любите новизну в искусстве?

— Терпеть не могу, но куда же деваться? Раз уж сподобился на старости лет командовать эдакой «монстрой», надобно соответствовать! К тому же быть неуязвимым для вражеского огня — большое дело…

— Это да, — буркнул про себя командир бригады.

В отличие от большинства своих подчиненных, он успел хорошо ознакомиться с побывавшими в боях кораблями, и не был так уж уверен в их защите. Особенно в той, что состояла из расплющенных рельсов. Безостановочно молотившим в том бою по каземату «Первенца» английским пушкам удалось-таки повредить несколько пластин. Потом их, конечно же, заменили, но что сталось бы, продлись сражение несколько больше времени, не знал никто.

К счастью, разделившее противников минное заграждение не позволяло им сойтись накоротке. Что давало надежду выдержать вражеский огонь. Но это же препятствие защищало и союзников. Тем паче, что их броня, в отличие от русской, была из цельных кованых плит…

— Не отчаивайтесь, господа, — пытался успокоить создатель новых пушек, получивший за это в свои сорок лет генеральский чин Баумгарт. Даже пушки старого образца способны пробить четыре дюйма железа, начиная с двух кабельтовых. Правда, для этого надобно стрелять коваными ядрами. Новые же, нарезные, уверенно пробивают такую броню уже с пяти или 430 наших сухопутных саженей.

— А с какого расстояния нашу броню пробьют «ланкастеры»? — поинтересовался тогда Голенко, но таки не получил ответ на свой вопрос.

В общем, было ясно одно. И нам и союзникам придется хорошенько постараться, чтобы пробить защиту врага. И тем не менее это было возможно. К тому же оставалась возможность попасть в открытый порт или другое конструктивно ослабленное место. В общем, ищите и обрящете…

— Интересно, что это? — вдруг заинтересовался Бутаков, показывая на волны.

— Где? — удивился никак не ожидавший от начальника праздного любопытства Поклонский.

— Да вон же.

— Кажется, буйки. Видимо, англичане поставили, отметив границу минных заграждений. Надо отдать нашим визави должное, организация у них на весьма высоком уровне. Да и труса они не празднуют…

Начавшийся вскоре бой прервал дальнейшее обсуждение. Залпы орудий с обоих сторон слились в практически непрекращающийся грохот. Главная схватка развернулась, разумеется, между закованными в броню гигантами. Внутри казематов которых метались в пороховом чаду раздетые по пояс чумазые канониры.

Экипажам «константиновок» в этом смысле было гораздо легче. Открытый сверху бруствер нисколько не препятствовал движению свежего воздуха. К тому же, занятые «Бомарзундом» британцы поначалу не обращали на них никакого внимания. Между тем, русские артиллеристы то и дело добивались попаданий по закованным в броню бортам вражеских кораблей.

Одно из выпущенных ими ядер угодило-таки в открытый порт «Метеора», разбив орудие и покалечив сразу троих матросов. Урон, конечно, не слишком большой, но раздосадованный им капитан Фредерик Сеймур тут же приказал перенести огонь на надоедливых, как он выразился, «насекомых». Впрочем, поразить юркие канонерские лодки оказалось не так-то просто, не говоря уж о том, что попадание в бронированный бруствер еще ничего не гарантировало.

Тем временем «Бомарзунд» сошелся в бескомпромиссной дуэли с «Глаттоном». Не обращая внимания на остальных противников, наш броненосец сосредоточил огонь на вражеском флагмане, вколачивая в его борта снаряд за снарядом. Отчего находившимся внутри англичанам казалось, что по их кораблю то и дело бьют гигантские кувалды каких-то великанов.

Все это время Бутаков и Поклонский возлагали свои главные надежды на нарезные орудия, однако первым успеха, как ни странно, добились их более многочисленные гладкоствольные собратья. Беспрестанно молотя коваными ядрами по броне противника, они умудрились расшатать одну из плит. Как потом выяснилось, британские кораблестроители умудрились допустить ужасную ошибку. Перепробовав множество способов крепления брони к деревянным корпусам, они не нашли ничего лучшего, как использовать для этой цели дубовые нагели. [2]

Стоит ли удивляться, что они не выдержали чудовищной нагрузки и лопнули? Затем очередное попадание заставило плиту покачнуться, после чего она вывалилась из пазов, чтобы тут же исчезнуть в мутных балтийских волнах.

Следующий удар был нанесен уже нарезным орудием. Очередной чугунный снаряд, выпущенный из носового «баумгарта», сумел-таки пробить железную плиту, не расколовшись при этом, после чего застрял в деревянном борту и только после этого взорвался. Впрочем, содержавшийся в нем заряд пороха был откровенно невелик, но даже его хватило, чтобы вызвать целый град щепок, нанесших раны доброй полудюжине канониров.

— Что-то не так с нашими проклятыми броненосцами, — пробурчал командир «Глаттона» и поспешил выйти из боя.

На русских кораблях и в крепости этот успех был встречен громогласным «ура»! И хотя никто не понимал, чем было вызвано отступление противника, все от офицеров до последнего нижнего чина радовались этой удаче.

— Вы целы? — спросил у Поклонского Бутаков и, видя, что тот его не слышит, повторил вопрос несколько раз.

— Не уверен, — после затянувшейся паузы ответил ему командир «Бомарзунда». — Почему они уходят?

— Понятия не имею. Но, клянусь честью, меня это устраивает!

Первый бой броненосных кораблей окончился ничьей. Англичане, несмотря на явный перевес в силах, не смогли ничего добиться. Впрочем, то же можно сказать и о нас. Новейшие нарезные орудия, хотя и сыграли свою роль, все же оказались не слишком эффективными. В военно-морской гонке началась новая эпоха — противостояние средств нападения и защиты. Первый раунд безусловно выиграла броня.

[1] Всего было пять братьев Бутаковых, причем все они служили на флоте.

[2] Крепеж деревянными нагелями брони британских самоходных батарей типа «Этна» — документальный факт. Тут авторы ничего не придумывали.

Глава 16

Осматривая после боя «Бомарзунд», Поклонский с Бутаковым никак не могли поверить своим глазам. Судя по отметинам на бруствере, всего броненосец получил никак не менее полутора сотен попаданий. Тем не менее, собранная из расплющенных рельсов броня с честью выдержала выпавшее ей испытание, сохранив жизни экипажу и работоспособность механизмов.

Без потерь, впрочем, не обошлось. Трое матросов получили ранения от залетевших в порты осколков. Еще двоих контузило, от беспрестанного грохота. Трое кочегаров едва не угорели во время работы. И еще несколько человек получили разной тяжести ушибы, что, принимая во внимание тесноту внутренних помещений их корабля, было совсем неудивительно.

Зато все, что не было защищено броней, то есть труба, поручни и даже один из чугунных кнехтов, оказалось разбито, исковеркано или вовсе снесено артиллерийским ураганом.

— Третий десяток лет служу, — вздохнул Поклонский, прикидывая, что здесь творилось во время боя, — а ничего подобного видеть не приходилось. Вам, полагаю, тоже?

— Такого нет, — согласился Бутаков. — Хотя всякое случалось…

— Вы, верно, про бой с «Перваз-Бахри»?

— Нет. Там как раз все происходило обычным порядком. Разве что машины позволили нам держаться под кормой у турка. Мне больше другое помнится…

— Не расскажете?

— Отчего же. Я в том году только эполеты надел, совсем еще мальчишка. Сначала служил на «Силистрии», при его превосходительстве Михаиле Петровиче Лазареве, а потом перевели на маленький тендер под названием «Луч», командовал которым бывший в ту пору еще лейтенантом Александр Иванович Панфилов. Высаживали мы десант у речки Туапсе, а тут шторм, непогода. В общем, вынесло нас на мель. Вообразите, кораблик наш вот-вот развалится, волны высотой с его мачту, надобно спасаться, и берег вроде недалеко, да только на нем целые толпы черкесов только что зубами от радости не щелкают… Вот тогда, признаюсь, мне небо с овчинку показалось!

— Как же вы выбрались?

— Сам ума не приложу. Порох вымок, пушки еще раньше за борт выбросили, чтобы судно облегчить. Пришлось драться всем, что под руку попало. Кто тесаком, кто вымбовкой, я вот кортиком махал. Слава Богу, пехота выручила.

— Тяжко вам пришлось.

— Да уж, я бы сказал, волнительно. Ладно, вы занимайтесь «Бомарзундом». Тщательнейшим образом проверьте все плиты и составьте подробный отчет. Его высочество, помяните мое слово, его непременно потребует.

— Будет исполнено, господин капитан первого ранга.

— А я тем временем, — не обратив внимания на иронию равного с ним в чине и старшего по возрасту офицера, продолжил Бутаков, — наведаюсь на канонерские лодки. Да заодно узнаю, как там на бастионах. Сдается мне, у них там не столь гладко.

— Разузнайте заодно, как там мои?

— Конечно.

Вскоре выяснилось, что предчувствия нисколько не обманули молодого комбрига. Но если «константиновки» хоть и потеряли убитыми и ранеными всего двенадцать человек, то береговым укреплениям и превращенным в плавучие батареи линкорам пришлось гораздо хуже. Больше всего пострадал бывший корабль Поклонского — «Россия». В бортах лишенного возможности двигаться линкора насчитали почти два десятка пробоин. Потери составили 6 человек убитыми и 32 раненых. Два других линейных корабля получили всего десяток попаданий на двоих.

Каменные укрепления крепости, в основном, неплохо выдержали выпавшие на их долю испытания. Но деревянные постройки были уничтожены практически полностью. Так же взорвался один из пороховых погребов, и была разрушена временная батарея, укомплектованная моряками. Общие потери на берегу составили 18 человек убитыми и 96 ранеными.

Для видевшего своими глазами осаду главной базы Черноморского флота Бутакова все это было, разумеется, не в новинку. Удивляло другое. В Севастополе работы не прекращались ни днем, ни ночью. Стоило замолчать орудиям осаждающих, как на полуразрушенные укрепления устремлялся поток работников.

Саперы, гарнизонные солдаты вместе с матросами и добровольные помощники из числа местных жителей исправляли повреждения, рыли траншеи, вели подкопы и контр-подкопы. В общем, все были при деле, и никто, за исключением, быть может, стрелявших весь день артиллеристов, не оставался праздным.

Здесь же, в Свеаборге, едва отгремели залпы, и неприятель отошел дальше в море, очень многие решили, что на сегодня их долг исполнен и можно позволить себе отдых. И если в крепости какие-то работы все-таки шли, его подчиненные явно собрались немножко расслабиться.

— Господа, — сухо обратился к пришедшим ему на доклад командирам канонерских лодок. — Готовьтесь к выходу. В первую очередь это касается «шанцевок». Вам надлежит снять орудия и установить на их место шестовые мины. «Константиновкам» быть в готовности их прикрыть.

— Но позвольте, — попытался возразить командовавший отрядом капитан-лейтенант Аксель Бойе.

— Не позволю! Вы, верно, забыли, что у нас идет война? Ничего, я напомню. Что же касается остальных. Всем кораблям и фрегатам, за исключением «Бомарзунда», выделить для ночного поиска по два баркаса с экипажами.

— Но зачем?

— Затем, что я так приказал! — отрезал Бутаков.

— Есть, — вынуждены были ответить явно поскучневшие офицеры. Ибо попытка проверить на прочность не слишком хорошо известного протеже великого князя сорвалась.

Впрочем, некоторые из них не успокоились и попытались пожаловаться на самоуправство Бутакова начальнику 2-й флотской дивизии контр-адмиралу Шихманову. Однако получивший исчерпывающие инструкции от великого князя адмирал и не подумал поддержать их.

— Кто не желает служить на флоте, — рявкнул он на побледневших подчиненных, — может хоть сейчас подавать рапорт о списании! Распустились, мать вашу!

— Благодарю за поддержку, ваше превосходительство, — поблагодарил Бутаков, оставшись наедине с начдивом.

— Полноте, я не сделал ничего, помимо того, что должно. И давайте без чинов.

— Как угодно, Яков Ананьевич.

— Не расскажете, что собираетесь предпринять? Вас, конечно, его императорское высочество лично назначил, но я все же пока ваш начальник.

— Разумеется. Мне, право, очень неловко, что я не посвятил вас ранее, просто совершенно нет времени.

— Оставьте прелюдию и переходите сразу к увертюре. Тем паче, что ни малейшего раскаяния все одно не испытываете.

— Дело в том, что союзники перед началом сражения провели разведку и отметили наши минные поля буйками.

— Хотите их снять? — глаза адмирала хитро блеснули.

— Не совсем. Думаю, лучше переставить их ближе к берегу.

— Однако… впрочем, европейцы все равно считают нас византийцами, а это — кунштюк, вполне в духе жителей древнего Константинополя. А мины на канонерках зачем? Неужто думаете, что подобное нападение может иметь успех? Союзники стали гораздо осторожнее, чем прежде…

— На успех не надеюсь, однако полагаю, что ночная атака отвлечет их и поможет нам осуществить задуманное.

— Резонно. Что ж, действуйте. А что до господ офицеров, гоняйте их в хвост и в гриву, не стесняясь! Сами, небось, знаете, если молодежь не кроет втихомолку своего командира последними словами, его пора списывать!

— Сия премудрость мне хорошо известна, но, говоря по совести, никак не ожидал подобного отношения, — признался Бутаков.

— Ну а что вы хотели? Изначально на канонерки шли самые отчаянные офицеры. Многих из них Константин Николаевич отобрал лично и отнюдь не за склонность к дисциплине и чинопочитанию. А потом вместе с ними будто вымел союзников с Балтики! За что его протеже получили повышения, а их места заняли вот такие — приглаженные и надушенные. Ничего, немного послужат, пороху понюхают, будет и из них толк!

В это же самое время на флагмане союзной эскадры «Викторе-Эммануиле» разворачивались ничуть не менее драматические события. Сказать, что командовавший соединением Кокрейн был зол, значило бы серьезно погрешить против истины, ибо на самом деле прославленного адмирала душило бешенство.

— Что, черт возьми, здесь творится⁈ — едва сдерживаясь, рычал он. — Неужели в Англии разучились строить корабли и отливать пушки? Я вас спрашиваю, сэр!

— Полагаю, этот вопрос следует задать лордам адмиралтейства, — флегматично отозвался Мак-Кинли.

— Если вы не заметили, их здесь нет! Зато есть мы на негодных кораблях, с дурными орудиями.

— В таком случае, быть может, нам лучше отступить?

— Вы верно лишились разума, если предлагаете мне такое! Мои враги только и ждут, чтобы я оступился. Нет уж, я не брошу дело на половине, и не побегу, поджав хвост, от этого заносчивого молокососа!

«Возможно, вам не следовало дразнить этого молокососа в газетах?» — подумал про себя флаг-офицер, но вслух сказал совсем другое.

— Для того, чтобы удовлетворить королеву и парламент, нужно предъявить им что-то реальное. И если ваша милость позволит высказать мне мое мнение, Свеаборг подходит для этого как нельзя лучше. Разрушенная крепость, сгоревший город, уничтоженные корабли. Такие вещи понятны любому тупице в лондонском пабе и профессиональному крикуну в Гайд-Парке.

— Вы предлагаете продолжать?

— Вне всякого сомнения! К тому же нам хорошо известны наши повреждения, но мы понятия не имеем, как выдержала бой эта плавучая пирамида Хеопса? Вполне может статься, что эта неуклюжая посудина пострадала куда больше нашего. Что же касается русской нарезной артиллерии, то это, разумеется, весьма неприятный сюрприз. Однако если оценить нанесенные нам повреждения беспристрастно, так ли уж они велики? Как по мне, вовсе нет!

— Возможно, это потому, что у русских не так много таких пушек? — позволил себе вмешаться Филдинг.

— Совершенно верно, молодой человек, — неожиданно согласился с ним обычно не переваривающий этого сноба Мак-Кинли. — Поэтому нам определенно не стоит ждать, пока их станет больше.

— Хорошо, — кивнул после недолгого молчания Кокрейн. — Передайте капитанам броненосных батарей, чтобы они внимательно осмотрели свою защиту и, если понадобится, укрепили ее…

— Но…

— Не знаю как! Пусть проверят нагели, закрепят плиты канатами, или еще чем. Но завтра утром они должны быть готовы.

— Вообще-то я хотел спросить, почему бы вам не послать в бой французов? — ничуть не смущаясь, продолжил Филдинг. — Они раньше нас начали строить броненосцы, и вполне может статься, что их инженеры наделали меньше ошибок.

— Возможно, вы правы, — процедил в ответ адмирал, для которого сама мысль о том, что лягушатники могли в чем-то превзойти Великобританию, была невыносимой.

— Кстати, а почему вы не сделали это вчера?

— Потому, дорогой сэр, что я не хотел оказаться в том же положении, что и Дандас в Рижском заливе. Возможно, вы забыли, но где-то совсем рядом находится Черный принц, у которого еще два таких же броненосца. При том, что мы вчера не сумели сладить и с одним… И я вовсе не хочу, чтобы этот мальчишка подловил нас, когда мы увязнем в русской обороне!

Окончив свою речь, адмирал задумался на секунду о том, как хорошо бы мистер Филдинг выглядел, качаясь на рее, повешенный благодаря своему длинному языку непременно за шею, и да сжалится всемогущий Господь над его грешной и весьма глупой душой. Мысль эта, как ни странно, быстро его успокоила, и он даже немного повеселел. Несмотря на то, что Принц Константин проигнорировал его вызов, он, все же, оказался достойным противником. Умеющим не только внедрять технические новинки, но и пользоваться ими наилучшим образом. Впрочем, скоро этот выскочка узнает, что он такой не один…

Приятные мысли прервали звуки внезапно начавшейся канонады, после чего в адмиральский салон ворвался один из мичманов, сообщивший, что эскадра подверглась минной атаке.

— Русские напали, сэр! — кричал он необычайно тонким даже для мальчишки голоском. — Русские напали…

— Не стоит так кричать, молодой человек! — ледяным голосом отозвался Кокрейн. — Вы не на восточном базаре. Ведите себя, как подобает джентльмену.

— Простите, сэр, виноват.

— Тогда доложите еще раз. И как следует.

— Сэр, докладываю. Наши корабли атакуют русские канонерки.

И словно в подтверждение его слов невдалеке грянул мощный взрыв, на миг осветив ночную тьму яркой вспышкой.

— Что ж, мистер Вилкокс, — обратился он к командиру своего флагмана, — будьте так любезны, прикажите передать приказ по эскадре «К бою». И приступите к разведению паров. Ветра совсем нет, почти полный штиль. Паруса нам сейчас бесполезны. Остается положиться на мощь наших британских машин!

Как известно, если генералы подчиненных в бой посылают, то адмиралы ведут. И хотя до адмиральского чина Бутаков еще не дослужился, изменять этому правилу ему не хотелось. Впрочем, возглавлять минную атаку он тоже не стал. Поскольку, во-первых, не имел такого опыта, а, во-вторых, она служила всего лишь отвлекающим маневром.

Поэтому не без сожалений оставив ставший уже привычным «Бомарзунд», комбриг перешел на «Забияку» лейтенанта Хоменко — одну из трех лодок «константиновского типа», предназначенных для прикрытия гребной флотилии.

— Может вам все же стоило бы передохнуть? — спросил на прощание Поклонский.

— Успею еще, — отмахнулся Бутаков, после чего перепрыгнул на палубу подошедшей к самому борту броненосца канонерки.

— У нас теперь разве отдохнешь? — криво усмехнулся старший артиллерист «Бомарзунда» подполковник морской артиллерии Потапов.

И в самом деле, из глубины корабля то и дело доносился стук молотков, скрежет каких-то механизмов и традиционная для всякой работы на Руси от валки леса до строительства храмов ругань.

— Это разве надолго? — удивился все еще не слишком хорошо разбиравшийся в современной технике командир.

— Полагаю, на всю ночь. То есть Берг, конечно, сказал, что за пару часов управятся, но разве он хоть раз закончил работы в срок?

Инженер Генрих Берг — худой рыжий остзейский немец, служивший на броненосце старшим механиком, славился своей дотошностью, любовью к различным механизмам и… полным непониманием военной дисциплины. Доходило до курьезов. Однажды во время испытаний он внезапно застопорил ход, поскольку ему показалось, будто греются подшипники на валу. Скандал вышел знатный, после чего упрямого немца хотели даже списать на берег, но толковых механиков не хватало, а дело свое он все-таки знал.

— Вот же чертов колбасник! — схватился за голову Поклонский. — Ведь обещал же без моего ведома ничего не предпринимать!

— Да не переживайте вы так. До утра, помяните мое слово, все одно справится.

— А если поступит приказ на выход?

— Это уж вряд ли.

— Ваши бы слова, как говорится, да Богу в уши…

Командовать минной атакой вызвался начальник отряда канонерок барон Аксель Иванович Бойе. Потомок древнего богемского рода, чьи предки были вынуждены бежать в шведскую тогда еще Финляндию от религиозных гонений, имел репутацию отважного, но при этом никогда не терявшего хладнокровия офицера. На другого человека публичная выволочка, устроенная ему сначала Бутаковым, а затем и поддержавшим его Шихмановым подействовала бы угнетающе. Но барон, очевидно, решил личным примером доказать несправедливость полученных упреков и без тени сомнений повел своих людей в бой.

Для атаки было выделено четыре самые быстроходные «шанцевки», прикрывать которые выпало оставшейся пятерке «константиновок». Украдкой проскользнув в специально оставленный как раз для таких случаев проход, импровизированные миноноски направились на поиски противника.

Собственно говоря, искать никого не требовалось, поскольку местоположение вражеской эскадры было хорошо известно. Оставалось лишь незамеченными пройти мимо неприятельских дозоров и провести стремительную атаку, а дальше, как Бог даст…

Как ни странно, первая часть незамысловатого плана была реализована без каких-либо проблем. Возможно, экипажи дозорных судов слишком утомились в дневном бою, а быть может, русским в очередной раз просто повезло, но до эскадры союзников они все же добрались.

Каждому из участников этого отчаянного предприятия, от командиров до последнего матроса, непременно хотелось поразить своей миной какой-нибудь броненосец или хотя бы линейный корабль. Ведь удалось же это их предшественникам у Красной Горки и Бомарзунда?

Но как вскоре выяснилось, англичане и французы учли печальный опыт предыдущих сражений и устроили вокруг самых ценных своих единиц сплошное заграждение из рыбацких лайб, каких-то мелких посудин и даже обычных плотов, пробраться сквозь которое оказалось нетривиальной задачей.

С другой стороны, рядом с ними имелось немало пусть и не таких крупных, но все же довольно заманчивых целей, вроде паровых шлюпов и канонерских лодок, доставивших сегодняшним днем защитникам Свеаборга немало неприятностей. И командиры миноносок, не сговариваясь, пошли в атаку.

К несчастью для них, вахтенные на линейных кораблях и фрегатах не спали и довольно скоро заметили нападавших. На темневших в ночи громадах сначала послышались крики, затем выстрелы, после чего запели горны и раздался топот ног бегущих по палубам моряков. Затем открылись порты, и начали греметь пушки.

Больше всех не повезло флагманской «Стерляди». Одно из выпущенных наудачу ядер или даже картечина все же встретилась с выставленной на шесте миной и инициировала подрыв динамита. Прогремевший в опасной близости взрыв контузил добрую половину экипажа канонерки, включая Бойе. Тот, впрочем, несмотря ни на что, смог подтвердить свою репутацию и, оттолкнув от штурвала ошарашенного рулевого, развернул свой маленький корабль и повел его прочь.

Зато шедшая за ними следом знаменитая по боям кампании прошлого года «Ведьма» сумела прорваться сквозь огонь и подвести свою мину под борт британской канонерки, оказавшейся впоследствии пострадавшей в дневном бою «Руби», после чего сменивший на посту командира князя Шаховского молодой лейтенант Леня Сарычев лично замкнул контакты. В проделанную мощным взрывом в борту неудачливого корабля пробоину хлынула морская вода, и через минуту все было кончено.

К сожалению, это был единственный успех их отчаянного предприятия. Идущие концевыми «Гоголь» мичмана Дудинского и «Оса» лейтенанта Серкова не сумели прорваться сквозь плотный огонь противника и поспешили выйти из боя. Зато их заметили дозорные корабли союзников и бросились в погоню.

К сожалению, первые русские канонерки никогда не отличались хорошей скоростью. Их преимуществом были: малая осадка, неплохое вооружение и маневренность, технологичность и, конечно же, низкая цена. Собственно последние два качества и позволили нам построить их в таком количестве и весьма короткие сроки. Но вот ход…

Погнавшиеся за ними шлюпы и канонерки имели превосходство, по меньшей мере, в два узла и постепенно нагоняли бегущих. Казалось, ничто не спасет дерзких русских от возмездия, но тут в дело вступили силы прикрытия. Командиры застывших в темноте ночи «константиновок» правильно оценили ситуацию и, пропустив мимо себя отступающих товарищей, вступили в дело.

Первыми огонь открыли «Лихач» и «Щеголь», которыми командовали родные братья лейтенанты Николай и Валериан Иванчины. Согласно давней традиции, родственники часто выбирали для службы один и тот же полк или корабль. Начальство в таких случаях охотно шло навстречу пожеланиям своих офицеров, поскольку считалось, что это способствует сплоченности воинских частей. А что бы различать между собой людей с одинаковыми фамилиями, к ним прибавляли порядковые по времени получения офицерского чина номера. Поэтому старшего из них — Николая — все звали Иванчиным 1-м, а Валериан стал 2-м.

Практически одновременно выпущенные ими бомбы поразили почти догнавшую «Стерлядь» французскую двухорудийную канонерскую лодку «Ла Драгонн». То есть одна из них легла прямо перед форштевнем, зато вторая угодила прямиком в готовую к выстрелу пушку, отчего та немедленно разорвалась, покалечив разом большую часть орудийной прислуги. Вдобавок ко всему, один из осколков воспламенил оказавшиеся на палубе картузы с порохом, отчего на канонерке тут же вспыхнул пожар.

Следующим отличился «Сорванец», которым командовал лейтенант с трудно произносимой для русского человека фамилией — Клапье-де-Колонг. Отчего друзья и товарищи звали Константина просто Колонгом. Выпущенный ими 60-фунтовый снаряд поразил в борт винтовой шлюп «Пеликан», заставив его отказаться от погони и повернуть назад.

Остальные наши корабли: «Проказник» лейтенанта Сухопрудского и «Забияка» Хоменко действовали не менее удачно, отогнав своим огнем английские канонерки «Твинджер» и «Сторк». Не ожидавшие такого отпора союзники начали разворачиваться, оставив лишившегося управления «Дракона» без поддержки.

К счастью для немногих уцелевших французов, на русских кораблях было лишь по одному крупнокалиберному орудию, которое к тому же не слишком быстро заряжалось. Иначе бы «Ла Драгонн» просто расстреляли. Но когда Иванчины заметили, что вражеская канонерка не подает признаков жизни, они, не сговариваясь, подошли к нему. Убедившись, что на палубе нет никого, кроме убитых и раненых, русские моряки, недолго думая, взяли противника на буксир и утянули его на внутренний рейд. Остальные мигом сообразили, что происходит, и прикрыли их маневр огнём своих пушек и митральез.

Впоследствии этой незначительной, в сущности, стычке дадут громкое название — «Битва лейтенантов», поскольку и с той и с другой стороны кораблями командовали офицеры именно в таком чине. Братья Иванчины станут героями и получат золотое оружие с надписью «За храбрость». Колонг станет кавалером ордена святого Георгия IV класса. Тяжелораненого Бойе отметят «Владимиром» с мечами. Остальным достанется «Анна».

Не забудут и нижних чинов. На каждую принимавшую участие в деле канонерку пришлют по четыре «Знака отличия Военного ордена» и столько же «Аландских крестов», которые распределят между собой по жребию сами матросы.

Глава 17

Несмотря на то, что русские корабли давно вернулись на свою базу, экипажи союзной эскадры никак не могли успокоиться. То тут, то там то и дело раздавались крики или даже выстрелы. Чем больше вглядывались в окружавшую их темень часовые и вахтенные, тем чаще им чудились крадущиеся в ней кошмарные московитские миноноски. И лишь с рассветом стало ясно, что никаких врагов рядом нет, а потери, понесенные в ночном бою, просто ничтожны.

Ни один крупный военный корабль или броненосец не только не пострадал, но даже не был атакован. По сути, жертвами коварного нападения стали две канонерки: британская «Руби», утащенная «Ведьмой» на дно и «Ла Драгонн». (В тот момент никто не знал, что последнюю не просто потопили, а захватили в плен и выставили в порту Гельсингфорса на всеобщее обозрение). Что, разумеется, было печально, но не более того. В конце концов, русские ведь тоже наверняка получили повреждения, не так ли?

Тем не менее, союзная эскадра еще какое-то время оставалась в бездействии. Судя по всему, флагманы совещались, решая, чем ответить на дерзкую выходку противника, затем рассылали приказы подчиненным. В общем, было уже без четверти десять, когда английские и французские канонерские лодки и мортирные суда снова пришли в движение и направились к фортам Свеаборга. В общем, практически все было как вчера, если не считать угловатых утюгов «Тоннанта» и «Конгрева», идущих на сей раз вместе со своими легкими силами.

— Прикрывают от нас, — хмыкнул Поклонский.

— Очевидно так, — кивнул стоявший рядом с ним на кое-как починенном мостике не спавший всю ночь Бутаков.

Перенести буйки оказалось не таким уж простым делом. Во-первых, надо было дождаться момента, когда начавшаяся атака миноносок отвлечет внимание вражеских дозорных судов. Во-вторых, обнаружить буйки в полной темноте, ни в коем случае не зажигая при этом свет. В-третьих, перенести их следовало на одинаковое по возможности расстояние, чтобы изломанная за ночь линия не заставила вражеских капитанов насторожиться.

В общем, не будет преувеличением сказать, что русские моряки сделали прошедшей ночью невозможное и все это время начальник бригады был вместе со своими подчиненными. Впрочем, для настоящих марсофлотов не сходить с мостика несколько суток кряду было делом совершенно обыкновенным.

Тем временем неприятельские корабли один за другим занимали свои места, не подозревая, что маневрируют сейчас прямо на минном поле. Однако Бог или дьявол для каких-то своих целей до сих пор хранили союзников. Наконец все было готово, и вражеские корабли открыли огонь. Грохот почти сотни тяжелых орудий вскоре слился в протяжный гул, в котором было трудно распознать отдельные выстрелы.

Ответный залп русских бастионов не заставил себя ждать. Причем, помимо дальнобойных «Баумгартов», по противнику ударили 3-пудовые бомбические пушки, добивавшие теперь до противника.

— Долго же они ждали, — прокомментировал начавшуюся артиллерийскую дуэль не отрывавшийся от подзорной трубы Поклонский.

— Чтобы неприятель раньше времени не спохватился, отчего это наши пушки дальше бить стали, — пояснил ему начальник бригады.

— Тогда понятно.

— Меня больше беспокоит, что союзники битых полчаса толкутся по нашим минным полям, но так до сих пор и не подорвались, — мрачно заметил Бутаков.

— Черт знает, что с этими адскими машинами, — рефлексивно поежившись, вздохнул командир «Бомарзунда». — Бывало, не знавшие о них торговцы проходили через заграждения невредимыми, а иной раз они сами ни с того ни с сего взрываются!

Как и большинство офицеров уходящего парусного флота, он слабо разбирался в современной технике и до ужаса боялся притаившейся в морских глубинах смерти. Хотя, после вчерашнего боя, свой броненосец начал ему нравится. Да, он тесный и неказистый. Внутри вечно шумно и грязно, от множества механизмов, но… быть в бою неуязвимым — это дело!

— Очевидно, морская вода проникла внутрь мин, и взрывчатка отсырела, — вздохнул начальник бригады. — Его высочество предупреждал меня о подобной возможности.

— Что, у всех? — вытаращил глаза Поклонский.

— Надеюсь, что нет, — скрипнул зубами Бутаков, после чего крикнул вниз. — Передайте в машинное, пусть готовятся дать ход!

— Есть! — глухо отозвался какой-то матрос.

Увы, попытка наладить связь с машинным отделением с помощью тянувшихся через весь корабль медных труб с раструбами на конце, именуемых по-французски «амбрюшотами», оказалась не слишком удачной. Рев пушек и шум от паровой машины надежно глушили все звуки. Поэтому приходилось обходиться посыльными.

— Что вы намерены предпринять?

— Надо заставить наших друзей двигаться. Не может быть, чтобы все мины разом пришли в негодность. Хоть какая-то да взорвется!

— Может, следовало установить новые? — с невинным видом поинтересовался Поклонский.

— Может, — пробурчал в ответ Бутаков.

Дело в том, что еще вчера он предлагал сделать то же самое. Однако минеры привели сорок разных причин, по которым это было невозможно. Во-первых, лишних мин в арсеналах крепости просто не было. Остальные тридцать девять он слушать не стал.

— А это еще что такое? — отвлек его от мрачных мыслей Поклонский.

Вражеский строй к тому времени оказался совершенно окутан клубами дыма, сквозь редкие разрывы в котором можно было разглядеть лишь отдельные корабли и вспышки выстрелов. То же можно было сказать и о русских батареях. Однако пока они были заняты стрельбой друг по другу, от основной массы союзников отделился ничем не примечательный парусник и направился к проходу между островами, где занимал свою позицию сильно пострадавший во вчерашнем бою линейный корабль «Россия».

Лишившийся не только рангоута, но и большей части экипажа линкор стоял на якоре. Единственное его дальнобойное орудие пришло в негодность, а остальные могли пригодиться лишь при отражении десанта, в возможность которого никто не верил. И вот теперь прямо к нему направлялся небольшой пароход под британским флагом.

— Вы что-нибудь понимаете? — удивленно посмотрел на своего начальника командир «Бомарзунда».

Увы, ни тот, ни другой, ни вообще кто-либо в Российском флоте, не исключая и самого генерал-адмирала Константина Николаевича, даже подумать не мог, что встретится с чем-то подобным. Ибо трюмы несчастного парохода под названием «Агнес Блейки» были заполнены бочками со смесью дегтя, нефти и серы.

Впервые Кокрейн задумался о новом оружии еще во времена Наполеоновских войн. По большому счету, предложенные им «суда-вонючки» должны были стать разновидностью брандера. Только его оружием был не огонь, а едкий сернистый дым, способный уморить вокруг себя все живое.

К сожалению, в тот момент у сэра Томаса не было собственных средств на воплощение столь экстравагантной идеи, и потому он был вынужден обратиться в Адмиралтейство. Правда, ознакомившиеся с проектом лорды-адмиралы не поддержали молодого в ту пору изобретателя, справедливо полагая, что французы, которых никто бы не смог назвать отсталыми, непременно ответят чем-то подобным.

Но после начала войны с русскими Кокрейн вспомнил о своем давнишнем изобретении и вновь предложил его использовать. Говоря по чести, их лордства и теперь были против, но возражать прославленному адмиралу никто не стал. Тем более, что тот взял на себя все расходы.

И как ни странно, план старого пирата удался. Занятые артиллерийской дуэлью с союзниками канониры русских фортов понадеялись на своих товарищей на «России», а те не сразу обратили внимание на странный пароходик.

Никто и никогда, будучи в здравом уме, не назвал бы «Агнесс Блейки» хорошим судном. Тем не менее, пара преимуществ у него все-таки имелась. Во-первых, низкая осадка, дававшая надежду пройти русское минное поле. А во-вторых, немаленький трюм, вмещавший в себя достаточное количество бочек с «дьявольским коктейлем».

Немногочисленная команда давно покинула обреченный корабль, и теперь он, мерно шлепая плицами колес, неторопливо направлялся навстречу своей судьбе. Впрочем, сам пароход никто не видел, ибо вспыхнувший в трюме пожар дал совершенно невероятное количество ужасно едкого дыма, надвигавшегося теперь на русский линейный корабль сплошной стеной.

Спохватившиеся артиллеристы посылали туда залп за залпом, но остановить ужасное черное облако так и не смогли, и вскоре оно полностью накрыло русский линкор, после чего двинулось дальше. Застигнутые врасплох матросы и офицеры сначала пытались продолжать вести огонь, но вскоре не выдержали и, бросив все, попытались выбраться на верхнюю палубу. Однако удушливый газ нашел их и там, так что обезумившие от раздиравшего легкие кашля люди стали бросаться в море.

Некоторые, правда, пытались закрывать себе лица мокрыми тряпками и задраивать орудийные порты и люки, но было поздно. Первая в мире атака химическим оружием удалась. Из двухсот человек остававшегося на линкоре экипажа половина погибла сразу от удушья или утонула при попытке спастись, остальные последовали за ними, в течении нескольких месяцев умирая от легочных болезней.

— Что это за дрянь? — первым унюхал отвратительный запах Поклонский.

— Сернистый газ! — сообразил бывавший прежде на металлургических заводах Бутаков.

— Они что, дьявола вызвали? — недоуменно уставился на него командир броненосца.

— Хуже! Этот газ крайне ядовит. Немедленно спускаемся вниз. Задраить все порты и люки. Полный вперед!

Управлять кораблем, практически не имея возможности выглянуть наружу, оказалось непросто. Тем не менее, русским рулевым удалось обогнуть обреченный линкор и вывести броненосец из все более расползавшегося в разные стороны облака дыма.

А вот попытавшимся идти за своим флагманам «константиновкам» так не повезло. Одна из них вылетела на мель, остальные же были вынуждены дать задний ход и спешно ретироваться. Тем временем удушливое облако достигло береговой батареи на острове Сканделанд и бастиона Густав-Сверте, прикрывающих Большой фарватер. К счастью, те оказались достаточно высоки, и успевший остыть газ не смог преодолеть преграду, расползаясь по сторонам. Но все же ядовитый сернистый дым заставил наших артиллеристов на время прекратить огонь.

Приободренные этим обстоятельством союзники усилили стрельбу, но вскоре заметили, что к ним снова приближается русский броненосец. Успевшие познакомиться с ним вчера канонерки и мортирные суда тут же прекратили огонь и поспешили ретироваться, предоставив вести бой своим старшим товарищам.

Надо сказать, что Бутаков оказался полностью прав. Стоило противнику начать маневрировать, как его корабли стали находить исправные мины. Первой взорвалась канонерская лодка «Баджер». Однако все решили, что ее гибель была следствием удачного попадания русской береговой артиллерии. Затем за ним последовало мортирное судно «Хевок». После чего легкие силы союзников бросились врассыпную. И лишь две французские броненосные батареи продолжали невозмутимо ожидать приближавшийся к ним «Бомарзунд».

Уже традиционно первый выстрел сделало погонное орудие русского броненосца. Канониры Поклонского как обычно не подкачали, уже вторым выстрелом поразив француза в борт, однако прилетевший под острым углом снаряд лишь бессильно скользнул по вражеской броне. Следующий удар снес оказавшемуся головным «Конгреву» фальшборт, но затем дистанция сократилась, и противники принялись обмениваться полными залпами.

Несмотря на то, что неприятельские корабли имели на вооружении всего лишь 16 50-фунтовых орудий каждый, их пушки оказались достаточно мощными и дальнобойными. К тому же врагов было два против одного. Прекрасно осознавая отвратительные маневренные и ходовые качества своих батарей, их капитаны ограничились тем, что старались держаться к противнику бортом, ведя при этом максимально возможный огонь.

«Бомарзунд», напротив, сразу пошел на сближение, рассчитывая на мощь нарезной артиллерии. К несчастью, французская броня оказалась ничуть не хуже британской, но при этом ее плиты были гораздо лучше закреплены. И несмотря на то, что по ним то и дело прилетали тяжелые «гостинцы» русских, прекрасно справлялись со своей задачей. Так что почти часовая перестрелка не привела к сколько-нибудь значимому результату.

— Надо подойти в упор, — прокричал стоящему рядом с ним Поклонскому Бутаков.

— Но эдак мы зайдем на свое же минное поле!

— К черту мины, все равно от них никакого толка!

— Вы сумасшедший!

— Я знаю. Но это не повод не выполнять приказ!

В отличие от французов, русский броненосец уже несколько раз разворачивался к ним то одним, то другим бортом, выводя тем самым из боя часть артиллерии и давая ей остыть. Только концевые орудия в своих башенно-подобных казематах имели возможность разворачиваться и вести огонь беспрерывно. И хотя на пробитие французской брони мощности «нарезных баумгартов» пока не хватало, один удачно выпущенный снаряд угодил-таки в открытый порт «Конгрева», после чего тут же взорвался. Надо сказать, что из-за несовершенства взрывателей такое случалось далеко не всегда. Но сейчас нарезная бомба сработала на все сто, убив и покалечив сразу пару десятков человек прислуги и контузив еще столько же. Больше того, один из осколков воспламенил просыпавшийся из порванного картуза порох, из-за чего в тесном пространстве вспыхнул пожар. Казалось, еще немного, и гордость кораблестроения Франции взлетит на воздух!

К счастью для потомков воинственных галлов, один из сохранивших способность соображать канониров вовремя заметил опасность и бросился к ящику с песком, стоявшим на артиллерийской палубе как раз для таких случаев. Подхватив лопату, он начал засыпать разгоравшийся огонь. Затем к нему присоединились пришедшие в себя товарищи, и общими усилиями им удалось спасти себя и свой корабль.

Но, как бы то ни было, «Конгрев» был вынужден прекратить огонь, чем тут же воспользовались на «Бомарзунде». Угловатый русский броненосец, прозванный бывавшими в Египте моряками «Пирамидой», подошел к нему, что называется, на пистолетный выстрел и обрушил на противника всю мощь своей артиллерии.

— Почему они молчат? – спросил оставшийся неуслышанным Поклонский. — Хоть на абордаж иди…

Нелепая на первый взгляд мысль вскоре показалась старому марсофлоту довольно-таки соблазнительной. С одной стороны, захват вражеских судов в этой войне был делом совершенно обыкновенным. Собственно говоря, даже их «Бомарзунд» еще год назад был британским блокшипом. Но вот броненосцы еще никто не захватывал, и первый, кому это удастся…

— Мой капитан, — обратился к командиру «Тоннанта» лейтенант Жерве. — Русские хотя взять «Конгрев» на абордаж!

— Почему де Флориньи прекратил огонь?

— Наверное, русским удалось пробить его броню…

— Что-то слишком много им удается в этой войне… даже ходить по собственным минам! Тут же должны быть мины, черт бы их побрал⁈

— Не могу знать, мой капитан!

— Полный вперед! — решился капитан Шамплатро и повел свой броненосец наперерез.

В отличие от Поклонского, Бутаков совершенно не горел желанием идти на абордаж. В тесных казематах русского броненосца не так много места, а потому лишних людей просто не было. Конечно, абордажные команды издавна формировались как раз из артиллеристов, и их канониры были обучены не хуже иных и прочих. Имелось у них и оружие: абордажные пистолеты, тесаки и даже ружья… Но идти захватывать незнакомый корабль, когда рядом еще один?

Гораздо лучше подойти в упор и расстрелять, пока тот по непонятной причине не может ответить. Этим Бутаков и собирался заняться, когда вахтенный доложил, что к ним приближается «Тоннант». В отличие от своего товарища, этот броненосец полностью сохранил боеспособность и был готов к самым решительным действиям.

Бросившись на нос, Григорий Иванович быстро добрался до погонного орудия и, оттолкнув в сторону ошалевшего от пороховых газов командира расчета поручика морской артиллерии Пустовойтова, приказал наводить пушку на нового противника.

Через минуту «Баумгарт» был готов, и начальник бригады скомандовал – «Пли»! Громыхнуло так, что у всех присутствующих заложило уши, а когда пороховой дым немного рассеялся…

— Бушприт мне в глотку! — витиевато выразился перемазанный сажей кондуктор.

Непрерывно палившее больше часа орудие не выдержало. Точнее, сама пушка, стянутая стальными кольцами, осталась целой, а вот ее чугунный ствол стал короче почти на две пяди.

— Отстрелялись! — сплюнул от досады Бутаков.

Он знал, что во время испытаний такое случалось, но не часто и, как минимум, после трех сотен выстрелов. Эта же пушка не сделала еще и половины, но…

Сложившуюся ситуацию без всякого преувеличения можно было назвать критической. Нарезные пушки были единственным преимуществом русского корабля, и потеря даже одной из них была невосполнимой. Тем временем артиллеристы «Конгрева» постепенно приходили в себя и даже один раз выстрелили. Сделанная из рельсов броня пока держалась, но… а с другой стороны, к ним приближался «Тоннант»!

Казалось, еще немного и катастрофа станет неизбежной. Разогнавшийся, если так можно выразиться о корабле с парадным ходом в 3,5 узла, «Тоннант» был уже совсем рядом, но тут из-под его форштевня вырвался столб воды. Одна из десятка встреченных им сегодня мин все-таки сработала и разорвала плоское днище броненосной батареи. Хлынувшая внутрь вода мгновенно заполнила практически лишенное переборок пространство, и французский корабль вместе со всем экипажем в считанные минуты пошел ко дну. Спастись удалось только одному матросу, ухитрившемуся выбраться сквозь порт.

Восторг, охвативший русских моряков, трудно описать словами. Они прыгали от радости, кричали ура и обнимались, не обращая внимания на чины и происхождение. Единственным сохранившим самообладание оказался, как ни странно, Поклонский. Как бы сильно не хотелось ему взять француза на абордаж, погибнуть на собственных минах он все-таки не желал и потому приказал дать задний ход. После чего выбрался на верхнюю палубу и голосом командовал рулевым.

— Прямо держи, братец! Уж постарайся, а я тебя в унтеры выведу и к кресту представлю. Человеком станешь… прямо держи, запорю, скотина!

Гибель «Тоннанта» произвела лично на Кокрейна сильное, можно даже сказать, ошеломляющее впечатление. Причина, быть может, состояла в том, что прежде он лишь слышал о действии «адских машинок» великого князя Константина и лишь теперь смог лично убедиться в их разрушительной силе. Мгновенно ушедший на дно могучий корабль сумел поразить даже такого не слишком впечатлительного человека, как сэр Томас.

— Как, черт возьми, они это сделали? — задавали себе вопрос британские офицеры и не находили ответа.

— Кажется, среди русских нашелся поклонник Эдгара Алана По, — в наступившей тишине голос Филдинга прозвучал особенно неуместно.

— Это еще кто? — выразил всеобщее мнение Кокрейн.

— Один американский писатель, сэр, — охотно пояснил свою мысль лейтенант. — Помимо всего прочего, он сказал: если хочешь что-то спрятать — положи на самое видное место! [1]

— Что вы хотите этим сказать, мистер Филдинг? — постепенно закипая, спросил адмирал.

— Я полагаю, атака, которой мы подверглись минувшей ночью, служила лишь для отвлечения нашего внимания. Пока мы героически ее отражали, русские выставили новые мины, как раз там, где накануне стояли наши корабли и, как мы все можем убедиться, не ошиблись в своих расчетах.

— Или перенесли буйки на свое минное поле, — ахнул Мак-Кинли, и, видя всеобщее недоумение пояснил. — В противном случае им самим бы пришлось на него зайти.

— Вздор! Наши капитаны заметили бы изменения!

— Может и так, — не стал спорить шотландец.

— Полагаю, вы правы, сэр, — кивнул головой Кокрейн, ни к кому конкретно не обращаясь. — Мины — вот главное оружие в этой проклятой войне. Только оно позволяет русским издеваться над нами, и мы должны с этим покончить.

— Но как?

— Эти адские машины не всесильны. Мы должны их найти и вытащить на свет божий. У нас достаточно легких судов, чтобы проделать эту работу. А поручу я ее… вам, мистер Филдинг!

— Что⁈ — чуть не подавился никак не ожидавший подобной подлости от командующего лейтенант.

— Как только что выяснилось, у вас светлая голова, мой мальчик. И слишком много свободного времени, раз оно остается на чтение всяких умников из нашей бывшей колонии.

— Но я читал его еще в колледже…

— Так вы еще и хорошо образованы? Клянусь честью, нам не найти лучше кандидатуры для этого дела! Можете приступать. Возьмите дюжину канонерок или других судов. Потребуйте баркасы с каждого корабля нашей эскадры и любое количество людей. Просите все, что угодно, и дано будет вам…

— Но ведь это придется делать под огнем всей береговой артиллерии Свеаборга! — пробормотал дрожащими губами дальний родственник самого лорда Денби-Филдинга.

— Британия требует подвига, сэр! — безжалостно посмотрел на давно надоевшего ему офицера Кокрейн. — И вы, чтобы вы там о себе не думали, его совершите. И поторапливайтесь! У нас не так уж много времени…

Не прошло и полчаса, как на бастионах заметили приближение большого количества мелких судов, начиная от канонерских лодок и шлюпов и заканчивая гребными шлюпками. Впрочем, сами большие корабли старались держаться в стороне, а главная работа досталась как раз маленьким лодкам. Разбившись на пары, они спускали вниз канаты с прицепленными к ним грузами и тралили этими нехитрыми приспособлениями морское дно, стараясь подцепить, а затем перерезать минрепы. Иногда это удавалось, и тогда на свет божий всплывали украшенные рогами адские машины Черного принца.

Русским артиллеристам, разумеется, не понравилось подобное самоуправство, и они обрушили на тральные партии всю мощь своей артиллерии. Однако попасть по юрким суденышкам оказалось не так-то просто. К тому же, молчавшие до сих пор британские и французские канонерки тут же открыли ответный огонь.

Под их аккомпанемент собранные со всей эскадры штрафники продолжили свое дело. Не раз и не два метко выпущенные ядра разбивали шлюпки, отправляя находившихся в них моряков на дно, однако работа не прекращалась. Несколько пытавшихся выйти из-под обстрела человек, недолго думая, расстреляли, вынудив остальных стиснуть зубы и выполнять свой долг.

Кокрейн был неумолим. Потеря броненосца со всей ясностью показала старому авантюристу, что пути назад нет. Или он уничтожит эту твердыню, и тогда ему простят любые потери, или на него повесят всех собак…

[1] «Исчезнувшее письмо» впервые опубликовано в 1844 году.

Глава 18

Второй бой дался «Бомарзунду» гораздо тяжелее первого. Даже беглый осмотр показал, что, по крайней мере, часть сделанных из расплющенных рельсов броневых плит покрылась трещинами. Причиной тому по всей видимости стала резко сократившая дистанция боя. Другой проблемой стало вышедшее из строя погонное орудие. Нарезные пушки «Баумгарта» были, как бы ни единственным козырем русского броненосца, и потеря даже одного из них казалась невосполнимой.

— А ведь еще одной такой стычки наш «Бомарзунд» может не выдержать, — вздохнул Поклонский.

— Ничего, Василий Константинович, генерал-адмирал не выдаст, Кокрейн не съест, — переиначил всем известную поговорку, чувствовавший себя немного виноватым Бутаков. В конце концов, пойти на сближение с противником было именно его инициативой.

— Дай-то бог.

— К тому же противник получил куда больше нашего. Одна батарея им потеряна безвозвратно, другая, вне всякого сомнения, получила серьезные повреждения. Не зря же французы совершенно прекратили стрельбу…

— Вам нехорошо? — вопросительно посмотрел на своего начальника командир броненосца.

— Да что-то в ушах звенит, после того выстрела. Ума не приложу, что случилось с нашей пушкой.

— Это, Григорий Иванович, контузия. Вам бы, право слово, поберечься…

Пока они так беседовали, к стоящему на внутреннем рейде Свеаборга броненосцу подошел гребной катер под флагом Шихманова. Пожилой адмирал не слишком жаловал технические новинки, а потому не часто пользовался судами с паровыми машинами.

— Имел удовольствие наблюдать за вашим боем, господа! — без обиняков заявил он, после обмена приветствиями. — Весьма недурно-с! Однако слышите шум? Союзники будто с цепи сорвались. Бой не прекращается ни на минуту, и все это время они тралят наши мины. И сдается мне, если не сегодня, так завтра справятся. Так что извольте как можно скорее привести свою «монстру» в порядок. Вы нас скоро понадобитесь.

— Ваше превосходительство, Яков Ананьевич, помилуйте…

— Все знаю, господа. Да только выхода иного у нас нет!

Выдав подчиненным «отеческое наставление», Шихманов на прощанье осенил их крестом, как будто благословляя, после чего поспешил отбыть. В том что враг сможет прорваться к крепости уже никто не сомневался. Вопрос был лишь в том, как долго ее бастионы смогут сопротивляться закованным в броню батареям и достанет ли союзникам сил для десанта. Поэтому следовало позаботиться об эвакуации местного населения и ценностей. Недалеко. Если англичане с французами решаться на высадку, им же хуже. Войск в окрестностях столицы Финляндии хватало, и как только вражеские войска отойдут от берега на расстояние выстрела из пушки тут им и конец!

— Василий Николаевич, — проводив катер адмирала задумчивым взглядом начал Бутаков. — Вы, пожалуй, пока займитесь ремонтом, а я тем временем прогуляюсь на телеграф. Надобно срочно отправить его высочеству депешу, с описанием сложившейся ситуации.

— Думаете, его превосходительство не постарались? — саркастически усмехнулся Поклонский. — Так пошлите адъютанта с текстом или даже вестового. Чего уж проще?

— Дело не в этом. Вполне вероятно, Константин Николаевич захочет дать личные распоряжения. Хочу быть рядом, чтобы не возникло никакой путаницы.

— Не смею задерживать! — пожал плечами капитан первого ранга и распорядился вызвать с берега шлюпку.

Согласно штатному расписанию в качестве спасательных средств на «Бомарзунде» имелся гребной 16-весельный баркас и паровой катер. Однако генерал-адмирал еще во время строительства указал, чтобы перед сражением их оставляли в порту, либо передавали на вспомогательные суда. Поначалу это сочли блажью славящегося своей экстравагантностью великого князя. Однако первый же бой и твердое обещание вычесть стоимость потерянных шлюпок из жалования командиров броненосцев убедили всех, что приказы его высочества следует понимать буквально и выполнять незамедлительно!

Первый на вызов начальника бригады прибыл гребной баркас. Что, впрочем, совсем неудивительно, ведь на катере требовалось поднять пары. Но как только начальник бригады оказался на берегу, к нему рекой потекли доклады подчиненных.

Самые печальные новости пришли с линейного корабля «Россия». Страшная гибель большей части экипажа и тяжелое состояние уцелевших наводили на тягостные мысли. «Боже правый, куда еще нас может завести прогресс военного дела?» — подумал про себя Бутаков и невольно перекрестился. Однако времени на рефлексию не оставалось, и он отправился на телеграф, благо станция находилась неподалеку.

— Что вам угодно? — осведомился явно нервничающий чиновник.

— Телеграмму его высочеству! Срочно!

— А? Да-да, сию секунду… А где текст?

— Черт. Сейчас.

— Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие, можете диктовать напрямую.

— Хорошо.

ЕИВ ВК Константину Николаевичу ТЧК

Мерное стрекотание ключа аппарата Морзе немного успокоила капитана первого ранга, и он продолжил.

В дневном бою уничтожен английский броненосец Тоннант ТЧК. У нас повреждено погонное орудие ТЧК Союзники несмотря на потери продолжают атаковать и применили ядовитый газ ТЧК Экипаж России уничтожен полностью ЗПТ Бомарзунд уцелел чудом ТЧК Союзники тралят проход ТЧК Многие мины пришли в негодность ТЧК Если они прорвутся, бастионам не устоять…

— Что вы сказали? — высунулся из окошка испуганный чиновник.

— То, что вы услышали, — отрезал капитан первого ранга. — Извольте продолжать!

В этот момент снова раздалось знакомое стрекотание, и из аппарата полезла лента с точками и тире.

— У аппарата ВК Константин, — прочитал потрясенный свалившимися на него известиями телеграфист. — Запрашивает, с кем говорит?

— У аппарата Бутаков.

— Что с пушкой?

— Э… оторвался ствол у дульной оконечности.

Про стволы телеграфисты ничего не знали, однако добросовестно отбарабанили ответ. Однако новое сообщение удивило всех еще больше.

— Стрелять так и не… долбать голову!

— Что делать с головой? — удивился капитан первого ранга.

— Простите, ваше высокоблагородие, но там еще грубее, — развел руками чиновник.

— Держаться до последней крайности. Иду на помощь. Великий князь Константин. — Зачитал последние сообщения телеграфист.

* * *

Еще никогда Ричарду Филдингу не было так страшно, как в тот проклятый день, когда старый негодяй Кокрейн отправил его на верную смерть. Разумеется, русские мины нужно было протралить, но поручать это дело отпрыску древнего рода было слишком даже для бывшего пирата!

Найти таившиеся в глубине адские машины оказалось совсем не просто, не говоря уж о том, что защитники Свеаборга обрушили на тральную партию всю мощь своей артиллерии. То и дело вздымавшиеся рядом с их утлыми шлюпками всплески от паления ядер вызывали в душе юного лейтенанта почти суеверный ужас. Мундир промок до последней нитки, а в душе не осталось ничего кроме злости.

То, что русские каким-то невероятным способом ухитрились перенести буйки на минное поле, стало ясно сразу. Непонятно было другое, почему многоопытные британские и французские капитаны не заметили этого сразу и позволили коварным московитам загнать себя в ловушку?

— Есть! — громко закричал с соседнего баркаса матрос с такой разбойной физиономией, что встреть его Филдинг где-нибудь на темных улицах Лондона, без сомнения сам отдал бы кошелек, часы и все остальное.

Отягощенный грузом канат подцепил минреп, и черная «адская машина» всплыла на свет божий из темных глубин.

— Осторожнее парни, — хрипло скомандовал лейтенант. — Если дотронетесь до этих рогов, гостинец Черного принца непременно взорвется!

— А что с ней делать?

— Понятия не имею, черт возьми…

Говорили, в прошлом году, одну такую мину вытащили прямо на палубу флагманского «Эдинбурга» адмирала Чадса, после чего она взорвалась, унеся в ад сразу полдюжины любопытных моряков и еще столько же покалечив. И он вовсе не собирался повторять эту глупость.

— Отбуксируйте ее в сторону и там расстреляйте! — решился Филдинг, но в прилетевшее в этот момент ядро, мгновенно решило их затруднение, отправив черный шар на дно.

— Почему она не взорвалась, сэр?

— Не знаю и знать не хочу. А вы продолжайте работу, дьявол вас раздери!

К удивлению британцев, русские мины оказались вовсе не такими страшными. Некоторые из них уже несли на себе следы встречи с корпусами кораблей союзников, но почему-то не сработали. Впрочем, расслабляться было рано. Как только один матрос потерял бдительность и попытался толкнуть казавшийся безобидным рогатый шар веслом, как тот тут же грянул взрыв, разнесший в кровавую пыль и самого придурка и его товарищей вместе с яликом.

После такого сюрприза, напуганные моряки хотели было уже бросить свои снасти и спасаться, и лишь недвусмысленное обещание Кокрейна подарить всем трусам по доброму пеньковому галстуку, заставило их вернуться. Все знали, что обещания сэра Томаса обычно не расходятся с делом.

Тем временем на прикрытие тральной экспедиции подошли канонерки и мортирные суда, открывшие огонь по русским батареям и отвлекшие большую часть огня на себя. Стало немного полегче, и злые как черти британцы продолжили свою работу.

И тогда Бутаков послал в бой «константиновки». К сожалению для защитников крепости, боеспособность к тому времени сохраняло лишь пять брустверных канонерских лодок. На двух других требовала ремонта машина, а на последней вышла из строя добрая половина экипажа, надышавшегося сернистым газом.

Тем не менее, им почти удалось сорвать тральные работы. Подойдя к союзникам на минимальное расстояние, они открыли огонь по шлюпкам, благо те были перед ними как на ладони. Тяжелые свинцовые пули рвали на части тела английских моряков и дырявили шлюпки. Сам Филдинг чудом остался жив, при том, что почти все бывшие с ним на одном баркасе погибли.

— Господи боже! — взмолился офицер, как никогда до этого в своей короткой, но полной всяческих удовольствий жизни. — Пощади меня и я изменюсь! Клянусь тебе, я буду жертвовать на церковь и заниматься благотворительностью. И никогда, слышишь никогда, не стану шутить над преподобным Болтоном!

Судя по всему, всевышний вовсе не считал мистера Филдинга закореневшим грешником и решил дать ему шанс. Их канонерки на время оставили береговые батареи в покое и перенесли огонь на своих русских одноклассников. Однако защищенные брустверами «константиновки» были довольно сложными противниками. В лоб их броня запросто выдерживала попадания даже 68-фунтовых бомб. Зато ответный огонь гладкостенной «пушки Баумгарта первой модели» не оставлял британским и французским канонеркам ни единого шанса.

Правда, союзники успели хорошенько изучить сильные и слабые стороны своих противников и оказались готовы к подобному повороту. В конце концов, их было почти в пять раз больше, и они могли вести огонь с разных сторон. Ведь борта русских канонерок не имели защиты. Впрочем, попасть по ним тоже было не просто.

Нет, если бы англичане и французы могли выйти вперед и окружить своего противника, тому пришлось бы туго, но их капитаны все еще опасались мин. Тем временем, Кокрейн снова повысил ставки, послав в бой три своих броненосные батареи: «Метеор» «Тандер» и «Траст». Получившие в предыдущих боях повреждения «Глаттон» и «Конгрев» оставались пока в резерве.

Надо сказать, что повреждения француза оказались вовсе не так велики, как заявлял об этом Пэно. Корпус и артиллерия броненосца практически не пострадали, а потери экипажа были быстро возмещены переведенными с других кораблей людьми. Тем не менее, месье Шарль твердо заявил, что не станет рисковать последним имеющимся у него броненосным кораблем.

Но Кокрейну было уже все равно. Он и раньше знал, что эта война будет в его карьере последней. Просто прежде он полагал, что это станет его триумфом, а теперь… к черту пустые размышления! Он возьмет эту проклятую крепость и не оставит от нее камня на камне. Потом придет черед столице туземцев, которые оказались такими тупыми, что не смогли оценить шанс вернуться в семью европейских народов, предоставленный им британской короной, а предпочли сражаться на стороне еще больших варваров нежели они сами.

Никто из младших флагманов даже не подумал возражать своему командующему. Во-первых, тот все равно никого бы не стал слушать. А во-вторых, если сэр Томас желает сломать себе шею, то так тому и быть. Как говорится — падающего подтолкни! Будет потом на кого списать неудачу… а если же старый пират добьется своего, то героями станут все!

Непрерывный обстрел Свеаборга длился уже более шести часов, когда удачно пущенная бомба подорвала один из пороховых погребов на острове Густав-Сверт. Прогремевший взрыв уничтожил добрую половину боеприпасов, лишив батареи возможности вести ответный огонь.

Не лучше обстояли дела и на других укреплениях. Множество пушек оказались сбиты со своих лафетов, а их обслуга понесла тяжелые потери от упорного и методичного огня союзников. Грохот от поминутно разрывающихся бомб, свист чугунных и гранитных осколков, стоны умирающих и хриплая ругань все еще живых слились в один бесконечный гул, способный свести с ума любого, кого нелегкая принесла бы в этот час на русские бастионы.

И только незаметно опустившаяся на многострадальную землю ночь смогла на время прекратить эту вакханалию, дав измученным людям небольшую передышку. На стеньгах вражеского флагмана поднялись сигналы, после чего по всей эскадре задробили стрельбу и в окрестностях Свеаборга наступила какая-то оглушительная тишина. Казалось, сама природа устала от грохота пальбы и смолкла.

Было уже совсем темно, когда в штабе крепости собралось совещание, которое вполне могло стать последним. Вел его на правах старшего в чине генерал-лейтенант Сорокин. Поскольку адмирал Шихманов от участия уклонился, моряков представляли уставший до чертиков Бутаков, Бойе и Поклонский.

— Что скажете, капитан первого ранга? — вопросительно посмотрел на него комендант. — Сможет ли флот удержать противника?

— Не знаю, ваше превосходительство, — честно ответил тот. — Могу сказать лишь одно, мы будем драться до последней крайности! Экипажи «Бомарзунда» и канонерских лодок выполнят свой долг до конца, а там как бог даст.

— Как говорят у нас в народе — на бога надейся, а сам не плошай! Я слышал, что его императорское высочество вышел к нам на помощь, но от Кронштадта до нас идти никак не менее суток, а то и больше. Поэтому давайте подумаем, как противостоять противнику без помощи высших сил.

— Что вы предлагаете?

— У нас осталось на ходу несколько превращенных в плавучие батареи парусников. Большинство из них представляли весьма мало ценности до начало боя, а сейчас и вовсе ни на что не годятся. Взять ту же «Россию». Экипаж погиб, корпус как решето… не лучше ли затопить ее на главном фарватере, чтобы преградить неприятелю путь?

— Его императорское высочество будет недоволен! — покачал головой Поклонский. — Он крайне негативно относится к идее затопления кораблей.

— Константина Николаевича тут нет, а англичане с французами есть! — отрезал Сорокин. — И, если их броненосные батареи завтра ворвутся на внутренний рейд, а противостоять этому мы, очевидно, не можем, нам конец!

— Вы правы, — неожиданно согласился с генералом Бутаков. — Нет в этом ничего позорного. Англичане топили свои корабли в Чатеме, испанцы в Картахене, французы в Тулоне [1]. К тому же, от наших плавучих батарей и впрямь мало что осталось.

— Но что скажут в Европе, когда узнают, что мы затопили Россию? — с кривой усмешкой хмыкнул кто-то из штабных.

— Скажут, что она в очередной раз не досталась захватчикам!

— Не плохо сказано! — одобрительно кивнул Сорокин. — Есть еще мысли?

— На рейд Свеаборга можно пройти по трем проходам. Полагаю, следует загородить два из них, оставив третий свободным.

— Полагаете встретить противника там?

— Так точно! Если противники пустят туда деревянные корабли, мы их уничтожим.

— А если броненосцы?

— Найдется и на них управа. В самой крайности пойдем на таран. Вы, кстати, тоже можете помочь.

— Это как же?

— Поставьте на берегу замаскированные 3-пудовые пушки. Если дело ограничится канонерками, они не понадобятся. Зато если в проходе окажутся броненосцы…

— Больше одного-двух выстрелов им не сделать.

— Если все получится, больше и не понадобится. Главное заставить врага нервничать и терять время. А там глядишь и его высочество подойдет.

— Вы так говорите, будто Константин Николаевич одним своим появлением врага разгонит, — покачал головой Сорокин. — Нет, я, конечно, тоже восхищаюсь его гением, но ведь есть границы и чуду…

— Уверен, наш генерал-адмирал что-нибудь придумает, — скупо улыбнулся в ответ Бутаков.

После сегодняшнего разговора с великим князем посредством телеграфа он в этом практически не сомневался.

[1] Имеются в виду события 1707 года во время «Войны за испанское наследство». Французы были вынуждены затопить свои корабли, чтобы не допустить их захвата противником.

Глава 19

Как известно, шахматы придумали в Индии. И ни один полководец в этой древней, многолюдной и жаркой стране не мог возвыситься без умения двигать фигурки по клеткам, искусно заманивая оппонента в ловушки и просчитывая действия на много ходов вперед. Впрочем, в те славные времена, когда шахматы назывались чатуранга, к пешкам, коням, колесницам (ладьям) и слонам добавляли еще бросок игральной кости, определявший, какой фигурой предстоит сделать новый ход. Этим обеспечивалась непредсказуемость, вносился фактор удачи, которые во все века являлись неизменными спутниками настоящего сражения.

И вот теперь, по прошествии многих веков, одному из самых молодых капитанов первого ранга Российского императорского флота [1] Григорию Ивановичу Бутакову предстояло разыграть такую комбинацию в середине партии, которая дала бы русскому флоту наибольшие преимущества в эндшпиле. Его упорный, пытливый разум требовал действий и точных, выверенных решений. Потому он уже в сотый раз прокручивал все свои возможности и ходы, просчитывая возможную реакцию противников и всякий раз приходя к неутешительному выводу — продержаться с наличными силами до прихода помощи можно лишь чудом. А в чудеса будущий «беспокойный адмирал» давно не верил.

Совещание у коменданта лишь укрепило его в этом мнении. Большое начальство, как и следовало ожидать, поспешило самоустраниться. Сорокин, хоть и собирался драться до последней крайности, прекрасно понимал, что устоять не сможет, и подспудно готовил гарнизон к отступлению, рассчитывая спасти хотя бы людей. Так что, так или иначе, но основная тяжесть завтрашнего боя ляжет на плечи бригады Бутакова.

Вернувшись из штаба к попыхивающему в темноте флагманскому «Бомарзунду», он, к немалому своему удивлению, застал на нем практически всех командиров подчиненных ему кораблей и судов. Не было лишь Дудинского и Серкова, канонерки которых «Гоголь» [2] и «Оса» сейчас находились в море.

— Что скажете, Григорий Иванович? — задал мучавший всех вопрос Поклонский.

— Сегодня был тяжелый день, господа, — немного собравшись с мыслями, ответил Бутаков. — Но помяните мое слово, он — ничто по сравнению с завтрашним. Никакой шторм или буря не сравнятся с тем, что ожидает нас, буквально через несколько часов. Полагаю, всем ясно, что бастионам крепости не устоять перед броненосными батареями союзников. И как только неприятель покончит с нашими минными полями, развязка станет неминуемой.

— И что же делать? — мрачно поинтересовался Бойе, который несмотря на ранения остался в строю и теперь сидел с туго забинтованной головой и левой рукой, закрепленной на косыночной повязке.

— Драться!

— Но как?

— Неправильный вопрос, господа. Не как, а где? Противник наверняка попытается войти на внутренний рейд. Тут, на узостях, где он не сможет воспользоваться своим численным превосходством, мы его и встретим! В первую голову, я имею в виду, конечно же, «Бомарзунд».

— Но ведь неприятельские броненосцы неуязвимы для артиллерийского огня!

— А вот это зависит от расстояния. При выстреле в упор все может быть совершенно иначе.

— Таран! — взмахнул рукой Поклонский. — Удар такой массы выдержать невозможно!

— Согласен! — поддержал подчиненного Бутаков. — Тем паче, что противник не сможет маневрировать в узостях пролива.

— А если все-таки промахнемся? — нерешительно спросил лейтенант Валериан Вицкий, командир канлодки «Туман» и единственный в отряде представитель Гвардейского Экипажа «Плохой погоды».

— Тогда пустим в дело шестовые мины, — криво усмехнулся Бойе.

— А как же…

— Вражеские артиллеристы будут заняты «Бомарзундом».

— И все равно это самоубийство.

— Алтари отечества иногда следует смачивать кровью героев! — голос начальника отряда стал мрачно торжественным. И сам его облик, израненного, в бинтах, был этим словам прямым подтверждением, так что возражать никто не стал.

— В других обстоятельствах я счел бы предложение господина капитан-лейтенанта неприемлемым, — пресек дискуссию Бутаков. — Но сейчас он абсолютно прав! Мы должны держаться. Любой ценой!

— Да какой же во всем этом смысл⁈ — в голосе Вицкого прорезалось отчаяние. — Ведь враг все равно сильнее, а стало быть, все наши усилия бесполезны!

— Вовсе нет! Не далее, как сегодня днем я имел честь связаться по телеграфу с великим князем Константином Николаевичем. Генерал-Адмирал приказал держаться до последней крайности и заверил, что идет к нам на выручку!

— Что ж, — явно повеселел от этой новости Поклонский. — Слова его императорского высочества никогда не расходились с делом!

— Но…

— Никаких «но», господа. Наша задача продержаться до прихода главных сил, и мы ее выполним! Подумайте сами, если броненосцы союзников будут связаны боем с нами, остальные их силы останутся без защиты!

— Вы правы, Василий Константинович, — кивнул Бутаков. — А теперь вернемся к диспозиции предстоящего боя. Уже очевидно, что враг нацелился на Большой фарватер. Укрепления Густав-Сверта и Скандаланда полуразбиты. Союзникам остается пройти пару кабельтовых, и они выйдут на чистую воду. Нам надо их задержать как можно дольше. Скорость броненосцев отряда Лихачева не превышает пяти узлов. До Кронштадта 142 мили (речь о морских милях, в сухопутных единицах равно 263 км). Стало быть, идти им никак не меньше 28 часов. Иначе говоря, эскадра прибудет только завтра к вечеру. А потому давайте подумаем вместе, что мы еще можем предпринять. Да, вот еще что. Малый и Средний фарватеры решено перекрыть, затопив там несколько парусных кораблей.

— «Россию» тоже? — помрачнел Поклонский.

— Увы, Василий Константинович. Ни на что иное ваш бывший корабль сейчас все равно не годен.

— Вместе с артиллерией?

— Увы. Времени снимать то, что на ней осталось, у нас все равно нет!

— Господин капитан первого ранга, разрешите вопрос, — поднялся со своего места старший минер-гальванер отряда канонерок инженер-поручик Михаил Боресков. Молодой, двадцатипятилетний офицер, ученик полковника Вансовича и светлой памяти генерала Шильдера.

— Да, конечно.

— Мин Якоби у нас не осталось. Однако в арсеналах крепости имеется некоторое количество мин конструкции господина Нобеля. Да, взрывчатого вещества в них маловато, зато устанавливаются они довольно быстро. Предлагаю набросать их на фарватере и в десанто-опасных местах.

— Слово-то какое, «десанто-опасных»… сами придумали?

— Никак нет, слышал от его высочества!

— Понятно. Полагаете, в этом действии есть смысл?

— Конечно. Большому кораблю «нобили», конечно, не страшны. Но вот шлюпку с десантом разбить вполне способны. Опять же, я, конечно, не моряк, но полагаю, взрывы под днищем не добавят союзникам бодрости.

— Это верно. Действуйте!

— Это еще не все…

— Вот как? Что ж, продолжайте.

— Кроме перечисленного выше, у нас осталось одиннадцать шестовых мин. Подчиненные господина капитан-лейтенанта смогут использовать четыре из них. Много шесть. Остается пять, которые можно установить на дне пролива и подорвать во время прохождения вражеских судов.

— Вы это серьезно?

— Вполне. Задача, признаюсь, не самая простая, но вполне решаемая.

— Я против! — решительно возразил Бойе. — Мин и так мало, чтобы расходовать их таким глупым образом…

— Вы сможете использовать в бою более шести мин? — перебил его Бутаков.

— Нет, — помрачнел начальник отряда канонерок. — Тут бы одной из четырех прорваться, и то счастье.

— Понятно, — кивнул комбриг и повернулся к минеру. — Действуйте, Михаил Матвеевич. Но помните, времени у вас до утра. Не успеете, лучше совсем не беритесь!

— Успею!

— Тогда с Богом!

Тем временем на внешнем рейде не прекращались тральные работы. Ожесточение союзников достигло такого предела, что они были готовы продолжать и при полной темноте, но к счастью, для них небо оказалось безоблачным, а луна полной. Час шел за часом, но забывшие о времени продрогшие и голодные люди все еще бороздили море своей снастью в поисках засевших на глубине адских машин.

Не спали и на кораблях. Кажется, союзники поверили, что еще один яростный рывок, и они смогут-таки прорваться сквозь мины и артиллерийский огонь и одним ударом покончить с этой проклятой русской твердыней, а затем… Что будет дальше, они не думали, но в любом случае никто из них не был готов отступить. Старый авантюрист Кокрейн сумел навязать им свою волю…

Казалось, что успех совсем близко. Тем более, что русские практически не пытались им противодействовать. Молчали получившие значительные повреждения береговые батареи, не было видно и вездесущих канонерок…

Но это была только иллюзия. Пока союзники занимались своим делом, две лодки «шанцевского» типа «Гоголь» и «Оса» проскользнули под берегом хорошо известным им проходом в минном поле и, обойдя противника по широкой дуге, подошли к месту траленья с моря. А поскольку подобной наглости от русских никто не мог и предположить, на них никто не обратил внимания.

И вот теперь за это настала расплата. Внезапно давшие полный ход канонерки Дудинского и Серкова оказались как два хорька в курятнике. Первые несколько шлюпок были потоплены ударами форштевней, а на оставшиеся обрушился огонь артиллерии. К несчастью, на кораблях этого типа не было митральез, но англичанам с французами хватило и пушек. Не меньше трети импровизированных тральщиков оказались потоплены, а на остальных поспешили обрубить свои нехитрые снасти и бросились в рассыпную. Что же касается русских, то они не стали терять времени, и, любезно воспользовавшись протраленными союзниками проходами, ушли сквозь них.

Но все же остановить движение противника им не удалось. Жесткая, без лишних реверансов и снисхождения расправа над матросами в шлюпках привела лишь к новому взрыву ярости у союзников. Теперь уже вся англо-французская команда, от лорда-командующего до последнего марсового, мечтала поквитаться с русскими, и во что бы то ни стало достичь поставленной цели.

— Сэр Роберт, — мрачно процедил Кокрейн, не глядя в сторону стоящего рядом с ним третьего адмирала Бейнса. — Немедленно отправьте подкрепление Филдингу! Возьмите столько шлюпок и людей, сколько понадобится, а также дюжину канонерок для прикрытия… Я вовсе не желаю, чтобы наши русские друзья устроили еще нечто подобное!

— Милорд, — осторожно отозвался Бейнс. — Насколько мне известно, лейтенанта нет среди уцелевших. А поскольку эти варвары не останавливались для спасения тонущих, с большой вероятностью он погиб!

— В таком случае, он с честью выполнил свой долг, как это и подобает британскому офицеру, — ничуть не смутился Кокрейн. — Тогда потрудитесь назначить нового командира тральщиков.

— Будет исполнено, милорд.

К тому времени, когда идущая в кильватер колонна союзников снова встала на траверз Густав-Сверта, со стороны Свеаборга их встретили все остававшиеся в строю «константиновки».

На этот раз руководство тральными силами получил опытный коммандер Джон Беттинсон Крэгг, вступивший на службу в Роял Неви еще в далеком 1809 году и по причине отсутствия протекции не имевший возможности выслужить чин кэптена.

— Поздравляю, мистер Крэгг, — без обиняков заявил ему Бейнс. — Ваша мечта осуществилась. Теперь у вас есть шанс отличиться, так что постарайтесь его не упустить. Закончите то, что начал бедняга Филдинг и, клянусь честью, вы получите новое звание, или даже, чем черт не шутит, станете кавалером королевского ордена.

— Или отправлюсь кормить рыб как мой предшественник? — криво усмехнулся коммандер.

— Все верно. Но это будет славная смерть. Отправляйтесь и исполните свой долг, Джон.

— Сделаю, что смогу, сэр! — козырнул в ответ старый офицер, слышавший за время службы немало посулов от начальства.

К слову сказать, сегодняшнее задание выглядело самым опасным из тех, которые ему поручали. С другой стороны, дело будет громким, и это давало надежду, что его не обойдут с наградами, как это уже неоднократно случалось. Кроме того, имелся неплохой шанс, что его предшественник сделал большую часть работы. Ведь не зря же русские так смело прошли по своему минному полю, черт бы их всех подрал!

Нужно было лишь убедиться, что в проделанном проходе не осталось никаких сюрпризов. Ибо потери броненосца на случайно пропущенной «адской машине» ему не простят. И потому нужно дать возможность шлюпкам с тралами хорошенько прошерстить подступы к Свеаборгу еще раз. Ну а поскольку русские явно будут против…

Часа в четыре утра, когда небо на востоке уже светлело, выделенные Крэггу канонерки собрались и выдвинулись вперед, прикрывая собой импровизированные гребные тральщики. Надо сказать, что их капитаны вместе с командами были не очень-то рады отправляться в кишащие, как им казалось, минами воды, но никто даже и не подумал отказаться от выполнения своего долга.

— Доброе утро, сэр! — немного иронично поприветствовал временного начальника соединения командир канонерской лодки «Хинд» лейтенант-коммандер [3] Джон Уорд, всего каких-то пятнадцать лет назад бывший сопливым мичманом, и служивший под началом уже тогда старого Крэгга. — Большая честь снова оказаться под вашим командованием!

— Черт меня раздери, мистер Уорд, если я рад видеть вашу прыщавую физиономию, — не остался в долгу старый морской волк. — Но, по крайней мере, теперь понятно, почему Бэйнс так рекомендовал мне поднять флаг именно на вашей канонерке. Видимо, он тоже считает ее командира ни на что не годным слюнтяем!

— Годы не сделали вас любезнее, сэр, — захохотал лейтенант-коммандер. — А я уж думал, что вы хотите сравниться с Дрейком и тоже поплавать на «Золотой Лани». [4]

— Что-то я не вижу здесь никакого золота, Джон, — криво усмехнулся Крэгг. — Что же до выбора, то не все ли равно, на какой посудине сунуть голову в пасть русским? В любом случае, я слишком стар, чтобы заниматься этим дерьмом в шлюпке!

— Все так плохо?

— Ты думаешь, русским нравится, чем мы тут занимаемся? Нет, мой мальчик, они сделают все, чтобы нам помешать. Я уже как-то видел этих ребят в деле. Моряки они, может, и не важные, но артиллеристы не плохие. Поэтому полный вперед! Мы должны защитить наших парней, пока не выловят все эти проклятые мины…

Предчувствия не обманули коммандера. Стоило им двинуться вперед, как на встречу вышел отряд Бойе. Из двенадцати канонерок «константиновского типа» на этот момент в строю оставались всего лишь восемь: «Сорванец» Колонга, «Проказник» Сухопрудского, «Забияка» Хоменко, «Лихач» и «Щеголь» братьев Иванчиных, «Буян» Федорова, «Хват» Наумова и «Балагур» Тыртова. Остальные или получили серьезные повреждения, или нуждались в ремонте машин.

— Эти ребята бронированы, — мрачно заметил Уорд, разглядывая угловатые силуэты кораблей противника.

— Только спереди, — поспешил успокоить его Крэгг. — Нас больше, и мы будем бить им в борт!

— Ну-ну, — хмыкнул капитан «Хинда», у которого были на этот счет определенные сомнения.

Противники неторопливо приближались друг к другу строем фронта и, хотя скорость и тех и других была не велика, казалось, что враг мчит на тебя на всех парах. И как только дистанция сократилась до трех кабельтовых, русские канонерки, орудия которых располагались в носовой оконечности, первыми открыли огонь.

60-фунтовые «Баумгарты первой модели» были прекрасными орудиями. Возможно, лучшими на данный момент из числа гладкоствольных. А их артиллеристы опытными и умелыми. Первые же залпы со всей очевидностью показали противнику, что, несмотря на его численное превосходство, легкой победы не будет. К тому же англичанам для ответа прежде требовалось развернуться к своим визави бортом.

Первым счет открыл «Балагур» мичмана Тыртова. Выпущенная им бомба снесла на «Джаспере» мачту, обдав вражеских моряков целым ворохом деревянной щепы и осколков. Затем ядро, посланное одной из канонерок братьев Иванчиных, ударило его соседа прямо в форштевень и, пробив небольшой кораблик насквозь, полетело дальше, убив и покалечив при этом четырех матросов и машинного старшину.

Впрочем, британцы уже закончили перестроение в колонну и открыли по оказавшемуся столь зубастым противнику беглый огонь. К несчастью для них, стоявшие на английских канонерках орудия Ланкастера успели расстрелять в дневном бою все свои новомодные снаряды сложной формы, и теперь артиллеристы заряжали их обычными бомбами и ядрами, от которых бронированный бруствер вполне мог защитить.

Первым такое попадание получил «Забияка» лейтенанта Хоменко, причем осколки разлетелись, гудя роем чугунных ос, над водой, не причинив команде вреда.

— Все целы? — как будто не веря своим глазам, спросил лейтенант.

— Так точно, вашбродь! — скороговоркой ответил степенный артиллерийский квартирмейстер Родионов, по возрасту годившийся своему командиру в отцы.

— Славно! Тогда чего ждем? Заряжай!

— Есть!

В этот момент очередное ядро с противным гулом пролетело над головами моряков, заставив инстинктивно пригнуться даже самых отчаянных из них.

— Симонов! — взвизгнул Хоменко, — где ты, черт тебя подери!

— Здеся я, ваше благородие, — невозмутимо отозвался стоявший у митральезы канонир.

— А ну причеши их против шерсти и поперек характера, в бога душу мать и всех угодников!

— Слушаюсь, — охотно отозвался матрос и начал разворачивать массивную установку, приговаривая про себя, — чичас все сделаем в лучшем виде.

Грянул выстрел 60-фунтовки, но неверно взятый прицел увел снаряд выше цели. А вот Симонов угадал и вложил почти всю кассету точно в палубу оказавшегося напротив него «Хинда». Очередь оставила кровавый след из раненых тел у кормовой пушки, лишь чудом миновав Уорда с Крэггом.

— Джон, вы целы? — хриплым голосом спросил коммандер.

— Вроде бы, сэр! — сдавленно отозвался тот.

— Тогда прикажите своим людям вернуться к пушкам, черт вас дери!

Тем временем снова досталось невезучему «Джасперу». На сей раз выпущенная канонеркой Иванчина 2-го бомба угодила ему прямо в борт практически по ватерлинии, и, пробив его, разорвалась в котельном отделении. Все находившиеся там немедленно погибли. Однако остававшийся в котле пар позволил канонерке продолжать движение.

Тем не менее захлестывавшая пробоину вода понемногу заполняла трюм, заставляя маленький корабль погружаться. Не знавшие об этом моряки все еще стреляли по противнику, когда вода достигла кочегарки и затушила топки, после чего обреченный корабль наконец-таки встал, а еще через минуту с каким-то странным звуком пошел ко дну.

При виде этого на русских кораблях начали кричать «ура», а на британских лишь плотнее стиснули зубы. Пока бой складывался не в их пользу, но отступать англичане не собирались. В конце концов, их было больше, и наступил момент, когда численное превосходство позволило им окружить противника.

Так уж вышло, что позиция на фланге русского строя досталась «Балагуру» мичмана Павла Тыртова. И сейчас против него оказались сразу две вражеские канонерки, готовые изрешетить ничем не защищенный борт своего противника.

— Машинное, полный назад! — прокричал юный командир вниз, после чего бросился к рулевому и, оттолкнув его, сам встал к штурвалу, разворачивая корабль носом к новому противнику.

Увы, русские явно не успевали. Казалось, еще минута и англичане откроют огонь, и тогда все будет кончено, ведь промахнуться с такого расстояния не получится даже у новичка…

Ситуацию спас наводчик митральезы Лузгин. Увидев перед собой цель, он, не дожидаясь команды, развернул хобот картечницы в сторону неприятеля, после чего крутнул рукоять и несколькими скупыми очередями проредил вражеские расчеты.

— Лузгин, твою мать! — заорал от неожиданности Тыртов. — Куда без команды? Запорю сукина сы… а… молодец Лузгин! Давай! К кресту представлю! Все неделю лишнюю чарку получать будешь!

— Покорнейше благодарю, ваше благородие, — пробурчал матрос, вытирая бескозыркой взмокший во время стрельбы лоб.

— Ерофеев! — снова начал раздавать приказы уже забывший о матросе командир. — Наводи на второго! Не мешкай! Да смотри не промажь, не то…

— Не извольте беспокоиться, господин мичман, — хмыкнул старый, с седыми баками кондуктор, командовавший расчетом 60-фунтовой пушки.

В этот момент вторая английская канонерка, оказавшаяся «Старлингом» [5], ударила-таки по русскому кораблю картечью из обоих стволов, но добрую половину ее принял бруствер успевшего развернуться «Балагура». Впрочем, оставшегося с лихвой хватило, чтобы убить и ранить нескольких матросов. А один из чугунных шариков сбил с головы Тыртова фуражку.

— Ох, ё… – едва не свалился с ног контуженый офицер, но все же устоял и теперь ошарашенно тер чудом уцелевшую голову, не понимая, что с ним случилось.

— От черти, ну держитесь теперь! — зло пробурчал Ерофеев, совмещая прицел с вражеским кораблем. — Пли!

Громоздкое орудие гулко ухнуло, и бомба, с легкостью миновав разделявшее противников расстояние, влетела прямо в борт «Старлинга» и разорвалась, проделав в нем пробоину, в которую по словам очевидцев можно было проехать на телеге. Капитан получившего столь тяжелое повреждение «Скворца» не стал больше испытывать судьбу и поспешил дать задний ход, после чего вышел из боя.

Тем временем на головном «Пинчере» артиллеристы успели прийти в себя и снова заняли места у орудий. Канонерки этого типа, так же как и русские «шанцевки», были вооружены сразу тремя пушками, обрушившими на русскую канонерку всю свою мощь. Первая бомба бессильно разорвалась на бруствере, вторая булькнула совсем рядом с бортом и, подняв всплеск, ушла на дно, зато третья разорвалась на корме, произведя при этом страшные разрушения.

— Лузгин, черт тебя дери, — простонал снова схватившийся за голову Тыртов. — Стреляй! Стреляй, чтоб тебя!

— Убили его, ваше благородие, — донесся до него голос юнкера Мишки Пантелеева, безусого еще юноши, бросившего гимназию и записавшегося во флот на волне всеобщего патриотизма.

— Тогда сам стань к орудию! — приказал командир.

— Но я же не… — растерялся было Пантелеев, но тут же вскочил и занял место у чудом уцелевшего орудия. — Есть!

— Наводи!

Этой зимой одному из умельцев пришло в голову снабдить корабельные митральезы плечевым упором, с помощь которого наводить громоздкую конструкцию стало намного легче. Кроме того, освобождалась одна рука, которой можно было крутить приводную рукоять, обходясь, таким образом, без второго номера.

Нововведение, как водится, поначалу было встречено высоким начальством в штыки, но потом дело дошло до великого князя, и тот приказал сделать опытный образец и провести испытания. Ну а поскольку те прошли успешно, возражать никто больше не стал, и теперь даже Мишка мог вести огонь самостоятельно. Тем более, что его этому учили.

Развернув тяжелый хобот в сторону противника, он взялся за рукоять и осторожно крутнул ее. Первые четыре выстрела прошли мимо, но потом он исправил прицел и хлестнул короткой очередью по суетящимся у пушки врагам. Свинцовый град мгновенно смел их с палубы, а внезапно почувствовавший вкус к этому занятию юнкер принялся поливать неприятельскую палубу огнем, пока в кассете не кончились заряды.

— Браво! — похвалил его немного пришедший в себя Тыртов и даже пару раз хлопнул, как в театре, в ладоши.

— Петя, ты как? — бросился к нему юнкер.

— Отставить телячьи нежности! Перезаряди митральезу и будь готов открыть огонь. Если еще раз так отстреляешься, представлю к кресту.

— Лучше водки, — неожиданно сам для себя ответил никогда не пивший ничего крепче крюшона Пантелеев.

— Как скажешь, Мишель, — усмехнулся командир, направляясь к орудию, вокруг которого суетились уцелевшие.

— Что тут у вас, братцы? — спросил он.

— Пятеро убитых, семь раненых, ваше благородие, — донесся до него словно издалека голос кондуктора.

— Ерофеев? Живой?

— А что мне сдеется?

— Пушка цела?

— Никак нет, лафет разбило.

— Вот черт! — сплюнул от досады мичман.

В другой ситуации он мог бы с чистой совестью выйти из боя, но в ушах юного офицера все еще звучали слова Бутакова — «Держаться до последней крайности!»

— Передайте в машинное, полный вперед! — распорядился он, возвращаясь к штурвалу.

— Что ты собираешься делать? — удивленно спросил Пантелеев.

— Идем на таран! — твердо ответил ему мичман.

— Ты сумасшедший!

— Кассету в митральезе поменял? — проигнорировал полученный диагноз мичман.

— Так точно!

— Тогда по местам. Абордажа нам не выдержать, поэтому будь начеку.

Судя по всему, капитан «Пинчера» никак не ожидал, что медленно пятившаяся от него канонерка внезапно изменит свои планы и бросится вперед. Поэтому и не успел парировать этот маневр. Нет, он, конечно, попытался дать ход и повернуться к бросившемуся на него противнику носом, но тот был уже слишком близко.

Окованный несколькими слоями железных листов длинный нос русской канонерки ударил англичанина в борт под углом примерно в 60 градусов, мгновенно проломив обшивку и едва не застряв в ней. Однако бывший на чеку Тыртов тут же приказал дать задний ход. Мерно пыхающая машина сначала остановилась, а потом начала вращать винт в обратную сторону. Вода за кормой забурлила, и «Балагур» медленно пополз назад.

Пантелеев в это время усердно поливал вражеских матросов огнем, но вскоре заряды в кассете закончились, и митральеза замолчала. Зато несколько вооружившихся, чем попало, англичан успели перепрыгнуть на палубу русского корабля и бросились врукопашную.

Поначалу им удалось убить и ранить нескольких матросов, но потом по ним открыл огонь из револьвера Тыртов. После чего в дело вступили выскочившие из котельного отделения кочегары и пришедшие в себя артиллеристы. Особенно отличился вооружившийся гандшпугом Ерофеев, проломивший своим страшным оружием голову британскому старшине и переломавший кости еще двоим нападавшим. Трех других в пылу борьбы выбросили за борт, и лишь одному, вовремя поднявшему руки, удалось спастись. Тем временем «Пинчер» уже успел перевернуться и пойти ко дну, так что этот ливерпульский парень оказался единственным, кому посчастливилось уцелеть.

Увы, даже эта потеря не заставила англичан отступить. Изначально имея преимущество в числе вымпелов и артиллерии, они сумели не только защитить свои тральщики, но и отбросить русские канонерки назад, нанеся им достаточно тяжелые повреждения. В конце концов, им пришлось отступить. На всех русских кораблях имелись значительные потери. Так что слова Бойе стали пророческими — алтарь отечества оказался щедро полит кровью героев.

[1] В реальной истории Бутаков получил чин капитана первого ранга годом позже в возрасте 35 лет от роду. Раньше него, если не считать членов императорской фамилии, капитаном первого ранга стал только 34-летний Казарский.

[2] Гоголь — морская утка.

[3] Лейтенант-коммандер — чин в Королевском флоте примерно соответствующее современному званию — капитана третьего ранга.

[4] «Golden Hind» (Золотая Лань) — британский галеон, на котором проделал кругосветное путешествие сэр Френсис Дрейк.

[5] Starling — скворец (англ.)

Глава 20

Из восьми принявших неравный бой «константиновок» в строю к утру остались три. Остальные получили повреждения разной степени тяжести. Кого-то пришлось вести на буксире, другие вообще едва добрались до берега и выбросились на мель, чтобы не затонуть, на третьих вышла из строя артиллерия. Будь у защитников Свеаборга больше времени, можно было пополнить команды и исправить хотя бы некоторые поломки или даже переставить пушки, но, к сожалению, его-то у подчиненных Бутакова и не имелось.

Зато англичане могли праздновать победу. Во-первых, им удалось устроить в русских минных заграждениях достаточно широкий проход. А во-вторых, нанести серьёзный урон русским бронированным канонеркам, считавшимся до сей поры практически неуязвимыми.

— Поздравляю, сэр Роберт, — одобрительно кивнул немного повеселевший Кокрейн. — Кажется, вам удалось добиться успеха?

— Благодарю, милорд. Рад уведомить, что ваш приказ выполнен. Адские машины Черного принца оказались вовсе не такими страшными, как мы думали. Так что вход в Свеаборг теперь совершенно свободен!

— Кажется, у вас были потери?

— Увы, сэр. Коммандер Крэгг доложил мне, что две канонерские лодки — «Джаспер» и «Пинчер» погибли и еще пять вышли из строя. Все же эти бронированные брустверы — это не такая и дурная идея…

— Бросьте, сэр Роберт, эта задумка полезна разве что для такой лужи, как Финский залив, и никуда не годна в открытом море.

— Не могу спорить с этим, милорд.

— Что ж, передайте этому, как там его?

— Коммандеру Джону Крэггу, — напомнил Бейнс.

— Да-да, благодарю вас, так вот, передайте ему мое удовольствие. Я сегодня же напишу рапорт в Адмиралтейство с представлением его к чину кэптена. Клянусь святым апостолом Фомой, он сегодня достаточно сделал для доброй старой Англии. Это так же верно, как если бы я лично вложил персты в раны Спасителя. Выпьем же за успех и нашу грядущую победу, джентльмены!

В этот момент появился стюард командующего с подносом в руках, на котором выстроились серебряные стаканы, полные крепкого бренди. Обычно джентльмены пьют в такое время напитки полегче, но ради победы почему бы и нет?

— Единственное, что хочу заметить, — добавил капельку дегтя Бейнс, — мне доложили, что русские затопили несколько своих парусных линкоров на Среднем и Малом фарватерах.

— Это уже не имеет значения, сэр Роберт, поскольку мы и не собирались пробиваться там, — отмахнулся Кокрейн. — Наша цель — Густав-Сверт и батареи Скандаланда!

Приободрившиеся при получении добрых вестей штабные выразили всеобщее восхищение гением своего командующего. Сам же адмирал еще раз обвел глазами русские укрепления и обернулся к недавно прибывшему на флагман контр-адмиралу Мартину, под началом которого находились грозные броненосные батареи.

— Теперь дело за вами, сэр Генри. Я желаю, чтобы все ваши корабли прошли на внутренний рейд и уничтожили бастионы южного пролива!

— С удовольствием, милорд, — осклабился тот. — Обещаю, уже к обеду от них останутся только дымящиеся развалины!

Был уже десятый час, когда все остававшиеся в строю канонерские лодки и мортирные суда союзников снова заняли свои позиции и открыли огонь по русским укреплениям. Несколько пушек на спешно починенных батареях пытались им отвечать, но всем было ясно, что это агония. Одновременно с этим к входу на внутренний рейд потянулись массивные туши броненосцев.

Головным шел «Метеор», за ним «Трасти» и «Тандер». Замыкал колонну кое-как починенный «Глаттон». Что же касается французского «Конгрева», то ему пришлось остаться прикрывать тылы союзной эскадры, вместе с постепенно лишавшимися своего былого значения деревянными парусно-винтовыми линейными кораблями.

Со стороны могло показаться, будто британцы нарочно оставили своего союзника в тылу, не желая делиться с ним славой, но на самом деле Пэно и сам не рвался в бой. Говорят, его превосходительство мучали какие-то смутные предчувствия, а потому в бой сегодня пошли только легкие силы французов — канонерские лодки и шлюпы.

Первым в проход между островами втянулся густо дымивший из единственной трубы «Метеор», и по нему тут же открыли огонь немногие уцелевшие русские орудия. Впрочем, для закованного в железный панцирь монстра эти удары были не опаснее комариных укусов. Зато ответные залпы, произведенные практически в упор, производили на русских бастионах и батареях настоящее опустошение.

Несколько позже в бой вступили и остальные броненосцы, а вслед за ними поспешили сократить дистанцию и легкие силы. На берегу воцарился настоящий ад. От непрерывных взрывов укрепления заволокло дымом и пылью, но враг продолжал посылать по практически замолчавшим укреплениям бомбу за бомбой. А когда сопротивление оказалось почти подавлено, адмирал Мартин распорядился подвести мортирные суда еще ближе и тяжелые снаряды полетели во внутренние дворы крепости.

Результат не заставил себя ждать. Вскоре одна из британских бомб пробила свод большого порохового погреба, после чего разорвалась, заставив детонировать его содержимое. Сначала раздался страшный грохот, оглушивший всех вокруг, вслед за этим задрожала земля, как будто началось давно не виданное в этих краях землетрясение, во все стороны полетели осколки камня, кирпича и другого мусора, а поднявшиеся в воздух клубы пыли и дыма закрыли солнце.

— Поздравляю, джентльмены, с ними покончено! — с горделивой улыбкой провозгласил, стоя на шканцах своего флагмана — 91-пушечного линейного корабля «Цезарь», адмирал Мартин.

Несмотря на полученный от Кокрейна приказ, сэр Генри не стал поднимать свой флаг на броненосных батареях, предпочитая руководить боем со стороны. Впрочем, большинство офицеров штаба вполне поддерживали в этом своего адмирала, считая службу на них непрестижной. В конце концов, на этих окованных железом лоханях во время боя нет даже мачт. Как прикажете в таком случае передавать сигналы?

— Полагаю, сэр, — подобострастно заметил капитан флагмана, — вы с полным основанием можете повторить слова римского императора, в честь которого назван наш корабль — Пришел, увидел, победил!

— Мне кажется, чего-то все-таки не хватает, — изобразил легкую задумчивость Мартин. — Ах да, над этими развалинами просто необходимо поднять Юнион Джек!

Окружавшие адмирала офицеры тут же выразили полное согласие. Действительно, флаг Соединенного Королевства всегда хорошо смотрится, а уж над поверженным противником просто обязателен!

— Мистер Робб, — повернулся Мартин к преданно поедающему его глазами капитану. — Распорядитесь поднять сигнал к началу высадки десанта.

— Есть, сэр!

Не прошло и четверти часа, как к берегам Свеаборга устремились десятки шлюпок, баркасов и катеров с морской пехотой и добровольцами из числа матросов. Картина получилась настолько эпичной, что провожавший взглядом своих подчиненных сэр Генри с большим трудом смог удержать охвативший его восторг.

Невероятно синее небо с редкими облачками, дымящиеся развалины бастионов, темные воды Финского залива, множество лодок, красные мундиры и синие блузы десантников… Все это просто просилось на холст!

Дело в том, что Мартин был не только отличным офицером, но и недурным художником, любившим в свободное время взять в руки кисти и мольберт. Правда, он предпочитал работать акварелью, а для такого эпического полотна больше подходит масло или темпера…

Тем временем, шлюпки с десантом достигли суши, и началась высадка. Матросы и морпехи один за другим прыгали через борт, после чего выбирались на берег. Поначалу все шло хорошо. Окружающая местность казалась пустынной, и даже на бастионах не было видно никакого движения. Но стоило англичанам начать выстраиваться в цепь, как где-то совсем рядом раздалась команда — Пли!

Сначала по англичанам хлестнул слитный ружейный залп трех сотен стволов, а затем из почти незаметных до сей поры шанцев поднялись солдаты 5-го Финляндского Линейного батальона и ударили в штыки. Их натиск был так скор, что британские морские пехотинцы просто не успели ничего предпринять. Лишь немногие успели выстрелить в стремительно надвигавшегося противника, но уже через секунду на узкой полоске пляжа закипела яростная схватка.

— Что, черт побери, там происходит? — упавшим голосом спросил Мартин, разглядывая в подзорную трубу, как тонкую линию солдат в красных мундирах захлестывает волна серых шинелей.

С такого расстояния он, разумеется, не мог слышать звуков боя, но живое, как у всякого художника, воображение мгновенно подсказало ему, как гремят выстрелы, звенят штыки, кричат атакующие и стонут умирающие…

— Немедленно открыть огонь по этим ублюдкам! — с трудом выдавил из себя адмирал.

— Но, сэр, там же наши… — попробовал возразить кто-то из штабных.

— Вы что не понимаете, что они уже мертвы? — с неожиданной для обычно невозмутимого Мартина яростью окрысился на него сэр Генри. — Им уже все равно! Огонь!

Впрочем, судя по всему, капитаны английских канонерок придерживались такого же мнения, а потому начали стрелять, не дожидаясь команды. На ставшую ареной кровавой схватки узкую полоску берега тут же обрушились бомбы, ядра и даже картечь, не разбиравшая, кто перед ней, уроженец бескрайних лесов России или коренной обитатель лондонских трущоб. Осколки бомб и чугунные пули косили и тех и других одинаково. Правда, многие «финляндцы» успели вернуться в свои окопы и укрыться там, а мертвые англичане продолжали лежать на песчаном берегу, показывая остальным, что оборона русской крепости еще не сломлена.

Тем временем, «Метеор» продолжал медленно двигаться по проходу между островами. Здешние батареи русских не так сильно пострадали от предыдущего обстрела, а потому по железному панцирю броненосца то и дело прилетали посланные ими чугунные гостинцы. Однако на сей раз плиты прекрасно справлялись со своей задачей, надежно защищая машины и экипаж от вражеского огня. Зато их артиллеристы действовали выше всяких похвал, снося своими залпами пушки и укрепления противника.

Казалось, ничто не сможет остановить эту превосходную военную машину. Пройдет еще каких-то полчаса, и все четыре британских монстра окажутся на внутреннем Кронобергс-рейде, и тогда русских уже ничто не спасет, включая и пыхтевший под прикрытием скал «Бомарзунд».

Впрочем, у инженер-поручика Борескова было на этот счет свое мнение. Эта ночь дорого далась старшему минеру отряда канонерских лодок. Остроумная, на первый взгляд, идея по переделке шестовых мин в заградительные на практике оказалась вовсе не такой простой. Во-первых, эти мины обладали совершенно нулевой плавучестью. Во-вторых, их герметичность была явно недостаточной для сколько-нибудь длительного нахождения под водой. А ведь были еще и в-третьих, и в-четвертых…

Наконец под утро все проблемы оказались решены. Ну или, по крайней мере, так ему казалось. Несколько мин, соединенных последовательно кабелем, выстроились частоколом на наиболее вероятном для вражеского броненосца пути. Оставалось лишь дождаться, когда тот пройдет в приготовленную для него ловушку, и замкнуть цепь.

Для этого подчиненные устроили своему начальнику что-то вроде хорошо замаскированного окопчика, где расположились несколько набранных с изрядным запасом гальванических батарей и рубильник, а также сам автор проекта.

Где-то совсем рядом гремел бой. Стреляли пушки и ружья, сражались и умирали люди, а он продолжал сидеть в своем закутке, постепенно зверея от невозможности пошевелиться. Наконец, показалась вражеская броненосная батарея, и инженер-поручик замер в предвкушении. «Метеор» двигался довольно медленно, как будто опасаясь вражеских сюрпризов.

— И не напрасно! — скрипнул зубами от предвкушения Боресков, внимательно наблюдая за ориентирами.

Однако проклятый англичанин, словно почуяв таящуюся под водой угрозу, повел свой корабль совершенно не там, где он поставил свои «адские машины», избегнув тем самым приготовленной для него западни.

— Что ж ты делаешь, сволочь⁈ — ругался на него совершенно озверевший от такого удара судьбы офицер. — Там же мель!

Однако обладавший малой осадкой броненосец легко прошел над отмелью и, как ни в чем не бывало, продолжил свой путь. Первым побуждением совершенно вышедшего из себя Борескова, было замкнуть-таки проклятую цепь, и подорвать оказавшуюся ненужной ловушку. А потом выскочить и что-нибудь разломать, чтобы дать выход охватившему его раздражению.

«Хотя, почему ненужной?» — внезапно мелькнуло у него в голове. У союзников еще четыре броненосца, и рано или поздно все они окажутся здесь. Нужно лишь подождать еще немного и, возможно, один из них все же попадется в его силки. Так что он никуда не уйдет, продолжая сидеть в этой проклятой яме, пока противник не окажется там, где надо. Возможно, это случится через час, а быть может, на следующий день. В любом случае, он дождется… Ужасно хотелось есть и пить, но офицер остался на своем месте.

Тем временем, не подозревавший, что только что избегнул смертельной опасности, «Метеор» медленно приближался к другой. До выхода на рейд оставалось не более полукабельтова, а там его ожидал «Бомарзунд», позади которого попыхивали из коротких труб дымом две «константиновки». По сути, это был последний резерв Бутакова. Можно сказать, козырь, который он собирался разыграть.

Как только вражеский корабль высунул из прохода свой нос, Поклонский скомандовал полный вперед и решительно двинулся в атаку. Слишком малое расстояние не позволяло набрать большую скорость, не говоря о том, что перестроенный из блокшипа броненосец никогда не был хорошим ходоком. Впрочем, тоже можно было сказать и о его противнике.

«Укороченное» во время предыдущего боя орудие рявкнуло, послав очередной снаряд в сторону неприятеля. Увы, как и следовало ожидать, травматическая ампутация не улучшила баллистических данных «Баумгарта второй модели», однако они все равно оставались лучше, чем у гладкостенных пушек. Во всяком случае, один из выпущенных снарядов совершенно точно поразил врага в левую скулу, не нанеся, впрочем, никакого урона.

Тем не менее, попадание заставило капитана неприятельского корабля немного понервничать, из-за чего тот не сразу понял, что именно ему предстоит. А когда тот приблизился, было уже поздно. Как уже говорилось, британские «Этны» не могли похвастаться маневренностью, да и, честно говоря, места в узком проходе для этого не было. Нет, англичане, конечно же, попытались отвернуть и открыли максимально возможный огонь из носовых орудий, но…

Так и не успевший набрать ход «Бомарзунд» даже не проломил, а скорее продавил вражеский корпус своим тараном, после чего оба корабля оказались намертво сцеплены между собой.

— Полный назад! — ревел во всю мощь своих легких Поклонский, но все было бесполезно.

Как не напрягалась машина, бешено вращая единственный винт, расцепиться им не удавалось.

— Склещились, в бога, душу, царицу небесную! — замысловато выругался боцман.

— Как у наших у ворот, Трезор Тузика… — дурашливо пропел какой-то матрос, но, заметив бешеный взгляд непосредственного начальства, поспешил заткнуться.

— Будет нам сейчас наоборот! — вздохнул Бутаков, расстегивая кобуру подаренного великим князем револьвера.

Как вскоре выяснилось, он не ошибся. Английский капитан прекрасно понял, в чем состоит главная опасность, и немедленно приказал своим людям готовиться к абордажу. Если они захватят несуразный русский корабль, тот не сможет отойти в сторону, и у его «Метеора» появится шанс. К тому же проход еще достаточно широк. Сейчас на помощь подойдут остальные броненосцы и закончат начатое.

— Люди готовы, сэр! — доложил второй лейтенант Гладстон.

— Вперед, черт вас возьми! — заревел молодой, но уже бородатый тридцатичетырёхлетний капитан корабля Фредерик Бичем-Сеймур, и вооруженные, чем придется, моряки дружно высыпали на палубу.

Враг был совсем рядом, однако вскоре выяснилось, что взобраться на покатую крышу его каземата, во-первых, не так просто, а во-вторых, совершенно недостаточно!

Люков на крыше было совсем немного, а те, что есть, оказались плотно задраены. Единственными доступными отверстиями были довольно узкие орудийные порты, но из них торчали пушки. К тому же русские вовсе не обрадовались незваным гостям и лупили пытавшихся забраться внутрь англичан всем, что под руку попадалось. А попадались им почему-то исключительно тяжелые вещи.

На свою беду, облепившие вражеский каземат британцы совершенно забыли об идущих следом за ними канонерских лодках. И опомнились лишь, когда по ним открыли огонь русские митральезы. Обрушившийся на вражеских абордажников свинцовый ливень мгновенно смел их с наклонных бортов каземата. Затем раздался противный металлический скрежет, и «Бомарзунд» начал понемногу отходить от борта вражеского корабля. В образовавшуюся щель, как и следовало ожидать, тут же хлынула вода, отчего «Метеор» сначала опасно накренился, а затем лег на грунт, оставив над водой большую часть своей верхней палубы.

Глава 21

Восточная война, более известная у нас под названием Крымской, дала мощный толчок к развитию науки и техники. В особенности, конечно, военной. Прогресс шел семимильными шагами, и горе тем, кто не успевал за его неумолимой поступью. Паровые линейные корабли доказали свое безоговорочное превосходство над парусными, чтобы тут же уступить пьедестал только что появившимся броненосцам. Пока еще дульнозарядные, но уже винтовые или, как тогда говорили, винтовальные штуцера окончательно вытеснили с полей сражения гладкоствольные ружья, а вслед за ними возникла и нарезная артиллерия. А еще мины, новая взрывчатка невиданной доселе мощности, и, конечно же, связь, позволившая мгновенно оценивать изменившуюся обстановку и так же быстро реагировать на нее.

По всей видимости, я был одним из первых в России, кто в должной мере оценил телеграф и начал всеми силами развивать его. Аппараты Морзе окружали меня везде. В Мраморном дворце, Главном Морском штабе и, разумеется, в Кронштадте. Причем не в каком-то закутке или флигеле, а в непосредственной близости от кабинета, чтобы получать информацию без каких-либо проволочек. Именно поэтому получилось так быстро связаться с Бутаковым и на основании его доклада принять все последовавшие за этим решения.

— Где Мофет?

— Я здесь, ваше императорское вы…

— Доложить о готовности! — пришлось прервать адмирала, иначе он будет перечислять мои титулы до самого вечера.

— Все корабли вверенной мне эскадры укомплектованы и снаряжены согласно… что-то случилось?

— Свеаборг случился. Мы идем на помощь.

— Но… слушаюсь!

— Итак, у нас пять линейных кораблей, два больших винтовых фрегата и полтора десятка малых, большая часть из которых колесные, а также четыре броненосца.

— Только три, ваше высочество, ежели, конечно, не считать «Бомарзунд». Что же до «Севастополя», то на нем не закончен монтаж брони.

— Кстати, а почему до сих пор не закончен?

— Так ведь плиты не пришли, Константин Николаевич, — поспешил на помощь адмиралу Лихачев. — Там вроде и немного осталось. У Лисянского по большому счету только крыша главного каземата не закрыта, а вот у Клокачева почти все сделано. Осталось разве щели законопатить…

— Батарею на «Севастополе» закрыть успели?

— Там все хорошо-с!

— Вот и чудно, Самуил Иванович, распорядись, чтобы на нем немедленно начали принимать уголь и боеприпасы.

— Слушаюсь! — обреченно отозвался Мофет и отправился отдавать приказы.

Вести в бой недостроенный толком броненосец было плохой затеей, но сражаться вдвоем против шести еще хуже. Хотя, почему шести? Уже пяти… молодец, Бутаков. А если его «Бомарзунд» уцелеет, то и пять на пять.

Единственной проблемой было расстояние. Парадный ход «Первенца» и «Не тронь меня» не превышал шести узлов и это сейчас, пока котлы и машины в полном порядке. Что покажут бывшие «Дюк Веллингтон» и «Империус», ставшие после переоборудования «Севастополем» и «Петропавловском», не знает никто, ибо никаких испытаний, кроме швартовых, пока не проводилось.

А поскольку скорость хода эскадры немного ниже скорости самого медленного корабля, входящего в ее состав, добираться до Свеаборга мы будем в лучшем случае сутки, а то и больше. Если, конечно, только что отремонтированные механизмы не подкинут какого-нибудь сюрприза. Таким образом, вероятность того, что мы подойдем к шапочному разбору и ничего не сможем исправить, превращается в железную уверенность, если только…

— Да чтоб меня! — мелькнула в моей голове мысль.

— Что с вами, Константин Николаевич?

— Федя, я болван! Черт возьми, мне бы не флотом командовать, а… ё-ё-ё!

— Это понятно, а дело-то в чем? — состроил невинную физиономию адъютант.

— Нужны буксиры! — не обращая внимания на колкость приближенного, крикнул я. — И тогда…

— Что?

— Во-первых, мы успеем вовремя подойти на помощь Бутакову. Во-вторых, не истратим во время перехода запасы угля. Ну и в-третьих, не станем напрягать машины, так что на бой их точно хватит!

— Вы серьезно?

— Вполне.

— Но где же мы возьмем столько буксиров?

— А вон они, — махнул я в строну застывшей на рейде эскадры. — Выходим через час!

Насчет часа я, конечно, погорячился. Так быстро пары нынешние котлы не поднимают. Не говоря уж о том, что только что вступившие моим волевым решением в строй корабли не успели еще толком снарядить. Да и команды хоть и укомплектованы, но…

— Ваше императорское высочество, — с трудом пробившись через свиту, обратился ко мне инженер Шмидт — представитель Механического завода Шервуда, отвечавший помимо всего прочего за ремонт машин на новых броненосцах.

— Чего тебе?

— Я слышал, что вы намерены отправить «Петропавловск» и «Севастополь» в бой?

— Можете радоваться, в ближайшее время испытаний не будет, а потом все неполадки можно будет списать на боевые повреждения.

— Я, собственно, об этом и хотел поговорить. Машинные команды новых кораблей не опытны, так что я… то есть все мы, некоторым образом, изъявляем твердое желание…

— Вы хотите пойти в бой? — удивился я, сообразив, к чему тот ведет.

— Именно так-с. Вся сдаточная команда нашего завода. Собственно, мы все здесь.

За спиной инженера и впрямь стояли его подчиненные. Почти два десятка крепких рабочих, которых сейчас принято называть мастеровыми. Одни одеты почти по-городскому, другие как будто только что из деревни в каких-то армяках и лаптях. Но лица у всех серьезные.

— Поздравляю, вы приняты! — протянул я инженеру руку, которую он с большим трепетом пожал.

Но как бы то ни было, к вечеру мы все-таки начали движение. К слову сказать, буксировка да еще в открытом море далеко не самое простое занятие. Любая ошибка может привести к порыву троса или даже к столкновению. Но как бы-то ни было, у нас получилось, и около часа по полудни на горизонте показались скалы Свеаборга, а также стоящая перед ним союзная эскадра.

— Кажется, там довольно жарко, — мрачно заметил подошедший ко мне Мофет, показывая на клубы густого дыма над крепостью.

— Похоже на то, — согласился я, рассматривая вражеский флот в бинокль.

— Не пора ли отцепить броненосцы от буксиров?

— Действуйте!

Каждый броненосец тянуло по два самых мощных парохода, да и сами они все это время держали пар в котлах и проворачивали винты. Благодаря чему наша эскадра могла двигаться почти восьмиузловым ходом.

— Евгений Андреевич! — обратился я к командиру своего флагмана, — будь любезен, подвинти «Константина» к борту «Севастополя». Мне надобно кое-что сказать Лисянскому.

— Слушаюсь!

— Неужели нельзя передать это сигналом? — подозрительно посмотрел на меня Мофет.

— Смотри, Самуил Иванович, — проигнорировал я вопрос. — Как я и ожидал, почти все броненосцы противника, кроме одного, заняты крепостью. Стало быть, его эскадра теперь практически беззащитна. Вот ее-то мы и атакуем. Задача линейных кораблей и фрегатов поддержать эту атаку и добивать подранков. Ни в коем случае не увлекаясь абордажами. Хватит с нас трофеев, и без того добрая половина флота из них…

— Зачем вы мне это говорите, ваше императорское высочество? — упавшим голосом спросил адмирал. — Неужели вы собираетесь… а как же повеление государя?

— Я не прощаюсь, господа, — обвел я глазами окружавших меня офицеров. — Но если что, для меня было честью служить с вами!

В этот момент красавец «Константин» практически поравнялся с освободившимся от буксира «Севастополем», крыша каземата которого оказалась примерно на уровне батарейной палубы линейного корабля. Расстояние между бортами не более сажени. Говоря по чести, будь погода посвежее, я бы на такую авантюру никогда не решился, но море на редкость спокойно. Оставалось лишь перекинуть трап, и вот я уже на броненосце.

— Здравия желаю вашему императорскому высочеству! — вытянулся передо мной Лисянский. — Броненосный корабль «Севастополь» находится в полной исправности и готов к бою!

— Вот и славно, Платон Юрьевич. Поднимай «кайзер-флаг» [1] и пошли вперед. Кокрейн нас, поди, уж заждался…

Почему я выбрал «Севастополь»? Ну, во-первых, на нем мощнее машина, а стало быть, есть надежда на чуть большую скорость. Во-вторых, в отличие от собрата, вертикальная броня на нем полностью смонтирована, а что крыши каземата пока нет, так туда еще попробуй попади. В-третьих, на нем единственном успели собрать нечто вроде броневой рубки, из которой можно руководить не только кораблем, но и боем.

Есть и четвёртое преимущество в виде динамитной пушки профессора Барановского, толстая медная труба которой торчит из крыши. Собственно поэтому ее до конца и не забронировали. Не успели подогнать плиту.

Экипаж тоже не новички, да и командир толковый. Можно было, конечно, остаться и на «Константине», но тогда Мофет костьми ляжет, но в бой меня не пустит, а теперь наоборот, сам в пекло полезет. И вообще, в первом большом бою броненосцев безопаснее всего как раз на броненосце!

Союзная эскадра представляла собой огромное собрание судов самого разного назначения и размеров, разместившихся на первый взгляд в совершеннейшем беспорядке. Однако это впечатление было обманчивым. Многочисленный плавучий тыл из множества пароходов и парусников с углем, провиантом и боевыми припасами находился в центре. Крупные боевые корабли, напротив, держались по краям, обороняя их от возможного налета наших рейдеров. Что же касается легких сил, то они сейчас были заняты обстрелом крепости и попытками высадить десант. Впрочем, об этом мы узнали гораздо позже.

Сейчас же перед нами оказалась французская часть эскадры союзников, которой командовал адмирал Шарль Эжен Пэно. Если наше появление из-за острова Сандхамн и стало для потомков древних галлов сюрпризом, самообладания они вовсе не потеряли. Напротив, на кораблях быстро сыграли тревогу и начали выстраивать линию… беда лишь в том, что против нашей великолепной четверки это построение бесполезно. Тактика парового, а уж тем более броненосного флота еще не сложилась, и что делать, никто толком не знает. Я же играть по чужим правилам не собирался и потому выстроил свои броненосцы строем фронта. Причем, идущие в центре «Первенец» и «Не тронь меня» немного вырвались вперед, так что со стороны это можно было принять за клин.

За нами еще одним клином или, скорее, неровным фронтом следовали деревянные линейные корабли Мофета, а затем еще одна линия из двенадцати канонерских лодок «константиновского типа». Их, к слову, тоже вели на буксире. Сами буксиры остались в стороне под охраной пароходо-фрегатов и в бой не вступали. В общем и целом, наш строй копировал построение Тегетгофа в сражении при Лиссе. Ну, или он потом скопирует, тут даже не знаю…

Судя по всему, к такому господина Пэно жизнь не готовила. То, что для броненосцев их деревянные корабли не более чем добыча он, конечно же, знал. Но вот что в такой ситуации делать, придумать так и не смог. Для адмиралов парусного флота разорвать собственную линию в виду неприятеля было чем-то средним между трусостью и ересью. Единственный корабль, способный нам противостоять, находился сейчас в кильватерной колонне сразу за его флагманом, и поэтому месье адмирал не нашел ничего лучшего, как держать строй, в тщетной надежде отбиться.

— Как думаешь, кто это? — заинтересовался я, вглядываясь в низкий силуэт противника.

— А бог его знает, Константин Николаевич, — беззаботно отозвался Лисянский. — Раз француз, стало быть, либо «Конгрев», либо «Тоннант». Как их различишь, они же одинаковые…

— Бутаков докладывал, что один из них погиб. Знать бы только кто…

— А не все ли равно? — пожал плечами капитан первого ранга. — Нам бы покончить с ним, пока остальные не подойдут, а имя и потом узнать можно.

— Тоже верно.

Все эти разговоры мы вели в той самой броневой рубке, возвышавшейся посреди каземата. Ничего такого. Квадратная башенка со стороной чуть более двух аршин, собранная из толстого бруса с толщиной стенки порядка десяти дюймов или, употребляя более привычные в будущем меры, — двухсот пятидесяти миллиметров. Поверх нашиты четыре слоя железа, примерно по дюйму каждый. То есть, еще сто миллиметров брони. Крышу хотели сделать грибовидной, и только я в последний момент вмешался и приказал все исправить.

К слову сказать, как раз сейчас такая форма не то чтобы оптимальна, но особого вреда от нее не будет. Просто бризантных взрывчатых веществ пока нет, так что осколков немного, и рикошетов можно не опасаться. Просто чует мое сердце, если не заставить делать как надо с самого начала, то потом эта форма станет освящена временем и одержанными победами. Как же, отцы деды так воевали и даже сам великий князь Константин!

На дистанции примерно в десять (или меньше) кабельтовых мы открыли огонь из погонных орудий. Все же нарезные орудия, пусть даже такие примитивные, как наши «Баумгарты второй модели», это большой шаг вперед. Бьют дальше, траектория более настильная. С первого раза, конечно, никто не попал, но легло хорошо, заставив противника занервничать. Пока перезаряжались, расстояние еще больше сократилось, и вскоре на оказавшемся напротив нас 90-пушечном линейном корабле «Дюкен» вспух разрыв.

Снаряды у нас пока двух типов. Бронебойные болванки из закаленного чугуна и фугасы, тоже чугунные, но с начинкой из черного пороха. Удара о броню такие не выдержат, но по деревянным кораблям самое то. Что касается бронебойных… пробить четыре дюйма железа они могут только в упор. Да и то половина при этом раскалывается. Пробовали делать стальные, но… во-первых, дорого, а во-вторых, хорошей стали просто нет! У нас ее почти не производят, а везти из заграницы во время войны никаких денег не хватит.

Надо сказать, союзники довольно быстро сообразили, что в прогрессе нашей артиллерии без поставок из Германии не обошлось и надавили на Северо-Германский союз. Те, конечно, побрыкались для порядка, мол, мы нейтральные и независимые, но вывоз стратегических материалов в воюющие страны, сиречь к нам, запретили. На практике все не так страшно, разве что цены повысились, но все равно неприятно. Такие вот санкции…

[1] Кайзер-флаг — флаг, поднимаемый на кораблях Российского Императорского флота для обозначения присутствия на них великих князей или генерал-адмирала. Цветом и рисунком практически идентичен современному гюйсу.

Глава 22

По мере сближения мы успели еще трижды поразить вражеский корабль, из-за чего на нем вспыхнул пожар. Французы не остались в долгу, но их ядра и бомбы лишь бессильно скользнули по броне «Севастополя», а потом наша колонна обрушилась на их короткий строй.

Тем временем мы смогли разглядеть в пороховом дыму и угольной копоти главную цель — броненосную батарею. Теперь я даже смог прочесть надпись на его борту. «Конгрев». Из чего следует, что «Тоннант» или, говоря по-русски, — «Громоподобный», отправился на дно, царство ему небесное! Ну туда ему и дорога, болезному!

Голенко остался верным себе и направил свой броненосец на своего французского собрата. Как поступили остальные, я в тот момент еще не видел, но мой флагман прорезал вражеский строй между уже горящим «Дюкеном» и «Турвилем», дав полный залп с обоих бортов.

Особенно досталось первому из них. Один из снарядов пробил многострадальный «Дюкен» насквозь, проделав в нем продольное отверстие, покалечив по пути полтора десятка человек и до смерти напугав остальных, после чего полетел дальше, так и не разорвавшись. Другой срезал фок-мачту, отчего та обрушилась на палубу, разогнав всю артиллерийскую прислугу. Но главный урон нанес третий, сделав пробоину в носовой оконечности, которую тут же стала захлестывать вода. А вот «Турвиль» отделался на удивление легко. Большинство угодивших в него снарядов просто прошили ему борта, умудрившись не задеть ничего важного.

Как я уже упоминал, Голенко повел свой корабль на таран. Однако капитан «Конгрева» не стал держаться за место в строю и умудрился развернуть броненосец и разойтись с «Первенцем» буквально борт о борт, обменявшись при этом залпами. К счастью для нас и, к сожалению, для французов, их 60-фунтовые пушки оказались заряжены бомбами, большая часть которых просто раскололась о нашу броню, а остальные ушли рикошетами.

А вот Голенко сумел проявить креативность, приказав зарядить свои орудия кованными железными ядрами. И, по крайней мере, часть из них смогли пробиться сквозь 114 мм железные плиты, застряв только в деревянных бортах. Особого урона от этого не случилось, но противнику стало ясно, что наглеть не стоит, поскольку следующий удар защита может и не выдержать. Последний выстрел сделала кормовая нарезная пушка, но выпущенная ей болванка лишь скользнула по французской броне.

Лихачеву повезло куда больше. Флагманский 100-пушечный «Аустерлиц» не стал ломать строй, успев дать по надвигающемуся на него монстру с чудным для иностранного уха названием — «Не тронь меня» три полновесных залпа, получив взамен всего пару попаданий из погонного орудия, не причинивших ему особого вреда. Но расстояние быстро сокращалось, и теперь уже начальник отряда показал своим подчиненным мастер-класс по утоплению супостата посредством удара в корпус.

Тяжелый кованный таран с треском проломил борт француза, войдя в того, как горячий нож входит в сливочное масло. После чего машина русского броненосца отработала назад, и обреченный корабль медленно погрузился в мутные воды Финского залива.

На долю немного отставшего «Петропавловска» достались лишь два винтовых фрегата «Эгле» и «дʼАсса», однако их капитаны не стали играть в героев и поспешили уйти, воспользовавшись своим превосходством в скорости. Все, что оставалось Клокачеву, это немного пострелять им вдогонку.

В результате сложилась немного парадоксальная ситуация. Мы сумели прорезать строй союзников, уничтожив вражеский флагман, а также повредив или разогнав остальные корабли, и теперь перед нами открылось мягкое подбрюшье противника — его транспорты. С другой стороны, счастливо избегнувший тарана «Конгрев» теперь вполне мог напасть на наши парусно-винтовые линкоры и фрегаты, идущие за нами следом.

К счастью, все эти расклады были понятны не только мне. Поэтому Голенко и Лихачев,не сговариваясь, развернули свои корабли и снова пошли на француза, намереваясь напасть на него вдвоем. Мы же с Лисянским занялись «Турвилем», а также начавшим заметно крениться «Дюкеном», и лишь Клокачев повел «Петропавловск» дальше, паля с обоих бортов изо всех орудий.

Французская броненосная батарея оказалась в крайне невыгодном положении, сражаясь в одиночку сразу с двумя противниками. При том, что его пушки были не способны пробить броню русских, а вот ответные удары, судя по уже нанесенным повреждениям, вполне могли стать роковыми.

Однако его капитан Казимир Бераль де Седайж не только бесстрашно принял бой, но и провел его с большим искусством. Хорошо зная о недостатках своего корабля и убедившись в не самых лучших маневренных качествах неприятеля, он постоянно менял курс, не давая своим визави пойти на таран и развивая максимальный огонь, когда те оказывались в опасной близости.

Правда, для хорошо бронированных «Первенца» и «Не тронь меня» его пушки были не опасны, чего не как нельзя было сказать о сложенной из расплющенных рельсов броне «Севастополя». Поэтому, когда мы покончили с «Дюкеном» и отогнали «Турвиль», первое же попадание стоило нам расколотой плиты. К счастью, французы оказались слишком заняты кораблями Лихачева и Голенко, чтобы стрелять еще и в нашу сторону.

— Приготовить динамитную пушку!

— Константин Николаевич, вы уверены? — с явной опаской поинтересовался Лисянский.

— Что мне целый год вокруг этой лоханки крутиться! — огрызнулся я.

Как уже упоминалось, изобретение профессора Барановского нашло себе место между носовой неподвижной башней и нашей рубкой. Механизм заряжания и пуска, а также пара запасных снарядов или, скорее, даже торпед находились внутри под защитой брони. Подвижность ствола, представлявшего из себя тонкостенную бронзовую трубу, была довольно относительной, а потому наводка производилась поворотом корпуса.

После нескольких испытаний было решено отказаться от сжатого воздуха и стрелять паром, для чего от котла провели специальную магистраль. Во время пробных стрельб все выглядело более или менее пристойно. Сейчас же пришло время испытать это стимпанковое чудовище в реальном бою.

Сложившаяся в данный момент обстановка вполне благоприятствовала эксперименту. Наши броненосцы находились вне зоны поражения, да еще и на достаточно приличном расстоянии, чтобы попасть под удар. Занятый противостоянием с ними «Конгрев» отчаянно маневрировал, изображая неуклюжего, как утюг, и толстого, как бегемот, тореадора, которому приходится уворачиваться от рогов сразу двух разъяренных быков. На нас мсье де Седайж не обращал особого внимания. И очень напрасно. Подойдя к противнику примерно на два кабельтова, ставший сам за штурвал Лисянский направил нашу «вундервафлю» на противника и зачем-то перекрестился.

— Стреляйте, ваше высочество! — с трудом выдохнул он.

Бесшумным это оружие точно не было, ибо вместе со снарядом из ствола с диким свистом вырвался целый столб раскаленного пара, который по счастливой случайности никого не обварил. Что же касается выстрела, то мы, можно сказать, почти попали. Правда, тяжелая пятипудовая сигара, не менее половины веса которой составлял динамит, не долетела до вражеского броненосца примерно тридцать саженей и плюхнулась в воду, но не затонула, а весело поскакала к противнику по волнам, как будто была плоским камешком, которые мы все в детстве кидали в воду, считая потом прыжки.

— Раз, два, три, — хором считали мы с Лисянским, наблюдая, как очередное дьявольское и, казалось бы, совершенно бесполезное изобретение несется к кораблю противника.

Добравшийся-таки до вражеского борта снаряд ударил в него и, не проломив броню, застрял в ней исполинским костылем. А спустя еще секунду раздался жуткий взрыв. Такого я, признаться, в этой жизни еще не имел чести лицезреть. Рвануло так мощно, что в небо улетели несколько тяжеленных пластин брони! А в борту «Конгрева» образовалась широченная пробоина, в которую без труда могла бы поместиться телега. Внутрь хлынул поток воды, корабль медленно накренился, а потом и перевернулся, забрав с собою на дно большую часть команды.

Не обошлось, впрочем, и без капли дегтя. Несовершенство запорной арматуры привело к тому, что мы остались без пара, выпустив его сквозь трубу. И пока лишившийся хода флагман качался на волнах, мимо нас стремительно проходили линейные корабли и фрегаты Мофета, торопившиеся принять участие в охоте на оставшиеся без защиты транспорты союзников.

Гибель последнего броненосца из эскадры Пэно окончательно развязала нам руки. После этого немногие сохранившие боеспособность французские корабли разом растеряли весь свой боевой запал и поспешили покинуть поле боя. Впрочем, я их за это не осуждаю. Деревянные корабли все равно ничего не могли нам противопоставить, и потому бегство было лучшим из решений!

Пока мы сражались с «Конгревом», Клокачев на своем «Петропавловске», как нож масло, прошел сквозь ряды вражеских судов снабжения и оказался перед британцами. Кокрейн к этому времени успел выстроить все свои 15 линейных кораблей [1] в две колонны, одну из которых возглавил сам, а вторую поручил Мартину.

Не имея ни малейших иллюзий по поводу боевой устойчивости своих деревянных линкоров в противостоянии с броненосцами, он все же надеялся продержаться до возвращения своих батарей и прикрыть отход транспортов. Ведь если бы нам удалось их уничтожить, кампанию союзникам можно было считать проигранной. Поэтому бой предполагался маневренным, но…

На полтора десятка его вымпелов, среди которых было три 120-пушечника, надвигался один единственный русский корабль, да еще и такой несуразной конструкции, что отступить от него было даже как-то неприлично…

— Этот русский, наверное, сумасшедший! — выразил всеобщее мнение Мак-Кинли.

— Не думаю, — покачал головой сэр Томас.

— С такой скоростью ему не догнать ни нас, ни транспорты. Мы с легкостью от него уйдем….

— Войны не выигрываются успешными отступлениями, джентльмены. Мы будем иметь честь атаковать этого наглеца!

— Но это безумие!

— Отнюдь. Как вы сами сказали, скорость у него не велика. Пушек тоже не так много, а потому мы вполне можем взять его на абордаж!

В общем, Кокрейн не стал маневрировать, а устремился навстречу судьбе. И ровно то же самое сделал угловатый русский броненосец. Зрелище, открывшееся глазам многочисленных зрителей, оказалось поистине эпическим и захватывающим. Ибо Клокачев без колебаний направил свой корабль между двумя трехдечными гигантами «Роял Соверен» и «Роял Альберт», повторив знаменитый маневр Казарского, только теперь русский корабль не убегал от врага, а атаковал его.

Британские линкоры тут же обрушили на дерзкого противника всю мощь своей артиллерии, но броня выдержала, а все промахи и перелеты достались своим же товарищам. Зато ответные залпы 68-фунтовых гладкоствольных пушек и нарезных «баумгартов» произвели на британских кораблях поистине чудовищные разрушения.

На «Соверене» были изрешечен борт гон-дека, выведены из строя добрая половина пушек вместе с прислугой. А один из нарезных снарядов добрался до котельного отделения и разорвался, переломав там все. Хлынувший из расколотого котла пар до смерти обварил троих кочегаров, заставив остальных покинуть трюм. Впрочем, даже если бы они остались, ничего исправить уже было нельзя. «Роял Соверен» лишился хода.

Названному в честь мужа королевы Виктории «Роял Альберту» досталось немногим меньше, но по крайней мере его машины оставались целыми. Однако на этом испытания британцев не закончились. Дело в том, что командовавший «Петропавловском» Клокачев очень хотел испытать собственное «изобретение».

Таран, по его мнению, был грубостью, уместной лишь в самом крайнем случае. А вот прячущаяся за броней шестовая мина на поворотном шарнире, это изящно! Конечно, лучше было испробовать новую систему на какой-нибудь броненосной батарее союзников, но их здесь не было, а вот многопушечные линейные корабли противника как раз наличествовали.

Резко, насколько это было возможно на таком неуклюжем корабле, развернувшись, он попытался подойти к британскому трехдечнику с кормы. Капитан «Роял Альберта», естественно, решил, что его собираются взять на таран. А поскольку он вовсе не разделял оптимизма адмирала Кокрейна, немедленно приказал прибавить ход, чтобы держаться от этого сумасшедшего русского как можно дальше. В общем и целом, его намерение увенчалось успехом, «Петропавловск» не смог угнаться за своим противником, зато теперь рядом с ним выросла громадина «Марлборо».

Третий английский 120-пушечник неотвратимо надвигался на русского, как божье наказание на закоренелого грешника. Артиллерия была готова к стрельбе, а абордажные команды из морской пехоты ждали команды к высадке. Казалось еще немного, и странную пирамиду неуклюжего русского броненосца захлестнет волна солдат в красных мундирах. И тогда никакое мужество не избавит обнаглевшего противника от плена.

Собственно, так наверняка бы и случилось, если бы не очередное коварное изобретение русских варваров. Никто не заметил, как из внезапно открывшегося люка высунулся шест, на конце которого крепилась «Динамитная мина образца 1854 года». К сожалению, шарнир, предназначенный для опускания оной под воду, не сработал, но управлявшие «адской машиной» моряки не растерялись и сунули свой гостинец прямо в порт вражеского корабля, после чего тут же замкнули цепь.

Раздавшийся после этого взрыв разворотил «Мальборо» борт. Сотрясение корпуса было так велико, что почти полтора десятка приготовившихся к высадке на неприятельский корабль англичан рухнули вниз, насмерть разбившись об защищенные железными плитами борта. Еще столько же попадало с мачт, убившись уже о собственную палубу или утонув в море. Остальные оказались в такой панике, что и думать забыли об абордаже.

Несмотря на то, что изуродованный линкор продолжал держаться на плаву и вроде бы не собирался тонуть, случившееся со всей очевидностью показало остальным британцам, что идея с захватом русского корабля оказалась не самой удачной.

Тем временем раздосадованный неудачей своего изобретения Клокачев добрался до минеров и обнаружил, что большая часть из них контужена близким разрывом. Но если не считать этого прискорбного обстоятельства, сам «Петропавловск» не пострадал и был готов продолжать бой.

— Ладно, так тоже можно, — вздохнул неудавшийся изобретатель и приказал двигаться дальше.

Пробившийся в центр вражеской эскадры «Петропавловск» вел себя, как слон в посудной лавке. По его броне то и дело молотили неприятельские ядра и бомбы. Ответные залпы следовали одни за другим, нанося противнику тяжкие повреждения. В принципе, теперь Клокачев был готов и для тарана, но англичане держались настороже, не подпуская к себе оказавшегося столь опасным противника. А между тем, сделанная из рельсов броня постепенно сдавала. Несколько плит уже успели лопнуть, и следующее же попадание могло привести к пробитию.

Как ни странно, но спасли «Петропавловск» корабли Мофета. Набросившиеся на транспорты винтовые линкоры и фрегаты его отряда мгновенно переключили внимание британцев на нового противника, который к тому же был им по силам. Что же касается обнаглевшего русского берсерка, то пусть им занимаются броненосные батареи. Благо, те уже начали возвращаться.

[1] В морском сражении при Моонзунде британцы лишились 7 линкоров и 3 фрегатов. Но боевой потенциал Роял Неви позволил даже такие потери возместить оперативно. И к августу Балтик Флит под командованием Кокрейна располагал снова 15 линейными кораблями, включая три 1-ранговых 120-пушечных. Роял Соверен, Роял Альберт и Марлборо. Отдельно заметим, что и этим резервы британского флота не исчерпывались.

Глава 23

Сказать, что победа над «Метеором» воодушевила защитников Свеаборга, значит не сказать ничего. Над всеми уцелевшими батареями и бастионами, большими и малыми кораблями гремело громогласное ура. Солдаты и матросы кидали вверх шапки и обнимались, и даже обычно сдержанные господа-офицеры прыгали от радости как восторженные кадеты.

— Эко мы их! — не выдержав нахлынувших на него эмоций, крикнул Поклонский. — Теперь и погибнуть не так обидно будет…

«А ведь он прав, — мелькнуло в голове у Бутакова. — Ни черта еще не кончено…»

Несмотря на то, что вражеская батарея торчит из воды как естественное препятствие, проход достаточно широк и сейчас сквозь него двинутся остальные, после чего Свеаборгу не устоять. Проклятые бронированные чудовища разнесут здесь все. Разве что получится еще раз…

— Василий Константинович, — обратился он к командиру броненосца. — Распорядитесь осмотреть место крепления нашего тарана.

Осмотр не отнял много времени, и уже через несколько минут озабоченный Поклонский доложил.

— Худо дело, крепление совсем ослабло, вследствие чего наш бивень вполне может отвалиться и без внешнего воздействия. Но это еще полбеды, главное, что вода сквозь повреждения протекает в трюм. Я велел задействовать ручные помпы, но сами понимаете, это не выход…

— Иными словами, до вечера мы не продержимся?

— Отчего же. Если не придется никого бить со всего маха форштевнем, вполне может статься, что и не потонем.

— Что предлагаете?

— Войти в пролив и приткнуть «Бомарзунд» к отмели, превратив его в неподвижную батарею. Проход между ним и затонувшим «Метеором», конечно, останется и довольно широкий, но идти по нему под огнем будет крайне неприятно-с!

— Вздор! Английские батареи хорошо бронированы и выдержат обстрел.

— Из обычных пушек, несомненно. А вот из нарезных «Баумгартов» можно и попробовать. Надо только не торопиться и бить наверняка. И кстати, времени на раздумья у нас нет, господа-англичане скоро очухаются и тогда…

— Черт. Похоже, что вы правы. Полный вперед!

Между тем британские батареи не только не торопились идти на внутренний рейд Свеаборга, но даже прекратили обстрел берега. А когда «Бомарзунд» двинулся навстречу, их капитаны предпочли дать задний ход.

— Глазам своим не верю! — воскликнул Поклонский, наблюдая, как пятятся броненосцы противника. — Неужто они нас так испугались?

— Сдается мне, — покачал головой Бутаков, — господ-союзников заботят сейчас совсем иные проблемы.

— Вы думаете? — удивленно посмотрел на него капитан первого ранга, в глазах которого начало разгораться понимание. — Но, черт возьми, как?

— Не знаю, — честно признался командующий бригадой. — Но у его высочества дар появляться, когда его совсем не ждут.

— Невероятно! Погодите, если сейчас их батареи здесь, то остальная эскадра…

— Беззащитна! — закончил за него Бутаков. — Распорядитесь дать полный ход, а то ведь уйдут!

— Что это вы задумали?

— Не думаете же вы, любезнейший Василий Константинович, что я отпущу наших гостей без прощального салюта? Это было бы, по меньшей мере, невежливо!

— Помилуйте, не вы ли только что сомневались в благонадежности нашего корабля?

— А вы заверили меня, что до вечера не потонем!

Британские броненосные батареи, как впрочем, и их французские прототипы никогда не отличались ни скоростью, ни маневренностью. А уж идти задним ходом на них было и вовсе мучением. В принципе, все это касалось и «Бомарзунда», но сейчас русский броненосец шел вперед, понемногу нагоняя своих противников, пока те продолжали пятиться, неуклюже тыкаясь в разные стороны, пока вокруг одного из них не поднялась целая цепь водяных всплесков.

— Это еще что? — изумился Поклонский.

— Не что, а кто! — ухмыльнулся командующий.

— Простите, не понял…

— Рискну предположить, что это дело рук поручика Борескова. Он обещал сделать заграждение из шестовых мин и, кажется, преуспел.

Бутаков не ошибся. Старший минер бригады дождался-таки своего звездного часа. Вражеские броненосные батареи битый час маневрировали по проливу, умудряясь держаться в стороне от заботливо устроенной им минной банки. Уставший после бессонной ночи, голодный и злой офицер был готов от досады вырвать по волоску всю свою роскошную бороду, но английские капитаны как будто издевались над ним. И лишь теперь, когда им вздумалось отступать, один из них почти приблизился…

Другого момента может и не представиться, — понял Боресков и резким движением замкнул цепь. Спустя несколько секунд вокруг неприятельского корабля стали подниматься столбы взбаламученной воды, после чего поручик обессиленно откинулся на земляную стенку своего окопа. Теперь все зависело лишь от удачи или от божьей воли…

Увы, то ли от течения, то ли еще почему, но наскоро устроенные крепления для мин успели расшататься, отчего те оказались немного не там, где это планировал наш бравый поручик. Поэтому ни одного сколько-нибудь тяжелого повреждения «Трасти» не получил, но… вздыбившаяся вокруг броненосной батареи вода вызвала на британском корабле настоящую панику. Между тем, «Бомарзунд» был уже совсем рядом…

Пока падающие от напряжения кочегары «Севастополя» поднимали в его котлах пар, бой окончательно превратился в свалку. На оказавшемся слишком тесном для такого количества судов пространстве метались английские, французские и русские корабли, беспрерывно паля друг по другу изо всех орудий. Вскоре выяснилось, что я совершенно напрасно говорил своим подчиненным о ненужности трофеев. Стоило господам офицерам увидеть перед собой беззащитные транспорты, полные всевозможного добра, как всеми их помыслами тут же овладело одно простое слово — «призы».

Небогатые по большей части офицеры флота разом забыли обо всем и принялись собирать вожделенные трофеи. Линейные корабли, фрегаты, корветы и даже канонерские лодки гонялись за обезумевшими купцами, чтобы высадить на их палубы абордажников и захватить их. Да что там, даже державшиеся до поры на почтительном расстоянии колесные пароходо-фрегаты и буксиры разом отбросили осторожность и приняли участие во всеобщей вакханалии.

Подчиненные Кокрейна, разумеется, не смогли снести подобной наглости и бросились на помощь своим транспортам. Однако почувствовавшие вкус добычи русские нипочем не желали прощаться с только что обретенным богатством и жестко встречали британцев. То тут, то там вспыхивали ожесточенные перестрелки, когда русский корабль вставал на пути у английского, охаживая его залпами изо всех орудий. А посреди всего этого буйства, более всего напоминавшего пожар в борделе во время наводнения, носились, как угорелые, наши броненосцы, старясь если не таранить, то хотя бы обстрелять вездесущего противника.

— Ну что там? — нетерпеливо крикнул вниз Лисянский.

— Готово, ваше высокоблагородие, — доложил запыхавшийся мастеровой из числа вольнонаемных. — Так что магистраль к пушке перекрыли, давление подняли, чичас дадим ход!

В этот момент машина и впрямь понемногу запыхтела, начав проворачивать винт, и наш броненосец наконец-таки стал двигаться. После чего на крышу каземата вышел принявший на себя обязанности старшего механика Шмидт.

— Фух, — шумно вздохнул он, вытирая со лба пот. — Думал, с ума сойду от духоты.

— Осторожнее, майн либер, — крикнул я ему сквозь щель в рубке. — Тут стреляют!

— Плевать, — равнодушно отозвался инженер. — Пусть убьют, но только на свежем воздухе.

— Я так понимаю, вентиляция не слишком эффективна?

— Увы. Но у меня есть пара мыслей по этому поводу. И я непременно все исправлю, если, конечно, переживу этот день. Кстати, ваше императорское высочество, мы разве до сих пор не победили?

— Скажем так, бой еще продолжается! И пока он идет, можете называть меня господин генерал-адмирал. Для краткости.

— Благодарю за честь…

— Все, ступайте вниз, здесь сейчас будет жарко!

Вернувший способность двигаться броненосец, постепенно ускоряя ход, ринулся в гущу событий. Но не в общую свалку, где участников хватало и без нас, а как можно ближе к проходу между островами, где уже показались медленно двигающиеся задним ходом «Глаттон» и «Тандер». Немного отставая от них, пятился «Трасти», на который буквально наседал «Бомарзунд».

— Вы только полюбуйтесь, — восхищенно воскликнул Лисянский. — Бутаков в одиночку выгнал их всех…

— Не завидуй, Платоша, — ухмыльнулся я. — Сейчас мы окажемся в точно такой же ситуации. Кстати, а где четвертый?

— Что, простите?

— Я говорю, что у союзников оставались еще четыре броненосца. Троих мы видим, где еще один?

— Рискну предположить, что с ним уже покончено! Поэтому нам надо поторапливаться, иначе вся слава достанется свеаборжцам!

Надо сказать, я совершенно не разделял оптимизма Лисянского. Судьба «Метеора» в тот момент была нам еще не известна. Но даже если предположить, что тот погиб или вышел из строя, все равно перед «Севастополем» были, по меньшей мере, два противника, бронированных куда лучше нашего. А динамитная пушка, на которую мы делали ставку, вышла из строя. Так что надеяться в предстоящей схватке можно было только на таран и два нарезных орудия.

— «Петропавловск»! — неожиданно крикнул Платон, показывая рукой на буквально вывалившийся из общей свалки броненосец, явно спешивший к нам на помощь.

— Тогда пляшем дальше! — облегченно вздохнул я.

С вами случалось добиться чего-нибудь значимого, но совершенно не так, как это планировалось? Когда ты вроде бы и молодец, но… Примерно так чувствовал себя командир «Петропавловска», недавно произведенный в капитаны второго ранга Федор Клокачев. С одной стороны, он вроде бы добился немалого успеха: нанес повреждения сразу двум вражеским 120-пушечникам, а третий — «Марлборо» — приголубил так, что тот оказался практически небоеспособным, а возможно, уже и затонул. Ведь в пылу схватки у русских моряков не было времени и возможности наблюдать за его судьбой.

Беда была лишь в том, что все это он планировал сделать с помощью изобретенной им машины, которая… ну не то чтобы совсем подвела, но сработала все-таки не так, как планировалось! Именно это обстоятельство вызывало у молодого офицера разлитие желчи и острое разочарование. Поэтому он при первой же возможности покинул пост управления и бросился разбираться с капризным механизмом поворотной шестовой мины. Ситуация осложнялась тем, что большая часть минеров во главе с командовавшими ими мичманом Чагиным получила контузии при взрыве и ничем не могла помочь своему командиру.

— Да чтоб тебя! — в отчаянии выругался офицер, придя к пониманию, что не сможет ничего исправить.

— Дозвольте обратиться, ваше высокоблагородие? — подал голос вылезший из трюма вольнонаемный механик.

— Обратись, коль приспичило, — не слишком любезно, но все же без грубости ответил ему Клокачев.

— У вас, извольте видеть, тут шпиндель разболтался, потому как стоит неправильно. В правду сказать, руки бы поотрывать тому, кто его эдак сюда вставил!

— Что?

— Я говорю, у того, кто это шпиндель ставил, руки не из плеч растут, а совсем из другого места…

— Погоди, любезный. Ты что же, в минных механизмах разбираешься?

— Нет! То есть, да!

— Так нет или да?

— Про мины я, ваше высокоблагородие, не во гнев будь сказано, ничего не знаю, а вот в механизмах, того!

— Чего, того?

— Мал-мал разбираюсь, говорю, этого самого.

— Починить сможешь?

— Да чего его тут чинить, господин офицер, я ж вам толкую, что шпиндель надобно по-людски поставить, и тогда оно само крутиться будет.

— А мину подвести правильно сможешь?

— Господь с вами, нешто я убивец какой?

— Я смогу, ваше высокоблагородие! — выступил вперед коренастый моряк с чумазым лицом.

— Кто таков?

— Матрос второй статьи Волков.

— Откуда знаешь про мины?

— Видал, как минеры работают. Любопытствовал. Их благородие господин мичман не ругались, а наоборот, хвалили. Молодец, грят, Волков, если что случится, заменишь кого-нито!

— Он справится, — тихо сказал подошедший к ним Чагин, голову которого вместо фуражки украшала белоснежная пока еще повязка.

— Коля, ты цел? — обрадовался Клокачев.

— Да что мне сделается, — попытался улыбнуться юноша, но тут же сморщился от боли. — Голова только болит.

— Славно. Вот что, орлы, — повернулся к добровольным помощникам командир. — Поступаете в распоряжение его благородия. Слушать его как меня!

— Есть!

После этого повеселевший Клокачев поспешил вернуться на свое место и уже совсем по-другому вгляделся в окружающую его картину. Вокруг по-прежнему творился бардак. Сражение давно разбилось на отдельные схватки между кораблями. На стороне союзников и в особенности англичан была их многочисленность. На стороне русских охвативший их кураж, ну и конечно, броненосцы. Причем не только неразлучная парочка из «Первенца» и «Не тронь меня», но и «константиновки».

Защищенные брустверами канонерки вели себя как стая пираний в воде, бросающихся на всех, до кого могли дотянуться. Стоило кому-то из британцев сцепиться в артиллерийской дуэли с русским линейным кораблем или фрегатом, как с кормы к нему тут же пристраивались несколько канонерских лодок и начинали обстреливать из своих мощных 60-фунтовок и митральез.

Не отставали от них и колесные фрегаты, успевшие захватить к этому времени ни один десяток призов. И решительно атакующих корабли союзников всякий раз, когда те пытались им помешать. Причем, со стороны можно было подумать, что они собираются таранить или ударить миной… отчего англичане с французами регулярно оказывались в некотором изумлении.

Однако, если в дело вступят неприятельские броненосцы, ситуация могла бы тут же перемениться. И Клокачев решительно двинулся на их поиски. Благо, местоположение оных не составляло ни малейшего секрета.

В результате заключительная часть Свеаборгского сражения свелась к трем отдельным схваткам. В первой паре сошлись все еще пятившийся «Трасти», которого все-таки нагнал «Бомарзунд». Понимая, что попытка таранить может кончиться плохо, Поклонский с Бутаковым подвели броненосец практически на пистолетный выстрел и обрушили на врага всю мощь своей артиллерии.

Главная надежда была, конечно, на нарезные орудия, но важную роль сыграли, как ни странно, снятые с английских трофеев 68-фунтовки. Разболтавшиеся от непрерывно молотивших по броне ядер деревянные крепления не выдержали, после чего отдельные плиты стали отваливаться от бортов как размокшая штукатурка. После этого русские снаряды стали пробивать борта, поражая вражеских моряков щепой.

Не остались в долгу и британцы. Выпущенные ими бомбы неоднократно раскалывали импровизированную броню «Бомарзунда», нанося ему ничуть не менее тяжелые повреждения. В конце концов, артиллерия обоих противоборствующих кораблей практически замолчала, а ход упал. После чего беспомощным положением «Трасти» воспользовался командир «Балагура» лейтенант Тыртов.

Видя, что тот практически перестал оказывать сопротивление, он немедленно подошел к обессилевшему противнику и высадил на исковерканную палубу броненосной батареи абордажную партию. Это для понесшего большие потери английского экипажа было уже чересчур, а потому сопротивления почти не последовало. И хотя это был далеко не первый корабль, поменявший флаг во время этой войны, Тыртов стал единственным, кому удалось захватить броненосец.

Произошедшая одновременно с этим схватка «Петропавловска» с «Глаттоном» вышла более скоротечной, но ничуть не менее драматичной. Сразу же наметивший себе жертву Клокачев направил свой броненосец на врага, молясь только об одном, чтобы проклятый механизм все-таки сработал, принеся изобретателю не только победу, но и моральное удовлетворение.

Английский капитан, разумеется, ничего не знал о новом «чудо-оружии», и потому опасался только тарана. Выдержав несколько попаданий из носовой пушки русского корабля, он сумел вовремя увернуться от вражеского форштевня. Однако на сей раз мудреное устройство на носу «Петропавловска» сработало как положено, и заведенная под днище британской броненосной батареи мина проделала в ней изрядную дыру, после чего «Глаттон» немедленно затонул, с большей частью своего экипажа.

Третья схватка, как вы по всей вероятности и сами понимаете, произошла между моим «Севастополем» и «Тандером». Мин у меня не было, динамитная пушка вышла из строя, а артиллерийская дуэль казалась мне делом заведомо безнадежным. В конце концов, у противника лучшая на сегодняшний день броня из кованого железа, а у нас всего лишь расплющенные рельсы. Поэтому мы с Лисянским не стали попусту тратить время и сразу же попытались таранить противника.

А вот капитан «Тандера» оплошал и начал маневр уклонения слишком поздно. Многие исследователи впоследствии высказывали самые разные предположения: от внезапной поломки рулевого механизма до вышедшей из строя машины. Так это или нет, сказать уже невозможно, ибо из экипажа английского броненосца осталось всего лишь несколько матросов.

Таран «Севастополя» встретился с бортом «Тандера» под довольно острым углом, но не скользнул по нему, а проделал в нем длинную узкую пробоину, в которую немедленно хлынула вода, и обреченный корабль камнем пошел ко дну.

Увидев печальную судьбу своих броненосцев, Кокрейн понял, что сражение окончательно проиграно и поспешил вывести остатки эскадры из боя. Отягощенные добычей корабли и фрегаты Мофета не решились начать преследование, а «Первенец» и «Не тронь меня» были для этого слишком тихоходны. Да и сил для нового рывка, если честно, не оставалось.

— Что ж, господа, на этом все, — устало сказал я, провожая взглядом уходящего противника. — По крайней мере на сегодня!

Глава 24

Кричащие заголовки утренних новостей, опубликованные на первых полосах всех английских газет, стали настоящим шоком для подданных королевы Виктории. Быть может, впервые за эту тяжелую войну всех британцев, от августейших обитателей Букингемского и Вестминстерского дворцов до самой последней портовой ночлежки где-нибудь в рабочих кварталах Манчестера, охватило стойкое предчувствие поражения.

До сих пор все неудачи в борьбе с Северным колоссом старались объяснить случайностью. В провальной Балтийской кампании прошлого года обвинили Нейпира. Разгром на Черном море списали на гнев стихии, против которой человечек все еще бессилен. Тяжелое поражение под Моонзундом объясняли коварством Черного принца, устроившего Королевскому флоту ловушку, а также пассивностью союзников, не слишком торопившихся с приходом на театр боевых действий.

Но летом вся британская, а вслед за ней европейская пресса, захлебываясь от восторга, живописала подготовку самой сильной эскадры со времен Трафальгара. Могучие паровые линкоры, неуязвимые броненосные батареи и многочисленные легкие силы должны были поставить точку в этом затянувшемся конфликте и окончательно сокрушить слишком много возомнивших о себе варваров.

Поначалу приходившие в Лондон вести вызывали чувство законной гордости. Многочисленные репортеры слали одну телеграмму за другой, в которых подробнейшим образом описывали каждый шаг союзной эскадры. Газетные заголовки так и пестрили сообщениями об успехах: Победоносный королевский флот овладел морем! Черный принц не решился принять вызов победоносного лорда Кокрейна! Русские корабли прячутся за минными полями, под прикрытием береговых батарей, не рискуя выходить в море! Бомбардировка Свеаборга привела к молчанию русской артиллерии!

Казалось, еще один шаг и русская твердыня падет, после чего столица порабощенной восточными варварами Финляндии с восторгом встретит своих освободителей, после чего «тюрьма народов» окончательно развалится на радость всему передовому человечеству. Именно этого ждали разгоряченные приятными известиями жители Туманного Альбиона.

И вот пожалуйста, броненосные батареи оказались вовсе не такими уж неуязвимыми, могучий союзный флот разгромлен, а все, что удалось непобедимому доселе Кокрейну — это спасти жалкие остатки эскадры, лишившейся своей красы и гордости — всех трехпалубных стодвадцатипушечников, уведя уцелевшие в очередном русском погроме корабли в Данию. Правительство которой тут же выступило с меморандумом против нарушения собственного нейтралитета.

Принять подобную реальность жителям Соединенного Королевства оказалось совсем не просто. Британцы середины XIX века твердо верили в великую силу Прогресса (да-да, именно так, с большой буквы), а также что именно их страна является безусловным лидером мировой цивилизации. Причем не только в материальном, но и в духовном смысле. Иначе почему всемогущий Господь позволил стать мировой фабрикой именно их благословенной державе?

А тут внезапно оказалось, что в далекой северной России, жители коей по своему развитию совсем недалеко ушли от африканских негров или американских туземцев и лишь по недоразумению считались белыми, тоже строят броненосцы, пароходы и нарезные пушки, с помощью которых громят цивилизованных европейцев на всех фронтах. Было от чего впасть в ступор.

Что с этим делать и как жить в этом новом мире дальше пока не понимал никто. Первым, кто высказал сколько-нибудь здравую идею, как ни странно, оказался муж королевы Виктории — принц Саксен-Кобург-Готский Альберт, приходившийся ей, к слову, двоюродным кузеном. Ознакомившись с утренней прессой, его высочество ненадолго погрузился в размышления, после чего решительно двинулся в покои своей августейшей супруги, которую застал в совершенно расстроенном виде.

— Что нам делать, Альберт? — подняла на него заплаканные глаза королева.

— Спасать то, что еще возможно, — бесстрастно ответил ей муж.

— Но как?

— Во-первых, следует отправить в отставку весь кабинет лорда Пальмерстона. Во-вторых, немедленно уведомить правительство императора Александра, что Великобритания желает мира.

— Желает или вынуждена просить? — неожиданно зло посмотрела на него Виктория.

— В данном случае нет никакой разницы, — пожал он плечами. — Продолжение этой войны нам невыгодно, а следовательно ее нужно прекратить.

— После стольких поражений?

— Это не последняя наша война. К следующей мы подготовимся лучше.

— А сейчас нам придется испить позорную чашу…

— Совершенно необязательно, дорогая. Русские хорошие воины, этого у них не отнять, но вот как дипломаты совсем не блистают. Уверен, за столом переговоров мы сможем выступить гораздо лучше, чем на поле брани, и нивелировать таким образом негативные последствия.

— Ну хорошо, — голос королевы немного повеселел. — Но что на это скажут в Париже?

— Зная Наполеона, можно с уверенностью предположить, что он уже ищет способ примириться с русскими.

— Что⁈ — возмутилась Виктория. — Этот пройдоха хочет предать нас?

— Именно поэтому мы должны его опередить, — еле заметно улыбнулся Альберт.

Будучи всего лишь мужем (титул принца-консорта любящая жена продавит для него только в 1857), он, согласно английским законам, в отличие от своей жены, не имел никакой реальной власти. Но зато имелось влияние на супругу, что в некоторых случаях было ничуть не хуже.

Нельзя не отметить, что, говоря об императоре французов, царственные супруги нисколько не ошибались. Получив печальные известия с берегов Балтики, Наполеон III мгновенно осознал все последствия и, как это не раз случалось в его судьбе, тут же переменил политические взгляды.

— Видит Бог, я всегда прекрасно относился к России и в особенности к ее молодому императору! — заявил он ошарашенным придворным. — Война между нашими державами трагическое недоразумение, которое следует немедленно исправить. Где, черт побери, Морни?

— Я здесь, ваше величество.

— Прекрасно! Я помню, граф, вы приватно встречались с принцем Константином. Почему вы не доложили мне о результатах встречи?

В глазах никак не ожидавшего столь несправедливого упрека Морни на мгновение мелькнуло возмущение, сменившееся, впрочем, тут же глубочайшим вниманием. Его величество в данный момент вовсе не нуждался в его ответе, а значит лучше было просто промолчать.

— Второй из сыновей императора Николая, насколько мне известно, производит впечатление разумного человека. И уж, конечно, никто не может поставить под сомнение его благородство. С таким человеком лучше дружить, не правда ли, Шарль?

— Мы теперь будем дружить с русскими?

— Конечно! В конце концов, это не русские отравили моего великого дядю. И я не вижу ровным счетом никакого повода враждовать с этим великим народом.

— А как же спор о святых местах? — продолжал напоказ упорствовать Морни, уже откровенно подбрасывая реплики своему императору и по совместительству ближайшему родственнику.

— Пустое! Два христианских государя всегда смогут договориться между собой.

— А польский вопрос?

— Я вроде бы позвал брата, а не кузена? [1] — нахмурился Наполеон III. — Мне нет дела до подобных пустяков!

— В таком случае, мы вполне сможем договориться с русскими. Какие условия ваше величество сочтет приемлемыми?

— Дайте подумать, — на секунду задумался император, после чего принялся фонтанировать идеями. — Что, если мы предложим Александру сделку? Если они так сильны сейчас, почему бы и нет? Черт возьми! Проливы мы ему, конечно, не отдадим, но в остальном, какие мелочи… Но такой союзник будет выгоден Франции!

Совсем иные настроения царили в Российской империи и в особенности в ее северной столице. Эйфория, охватившая жителей этого славного города, оказалась так велика, что все они почувствовали небывалое прежде единение. Аристократы и купцы, чиновники, школяры, студенты и представители простонародья радовались общей победе и благословляли детей почившего в бозе императора Николая, отстоявших страну от «нового нашествия двунадесяти языков».

Почувствовавшие настроения власти не пожалели денег и принялись устраивать массовые празднества и гуляния с танцами, фейерверками и дармовым угощением для бедняков. Люди на улицах пели, плясали, кричали и обнимались. Из трактиров и богатых домов выносили бочонки с пивом, водкой и вином, угощали всех, на площадях военные оркестры день напролет играли марши и вальсы. И от всего этого, как ни странно, в обществе все больше крепли чаяния перемен.

На всех участников обороны Свеаборга и одноименного морского сражения пролился настоящий золотой дождь из наград. Получивший орден Святого Андрея Первозванного Мофет сиял как новенький золотой империал. Комендант Свеаборга Сорокин был причислен к свите и украсил свою грудь орденом Белого орла.

Не обошли и других героев. Больше всего наград досталось командирам наших броненосцев и канонерок Свеаборгского отряда. Поклонского произвели в контр-адмиральский чин, отчего Василий Константинович вдруг передумал уходить в отставку и решил еще немного послужить, чтобы сполна воспользоваться правами и преимуществами своего нового положения.

Бутаков, Лихачев и Голенко с Лисянским получили золотые сабли [2] с надписью «За храбрость». А Клокачев сверх того еще и аренду в десять тысяч рублей годовых сроком на пять лет. Последнее, очевидно, за изобретение поворотного устройства для шестовых мин. Прочие же кресты, чины и иные награды перечислить нет никакой возможности, ибо их было слишком много.

Стоит ли удивляться, что моряки стали всеобщими любимцами? Господ офицеров охотно принимали во всех аристократических домах и салонах. Юные барышни желали выйти за них замуж, а молодые люди поступить в Морской корпус. И где бы ни появился офицер флота или даже простой матрос, непременно возникал вопрос, когда же великий князь Константин поведет их в бой, чтобы разом покончить с бесконечно гадящей англичанкой?

Иногда казалось, что во всей России остался лишь один человек, понимавший, что лимит везения исчерпан. Запас эффектных решений подошел к концу. Быстро придумать, а затем и внедрить нечто действительно стоящее, что позволит в очередной раз переиграть куда более сильного противника, я почти наверняка не смогу. И это при том, что в данный момент, как бы ни абсурдно это прозвучало, под моим командованием находился самый мощный флот в мире! Такой вот сложился парадокс.

Однако, если англичане с французами как следует возьмутся за дело, то уже к летней кампании следующего года они, пусть и потратив настоящие горы золота, наверняка смогут нас превзойти. Построят новые броненосцы, снабдят их таранами и шестовыми минами. Возможно, даже разгадают секрет динамита или, на худой конец, обойдутся порохом. Соберут примитивные пневматические бомбометы или придумают еще какой-нибудь не тривиальный ход.

Но это все потом. К лету 1856. А пока мы одни на поляне, и из этой ситуации надо извлечь максимум пользы. Нужно как можно скорее начинать мирные переговоры, тем более что, судя по донесениям из Европы, между союзниками в очередной раз пробежала черная кошка.

А чтобы дипломатам было сподручнее добиваться выгодных нам условий, Балтийскому флоту предстоит в очередной раз совершить небывалое. Ну, все когда-то случается в первый раз. А сейчас, как по мне, самое подходящее время.

[1] Шарль Огюст Жозеф Луи граф де Морни был единоутробным братом императора Наполеона III. Граф Валевский — незаконнорожденным сыном Наполеона I и, соответственно, двоюродным братом.

[2] Высочайшим приказом 23 марта 1855 в Русском Императорском Флоте для адмиралов и офицеров вместо шпаги пехотного образца, крепившейся к плечевой портупее или бандольеру, была принята морская сабля образца 1855 года со слегка изогнутым клинком и тремя дужками на эфесе. К ней вводилась и новая портупея — поясная из черной лакированной кожи, которая застегивалась спереди на овальную бронзовую бляху.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Константин. Аландская Звезда

Content

Константин. Аландская Звезда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene