Сергей Сдобнов

Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

© Сергей Сдобнов, текст, 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Вступление

Публичная программа кинотеатра Пионер Pioner Talks – это дискуссии с важными писателями, режиссерами, просветителями и художниками, специальные показы и другие мероприятия, посвященные тому, как меняется культура и общество, в котором мы живем. Мы говорили об этом с Алексеем Венедиктовым, Линор Горалик, Павлом Пепперштейном, Алексеем Сальниковым, Андреем Мовчаном, Андрей Макаревичем, Ольгой Седаковой и другими людьми, которые создают для нас книги, музыку, фильмы и ощущение, что культура может изменить человека. В российском обществе сегодня не хватает свободы – прежде всего, возможности открыто и публично говорить о том, что тревожит нас прямо сейчас. Главная тема Pioner Talks – изменения культурной политики, которые мы обсуждаем вместе с экспертами и зрителями. Мы считаем важной доступность знаний и мнений, поэтому все наши дискуссии можно посмотреть, прочитать или послушать в сети на самых разных платформах.

Встречи Pioner Talks начинались в книжном магазине кинотеатра Пионер Pioner Bookstore. Писатели, критики и художники рассказывали о кино, книгах и новых идеях. Наум Клейман – об Эйзенштейне, Александр Миндадзе – о своих фильмах, Виктор Голышев – о том, что важно учитывать при переводе. Весной 2018 года мы запустили постоянную литературную программу и начали обсуждать не только новые романы Водолазкина или Иванова, но и важные культурные проекты: вместе со «Страдающим Средневековьем» разбирались, как рассказывать об истории Средневековья с помощью мемов, а с пабликом «Она развалилась» говорили о том, как мы помним девяностые. 2019 год мы встретили с полной уверенностью, что хотим превратить разговор о книгах и кино в масштабную дискуссию о том, как сегодня на нас влияет культура. Нам было важно, чтобы на наших мероприятиях слушатели и зрители могли присоединиться к дискуссии, задать вопрос или посмотреть запись, даже если не успели дойти к нам. Все встречи уже не литературной, а публичной программы мы стали записывать на видео, стали партнерами просветительской программы VK, а трансляции и записи Pioner Talks теперь доступны сотням тысяч людей. С каждой проведенной встречей мы все больше понимали, что гостям хочется не просто слушать, как два интересных человека обсуждают книги, кино и то, что происходит в стране, а принимать в этом разговоре участие. Поэтому вопросы зрителей и ответы наших гостей вошли в эту книгу.

Идея собрать проведенные интервью в книгу появилась летом 2019 года, когда на четырнадцать публичных разговоров в Летнем Пионере в Музеоне пришло более трех тысяч человек, а некоторые зрители занимали места за час. Многие спрашивали Андрея Макаревича или других спикеров уже после встречи о том, что не решались сказать при всех, и встречи затягивались до самой ночи. Как-то раз в метро ко мне подошел незнакомый парень и сказал, что приехал на наше мероприятие из другого города и приедет еще. Однажды кто-то из гостей тайно снял нашу беседу с Алексеем Венедиктовым и решил продать запись через VK. С тех пор перед началом каждого разговора мы предупреждаем: не покупайте наши видео, мы все опубликуем бесплатно. После такого внимания к нашей программе мы точно решили издать книгу.

Оказалось, что за 2019 год мы провели около пятидесяти интервью, встреч и специальных показов на разных площадках Москвы: в кинотеатре Пионер, ресторане Дом культур, Музее Москвы и в Летнем Пионере в Музеоне. В книгу вошли почти все наши публичные интервью. Выяснилось, что мы неосознанно приглашали три типа гостей: важных для нас писателей, художников, критиков, музыкантов и режиссеров, ученых и экспертов и, наконец, журналистов-просветителей. Всех наших гостей объединяет только одно: они чувствуют, как меняется мир вокруг нас и готовы поговорить о том, в каком обществе мы будем жить завтра.

Сергей Сдобнов

КУРАТОР ПУБЛИЧНОЙ ПРОГРАММЫ КИНОТЕАТРА ПИОНЕР, ВЕДУЩИЙ PIONER TALKS

Андрей Звягинцев. О службе в армии, похвале Вернера Херцога и о том, как инаугурация Путина помешала встрече с Робертом де Ниро

Российский сценарист и кинорежиссер, автор картин «Возвращение» («Золотой лев святого Марка» и приз за лучший дебютный фильм Венецианского кинофестиваля), «Изгнание» (приз Каннского фестиваля за лучшую мужскую роль), «Елена» (приз жюри в конкурсной программе «Особый взгляд» Каннского кинофестиваля), «Левиафан» («Золотой глобус» за лучший фильм на иностранном языке) и «Нелюбовь» (приз жюри Каннского фестиваля)

О начале творческого пути.

Я был совсем юн, когда поступил в Новосибирское театральное училище на актерский факультет, в мастерскую Льва Белова – мне едва исполнилось шестнадцать. Рос я в неполной семье, и потому, когда стал студентом, мама иногда, в шутку, называла мастера моим отцом. И правда, он для меня больше чем учитель. Это были мои первые уроки – не только профессиональные, но и человеческие, нравственные. Я стал играть на сцене театра уже с начала второго курса, и ко дню получения диплома в моем репертуаре было 3 или 4 главные роли. Так что в профессиональную труппу я вступил с солидным «послужным списком».

Однако через два месяца после получения диплома я оказался в армии. Можно сказать, «поработать на равных» с актерами труппы я успел целых три года – практически весь период обучения актерскому мастерству. Я «врос» в состав труппы, и потому передо мной никогда не стоял вопрос распределения. Теперь могу признаться: в армию я ушел намеренно, потому что понимал – покинуть театр уже не смогу, не хватит духу уйти от Белова. Надо сказать, что к тому моменту я уже «замыслил побег». Где-то в конце третьего курса я увидел фильм с Аль Пачино и с ужасом осознал, что зря потратил годы на учебу. Шучу, конечно. Но что-то похожее я испытал, когда смотрел на экран: передо мной совершенный артист, а я не знаю, как он это делает. Я решил, что нужно продолжать обучение ремеслу, но уже где-то в другом месте. Выбор был невелик – Москва или Ленинград. Я понимал: чтобы мне позже уехать в столицу, нужно уже сейчас оторваться от труппы. Так я и сделал – у меня была возможность «откосить» от армии, но я этой возможностью не воспользовался. С той поры, когда я впервые увидел в кино Аль Пачино, он стал для меня кумиром на долгие годы. Значительно позже, правда, его «вышиб из седла» Роберт (Боб) Де Ниро, они у меня долгое время «соперничали». И сегодня могу сказать, что среди актеров они оба – важные для меня величины.

Об армии.

Армейскую службу я проходил в ансамбле. Многие из тех, с кем я служил, были выпускниками новосибирской консерватории. В подразделении было человек тридцать и все – музыканты. Ясное дело, должен быть кто-то, кто выйдет на сцену и объявит: «А сейчас перед вами выступит…» и так далее. Я и был этим «кто-то». Единственным в своем роде, потому что конферансье в музыкальном подразделении мог быть только один. Точнее было бы сказать – второй ансамблю был ни к чему. Каждый новый конферансье еще за полгода до окончания своей срочной службы

Мне повезло со службой. Можно сказать, в моих обстоятельствах были даже привлекательные стороны. Одна из таких сторон совершенно волшебная – я служил в родном Новосибирске в трех трамвайных остановках от своего дома, и, если сосчитать дни, что я провел вне казармы или занимаясь своими личными делами, думаю, с полгода набежит. Кстати, «дедовщины» у нас не было. Мыли полы все, по очереди. Никаких «духов», «черпаков», никаких феодальных отношений. Высшее образование, да еще связанное с изящными искусствами, как ни крути, накладывает отпечаток на строй мыслей. Однако мне довелось наблюдать немало сцен из будней армейской жизни, так что я знаю, что это такое.

Другое замечательное свойство моей службы состояло в том, что два года жизни я провел в среде музыкантов, и во многом мои предпочтения и музыкальные вкусы сформированы были именно тогда. И совсем не программой наших официальных концертов, где рядом с советским песенным репертуаром звучали в большинстве своем популярные тогда эстрадные хиты. Все это было малоинтересно. А вот по ночам и в свободное от концертной деятельности время мои сослуживцы слушали совсем другую музыку. Много было джаза, и классического, и авангардного, много было хорошей музыки, той, что никак не услышать было на радио или по телевизору той поры. Это был самый излет совка – 1984–1986 годы.

Утром мы выходили из подразделения в город, строем шли в ДК «Октябрьской революции», где располагался наш репетиционный зал. Там мы переодевались в «гражданку» и гуляли по городу. Ясное дело, что и репетировали тоже, и что не все и не всегда уходили в самоволку. Случалось по-разному. Конечно, мы рисковали, могла нагрянуть проверка. Но, как известно, кто не рискует, тот зря живет. Невероятные вещи происходили тоже. Я, например, сам не мог поверить, что сработает, когда мы придумали такое. Долгое время начальником у нас был прапорщик Туев. Однажды на свой страх и риск мы сказали ему, что необходимо отпустить двоих в увольнение на несколько часов, чтобы сходить в музыкальный магазин «купить бекары». «Бекары закончились, бемоли, а нам репетировать нужно». И он вдруг «на голубом глазу» отпустил вот так в увольнение двоих-троих, потому что «ну, третьего тоже надо взять в подмогу, мы ж вдвоем не донесем!». Трудно было не прыснуть от смеха, нужно было выдержать эту игру, но это документальная история. Мы не злоупотребляли «бемолями и диезами», но пару раз такой номер мы исполнили. Уходили в увольнение, гуляли… Кому-то нужно было встретиться с кем-то в городе, у меня дом был неподалеку от нашей казармы, кто-то просто послоняться на гражданке решил. Так что армия была у меня, можно сказать, «факультативом». Я даже умудрялся играть на сцене. Два спектакля я играл в своем театре, и это было совершенно официально – театр оформил какую-то бумагу, и днем я выходил в увольнительную, шел в театр, переодевался там, мы репетировали, вечером отыгрывали, и после спектакля я возвращался «в армию».

О девяностых и работе дворником.

1990-й год, я заканчиваю ГИТИС, в театр не иду – продолжаю работать дворником, как до этого целый год уже отработал. Только благодаря этому занятию у меня было жилье в Москве – комната в роскошном особняке 1825 года постройки. В этой служебной жилплощади совсем рядышком с ГИТИСом мне досталась удивительной красоты просторная комната с тремя окнами. Целая анфилада комнат была отдана студентам и аспирантам философского факультета МГУ, я там был один артист.

Рано по утрам мы уходили каждый на свой участок и долбили лед, соскребая его на проезжую часть. Весной и летом, ясное дело, значительно легче, куча свободного времени. С приходом поздней осени, когда деревья освобождаются от листвы, опять наступают трудные времена. Но со снегопадом это все равно не идет ни в какое сравнение. Я отработал дворником три года. У меня было жилье, зарплата, я не бедствовал. И вообще пропустил тот период в истории страны, когда на прилавках ничего не было. Потому что ни в чем, собственно, не нуждался – только в книгах и в свободном времени. Это были три сладостных года самообразования, чтения и письма.

О съемках рекламы.

Ни единого шанса попасть на съемочную площадку в качестве режиссера рекламы у меня не было, поскольку образование у меня актерское: ни ВГИКа за плечами, ни работы на телевидении. Чистый случай, что я однажды сумел это сделать. Ну кто бы мне поверил, что я могу снять ролик?

В армии я сдружился с Игорем Рукавишниковым, который учился на операторском факультете ВГИКа у Вадима Юсова. Позже, когда я уже заканчивал ГИТИС, Игорь вовсю работал в рекламе и с музыкальным видео. Он был на этом «поле» вполне заметной фигурой тогда. Собственно, благодаря знакомству с ним я и «уцелел», нашел, как выбраться из тотальной нищеты.

В 1993 году случилось так, что на квартиру в особняке, где я жил на птичьих правах, положила глаз какая-то дама – не то бухгалтер, не то кадровик из ЖЭКа. Все дворники вскоре съехали, мне же деваться было некуда. Единственный путь – вернуться в Новосибирск, к маме «под крыло»… Вернуться побитым жизнью блудным сыном, потерявшим всякие перспективы. У меня нет денег, работы, жилья – ничего. В первую ночь, когда меня довольно грубо выставили за дверь, я ночевал в грузовике, – благо, было лето…

На следующий же день я нашел себе работу ночным сторожем в детском саду. Просто повезло – помогли друзья. Мне выделили крошечную, но уютную комнатку, где я и прожил несколько месяцев. Странное дело, но только тут я и осознал, что у меня ровным счетом ничего нет: ни дела в руках, ни перспективы – одни мечтания. Решил, что единственное, где я могу попробовать достаточно скоро преуспеть – это в рекламе, потому что на тот момент уже несколько лет как на работу ходил в Музей кино и пересмотрел очень много фильмов. Театром я уже совсем не хотел заниматься. А кино знал достаточно хорошо и полагал, что понимаю, как оно делается, какие задачи стоят перед режиссером, рассчитывал на то, что никого не подведу, сумею справиться – на съемочных площадках я бывал, видел, как все устроено, так что уж с тридцатисекундным роликом справлюсь.

И вот звоню я своему однокурснику Мише Галичу (он работал тогда диджеем в студии «Радио 7 на семи холмах») и говорю: «Миша, спасай! Помоги найти заказчика на видеорекламу. Уверен, я смогу это сделать!» Он говорит: «Попробую». В тот же день заглянул в отдел рекламы, спросил у девчонок: «Есть у нас такие клиенты, кому телевизионная реклама нужна?» Спросил наудачу. Барышня из отдела говорит: «Ой, кажется, были такие». Салон офисной мебели «На «Беговой». В ту же ночь Миша приехал ко мне в детский сад, и, поглощая недоеденную детьми манную кашу из огромной кастрюли, мы с ним сочинили пять или шесть сценариев. Просто с ходу – в охотку и себе в удовольствие. Смеялись всю ночь.

О первом съемочном дне.

У меня была своя печатная машинка, я много чего-то строчил тогда. Рекламный ролик длится 30 секунд, его сценарий укладывается на лист формата А4. После бессонной ночи, часов в 11 утра, вынув последнюю страницу из машинки, мы направились в салон. Нас пригласили в кабинет хозяйки магазина. «Чай, кофе?» – «Давайте чаю». – «А вы кто?» – «Я – режиссер, снимаю рекламу, это Михаил – мой друг и соратник. А вот наши идеи». Кладу странички ей на стол. Она читает, а мы с Мишей «в режиме онлайн» с трепетом смотрим на ее чтение.

Листает. Одну страничку откладывает в сторону, прочитывает следующую, потом вторую откладывает. Я понимаю, что сейчас она и третью отложит. Там было пять или шесть сценариев. В абсолютной тишине она дочитывает последнюю и тоже откладывает. Смотрит на нас. Мы – на нее. Она вдруг: «А вот эта история мне показалась интересной. Можете ее снять?» Я: «Конечно! Какая именно?» Она пролистывает их все, находит нужную. Сценарий был такой: скучающий менеджер мебельного салона сидит в пустующем зале, и тут какой-то господин выламывает стену и врывается в это помещение. Притом он еще и одет в доспехи римского воина. Ни словом не обмолвившись, сурово оглядев зал, этот римлянин начинает ломать мебель, просто крошит ее всю: стекло, пластик, дерево. Менеджер смотрит на это с ужасом. И вот, когда сломан очередной стул, камера наезжает на крупный план менеджера, а тот между тем произносит: «Александр Македонский, конечно, герой. Но зачем же мебель ломать?» И продолжает: «Впрочем, если хотите почувствовать себя Александром Македонским, приезжайте, покупайте и делайте с ней что хотите!»

Недели через три мы уже были на съемочной площадке. Я пригласил в это дело своего товарища Игоря Рукавишникова, оператора. Собственно говоря, тогда он меня и «спас», дал шанс выбраться из нищеты – помог собрать съемочную группу, познакомил с директором, который занимался финансами и администрированием. Помню первый съемочный день: подхожу к Игорю и так тихонько у него спрашиваю: «Игорек, а какие мне команды нужно произносить?» Он мне еще тише: «Сначала – «Мотор!», потом, когда звукорежиссер ответит: «Есть мотор!», говори: «Камера!» Я тебе махну: «Есть камера!», и тогда, когда все запустилось, ты говоришь: «Начали!» Я ответил: «Понял». И уже громко, для всей площадки: «Ну что, все готовы? Начали!»

В только нарождающейся тогда рекламе экономия была страшная. Одна только десятиминутная «банка» пленки. И за один день нужно умудриться снять до 16 планов, а это очень много. В рекламе было так заведено: один съемочный день – одна «банка». По крайней мере, так было тогда, сейчас в рекламе другой подход, да и бюджеты другие. Для меня сегодня 16 кадров в день – совершенно нереальная вещь. Это 16 перестановок света, камеры, нужно отрепетировать кадр, а еще и снять несколько дублей и тому подобное. Короче говоря, с этого ролика все и началось. Его разместили на ТВ, какой-то продюсер заметил, у кого-то поинтересовался, кто-то ему подсказал, и вот уже однажды у меня спрашивают: «Хочешь ли ты продолжить? Есть заказчик». Деньги за рекламу – единственное, что меня держало на плаву: после «Александра Македонского» я снял квартиру, а дальше уже мог существовать более или менее свободно.

Об издании книги сценариев.

Сценарии, которые до времени лежат на столе, не хочу издавать до выхода картины в прокат – стараюсь придерживаться этого принципа. Зачем зрителю читать сценарий неснятого пока фильма? Пусть он лучше придет в кинозал. Всегда считал, что нет необходимости в такой публикации. Когда Хичкок наткнулся на роман Роберта Блоха «Психо», он анонимно выкупил у автора права на экранизацию, притом всего за 9 тысяч долларов, а позже скупил все непроданные экземпляры этой книги, какие только сумел найти. И все это только для того, чтобы как можно меньше зрителей успели прочесть произведение.

А вот опубликовать сценарии уже снятых картин – почему нет? Тем более когда есть такой запрос у аудитории. Когда издательство предложило выпустить книгу с текстами сценариев, мне казалось, что это не составит никаких трудов – нужно будет просто «залить» электронные версии текстов в pdf-файл и передать право на публикацию издателю. Я полагал, у меня это не отнимет много времени. О, как я ошибался! На деле эта работа оказалась огромной, книга готовилась больше года. Мы с Олегом Негиным написали вступительные тексты еще в 2018-м, а выпущена книга была в 2020-м. Корректор присылала нам на почту какие-то вопросы по редактуре, уточнения стилистического характера. Мы так устали от интенсивности этих писем, что в какой-то момент отказались от идеи «чистить» тексты (иначе их все пришлось бы переписывать набело); мы решили публиковать их в авторской редакции, ровно такими, какими их держали в руках члены съемочной группы на площадке.

Анна Тарасова, выпускающий редактор издательства «Альпина Паблишер», предложила идею: на полях сценариев разместить еще и мои комментарии, которые относятся ко времени создания фильмов. И опять я предположил, что меня это особенно не отвлечет, хотя понимал, что вокруг пяти фильмов собрать все версии сценариев, отсканировать рукописные записи на полях – это огромный труд. Но в этом деле мне помог мой товарищ Семен Ляшенко, который однажды пришел ко мне домой, выложил из архива папки со сценариями на стол и сфотографировал все страницы, где были хоть какие-то пометки. Он сделал более 750 снимков. А дальше Семен самостоятельно с этими снимками работал, расшифровывал мои каракули.

Когда все было расшифровано и расставлено по полям книги, я взялся редактировать эту часть работы. Некоторые совсем незначимые комментарии я удалил, но их было немного. Ну и иногда корректировал их по месту, назначал другие индексы для ссылок, чем те, что предположил Семен. Такие случаи тоже встречались не так часто. В основном он все угадал. Помню один курьез: на полях в комментариях слово «беленькая». Смотрю, куда индекс отсылает, вижу – «на носилках выносят тело Веры, покрытое простыней». Индекс к простынке – «беленькая». На самом деле комментарий в этом месте отсылал к цвету рубашки Алекса, сидящего на стуле в углу комнаты. И тогда в комментарии я добавил слово «рубашка» – для точности. Такого рода коррективы и незначительные редакторские правки были внесены по ходу работы над рукописью. Пока я все это читал, с удивлением обнаруживал какие-то идеи, которые совсем потерял из виду. В частности, в фильме «Возвращение» есть такая сцена: отец показывает детям остров и приглашает Андрея и Ивана подняться на вершину маяка. Старший из братьев, увлекаемый отцом, поднимается наверх. Оказывается, в тексте сценария наверх поднимался младший сын. И вот я вижу комментарий: «Может, все же поднимется старший, а младший останется внизу?» В фильме мы так и сделали, но я забыл о том, что было иначе.

О Де Ниро и Путине.

Расскажу курьезную историю, как я не попал на фестиваль «Трайбека» в 2004 году.

Лет пятнадцать назад, на волне победы в Венеции, я прибыл в Нью-Йорк на пресс-показы фильма «Возвращение». В один из вечеров нас пригласил поужинать Питер Скарлет и предложил мне войти в жюри фестиваля, директором которого он является. Я ответил, что давно принял для себя решение не участвовать в подобных делах (это теперь я пересмотрел свои взгляды…).

Мне отвечают: «Жаль, это фестиваль в Нью-Йорке…» – «Ну и что? Я не хочу судить чужую работу». – «Это фестиваль Роберта Де Ниро…» – «Секундочку! А вот сейчас подробнее!» Я, разумеется, согласился, потому что этот актер – кумир моей юности, мой учитель, можно сказать.

Во мне поселилась мечта – встретиться с ним. Пожать его руку. Глядишь, поболтать. А может, и «замутить» совместный проект. Питер продолжает: «Кстати, мы с вами сейчас в ресторане Боба». И вот тут я узнаю, что это именно его фестиваль, и что называется он так по имени микрорайона нижнего Манхэттена, рядом – Сохо и Маленькая Италия, и что это – любимый район де Ниро. Я говорю, что буду счастлив принять это предложение и обязательно приеду. Еще спрашиваю: «Вы говорите, что уже много лет работаете с ним, хорошо его знаете, а могли бы одним словом его описать – какой он человек?» Питер задумался и говорит, а переводчик, что рядом со мной, вдруг произносит: «Робкий». Я не верю: «Как это возможно? Де Ниро – робкий человек?!» Он: «Да, он действительно мягкий и кроткий». Я: «Ну, тогда вы меня еще больше заинтриговали! Согласен, уговорили!» Я возвращаюсь в Москву, планирую поездку, до нее еще месяца два. И вот спустя некоторое время раздается звонок: «Здравствуйте, это из администрации президента. Вы приглашены на инаугурацию в Кремль. Вам надо быть там-то тогда-то». Причем говорят это тоном, не терпящим никаких возражений. Я отвечаю: «У меня никак не получается тогда-то быть там-то. Просто никак. В этот день я буду на фестивале в Нью-Йорке!» – «Вы должны быть на инаугурации». Корректно, но твердо – должны быть, и все тут! Как говорится, «делайте с этим, что хотите». Я прикинул: даты совпадают так, что, если вечером в день инаугурации улететь, то я пропущу только два первых стартовых дня фестиваля. О’кей. Пишу вежливое письмо, обращаюсь к Де Ниро, как к президенту фестиваля: «Если мы – как и вы – живем в демократической стране, то это вторая и последняя инаугурация нашего президента. Я приглашен. Не прийти не могу, это неуважение к главе государства. Можем ли мы сделать так, что я прилечу на два дня позже и конкурсные фильмы, которые пропустил, отсмотрю в гостинице?» Первый ответ был: «Да, конечно! Так и поступим». Но буквально через неделю пришло новое письмо, уже с другой интонацией: «Извините, Андрей, давайте мы лучше пригласим вас в следующем году. Согласитесь, нехорошо, если в день открытия фестиваля вместо семерых членов жюри на сцену выйдут шестеро и будут объяснять, что седьмой «подъедет завтра»… Так ведь?» Я был расстроен, но трудно было не признать их правоту.

И вот приближается день инаугурации. Незадолго до этого я говорю Лесневскому, который был тогда моим продюсером: «Дима, как-то несолидно, если я приду в Кремль пешком. У меня нет автомобиля, ты знаешь. Выдели мне, пожалуйста, водителя с какой-нибудь приличной машиной из автопарка телеканала». Дима был тогда генеральным продюсером РЕН ТВ. Он: «Конечно!» Наступило утро торжественного дня. Я надел свой лучший костюм; водитель звонит, говорит, что подъехал, я выхожу на улицу и вижу… стоит у подъезда грязная, разбитая то ли «восьмерка», то ли «копейка» – я в них не разбираюсь! Не поверите, но на ней-то я и въехал в Кремль. В салон заглянул ошалевший офицер, посмотрел на нас.

Я ему: «Вот документы: паспорт, приглашение». – «Проезжайте…» И сам водитель с глазами на лбу – ну, начальник сказал ему приехать по такому-то адресу. А куда? Зачем? «Отвезешь человека». Вот так мы с ним и въехали на инаугурацию. Только потом мне в голову стукнуло: «Вот дурак-то! Нужно было бросить машину и пешком войти в эти Боровицкие ворота».

А далее – самое разочаровывающее впечатление. Я полагал, что инаугурация – это какой-то особый случай, где все приглашенные наперечет, понятно, кому оказали честь, всех знают по именам. Выхожу на Соборную площадь, где собираются гости, и вижу, что там… сонм народу! Как на несанкционированном митинге. В такой толпе никто никогда и не узнал бы, присутствовал ли я вообще на мероприятии. Я стою посреди массы напомаженных придворных и сановных особ, пропускаю происходящее, как говорится, мимо, и думаю про себя: «Черт побери, и вот из-за этого я не встретился с Де Ниро?!»

В ожидании начала церемонии, но уже внутри Кремлевского дворца, где по обе стороны бесконечно длинного красного ковра толпились вхожие в высокие чертоги чиновники (в массе своей это были мужчины), ко мне приблизился вполне приличный, как мне тогда показалось, господин высокого роста и некоторыми ироническими замечаниями в связи с происходящим расположил меня к диалогу. Мы между собой обменялись мнениями, обсудив некоторые детали и обстоятельства этого «шоу», а после вышло так, что это обернулось интервью в газете. На следующий день «Коммерсантъ» опубликовал текст Андрея Колесникова, ныне штатного летописца Путина. С тех пор я с недоверием отношусь к прессе. Шучу, она и до того дня была у меня в немилости. Однако всегда полагал, что уважающие себя издания не действуют в духе «LifeNews».

О похвале Вернера Херцога и об оценке кинокритиков.

Когда вы спрашиваете, важно ли, как оценивают мои фильмы кинокритики, у меня один ответ: при всем уважении к профессии любые мнения, о которых – как говорит пословица – «не спорят», не имеют для меня значения. При всей обширной насмотренности, часто образованности и даже умении написать остро, все они – такие же живые люди со слабостями, со своими вкусами и пристрастиями, как вы да я. А человек, как известно, может ошибаться. Для меня этот фон – бывает, что обидный или даже ранящий – не имеет определяющего значения. Скажу вам так: когда к тебе подходит Вернер Херцог и называет твой фильм великим, это покрывает всю чепуху, которая, например, сыпалась на «Левиафан». Но тут вернее было бы говорить о толпе профанов, вывалившей свои мнения в выгребную яму Сети; кинокритики в случае с «Левиафаном», мне кажется, в большинстве своем были на стороне картины. Честно говоря, я не знаю, как разделились мнения кинокритического сообщества, я за этим не следил. Мнения были разные. Но мне хватило только одного. Окрыляющего, витаминизирующего, дающего силы двигаться дальше. Доброе слово – оно, как известно, и кошке приятно.

Я уяснил для себя еще тогда, очень важно – подойти к другому автору и сказать вдохновляющие слова. Конечно, они должны быть искренними и идущими от сердца. Необходимо быть щедрым. И я говорю не столько о комплиментах, сколько о том, что нельзя умалчивать; если чувствуешь правду искусства – не молчи. Молчи, если этого нет. Будь вежлив и только. Этого для светского этикета вполне достаточно.

А с Херцогом такая история: Теллурайд, крошечный городок в штате Колорадо в Америке. Он знаменит тем, что совершенно уникальный человек, Том Ладди, друг Херцога и Копполы, много лет назад затеял там фестиваль. Никто здесь не раздает призов, нет никакого соревнования – здесь просто демонстрируют самые заметные киноленты текущего года, ставшие событием в мире кино. Почти все эти картины – победители Канн, Венеции и других фестивалей. Их показывают в нескольких небольших кинотеатрах. Есть там и большой зал, специально построенный и даже именованный в честь Херцога – «Werner Herzog Theatre». Ему довелось в тот год оказаться в Теллурайде и увидеть там «Левиафан». После фильма – вопросы и ответы, так заведено. Через полчаса диалога с аудиторией я вышел наружу, где ко мне подошли двое, вдруг слышу русскую речь. Как оказалось, жена Херцога, Лена, – русская. «Андрей, вы знаете этого человека?» – я смотрю и вижу перед собой рослого мужчину, ретроспективу которого в московском Музее кино каких-нибудь лет 30 назад я изучил всю. «Конечно, я знаю, кто передо мной». – «Он хочет вам кое-что сказать». И вот жена переводит его слова. Он говорит: «Ваш фильм проникает в самую глубину души и остается там навсегда. Спасибо, вы сняли великий фильм», – и пожимает руку. Как можно такое забыть? Конечно, всякий человек нуждается в одобрении и поддержке. Но когда слышишь подобные слова от такого могучего кинематографиста…

Об отношениях с продюсерами.

С момента, когда продюсер говорит ‘‘Запускаемся, поехали!’’, я вдохновляюсь. Начинается жизнь. До этого мгновения все мое время проходит в волнении. Ты выбрал замысел и точно знаешь, что делать хочешь именно это, но все еще ждешь, когда продюсер скажет эти заветные слова: «Да, соберем бюджет, поехали». Ты как на иголках, в длящемся неделями или месяцами напряжении, ничем другим заняться не можешь – все время ждешь, ждешь. И если жадно хочешь снимать именно эту историю, но буксует финансовая часть – это мучительное состояние.

К счастью, мне почти никогда не приходилось думать о финансовой стороне вопроса. Пришлось задуматься лишь раз, когда мы расстались с Лесневским, потому что он не взялся ни за один из проектов, которые я ему предлагал вскоре после премьеры «Изгнания». Ни за историю о войне, ни чуть позже за «Елену», которая освободилась от британского участия. Мы расстались с лондонским продюсером, и, когда я понял, что «Елена» будет снята здесь, в России, а не где-нибудь в Британии или в Америке, первый, кому я предложил взяться за русскоязычную «Елену», был Лесневский. Он отказался. Несколько месяцев я скитался по разным бизнесменам, предлагал им инвестировать в проект. При этом бюджет наш был достаточно скромным – всего 2 с небольшим миллиона долларов, но я не смог их найти, пока не встретился с Роднянским. Мы познакомились, обсудили возможное будущее, он спросил: «Что вы делаете сейчас?», я говорю: «Обиваю пороги инвесторов, ищу деньги на картину». Он: «Да? Интересно. Пришлите сценарий». Этим же вечером я ему отправил текст, и в 10 утра следующего дня он перезвонил мне со словами: «Запускаемся». Совместная работа и с Димой Лесневским, и с Александром Роднянским – это творческий комфорт, я ничего не знаю о трудностях с бюджетом и даже не думаю об этом. Я знаю: если Роднянский говорит «Запускаемся», значит, мы точно сделаем эту картину.

Сценарий vs готовый фильм.

Любой режиссер непременно вторгается в сценарий, если только не он сам является его автором. Он непременно будет что-то менять в композиции, в диалоге, в некоторых решениях сцен – это просто неизбежно. И происходить это будет или в состоянии согласованности с автором сценария (а еще лучше – в ситуации совместного труда), или без этого. И все это потому, что режиссер не просто «исполнитель», которого наняли как ремесленника сделать свою работу. Наверное, случается в индустрии и такое, но нужно понимать, что режиссер входит в пространство замысла своими собственными тропами, он не может просто заснять на пленку то, что написал на бумаге сценарист. У него будет свой взгляд на сценарий, на этих персонажей и на многое другое, что являет собой замысел.

Думаю, каждому автору знакомо это колкое чувство, когда он приходит в зал и ждет начала проекции – непросто впервые смотреть картину по собственному сценарию. Режиссер мог согласовывать изменения с автором, а мог не согласовывать, это его решение, потому что теперь уже он встал «у руля» и дальше держит курс к причалу по собственной карте. Я говорю об этом в предисловии к своей книге сценариев: ‘‘режиссер – такой же автор своего фильма, как сценарист – автор своего сценария’’. И с этим ничего не поделаешь. Это так. Однако вместе, совокупно, они и есть авторы того, что в результате мы видим на экране.

Еще раз вернусь к этой мысли – режиссер не исполнитель чужого произведения, как это заведено в музыкальной практике, он все-таки полновесный соавтор. Гленн Гульд – не сочинитель «Хорошо темперированного клавира» Баха, он лишь его исполнитель, но какой! Однако даже в музыке можно одно и то же произведение Баха услышать в исполнении Гульда или, скажем, Рихтера, и это будут разные вещи. Вот только в музыке это всегда строго записанные на нотном стане ноты и их длительности. А в сценарии к фильму измениться по воле режиссера может не только интонация, но даже композиция всей вещи, ее ритм, герои и даже их мотивация. Если автор сценария не в согласии с режиссером, если не появлялся на площадке и не следил за всеми переменами и редакциями замысла, он приходит в кинозал с трепетом и ужасом – что же он сейчас увидит на экране?!

О работе со сценариями и редактуре.

Никто не может мне сказать: «Это переделай, вот тут поменяй местами сцены или напиши эпизод, который бы дал «опору» для того или иного поступка персонажа, а здесь не хватает диалога или еще чего-то». Я говорю о том, что у меня никогда не было редактора. Я даже не представляю, как с этим работать. Как это можно вынести, когда кто-то посторонний сует свой нос в твой замысел? Все эти «сценарные доктора» или как их там называют? У нас нет такой позиции в команде, мы с моим соавтором Олегом Негиным делаем все самостоятельно. Все сомнения, треволнения, переделки, «усушки и утруски», вся эта «кухня» – работа за столом, друг с другом, все обсуждения происходят только в этом союзе.

О везении.

У меня за плечами нет никакого режиссерского образования, однако продюсер Дима Лесневский доверил мне снять полнометражный фильм. Согласитесь, невероятная удача! Мы стали искать с ним материал для съемок. Довольно скоро он предложил сценарий Александра Новотоцкого и Владимира Моисеенко, который и стал фильмом «Возвращение». И в процессе, и впоследствии Лесневский полностью доверял моей творческой интуиции. То же было и с Роднянским: вход в монтажную закрыт для третьих лиц, никаких советчиков, никакой редактуры, никаких «фокус-групп». В конце концов – это авторское кино. Фокус-группы приемлемы в рекламе, возможно, в коммерческих проектах, но не здесь.

Мне нравится история (возможно, это лишь миф) о режиссере «Американской истории Икс» Тони Кэе. Студия поручила Эдварду Нортону, актеру, снявшемуся там в главной роли, вмешаться в финальный монтаж. Тони Кэй решил убрать свое имя из титров и сделал бы это, но было поздно – в американских договорах прописан этап, когда снять фамилию уже нельзя. Но он намерен был это сделать, потому что однажды не смог попасть в монтажную, где заперся Нортон, переделывая монтаж. А история, собственно, вот какая. Как-то вскоре после инцидента режиссер на конференции, посвященной кинобизнесу, попросил слова. Каждый из выступавших, записавшись заранее, знал, что на его выступление отведена только одна минута. Ему дали слово. Он вышел на сцену, встал перед микрофоном и всю отпущенную ему минуту молчал. В зале зашикали, стали призывать к порядку, выкрикивать с мест, что, дескать, такое? Он продолжал стоять на сцене, не произнося ни слова. Когда его минута истекла, он приблизился к микрофону и сказал только одно слово: «Доверять». Сошел со сцены и вернулся в зал.

О кастинге и актерах.

Прежде всего ищешь актера, кто по своим психофизическим свойствам похож на того, кого ты себе вообразил. Если и когда нашел и утвердил, забываешь о воображаемом персонаже и доверяешься уже той сущности, которая обитает в выбранном тобой актере. Используешь его «человеческий материал» или его экзистенцию, или типаж – как кому нравится это называть. Используешь по принципу, который придумал еще Станиславский – «я в предлагаемых обстоятельствах». Вот они, твои предлагаемые, они описаны в сценарии – теперь попробуй быть самим собой. Присвой этот текст, задыши, заживи написанным и стань этим персонажем. Иногда меня спрашивают: «Почему у вас нет ‘‘своих’’ актеров, тех, кто переходит из фильма в фильм?» А именно потому, что всякий раз ищешь того, кого ищешь в данный момент.

Как это происходит? Неделями, месяцами приходят актеры, один за другим, и мы репетируем с ними сцены из сценария. Часто это два фрагмента: какая-то драматическая эмоциональная сцена, если такие у персонажа есть, и с нею вместе какая-нибудь самая простая, почти проходная. Но она тоже важна, потому что тут ты наблюдаешь актера в равновесии, в покое – и это существенный критерий для его оценки. Я всегда подчеркиваю, что мы не решаем в пробах всех задач, мы не должны сыграть окончательно и «на ура». Мы только «нащупываем» эту сцену, подбираем ключи к ней, делаем эскиз. Поскольку я сам актер, то прекрасно понимаю, что такое пробы. Это всегда стресс, на тебя смотрят во все глаза – ну-ка, покажи! Я стараюсь снять это напряжение дружеским разговором – давайте посидим, поболтаем за столом, сделаем эту сцену необязательной. Полчаса, час, бывает, два. Иной раз актеры сами признаются: «Мои пробы никогда не длились так долго». Порой на три сцены уходит весь световой день. Так что это, по сути, театральный способ репетиций, как «читка» за столом. Разговор и вглядывание в человека.

Расскажу случай, который произошел у меня с Леной Лядовой. Она озвучивала Марию Бонневи для «Изгнания», а годом позже я предложил ей прочесть стихотворение Бродского для короткометражки «Апокриф. Нью-Йорк, я тебя люблю». Спустя еще года два мы делаем пробы на фильм «Елена», ищем Катерину. Я уже практически решил для себя, что главную героиню будет играть Надя Маркина. А с Катериной не было твердых идей. И вот мой кастинг-директор Эля Терняева приводит вдруг Лядову, которую я хорошо знаю. Помню, у меня закончились пробы с другой актрисой, она уходит, я провожаю ее до двери, и тут на пороге появляется Лена Лядова. Я помню даже ощущение разочарования: «Ну зачем? Я же знаю – это не Катерина!» Ладно, думаю, потеряю час–полтора на «холостой выстрел». «Леночка, привет, заходи!» Мы сели, поболтали коротко «за жизнь», я взял камеру – почему-то так случилось, что в тот день я сам снимал. Смотрю на нее в крошечном накамерном мониторе, ей Олег Негин помогал, подбрасывал реплики Елены. Сцена в кафе – «Жалко, Елена Анатольевна, у пчелки в жопке». Она сидит с сигаретой, первый же дубль, смотрю в монитор и не верю своим глазам – я вижу ту, которую так долго ищу! Очень скоро мы свели ее с «отцом», попробовали с Надей Маркиной еще раз эту сцену – и я отчетливо понял, что нашел Катерину. Это тот случай, о котором я говорю: паз вошел в паз практически без зазоров. Персонаж и человек сошлись в одном сосуде. Это большая удача.

О демонах и тщеславии.

Работа, которой я занимаюсь, – это цель, смысл и любовь всей моей жизни. Я не могу не делать кино, без него – не дышу. На пресс-конференции в Каннах, после премьеры «Левиафана», Леша Серебряков сказанул так сказанул: «Звягинцеву жизнь неинтересна, у него – кино». В общем, сказал почти правду, потому что в кино я и нахожу свою жизнь и цель. Я понимаю, что делать свое дело, дело всей жизни, можно только при одном условии – не ожидая людской похвалы. Я просто стараюсь не замечать того, что звучит вокруг. Кинокритик Даниил Дондурей однажды сосчитал все мои награды и заявил где-то публично: «Самый титулованный режиссер из России со времен Эйзенштейна». Я слышу это, даже знаю про это, поскольку сам в этом участвую, хожу на эту красную дорожку. Как выразился Мединский: «Ради красных дорожек они “чумазят“ нашу Родину». Да не «чумазят», уважаемый, а говорят правду; и не ради призов и почестей. Ради чего-то другого! Так вот, слышу и знаю, но меня зов этих медных труб не увлекает, никогда он не станет самоцелью или фетишем для меня. Как только это случится – не приведи бог! – я тут же потеряю вкус к жизни, потому что кино – мой хлеб, моя вода, мой воздух. Мне трудно жить без кино. В этом смысле мне легче выключить этот контекст вообще, просто не обращать на него никакого внимания. Тут нет никакой «борьбы с демонами». Мой друг Володя Мишуков, которого я знаю 30 лет и взгляду которого доверяю во многих вопросах, спросил меня спустя год после триумфа в Венеции: «Смотрю на тебя и недоумеваю – почему ты не изменился? Как ездил в метро, так и продолжаешь ездить, нос не занес, не кичишься своей славой. Как тебе удается оставаться прежним?» Думаю, все дело в том, что я просто иду к своему новому фильму. Меня интересует только следующий шаг – когда я выйду на площадку после слов продюсера ‘‘ Все, Андрей, поехали, снимаем!’’ и сделаю глубокий вдох. Только на площадке я абсолютно счастлив.

Роман Волобуев. О том, как после «Игры престолов» мы все стали смотреть сериалы, почему во «Властелине колец» почти не было женщин и о том, как убийство своего психоаналитика может стать первым шагом к спасению (по крайней мере, в кино)

Журналист, кинокритик, режиссер («Холодный фронт», «Последний министр») и сценарист. Беседу вели главный редактор портала «КиноПоиск» Лиза Сурганова и Сергей Сдобнов

Когда вы начали смотреть последний сезон «Игры престолов»?

Я приехал после трудной киносмены и начал смотреть. Где-то в районе крайне удачного диалога (и одного из лучших, на мой взгляд) про скопцов и карликов я на секунду закрыл глаза, а открыл, когда услышал, что кто-то страшно кричит, кого-то сжигают – и пошли титры.

Вы уснули примерно на пятой минуте…

На седьмой! Вспомним, какими были первые сезоны «Игры» – разговорное кино, где люди на фоне шотландских и еще каких-то замков стоят и произносят интересные диалоги. А динамика этой истории была примерно как в «Санта-Барбаре»: актеры входят в декорацию или какое-то здание и там беседуют. Нам всем страшно интересно, когда неожиданно выезжала конница из 15 человек и нам говорили, что это стотысячная армия! Было особенно удивительно, когда я после первого сезона начал маниакально читать книжки. И увидел, что эти битвы там были, но у киношников не хватило денег, хотя «Игра Престолов» – достаточно дорогая история. Когда сто человек проскакали по горизонту или десять красиво проехали перед камерой, надо было подразумевать под этим пятидесятитысячную армию. И первая настоящая вау-экшн-сцена – это штурм Королевской Гавани, которую снимал Нил Маршалл, сделанная со спецэффектами, со взрывающимся морем. Но, в принципе, «Игра престолов» – это очень разговорная, почти театральная трагедия. И у меня от тех семи с половиной минут, пока я не вырубился, осталось ощущение, что мы опять – и это очень приятно – вернулись в хорошую английскую пьесу.

Могу сказать, почему отчасти возникает такое ощущение – потому что они очень красиво сделали: первая серия финального сезона зеркально повторяет первую серию первого сезона.

Мне кажется, про книжку Мартина говорить интереснее, чем про сериал. Книжка же написана в виде внутренних монологов. Каждый том состоит из 4–5 огромных глав, написанных от лица главных героев. Соответственно, это их видение истории. Когда в четвертом томе появляется Серсея – это вообще упоительно, потому что получается книга, посвященная женскому алкоголизму. Серсея всех победила, она «бухает», а счастья нет. Это мой любимый том.

Для «Игры престолов» в свое время было придумано определение «фэнтези для взрослых». На самом деле, конечно же, не для взрослых, а для тех, кто ненавидит этот жанр. Потому что фэнтези, как пошло со «священного текста» Толкиена, – это бинарный мир, где все очень четко поделено на добро и зло. Он достаточно инфантильный и эскапистский.

У Толкиена почти не было женщин, как известно, потому что в детстве нас интересуют хоббиты, кольца и мечи, а девочки потом. Когда снимали фильм, пришлось роль Арвен «раздувать» до невероятных размеров. Изначальная прелесть сериала в том, что мир «Игры престолов» – в первых двух томах и сезонах – страшно реалистичный. Были ли когда-либо драконы? Вся ли магия умерла? Мы не знаем. Существуют раздражающие трактовки «Игры престолов», привязанные к нынешней политике: что Ланнистеры – это Трампы (к тому же все они – блондины), Джон Сноу – Обама. В этом случае «долгая ночь» и «ледяные мертвецы» – это, конечно, глобальное потепление. Пока мы тут ругаемся из-за того, кому принадлежит трон, идет волна, которая всех сметет. Для меня самым красивым куском и в книге, и в сериале был момент, когда эта опасность постепенно, из тома в том, переходила в осознание, что все – правда, и сейчас всем край.

Мартин всегда говорил, я дважды или трижды слышал в его интервью, что он не занимается планированием. У него все растут в формате «чайного гриба» – он не знает, что будет дальше с героями, возможно, он так и «залип» на последних томах, потому что у него нет плана для всей этой истории. Булгаков в «Театральном романе» описывал технику письма: «Белая коробочка, я на нее смотрю, входит герой, напевает, я записываю, он напевает». И у Мартина это движется по очень похожему принципу.

Мне кажется, «Игра престолов» – мир умирающего консерватизма, распада семьи.

Во всей этой истории всего два персонажа, для которых интересы семьи и крови не являются превалирующими – Тирион, который хоть и ошибается, но обладает какими-то мозгами и интеллектом (поэтому он, видимо, представляет в сериале «эпоху Возрождения» на фоне остальных персонажей из Средневековья), и абсолютно мифологический, крайне раздражающий многих Джон Сноу. Все стало понятно после его смерти и воскрешения. Каждый его выбор – нравственный. Ни один из героев «Игры престолов» не ведет себя так, они все крайне убедительные исторические персонажи. Основную схему конфликта Мартин взял из войны Алой и Белой розы, это реальные события, только там еще жестче все было, десяток «Красных свадеб», а не одна. К тому, про что вы говорите – действительно, это очень консервативный мир. Но когда говорят о том, что фильм или книга – прогрессивный – это не комплимент, а определение их политической позиции, Мартин – левый, продюсеры Бениофф и Уайсс – демократы. Как и в сериале «Mad Men». На сексизм, курение беременным женщинам в лицо и все прочее мы смотрим через призму либерального сознания, как и на мир «Игры Престолов», где женщины либо шлюхи, либо королевы – другого применения для них не придумано.

Судьба сериала абсолютно повторяет судьбу книги. Мартин же вернулся в литературу вынужденно: он пошел работать на ТВ в 1980-х гг., что-то писал, его там достали, не давали делать, что он хочет. Он вернулся к написанию романов от отчаяния. И его неторопливый темп связан с тем, что он писал это для крайне «нишевой» аудитории, для «толкиенистов». И когда на третьем или четвертом томе у Мартина за спиной начал «вырастать культ», стало отчетливо ясно, что он на это не подписывался. Та же история с «Игрой престолов». Я помню, что первый сезон начал смотреть, когда он уже заканчивался, потому что пришел Юра Сапрыкин и сказал: «Надо смотреть!» Но меня в отличие от вас первая серия просто «размазала», я немедленно посмотрел следующие пять, а потом рыдал, что их так мало осталось.

Хочется вернуться к тому, как говорят герои, чем они отличаются от героев других сериалов?

Там почти нет хороших персонажей, но это ЖЗЛ – Жизнь Замечательных Людей. Они занятные.

А мне в этом смысле нравится, что даже в последнем сезоне, который уже максимально мрачный, мы понимаем, что вот сейчас все решится, придет Король Ночи, Белые ходоки, всех убьют (большую часть наших любимых героев), и нас к этому уже готовят всячески, интервью, какие-то тизеры. Начиная с диалога Тириона и Вариса в первой серии – про отмороженные и не отмороженные «яйца». Все очень остроумно себя ведут, несмотря на довольно мрачную обстановку.

Как известно, в кризисных ситуациях люди начинают шутить значительно лучше, чем обычно. Есть же понятие «висельного юмора», но у Мартина он весь «висельный».

Никого не жалко?

Наоборот!

Всех жалко?

Особенно Серсею!

Еще ни разу не слышала такой теории, что Тириона считали предателем, хотя мне кажется, что он настолько сладко-положительный персонаж, что уже какое-то недоверие возникает…

История про предательство на самом деле интересна, потому что в сериале вопрос внутренних предательств уже не так актуален. Сейчас уже идет вопрос о выживании всего. «Хорошесть» или «плохость» этих персонажей очень относительна, это все – феодалы. Которые режут друг друга из-за идеалов (в каких-то случаях), чаще – из-за интересов. Вот кто хороший: Старки или Ланнистеры, Йорки или Ланкастеры? Кто из них хороший, кто из них прогрессивный? Непонятно! Если посчитать, еще лет 500 у них не будет хорошо. Должна произойти Реформация, потом – Индустриальная революция, потом – социализм. Тогда, может быть, здравоохранение появится и не будут солдаты проходить через деревни, вырезая всех мужчин, и насилуя всех женщин. А так, в принципе, у них это при любом правительстве происходит.

Мир «Игры престолов» изначально – это мир, в котором, как и в нашем современном мире, умерла магия. Драконы выродились, череп самого последнего дракона – размером как у болонки, все умерло. Ничего интересного не будет. И потом оно, как и положено перед последними днями, оживает. И оживает по экспоненте, и все становится страшно интересно, и в какой-то момент, возможно, уже все. Но тут важная история – что этот мир страшно линейный. Если умрут, то умрут, там не поднимают мертвых.

Скажите, а почему вы считаете, что будут еще книжки, что будет продолжение?

Во-первых, мы верим в абсурдное. Во-вторых, очень хочется. В-третьих, ну, мы же видели главы оттуда. Их несколько, они из разных мест, вряд ли он врет. С другой стороны, есть же известная шутка про веб-камеру, которая стоит в доме Джорджа Мартина и показывает, чем он занимается на самом деле: как он чистит бассейн, играет в теннис, прыгает на каком-то гигантском шаре – словом, делает все, лишь бы не работать над книгой.

Надо ли начинать читать книги Мартина и если «да», то почему?

Обязательно! Во-первых, это очень хорошая литература. Правда. Не знаю, как его переводят, но в оригинале это прекрасная большая американская литература. Есть там два писателя, на мой взгляд, у которых все хорошо в финансовом смысле, но они в общественном сознании живут в жанровом «гетто»: это Стивен Кинг и Джордж Мартин. Которые «черпали из одного источника», оба любят Толкиена, оба – большие американские романисты. У Кинга есть несколько великих американских романов, они значительно важнее тех, которые пишет сейчас какой-нибудь Фрейзен. Большая литература. Поскольку она живет, как мне кажется, в развлекательном «гетто», к ней относятся чуть менее серьезно. У меня был удивительный эффект, потому что я это начал читать исключительно потребительски, потому что книжка-то толстая, я подумал, что сейчас узнаю что-нибудь про тех же самых героев и так далее. А это – просто очень хорошее чтиво. А четвертый том про то, как Серсея спивается, – вообще лучшее феминистское произведение! Понятно, что это такой немного устаревший феминизм 90-х когда феминистами в основном, были мальчики, а девочкам не особо давали сказать, но все равно это очаровательно.

Давайте поговорим о «Джокере». Я смотрел фильм в формате «love-hate»: с одной стороны, очень круто наблюдать за актерской игрой, операторской работой, нарративом. А с другой стороны, это очень тяжело, как будто ты сам находишься на месте Джокера: у тебя самого «едет крыша», и весь мир поворачивается к тебе этой неприглядной стороной.

По поводу «ты сам – Джокер» можно вспомнить знаменитую книгу Ханьи Янагихары «Маленькая жизнь». Вся эта книга – история травмы, главного героя в детстве насиловал священник. История Джокера – тоже про травму, он – носитель травмы. По сути, этот персонаж на каком-то этапе понимает, что ему, в общем-то, большую часть его жизни не говорили о нем правды, он истощен, у него нет друзей. В фильме он говорит только карлику: «Ты мне ничего плохого не сделал», а все «нормальные люди» Джокера не принимают. Джокер без агрессии относится только к тем, у кого чуть меньше прав, чем, например, у белых цисгендерных мужчин. Джокер – «триггер», который отвечает на социальные конфликты. Его бьют, не принимают – он становится от этого только безумнее. А его внутренний мир, как в и «Молчании ягнят», мы не видим.

Все очень ругаются, что в этом фильме нет развития характера. Собственно, с Джокером ничего не происходит. Ему очень плохо, у него болит голова, у него этот синдром «веселого смеха». Все поступки, которые он совершает, абсолютно невротические, реакция на происходящее. Он не делает ничего, даже когда становится «королем протестов», делает все абсолютно бессознательно. Но совершенно прекрасно, что единственная трансформация, которая с ним происходит, она в последнем кадре, когда его, видимо, в больнице немного откормили, он как-то подумал о своей жизни и совершает свой первый сознательный поступок – убивает своего психоаналитика. По-моему, это прекрасный шаг к освобождению.

И в этот момент фильм впервые превращается в комедию, потому что если за что-то авторов и нужно похвалить, так это за то, что в фильме нет ни одной шутки. Точнее, там есть одна шутка, крайне неполиткорректная: «карлик не может дотянуться до замка» – это единственная физиологическая шутка за весь фильм. И один анекдот, тоже про карлика. Даже когда «стендап-комик» начинает рассказывать веселую историю «и мы не доходим до панч-лайна». Но фильм превращается в комедию только раз – когда человек зарезал своего психоаналитика и убежал. И мне кажется, что это очень красиво. Фильм одновременно страшно «перехваленный», потому что Венеция, «шедевр», «ничего лучше люди в своей жизни не видели» и так далее. С другой стороны, он понятным образом раздражает интеллигентного зрителя. Фильм одновременно страшно «переруганный» и «перехваленный», и это не «огромное кино» или «страшное достижение», а просто очень интересный жанровый эксперимент.

А почему вы думаете, что Джокер не развивается?

Потому что жизнь сложна. Существуют эти унылые драматургические каноны, по которым строятся все фильмы. Есть набор событий, которые толкают героя на некоторые поступки, он терпит поражение, потом побеждает, перешагивает через себя. И этот фильм совершенно очаровательно этими канонами пренебрегает. Да, в нем есть некоторое движение, история. В какой-то момент Джокер решает задушить маму подушкой, и в другом кадре, когда его впервые бьют ногами, он лежит и плачет. Во второй раз он достает пистолет. Но у него нет красивого кинематографически правильного движения из обиженного простака в психопата-убийцу или в антигероя. Он во что-то другое превращается только в финальных кадрах. Он даже выглядит иначе: не дергается, смотрит в камеру, а не в пол. Фильм замечательно пренебрегает правилами игры. Во многом потому, что если доводить до конца некоторые мысли, которые в нем есть, он был бы совсем радикальным, наверное.

А зло всегда обязано быть социальным?

А вам кажется, что в Джокере зло пробуждается?

А у него же единственная реакция – агрессия, он просто берет и убивает всех на каком-то этапе.

Но он ни один из этих поступков не совершает сознательно. Когда его бьют ногами – он накостылял, потом его начали дразнить – он убил героя Де Ниро. Да, это история про невозможность коммуникации, и это потому важно, что автор фильма – комедиограф, причем достаточно успешный в прошлом, да еще комедиограф из заносимой сейчас в «Красную книгу» категории (по крайней мере, в Америке) – человек, который делает мужской белый «низовой» юмор.

Условно говоря, «Камеди Клаб»?

Да. Это такой Светлаков, из-под которого уходит «экономический базис», и общество решает, что он не очень-то нужен. Мне кажется, режиссер, Тодд Филлипс, в этом плане себя очень ассоциирует с Джокером. Он же испортил рекламную компанию фильма, когда начал высказываться по поводу «левого фашизма». У него кто-то брал интервью, и он сказал, что все замечательно, но вот «либеральный фашизм» – цензура памяти, культура политкорректности и прочее – не дает шутить.

Но он ввернул в конце, когда женщина в шоу говорит: «У нас так нельзя шутить!»

Да! Все, кто чувствует себя ранимым, все шутят на эту тему. И мне кажется, что у него есть и «история загнанности», у человека с несколькими миллионами в банке. Джокер всегда был очень «постмодернистским» персонажем. В отличие от суперсерьезного Бэтмена, который хороший и скучный, этот веселый, классный и при этом – серийный убийца. Он и был придуман таким изначально, но в 1950-е годы его немного переделали для детей в не такого кровавого героя. Когда Джокера играет Леджер, то он очень близок к «базовой» версии. А фильм ничего особенного не переосмысляет, потому что ни одну мысль не доводит до конца. Есть интересные наблюдения: мне кажется, история про то, что смех, ирония – это, на самом деле, такой нервный тик. Всегда считалось, что «смех продлевает жизнь», «смех – это способ не бояться смерти», что единственный способ бороться с тиранией и несправедливостью – это смеяться. Смех – это единственное спасение человека, находящегося в безвыходном положении. А тут режиссер, который заработал миллионы долларов на этом, говорит: «Нет, ребята, это болезнь». «Джокер» – это во многом про то, что смех – не спасение, а симптом.

Собственно, там почти никто и не смеется. Настоящим смехом.

Там один человек смеется, это его диагноз. И то будет не лишним вспомнить, что, когда Джокера придумывали, «вдохновителем» был Гуинплен, который улыбается не потому, что радостно, а лицо такое. Сделали с ним что-то. Вчера читал в «Нью-Йорк Таймс» о том, что это «такое тупое кино, оно не достойно таких споров, потому что для этого фильм должен быть хотя бы интересным, а тут…» – и дальше то, о чем мы говорили. А мне кажется, что сила Джокера во многом в его недодуманности и недосказанности, что ничего, кроме вводной ситуации, не дано. Такая ситуация у человека, он не в состоянии общаться с миром. А неспособность к коммуникации с миром – это проблема не только людей с психическими заболеваниями. И это одна из базовых проблем не только сегодняшнего времени – весь итальянский неореализм про это, люди 30 лет про некоммуникабельность снимали фильмы.

Мне кажется, что это еще «кино про обстоятельства».

Да, это красивый ход, потому что обычно говорят: «Мы берем героя, помещаем его в некие обстоятельства. Если это Брюс Уиллис, то он сразу «разносит» эти обстоятельства. Если это герой «послабже», то он сначала трансформируется, а потом разносит эти обстоятельства. А здесь в ситуацию помещен нормальный человек. И он в ней просто трепыхается. Опять-таки, финал картины, когда он все-таки решил стать серийным убийцей, а не спонтанным человеком, который иногда случайно в кого-то попадает, мне кажется невероятно духоподъемным, в этом есть определенная красота.

Можно ли представить, что это кино – документальное?

Да. Получился очень эстетически-отталкивающий, красивый мир, потому что Нью-Йорк 1970-х годов – это очень привлекательный образ Ада.

А вам бы не хотелось в таком городе пожить?

Я жил в Гарлеме. Но не хотел бы жить даже в Нью-Йорке Джулиани. Там было страшнее, чем в Москве. Кто-то из постструктуралистов сказал: «Один из главных аттракционов, которые предлагает нам кино – это наблюдать всю радость и удовольствие от насилия, находясь в полной безопасности зрительного зала». Я вас уверяю, вам не понравилось бы в Нью-Йорке в 1972 году! Там и в 1990-е было…

Так себе?

Нет, не так себе, классно. Но очень страшно!

Нигина Сайфуллаева. О фильме «Верность», полиамории, ревности и сексуальности

Сценарист, режиссер, автор кинолент «Как меня зовут» и «Верность»

Как вы думаете, в чем проблема коммуникации между людьми на данный момент?

Мне кажется, наша коммуникационная проблема связана с отсутствием культуры проговаривания. Мы, скорее, промолчим, «проедем», «не будем ворошить прошлое». У нас это не принято. С приходом психологии в массы головой мы уже понимаем, что говорить надо, а навыка вести такой диалог все равно нет. И нет психологической, скажем так, грамотности. Сама недавно узнала об очень простом принципе: если, к примеру, мы начинаем конфликтный разговор с претензии к партнеру, с обвинения, то разговор здесь же и заканчивается, потому что партнеру остается только защищаться, а значит – обвинять в ответ. А если начинать разговор с «Я-сообщения»: «Мне плохо из-за того, что так случилось» – то это уже говорит о ваших чувствах и вашего партнера не ставит в позицию контратаки, а разворачивает к вам с сочувствием, с желанием помочь именно вам, а не обороняться самому.

Но есть проблема и на предыдущем этапе – ведь чтобы начать такой разговор, важно сначала разобраться в себе. И это центральная мысль в фильме. Героиня пытается начать диалог, но, пока она сама не поняла, чего она хочет, где спряталась ее проблема, ей сложно сформулировать запрос. И это справедливо раздражает партнера. Но! Путь этот необходим, и самое главное, что с ней произошло, – это то, что она поняла прежде всего про саму себя, а не про то, что не так с ее партнером. Вот почему «сначала надеваем маску на себя».

Верно ли, что сомнение героини, появившееся в начале фильма, разрушило всю любовь?

Брак все же разрушили не сомнения, а назревший личностный кризис героини. Ее личный тупик. И главное: сомнение зародилось в одном месте – в «измене мужа», а проблема крылась совсем в другом – «что с моей сексуальностью». Героиня искала то, что любит, чтобы не сомневаться прежде всего в себе. Правда, она могла бы пойти менее деструктивным путем, например записавшись к психотерапевту, но в таком случае наш фильм закончился бы, не начавшись.

Ну да, дальше был бы сериал про походы к психотерапевту. И про то, как все в городе начали терапию.

Да, и зритель бы не прожил этих болезненных переживаний и не почувствовал необходимость в этом первом шаге. Поэтому нужно было с ней пройти как раз сложный, тернистый путь, чтобы повысить ценность предварительных мер.

Как родилась эта история и почему Вы за нее взялись?

Мне вообще интересно работать над «персональными данными». Я была чрезвычайно ревнивой. Ужасно мучилась. И в какой-то момент, кстати, с подачи продюсера этого фильма Сергея Корнихина, по совместительству лучшего друга, я и решилась себе помочь. И подумала: «О, у меня же есть такой классный инструмент!», и мы с Любой Мульменко начали писать сценарий про ревность. Люба – мой бессменный соавтор, подруга и союзник. Так и пришла: «Давай про ревность? Мощная штука». Разработку сценария запараллелила с психотерапией. Вскоре проблема перестала быть такой острой, удалось посмотреть на себя со стороны, что, конечно, хорошо для сценария, но вдруг все показалось глупым и нелепым, я разочаровалась в своей «ревнительной идеологии». И – о чудо! – новый сюжет вырос сам собой, нас привела туда героиня, мы с Любой постоянно скатывались в поиски вовсе не механики ревности, а в поиски границ собственной сексуальности. И нам самим оказалось гораздо интереснее, сложнее и глубже на новой территории, чем на «исхоженной» ревности, от которой в итоге осталось только название и пусковой крючок для истории. Да и название в итоге поменяли на более точное – «Верность», прежде всего себе.

Что вы думаете про институт брака в нашей стране – катится ли он «ко всем чертям», учитывая то, что в долговременных отношениях не покрыта одна из «потребностей» человека – потребность в новизне? Как вы думаете, каково дальнейшее будущее человечества?

Сложный вопрос. На который у меня, конечно, нет внятного ответа. Я, как романтически настроенная женщина, хочу «умереть в один день» и все такое. Это и правда дико сложная задача, особенно сегодня, когда пересматриваются вековые традиции распределения ролей между мужчиной и женщиной. Сейчас я верю, что если партнеры пройдут личную терапию до брака, то шансов на комфортный, равноправный и наполненный здоровой любовью союз больше. Но на деле мы чаще находим партнера, как бы сочетаясь с ним травмами – срабатывает определенный механизм. В таком гармоничном сочетании травм брак тоже возможен, но что-то совсем не хочется идти по этой старой модели. Хочется верить, что мы вот-вот найдем этот золотой ключ, чтобы брак держался не на взаимном психологическом нездоровье, а на любви.

Про новизну – еще сложнее, потому что многим людям требуется… Ну как «требуется» – это тоже все… кто-то, может быть, себя ограничивает, а кто-то – нет. Видите, я прям плыву. Полиамория вроде всем хороша, но потом ты «надеваешь другие ботинки» и такой – мда…

Кажется, что на протяжении всего фильма главная героиня максимально нам показывает, что с ней что-то не так с точки зрения какого-то нормального мира. Она постоянно пытается что-то поменять: с кем-то спит, что-то говорит своему молодому человеку, чего он не ждет, она пытается сделать какое-то изменение. А ничего не выходит, и она думает: «Что же со мной не так?» И вот на этом этапе получается, что никакого диалога в фильме между героиней и миром не вышло. То есть это фильм про провал коммуникации, просто тотальный. Пыталась поговорить со своим молодым человеком – вроде бы договорились, а потом – нет, он все равно что-то ей вспомнил. И я все время думаю об этом провале коммуникации. Как вы его воспринимаете?

Мы, получается, провалили следующий этап коммуникации, а предыдущий – не провалили. Успех операции раскрывается в финале в трамвае. Успех не в том, что она сейчас в этом трамвае устроит оргию, а в том, что она едет в каком-то гармоничном состоянии, приняв себя. Она видит этих мужчин, они вокруг нее, они смотрят, она смотрит, но ей не нужно, как в том кризисном состоянии, бросаться в пучину. Ей понятно. Ей спокойно. А коммуникация с миром и мужем – да, провалена. Но мы и говорим о том, что важно сначала быть в контакте с собой. Условно говоря, во второй серии бы мы пошли дальше и настроили бы диалог уже с внешним миром.

Что означает понятие «верность» для вас самой?

Не в фильме, а вообще, абстрактно? Хочу, чтобы только меня одну любил и ни на кого не смотрел! Ха-ха. Я мечтаю о такой любви, в которой нет места измене и ревности. О любви безусловной. Но пока она кажется мне возможной только с детьми. Я имею в виду, что любовь к своим детям – вот такая, а между мужчиной и женщиной столько социального, столько соревнований, столько внешнего… Поэтому это другая любовь, партнерская. Все книжки, похоже, нам врали. И мы пытаемся измерить эту верность. А зачем?

Рассматривали ли Вы еще на этапе сценария, что герой не простит свою жену?

Так он и не простил.

Да, но он ее принял. Он поцеловал ее со словами: «Я тебя люблю».

Попытался. Хотел, но не смог. Вспомните себя при расставании. Тем более если вы – уязвленная сторона. Мы и целуем, и готовы все простить, но не всегда это может сделать наше бессознательное. И главный герой пошел по кругу в своих подозрениях, как на кадре дорожной развязки. А героине стало ясно, что так будет всегда, круг за кругом. У нас был этап сценария, когда они оставались вместе. Но мы не поверили в их союз.

Вы снимали фильм в Калининграде. Почему вы выбрали именно этот город? И почему в фильме так много моря?

Калининград и море, конечно, были выбраны неслучайно. Фильм делается долго, каждый шажочек выверяется, поэтому все запланировано заранее. Море, соответственно, тоже. Во-первых, мне очень нравится бывать на море, нравится там снимать. Там какое-то вдохновенное состояние, очень атмосферное и заряженное. Это было как бы изначальное условие. Во-вторых, это сильный образ, эмоциональный, и я этим инструментом пользуюсь. Оно помогает проявлять чувства, состояние героев, особенно в таком неостросюжетном и молчаливом кино. Мы могли выбрать теплое море, но выбрали Калининград, потому что было необходимо сразу заявить холодные отношения между героями, ощутить этот холод физически. И Калининград со своей европейской отстраненностью отлично сочетался с образом нашей героини и конкретно с Женей Громовой, исполнительницей роли Лены. Она такая тоже… равна фильму в плане своей пластики и какой-то внутренней грации. Она определенным образом повлияла на весь стиль фильма.

В фильме очень много явно откровенных сцен. Как долго шли поиски актеров на главные роли? И как себя ощущали в процессе съемок сами исполнители, были ли какие-то сложности?

На самом деле откровенные сцены никак не влияли на поиски. Никто не отказывался или не бежал в кадр обнажаться. Поэтому это был обычный кастинг. В роли мужа, кстати сказать, я сразу представляла Сашу Паля. Причем ориентировалась не на его роли в кино, а на личное впечатление. Он снимался в фильме моего мужа «Тряпичный союз» и часто бывал у нас дома. Его харизма меня абсолютно покорила. А вот Женю Громову мы очень долго искали, месяца четыре, но опять-таки не из-за эротики, а потому что никак не удавалось найти баланс между этим строгим нравом и вулканической манкостью. И вот в Жене это уживается одновременно. Удивительная женщина. И голос у нее еще такой – я прям влюбилась.

Но я, разумеется, понимаю вопрос: «Как они на это решились?» Ответ не очень интересный: мы говорили про этот фильм не в режиме стыда, а с естественной интонацией. Мы просто говорили про нашу жизнь. И про сексуальную в том числе. И не как-то отдельно, а она была ее содержанием. То есть секс не был просто эпизодом, результатом, он был проявлением тех или иных чувств персонажей в контексте развития сюжета. Ну и у меня не дрожал голос, я не хихикала, произнося слово «секс». Это настроило актеров и группу на то, что мы делаем что-то естественное, а не неловкое. Конкретно сексуальные сцены мы разбирали так же, как и остальные: кто где встал, куда пошел, что взял, почему, чем кончилось и так далее. В контексте эротики звучит двойственно, но, в общем, примерно так и происходило. Еще было важно, чтобы актеры не делали ничего, что было против их сексуальной природы. Когда придумывали что-то, то опирались на их личные предпочтения. От этого тоже рождалась естественность. Оговорюсь, что Павел Ворожцов не прошел тот же путь. Содержание его сексуальной сцены было просто придумано на уровне сценария, а не взято из его жизни. Но разбирали мы ее так же легко, как и с остальными героями.

Скажите, сколько было дублей в сцене секса на подоконнике?

Обожаю четкие вопросы. Знаете, там даже не дубли, но и они были, а кадры. Кадров было много. И крупный, и общий, и средний. Они, конечно, устали физически. «Держать целое тело» сложно. По времени снимали часов пять-шесть.

Вам не страшно было снимать эту картину? Вы не боялись, что фильм будут интерпретировать как «порнографию», «фильм про шлюху», а не про женскую сексуальность, о которой в нашей стране, по большому счету, никто не говорит? Что женщинам тоже нужен секс, благодаря которому они раскрываются и начинают по-другому относиться к себе и к окружающему миру.

В подростковом возрасте меня тоже называли шлюхой, а я вот так не считала, но как ответить – не знала. И мне лично важно поговорить на эту тему в зрелом возрасте. Показать, что женская сексуальность тоже существует, и это не стыдно и не страшно, а сложно и интересно. В первом фильме «Как меня зовут» мы изучали на самом деле те же процессы и упирались в те же комментарии про шлюху. Сейчас существует и новый контекст, в котором сексуальная жизнь женщины интерпретируется исключительно как желание угодить мужчине. Мне не близко ни первое, ни второе истолкование.

Столкнулись ли вы с каким-то жестким «хейтом» после фильма?

Ну, разок мне предложили «убиться об стену», но это была такая персональная эмоциональная реакция, а не массовый хейт. Из милой агрессии есть любимое: «Не зря, Нигина, Ваше имя рифмуется с ‘‘вагиной’’. Так что спасибо зрителям за чуткость. Видеть травлю Кристины Асмус было по-человечески больно. Нас, возможно, просто не заметили.

Антон Долин. Все, что вы хотели знать о Ларсе фон Триере и Джиме Джармуше, но боялись спросить

Кинокритик, радиоведущий, журналист, обозреватель «Медузы», главный редактор журнала «Искусство кино». Автор книг «Такеси Китано. Детские годы», «Герман: интервью, эссе, сценарий», «Джим Джармуш. Стихи и музыка», «Ларс фон Триер: контрольные работы», «Уловка XXI: очерки кино нового века», «Оттенки русского: очерки отечественного кино», «Миражи советского: очерки современного кино»

Для вас Триер – особенный режиссер?

Бывает такое чувство, когда с удовольствием смотришь новый фильм, читаешь новую книгу и внутренне киваешь головой, говоря: да-да, так и есть, все правда. Именно с таким ощущением я смотрю практически каждую картину Ларса фон Триера. И поэтому мне всегда ужасно интересно общаться с людьми, которые выходят с ворохом вопросов и недоумений после просмотра триеровских кинолент. У меня на все эти вопросы есть, как мне кажется, правильные ответы, хотя они наверняка не «правильные», а выдуманные мной. Это случай какой-то странной внутренней рифмовки, партнерства. В «Доме, который построил Джек» Ларс недвусмысленно дает нам понять, что это фильм о нем. Там есть часть – нарезка из его собственных картин. Я спрашивал его об этом. Он дал великолепный и издевательский ответ: дешевле купить права на свои, чем на чужие фильмы.

Триер хотел сказать зрителям, что этот фильм – последний?

Это ощущение связано не только с тем, что герой в конце картины умирает, попадает в ад, хотя, конечно, это выглядит очень красноречиво. Как мы все знаем, слово ‘‘катарсис’’, вынесенное в название эпилога, это ‘‘спуск в ад’’ и литературный прием, когда герой, как правило, из этого ада потом выходит. То есть первый катабасис в истории литературы случился в знаменитой «Энеиде» у Вергилия. Вергилий же является и одним из героев этого фильма. И Данте, которого косплеит Джек в своем капюшоне, тоже спускался в ад и вышел, как мы помним. Поэтому и Джек надеется, на самом деле, выбраться. Нет, дело не в этом.

Во-первых, это интуитивное ощущение последнего фильма. Во-вторых, что значит – последний фильм? Это не значит, что завтра он, не дай бог, повесится или примет смертельную дозу таблеток. Возможно, он просто сосредоточится, как и обещал, на короткометражках или долгое время вовсе ничего не будет снимать. В-третьих, это может быть просто последний фильм на данном этапе. «Дом, который построил Джек» Триер делал очень долго и трудно, он боялся, что не сможет его закончить.

Триер, которого все время подозревают в каком-то лукавстве, человек достаточно бесхитростный, он очень откровенно рассказывает о своей жизни. Есть книжка «Меланхолия гения» (на русский язык ее, правда, перевели не лучшим образом), которая почти вся состоит из его непрямой речи. Ларс в ней рассказывает о себе, и понятно, что это все так и есть, это подоплека его жизни, мыслей и прочее. Триер действительно пережил очень тяжелый кризис в связи с той историей про Гитлера и изгнанием из Канн[1].

Давайте посмотрим на Бруно Ганца, который в «Джеке» играет Вёрджа, читай Вергилия. С Ганцом Триер никогда раньше не работал, но выбор неслучаен, потому что это артист, который сыграл минимум две легендарные роли: спустившегося на землю ангела в «Небе над Берлином» Вима Вендерса и Адольфа Гитлера в «Бункере» Оливера Хиршбигеля. Причем Триер, произнеся в Каннах ту роковую фразу про Гитлера, описал ситуацию фильма «Бункер», намеренно или нет. Триер сказал: «Я понимаю Гитлера, могу испытывать к нему симпатию, который в своем бункере перед взятием Берлина, в последнем отчаянии…».

Вернемся к Триеру. Он делал фильм пять лет. Он действительно был в совершенно ужасном физическом и психическом состоянии в Каннах, явно под действием каких-то препаратов. И подобное ощущение конечности лежит на последних фильмах многих авторов. Я помню леденящее чувство, которое у меня было, когда я смотрел фильм Балабанова «Я тоже хочу». Балабанов, снявшийся в одной из ролей, в фильме умирает, а я чувствовал, что это его последний фильм. Мы встречались на премьере в Венеции и Москве, выпивали. И буквально через пару месяцев его не стало.

Совсем мистическая история с фильмом «Сало, или 120 дней Содома» Пазолини. Конечно, постфактум зная о том, что случилось с режиссером, мы и смотрим картину как последнюю ленту мастера. Но мне кажется, что в этом фильме есть некая «окончательность». Непонятно, что и как можно снимать после «120 дней Содома». Он подводит итог всему и в то же время перечеркивает все и отрицает. Конечно, Пазолини не мог знать, какой финал его ждет, но предчувствия такого рода существуют. Поэтому я только могу повторить то, что уже говорил: я очень надеюсь, что это предчувствие в случае с Триером меня обманывает.

Но надо уточнить. Я совершенно не хочу сделать вывод, что «Джек» – это обязательно проекция Триера на самого себя. Джек, конечно, совершенно карикатурный персонаж. Вы наверняка заметили, что Джеком его зовут неслучайно – он аноним, человек без свойств. Он в пяти этих инцидентах совершенно по-разному одет, причесан, выбрит, и мы даже не знаем, в какой последовательности все было, многое основано на предположениях. Джек – абсолютный ноль, условный, придуманный персонаж, для того чтобы Триер говорил о себе.

Как сказано в фильме, Джек – это домкрат, инструмент, герой – это инструмент, материал, из которого Джек строит дома.

Если Джек – это просто инструмент для того, чтобы Триер рассуждал о своей жизни, то почему он выбрал такой жестокий инструмент?

Триер подошел к этой итоговой точке своей карьеры с ужасной горечью, абсолютно разуверился во всем. Он не хочет создавать иллюзий чувств и эмоций, которые он так мастерски делал в большинстве своих картин. Классический пример – «Рассекая волны». Вместо этого «В доме, который построил Джек», как и в предыдущем фильме «Нимфоманка», он занимается разрушением этих иллюзий. «Нимфоманка» – история женщины, одержимой сексом и любовью, но она в середине фильма теряет способность испытывать удовольствие от секса и чувствовать оргазм, и она пытается ее вернуть. Это фильм о бесчувственности, а не о чувствах, о том, что душа человека продолжает болеть даже тогда, когда тело перестает реагировать. Теперь мы видим «Дом, который построил Джек». Джек – это человек без души, человек, который имитирует эмоции, когда смотрит в зеркало. Единственная его эмоция, которую нам показывают в совершенно карикатурном виде, это психопатический рефлекс, когда он боится, что на ковре остались капли крови. Других эмоций герой не испытывает. И даже в конце, когда его поймали, и он сейчас умрет, Джек переживает завороженность этим, а вовсе не тревогу, ужас или панику. Ни в какой ситуации, даже самой для него драматичной, он не прячется, он не боится – Джек, наоборот, своей бесчувственностью наслаждается.

Для Триера это разговор не только о мире, где люди жестоки и друг друга мучают, но и об искусстве, которое долгое время радовало человечество и его самого своей способностью создавать иллюзии, а теперь он эту способность у искусства отнимает. Неслучайно человек, который считает себя художником, на самом деле является убийцей. Он пытается камуфлировать это разговором об искусстве. «Джек» – фильм о лживости и иллюзорности искусства как такового. Или, во всяком случае, искусства как способа спасения человеческой души. Но фильм при этом сам является произведением искусства, и таким образом он отрицает собственный тезис. В последних двух фильмах Триер делает так, что перечеркивает все магические приспособления кино тем, что над ними смеется, он их чередует, тасует, как карты. Когда-то, последний раз в «Меланхолии», он умел очаровать нас красотой своего искусства, а здесь режиссер практически от этого отказывается и дает нам последнее маленькое удовольствие только в сценах катабасиса, тоже совершенно понятно почему. Там, где смерть и конец, можно немножко этого сладкого яда выпить.

Можно ли воспринимать Триера как христианского режиссера?

Это сложная тема. Триер, конечно, воспитан в христианской культуре, и много раз против нее бунтовал. С моей точки зрения, его картина «Догвилль» – открытая дискуссия между концепцией Ветхого и Нового Заветов. Побеждает Ветхий Завет, потому что Грейс решает всех убить. В результате – Содом и Гоморра, хотя героиня воплощала божественное милосердие на протяжении всего фильма. Есть люди, даже одна моя знакомая из Екатеринбурга, которая пишет большие научные работы на тему христианского концепта в фильмах Триера. Но мне кажется, что гораздо более христианский фильм у него – это все-таки «Нимфоманка», который весь посвящен концепции греха, вопросам, что такое грех. Как в грех может верить неверующий человек? Это же абсурд! И тем не менее каждый из нас, кто является неверующим, верит в концепцию греха.

Во что, например, верю я, будучи человеком совершенно нерелигиозным? Часто люди религиозные задают людям нерелигиозным вопрос: почему вы считаете, что совершать зло – плохо и надо быть добрым, если нет загробной жизни, если не веришь в Бога? Ответ простой. Существует карма (назовите как угодно). Представим себе карму как некую белую, чистую комнату. Это история портрета Дориана Грея: ты что-то совершил – и на твоем внутреннем портрете этот поступок отразился. Твоя комната стала грязнее, она стала хуже. Ты свою собственную комнату этим загрязняешь. И эта комната, где Джек построил дом, и есть комната собственного ада, который он себе создал. Джек сам копал этот путь в ад и в итоге раскопал до такой глубины, когда смог туда провалиться.

В сцене, когда Джек убивает молодую девушку, он говорит: «Вот, мужчина во всем виноват…» – он это говорит от себя? О том, что мужчина во всем виноват, что бы он ни делал, или же он наделяет этими мыслями убийцу-психопата, чтобы к нему не прикопались моралисты?

Обычно фраза «Вечно вы нас, мужиков, во всем обвиняете» вызывает противоречивые чувства, потому что мы знаем, что в большинстве кровопролитий, ужасов и насильственных действий против женщин действительно виноват сильный пол. Мужчины, которые так говорят, лично этого не делали, но им неприятно, что это распространяется на них, поэтому они начинают прогонять стандартные тексты. Но когда такие слова вкладывают в уста человека, который в эту секунду совершает страшное надругательство и убийство женщины, совершенно очевидно, что Триер не поддерживает эту концепцию, он над ней издевается. Но ее не поддерживает и сам Джек, он в это не верит. Он-то понимает, что во всем виноват. То есть это как раз одна из тех сцен, которая, мне кажется, должна не оставить камня на камне на сомнительной, но существующей теории о том, что Триер – анти-феминистический режиссер, и он, на самом деле, гонец патриархального мира. Я-то считаю, все совершенно наоборот. Триер, как настоящий невротик, как раз ни в какую мужскую силу не верит, он в каждом фильме ее разоблачает. Женщины в его картинах абсолютно всегда, без единого исключения, сильнее и мудрее мужчин. (Даже в ранних фильмах – «Элемент преступления», «Европа», где женщин почти нет. Тогда он еще не умел работать с женщинами-актрисами, все его главные роли были отданы мужчинам, даже там это уже так.) В мире Триера женщины всегда могущественнее, умнее и интуитивнее мужчин.

Насколько в наши дни корректно заниматься такими постмодернистскими играми с бесконечными отсылками, фрагментами видео, цитатами, изменениями форматов и так далее?

Это сейчас неактуально. Фильм участвовал в Каннах вне конкурса, причем в конкурсе он бы не получил никаких наград. И Триер, конечно, сегодня выглядит как живой анахронизм. Это не значит, что завтра будет так же. Я уверен, что его решение о паузе связано и с этим тоже. Для меня лично его выбор не меняет ничего, потому что, извините заранее за пафос, есть великие художники, гении, которые делают то, что делают. Они не способны ни на что другое, потому что снимают, не следуя моде (скажем, моде постмодернизма), и потому, что это – их органическая часть, их мир, мышление. Не знаю, видели ли вы последние фильмы Годара. С одной стороны, он пользуется сверхсовременной техникой, с другой стороны, это какие-то 1960-е. Я не знаю, смотрели ли вы позднего Феллини. Он делал там то же самое, что в своих ранних фильмах, только на рубеже 1980-х и 1990-х гг. Это выглядело дико, и люди себя чувствовали неловко, смотря эти фильмы, но куда деваться, это Феллини, это его природа, он может только так. Все равно гений является заложником, даже гений меняющийся, а Триер – именно таков, он заложник своего типа художественного мышления.

Понимаете, есть люди, которые проживают очень долгую жизнь, но таких, которые способны адаптироваться, меняться, бывает два-три человека за всю историю современной культуры. Допустим, таким был Юрий Федорович Стравинский. Он прожил 90 лет: и модернизм, и неоклассицизм, и додекафония – через все прошел. Но таких – наперечет. Триер имеет универсальное оправдание: он этот мир постмодернизма создал собственными руками. И поэтому у него тотальное право на то, чтобы делать то, что он делает, и достаточное количество зрителей по всему миру, чтобы это все окупалось. Не думайте, что он не понимает анахронистичности этого. Ну и что? Посмотрите на третий сезон «Твин Пикс» Линча. Человек чихать хотел на ваше HBO, понимаете, и на то, как сервис там снимает «Breaking bad». И можно сказать: «Ты, старик, просто выжил из ума, сейчас другое время». Да нет, ему неинтересно, он просто не хочет этого знать. Сейчас Миядзаки рисует новый мультфильм, и я думаю, это будет Миядзаки образца восьмидесятых годов. Думаю, мы все этого ждем. Потому что тот факт, что люди такого уровня живы, все еще работают и что-то нам дают – это огромный подарок. И высокомерно отказываться от него со словами, что «сейчас такое не носят». Мода приходит и уходит, она исчезает. Мода – поверхностная вещь, она связана с отражением реальности, но художник, который всю жизнь себе выстраивал эту башню, пусть даже из слоновой кости или из тысячи трупов, как здесь, он ее выстроил, и он имеет право в ней жить.

Вы знаете, когда «Джек» вышел, то положительных рецензий на фильм было очень мало. Но Дания все равно любит Триера. Это, кстати, редкий случай, потому что в Швеции не любят Бергмана, хоть и поклоняются ему. В Японии не любили Куросаву. В России не любили Тарковского, сейчас не любят Звягинцева. Не любить своих гениальных режиссеров – это нормально. Правда, Феллини любили, так что это не универсальное правило, но весьма распространенное. Триер абсолютно, конечно, «анфан террибль». Но его любят в Дании, «это наш мальчик» – так про него все говорят: продавцы в магазинах, официанты в ресторанах, я сам слышал. И там этот фильм приняли очень хорошо. И в России, на самом деле, его приняли очень хорошо, у него отличные сборы и отзывы в основном позитивные.

Когда «Антихриста» показали в Каннах, возмущение было беспрецедентным. Этот фильм получил самые низкие рейтинги у всех членов жюри. Экуменическое жюри выдало ему антиприз «За мизогинию», в первый и последний раз, я думаю, за всю историю экуменического жюри. Экуменическое жюри – это самое безобидное жюри, оно обычно дает приз только за вечные ценности самым вечным фильмам, а тут даже их задела картина Триера. И когда фильм показали на Московском кинофестивале, все вышли со словами: «Ух ты, ну и кино!» И фильм через три дня должен был выйти в прокат в России. Он вышел в прокат. Съемочную группу Первого канала послали, чтобы они встречали людей на выходе из зала первого вечернего сеанса и слушали их возмущение. Тогда еще не было законов об оскорблении чувств, это было сделано не в провокационных целях, а просто для того, чтобы получить «жареный» репортаж. Репортаж не получился, не пошел в эфир, потому что люди выходили и в основном говорили: «Замечательный фильм, прекрасный». Но самое страшное случилось тогда, когда зрители наперебой начали признаваться: «Вы знаете, это фильм про меня». Отношения русского человека с Триером очень особенные и близкие. И то, что его любимый режиссер – Тарковский, я думаю, играет определенную роль. Потому что Тарковский, «русский европеец», выразил, как и Достоевский, глубиннейшие русские травмы и неврозы. Он оказался самым русским из всех русских режиссеров. В отличие от того же Эйзенштейна, например. И Триер эту русскость ощущает как родную. А наши люди принимают его за «своего».

Поговорим о Джармуше. В его фильмах очень много поэтических отсылок…

Джармуш смотрит на музыкантов и поэтов как на высшие формы существования, и я на них смотрю так же – это нас объединяет. У Джармуша нет фильма, в котором не было бы поэтических и музыкальных отсылок, параллелей. Иногда, как с тем же Нилом Янгом или Игги Попом, это и музыкант, и поэт – один и тот же человек, но не всегда.

Нью-йоркская школа[2] была очень сильно связана с музыкой – и с джазовой, и с андеграундной. Может быть, это не так ясно из фильма [ «Мертвые не умирают»], но, если знать контекст, ты моментально в эту музыку проваливаешься. К слову, Джармуш сам писал стихи до того, как начал снимать кино, и писал всю жизнь. Сейчас опубликовано три-пять его стихотворений. Для него это даже не хобби, а какое-то такое занятие, которого он немного стыдится. А еще Джармуш – музыкант, который играет как минимум в двух музыкальных проектах. С Йозефом ван Виссемом, голландским лютнистом, они вместе записали музыку к «Выживут только любовники». У них проходят концерты, записаны три альбома. А второй проект – это группа SQÜRL, поначалу придуманная Джармушем для шутки, для одного из скетчей в «Кофе и сигареты», после чего он решил создать ее по-настоящему. Была еще группа BadRabbit, где он играл, одноразовый проект, созданный для музыки к фильму «Пределы контроля».

Джармуш на все это смотрит как на что-то неотъемлемое и важное. Он этим занимается и в то же время признает, что делает кино и не способен писать стихи и настоящую музыку. Он приглашает музыку и поэзию в свои фильмы в разной форме. Иногда эти поэты или музыканты играют у него роли, не сочиняя для него стихов и не играя музыки. В фильме «Вниз по закону» Джон Лури играет главную роль, но в фильме нет его музыки. Или нет музыки Clash, хотя в «Таинственном поезде» появляется Джо Страммер. Для меня такой подход – еще и воплощение щедрости кино. Щедрость – качество очень редкое для авторского кино, которое априори нарциссично. Природа авторского кино такова, что автор пытается себе присвоить все: он должен быть и сценаристом, и режиссером, и курировать монтаж, когда он сам снимает это на камеру. То есть автор един во всем, и он очень болезненно относится к тому, что кто-то из участников его творческого процесса тоже претендует на соавторство, говоря: «А давай я так сделаю». Чем больше режиссер, тем больше он контролирует, и тем меньше он хочет кого-то подпускать. А Джармуш такой уникальный человек, которому очень нравится звать других талантливых людей в качестве фактически своих соавторов.

Классический пример – фильм «Мертвец». Он очень хотел, чтобы там была музыка Нила Янга. Если вы слышали музыку Нила Янга, то понимаете, что знаменитый саундтрек к «Мертвецу» – это не обычная для исполнителя мелодия. Его типовая музыка – блюз, кантри, рок, очень американский, там нет этой странной, психоделической медитативности. Джармуш закрыл Нила Янга в монтажной студии с гитарой, включил ему фильм и сказал: «Играй что хочешь, импровизируй». И я думаю, что нет человека, который поспорит с тем фактом, что без музыки Янга не было бы фильма «Мертвец». И Рон Паджетт, замечательный нью-йоркский поэт, который написал стихи для «Патерсона», очевидно, полноценный соавтор картины.

Джармуш может снимать только как Джармуш, это его природа. И когда я смотрю фильм «Мертвые не умирают», то он, наверное, кажется неудачным с точки зрения какого-то там канона зомби-жанра, на который, конечно, наплевать и мне, и Джармушу. Джармуша ни в одном из его фильмов не интересует сюжет. Фильм «Мертвые не умирают» объявляет нам: если ты человек, человеческое существо, то ты умрешь. Ничего нового в этой идее, конечно же, нет, хотя есть некоторый радикализм – посвятить целый фильм одной мысли.

Мне показалось, что в этом фильме максимально выражена нелюбовь Джармуша к технологиям, они ему не нужны.

Он их ненавидит!

В этом фильме атмосфера Америки, кантри, условные 1960-е, и Джармушу этот мир с подключенным вайфаем не очень нужен.

Это правда, потому что подключенность к сети нарушает одиночество отшельника в его избушке. Да, Джармуш немножко луддит [противник технологий]. Этим он не похож на большинство режиссеров. Мы же знаем, чем кино отличается от всех искусств? Кино без технологии не существует. Давай я прочитаю замечательное стихотворение Алексея Сальникова. Один из моих любимых современных русских писателей. Я совершенно не удивился, когда после «Петровы в гриппе» узнал, что он еще и поэт:

Давно известно и взрослым и каждой крошке,

В кино порой так хороша земля,

Что зомби прут из нее навроде картошки

Почем зря.

Ума Суинтон, Тильда Турман, не вырастая

Из собственных камео, как из пальто,

С этого момента, хочешь не хочешь, если не стая,

То Беатрикс Киддо.

Весь мир насилья – травка, земля и лужи,

Надгробья, ночные заправки и облака,

Блещут внутри катаны, которая все же не лучше

Дробовика

И меланхолии, на которую способна только собака,

Или Гарфилд, или директор школы, ну, что сказать,

Имеется тип, способный среди ожившего праха

Позависать

В очередном замершем, заспиртованном иксе

На карте Америки, где смерть течет, как вода.

«Билл, а был ли у вас киноопыт зомбиапокалипси…

…а, ну-да».

Мне приятно наблюдать, что Сальников немножко синефил и разбирается в теме: и в Джармуше, и в Тарантино, и в «Добро пожаловать в Zомбилэнд», все они немудрящим образом тут зашифрованы и очень элегантно зарифмованы. Расскажу про еще одного соучастника – Артема Липатова. Он написал про Стерджил Симпсон. Если вы смотрели «Мертвые не умирают», то там Джармуш придумал очень смешной ход – саундрек фильма состоит из одной единственной песни, и весь фильм звучит только она. И под конец она надоедает тебе настолько, что ты прямо счастлив, когда герой Билла Мюррея разбивает компакт-диск об асфальт, потому что его достало все время слушать одну и ту же песню. При этом она еще и является песней Title Song, называется «The Dead Don’t Die», то есть «Мертвые не умирают».

Вы сравниваете последний фильм Джармуша с тем, что делает Триер в «Меланхолии»?

Их очень трудно не сравнить, потому что там даже есть визуальный образ, эта токсичная, как говорит герой Тома Уэйтса, луна. Во-первых, это образ «Меланхолии» и Меланхолии как планеты, которая раздавит землю. Понятно, что это огромная метафора для Триера, а вовсе не научная фантастика. И тут такая же Луна, которая пробуждает зомби. Триер и Джармуш – люди одного поколения, они начинали одновременно, у них едва ли не в одном году дебюты – «Страннее, чем рай» Джармуша и «Элемент преступления» Триера шли в Каннах в один год. Они в буквальном смысле идут параллельно, нога в ногу, хотя совершенно разными дорогами. И режиссеры они уже немолодые, достаточно усталые люди, злые на весь окружающий мир. С этим миром они решили на экране и покончить.

Вы не знаете, они общаются?

Ой, нет. Джармуш и Триер предпочли бы не общаться ни с кем и никогда. Они неохотно даже интервью дают, и у каждого очень узкий круг друзей. Триер – социопат, Джармуш не социопат, но он зависает в очень ограниченном, маленьком кругу своих близких. И можно заметить, что актеры, которых он снимает, это в основном его друзья – Игги Поп, Тильда Суинтон, видимо, Билл Мюррей. С недавнего времени в этот круг вошел и Адам Драйвер.

Джармуш часто снимает кино о группе людей, которые хотят сбежать из общества, современности…

Джармуша разочаровывает не общество, а человечество. Это совершенно другой масштаб. К обществу у него нет никаких вопросов, он себе нашел в нем какое-то место, и все. Но то, что человечество даже не деградирует, а полностью зомбифицировалось, это так и есть. Но, мне кажется, его фильмы, несмотря на этот финальный монолог отшельника Боба в «Мертвые не умирают», не поучают нас. Он больше говорит о том, что все умрут, чем о том, что, люди должны быть наказаны за бесконечное зависание в мобильных телефонах. Просто пока будешь сидеть в мобильном телефоне, не заметишь, как подкрадется зомби и тебя загрызет.

Вы несколько раз общались с Джармушем. Он меняется?

Нет. У него есть своеобразный мир, он его выстроил. Мне кажется, что этот мир превратился во вселенную уже к моменту выхода фильма «Таинственный поезд» или, скажем, «Ночь на земле», в которой он показывает землю, не Нью-Йорк, не Новый Орлеан, это целая земля. И спрашивать о том, перестал ли он быть ее жителем – бесполезно, потому что он ее создал. Джармуш в этом смысле похож на поэта. Я не большой поклонник Бродского, но все-таки много раз читал его и перечитывал. Мне кажется, когда читаешь раннего, ленинградского Бродского и совсем позднего, такого сложного, ты видишь, что это один и тот же поэт и человек.

Джармуш реагирует на критику своих фильмов?

Реагирует. Дело в том, что он совершенно не пафосный и не самовлюбленный человек. Он спокойно относится к критике своих фильмов. Но он делает то, что делает, в каком-то смысле абсолютная цельность защищает его от этой критики. То есть для критики должен быть какой-то ракурс. Я очень хорошо понимаю, за что можно критиковать третьих «Пиратов Карибского моря» в сравнении с первыми: там все то же самое, мы уже видели этот аттракцион два года назад, зачем тратить огромные деньги, чтобы еще раз его посмотреть? Но Джармушу задавать этот вопрос совершенно бесполезно. Каким именно нормативам он может не отвечать, кто эти нормативы задал? Если их задает зритель, то с какой стати он навязывает художнику, как должен выглядеть его фильм? Представьте себе, что мы критикуем позднее творчество Марка Ротко и говорим: «Марк, ты ранний рисовал зеленое с красным, а сейчас у тебя серое с голубым. Это никуда не годится! Мы хотим опять зеленое с красным». Человек работает над своим миром, но мы почему-то привыкли относиться к кино как к потребительской ценности и с потребительских позиций должны его критиковать… Но это делается не ради удовлетворения наших запросов – просто так счастливо совпало, что чьи-то запросы кино еще может удовлетворить.

А окупаются его фильмы?

Еле-еле. Нам кажется, что он такой великий и могучий, но кино стоит дорого, а прокат у его картин очень небольшой. Почему недовольны фильмом «Мертвые не умирают»? Потому что количество звезд, видимо, выглядело в чьих-то глазах как обещание более развлекательного и менее джармушевского кино, а этого, разумеется, не произошло. Выходит звезда – и тут ее съедает зомби. Все. Или звезда и есть зомби.

Вы сказали, что Триер и Джармуш – разочарованные режиссеры, которым не очень уже нужно все человечество. А если проводить параллель с Россией или даже с Азией, есть ли режиссеры, которые думают о том же?

Мне кажется, что нет. В Азии огромное количество великих, потрясающих авторов. Но кино там устроено иначе. В азиатских фильмах чудесным образом нет этого «разлома» между артхаусом и зрелищным кино, который почти погубил русское авторское кино и нависает дамокловым мечом над американским и европейским. Например, фильм «Паразиты», «Магазинные воришки» или любой мультфильм Миядзаки – это и авторское кино, и зрительский хит. Все эти картины окупаются. Когда мы иногда смотрим на Азию почему-то по привычке свысока, думая, что там культура в чем-то ниже нашей, то это все смехотворно. Культура там выше на три головы, чем американская и наша, и древнее.

Хотя можно найти у Джармуша сходства с азиатским кино. Например, самый радикальный и, может быть, гениальный из действующих азиатских режиссеров – Цай Минлян. К сожалению, он ушел от кино как кино и занимается в последние годы видео-артом. Он обречен на то, что никогда не будет собирать у себя на родине кассу. Я бы назвал Апичатпонга Вирасетакула, но я не могу его назвать, потому что он снимает очень радикальное кино и дико востребован благодаря своим арт-инсталляциям и короткометражкам. Он в любых форматах выступает и никогда не жалуется на жизнь. Хотя никакого авторского кино в его родном Таиланде вообще не существует.

А для России крайне несвойственна самоирония, которая присуща Джармушу и Триеру. Если вы возьмете Эйзенштейна, Довженко, Дзигу Вертова, Тарковского, Германа, то не найдете иронии. Ее можно встретить у Киры Муратовой, но она, считайте, украинский режиссер. Мой любимый Звягинцев или Сокуров – все они адски серьезные люди. Все они имеют иногда скрытые, иногда открытые мессианские задачи, которых нет ни у Триера (хотя Ларс – фанат Тарковского), ни у Джармуша. Это немножко другой тип авторов, это авторы, которые имели дело с тоталитаризмом, а не с капитализмом. Капитализм, видимо, больше располагает к самоиронии и к униженности в диалоге с миром, даже если ты понимаешь, что мир неправ.

Что с нами должно произойти, чтобы мы начали к себе относиться менее серьезно?

Не хочу никого обижать, но серьезное отношение к себе, особенно у нации, это – провинциальность. Я прочитал отзыв моего приятеля Сэма Клебанова на то, как шведы восприняли фильм «Солнцестояние». Там показана выдуманная, фольклорная шведская секта, которая приносит человеческие жертвоприношения. Фильм сделан американцами, герои-американцы едут в Швецию, где их всех убивают. Снимали в Венгрии, то есть типичная «клюква», не настоящая Швеция. Хотя играют и шведские актеры, есть шведская речь, но все не по правде. У шведов нет такого: «Ох, это про нас, это все правда». Или: «Не-не-не, это ‘‘клюква’’, шведы не такие». Они читают это, разумеется, как метафору взаимоотношений белого сообщества и мультикультурных современных людей, космополитов, без роду и племени, и видят, как через эту этническую идентичность проявляется фашизм и жестокость. Могли быть шведы, а могли быть кто угодно. Последний раз, когда мне было стыдно за нас всех, – реакция на совершенно очаровательный третий сезон сериала «Очень странные дела», где появляются карикатурные злые русские, живущие в маленьком выдуманном городке в специально придуманном подполье под супермаркетом. Русские построили все это под прикрытием, для того чтобы открыть врата неземному злу. И огромное количество наших людей (причем ни в одной другой стране я не видел такой реакции) пишут и говорят: «Что за бред, русские не такие, они такого не делают! Ну почему если злодеи, то сразу русские?» А когда в первом сезоне тем же самым занимались американские спецслужбы, да еще и опыты на детях проводили, хоть бы один человек у нас сказал: «Ну, это неправда, ЦРУ таким не занимается, они неземное зло не впускают в наш мир, и на детях опыты ни разу не ставили». А в Америке такое, как вы думаете, сказали? Они понимают, что это художественная условность. Раз вы обижаетесь, значит, это вы. Вы перестанете обижаться в ту секунду, когда поймете, что это не про вас и к вам не имеет вообще никакого отношения. Но я не знаю, когда такое произойдет.

Какие фильмы Джармуша ваши любимые?

Я обожаю «Пределы контроля». На мой взгляд, это недооцененное и недопонятое кино о том, что культура – способ противостоять тому злу, которое в мире все равно побеждает и победит. Это мое кредо, я так живу. Нет ничего, кроме культурного заговора людей, которые понимают тайный язык литературы, музыки, науки. Тайные общества у него повсюду, и «Выживут только любовники» об этом же. Эти люди могут прийти и силой одного воображения уничтожить мировое зло, которое в «Мертвые не умирают» очень смешно воплощает Билл Мюррей, и ускользнуть ненаказанными. Потому что для них, как было сказано во «Вниз по закону», нет никаких решеток и дверей, они сбегают силой одного воображения.

Вы упомянули, что Джармуш вне политики, но в последнем фильме, мне кажется, есть ее следы…

Джармуш говорил, что не хочет казаться или быть антитрампистом, а зависимость многих леволиберальных мыслителей, жителей Америки, от фигуры Трампа, которого они все время разоблачают и топчут, довольно комичная. Наверно, как наша общая зависимость от фигуры Путина. У Джармуша в большей степени речь идет об устройстве современного мира, чем о конкретных персонах или политиках. Хотя, конечно, не нужно забывать безграмотность надписи на кепке Бушеми в «Мертвые не умирают»: «Keep America White Again». «Keep» и «Again» несовместимы в одной фразе. Скорее всего, это отсылка к Трампу, одна из самых комичных особенностей которого, при всей харизме и других лидерских качествах, – его недостаточная грамотность. Но Джармуш и при Обаме сразу скучнел. Когда мы начинали говорить о политике, он перебивал: «Давайте не будем об этом, это только портит мне настроение». То есть он не аполитичен, а просто не использует свое искусство как способ говорить о политике. А если между делом и скажет об этом, то он может себе это позволить, потому как свободный человек.

Павел Пепперштейн. Об истинных галлюцинациях, Питере Пене, отношении к смерти и своих литературных опытах

Художник, писатель, теоретик современного искусства, один из основателей арт-группы «Инспекция „Медицинская герменевтика“». Автор романов «Мифогенная любовь каст», «Странствие по таборам и монастырям», сборника рассказов «Тайна нашего времени» Беседовали поэт и литкритик Лев Оборин, а также художественный критик Татьяна Сохарева.

Вас все очень любят в литературном и художественном сообществе, почти никто не критикует. Может, вы сами чем-то в себе недовольны?

Я очень рад и благодарен за то, что меня любят. Я отношусь к той когорте людей, для которых любовь гораздо важнее уважения. И сам в ответ готов любить и никого не уважать. А критика у меня полностью отсутствует, как и обратное – самовозвеличивание.

Вы помните, когда у вас первый раз купили картину?

Мне было лет десять. В мастерскую моего папы явился господин, незабываемый персонаж Поль Йоллес, человек, который долгое время занимал пост государственного секретаря Швейцарской конфедерации. Мы потом очень долго дружили с его семьей. Он пришел посмотреть на папины работы и почему-то обратил внимание на непонятного ребенка, который играл в мастерской. Он спросил: «А этот мальчик тоже что-то рисует?» Папа показал мои рисунки, и господин сказал, что хочет купить несколько работ. Мне это показалось совершенно бредовым предложением. Я сказал: «Зачем покупать, я вам их подарю!» На что Йоллес возразил: «Нет, Паша, я хочу, чтобы этот момент запомнился тебе навсегда, в этот момент ты становишься коммерческим художником. Когда будешь писать свои мемуары, упомяни об этом обязательно». Недавно я написал нечто вроде мемуаров и описал эту сцену. Так что спасибо, господин Йоллес. Он прибывает теперь в другом мире, но я не забыл этот случай и с гордостью несу «широко развернутое знамя коммерческого художника», как сказали бы в СССР.

Как вы участвовали в художественной жизни 1990-х?

Если быть точным, процесс этот начался еще в 1980-х годах, пик его – всем известная «perestroika». На Западе возник интерес к нашим работам, потребность раскопать, обнаружить какое-то независимое искусство, и оно было обнаружено, оказалось хорошо подготовленным к раскапыванию. Начиная года с 1988-го, наступил период мощной «репрезентации». К тому моменту возникла наша группа, она участвовала в крупных и престижных выставках вместе с модными художниками с мировым именем, – Ричардом Принсом, Джеффом Кунсом и другими. Участвовал ли я в этом процессе? Участвовал. Не то чтобы я стремился четко коммерциализоваться, но при этом не возражал, когда происходили какие-то процессы продажи. Хотя мы предлагали нечто специфическое, покупатели все же находились…

Говорят, в девяностые художник мог заработать безумные деньги…

Безумных денег никогда не чувствовал, до сих пор такого не случалось. Как художник я никогда не зарабатывал огромных денег. Но при этом они вертелись вокруг. Даже необязательно было зарабатывать их самому, потому что специфика 1990-х заключалась в том, что много друзей вовлеклись в какие-то бизнес-процессы, и у некоторых из них появились безумные деньги. При этом тогда еще мы совершенно не расслаивались, все «тусовались» вместе. Те, кто резко разбогатели, очень ответственно «оттопыривали» всех неразбогатевших. Будучи нищими художниками, мы сидели в дорогих ресторанах и отлавливали все «кайфы» богатых этого мира, не ощущая никаких опасных и мучительных сторон, которые приходилось переживать нашим друзьям-бизнесменам. Мы находились в очень тепличном и приятно-авантюрном состоянии. Нам не казалось, что надо самим стремиться обзавестись деньгами или стать суперраскрученными художниками. Почему-то такой мысли у нас не возникало.

Как вы оцениваете превращение современного искусства в индустрию и со временем практически в попсу?

Положительно. Я вообще очень хорошо к попсе отношусь. Она перестала быть подпольной практикой, и тут два пути: либо просто превратиться в нечто ненужное и забытое, либо превратиться в товар и попсу. Лучше, конечно же, второе.

Давайте поговорим о вашей литературной деятельности. Ваш самый известный роман «Мифогенная любовь каст» задумывался как самый главный проект художественной группы «Инспекция “Медицинская герменевтика”», в которую вы входили в девяностые…

Все было не совсем так. Я начал писать роман до того, как познакомился со своими коллегами по «Медгерменевтике», в 1987-м году в Праге. Я хотел весь роман написать пером и тушью на плотных листах ватмана. Очень красивым почерком, не делая никаких пометок и исправлений. Роман задумывался как шедевр графического письма. Выдержал я где-то восемь листов в таком режиме, потом начал исправлять и решил, что если уже в текст вкрались исправления, то проект «обрушился». И я про него забыл на три года. Тогда уже с «Медгерменевтикой» мы часто устраивали выставки в Европе. И в Милане я неожиданно встретил своего коллегу и друга Сережу Ануфриева. Жили мы в прекрасном отеле «Арена» возле древнеримских руин. Однажды, очень развеселившись, я стал рассказывать Сереже план романа. Роман не предполагался комическим, но рассказ поверг нас обоих в состояние смеховой истерики. В какой-то момент мы решили, что напишем его вдвоем. Мы покупали в разных городах красивые блокноты, постоянно писали роман в разных местах на протяжении почти десяти лет. Видимо, мы хотели написать то, что называется «большой русской литературой». Понятно, такие романы принято писать именно в Италии или Швейцарии, а мы как раз в этих странах тогда и находились. И наша тоска по родине выплескивалась на чужбине на страницы блокнотов. Параллельно мы всем нашим друзьям устраивали чтение свеженаписанных глав.

Эти блокноты сохранились?

Конечно. Я надеюсь когда-нибудь продать их на аукционе за баснословные суммы.

А как сочетаются в вашей работе картинка и текст?

Иногда, просто для разгона что называется, рисуется картинка, потом делается подпись, затем подпись разрастается, переползает на соседнюю страницу, начинает жить сама по себе, поскольку текст подобен плесени или грибообразной структуре – он самовоспроизводится.

Эти практики связывают с московской концептуальной школой, с поколением Ильи Кабакова, Андрея Монастырского, вашего отца Виктора Пивоварова. Как вам кажется, вы ушли от московской концептуальной школы?

Мы не стремились к сепарации, а хотели максимального «слипания».

В 1990-е вы стали частью неофициальной культуры?

Про девяностые лучше начать немного раньше, с 1980-х. Я курсировал между Москвой и Прагой, при этом в Москве мы с мамой в основном жили в Переделкино. Там было очень интересно, потому что я вырос в «недрах» того, что когда-то называлось «московской неофициальной андеграундной культурой». Все уже произнесенные имена: Пивоваров, Кабаков, Монастырский, а также более старшее поколение: Игорь Холин, Генрих Сапгир, Юрий Мамлеев, – это был большой круг, включающий несколько поколений художников и писателей. Но при этом мне было интересно общаться и с представителями официальной советской культуры. В свое время подружился с Арсением Тарковским на почве игры в шахматы, бывал в доме Валентина Катаева. Мир «советских великолепных старцев» меня тоже очень впечатлил. Конечно, совершенно отдельной вехой стоит «полет в космос», где руководителем был Борис Ельцин, а «космонавтами» – все бывшие жители СССР. Кто-то переживал «полет» как полную катастрофу, кто-то – как праздник и эйфорию.

У вас в разных текстах возникает персонаж следователь-старик, почему?

Можно вспомнить о прекрасных давних временах, когда я был частью группы «Инспекция “Медицинская герменевтика”», где мы называли себя «инспекторами», что очень близко к понятию «следователь». Как говорил Зигмунд Фрейд, «главная задача человека – это исследование». И такая фигура, как следователь, непосредственно находится между исследователем и следом. Следователь – это не совсем субъект, это не совсем исследователь, между ними есть большая разница. Следователь – это уже некий субъект, превращающийся на наших глазах в объект. Самый известный пример такого превращения – Шерлок Холмс. Мой герой понимает, что на самом деле его нет, он – всего лишь литературный персонаж, продукт коллективного мышления, с одной стороны, уставшего от жанра детективов, а с другой стороны – осознавшего их неизбежность и бесконечность.

У вас наверняка же была амбиция добавить нового «великого следователя» в галерею известных сыщиков? Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро…

Это такая безнадежная амбиция, как и все мои прочие. С одной стороны, она огромная, с другой стороны – без упования ее как-то не осуществить. Да, можно сказать, что этот герой – «тень» всех этих сыщиков.

Фигура следователя появляется у вас впервые еще в сборнике «Свастика и Пентагон»?

Да. В этом сборнике Курский присутствует, в какой-то степени – в сборнике «Военные рассказы», находит Бен Ладена, находит Бен Ладена. В одном рассказе этого сборника выясняется, что он бессмертен – это очень важный момент, бессмертного следователя в истории культуры еще не было. При этом он чаще всего не вносит ясности в происходящее.

Ваш мир одним концом упирается в фантастические утопии о городах будущего, которые осчастливят все человечество, которое до этого доживет. Другим концом – в явно ностальгическое и постоянно уходящее от нас прошлое всеобщего доверия, беззаботности, сексуальности и эротичности. Вы объединяете эти миры?

Да, это мир вариаций, фантазий, которыми балует свой мозг засыпающий ребенок. Он мечтает, скажем, о попадании на необитаемый остров. В один из вечеров перед сном он представляет себе кораблекрушение, свое обустройство на острове. В следующий вечер он создает немного другой вариант этого фантазма. Фантазм при этом – мостик, который должен привести его в сновидение, «усыпить» его. Уверен: мы все остаемся такими детьми.

По поводу детей и созданных миров: в одном из текстов нового сборника вы разоблачаете миры Питера Пена…

Начать надо с того, что мой «глюк» на Питера Пена с детства обусловлен совпадением инициалов. Меня всегда поражала тема «потустороннего инфантилизма» и мистическая мрачность некоторых детских безобидных повествований. Помните начало Питера Пена: некоторые мальчики настолько любопытны, что выпадают из колясок, после чего они уже не могут умереть. Понятно, они уже умерли в момент выпадения. В детстве я часто переживал состояние уже умершего существа. Сейчас оно возникает в самые счастливые моменты моей жизни. «Обломные моменты» – это когда вдруг понимаешь, что еще предстоит расстаться с жизнью. Очень дискомфортное ощущение.

А как вы относитесь к Майклу Джексону, который периодически появляется в ваших текстах?

Он важен как король поп-музыки, сложившийся образ общемирового масштаба. Присущий ему надлом, трагизм, завершенный его смертью, его экологический протест, миф о вундеркинде, одновременно разрушенный и обратно восстановленный этой фигурой, коллизия перекрашивания черного в белое, дополнительная мифологизация белого цвета – в какой-то момент я почувствовал болезненную связь все этого с моей жизнью. У меня была подруга, у нее был очень острый психоз, его каким-то образом спровоцировала смерть Джексона. Это были уже ее фантазии. Закончилось все ее лечением. Пришлось добывать подругу из дурдома, перевозить за границу, где немецкие врачи оказали ей более качественную психиатрическую помощь, чем в России. С тех пор фантазия о Джексоне, которая вначале задумывалась как культурологическая, без привязок, обрела еще дополнительный драматический привкус.

Почему у вас в прозе так много смертей?

Из-за переизбытка смертей в жизни, их бессмысленности, девальвации. Так возникает эффект карт из «Алисы в Стране чудес», которая в какой-то момент произносит: «Ведь вы всего лишь колода карт! Колода карт – ничего больше!»

При всем при этом, когда читаешь ваши тексты, кажется, что смерть и секс описаны с легкостью. Люди у вас соединяются и умирают достаточно легко. А о чем Вам сложно или страшно писать?

Смерть и секс – это анестезия. Страшны страдания. Я, как некий терапевт-любитель, прилагаю такие «анестезирующие усилия». В этом смысле я не похож на большинство современных авторов, которые, наоборот, хотят обострить страдания и боль. Я всячески пытаюсь это смягчить, ввести человека в состояние, где болевой сигнал испытать невозможно.

Кажется, ваши герои почти ничего не чувствуют?

Если говорить о литературе, кино и других искусственных реальностях, то, конечно, в этом контексте вспоминается высказывание Ницше: «Истина входит на голубиных лапках». Точно так же можно истину перенести на «чувство»[3]. Мы все живем под дождем сымитированных ощущений, в частности, кино заполнено сильным страхом, ужасом, болью. И все это действует на нас уже не так сильно, как раньше. Только очень слабые ощущения.

Что такое «истинные галлюцинации», о которых вы пишите?

Это психиатрический термин. Различаются два типа галлюцинаций: онейроиды и истинные галлюцинации. Онейроид – галлюцинация, которая возникает за закрытыми веками. Человек закрывает глаза, при этом не спит, но видит разные образы, может перемещаться за своими веками в фантомном пространстве. А истинные галлюцинации, true hallucinations, вплетаются в ткань реальности. Их человек видит открытыми глазами, и он не всегда может провести границу между подлинной реальностью и галлюцинаторным эффектом.

Можете ли Вы рассказать о какой-то важной для вас истинной галлюцинации?

Их было немало. Но одна из странных истинных галлюцинаций чем-то напоминала концовку «Дон Жуана», когда приходит Командор к Жуану и происходит фатальное рукопожатие. В какой-то момент я увидел наяву громоздкое существо «псевдо-рыцарского типа», явно из разряда оживших статуй. И это существо наезжало на меня, ощутимо, но безмолвно чего-то требуя. Видимо, на задворках моего сознания присутствовал сюжет про Дон Жуана, и в какой-то момент мне была протянута рука, точнее, длань. Хочется процитировать рассказ Мамлеева «Письма к Кате», где священник, влюбленный в девушку, пишет ей: «До чего люди докатились, даже Бога некоторые отрицают, а как же тогда телевизор?» Мне кажется, это очень глубокие слова: действительно, Бога отрицать бессмысленно, особенно после появления телевизора в жизни людей. Возвращаюсь к галлюцинации: мне протянули руку этой статуи, я в ответ, как смелый и ничтожный Дона Жуан, протянул свою, и тут произошло «пронзание» наших схватившихся рук молниями, почти голливудский кадр. И я внезапно остался один с судорожно сжатым кулаком, при этом с достоверным ощущением – в кулаке что-то есть. Когда я с некоторым трудом разжал ладонь, то увидел, что там лежит небольшая игрушка – маленькие космонавтики, которые когда-то висели на елках. Я подумал: «Как же приятно закончилось это неприятное приключение!»

В Ваших текстах ощущается не то что презрение, но ощущение «поверхностности» гаджетов, которые уводят в сторону от чего-то истинного. Вы противитесь технологиям?

Скорее, обхожу стороной. Пишу «мимо этого», потому что я не из разряда «противодействующих» чему бы то ни было персонажей. Любое противодействие – это форма контакта, а мне ближе отстраненная позиция. Здесь хотелось бы упомянуть о таком важном различии, как «белая и черная техника», уподобляющемся различию между «белой и черной магией». «Белая техника» – это «святая» техника: кондиционирующие устройства, холодильник. Я обожаю кондиционер, холодильник, стиральную машину, тостер. А есть «злая» техника, «черная» – всякие звуковоспроизводящие «гаджеты» и прочее.

Выходит, белый айфон – мимикрирует?

Многие гаджеты «мерцают». Сейчас практически вся техника стала «серебряной», это такое проскальзывание между «белым» и «черным».

Вам интересна политика?

Если говорить о политике, то мне всегда было любопытно, как эта сфера взаимодействует с галлюцинаторной реальностью. У меня была подписка на журнал «Крокодил», и там меня интересовали исключительно политические карикатуры. При этом я не был политически ангажирован. Мне нравилась сама образность, некая жуть, которую они излучали: обледенелая старуха вылезает из могилы, в руках сжимает атомную бомбу, на старухе написано «Холодная война». Мы жили в Домах творчества, это была такая совершенно волшебная, утопическая социалистическая структура. В «предбаннике» всегда сидела тетка, там стоял телефон, по которому можно было звонить в Москву, и лежали огромные кипы газет. И я часами терпеливо листал эти газеты в поисках политических карикатур, они не так часто попадались! Каждый раз, когда в пространстве газеты я видел нарисованную картинку – а это были единственные нарисованные вещи, остальное шло текстом или фотографиями, – я радовался Форстеру, Роджерсу Смиту и Пиночету как родным. Почему-то я любил всех этих персонажей. В политической карикатуре можно узнать структуры искусства европейского Средневековья или иконы. Поэтому мне они всегда казались крайне обворожительными, даже эротичными.

Как вы относитесь к старению тела и души?

Питер Пен, Майкл Джексон – иконы инфантилизма, иконы нестарения. Питер Пен не стареет, он бессмертен. Майкл Джексон не стареет. Он просто умирает. В старении приятного мало. Неплохо, если когда-нибудь смерть заменят исчезновением. Потому что, конечно, смерть – это не про то, что человек исчез, а про то, что вместо него остается очень неприличный объект под названием «труп». В момент, когда душа покидает этот мир, тело должно полностью исчезнуть. Причем желательно без внешнего участия. Просто в рамках развития культуры. Сказать о смерти человека можно только после освидетельствования его мертвого тела. Отчасти, конечно, это мотивировано какими-то генетическими еврейскими темами: известно, что у евреев погребение совершалось «бегом», вообще, любая «медитация» на мертвое тело в еврейской традиции была предосудительной, что объясняется, видимо, климатом.

Как вы относитесь к феминизму?

Феминизм «взрослого типа» меня не привлекает, а подростковый мне очень нравится, я его всячески поддерживаю. Это такой оголтелый феминизм из разряда «Валить надо этих козлов!». Если говорить серьезно, то я радикальный феминист. Я убежден: довольно скоро никаких мужчин не будет, и слава богу, зачем они – непонятно. У меня даже была выставка на эту тему – останутся женщины, а, для того чтобы им было приятно, возникнут автономные морские фаллосы, которые будут петь песни, рассказывать сказки, с ними можно будет общаться и заниматься любовью.

Один из героев вашего романа «Странствие по таборам и монастырям», цыганский царь, попадает на съемки проекта Ильи Хржановского «Дау». Вы ведь и сами побывали на этих съемках и иронично про свой опыт рассказали в книге?

В этом романе под соусом фантасмагорического повествования описано очень много реальных обстоятельств и кластеров. Один из таких кластеров – искусственные миры. Например, некий искусственный советский научно-исследовательский институт – ненастоящий, киношный, его создал Илья Хржановский в Харькове. В какой-то момент он позвал меня участвовать. Мы с друзьями приехали в Харьков и провели на съемочной площадке ровно сутки. Мне там вообще ничего не понравилось, я в тот же вечер в ужасе вылетел оттуда, как пробка из бутылки с шампанским. Мы все сбежали. Было ощущение, что мы избежали чего-то жуткого. Это я говорю, исходя из наших собственных психем, а не к тому, что я в целом отношусь к этому плохо. Человек создал свой мир, и другие люди даже почувствовали в этом мире себя как дома и резвились в нем. Но это его мир, мир этих людей. С нашими мирами он вообще никак не совпадал.

Почему ему противостоит Карлсон как олицетворение фашистских сил? Ему пропеллер мешает ускользать? Почему он оказался «по ту сторону» баррикад?

Да, Карлсон – это существо, которое охотится за ускользающими, в данной мифологической сетке, кромсает их своим пропеллером. Он выступает как один из западных магов. Соответственно, является олицетворением «Люфтваффе». Сквозь Запад медленно, но верно проступает Восток, это образ Шивы. Хотя он имеет и некоторые пересечения с буддизмом, потому что не стоит забывать, что пропеллер Карлсона запускается через пупок, а медитация на пупок – это важнейшая буддистская практика, так что роль пупка как некоторой точки силы очень важна, и стоит задуматься о том, как устроен внутренний мир Карлсона – не психологический, а физиологический, как устроен его скелет, каким образом пропеллер подсоединен к пупку. Я думаю, что впоследствии ученые будут заниматься этим вопросом, составлять схему скелета Карлсона.

Вы были погружены в советскую индустрию детства через родителей, которые работали для советской литературы. Виктор Пивоваров рисовал детские иллюстрации, ваша мать писала стихи. В твоей прозе почти все мифологические или детские герои либо сразу всех убивают, кто рядом с ними, либо они такими авангардными становятся. Вот как ты с ними работаешь и кто из героев, над которыми работали твои родители, для тебя, возможно, является важным персонажем?

Очень важная тема – тема петли. Процесс превращения добрых, ласковых и нежных героев детского мира в злых существ придумал вовсе не я, а современная западная культура. И не только западная: достаточно произнести слово «Япония», чтобы понять, где еще это происходило. Это важный для нашего времени процесс – «триллеризация» сказки. Сказка изначально не предназначалась для детей, она была для всех. Затем, в XVIII веке, сказку стали вытеснять в детский мир. В XIX веке появилось мнение, что сказки рассказывают детям, поэтому многое отредактировали. Если почитать оригинальные произведения, хотя бы братьев Гримм, то там триллер на триллере. То же самое можно сказать и о русских сказках. Канон детской литературы составили уже «смягченные» версии первоисточника. Но позже запустился процесс некоторого возврата, который мы повсюду наблюдаем в массовой культуре. Образы кровавых мишек придумал не Павел Пепперштейн. Я, скорее, возвращаю сказки в XIX век уже после того, как они осатанели и проявили свои жуткие разрушительные свойства, хочу втянуть их обратно в ласковый и нежный мир. Но придется принять их со «следами» грехов и преступлений.

Одна из моих любимых сцен в книге [ «Странствие по таборам и монастырям»] – убийство художников Чепменов, братьев-близнецов, во время праздничного ужина после их выставки. Ужин проходит в инсталляции другого молодого китайского художника. То есть, по сути, они погружены в «матрешку» современного искусства. И в ней они умирают, не выходя в реальность. Вы сами в этой же матрешке?

Не хотелось бы какие-то банальные вещи говорить, но придется: то, что когда-то называлось «большой культурой», в какой-то момент перестало существовать. Возможно, временно, но она в данный момент распалась на субкультуры. Эти субкультуры реализуются в виде кластеров, которые и описаны в этом романе. Мы уже коснулись примера «киношного» кластера, и в числе прочих описан кластер современного искусства, как одна из таких «сект», существующих в современном мире и играющих важную роль в структуре современного мира. И конечно, эпицентром этой псевдорелигии является на данный момент Лондон. Один из важных «храмов» – галерея Тейт Модерн, где и происходит это ритуальное убийство.

Вы описываете зоны, в которые люди обычно убегают от реальности: мир ролевиков с эльфами с автоматами, рейв-вечеринки, мастерскую художника. Как вы сами спасаетесь от реальности?

Грубо говоря, никакой реальности нет. Это большой вопрос: от чего надо уходить? Просто создаются различные типы неких субреальностей. Если мы их не создаем, то за нас делает это кто-то другой, мы просто в них оказываемся. Можно полностью принадлежать той или иной субреальности, погрузиться в нее, а можно, как пытается этот роман показать, скользить между этими субреальностями, переходя из одной в другую. Для меня второй вариант предпочтительнее.

Почему вы так часто используете в своей прозе двойников?

Во-первых, я родился под знаком Близнецов по знаку Зодиака. Тема раздвоенности мне всегда была близка. А с другой стороны, мне хотелось взять предельно банальную тему, потому что трудно найти более «заезженную» тему в приключенческой литературе, чем тема близнецов или двойников. И мне кажется, что это – один из нравящихся в целом мне приемов, когда берется какая-то суперзаезженная тема, и в ней обнаруживается некий более-менее неожиданный источник удовольствия.

Не кажется ли вам, что ваши «мифотворческие миры» пересекаются с какими-то пелевинскими историями?

Пелевин – великолепный писатель-сатирик. Меня трудно назвать сатириком, точнее, можно даже сказать, что я «антисатирик». Скорее, меня можно отнести к немногочисленной категории «писателей-эйфоритиков». Про Пелевина такого точно не скажешь, он действительно язвит и обличает, указывает обществу на погрешности или иллюзии. Его любимая тема – «буддийская критика» иллюзорности всего. Я считаю это и так более-менее понятным, не особо заостряю на этом внимание. Скорее, речь идет о поисках «эйфорических» ощущений. Про Пелевина, я думаю, нельзя сказать, что это – писатель «в поисках счастья». А обо мне – можно.

Алексей Сальников. О безумии внутри каждого из нас, мире, где стихи стали наркотиками, и чудесах, которые происходят с нами каждый день

Писатель, поэт и прозаик. Автор романов «Петровы в гриппе и вокруг него», «Отдел» и «Опосредованно».

Беседу вел поэт, литературный критик и переводчик Лев Оборин

Герои ваших романов, прежде всего нашумевших «Петровых», следят только за своей жизнью. Все остальное им неинтересно?

Герои просто не знают, чего хотят. И все-таки они следят за жизнью и думают о мире вокруг. Когда Петрова, главная героиня романа «Петровы в гриппе и вокруг него», читает старые советские книги, она сожалеет, что детский писатель-фантаст Олег Коряков не дожил до наших дней и не написал «Парень с космодрома-2». То есть она все-таки отслеживает какие-то тенденции.

В жизни ваших героев большие и маленькие события поменялись местами. Как так случилось?

А так у людей в жизни, по-моему, и происходит. Человек идет за какой-нибудь своей небольшой потребностью, а с ним что-то случается – дай бог, чтобы небольшое приключение, а не какой-то новостной повод. Вся наша жизнь – это, по сути, хаос дел, загнанный в некое русло. При этом люди, выбираясь из хаоса различных случайностей, опозданий, задержек, болезней близких или из каких-то других событий, каким-то образом стекаются каждый день на работу, и не у всех это иногда получается.

Когда герой «Петровых» едет в автобусе, он встречается там с разными вариантами странных или сумасшедших людей. Он их боится. А в себе самом он видит безумие?

Нет, не видит. Петров думает, что он живет в нормальной семье, это же «из его глаз» мы смотрим.

Мне кажется, вы нашли очень хорошую фигуру, через которую происходит внезапное «размыкание повседневности». Это, конечно, фигура маньяка.

Такая метафора, да.

Часто ли вы в собственной повседневности замечаете такие размыкающие вещи, которые способны запустить некую цепь, может быть, нежелательных или чудесных событий?

Довольно часто. Но опять же, говоря о маньяках, мы допускаем ошибку выжившего. Скорее всего, когда мы видим сюжеты про людей, на совести которых десятки жертв, это все-таки единичные случаи. В основном – тюкнул кого-то сгоряча по голове и сразу же попался. А что касается чудес… Недавно я ехал в поезде с женщиной и с годовалой девочкой. Они читали вслух книгу и изображали разные звуки. Это было замечательно. Когда женщина спросила: «А как говорит ежик?», девочка задумалась. Женщина до этого спрашивала, как кошка мяукает, и девочка отвечала. И тут я сам впадаю в ступор, думаю: как же говорит ежик? А ежик говорит вот так: фы-фы-фы. По-моему, это чудо.

А Екатеринбург – это чудогенное место?

Да все человечество – чудогенное место. Это Сорокин прекрасно показал. Правда, он это показал так, что представил человечество в виде стаи собак, которые грызут друг друга, спят друг с другом и питаются какашками. Равномерно размазанное по планете чудо. Представьте передачу про торты, в которой кондитеры «наматывают» эту замечательную глазурь, – вот примерно так это происходит. Иначе откуда бы брались все эти фильмы со смешными случаями из жизни каких-то странных людей? Я же не уникальный в этом.

Что было бы, если бы вам предложили снять сериал по «Петровым»?

Вышла бы максимум одна серия, в которой герои в основном молчали бы.

У вас много всего в книге происходит, как раз для сериала!

Но события, в основном, происходят в голове у героев. Они просто рефлексируют над всем происходящим, а как это передать в фильме, кроме как закадровым голосом, я не представляю. Помните фильм «Девчата», сцену примирения героев? Тося Кислицына, зацепившись за какую-то проволоку, кричит Илье Ковригину: «А ну, пусти! Пусти, тебе говорят!» Этого на письме, чтобы было так же смешно, как в кино, не передать.

В принципе, жена Петрова не вызывает у меня какого-то ужаса или страха, хотя ведет себя как маньяк. У всех ваших героев на каком-то этапе вдруг включается какая-то… даже не агрессия, а нечто нечеловеческое. Как будто нажимают на кнопку. А потом – раз! – и агрессия выключается на время. Так и живут.

А эта кнопка у них выключается, потому что они отдаляются друг от друга, и включается обратно, когда они оказываются вместе.

Как в повседневности вдруг, спорадически, особенно в удаленных от столицы городах, возникает агрессия? Мне еще кажется очень важным, что в вашем романе много всего ужасного могло произойти, учитывая вводные, но не произошло…

Их какое-то чудо спасло. Например, Петрову, потому что ее могут поймать, когда она охотится на улицах за мужчинами. Артюхин, он же Аид, выручает ее, вовремя «уводя со сцены», потому что она в тот момент могла попасться.

Если говорить о каком-то религиозном измерении этого текста, вряд ли герои этого романа живут в христианском мире… Они, скорее, существуют в повседневном мифе.

Да, они живут в продолжении греческого мифа об Аиде, который переселился в Екатеринбург.

Каковы критерии ненормальности Петрова, от чего он бежит? Как он определяет, сумасшедший перед ним человек или нет?

Он каким-то опытным путем это определяет. У него есть некая шкала безумных людей или просто скандальных. Он застает один скандал в маршрутке, и ему не кажется, что эти люди сумасшедшие, они просто нервные. А когда Петров встречает женщину, которая является матерью ребенка индиго, он сразу понимает, что она совсем «отмороженная».

Когда вы писали ваши романы, у вас был план?

План, несомненно, был, но он у меня про главную линию в тексте, а все остальное я держу в голове. Мне кажется, это и неплохо, потому что, если я не смог удержать в голове, значит, и читателю не удастся. Если нарисовать слишком сложную схему, которую придется потом воспроизводить, мне кажется, все-таки это не очень удобно. Если говорить о «Петровых», то идея последней главы пришла ко мне утром – и я сразу побежал ее записывать. Потому что сначала у меня была история только про Петровых, и я не знал, куда их девать. Я примерно представлял до главы с Петровой, как это все будет происходить, но почему так все было, не понимал. А потом меня осенило. У меня было только название первой главы. К тому же меня очень забавляло, что все будут знать, как зовут Артюхина по имени-отчеству, а как зовут главного героя Петрова – нет. Я долго думал, что с этим делать. А потом прибежал, открываю первую главу, смотрю на фамилию, имя, отчество, и у меня совсем уже все окончательно складывается. А название первой главы я написал случайно.

То есть существует некая цель, ради которой все пишется?

Да-да. Допустим, Петрова должна была убить все-таки этого несчастного мужчину, но внезапно вмешалась сила самого текста, чтобы она этого не сделала «в кадре».

Такое чувство, что герои начинают жить собственной жизнью…

Именно. Это, кстати, один из таких кайфов именно литературного дела, когда пишешь – и твои герои постепенно становятся уже полностью как бы живые, и ты знакомишься с ними так же постепенно, как и читатель. Потому что ни ты, ни читатель не имеют полного представления о персонаже сразу. Можно, конечно, на первой же странице вывалить на человека все биографические сведения – и они тут же забудутся, ведь в том и особенность литературы, чтобы узнавать персонажа постепенно.

Вы ощущаете, что они не вполне ваши?

Это происходит так же, как происходит в жизни. Мы видим человека, он, по сути дела, проецируется нам в голову с некоторыми подробностями. Затем мы, допустим, узнаем его лучше: повадки, словечки, пристрастия. Этот человек может нам присниться (даже если его нет на этом свете), при этом вести себя во сне он будет точно так же, как в жизни. Потому что эта проекция в голове и есть то, чем человек является для нас. Чем больше подробностей, тем больше узнаешь героя, и он становится такой же проекцией, которая начинает вести себя самостоятельно. В некотором смысле литература – это такое сновидение: бодрствуя, ты как бы пытаешься разглядеть некий сон, некие образы, как-то их словесно оформить.

Есть ли какая-то у вас техника письма, есть ли какой-то метод? Насколько кропотливо вы сидите над каждым предложением?

Когда как. Потому что все-таки это не само возникает, все равно приходится придумывать, избегать неких расхожих выражений, чтобы самому не было скучно, когда пишешь, чтобы не начать засыпать. Константин Паустовский вспоминал, как один молодой автор читал школьникам свой рассказ. Когда он прочел «Пароход шел вниз по реке…», какой-то мальчишка выкрикнул: «…изрыгая клубы черного дыма». У писателя именно так и было написано в рукописи. Читка была сорвана… Именно таких вещей я и стараюсь избегать, хотя они так и лезут. У меня есть некая норма, сколько нужно написать за день знаков без пробелов. Иногда я ее как бы превышаю, но это не значит, что на следующий день я буду писать меньше на определенное количество знаков. На следующий день я начну снова пытаться заполнить эту пустоту. Иногда бывает, что дневную норму за два-три часа напишешь и думаешь: а чего я мучаюсь, почему бы весь роман не написать так быстро и весело? А на следующий день как зависнешь – и сидишь целый день над одним предложением. Потом, наконец, как-то доберешься уже, считая знаки каждые 15 секунд, а они все не прибавляются и не прибавляются, иногда даже убавляются. Большой текст надо писать день за днем, не ждать вдохновения. Потому что вдохновения как такового не существует или существует, но только на фазе придумывания целого текста, целиком, до плана. А потом уже начинается ежедневная, иногда очень муторная, одинокая работа. На нормальной работе можешь выйти, поговорить с людьми в курилке, обсудить что-нибудь, посплетничать, вернуться. А тут ты сидишь один в тишине или под музыку и пишешь, пишешь, пишешь…

На ваш взгляд, имеет ли человек право на счастье? И может ли он быть счастлив? В вашей книге я не смог найти ответ на этот вопрос…

Русский человек может быть счастлив, и он счастлив. У нас люди счастливы тем, что они имеют. Они счастливы рыбалкой, дачей, телевизором, скачанным сериалом, какой-то книжкой, которую перечитывают. И одновременно люди несчастливы оттого, что счастливы именно этим, вот этой мелочью.

Если Петровы – обычные люди, то у меня в эту картину не очень вписывается желание Петрова старшего и младшего водить хоровод. Это же ужас детства – водить хоровод! Мне кажется, что вы свое личное ощущение перенесли в роман?

Нет. Между девятью и одиннадцатью годами я участвовал в новогодних постановках в поселке, был попеременно то лисой, то хулиганом, то еще кем-то. Эту кухню я изнутри знаю. И это я с удовольствием почему-то описал. А на елки я сам особо не ходил и не любил, это правда. Но я всегда видел все-таки детей, которым нравилось в этом участвовать. Может, они притворялись, не знаю. Но дети, по-моему, уже с пяти лет ни в каких Дедов Морозов не верят, они точно знают, откуда появляются подарки, они не настолько глупы. Взрослые и то больше радуются, когда по ТВ начинается реклама Coca-Cola «Праздник к нам приходит».

У вас женские персонажи очень интересные. Может быть, жена вам помогает?

Нет. Я жене даже отрывки не даю почитать, вообще никому не даю, потому что знаю: потом надолго заброшу текст, он у меня «зависнет». Видимо, мозг так считает: раз дал текст, человек знает, о чем он, и дальше можно не писать. Читатель уже есть, зачем еще стараться? С женой я не консультируюсь. Просто я вырос среди теть и двоюродных сестер (а в детстве меня и вовсе за девочку принимали), и у меня, видимо, сформировались какие-то подсознательные образы. И мне интересно писать про женщин, с удовольствием думать за них. Такой я «литературный трансвестит» в некотором плане. Многое идет от семейной жизни, от неожиданных выводов, которые делает супруга на основании моих слов во время спора или ссоры.

Можно отметить некоторое сходство вашего текста и поэмы Венедикта Ерофеева. Насколько это было сознательно, насколько вы ориентировались на него?

К своему стыду, я даже не читал «Москву – Петушки». Надо все-таки это сделать, в конце концов. Но я читал Джойса и соглашусь, что некоторое подсознательное подражание присутствует. Но насчет «Москва – Петушки» – точно нет. Но я прочитаю обязательно. Я сейчас «Повесть о Гэндзи» читаю вместо этого, какой-то фигней занимаюсь. Роману тысячу лет, мог бы еще пару месяцев подождать.

Как герои вашего романа воспринимают смерть? Как у вас самого с ощущением смерти? Невозможно открыть ленту «Фейсбука» – что ни день, то печальное известие. В какой-то момент ты перестаешь чувствовать происходящее вокруг…

Да, просто тычешь в смайлик «Сочувствую» и все.

У тебя даже нет возможности на «длинное чувство», они все «короткие»…

И даже нет чувства, что надо поехать и поучаствовать, как обычно раньше делали, если кто-то из знакомых умирал. Сейчас, когда десять тысяч знакомых в «Фейсбуке», если на каждые похороны ездить, то разоришься. Конечно, я боюсь смерти, но опять же отчетливо осознаю, что так реагирует мой организм, а не я. Единственное, что держит нас на грани жизни, – это инстинкт самосохранения. Не будь его, мы после первого же нежелания делать уроки сигали бы в окно. Потому что гораздо комфортнее находиться в состоянии полного покоя, где вообще ничего тебе не надо – ни есть, ни спать, ни куда-то бежать, высунув язык. Я точно знаю, что, конечно, умру, растворюсь в абсолютной пустоте, и это не так уж и плохо, но это, конечно, не может меня не пугать. Расскажу мистическую историю. У меня умерла двоюродная сестра, и на ее похороны съехались родственники. Поскольку у меня только тети родные, их мужья тоже приехали. И они, четверо мужчин, решили понести гроб. Им сказали: «Не надо, вы родственники, а есть такая примета, если родственники понесут гроб, то или умрут сами, или что-то случится в семье». Они не послушались, и через год ни одного из них не осталось в живых. Каждые пару месяцев я был на похоронах. И из-за этого у меня в итоге наступило какое-то отупение от всего происходящего. Пятым, кто умер, был мой дедушка. Так что некую мистику я ощутил. Я сильно много думал о смерти в детстве, лет в десять, а сейчас как-то успокоился. Знаю, к чему все идет, и что это неизбежно, и поэтому можно просто расслабиться и получать удовольствие.

Хочется про ваш новый роман поговорить. Сюжет «Опосредованно» выстроен вокруг представления о поэзии и, видимо, во многом рожден желанием связать два ваших словесных занятия – прозу и стихи. Роман этот, в отличие от «Петровых», выстроен на базовой идее, что в мире, в котором происходит действие, поэзия, стихи – это нелегальная, практически наркотическая субстанция. От стихов бывают приходы нескольких видов, можно и отъехать с концами, что происходит с некоторыми персонажами. «Производство» стихов – нелегально, за это сажают в тюрьму. Для русской культуры свойственно внимание к стихам, когда им придается некая сверхценность. Мандельштам говорил, что только у нас ценят поэзию, поскольку у нас за нее убивают. А как это связано с вашими собственными мыслями о том, что такое поэзия? Насколько для вас это преувеличение или вы в самом деле способны испытывать такие чувства от своих или чужих стихотворений?

Идея родилась внезапно – я ощутил некие чувства от чьих-то чужих текстов, которые пробирают по-другому, нежели алкоголь или что-то еще. Это не связано никак с эстетической или идеологической функцией стихов. Чувствуешь, что к тебе что-то прикасается. Довольно давно нам принесли сборник стихов – результат трудов литературного объединения УрО РАН Уральского отделения Российской академии наук, в котором сплошь академики, образованные люди, у многих из которых филфак за плечами. И я с ужасом понял, что они совершенно не чувствуют вот этого стихотворного «прикосновения». Я вдруг увидел, что они пишут: «Мама, мама, ты ночами / Надо мною не спала…» или там: «Вы воевали за победу…» – то есть они совершенно не соприкасаются вот с этой возможностью создать из слов и текущих образов нечто такое, что «торкнет». Поэтому получилась узкоспециальная такая вещь из романа, но зато она как бы «для своих», которые совершенно точно поймут вот это ощущение от написанного. Иногда меня просят: «А почитайте свои стихи про любовь». И я слышу в этом: «А прочтите мне признание в любви другой женщине так, чтобы мне самой понравилось, и чтобы это было красиво, и чтобы в этом были слова про ‘‘твои глаза’’…» Захотелось именно про это написать.

В романе приводятся вами написанные стихи и отдельные строки, которые производят этот наркотический эффект, могут даже передоз вызвать. Насколько вы были уверены, что именно эти тексты могут произвести такой эффект?

Там не все стихи мои. И я не ожидал, что у вас они так отзовутся. Строчка «Деревья выдвигаются из воздуха, как ящики из стола» мне тоже понравилась. Я придумал поэта, который становится учителем главной героини, и часть строчек сочинил за него, и это было радостно. А что касается классиков, то я привел примеры тех текстов, которые меня самого стопроцентно «торкнули».

В частности, вы цитируете «Рождественскую звезду» Пастернака.

Там строчки про осликов в сбруе, чередование современного Рождества и того Рождества. И вот эта «оглобля в сугробе». Каждый чувствует, просто не осознает, что вокруг него постепенно начинает все вращаться, весь мир, как будто между звездой и оглоблей есть некая прямая, и вокруг этой оси начинает все это двигаться. Когда читаешь стихотворение, ты становишься абсолютно религиозным человеком. Оно заканчивается, и ты видишь эту звезду, состоящую из маленьких острых лучей, и просто не знаешь, что с собой делать. Понимаешь, что ты полное ничтожество и никогда такого не напишешь.

Как возникла идея превратить стихи в наркотики?

Идея все-таки не у меня возникла. Разговору об одержимости стихотворениями, наверное, уже века два, если не три. Со времен Ломоносова говорили про эту бездну, которая звезд полна. Если бы реально в нашей действительности стихи пробирали, как наркотики, он бы с этих двух строчек уехал навсегда. Именно поэтому захотелось эту идею сформулировать. Я понимаю, что ее так или иначе проговаривали Пастернак, Набоков и другие. Иначе зачем бы мы писали стихи? Многие считают, что, если они начинают писать стихи, такая идея избранности внезапно возникает и желание, ощущение правоты в том, чтобы трепать нервы своим близким вот именно этими нездоровыми истериками.

У вас в романе много цитируются стихи, но нет текстов советских поэтов. Почему?

Нет, они там упоминаются косвенно, в одном разговоре, что вот из-за них доверие к литературе и упало, они девальвировали литературу своими поездками по заводам в обеденный перерыв, своими публикациями про стройки и про тяжелую трудовую жизнь, к которой они, как правило, не имели никакого отношения.

Ваша книга в принципе о зависимостях?

Да, но лишь отчасти. Все-таки это роман о стихах. Меня потрясает сходство судеб поэтов и наркоманов. А иногда люди успешно совмещают то и другое. Вот эти вот неустроенность, нищета, безработица и неприкаянность каким-то образом распространяются на две эти категории людей. Вообще, много задач ставилось мной в процессе писания, но тут – песня неизбежного одиночества. Все равно, если мы не умираем раньше супруга, то нас ждет закономерный одинокий конец, довольно печальный.

Ваши герои слушают довольно много музыки, от «Агаты Кристи» и Коэна до Людмилы Зыкиной. А что вы слушаете?

И даже Псоя Короленко, да. А я то же самое слушаю.

Муж вашей героини упоминает Хованского и Убермаргинала. Вы тоже его слушаете?

Убермаргинала, этого несчастного философа, сын смотрит. И Хованского, да, ну как его можно было не смотреть с его замечательными песнями? Там была про Цоя офигительная песня. Мне нравится Хованский. Он на волне какой-то такой моды на рэп возник, и поскольку эта мода, скорее всего, начинает потихоньку затухать, он уже спрыгивает на какую-то следующую тему. Та еще с нюхом замечательным зараза, наверное. А рэп я сам почему-то не слушаю.

Как вы воспитываете своего сына?

Всякое было: я, конечно, порой срывался, язвил, шутил. Но в нашей семье есть понимание. Вот мы собрались все вместе – и у нас все замечательно. Мы ушли от наших родственников вдвоем, втроем, но ушли. Хотя, конечно, бывали крики: «У тебя двойки! Почему твой одноклассник учится прекрасно, а ты – нет?» Сын в начальной школе учился ужасно, а потом перешел в пятый класс и внезапно по всем предметам стал получать «отлично». Видимо, тогда мое спокойствие взялось.

Сын читает ваши книги?

Да. «Петровых» тут недавно прочитал. Он сначала никак не мог через третью главу перебраться, говорит: «Господи, какая тоска…» А ему же все, что там происходит, до фонаря. Но он-таки перебрался и сказал: «Ну, я понял, что невеста Аида – Снегурочка». Я говорю: «А то, что ее брат…» – «А-а-а-а-а… Класс! Класс! Класс!» Все-таки пришлось ему пояснить, он сам не смог. Но ему понравилось.

Сложно по вашим книгам понять ваши политические взгляды…

Хоть мои герои и смотрят послание президента по телевизору, хочу заметить: это не послание президента Федеральному Собранию, а послание спичрайтеров президента Федеральному Собранию, вот в чем истина. Представляете, если они однажды возьмут и напишут ему какую-нибудь дичь? Очевидно, что мы близки к таким же героям этого текста, где бы они ни обитали. Неважно, где они живут, при каком строе, если они с ним активно не борются и не являются яркими противниками режима.

ВОПРОСЫ ИЗ ЗАЛА

Лет десять назад появился термин «пермский текст». Как вы видите свои сочинения в таком «свердловском, екатеринбургском тексте»?

Мне просто неинтересно писать про тех, про кого я прочитаю в любом ежедневном блоге. По сути дела, их и так много, о них и так слишком много говорят. И они каждый раз разговаривают с экранов, особенно на первых кнопках, без конца. Зачем мне это? Честно говоря, я думаю, что появится новое поколение в литературе, и обо мне благополучно забудут. Я не думаю, что протяну сильно долго. А если теоретизировать, то, мне кажется, такой общности все-таки нет. У нас прозаики – очень замкнутые люди, они более замкнуты даже, чем поэты, и большую часть времени занимаются тем, что сидят перед монитором и барабанят по клавиатуре. И из-за этого круг общения размыт. Да даже если взять заметных литераторов, не сказать, что они прямо «кучкуются», стадами ходят, каждый день рождения встречают вместе и шашлыки жарят. Такого нет.

Прочтите нам что-нибудь…

Ой, да я с удовольствием! Это у меня программный стишок, я его давно уже не читал.

Фауна в армии фауны состоит поголовно и состоит из глины —

По самые волоски, по самые жала.

Низко опущены открытые кавычки ноздрей лошадиных

К водам, состоящим из стекла и металла.

Лошадь не пьет, завязала, стоит и дышит,

Видит, как вымпел ее лица колышет.

Маленький мальчик, нет, девушка, нет, все-таки маленький мальчик,

На все обороты закрыв за собою природу,

Живет у безмерно далеких родственников на даче,

Глядится в ту же воду.

Лошадь и мальчик даже видят друг друга и обмениваются кивками даже:

– Здравствуйте, дорогой капрал!

– Здравствуйте, маршал!

Мальчик готов заплакать, но

Изображает кашель.

Они проиграли, отстали, остались считать вагоны,

Видеть, как в плоский берег вплывают волны,

Как ветер ломает воду, но не рискует срывать погоны.

Ольга Седакова. О подпольных кружках свободомыслия, неофициальной культуре в СССР и о том, как новые технологии могут привести к кризису человечности

Русский поэт, прозаик, переводчик, автор филологических и философских исследований, вышедших на разных языках. Кандидат филологических наук. Почетный доктор богословия Европейского гуманитарного университета. Офицер Ордена искусств и словесности Французской Республики. Академик академии Sapientia et Scientia в Риме, академик Амвросианской академии в Милане

Вы были свидетелем и участником неофициальной «второй культуры» в СССР – движений, кружков, объединений, которые шли вразрез с официальной идеологией. Не могли бы вы рассказать об этом опыте, наметить некую «карту» этой культуры?

«Вторая культура» была устроена так, что никто не мог её обозреть всю, как на «карте», – каждый видел какой-нибудь свой фрагмент. Я могу рассказать о том, что видела я. Вообще кругов, в которые собирались люди с творческими амбициями и планами, – художники, музыканты, философы, – было, думаю, не так много. До какого-то времени их просто и не могло быть, потому что само «собирание вместе» было немыслимым. Создание любых кружков и групп интерпретировалось как антисоветский заговор, как криминальное сообщество. Я знаю человека, который в послевоенные годы оказался в лагерях за то, что он с товарищами студенческом кругу собирались читать и обсуждать «Бхагавад-гиту» и что-то ещё древнеиндийское (официально изданные книги!). Возможным это стало в шестидесятые. Мы уже не боялись собираться. Но вряд ли эти круги можно назвать совсем открытыми. Обычно, когда ко мне кто-нибудь незнакомый приезжал из Ленинграда, он представлялся: «Я от такого-то». Была своего рода проверка, «свой» это или «не свой».

Репертуар официальной культуры был очень определённым, мы понимали, где проходят границы «разрешённого». Теперь (и уже давно, ещё мои студенты делали это в девяностые) с удивлением спрашивают: «А почему это не печатали? Почему это не показывали? В этом же нет ничего крамольного!» – и дальше будут перечислять то, что, по их мнению, можно было считать крамолой (выступление против правительства, против коммунизма и так далее). Что такого, собственно говоря, было в стихах молодого Бродского? Но мы-то прекрасно знали, чего «нельзя», хотя это было, вообще говоря, и нигде прямо не названным, списком незаданным и почти невыразимым. Например, готовится художественная выставка… Кстати, мои знакомые художники, как правило, состояли в МОСХе[4], участвовали в сезонных выставках. У художников и композиторов всё было не так жёстко. В Союзе художников были разные секции с разными принципами лояльности. Станковая живопись должна была быть совсем «правильной», не отступающей от соцреализма. Но у монументалистов или в секции декоративного искусства могли состоять и другие, свободные художники. В Союзе писателей отчасти эту роль играла секция переводчиков. Но в целом, конечно, писатели-прозаики так называемой «второй культуры» не стремились в Союз писателей. Нас не только не принимали, но и сами мы этого не хотели. Михаил Леонович Гаспаров, наш великий филолог, сказал мне (это было уже в 80-е): «Меня сегодня приняли в секцию переводчиков в Союз писателей». Я вежливо и неискренне сказала ему: «Поздравляю!», на что он ответил: «Скорее, тут надо соболезновать». Гаспаров, вероятно, не считал это вступление слишком красивым жестом со своей стороны.

Мне очень хотелось бы, чтобы кто-то хотя бы приблизительно определил: из чего состояло это «что-то», что делало человека – художника, музыканта, философа – изгоем. Я не раз пыталась, но вряд ли это мне удалось. Что-то совсем не прямо «идейное», не прямо «содержательное»… Но это «что-то» понимали одинаково и мы, и «они». У нас была одна и та же, я бы сказала, интуиция, своего рода мистическая: вот эта картина может быть выставлена, а эта – нет. Возвращаюсь к сюжету о выставке, от которой я ушла в сторону. Итак, висят две картины, представленные для выставки, два пейзажа. Приходит комиссия и с первого взгляда говорит: вот этот пейзаж можно выставить, а этот надлежит убрать. Разница между ними одинаково понятна и цензуре, и нам. Удивительная вещь.

О другой, «нормальной» литературной судьбе я не скучала. Меня не печатали, не принимали куда-то – это было ожидаемо и естественно. Но многие очень тяжело переживали свою исключенность из жизни, свою, можно так сказать, «гражданскую смерть» (неподцензурных авторов нельзя было не только публиковать, но и упоминать в публичной сфере; так, Давид Самойлов, в какой-то статье написавший обо мне: «Только долгая невстреча с читателем мешает ей стать большим поэтом», имел за это упоминание, как он мне сам рассказывал, большие неприятности). Литература расходилась самиздатскими кругами. Это было удивительное время, когда сочинение издавали читатели. «Самиздат» – неточное название: не сам автор себя издавал; каждый читатель, который полюбил этот текст, становился его издателем. Каждый перепечатывал его в пяти экземплярах (пятый был уже нечитабельным) и раздавал пяти друзьям, которые делали то же самое. Окончательного тиража никто сосчитать не мог. Но я знаю, что он был достаточно широк и охватывал – географически – огромное пространство. Ко мне приезжали люди с моими перепечатанными книгами с Камчатки, с Дальнего Востока… Это поражало. Несмотря на всю эту махину «замалчивания», твои вещи живут! Причем ты сам для этого ничего не делал.

Это была не наша работа, у нас не было никаких тайных типографий, множительных машин. Исключительно уважение и любовь читателя. Я и сама оказывалась не только в роли автора, но и в роли такого читателя-издателя. Мы вдвоем с замечательным филологом Ниной Брагинской перепечатали с рукописной авторской тетрадки «Москву – Петушки». Владимир Вениаминович Бибихин[5] рассказывал мне, что он раза три перепечатал эту поэму Ерофеева, а мою «Похвалу поэзии» он перепечатывал еще до знакомства со мной. По моим наблюдениям, центрами этой «второй независимой культуры» были университеты, музыкальные училища, институты.

Из поэтов «второй культуры» я оказалась больше всего связана с ленинградским кругом. С Виктором Кривулиным, замечательным поэтом, которого еще по-настоящему не прочли, да и не издали, с Еленой Шварц, которая уже давно получила мировое признание. С Сергеем Стратановским, Петром Чейгиным. У этого круга поэтов были замечательные учителя и старшие друзья: Татьяна Григорьевна Гнедич, переводчица и потомок гениального переводчика «Илиады», Дмитрий Евгеньевич Максимов, профессор ЛГУ, блоковед, царскосел, в молодости общавшийся с Андреем Белым. Так сохранялась какая-то нить, связывающая времена. Этот круг поэтов был, словами Дмитрия Александровича Пригова[6], весьма «культурно вменяемым». И это отделяло их от авторов «первой культуры». Не только это, конечно.

Хотя с тех пор, как «стало можно», их напечатали, но они так и не заняли своего места в истории нашей словесности. Общеизвестная история литературы или живописи советского времени не пересмотрена, там все остается так, как это было в официальной версии. Там есть Вознесенский, Евтушенко, Кушнер… Естественно, Бродский усложнил эту картину, потому что от него уже никуда не денешься. Но изумительные литературные имена, названные мной, остаются как будто нелегализованными, неизвестными широкому кругу читателей.

А что насчет Москвы?

В Москве у меня тоже были литературные знакомые и друзья. Прекрасный поэт Александр Величанский, которого тоже теперь мало кто знает. Позднее – Иван Жданов, Алексей Парщиков, которые занимали несколько «двойную» позицию: они учились в Литературном институте, но вместе с тем явно не принадлежали традиции советской поэзии. В нашем кругу поступать в Литинститут было почти то же, что вступить в партию. Может, это и несправедливо, но так мы к этому относились. Из художников я могу назвать Михаила Матвеевича Шварцмана – эпохальный художник и тоже до сих пор известный в достаточно узком кругу. Он не участвовал в знаменитых скандальных выставках вроде славной «Бульдозерной». Он и никогда не был в Союзе художников, хотя некоторые его ученики прекрасно туда поступали – и они ему помогали. В то время человек, не состоящий в Союзе художников, не мог купить хорошие краски, кисти, холст. Все это продавалось только в спецмагазинах. Так же как для членов Союза писателей была своя книжная лавка, где они могли свободно купить то, что для нас оставалось недоступным. И другие художники, так или иначе в начале пути связанные с мастерской Фаворского, – Александр Корноухов, Александр Лазаревич (он был моим первым мужем)…

Был еще круг гуманитариев, прекрасных ученых, которые как раз работали в тех же советских академических институтах и университетах. По прошествии лет кажется, с одной стороны, что невозможно провести в этой сфере четкую грань: где культура «первая», а где «вторая». Но, с другой стороны, мы все прекрасно понимаем, что Аверинцев, Бибихин, Гаспаров, Вячеслав Иванов, Гуревич были очень четко отделены от своих коллег с тех же кафедр. Где пролегала эта линия, как очерчивался этот круг?

В нашем гуманитарном кругу тогда это называлось «элитой» – все, кого вы назвали: Лотман, Аверинцев, Мамардашвили, Пятигорский. Можно, упрощая, назвать их тартуским кругом. Все они публиковались в тартуских изданиях «Семиотики». Семиотика и структурализм были ведущим движением времени (Сергей Сергеевич Аверинцев к этому движению не принадлежал). Владимир Вениаминович Бибихин стал известен позже. У них было несколько другое положение: худо-бедно, но все они были включены в научные институты, в какие-то проекты, издавали статьи в общих сборниках. Труднее для них было издать книгу. Тем не менее были специальные издания Академии наук, которые у меня сохранились: напечатанные на плохой бумаге, тесным шрифтом. Приходилось глаза ломать, но там мы могли читать то, что в широкой прессе не обсуждалось. Все эти великие гуманитарии были совершенно внутренне определенными люди, у них не было никакой двусмысленности в отношении к тому, что происходит. Вместе с тем они не оказались в подвалах или на чердаках, как писатели или художники.

Что их отделяло от коллег? Я бы сказала – все. Если бы о Петрарке писали Бибихин и «обыкновенный» старший научный сотрудник, вы бы увидели два абсолютно разных сочинения. Люди, которые были сначала моими учителями, старшими друзьями, а потом и просто друзьями, – они были включены в мировой процесс гуманитарной учёности. Они выросли каким-то образом из него, каждый по-своему.

Вы могли бы рассказать о принципах, которые были у этого «хорошего общества»? Сейчас кажется, что мы говорим уже о каком-то отдалившемся от нас мире.

Да, я очень скучаю по этому обществу. Не знаю, называли ли его тогда «хорошим обществом», но, безусловно, так его понимали. Требовалась определенная культурная вменяемость, чтобы принадлежать к нему. Как минимум – чтение на основных европейских языках. И порядочность – свойство sine qua non[7]. Если человек делал что-то недостойное (в отношениях с властью, с идеологией), то он просто пропадал из этого круга. Его не обсуждали, не выгоняли – он сам каким-то образом исчезал. Юрий Михайлович Лотман, который так любил XVIII век и знал его, будто там жил, – он мог перечислять поименно поручиков какого-нибудь полка или часами рассказывать о разновидностях дуэли, – он и сам держался как старый русский офицер (он и в самом деле был офицером на Отечественной войне). И это никак не была стилизация или «реконструкция». Это было реальное переживание того, что определяет жизнь. В этом обществе были совершенно нетерпимы многие вещи, которые теперь среди интеллектуалов запросто проходят. Невнимание к собеседнику, неприятие критики, пресловутый стеб. Но прежде всего – профессиональные требования. Крайняя добросовестность – даже во внутренних рецензиях, которые никто не прочитает.

В соцсетях как-то разгорелся спор: «Кого из русских философов можно считать по-настоящему оригинальным?». Не вторичным, не продолжающим какую-то западную традицию. В комментариях называли разные фамилии, в основном из Серебряного века, из русского религиозного ренессанса. А Вы таковым считаете Владимира Бибихина. Могу я попросить вас рассказать о нем несколько слов?

Пожалуй, единственный из моих старших друзей, кто не был моим учителем, – Владимир Вениаминович Бибихин. Он не преподавал, когда я училась, он начал читать свои курсы только к началу девяностых. Тогда я читала его переводы, он работал с самыми головоломными текстами.

Это издавалось?

Да, каким-то образом это издавалось. Люди, которые принимали в этом участие, умели находить какие-то особые ходы, щели. Почему-то вышел, например, двухтомник Николая Кузанского с переводами Бибихина, хотя религиозная литература в принципе не должна была выходить. Так, мне не удалось издать «Цветочки» Франциска Ассизского, хотя у этого проекта были заступники в лице Гаспарова, Аверинцева, Лихачева. Бибихин печатал (под псевдонимом) переводы из Григория Паламы[8] и других богословов. Он и тогда уже переводил Хайдеггера, хотя это оставалось самиздатом до какого-то времени. Да, его знали как виртуозного переводчика самых трудных авторов. То, что он писал сам, не появлялось на свет, пока он не начал преподавать в МГУ, в Институте мировой культуры. Открытие этого института было знаком новых времен: все, кто там состоял – тот же Аверинцев, Гаспаров, Бибихин, сам Вяч. Вс. Иванов, глава института, – все они в свое время были изгнаны из университета. Никому из них преподавать там не дали. Это одна из самых драматичных сторон произошедшего. Да, сами они реализовались, как это называют, они написали то, что хотели. Но они не создали школы. У них не было преемников. У меня, признаюсь, никогда не было педагогического пафоса, но Аверинцев – прирожденный просветитель, в самом высоком смысле этого слова. Ему всегда хотелось рассказать другим то, что он узнал. Ему препятствовали этого сделать. И теперь мы видим, как уходит из нашей гуманитарной жизни огромный континент Аверинцева: его мыслей, его работ следующее поколение просто не знает. Что же до собственно философии Владимира Вениаминовича Бибихина, ее принято относить к феноменологии. Но это вопрос классификации. Положение его мысли крайне своеобразно в современности. Это никак не русский извод Хайдеггера. Его труды изданы в основном уже после его кончины (не менее 12 томов; их подготовила вдова, Ольга Евгеньевна Лебедева). И усвоение и обсуждение их только начинается.

Но при этом «вторая культура» все равно была пронизана идеями, влиянием этих мыслителей? Или я сейчас слишком обобщаю?

Обобщить эту очень разнородную картину довольно трудно. Например, Гаспаров с Аверинцевым, ближайшие коллеги, были в вечной полемике друг с другом. Аверинцев был ученым германского, дильтеевского духа, он вводил людей в духовную традицию, в историю человеческого гения, а Михаил Леонович был убежденным агностиком, жестким позитивистом. Они все время спорили. Вот пример. Как-то, помню, Сергей Сергеевич говорил о том, что греческая и римская культуры были культурами устного слова: нельзя представить себе античного оратора, который читает свою речь, говоря по-нашему, «по бумажке». Аверинцев прекрасно развивал общий образ устного слова и устной культуры. А Михаил Леонович вдруг заметил: «Но ведь свитки были очень тяжелые, их нельзя было развернуть перед публикой!» Сергей Сергеевич с досадой сказал ему: «Ну, вы просто хотите лишить меня ‘‘духа времени’’!» Очень характерное столкновение. Да, я не ответила на ваш вопрос. В творческих кругах были люди, которые очень следили за гуманитарной мыслью: Кривулин, скажем, да и Шварцман, для которого семиотика была важна. И концептуалисты – Дмитрий Александрович Пригов, Лев Рубинштейн. Я не раз видела Пригова на наших ученых конференциях. А были такие, кому все эти материи были совершенно чужды. Но умственный воздух эпохи существует, скажу я за Аверинцева, так что хотя бы косвенно эти движения встречались.

А как все эти круги пережили переход из СССР в свободную Россию?

Они распались, рассыпались. Это случилось, я думаю, везде. У человека позднесоветского времени была своя маленькая родина: круг друзей, даже не обязательно культурный круг, но круг друзей, который заменял семью. Друзья были важнее, чем родные, потому что это был твой свободный выбор, ты выбирал себе единомышленников. А в семье часто не бывало никакого единомыслия. И все это, все наши дружбы стали распадаться – по разным причинам. Я, кстати, еще не сказала о своем «третьем круге». Первый круг – это литературный, второй – это наша гуманитарная культура, третий – это православная церковь. Это тоже особая среда, в которой, мне кажется, люди и первого, и второго моих кругов бывали очень редко. По большей части они не пересекались. За некоторыми исключениями, например в лице Аверинцева. Он был верующим, церковным человеком. Не человеком каких-то «духовных поисков», как можно сказать о многих участниках «второй культуры», или «’’бедной’’ религии», которую описал человек нашего поколения Михаил Эпштейн, а просто канонически верующим церковным человеком. И при этом великим ученым с мировым именем. После его смерти Никита Струве сказал о нем: «Это был последний христианский гуманист». Но я бы поспорила с ним: по-моему, он был одним из первых христианских гуманистов, потому что на самом деле их и в русской, и в европейской истории было совсем немного.

Церковный круг – это тоже было почти потаенное общество: все-таки это были времена гонений. Мягких гонений, не грозящих прямо лагерем или расстрелом, как в иные времена. Были батюшки, вокруг которых формировались кружки новых православных. Все знают о таком круге отца Александра Меня. Но это был не единственный круг. Что же до церкви, до христианства, которое тогда притягивало к себе людей, это было нечто почти противоположное тому, что мы видим сейчас. Церковь была местом других людей – не официальных, не советских, а тех, кто выбрал этот путь и не боится идти по нему. Если становилось известно, что человек посещает богослужения, он чего-то непременно лишался. Гонения были не такие, как в предвоенные или послевоенные времена, когда «за веру» отправляли в лагерь, а то и убивали. Но все же быть полноценным гражданином, занимать какие-то места в университетах, школах и т. п. – и при этом открыто объявлять: «Я исповедую православие» – было абсолютно невозможно. Люди в храмах тоже держались осторожно, друг с другом не слишком знакомились. Одновременно с этим образовывались и, можно сказать, подпольные, и полуподпольные религиозные кружки. Такое уже было наказуемо как «религиозная пропаганда». Там люди вместе осваивали церковную культуру, что было очень непросто, потому что даже Священное Писание было практически невозможно достать. Но обычно находились более эрудированные люди, которые приходили и других просвещали. Я вела дома занятия по церковнославянскому языку. Был и свой церковный «самиздат». Переписывали, например, домашние молитвословы. Перепечатывали богословские труды.

Девяностые – это время, когда очень многое из того, что раньше было нельзя, стало возможным. Выходят ваши интервью, ваши стихи, вы можете поехать за границу, вы преподаёте. И тем не менее в ваших интервью тех лет слышен какой-то обвал, который происходит за окном, или возникает ощущение этого обвала. Как вы переживали это время?

«Обвал» – это солженицынское слово («Россия в обвале»). Я думала и чувствовала как-то иначе. Вообще самым значительным в эти годы для меня стали путешествия по свету. Меня стали приглашать туда, где выходили мои книги, и я с азартом человека, всю жизнь просидевшего за железным занавесом, соглашалась на все. Крутилась по всему миру. Но так же поступали и люди, которые были старше меня, тот же Аверинцев. Я думаю, им хотелось и отдохнуть от той битвы с идиотизмом, на который уходила вся жизнь. Представьте себе: из года в год вы должны неизвестно кому доказывать, что такое-то слово можно употреблять, о таком-то авторе можно говорить… Мы легко принимали приглашения: для нас открывался мир неведомый – и вместе с тем тот, который издали мы знали и по которому тосковали. Нет, это не западничество, как легко подумать. Это была тоска не по Парижу, Риму, Лондону – по мировой культуре, по человеческой культуре, не оскверненной, не изувеченной властью тупого начальника. В России такого пространства не осталось. Мы увидели то, чего никогда не должны были увидеть. Когда я впервые оказалась в Англии, в Лондоне, то честно призналась шедшему рядом со мной англичанину: «Я думала, что никогда в своей жизни этого не увижу». Что-то было рядом с нами – из знаменитых лондонских мест, может быть Биг-Бен. И мой сопровождающий мне спокойно ответил: «Then you’re in your never» – «Значит, вы в вашем ’’никогда’’». Действительно, я чувствовала, что оказалась в моем «никогда». Елена Шварц назвала это «жизнью после смерти». Я таких сильных слов бы не сказала. Но перемена огромная. Италия, Рим, Венеция, Париж, Прованс, Стокгольм… всего не перечислишь. И я ездила по миру не как турист и не как концертирующий артист – у меня были довольно длительные «стоянки» в разных местах, когда меня приглашали на какое-то время. Я провела почти полгода в Англии как Poet in Residence в университете. Я дважды была таким «поэтом в резиденции» в Америке, была там и приглашенным профессором. В Италии, на Сардинии, я два года была приглашенным профессором… В Риме в университете La Sapienza… В общем, у меня была возможность увидеть европейскую жизнь вблизи и в ней участвовать, а не просто посещать и любоваться. Это страшно увлекало. Мне довелось встретиться с интереснейшими людьми нашего времени, у меня много друзей в разных странах.

Когда в девяностые я возвращалась из своих странствий сюда, было не страшно – люди стали здесь приветливее. Уже на границе, на таможне, тебя встречали не с этим страшным советским лицом (которое мы опять видим в наши дни), когда в тебе видят потенциального преступника. Была какая-то дружественность и доверие. Естественно, во всех этих поездках я следила за тем, что происходит здесь. И видела не только приоткрывшуюся свободу. Я видела, что здесь пропадает то, что я любила в недавнем прошлом. Вы говорили про «чувство обвала». Не знаю, обвала ли. Скорее, несостоявшегося исхода. Распыления тех смыслов, которые мы так трудно и с такой теплотой собирали – вопреки всему – в потаенные годы. Подпольные семинары по ранней греческой философии, премьеры Шнитке, на которые сходилась «вся Москва», надежды на какое-то великое будущее новой поэзии, новой музыки, новой живописи… Вот это исчезало, пришла попсовая культура, соц-арт, тотальная ирония. И дело не в ностальгии по прошлому. Исподволь готовился какой-то другой проект свободной, достойной жизни. А то, что получилось… нельзя было не чувствовать его обреченности.

Вас часто спрашивают о встрече с папой римским Иоанном Павлом II. Когда вы с ним разговаривали, какое у вас было чувство?

Начну с начала. Вы знаете, когда все это «заварилось» (когда я получила приглашение на обед в папских покоях), мне это казалось фантастическим предприятием. Вплоть до последней лестницы, по которой мы поднимались с Аверинцевым в папские покои. Я сказала Аверинцеву: «Ну, все-таки этого не будет, наверное, это снится». Мы уже миновали швейцарскую гвардию, но мне до последнего не верилось, что мы у Папы Римского на обеде! Эти встречи – Соловьевские встречи – устраивал наш покойный французский друг Патрик де Лобье. В конце жизни он стал священником, сам Папа его рукополагал, а всю жизнь он был университетским профессором, занимался социальной доктриной церкви, писал об этом книги. И очень любил Россию. Тогда такую особую тягу к нашей стране в Европе называли русским эросом. Действительно, в начале 1990-х не только мы ждали встречи с миром, встречи с Россией ждала и Европа. Там надеялись на «свет с востока»: теперь, после всего, что у нас творилось, явятся из-за «железного занавеса» люди, которые расскажут что-то новое, что-то другое. Ждали из России наследников Достоевского, Пастернака и встречали приезжающих с огромным энтузиазмом. У Патрика любимой фигурой был Владимир Соловьев. Он основал Международное общество Владимира Соловьева. Папа лично покровительствовал этому обществу, потому что он тоже любил Владимира Соловьева и других русских мыслителей, он хорошо читал по-русски. В его энцикликах[9] можно найти цитаты из Флоренского, из Бердяева, из отца Сергия Булгакова. Ему хотелось встретиться с русскими интеллектуалами. Это и было названо Соловьевскими встречами. Аверинцев уже был с папой знаком – я думаю, это он меня и рекомендовал как участника этих встреч. Четыре года, каждый раз в начале июля, мы встречались в его покоях, за столом. Я, как единственная дама во всей нашей компании, сидела по правую руку от Папы. В последний раз он сказал мне необычайно галантно (он предлагал мне сесть за стол первой): «Вот ваше традиционное место, мадам».

Я очень мало к этому времени знала об Иоанне Павле II. И я ожидала, что это будет формальная парадная встреча. Как обычно «наверху». К тому, что «наверху», у меня здешнее скептическое отношение. Но когда Папа вышел к нам (мы ожидали его в его библиотеке), я была поражена и осталась поражена на всю жизнь: увидела великого, искреннего, святого человека. Это каким-то образом стало понятно сразу.

За два дня до этой встречи я успела в Риме – случайно! – купить книгу его стихов. А Папа писал стихи до самой смерти, причем по-польски. Это было двуязычное издание, польско-итальянское. И я буквально за день до встречи успела ее прочитать. И это оказалось очень кстати. Сначала он спросил меня (уже за столом), каких польских поэтов я люблю. И я ответила – Циприана Норвида (между прочим, Бродский тоже его любил). Папа очень удивился и сказал своему секретарю <архиепископу Станиславу> Дживичу, который был и его духовником: «Подумай только, она выбирает то же, что и мы! Иностранцы обычно говорят: ’’Мицкевич, Мицкевич!’’» После этого он спросил: «А вот такого поэта, Кароля Войтылу, вы читали?» И тут я радостно говорю: «Читала!» (хотя это произошло только накануне). И он сказал: «Но не говорите, что вам понравилось». Я ответила, что могу сказать, что мне больше всего понравилось. Папа: «О, неплохо! И что же?» И я назвала «Песню о блеске воды»! Польский я учила в университете и с тех пор, конечно, сильно подзабыла, но читать могу. И он снова удивился и опять обратился к Дживичу: «А помнишь, в это время мы ездили…» – и начал называть имена каких-то польских деревень, где он был сельским священником. И сказал: «Тогда я это написал. С тех пор я никогда так сильно не чувствовал себя поэтом».

Нас предупредили, что при первой встрече мы должны подарить папе свои сочинения. Как раз в это время в Москве вышла моя первая книжка на русском языке. Это было в 1994 году. Через некоторое время после этого мне позвонил Патрик и сказал: «Могу вас поздравить, у вас есть великий поклонник! Иоанн Павел II сказал мне, что все время читает вашу книжку». При следующей встрече папа сказал мне об этом лично.

Встреча с Иоанном Павлом II – одно из сильнейших впечатлений моей жизни. Интересно, что то же самое говорят люди, совсем не склонные к религиозности. Мне приходилось встречать тех, кого Папа к себе приглашал – не на обед, а просто на аудиенцию. Скажем, одну шведскую даму, врача, открывшую лекарство от какой-то врожденной детской болезни, до этого неизлечимой. Папа следил за подобными событиями, важными для человечества. Он приглашал таких людей к себе и благодарил, независимо от того, каких они держались убеждений и к какой принадлежали конфессии. Та дама, врач, мне сказала: «Понимаете, с моими убеждениями нельзя такое говорить, но я чувствовала – он святой». Этого нельзя было не почувствовать.

В вашей книге интервью «Вещество человечности» несколько раз возникает выражение «антропологический кризис». Что вы имеете в виду? Как вы можете это расшифровать?

Старая антропологическая, гуманистическая картина Европы все-таки была христианской. Даже если отдельный человек не был ни церковным, ни верующим, его система ценностей – этих «можно», «нельзя», «хорошо», «плохо» – все-таки уходила корнями, как говорил Аверинцев, «к соединению Афин и Иерусалима» (в последние годы он добавил к этой классической диаде третий член – Рим). Та новая жизненная позиция, которая вырисовывается теперь, явно хочет строиться на каком-то новом основании, без Афин и без Иерусалима. Без цивилизации, прямо идущей от природы и вписанной в нее. Мысль о том, что природа стоит на грани гибели, – одна из главных тем, которая в Европе всех объединяет. Она переходит в практические действия, в педагогику (уже не одно поколение выросло в школах, где преподают экологическое мышление). У нас это еще совсем не так, нам как будто пока не до этого. Но она сама врывается – с темой отходов, например, которые становятся острейшей политической проблемой. Да, все измерения, в которых традиционно существовал человек, зашатались. Я не говорю, что это конец света (я вообще не люблю такой ход мыслей; Аверинцев говорил, что мир кончался уже много раз), но это очень большой перелом, неизвестного нам размаха и последствий.

Нам вообще часто кажется, что с нами происходит нечто особенное, особенно трагичное, чего никогда раньше не было. Сейчас можно слышать разговоры о том, что в современном мире техника и технология до такой степени занимают сознание человека и его жизнь, что полностью лишают его своего «я» или возможности вернуться к самому себе. Происходит ли действительно на этом технологическом этапе цивилизации что-то особенное с человеком, из-за него или вопреки ему?

Прежде всего, я хочу напомнить, что люди обычно говорят так про каждое «свое время». Лев Николаевич об этом писал в «Войне и мире». Кто-то из неприятных героев рассуждает там про «наше время». И Толстой замечает: как всем посредственным людям, ему казалось, что он прекрасно понимает «наше время». Но, безусловно, у нас есть и объективные основания думать, что происходит что-то, чего никогда не бывало и последствий чего мы не можем предсказать. Меня, признаюсь, гораздо больше, чем отравление вод и воздуха, тревожит движение человеческого гения: куда он идет? Он уже читает геном – и где его граница? Между прочим, древняя поэзия очень хорошо знала эти fas и nefas – некие изначально установленные «можно» и «нельзя». «Нельзя» не потому, что государство или религия это запретили, а потому, что для человека вообще так нельзя. У Горация есть знаменитые строки: «gens humana ruit per vetitum nefas» – «человеческий род рвется через запрещенное ’’нельзя’’». Этот стих любил Карл Маркс, он видел в нем гимн человеческой дерзости. Но для самого Горация этот переход границы дозволенного был ужасен. Дальше в этой оде он говорит о том, что добром это не кончится. А имел в виду он всего лишь зарождение и развитие мореплавания! Стихия моря не принадлежит человеку, над ней он не должен властвовать. Так что уже мореплавание Гораций понимал как переход через nefas. Что же говорить, когда люди переходят границы неба, границы космического окружения Земли? Но главное – границы отношения к человеку, видя в нем рукотворный объект, чьи гены, например, можно изменить, как нам кажется, к лучшему? Я думаю, что следующим движением этого хищного человеческого гения будет работа с психикой.

Она уже происходит…

Обыденная – да, но целенаправленная генная инженерия может быть следующим шагом. И здесь у меня возникает вопрос: а где граница? Где та дверь, в которую, как в сказке, нельзя входить? Мы уже как будто превзошли все дозволенное: конструируем человека, как нам нравится. Это меня очень тревожит, но, боюсь, никто не сможет это остановить. Если Грета Тунберг говорит о чём-то осязаемом, о том, что как-то можно еще изменить (хотя трудно было бы нам всем отказаться от воздушных перелетов), то никто не может приказать человеческому уму: «Не надо внедряться в генную инженерию!» Почему это страшно? Фундаментальное свойство человека состоит в том, что будущего знать он не может. Даже чувствует, предчувствует будущее он хуже, чем неразумные твари. И с такой слепотой о будущем затевать такие дерзкие и имеющие необратимые последствия авантюры!

Другой сюжет, о котором в последние дни часто вспоминают в связи с юбилеем падения Берлинской стены, – произошедшая в последние 30 лет «невстреча» России с Западом: этой встречи ждали как чего-то чудесного и взаимообогащающего, и вот она драматически не случилась. Обе стороны сейчас смотрят на политику и культуру друг друга с опасением, с недоверием: в Европе – в меньшей степени, а в России мы постоянно говорим о каком-то «особом пути» и о неких разрушительных силах, которые должны извне этому «особому пути» навредить. Есть ли во всем этом какое-то новое понимание нашей «особости», понимание, что такое русская культура, что она могла бы дать Западу, что мы должны или что мы хотели бы в ней сохранить?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужен взгляд со стороны. Как человек не может сам сказать, за что его любят, – об этом скажут другие. Во всяком случае, Россию, уж конечно, любят не за весь тот милитаризм, который в последние годы у нас насаждается и превозносится – и уже преподается в школах. Никакую страну никто не полюбит за ее агрессивность или за ее военную мощь. Да и все остальные наши официальные доблести не могут никому нравиться – думаю, что и внутри страны они нравятся только очень определенной части населения. А если мы спросим европейцев, – таких как папа Иоанн Павел II, который очень любил Россию, – все они скажут более-менее одно. Назовут по-разному, быть может. Иоанн Павел называл это «красотой души».

Я никак не могу сказать, кто такие «русофилы» – просто легкомысленные романтики или что они питают иллюзии, которые мы поможем им развеять. Если многие годы это их привлекает, если они находят в России то, чего в других местах не могли найти, значит, эта красота души и в самом деле существовала, а может быть, существует и сейчас. Европейские и американские интеллектуалы не раз говорили мне, что сами они слишком «прямые», слишком любят расставить все по местам и по порядку, а в России есть какая-то особая мягкость, гибкость, чуткость.

Быть может, это та особая свобода, о которой писал Мандельштам в своих размышлениях о Чаадаеве. Безусловно, это не черты всей нации, всей страны – но это черты благородных и одаренных русских людей. Горе в том, что жизнь в нашей стране устроена так, что лучшие свойства человеку осуществить крайне трудно, зато злу предоставлена свобода, как нигде. Если бы это можно было изменить, мы увидели бы совсем «другое русское».

Линор Горалик. Об архивации человеческих воспоминаний, о невероятных историях про платья, о маркетинге и о книге «Все, способные дышать дыхание»

Поэт, писатель, основатель и главный редактор проекта PostPost.Media, исследователь моды, автор культового комикса «Заяц ПЦ», а также нескольких романов и повестей. Стипендиат Фонда памяти Иосифа Бродского в номинации «Поэзия»

Как начинался для вас проект PostPost.Media? Как идея стала во что-то превращаться?

Я примерно 20 лет занималась тем, что делала подобное для разных медиа, для разных проектов. У меня есть параллельная жизнь – я маркетолог, работаю с разными компаниями, большими и не всегда большими, а иногда очень маленькими, и в рамках своих маркетинговых проектов для разных медиа я собирала истории, делала из них подборки и публиковала их. В какой-то момент поняла, что хочу сделать издание, в котором буду собраны реальные истории, воспоминания, которыми люди со мной поделились в соцсетях.

Самым главным решением было сделать архивационный проект. Разница была огромной. Если бы мы приняли решение о подборке и публикации исключительно топовых историй, проект был бы на совершенно другом уровне. Он бы фантастически взлетел, у нас бы уже была реклама, спонсоры, он стал бы вирусным – все было бы иначе.

Но у вас и сейчас есть реклама.

Есть, но ее очень мало. У нас есть спонсоры, мы страшно им благодарны, но это совершенно другая история. Нами было принято решение, что мы публикуем все собранные истории, а это значит, что каждая наша подборка – это лонгрид[10]. Мы этим страшно гордимся, ведь это свидетельствует о том, что люди готовы многое нам рассказать. Но у нас, увы, низкая дочитываемость. Для того чтобы прочесть всю подборку целиком, иногда нужно потратить 30–40 минут, и это не то же самое, что прочесть, скажем, десять историй. Поэтому было принято концептуальное решение: мы – архивационный проект, мы архивируем воспоминания.

Но почему истории про платья вышли первой книгой? Как начинался для вас проект PostPost.Media? Как идея стала во что-то превращаться?

В какой-то момент моим клиентом была прекрасная российская модная марка «12storeez», мы думали с ними о том, какими будут наши новогодние ролики, и я сказала: «А давайте, чем мы будем придумывать креатив роликов, сделаем простую вещь: попросим у людей в «Фейсбуке» рассказать истории про платья. Я уверена, что там найдутся три, которые лягут в основу видеороликов. Свяжемся с авторами, заплатим им деньги. Адаптируем эти истории под праздничную тему, то есть возьмем их не буквально, а как-то переработаем. Но всем будет хорошо: у нас будет крутая подборка, мы опубликуем ее в каком-нибудь модном издании. Это очень хороший пиар!»

Мы получили… 400 историй! Это было немыслимо! Было страшное количество перепостов, это попало в СМИ, люди сами начали делать подборки. Это был поток. И у меня было чувство, что все одно к одному.

Но почему истории про платья вышли первой книгой?

В какой-то момент моим клиентом была прекрасная российская модная марка «12storeez», мы думали с ними о том, какими будут наши новогодние ролики, и я сказала: «А давайте, чем мы будем придумывать креатив роликов, сделаем простую вещь: попросим у людей в «Фейсбуке» рассказать истории про платья. Я уверена, что там найдутся три, которые лягут в основу видеороликов. Свяжемся с авторами, заплатим им деньги. Адаптируем эти истории под праздничную тему, то есть возьмем их не буквально, а как-то переработаем. Но всем будет хорошо: у нас будет крутая подборка, мы опубликуем ее в каком-нибудь модном издании. Это очень хороший пиар!»

Мы получили… 400 историй! Это было немыслимо! Было страшное количество перепостов, это попало в СМИ, люди сами начали делать подборки. Это был поток. И у меня было чувство, что все одно к одному. В результате мы решили не делать ролики по историям. У этого всего была очень сложная комбинация с авторскими правами, мы просто не успевали по срокам пройти все юридические процедуры, это было невозможно. Но оказалось, что эти истории лежат, и я сказала «12storeez»: «Послушайте, если я прямо сейчас вот эти 400 историй отредактирую и начну с них свое медиа, вы не будете против публикации? Я, естественно, напишу, что они были собраны вместе с ’’12storeez’’». Те сказали: «Прекрасно! Вообще не вопрос». Так и появилась на свет книга «203 истории про платья».

И ведь не только этот пост собрал столько историй. Почему люди так охотно делятся очень личным? В этой книжке, например, есть какие-то рассказы, которые, может быть, и близким людям не расскажешь сразу, а вам почему-то написали…

У меня до сих пор нет ответа на этот вопрос, для меня это абсолютная загадка. Есть люди, которые нам пишут, у нас всегда есть мейл, можно писать нам в личку, а можно попросить опубликовать историю анонимно – есть кто-то, кто так делает. Это случается редко, огромное количество людей делятся воспоминаниями открыто. В подборках все истории подписаны, всегда.

Я должна сказать, что историй было 400, в книжке их 203. Для того чтобы опубликовать истории отдельным изданием, нам пришлось связаться с каждым автором и брать согласие на публикацию. Потом издательство АСТ попросило подписать такое маленькое отчуждение прав, по дороге мы кого-то потеряли (по юридическим причинам), но огромное количество людей сказали нам: «Книжкой не хочу». Были те, для которых есть разница – в Интернете или на бумаге. Подозреваю, что это как-то связано с возрастом. Есть люди, которые понимают, что книжку бумажную может прочесть кто-то, кто не увидит это в сети. Это может быть моя догадка, и я за нее не поручусь совершенно, но у меня было такое ощущение.

Наш девиз, девиз проекта, слоган, который вы видите на главной странице: «Все, что ты помнишь, – важно». Это то, ради чего проект затевался. Люди хотят быть услышанными, люди хотят чувствовать, что их истории, их воспоминания кому-то нужны. это очень важный для нас момент.

Вы сказали, что 20 лет собирали истории для разных медиа. А когда это началось для Линор, которая еще не была «великим и ужасным» маркетологом? Когда вы нашли первую историю?

Я с незапамятных времен начала записывать истории, которые мне рассказывали мои друзья, их шутки, какие-то баечки про них – это было для меня очень логично. Я и по сей день этим занимаюсь. У меня есть на сайте такой раздел, который называется «Сквозь пальцы», и это, собственно, баечки и мелочи, которые я фиксирую, просто услышанные на улице и особенно от близких, – мне очень больно, что все уходит сквозь пальцы вместе с людьми. И это я делаю… лет 25, наверное, может быть, и дольше. На Ridero, кстати, лежит моя книжка, выпущенная несколько лет назад, – сборник баек за все эти годы, он называется «…Вот, скажем» – какое-то время я вела одноименную колоночку на «Снобе», и все истории начинались именно с этих слов.

Мне кажется, когда появился «ЖЖ», начать просить истории (то есть не просто записывать, что происходит, а начать просить) было для меня каким-то дико естественным переходом. Я даже не помню «водораздела» как такового. Моя первая подборка была на «Гранях. ру», где я, недавно переехавшая в Москву, работала автором и редактором отдела культуры. Какая была тема? Мне почему-то вспоминается, что это были взрывы в метро. Тогда мне пришла в голову идея попросить людей в «ЖЖ» рассказать, как они услышали о терактах, где в тот момент находились. Настоящие журналисты, понятное дело, будут выяснять, что произошло, кто за этим стоит, разговаривать с властями, но что люди чувствовали, где их застала страшная новость, как они бросились звонить близким – это невыносимо важно, это может исчезнуть…

Расскажите о вашем партнерстве с IKEA.

С радостью! У нас идет очень много партнерских проектов, причем есть те, за которые нам платят наши партнеры. Это очень редкая история, к сожалению, и вот IKEA – это было прекрасно совершенно для нас, потому что, во-первых, это была денежка, во-вторых, потому что это ужасно лестно для нас и очень здорово, а в-третьих, потому что тема была офигенная, и мы собрали по-настоящему классную подборку.

Проект для IKEA был совершенно прекрасный. IKEA пришли к нам и сказали: «Мы будем делать выставку, которая будет называться «Халабуды» – про то, как дети сооружают домики из стульев и пледиков. Давайте соберем такие истории? Вы сошлетесь на наш проект, на выставку, и это все, чего мы хотим. Вы сделаете подборку, и всем будет хорошо». Мы были совершенно счастливы! И мы это осуществили. Мы попросили людей найти фотографии со своими творениями, потому что IKEA для выставки нужны были снимки. И людям удалось разыскать фотографии своих халабуд! Невозможно трогательные истории! А еще меня поразила степень человеческой изобретательности, потому что из подручных средств строились настоящие паровозы, самолеты, корабли, танки, в общем, какие-то удивительные штуки.

Вообще у нас огромное количество проектов, которые мы делаем с целью поддержать какие-то проекты, которые нам самим нравятся, и это не имеет никакого отношения к деньгам. Мы поддерживали фестиваль «Young Old», который про новую, более человеческую, нормальную старость. Недавно для замечательного проекта «Гласная», который делается командой «Новой газеты», мы опубликовали истории про то, как наши героини с особенными судьбами впервые столкнулись с гендерными стереотипами и живут, ежедневно их преодолевая. Мы делаем проект с blood5.ru – банком доноров костного мозга. Мы запустимся, чтобы в том числе поддержать сбор денег для ОВД-Инфо, и это очень здорово, мы очень рады, что они к нам пришли.

Когда вы собирали истории для книжки про платья, мужчины делились своими воспоминаниями?

Мы очень их ждали, но их фактически не было. Может, потому что мужчинам кажется странным участвовать в подобном. Учитывая, что были истории про мужчин и про значение платья в их жизни, у меня есть повод (по крайней мере, обывательский) подозревать, что мужчинам есть что рассказать.

Безусловно! Даже у меня есть история про платье.

Я не сомневаюсь. Потому что там есть гениальные истории про мамины платья, про платья любимых. В этой подборке есть история, например, про девушку, которая хотела свадебное платье продать на «Авито» за ненадобностью, а муж ей не дал этого сделать, прямо дико воспротивился и сказал, что это «сентиментальная ценность», и вообще это платье нужно оставить. Она была совершенно этим потрясена.

То есть чье еще платье, что называется…

Вот-вот! Была история про женщину, четырехлетний сын которой увидел на манекене в каком-то сельпо платье невероятной красоты и потребовал, чтобы мама его купила, потому что она в нем «будет принцессой». Денег не было, возможности тоже, но эта просьба ее совершенно поразила. Сын даже в письме Деду Морозу нарисовал это платье, прося его для мамы в подарок. То есть там есть что рассказать и мужчинам, но, может быть, они считают неправильным участвовать в такой теме.

Подождем, я думаю, что они обязательно должны появиться…

Кстати, есть потрясающий механизм: если ты публикуешь подборку, уже готовую, кто-то вдруг начинает… продолжать рассказывать истории! То есть ты публикуешь уже готовую подборку, говоришь: «Спасибо всем, кто рассказал», а комментами начинают выстраиваться новые истории по теме. Мы для этого завели «Телеграм», куда каждый день кладем истории из комментариев, чтобы они не терялись. Так что у нас еще и дополнительный контент выходит.

Когда я читал книжку, у меня было такое впечатление, что часть героинь рассказывают истории из Советского Союза, а часть из, условно говоря, сегодняшней России. А были ли истории вообще не из России, а из-за границы?

Да. Во-первых, очень много историй тех, кто эмигрировал. И есть истории про платья, которые пережили эмиграцию, про вещи, которые увозились с собой, не потому что они были качественные, не потому что была потребность их носить, а просто потому, что они имели эмоциональную ценность. И это, безусловно, совершенно отдельный жанр.

Чем на глубинном уровне отличается подход людей, которые писали свои истории про платья в СССР, от историй про платья в постсоветской России?

Я сейчас «надену другую шапочку» – я занимаюсь теорией моды по мере сил, и тема, которой я занимаюсь, это «Повседневный костюм и идентичность». То есть тема, в которой я работаю, она не про то, как меняются тренды или как возникают дизайнерские коллекции, она про то, как люди каждый день справляются с одеждой, во-первых, и это совершенно поразительно, одежда – дико сложная вещь. Одежды сегодня много, и то, что мы каждый день перед шкафом не сходим с ума, решая фантастически сложные задачи с бешеной скоростью, само по себе вызывает восхищение. А второе, идентичность – это про то, как мы через одежду конструируем себя, выражаем себя – или не выражаем себя, тут много сложных философских вопросов.

В силу этого я довольно часто пытаюсь найти ответ на вопрос: как люди определяют для себя ценность вещи? Ценность вещи в сегодняшнем мире – очень сложная, на мой взгляд, конструкция, и про это тоже почти ничего не написано. У вещи есть множество разных ценностей. Есть ее материальная ценность, и про материальную ценность тоже можно говорить разными способами, потому что есть ее номинальная ценность, то есть сколько вещь стоила в деньгах, а есть, например, ее материальная ценность как объекта, например, в который вложено много труда. Условно говоря, если ты покупаешь в секонде винтажное платье Christian Dior за 2 доллара – это все равно драгоценное платье. Это очень сложный вопрос – как конструируется его номинальная ценность.

Есть ценность эмоциональная, и она складывается, «прирастает», теряется, то есть она не является фиксированной. У одной и той же вещи эмоциональная ценность может в течение ее жизни многократно меняться. Я всегда привожу такой пример. Вот есть у тебя ничего не значащая футболка, и ты, например, ссоришься с сестрой (у меня нет сестры, поэтому мне легко моделировать такую ситуацию, для меня это ничего не значит) и в гневе кидаешь в сестру эту футболку. Сестра обижается, уходит, и вы больше никогда не видитесь. Эта футболка немедленно становится особенной. Вы с сестрой миритесь через месяц, этот инцидент забывается (память услужлива!), и эта футболка полностью теряет эмоциональное значение. У вещи эмоциональное значение может меняться много-много раз.

У вещи может быть символическое значение. Может быть вещь моя, потому что она хорошо выражает меня. У вещи могут быть символические магические значения, как у фетиша, – такая-то вещь приносит мне удачу. Или ровно наоборот. Одна женщина в книге рассказывает, как с ней трижды случались неприятные истории, заканчивавшиеся насилием, и каждый раз на ней было одно и то же платье. Она умом понимает, что платье тут ни при чем, она говорит: «Это не мини-юбка, это не глубокое декольте, но это каждый раз была очень неприятная история. И я его перестала носить». То есть рассказчица понимает, что имеет место невероятное совпадение, но отныне это злополучное платье для нее «маркировано». Я даю такие развернутые ответы, потому что для меня это глубокие и непростые темы. Но для людей, вспоминающих жизнь при СССР, вещь буквально имеет ценность дефицитного объекта, ведь ее так трудно было достать, не очень просто сохранить, за вещью надо было ухаживать…

Вещь может играть роль поколенческую. Во всех ситуациях бедности и дефицита одежда не бывает индивидуальной, она бывает семейной. Вот история про одни сапоги на два дома – так бывало в бедных деревнях, да и бедных городах тоже. Семейная одежда в Советском Союзе была абсолютно нормальной вещью, у нас с мамой были общие платья. Семья не была бедной по всем параметрам, но это была абсолютно нормальная практика: когда девочка подрастала, ей не шился и не покупался другой взрослый гардероб – если в доме была родительская одежда и если фигуры позволяли, то мама и дочка носили одни и те же вещи – очень экономно и разумно.

И там есть добавочная ценность у историй: это вещи, которые еще надо было откуда-то достать. В книге есть блистательная история про девочку, которой надо было прийти на Новый Год Снегурочкой, и негде было взять платье под стать. Мама нашла выход: она взяла и… разрезала свое свадебное платье! И эта история наполнена такой нежностью и такой любовью! Героиня подчеркивает, что мама это сделала совершенно спокойно, просто потому что дочке понадобилось платье на праздник. Совершенно потрясающая история, но она, конечно, оттуда, из Советского Союза.

Да, сложно представить такое сейчас. Есть в книге и довольно страшные истории, например та, где женщина решила сшить платье из ткани, которой занавесила зеркало после смерти матери…

Да, великая совершенно история! Это моя хорошая приятельница рассказывала. Она решила сшить себе платье, пока мама в соседней комнате лежала больная. Женщина разложила ткань, чтобы начать кроить, но ее вдруг позвала мама. Через час она ушла… Моя приятельница взяла эту ткань и занавесила ею зеркало. А когда ткань по прошествии девяти дней сняли с зеркала, она почему-то все-таки решила сшить себе из нее платье. И носила, пока муж не сжег его со словами: «Оно было как гроб». И только тогда она поняла, что, собственно, натворила. В книге много потрясающих историй, но эта одна из самых невероятных, немыслимых.

Каков принцип планирования?

Ну, понятно, когда мы делаем наш проект, сайт, архивационность – это важный принцип. Нам важны истории, мы выбираем темы, иногда чтобы помочь партнерам или потому что партнеры предлагают нам проект, и мы вместе выбираем объединяющий фактор. Иногда потому, что есть какая-то календарная история, даты, праздники. Вот сейчас мы собираем истории про Новый Год, а если конкретно, то нас интересует, когда и при каких обстоятельствах люди перестали верить в Деда Мороза. Я думаю, это будет огнище! Следующую книжку мы хотим посвятить теме секса. Во-первых, на эту книгу уже поставили 18+, и терять нам нечего. У нас есть как минимум три темы. Мы собрали гениальные истории про то, как вы впервые смотрели порно. Во-первых, там были люди, которые смотрели порно первый и последний раз, им не понравилось, и они к этому не возвращались. Таких историй какое-то количество. Причем люди не говорят: «Какая гадость, я был травмирован!» Они совершенно спокойно говорят: «Я посмотрел и понял, что меня это совершенно не интересует, и больше я не пытался».

Мне кажется, в этой подборке очень важно указывать возраст, чтобы понять, когда впервые человек посмотрел порно.

Там есть люди, которые говорят: «Мы с друзьями пошли, мне было лет 20…» То есть это еще тот период, когда порно не лезло на тебя с каждого баннера, когда нужно было пойти к друзьям смотреть видик. Есть потрясающая история моей очень хорошей подруги. У нее была компания (им всем на тот момент было по 12 лет), в которой был сын председателя обкома. Это важно, потому что это был региональный город, и у сына председателя обкома, у единственного во всем городе, был видик в доме. И в распоряжении детей – папина коллекция немецкой порнографии… Родителей вечно не было дома, поэтому ребята всем стадом, человек шесть, заваливались к другу домой. Понятно, что первое время они смотрели порнографию. Потом они под порнографию делали уроки. Уроков было много, школа была хорошая, от них много требовали. Иногда кто-нибудь поднимал голову и говорил: «Смотрите, три мужика». Все смотрели – три мужика, и продолжали делать домашку. Это люди, которые потом, видимо, никогда не интересовались порнографией, потому что чем можно удивить такого человека? Однажды мы провели опрос: «Какая книга казалась вам страшной в детстве?» Угадайте, какой ответ побил все рекорды?

«Мойдодыр»?

«Муму»! «Муму» – это хоррор, это беспробудно безвыходное произведение, адский кошмар и катастрофа.

Нужно, чтобы Ларс фон Триер снял пятичасовое кино.

И из них три часа собачка тонет.

Конечно! А час они лодку спускают на воду.

И предысторию не снимать, просто он вытаскивает лодку, собачка тонет, и уже ничего не надо. Все молча, естественно, говорит только собачка. Очень хорошее будет кино.

Хорошо, будем ждать. Я хотел поговорить не только о проекте PostPost.Media, а чуть-чуть переключиться. В целом вы, как маркетолог, работая с разными брендами, видите, как меняется отношение рекламного рынка к истории. Мне кажется, сейчас приходит очень четкое понимание того, что…

Настало время офигительных историй! Буквально! Здесь дело даже не в историях, а в том, что сошлись вместе два момента. Один момент – бренды всегда страшно хотели прямой связи с потребителем, и это не новость. Прямая связь с потребителем – это такой «священный Грааль» маркетинга. Но сейчас появились инструменты, сейчас появились соцсети, Интернет со всеми его прелестями. Сложить два и два не составляет труда, и в этом смысле просто настало время запроса на обалденные истории. С другой стороны, все бренды по-разному учатся этим оперировать. Я много работаю с очень разными брендами, в том числе с совсем большими, типа «Манго Страхование», «Яндекс. Такси». С последним я перестраиваю коммуникацию бренда с водителями.

Я понимаю, что я не тот человек, который занимается отношениями с клиентами. Я тот человек, который старается помочь бренду лучше общаться с водителями, потому что это огромный штат людей, это непростая профессия и тяжелый труд, и очень важно разговаривать с ними, слышать их. И вот мы совместно с «Яндекс. Такси» это делаем. И мы очень хотим слышать их голоса. Недавно мы завели инстаграм-аккаунт @yandex_drivers, куда выкладываем фотографии наших водителей и записываем их баечки.

Вы бы смогли работать с государственными компаниями?

В текущей ситуации я ни при каких обстоятельствах и никогда не взялась бы работать с российским государством или с кем-то, кто так или иначе представляет российскую власть. Мне иногда предлагают эти проекты, мой ответ – однозначное «нет».

А чем вообще объяснить, что международный бренд, как получилось у вас с IKEA, приходит к крошечному, только запустившемуся проекту? Желанием дотянуться до аудитории, которой у них нет? Но у той же IKEA, в принципе, есть аудитория… Тогда какую цель они преследуют?

У меня есть целая теория – почему, и я студентам своим, которые по маркетингу, а не по моде, объясняю, почему надо работать с маленькими изданиями. Есть несколько причин. Первая: легко работать, меньше инерции, меньше договоров, меньше всего – взяли и сделали. Вторая: лояльность аудитории. У маленьких изданий лояльная аудитория с высоким уровнем доверия, и все, что попадает в маленькое издание, может прочесть меньше людей, но у этих людей будут совершенно другие показатели доверия и вовлеченности. Третья: для маленького издания ты – большое событие, оно будет стараться, оно будет много с тобой работать, оно будет идти тебе навстречу, и ему будет по-настоящему не все равно, что с тобой происходит. Там, где для кого-нибудь очень большого ты один из 40 проектов, которые идут в месяц, для маленького издания ты будешь тем, ради кого вся редакция будет разбиваться в лепешку. Есть еще причины, я не хочу продолжать, но, короче говоря, минус этого – что надо работать со многими маленькими изданиями одновременно, и это сложно, но это полностью того стоит.

У меня возникло много ассоциаций с той ситуацией, в которой оказались люди в вашем романе, которые как бы продолжают жить «в большом мире», ведь Израиль никуда не делся, он не улетел на другую планету, но формально – оказываются на некоем «острове»… Микросюжет в книге становится макросюжетом.

Да, катастрофа произошла во всем мире, но действие романа разворачивается в Израиле, потому что на Израиле, как подсказал мне Александр Феликсович Гаврилов, «сошелся клином белый свет». В стране есть все признаки «асона» – оседание городов, слоистые бури, заговорившие животные, хроническая головная боль, но главный и страшный признак – Израилю нельзя помочь. Необъяснимым образом туда не могут долететь самолеты с гуманитарной помощью.

Мне показался очень важным момент, что мы долгое время не знаем, что происходит в этом мире, о случившейся катастрофе мы узнаем постепенно, то есть по уровню понимания происходящего читатель в каком-то смысле ничем не отличается от любого героя книги…

Я начинаю с того, что в стране нет Интернета, и люди смутно понимают, что происходит. Армия пытается наладить систему информирования. Но в лагерях ситуация чуть лучше, так как там поставлена система взаимодействия с населением. В книге есть вставная глава про слона, который оказался в Израиле во время гастролей с цирковой труппой. Его решают бросить, но он выходит на перекресток, и его возвращают назад. То есть в лагерях изумительно поставлена работа с населением. Слона даже вовлекают в участие в спектакле, словом, армия пытается поддерживать в людях иллюзию нормальной жизни.

Герои этого романа испытывают явно не тот опыт, который им доводилось испытывать в своей жизни. Люди пытаются его как-то классифицировать, как-то обозначить для себя. Совершенно непонятно, что с этим делать. Никто и никогда не сталкивался с подобным.

Нет-нет, это принципиально новая ситуация.

Начну издалека. Я очень люблю животных, в детских моих книжках этого тоже довольно много, животные делают мне хорошо, мне приятно об этом думать. Меня очень интересует одновременно инаковость животных и их антропоморфность. Есть только один тип животных на земле, который не интересует меня абсолютно, – это приматы, они слишком антропоморфные. Мы вообще очень антропоморфируем животных – достаточно посмотреть на победителей ежегодного фотоконкурса «Дикая природа России». Какие ракурсы и снимки выигрывают чаще всего? Те, где животные выглядят максимально «человечными». Весь мой интерес к животным связан с тем, что мы как-то с ними общаемся. В нашем с ними взаимодействии мы всегда выбираем все-таки патерналисткое поведение. Мы всегда считаем, что нам виднее, что мы знаем лучше. И в этом романе, безусловно, есть очень важная линия, собственно, весь сюжет романа про то, что люди, находящиеся в состоянии крайне тяжелой ситуации и стесненных ресурсов, выбирают принять животных под свое покровительство, выбирают сделать этот шаг навстречу, выбирают обеспечивать их едой, медикаментами, кого-то при этом заставляя работать вместе с собой… На место всех охранников в супермаркетах, вообще в каждую дыру, где раньше стояли бессмысленные дядьки, стали брать собак. Когда я писала, то продумывала этот нюанс, обращалась за помощью к правоведам – мне нужна была юридическая база. Что мы будем с ними делать? Как оформлять собак на работу? У них есть договор, но они не являются личностями, у них нет паспортов… Какие отчисления, что происходит с налогами, с их страховками, надо ли за них платить налоги?

Для меня этот роман оказался про новую этику, которая совершенно не построена. Человек оказывается почти на равных с животными, которые неожиданно обрели речь (причем у всех она в очень различной стадии развития). Но коммуникация и отношения меняется полностью…

И среди прочего мы все время возвращались к вопросам этики и к тому, что момент, платить ли собаке пенсионные отчисления, оказывается в такой ситуации сугубо этическим, ведь юридически она по-прежнему собака. Еще там есть закон Джесси. Закон Джесси – это результат дикого медийного срача, когда очень пожилой человек усыпил свою совершенно здоровую колли Джесси, потому что больше не мог за ней ухаживать. И поскольку Джесси была говорящей и все происходило в новой реальности, произошла дикая буча – можно ли теперь, в новых обстоятельствах, позволять совершать такие вещи, которые в старых обстоятельствах вызывали бы некоторые вопросы, но не такого масштаба. Был принят закон Джесси, который должен был устанавливать ментальное состояние животного. И вот эти два юриста, с которыми я консультировалась, долго обсуждали вымышленный закон Джесси – это, конечно, было совершенно потрясающе. Но выяснялось довольно быстро, что пока юридическая база будет, может быть, десятилетиями догонять реальность, все будет сводиться к вопросам этики.

При этом постепенно выясняется, что звери совершенно не рвутся быть опекаемыми. И весь сюжет романа построен на том, что с какого-то момента животные начинают совершенно внятно говорить простую вещь: «Отдайте нам нашу долю ресурсов, и мы разберемся сами». И тут становится ясно, что люди совершенно не готовы к такому повороту. Люди готовы на эмпатию, они согласны давать кошечке, собачке, слону еду, а вот логику «поделитесь ресурсами, а мы разберемся сами», очень для Израиля болезненную, страна, конечно, обеспечивать не готова, поэтому заканчивается все довольно плохо.

А как там с контрацепцией, с возрастом согласия?

Юридически очень сложно. Понятно, что люди просто не задаются этим вопросом применительно к животным, например, про возраст согласия, им невозможно задаться. Я думала про это, конечно, но я просто закрыла на это глаза, как люди закрывают. Люди остались в ситуации, когда они решают эти вопросы для себя примерно как до асона и в эту область касательно животных не лезут. Но там начинает происходить довольно поразительная вещь – беременности у женщин становятся очень короткими и очень многоплодными, они буквально рожают детей как котят, по нескольку, и поначалу это очень страшно, потому что они рождаются крошечными, с виду недоношенными, но за две недели достигают размера нормального здоровенького двухнедельного младенца, и все хорошо.

В книге есть глава, как все переживается и как все остальное происходит. То есть там я делала это, чтобы был еще один механизм движения общения с животными уже совершенно физиологический, от которой нельзя отмахнуться, который переживается на телесном уровне. Я задавалась вопросом, как устроено влечение, поскольку там, где есть коммуникация, эти эпизоды неизменно будут возникать. И у меня среди животных есть персонаж, с которого начинает возникать одна из важнейших линий в романе, линия, вокруг которой строится основная сюжетная часть – резистанс. Это животные, которые начинают впрямую говорить: «Не надо нас опекать, нам надо дать ресурс, мы разберемся». Развернуться и уйти из лагерей сами они не могут, им нужны медикаменты и пища. Люди их фактически держат в заложниках этой добротой. И в одном из лагерей начинается что-то вроде полутеррористических вылазок, что-то между рейдами на склады и акционизмом. И во главе этого всего стоит группа – кошачьи. Это не коты, коты вообще занимают очень сложную позицию, с ними сложнее всех, а именно кошачьи. Кошачьим совсем трудно, им нужна помощь людей. И находится человек в одном из лагерей (такой израильский левый-левый), который им помогает, объясняя это своей идейностью. Он помогает угнетаемому меньшинству обрести независимость, но он, конечно, отдает себе отчет, что испытывает влечение, и это не то чтобы эротическое влечение, это какое-то влечение к главе этого заговора – рысе Марине. Она является здесь главным персонажем, без нее понять, про что вся эта история, – невозможно.

Как вы пишете? Вы можете рассказать, как все это начинается, как «раскручивается» процесс?

У всех начинается по-разному, но у многих это можно классифицировать тремя способами. Кто-то «танцует» от героя. То есть ему приходит в голову персонаж, и он вокруг этого персонажа начинает выстраивать сеттинг[11], где этот персонаж обитает, и нарратив – что с этим персонажем происходит. Кто-то «пляшет» от нарратива – я хочу рассказать историю, в которой происходит вот это. А дальше начинает думать, через каких персонажей рассказать и в каких обстоятельствах. А кто-то начинает двигаться от обстоятельств: я придумал мир и, чтобы его проявить, мне нужны персонажи и решение.

Я уверена, что это можно объяснить лучше и что есть больше вариантов, но пока так. У меня это каждый раз происходит по-разному, но некоторое время назад я поняла, что я человек, который, скорее всего, думает сеттингами. В стихах это вообще иначе, но вот в прозе – сеттингами. Исключением был только «Мартин не плачет», где все началось со слона. Здесь тоже, здесь весь роман, вся история, в которую я «вляпалась» на четыре года, началась с элементарного соображения. В какой-то момент я поняла, что, если животные заговорят, нам кирдык. Все остальное было сознательными, просчитанными конструкциями вокруг этой фразы.

Я пишу прозу очень системно, у меня есть матрицы, у меня есть арки развития персонажей, у меня есть таймлайны[12] развития обстоятельств, линии, рассказывающие, как отслеживается какой-нибудь феномен внутри мира и как он должен получать развитие, должно быть начало, должен быть конец, очень много всего. Все это было для того, чтобы самой себе прояснить, что я имею в виду, когда я говорю, что, если животные заговорят, нам крышка.

Когда писать не хочется, ты силой дисциплины себя заставляешь это делать. Как, по-вашему, это отражается на творчестве? Полагаю, должно плохо получаться…

В идеале мне бы, конечно, хотелось, чтобы, когда я делаю текст, он «вел» себя сам. Но я знаю: если буду этого ждать, то никогда ничего не напишу. Мне нужна дисциплина.

Можно ли сказать, что ваш роман – о людях?

Да, это очень сложно для меня, потому что для этого надо быть очень в стороне от этого романа. Но я твердо знаю, что это не аллегория, вот это очень важно. Животные здесь не аллегорические существа, они не заменяют людей. Напротив, они животные, а люди – люди, все натяжение книги держится на этом.

Недавно Илья Данишевский спросил меня, в какой области лежит мое эго, и я поняла, что хочу быть хорошим человеком больше, лучше бы я хотела быть великим писателем, это попроще. Так вот для меня эта книга про то, что быть хорошим – чудовищно сложно. И что люди иногда пытаются (им кажется, что они пытаются) сделать для этого очень много, например, в ситуации крайне тяжелого выживания взять под контроль еще столько же, еще столько же, хотя можно было отвернуться. И всегда выясняется, что этого мало. Что бы ты ни пытался делать, чтобы почувствовать себя хорошим, ты будешь знать одну вещь – этого мало. Этот роман только про это. Все остальное – это говорящие звери.

Ваш роман так интересно написан, что в нем приятно иногда запутаться…

Я старалась! Да, это такой разрушенный, буквально расчлененный мир, который я создавала, «строила». При этом у меня были огромные матрицы, что с кем происходит, там каждая линия прослеживается от начала до конца с карандашом – нет ни одного незаконченного сюжета, ни одного героя с незавершенной историей.

Мария Парр. О детстве без смартфонов и о том, какой исцеляющей силой может обладать печатное слово

Норвежская детская писательница, автор бестселлеров «Вафельное сердце», «Тоня Глиммердал» и «Вратарь и море»

Про место жительства.

Наверное, надо начать с того, что я родилась и выросла фактически в деревне на западном побережье Норвегии, у самого моря. Сюда же несколько лет назад мы вместе с семьей вернулись обратно[13]. Население этой деревушки небольшое – всего около 500–600 человек. Хотя я и живу вдали от «цивилизации», я точно так же читаю газеты, смотрю новости, слежу за экологическими проблемами. Небольшая разница в практических вещах: если мне надо купить одежду, я не могу пойти в ближайший магазин – его просто нет. Приходится заказывать ее по Интернету или отправиться в расположенный неподалеку город, но и там не будет большого выбора. Сложнее сходить в кино или на концерт. Но во всем остальном разница невелика. Надо сказать, хотя это и звучит как клише, но природа играет очень важную роль для меня. Я вообще не могу представить себе иную жизнь. Так что отношения с природой у меня примерно такие же, какими они описаны в моих книгах.

Учительство.

Я бы назвала свой учительский опыт очень ограниченным: успела поработать в школе всего год, так что, безусловно, у меня не было какого-то желания «навести порядок» в школьной программе по литературе. К тому же книгу «Вафельное сердце» я начала писать довольно рано, мне было всего 14, и тогда я еще не задумывалась о будущей специальности.

Как в Норвегии дети обращаются к своим родителям.

Было бы странным обращение к родителям по именам, все называют их «мамой» и «папой». Я знала одного мальчика, который в начальной школе учился у собственной мамы, и он привык называть ее так же, как и остальные дети. По именам у нас к старшим никто не обращается.

Мои дочери еще маленькие, старшей всего 6 лет, ей еще далеко до социальных сетей, медиа и всяких технических устройств. И в моих книгах гаджеты, кстати, редко упоминаются. Во «Вратаре и море» фигурируют мобильник и планшет. Но на самом деле для писателя это некоторая проблема, потому что, если я начну описывать какие-то технологии, это значит, что через несколько лет книжка устареет вместе с ними. Но и полностью игнорировать их тоже невозможно. Поэтому я пытаюсь «пройти мимо» – не то чтобы у меня «крестовый поход» против всех девайсов. Например, в книге «Вафельное сердце» у Лены есть домашний телефон, стационарный. Сегодня уже приходится объяснять детям, о чем вообще идет речь. Вот как бывает! Мне кажется, что литература – это такое место, где можно очень просто, естественно и спокойно для ребенка, создавая ему ощущение защищенности, обсуждать сложные темы, например утрату. Я совершенно не хочу, чтобы дети переживали смерть близких, но, к сожалению, это неизбежная часть жизни. Почти все дети через это проходят. Недавно я сама потеряла свою бабушку, а дети – прабабушку, которую очень любили. Мы скорбели всей семьей – я, мой отец, мои дети. Они были на похоронах, переживали с нами эту утрату. У них есть возможность задать вопросы и получить на них ответы. Мне кажется, что литература – прекрасный способ «обезопасить» такие тяжелые чувства. Мы все переживаем горе, и это может показаться ребенку пугающим или, наоборот, каким-то сложным чувством. Важно, чтобы мы с ним разговаривали как раз для того, чтобы это чувство его не пугало.

Про рабочий кабинет и о том, как пишутся книги.

У меня есть свой кабинет, он находится на чердаке нашего дома, там страшный беспорядок. В нем я работаю в понедельник, вторник и среду. Потому что в четверг и пятницу я пишу в общей комнате в редакции местной газеты, где работает мой папа-журналист.

Я люблю там бывать, потому что дома я сижу одна, а там вокруг тебя ходят живые люди. Но больше всего я люблю работать на кухне.

Надо сказать, что писать книги не очень-то легко. Иногда мне требуется много времени для того, чтобы прийти в себя и перестать думать про то, столько людей говорят мне хорошие слова, ожидая от меня новую книгу. Это не стресс, но это очень сильное переживание. У меня есть такой личный жизненный опыт, что если я чем-то расстроена или на душе кошки скребут, то важно с кем-нибудь про это поговорить.

Персонажи Марии Парр.

В моей стране ситуация с равноправием одна из самых лучших в мире, наверное. Но человек никогда не бывает доволен полностью, всегда может думать о каком-то улучшении. Но эта проблема важна для меня, и я обращаю на нее серьезное внимание, когда пишу книги. Меня дети в России все время спрашивают – почему Лена так похожа на мальчика, а Трилле – на девочку? И я все время им говорю, что для меня это довольно странный вопрос, потому что Лена похожа на Лену, а Трилле похож на Трилле. Важно, чтобы у каждого было пространство быть самим собой. Моя мама и остальные окружавшие меня женщины всегда говорили мне: я – девочка, но у меня столько же возможностей и способностей, как и у мальчиков рядом со мной. Я очень благодарна за это своим родителям и Астрид Линдгрен, которая боролась за права женщин. Но я хочу сказать, что в моем поколении и положение мужчин тоже стало как-то меняться, у них появляется больше возможностей – например, уйти в декретный отпуск по уходу за своим маленьким ребенком. Правда, должна признаться: поначалу героем книги «Тоня Глиммердал» должен был быть Туре – мальчик. И тут мне на глаза неожиданно попалось исследование литературоведа Нины Мет, которая проанализировала 100 детских книг, написанных в Норвегии в 2000-м году. Выяснилось, что во всех книгах было только 5 главных героинь-девочек. Мне стало стыдно, что я сама не обращала на это внимания раньше. Так Туре быстро превратился в Тоню, и все гендерные роли в книге поменялись.

В моих книгах почти нет прототипов – разве что учительница в «Вафельном сердце» и она же потом во «Вратаре и море». Это моя школьная подружка. Я в детстве сочиняла истории про Трилле и Лену, и она говорила: «Если они когда-нибудь станут книгой, я тоже хочу, чтобы ты про меня написала!»

Меня как-то спросили: «Зачем вы создали Кая-Томми?» Если в книге не будет ни одного персонажа, который создает проблемы окружающим, то это получится очень скучная книга. С другой стороны, нам Лена помогает понять, что у Кая-Томми жизнь тоже «не сахар». И обычно так и бывает: если человек ведет себя как Кай-Томми, этому есть какое-то объяснение. И так бывает, что, когда человек маленький, он прекрасный во всех отношениях, а со временем он превращается в Кая-Томми. Или наоборот: в детстве он был как Кай-Томми, а потом изменился. Я вернулась обратно в свою деревню спустя много лет и сама становлюсь свидетельницей подобных перемен.

О продолжении истории про Лену и Трилле.

Я не намереваюсь больше писать про Лену и Трилле. Я и вторую книгу про них не собиралась писать. Прошло 12 лет между «Вафельным сердцем» и «Вратарем и морем». У меня тоже дети спрашивали все время, будет ли продолжение, но я всех уверяла: нет, не будет. Но тут, в Норвегии, сделали детский телевизионный сериал по моей первой книге, два прекрасных ребенка – мальчик и девочка – исполняли там главные роли. И они стали приставать ко мне: «Напиши, напиши еще, нам так понравилось сниматься в кино! Мы еще хотим!» Я отказывала: «Нет, нет и нет!» Но потом взяла и написала одну главу – это был тайный подарок только для них двоих. Дала им рукопись на флешке… Но, конечно, пока я писала эту главу, очень увлеклась, снова вернулась в бухту Щепки-Матильды и написала «Вратарь и море». Мне было очень радостно ее писать. Но, учитывая скорость, с которой я сочиняю про Лену и Трилле, пока появится еще что-нибудь, актеры уже вырастут, так что никакого смысла писать новую повесть уже нет.

О детстве дочерей и о своем собственном.

Пока детство моих дочерей мало чем отличается от моего собственного. У меня самой, правда, поблизости не было дедушек и бабушек, зато у моих детей они рядом. Я дружила с соседом примерно моего возраста, а теперь и у моей дочери тоже есть сосед-одногодка. Они очень много играют вместе, кстати, примерно в те же игры и примерно там же, где резвились мы с моим другом.

Надо честно сказать, что в детстве я была довольно осторожная, даже немного робкая. Я очень много играла на улице, но со мной редко приключались какие-нибудь истории. А вот мои многочисленные приятели постоянно попадали в переделки! Я часто ловлю себя на мысли, что мне хотелось быть такой, как они, но я не решалась. А теперь, когда я пишу книги, я как будто бы могу прожить все эти события со своими героями.

Что для Вас сейчас полнота жизни и какие у Вас ассоциации со счастьем?

С одной стороны, мне очень знакомо то чувство, которое Вы описываете: я помню, что читала Астрид Линдгрен, и меня тоже переполняло чувство счастья. Мне хотелось, я говорила маме: «Мама, поехали на остров Сальткрока!». – «В принципе, мы туда можем поехать, но там все изменилось, там полно туристов…

Холодно.

Холодно, там нет всего того, что ты прочитала в книге, лучше нам туда не ездить». И когда я стала писать свои книги, про Щепки-Матильды, это некоторым образом была месть – что теперь все остальные могут стремиться в прекрасное место и думать: «Вот, хорошо бы туда попасть!», потому что на самом деле там все не так.

Дмитрий Глуховский. Про отказ от хэппи-эндов, про предсказание будущего через литературу и о том, почему между россией и понятием «справедливость» не получается поставить знак равенства

Писатель, журналист-международник, сценарист. Автор серии научно-фантастических романов «Метро», романов «Сумерки», «Будущее», «Текст», а также сборника «Рассказы о Родине»

Все ваши тексты триггерские, они предлагают нам побыть в шкуре героя и сделать выбор…

Это один из моих принципов драматургии. Задача, мне кажется, любого драматического произведения – как можно быстрее размыть границу между зрителем и героем. Ты оказываешься в ситуации. У тебя нет времени на погружение читателя во все детали. Лучший способ заставить зрителя отождествлять себя с героем – поставить его перед выборов. Ты начинаешь думать: а что бы я сделал на его месте?

Но в романе и фильме «Текст» мы наблюдаем за убийцей…

В этой истории нет героев и антигероев. В «Тексте» я изначально преследовал задачу совершенно не жанрового произведения. У меня такая манера – «маскировать» свои романы под жанровые вещи, потому что так я смогу общаться с более широкой аудиторией.

Ваш герой пытается перезагрузить свою жизнь после выхода из тюрьмы, но у него ничего не получается. Почему?

Сейчас не время стейтментов. Мы живем в ситуации, когда информационное поле, в особенности в мейнстримовых СМИ, тотально замусорено пропагандистскими посланиями, которые искажают реальность в интересах людей, находящихся у власти. Я беру на себя роль этнографа, культуролога, социолога и описываю эти моменты. По каким свидетельствам потом мы будем реконструировать картину сегодняшнего дня? Послезавтрашние археологи по соловьевским передачам, по документалкам канала НТВ будут восстанавливать картину происходящего?

По архивам телеграма.

Свидетельств о жизни в Советском Союзе мало, их почти и нет. Исключение – Варлам Шаламов и Василий Гроссман. Все остальное было очень искажено, потому что проходило многоуровневую систему фильтрации и не преследовало целью описание реального мира и общества, а должно было изменять общественное мнение, формировать и форматировать новых людей. Книга «Текст» и фильм «Текст» не форматирует никакие умы, это просто описание главной коллизии, которая у нас есть сегодня, как части общей картины современности. Раньше сказал бы, что это снимок полароидный, а сейчас это снимок на айфон.

Сегодня неясно, что в большей степени становится свидетельством нашей жизни – реальная покупка зарядки для айфона в городе или то, что твой герой пишет родственникам убитого им человека? Когда у вас начали исчезать границы между вам в сети и офлайн?

Я отдаю себе отчет в том, что сейчас совершенно не могу выпустить мобильное устройство из рук. 90 % всех моих коммуникаций с другими людьми проходят через телефон и оставляют шлейф. Я не люблю отправлять голосовые сообщения. Это для меня какое-то непонятное вторжение провинциального женского гламура в суровую мужскую жизнь, я люблю буквы, набираю их, читаю написанное. При письме у меня есть время сформулировать мысль афористично, и это, опять же, оставляет какой-то «трейс». Человек привыкает к чудесам очень стремительно, как будто они были всегда. Посмотрите на скорость, с которой человечество привыкло к «Виагре», перестав воспринимать ее как недостижимую извечную мечту, ради которой императоры прошлого приносили в жертву живых людей и экзотических животных или отправлялись на завоевание неведомых государств. С мобильным телефоном, который делает нас сверхлюдьми, дает нам сверхспособности коммуникации, мнемоники, доступ к безграничным информационным ресурсам, точно так же. Мы просто говорим: а, это фотки, видео, а, Википедия, видеочат…

В ваших книжках все время присутствует внушительная доза страха. В «Тексте» я больше всего испугался чеченцев, с которыми сотрудничал убитый полицейский.

Это не чеченцы. Они изначально сидели в «Президент-Отеле», там, где Рамзан располагается. Но потом съемочной группе не разрешили там работать. Пришли в «Президент-Отель» и сказали: «Ребята, мы хотим у вас снять кино». Представители гостиницы сказали: «Конечно! Мы очень хотим, чтобы вы у нас сняли кино». Они: «Вот сценарий». Управляющие «Президент-Отеля» почитали и ответили: «Спасибо, нет! Потому что мы с этими людьми дальше будем в коридорах встречаться. У них тут целый этаж с видом на Кремль…». И они перенесли действие в «St. Regis Moscow Nikolskaya» с видом на Лубянку – тоже довольно символично.

Ваши книги никогда не заканчиваются счастливо?

У меня есть открытые финалы, но хэппи-эндов нет. Хэппи-энд отпускает читателя, разрешает тебе идти дальше. Ты прочитал, все, книжку можешь оставить в кармашке в самолете или в общественной уборной и забыть об этой истории. А открытые и трагические финалы заставляют тебя жить дальше с этой историей. Моя задача – будить в человеке мышление. У меня нет никаких ответов, но я задаю людям вопросы, и мне не хочется, чтобы человек, перелистнув последнюю страницу, забывал о прочитанном.

На одном из чтений «Текста» ко мне подошла фотограф и спросила: «Дмитрий, я прочитала книжку вашу. А вы что, сам из Лобни?» Я говорю: «Нет, не из Лобни. Я выбрал ее, потому что это – Лобное место, а, например, с Химками была бы не та ассоциация. Героя поселил на улицу Деповскую. Было бы классно, если у мальчика, у которого только мама – школьная училка, папы нет, игрушек особо нет, и он все детство смотрит из окна на железнодорожное депо. У меня мама из Костромской области, и я, когда был маленький, часто у бабушки бывал в гостях, в крошечном городке, в деревенском доме с огородом. Так вот из окна этого дома была видна железная дорога. Когда писал, поехал в Лобню, нашел этот дом, где живет мой герой, посмотрел, что вокруг: там рядом казачество располагается, магазин «Пятерочка», где он наверняка водку будет покупать. Вот его школа, придумал, где будет жить его девушка, нашел балкон, с которого она смотрит на него, он ей кричит, все распланировал. Изучил то, что написано в подъездах». А потом фотограф мне и говорит:

«А вы знаете, Дмитрий, что в подъезде, который вы описали в книге, жил парень, который в прошлом году вышел из тюрьмы? На свободе пробыл две недели. А потом полиция штурмом взяла квартиру, и его убили».

В вашей книге, как и в книге Шамиля Идиатуллина «Город Брежнев», есть сюжет случайной мести представителю власти. У вас действие происходит в наши дни, у Шамиля Идиатуллина – в 1983 году. Неужели и тогда, и сейчас это – единственный способ обычному человеку добиться справедливости?

Неправильно судить о России как о государстве, которое ставит во главу угла представления о справедливости. Россия и Советский Союз никогда не были страной справедливости. Мы позиционировали себя как страну, главным проектом и смыслом существования которой является установление справедливости, потому что таким образом большевики отстраивались от неравенства в Российской империи. Уравниловка была до какой-то степени, но справедливости не было никогда. И мы объясняли себе и другим, почему в биполярной конфронтации между нами и Западом мы – сторона добра и света. Потому что мы за справедливость, а они за несправедливость. Мы выносили за рамки уравнения понятие «права и свободы», потому что у нас не было прав и не было свободы. И мы всегда превозносили свое стремление к справедливости. И это до сих пор остается каким-то краеугольным камнем наших представлений о себе: мы – страна справедливости. Это давно не так. У нас государственный капитализм, власть ультраменьшинства. Правосудие наше, разумеется, неправосудно, и, как и политическая система, оно обслуживает только соображения целесообразности. Взять, к примеру, узников «Московского дела» – справедливо ли, что у людей, которые просто оказались не в том месте, не в то время или даже специально кинули бумажный стаканчик, переламывается жизнь? Конечно же, несправедливо.

Это репрессии ради удержания стабильности в обществе. Маленькие люди при этом должны себя ощущать бесправными. Потому что как только они начнут считать, что у них есть какие-то права, то ринутся предъявлять претензии, что-то требовать. За последние два десятилетия все выстраивалось таким образом, чтобы люди ничего не могли предъявить и ничего не могли потребовать.

Они должны себя чувствовать безгласными. Потому что опора этого ультраменьшинства – относительно небольшое меньшинство бюрократии, госкапиталистов и силового сословия. Вот эти люди должны чувствовать себя мотивированными, что у них просто есть права, что до известной степени им гарантирована безнаказанность в случае их лояльности, а наказание последует только в том случае, если они нарушают внутрикорпоративные этические принципы. При этом людям – простым, обычным, маленьким людям – предлагается декларативная система, где есть добро и зло, но меньшинство при этом следует исключительно праву сильного и праву внутрикорпоративной лояльности.

Люди, требующие от нас соблюдать законы, платить налоги, почитать старших и уважать власть, при этом освобождают себя от соображений совести и морали. И больше того – когда им пытаются это предъявить на «Ютьюбе», они это с циничным видом игнорируют или высмеивают. То, что мы видели в случае с Иваном Голуновым и Павлом Устиновым, это не торжество справедливости. Это купирование политическим менеджментом на относительно начальном этапе волны общественного негодования – в одном случае журналистского сообщества, в другом – актерского сообщества, которое опасно своими инстаграм-аккаунтами. Когда у тебя там Равшана Куркова или Павел Деревянко, у которых по два миллиона подписчиков, начинают бузить и политизироваться на глазах, хотя до этого они были достаточно аполитичными людьми, конечно же, это тренд, который необходимо пресекать, убрать раздражители. Дальше они сажают всех других принимавших участие в этих митингах, потому что это тоже, как и выпуск Устинова или Голунова, манипулирование общественным мнением, по большому счету. Теперь мы показываем, что будет со всеми остальными.

На ваш взгляд, существует ли в мире страна справедливости?

В Скандинавии более-менее порядок наведен. Я думаю, это по-настоящему связано со сменяемостью и ограниченностью срока пребывания у власти всех элит. Чем элиты более сменяемы, чем больше они ротируются, тем чаще непростой человек имеет шанс оказаться простым человеком. Тем больше он думает об установлении правил, которые бы в случае потери власти его защитили. Главная наша беда заключается в том, что установленные правила гарантируют несменяемость власти и сохранение интересов людей, достаточно случайно попавших во власть 20 лет назад. Виноват ли герой Ивана Янковского, играющего полицейского в «Тексте», в том, что он такой засранец?

Нет, не очень. Он – слабохарактерный человек, падкий на соблазны, который попадает в систему, окончательно его развращающую. Система династическая, система, у которой в порядке вещей вот это «межвидовое скрещивание», когда судьи выдают детей замуж за милицейских генералов. Прийти в милицию и расследовать дела о коррупции товарищей, рискуя собой, рискуя своими детьми, репутацией, – это надо быть человеком с невероятным внутренним стержнем. И точно так же с обратного полюса этой системы, в тюрьме – попав в места не столь отдаленные, нужно опять же быть человеком невероятной внутренней силы, чтобы противостоять давящей на тебя системе с тюремной этикой, остаться верным своим собственным этическим принципам. Абсолютное большинство людей просто живые люди, и, разумеется, их и то и другое переформатирует или переламывает.

Поэтому здесь, по большому счету, речь идет не столько о том, что милиционеры родятся плохими. Опять же, милиционеры в семьях, у себя, я думаю, они хорошие. Но они играют по определенным правилам, выполняя свою функцию, которые их «обесчеловечивают» и развращают. Но когда они выходят в отставку или их увольняют по сокращению, тут-то они и начинают говорить всю правду, что, действительно, это несправедливая история. Как будто они просыпаются. Есть знаменитый паблик «Омбудсмен полиции», где бывший полицейский теперь с увлечением изобличает различные злоупотребления внутри некогда «родной» системы в интересах якобы своих же коллег.

Думаю, большая часть присутствующих здесь скорее относится к категории простых людей, чем к категории непростых людей. Вы сидите здесь, а не в местах заключения, значит, вам не подбрасывали наркотики, и вы не были безвинно осуждены по статье 228.1 УК РФ. Но возможность того, что это произойдет, есть. Меня в 2019 году четыре раза без объяснения причин милиция доставала из такси и обыскивала.

Серьезно?

Более чем. Ты возвращаешься из клуба или из бара, тебя достает милиция из машины и шарит по твоим карманам.

А паспорт спрашивали, еще что-то?

Ничего. Досмотр и все. Я стою, смеюсь, а он говорит: «Что такое?» Я отвечаю: «У меня просто книжка есть… Личная история». Было бы забавно, если бы я сейчас попал под замес и уехал на семь лет, как мой герой. И никто от этого не застрахован. Я думаю, что, может быть, в текущем своем положении я сориентировался бы, чей набрать номер, потому что я не совсем простой человек. Но десять лет назад мне было бы некому позвонить. А если некому звонить – все, конец. Вот в книге его маме предложили откупиться на этапе следствия, но у его мамы нет денег, поэтому она рассчитывает на справедливость. Но нет справедливости – есть карьерный рост, нежелание давать заднюю в вопросах документооборота, признавать себя неправым и так далее. И чувак поехал на семь лет.

Почему вы назвали аудиосериал, в котором все вокруг Москвы вымерло, «Пост»?

Аудиосериал «Пост» – это для меня «расфинальное» возвращение в постапокалиптический сеттинг. В «Посте» речь идет о России, которая распалась на части в результате войны между столицей и регионами, восстания регионов против Москвы. После чего от России остается только осколок, который называется Московская империя. Ее границы проходят на юге где-нибудь по Воронежу, а на северо-востоке – по Ярославлю и реке Волге. Идея родилась у меня достаточно давно, и сначала я придумал его для телевизора. Я предлагал его разным каналам. В 2011 году, в конце медведевского срока, когда Россия была свободной и другой. Помните, были времена, когда нам казалось, что каждый завтрашний день будет лучше, чем сегодняшний? Люди, которым сейчас тридцать, думали, что у них каждый год зарплата будет увеличиваться вдвое. Тогда мы смотрели в будущее с оптимизмом. Начиная с 2014 года мы смирились с концепцией того, что завтра будет или так же, или хуже. Это были достаточно «сытые» годы, кризис 2008–2009 года проскочили незаметно. С одной стороны, было ощущение того, что некий «пипец», как грозовая туча, формируется в воздухе. Не может быть, чтобы русский человек так долго жил так хорошо. И предчувствие нас не обмануло. С другой стороны, мы не предназначены для того, чтобы хорошо жить. Мы судьбой назначены для того, чтобы выживать. И вот запрос на постапокалиптику тогда стал для меня очевиден. Людям хотелось представить себя в ситуации выживания. Потому что было совершенно неясно, что делать с жировыми отложениями. «Пост» сначала был историей про распавшуюся на части страну. Завлекательными элементами этой ситуации были шестиэтажки, девятиэтажки, превращенные в крепости и в блокпосты, «Газели», превращенные в тачанки, «КамАЗы», обвешанные хоругвями, – это была чистой воды фантазия. Я нашел, наконец, заинтересованный телеканал и продюсеров, которые были готовы все это финансировать, развивать и производить, написал пилотную серию, и весной-летом 2014 года мы приступили к съемкам. То есть ровно тогда, когда случился Крым и Донбасс. Прямо на глазах, за полтора-два года, пока я вел переговоры, мой «Пост» перестал быть фантастикой и превратился в реальность. «КрАЗы» с хоругвями случились в Донецке и Луганске, «Газели» с пулеметами в кузовах там же, равно как и девятиэтажки, превращенные в крепости. Как только мы сняли пилотный эпизод, каналы, конечно, пошли на попятную: такое мы не можем показывать, сейчас другое время. И проект лег на полку. Хотя это была неузнаваемая Россия, какая-то полу-«Кин-дза-дза». Через пять лет ко мне пришел сервис Storytel и говорит: «Сделай нам что-нибудь хорошее, незабываемое. Мы хотим запуститься с помпой на российском рынке».

В сериале война закончилась тем, что на границе Москвы образовался пост, который охраняет железнодорожный мост, за которым – зараженная территория. Главный герой – подросток Егор, который хочет спасти мир и показать всем, что он мужчина. Во многих ваших книгах главный герой – мужчина, который на старте почти ничего не знает о мире, и ему с каждой сценой постоянно этот мир открывают, а он все удивляется, какие же все плохие, его обманули, а он должен этот страшный, ужасный, плохой мир спасать. Почему так?

Я поиграл с архетипом героя из «Метро 2033», но 20 лет спустя. Опыт каждого человека важен. Задача – писать об обычных людях, какими я их себе представляю. Герой, с моей точки зрения, в особенности если ты хочешь говорить с широкой аудиторией, не должен быть слишком специфичным. Тем более когда речь идет, по большому счету, о пересказе мифа. И в «Метро 2033» это кэмпбелловский миф, и здесь, в «Посте», это миф, развивающийся по законам греческих или пещерных, первобытных мифов. Есть герой, который действительно знает мало о мире, потому что, если он будет знать о нем все, мы лишим читателя удовольствия открытия мира вместе с героем.

В ваших книгах создается такая атмосфера, что существует только Россия, и ей очень плохо. Почему?

Во-первых, существует только Россия, и ей очень плохо. Три четверти россиян не выезжали за рубеж никогда, поэтому откуда они знают, что все, что происходит во Франции, в Швеции и так далее, – не выдумки Киселева? Мне кажется, что в этом герметичном мире есть свое очарование. Но у меня книг всего семь, и они разнообразные. Вот есть трилогия «Метро», и даже в ней видны различия между героями. В «Метро 2035» герой прожженный, разочарованный, прошедший уже весь путь, думающий, что все понял про мир, и на протяжении книги делающий еще несколько открытий, которые переворачивают его представления о мире с ног на голову. Начиная достаточно «обожженным», но романтиком, к концу он приходит совершенно разочаровавшимся в его собственном революционном движении и в том, ради кого все это делается. Это немножко вольный пересказ «Горящего сердца» Горького на современный лад. «Пост» построен так, что он мигрирует между жанрами – сериал начинается как бытописательская история, потом завязываются отношения между героями, далее появляются элементы триллера и элементы хоррора, и, наконец, все это превращается в сорокинщину с обязательными для большинства моих произведений политическими подтекстами.

В вашем сериале мир оказывается в руках Сатаны. А какие у вас самого отношения с религией?

Для меня разделение между религией и верой было всегда четким, начиная со школьного времени, когда я впервые подумал о том, что в массовом сознании церковь, религия, вера и покраска яиц на Пасху слиплось в одно, но на самом деле это совершенно разные вещи. Понятно, что есть потребность человека верить, которая, наверное, нам также присуща в связи с осознанием нашей смертности и вопросами об осмысленности бытия, которые с этим возникают, и нежеланием прощаться с любимыми людьми. Человек должен верить, потому что это позволяет ему балансировать в жизни. Он хочет быть любимым, любить, и так же естественно для него верить. Объект веры может быть любым: вырезан из моржового бивня или запрещенным к изображению единым Богом. Предмет веры варьируется время от времени. У нас это Троица, которая, если задуматься, тоже достаточно странный предмет веры. Что касается церкви, это политический институт, который конвертирует души в голоса или в деньги. Я не вижу большой разницы между РПЦ и КПРФ. Просто одни работают с одной паствой, другие – с другой. Религиозен ли русский человек? Мне кажется, русский человек не религиозен, а суеверен.

С какими мифами вы чаще всего работаете?

«Метро 2033» прежде всего, работает с мифом о чужом, с ксенофобией. Чужой человек, не такой, как ты, который не похож на тебя, и поэтому априори он является врагом. Это даже не столько миф, сколько какая-то более глубоко биологически заложенная в нас вещь, которая, будучи достаточно скупо описанной, при этом оказывается достоверной. «Метро 2033» вообще писалось в конце девяностых.

Да, когда еще был национализм и разные другие явления.

Национализм никуда особо не девался, просто тогда прошла большая волна иммиграции из кавказских и среднеазиатских республик. И сама по себе книжка, разумеется, несет гуманистический посыл. Я верю в то, что через 10–15 лет произойдет растворение прибывших и их принятие титульной культуры. В то время как они параллельно еще и обогатят ее, разумеется, чем-то своим. Во Франции это происходит с арабами, у нас – с Кавказом и Средней Азией. И это нормальный процесс, и я совершенно здесь никоим образом не настроен националистически, а наоборот. Я считаю, что это здорово. И как для любой империи или бывшей империи, это для нас единственный способ сохранения своей территориальной целостности через отказ от колониальной политики, политики подавления в отношении бывших наших народов – принять их интеграцию в нас и создание какой-то новой синтетической идентичности, исходя из этого слияния. «Пост» работает с мифом о бескрайней неизвестной России, это миф о бессловесном и тем более страшном враге, игра с какими-то нашими ксенофобскими настроениями, боязнь цыган, боязнь татар и так далее.

Вы советуетесь с кем-то, когда пишете?

«Текст» я давал читать наркополицейским, просто полицейским и отсидевшим уголовникам. Потому что там речь идет, соответственно, о парне, который семь лет проводит на зоне, второй главный герой – сын полицейского генерала, который сам строит себе полицейскую карьеру. «Метро 2033» – это изначально был сетевой проект, и начинался он как такой роман, написанный и публикуемый в интернете. К нему сделали форум, где люди собрались и обсуждали, критиковали и советовали. Нельзя сказать, что я обращался за помощью к профессиональным военным, но они сами мне написали: нельзя использовать огнемет «Шмель» в тоннеле. Вот к этому совету я прислушался.

Почему у каждого вашего проекта отдельный сайт?

Потому что мне хотелось бы, чтобы обсуждали не меня, как «персонажа», а мои проекты. Сейчас их число растет, в том числе и в области публицистики, театра и кино, так что, пожалуй, следовало бы уже сделать единый сайт. У меня нет личного тщеславия. Мне не нужно, чтобы говорили обо мне, чтобы узнавали меня, но очень нужно, чтобы обсуждали мою работу, а внимание читателей было сфокусировано каждый раз на новой вещи. Большинство моих книг – за исключением «Текста», просто руки не дошли, – можно читать онлайн, бесплатно.

Почему в ваших постапокалиптических текстах почти отсутствует культура?

Давайте вспомним, что было во время Великой Отечественной войны. Разумеется, остаются какие-то базовые вещи, наиболее эмоциональные, яркие, короткие, простые в употреблении: музыка, песни, истории какие-то, пропаганда, мифы, пестуемые пропагандой. Но именно культура – это то, за что человек начинает отчаянно цепляться, чтобы не скатиться в животное состояние. Культура в кризисные времена очень упрощается. Начиная с того, что носители сложного культурного кода наименее приспособлены для выживания, их быстрее всего «месят», и – это в лучшем случае – они переходят на службу к тиранам или каким-то генералам. Но наиболее приспособлены, конечно, как это описано еще у Джека Лондона в «Алой чуме», люди физического труда. Культура, с моей точки зрения, это не обязательно высокая «планка»: не только постановки Бутусова, Богомолова, Серебренникова и даже моего любимого Максима Диденко, а это еще и то, что показывают по телевизору.

А кого из поэтов вы читаете?

Я могу сказать, что преклоняюсь перед Блоком, потому что вроде бы человек ничего осмысленного не говорит, а твою защиту его слова пробивают, и тебя переворачивает – начинаешь чувствовать вещи, которые ты, казалось бы, не должен сейчас чувствовать. Мне кажется, у Диденко тоже что-то похожее, он такой интуит, который работает с образами, как-то умеет их прочувствовать и передать, воссоздать. И здесь у них синергия случилась с Shortparis[14] потому что песни у этой группы совершенно бессодержательные. Если начать вслушиваться в слова, в лучшем случае возникнут два-три каких-то образа, которые действительно довольно мощные, но они очень сложные. Но совпали два запрещенных митинга и шоу Диденко, в котором полицейских разоблачают и перформеры танцуют ритуальный танец зикр[15].

То есть у вас – архитектура и смыслы, а Диденко работает с образами, поэтому ваша коллаборация интересна для вас самого?

Да-да-да, и потому что это человек с совершенно другим взглядом. А Диденко, наверное, интересно со мной, потому что ему, может быть, немножко не хватало какой-то структурированности. Я был на нескольких спектаклях у него, и наибольшее впечатление на меня произвел «Пастернак. Сестра моя – жизнь» в «Гоголь-центре». Там есть какая-то структура, чисто символическая, но при этом производит на тебя совершенно такое же воздействие, что и поэзия. То есть это, скорее, нагромождение образов, где-то хулиганских, где-то лирических. Один небесной красоты Сталин в исполнении Риналя Мухаметова чего стоит! То есть это такой панковский спектакль, и это здорово! Здесь не то что бы мы друг друга прекрасно дополняли, но я вижу, чему можно поучиться у человека.

У кого бы вы еще поучились из тех, кто пока жив?

Когда я был маленький, то учился у Стругацких.

А увидеться с ними хотелось?

Ты знаешь, я не хотел с ними увидеться. Как-то раз у Бориса Натановича спросили, читал ли он «Метро 2033». Он ответил, что не читает всякую пургу. А вскоре после этого разговора умер. Поэтому мой шанс сказать ему: «Вы знаете, я вырос на ваших книгах, я все перечитал…» – а я проглотил всех Стругацких еще в школе – не сработал. У Джонатана Литтелла я поучился апологии антигероя. Для меня книга «Благоволительницы» – одна из системообразующих вещей, которые в последнее время какое-то впечатление на меня произвели. У Сорокина можно учиться мастерству работы со стилем. Я люблю панков, и он настоящий панк в хорошем смысле этого слова. Владимир Сорокин – это наше все, и, несмотря на свое благообразие, он настоящий такой хулиган. У Пелевина можно было раньше учиться. А сейчас у него поучиться надо бы только периодичности. А я бы ему преподал, может быть, сдержанность какую-то. (смеется) Стоит ли каждый год, Виктор Олегович? Вы же все-таки единственный культовый в России писатель, как так можно? Это не журнал «Мурзилка», надо вынашивать. Но, в принципе, я считаю, что, конечно же, где я и где большие мастера.

Я завершил пьесу, посвященную теме Холокоста, о жизни еврейского города Лодзь во время Второй мировой войны, судьба которого радикально отличалась от варшавского гетто. Я туда неоднократно ездил и сделал объезд Освенцима, Треблинки, Биркенау, Хелмно и других лагерей смерти. Был несколько раз в городе Лодзь, где находилось это еврейское гетто, которое, в отличие от варшавского, не было концлагерем и не восставало. Они договорились с немцами, что они будут полезны для Германии, будут производить военную форму, зашивать за убитыми немецкими солдатами форму, делать для немецких солдат ботинки, миски, для немецких детей – кукольные домики, а за это их не будут истреблять. Но в какой-то момент немцы сказали: «Ребята, тогда давайте так: кто продуктивен, тот будет жить, а кто непродуктивен, вы будете того депортировать сами, своими силами, выдавать СС, и мы их будем отправлять поездами в находящийся в часе следования лагерь смерти Хелмно». А там их сразу в газовые камеры, жечь и в лесу закапывать. И выживали только люди, которые что-то производили. Они получали 600 калорий в день и иммунитет от депортации и уничтожения. Но так получилось, что пожилые люди старше 65 лет и дети не производительны, поэтому их тоже надо отдать. Родители должны отдать своих детей, чтобы не зашли немцы и всех не вырезали. Это история постепенного расчеловечивания. Немецкая одержимость производительностью, эффективностью вдруг обрела совершенно демонический масштаб. А пьеса посвящена жизни человека, который сотрудничает с еврейской полицией внутри гетто. Чтобы спасти свою собственную семью, он должен заниматься депортацией других людей во имя одержимости немецкой продуктивностью.

Что вы сейчас пишете? Вселенная «Метро 2033» очень русская, она во многом основана на каких-то наших мифах, стереотипах, однако ее адаптация – игра «Метро 2033» – популярна по всему миру. Насколько сложно было эту вселенную «приспособить» для иностранных потребителей?

Специально никто не старался адаптировать. Проект нельзя называть русским или российским, потому что студия, а значит, и разработчики, находится в Киеве. И разумеется, нас с Украиной очень развела наша политика в отношении этого государства в последние годы, и они тоже являются, в общем, частью всей этой истории, всего этого контекста. Тем не менее они без пренебрежения и без раздраженности смогли достаточно точно, без лубка и даже с любовью описать постапокалиптическую Россию в новой игре «Метро. Исход». Там, разумеется, заложены определенные политические подтексты, прежде всего мои собственные антитоталитарные мысли. Я начал коммунизм с фашизмом сравнивать еще до того, как это стало мейнстримом. Это мое личное убеждение, что все людоедские идеологии друг от друга отличаются очень несущественно. И Сталин, разумеется, ничем не лучше Гитлера, а то и хуже.

Вспомните, кстати, разваливающуюся городскую среду 1990-х годов, когда все, что было построено при «Совке», с 1991-го по 2000-е, никак не поддерживалось и просто трескалось, рушилось и ржавело. Это эстетика, в которой я рос, гуляя у любимого метро «ВДНХ». В нем начал трескаться и разваливаться весь этот пантеон советских богов, вся визуализация советского мира в псевдоклассическом исполнении советского будущего. У пионеров-героев, как у сифилитиков, поотлетали носы, в павильоне «Космос» продавали американские минивэны, фаллоимитаторы и барсучий жир. Эту среду мы с ними [создателями игры «Метро. Исход»] там описываем.

Сейчас тиражи этих игр по всему миру подбираются к 10 миллионам, они популярны в Западной и Восточной Европе больше, чем в России. Здесь тиражи сосчитать вообще невозможно, понятное дело, люди просто качают и все. Но и в Америке, и в Азии люди играют в «Метро». Книга «Метро 2033» переведена на 37 языков, она остается в списке бестселлеров в Германии, в Польше. Во Франции и в Китае сейчас будет переиздание всей трилогии. Им это кажется, может быть, какой-то экзотикой, но человеческая история, которую эти игры рассказывают, универсальная, несмотря на непроизносимые имена и отчества героев.

У вас в книгах много конфликтов, все время идет борьба. Сейчас у нас в Москве и по всей России достаточно напряженная в этом плане ситуация. Какое у вас к происходящему отношение?

К тому, что сейчас в Москве происходит, отношение однозначное. Сначала я, конечно, думал, что муниципальные выборы – дебильный предлог для того, чтобы пытаться в очередной раз высказать власти все, что мы о ней думаем, но сейчас власть своими руками превратила это в вопрос принципа. Раньше я описывал политический режим у нас в стране как «банановая республика с ядерным оружием», но сейчас пришло на ум слово «мудократия», и я думаю, что в дальнейшем стоит использовать скорее этот термин. Абсолютная потеря ориентиров, деградация этической системы, нет никаких представлений о добре и зле, есть животное желание зубами уцепиться за власть. При этом страна остановилась в развитии, население нищает, нет проекта будущего, а есть только бесконечные фейки, которые один за другим предлагаются народу, – государственная идеология и режим находятся в кризисе жанра.

В «Метро 2035» в конце развивался конфликт между Лехой-брокером и Артемом. Какой метод развития политической системы «Метро» для вас был бы самым приемлемым – Леха-брокер, который пытался интегрироваться во власть, чтобы реформами что-то менять изнутри, как тот же Ельцин или Горбачев в перестройку, или Артем – то есть бунт, революция?

Дело в том, что все примеры людей, пришедших во власть с целью реформирования ее изнутри, которые я имею перед глазами, заканчивались плачевно. Эти люди просто становились винтиками власти. У нас власть устроена таким образом, что лояльность основывается – по крайней мере, до недавнего времени, когда бюрократов стали запугивать арестами – на возможности доступа к неограниченному материальному пирогу. Это искушение, а когда тебя искушают возможностью зарабатывать за месяц больше, чем ты планировал зарабатывать за всю жизнь, очень немногие сумеют в таких обстоятельствах остаться верными себе. А штраф за покушение на систему, за выход из системы – он огромный. Это и уголовные дела, которые на каждого, разумеется, в процессе заводятся и кладутся под сукно, чтобы в нужный момент быть извлеченными и предъявленными человеку. Я не верю в то, что в нынешнюю власть, как она устроена, можно прийти с целью что-то в ней поменять.

Ельцин и Горбачев – это примеры людей, которые вообще не менять что-то во власть шли. Они шли во власть просто делать партийную карьеру, были очень успешными функционерами, но в процессе своего развития внутри системы и обретения власти они что-то для себя понимали, разочаровывались в системе, находясь наверху, когда система уже очевидно разлагалась. Советский Союз к концу своего существования сгнил. Были люди, которые не могли представить себе другого мира – они держались за свои позиции, за привилегии. И были люди, которые понимали, что эта система нуждается в реформировании, а дальше у них реформирование пошло не так, все затрещало по швам, болты повылетали, и несущая конструкция рухнула.

Вот вы «Метро 2035» цитируете, там был Леха-брокер, а брокером он был потому, что на станцию «Рижская» приезжали караваны с дерьмом. Его работа была в том, чтобы здесь купить ведро дерьма подешевле, а с той стороны продать подороже на пять копеек. И этот человек сначала примкнул к Артему в его квесте за освобождение метро, а потом его поманили пальчиком и предложили стать адъютантом сатаны. Он взвесил все и решил, что адъютанта сатаны кормят лучше, а судьба революционера неоднозначна. Что касается Артема, он тоже, между прочим, разочаровался в определенной степени в революционном движении, потому что он понял, что нет людей, которые готовы его слышать.

Это, конечно, вещь, написанная в 2014–2015 годах, когда протест, аккумулировавшийся в Москве, условно, на Болотной площади, не поняла совершенно дезинформированная глубинка, люди еще не осознали, против чего здесь протестуют, как это может их коснуться. Но процесс истлевания системы, который был тогда третьим путинским сроком заложен, он успешно развивается, мы это видим, система дает все больше и больше сбоев: сотрудники «Альфы», грабящие банки, и сотрудники ФСБ, крышующие отмывание денег, и самолеты, перевозящие посольский кокаин тоннами. И дальше, конечно, это гниение будет продолжаться. Пока человеку нормально, люди преимущественно ленивы, и они замыкаются в той картине мира, которая для них комфортна. Но сейчас все большее количество людей в Российской Федерации вынужденно покидает зону комфорта, население закредитовано, стремительно нищает, экономика стагнирует, возможно, деградирует, и люди начнут задавать себе вопрос: если не Путин, то кто?

Может ли писатель предсказать будущее, и нет ли на нем ответственности за наше будущее?

Писатель в России – больше, чем писатель, поэт – больше, чем поэт, философ – больше, чем философ. И только Дмитрий Киселев равен самому себе. Разумеется, в условиях, когда мейнстримовые СМИ тотально, из поколения в поколение, начиная со времен Российской империи, находятся под железной пятой государства и занимаются пропагандой. Потому что государство у нас не партиципативное, то есть люди не являются гражданами, не делят ответственность, не принимают участие в решении судьбы страны, а являются подданными, и их надо, соответственно, как можно дальше от власти отпихивать, дезинформировать, оболванивать, запугивать и так далее, в этой ситуации так получается, что люди, занимающиеся литературой, берут на себя не свойственные им функции. Фактически это функция – трансляция правды и попытки честной дискуссии. Сейчас, я думаю, эта функция будет уходить куда-то в «Ютьюб», пока его не прикроют, но вот так получается, что на писателе определенная доля ответственности есть. Поэтому ответственность некоторых писателей, которые ложатся, прошу прощения за этот сексистский метафорический ряд, под власть, вроде одного автора из Донбасса, за продажу души сатане выше. И чем талантливее человек лег под власть, тем сильнее гореть ему в аду. А я на себя никакой ответственности не беру. Я считаю, что меры моей ответственности – это те выразительные средства, которые у меня есть: книги, публицистика, выступления на «Эхе Москвы». Надо пытаться, насколько это можно, – раз пока за это не сажают и не убивают, – называть вещи своими именами. К сожалению, это не героическая позиция, но если пока это разрешено делать и за это не дают по голове, то что мешает мне высказываться?

Людмила Улицкая. Об избыточности государства, о разрушенной памяти и о том, зачем подросткам нужно углубляться в историю своей семьи

Писатель, общественный деятель, член попечительского совета благотворительного фонда помощи хосписам «Вера», лауреат национальных литературных премий «Русский Букер», «Большая книга» и других.

Автор романов «Медея и ее дети», «Казус Кукоцкого», «Искренне ваш Шурик», «Даниэль Штайн, переводчик», «Зеленый шатер», «Лестница Якова», а также сборников рассказов, эссе и книг для детей

Про учебу на биофаке МГУ.

Это были пять прекраснейших лет моей жизни. Мне ужасно нравилась учеба в университете. Кроме того, было еще одно обстоятельство. В какой-то момент генетику как науку запретили. Вместо этого нам предложили лысенковскую теорию – неплохую, кстати говоря, в ней было какое-то небольшое зерно. Генетиков частично посадили, некоторые перешли в другие области биологии. Генетику вместе с кибернетикой назвали «буржуазной лженаукой». Я поступила в университет в 1962 году. В 1964 году уже начало функционировать распределение по специальности. Шел первый год, когда заработала обновленная кафедра генетики. Когда пришли нас учить – была большая «дыра», практически с довоенного времени, а с 1947 года особенно, но началось еще до войны. Пришли нас учить этой замечательной науке лучшие из лучших, люди высочайшего класса, академики, мирового уровня ученые: Николай Шапиро, Иосиф Рапопорт, Владимир Эфроимсон. Курс Эфроимсона «Генетика человека» был потрясающим, кажется, в 1988 году в «Новом мире» опубликовали его статью, а потом и книжку «Генетика гениальности». Кроме всего прочего, он – человек, близкий к святости, по-моему. С такой биографией, которую частично вы можете пронаблюдать в моей книге про Кукоцкого. Если бы сегодня я выбирала себе заново профессию, я бы поступила туда же. Может, я не пошла бы на биофак, потому что сегодня, кажется, уже есть места, где эта профессия лучше подается. Генетика сегодня – молекулярная биология, и в ней присутствует гораздо больше элементов точной науки. За последние 100–150 лет биология превратилась из науки описательной в точную. Я проработала два года в Институте общей генетики, получила хорошее распределение. Потом нашу лабораторию, где было пять человек, закрыли за «самиздат», потому что мы там читали что-то не то. Очень благородно со стороны академика Дубинина, потому что другая версия – «от трех до пяти за хранение и распространение» запрещенной литературы по статье УК. Но списка запрещенной литературы не было, наверное, он где-то лежал в «соответствующих организациях». Вообще, тема «самиздата» неисчерпаемая, тема чтения в те годы была тоже неисчерпаемая и уникальная, потому что я совершенно уверена, что нигде в мире и никогда не было такого поколения, которое так читало. Читало трудные книги, потея и морща лоб, потому что это был единственный источник информации. Сейчас информации – хоть залейся, а тогда все было безумно важно и интересно. И я думаю, что такое чтение закончилось в перестройку. Потому что тогда хлынул поток книг, всех этих оруэллов, которых мы добывали с трудом и размножали на машинках. А когда все напечатали, оказалось, что они уже мало кому интересны. Даже Солженицын с его «Архипелагом ГУЛАГ», который мы по листочкам передавали друг другу, лежал в переходах метро на столах и никому не был нужен. Кстати, это очень большая проблема нашей страны и нашего чтения. Потому что, если бы эту книжку Россия прочитала так же внимательно, как ее прочитал Запад, то мы бы жили в другой стране. Возвращаюсь к биологии. С ней я к большому моему горю рассталась в 1970 году. И до сих пор мое любимое чтение – книжки из серии «научпоп». Последняя, которая произвела на меня самое сильное впечатление, – «Кривое зеркало жизни. Главные мифы о раке, и что современная наука думает о них» Марии Кондратовой. Там все объясняется с точки зрения сегодняшней науки. Я приведу вам одну цифру, вы все поймете: в 1953 году было совершено эпохальное открытие – код ДНК. Тогда поняли, каким «алфавитом» «написана жизнь». А я училась в шестидесятые. Теперь объемы знаний не удваиваются и не удесятеряются – они «утысячеряются» каждый год. Конечно, сейчас нельзя быть «вообще» генетиком. Сегодня ты генетик в таком вот разделе – маленьком. Проблема современного мира в том, что почти не может быть широких специалистов. Объемы знаний такие, что только гений может быть широким специалистом. Поэтому все профессионалы сегодня довольно узкие.

Про животных.

С домашними животными у меня отношения «двоюродные» – очень люблю двух кошек моей подруги. Животных в доме я никогда не держала – ни кошек, ни собак, – потому что у меня аллергия на шерсть. Я очень люблю двух собак моей подруги Иры Щипачевой. У них довольно забавная история, потому что моя подруга – правнучка Ильи Эренбурга, а это была дико «собачья» семья. Эренбург держал собак, его дочка Ирина Ильинична, с которой я дружила, держала собак, и до сих пор у Иры две собаки, а у ее дочки – одна, а у второй ее дочки – две крысы. Так что я наблюдаю за этим издали, потому что имею полное медицинское право не лезть к животным. Так что отношения у меня с животными такие – я люблю их «теоретически».

Моя любимая семейная история про животных произошла, когда моему младшему сыну было пять лет. Зверья в доме не водилось никогда, а дети очень просили. Очень. Говорю: «Ребята, я буду болеть, у меня от шерсти кашель, я чихаю, у меня распухают руки». Они поняли, что живности в доме не будет. И вот в один прекрасный день мой пятилетний сын Петя приходит с прогулки – а тогда дети еще гуляли во дворах – и говорит: «Мама, а можно, у нас будет животное совершенно без шерсти?» Я говорю: «Давай!» И он вытаскивает из кармана куртки… дождевого червяка. Я сказала: «Да, это годится». У меня был единственный горшок с кактусом, мы этого червя туда запустили, и он быстро-быстро зарылся в землю. И с этого момента кактус начал расти как сумасшедший. Все случилось осенью. К весне кактус вырос в два раза. И тут я нечаянно разбила горшок. И из него выполз этот огромный дождевой червяк! Видимо, вдвоем им было хорошо – и кактусу, и червяку. После этого Петя взял нашего «питомца» и отнес его обратно во двор, чтобы он помогал расти нашим замечательным, еще оставшимся у дома, деревьям. Но эта история у меня не написана, я ее просто очень хорошо помню. А мой рассказ про ленд-лизовскую собачку Аву, который вошел в сборник «О теле души», – это семейная история. Америке ленд-лиз[16] стоил 17 миллиардов, тогда, наверное, 17 миллионов, долларов. И вот среди вооружения, машин, самолетов, была еще посылка с детскими игрушками. И моя мама каким-то образом получила такую игрушку. В 1944 году – я родилась в 1943-м – мне эту игрушку подарили. Получается, эта игрушка жила со мной всю жизнь. После меня с ней играли мои младшие братья, потом – мои собственные дети. Теперь ко мне приходят внуки, но они уже выросли и с собачками не играют. Ава лежит у меня дома на почетном месте, в большом горшке с детскими игрушками. Так что история почти документальная.

О внутрисемейном процессе передачи памяти.

У меня в спальне вся стена в фотографиях моих бабушек и дедушек, даже сохранились снимки двух прадедушек. Фото моего деда Якова представлено в двух вариантах: одна фотография, где он в военной форме, поскольку он участвовал в Первой мировой войне, и вторая – всем известный формат, профиль и фас. Это тюремная фотография. Так что я детям постоянно и с очень большой охотой рассказываю про своих стариков. Тем более что среди тех людей, кто позади меня, было 2–3 замечательных человека. И даже мой роман «Лестница Якова» написан с этой «мотивацией» – я не хочу, чтобы память умирала. Когда-то, году в 1969-м, я, еще биолог, попала в Среднюю Азию, это была экспедиционная поездка. В какой-то деревне, в ауле, разговорилась с местным стариком, школьным учителем, полагаю, он был из семьи муллы или что-то в этом духе. Он мне говорит: «Что вы за люди, русские? Вы даже имен своих дедов не знаете. Вот у нас, если человек не знает семи поколений позади себя, то это просто безродный бродяга». Тогда его слова произвели на меня огромное впечатление. Азиатские люди не пережили того, что пережила центральная Россия – этих массовых посадок, когда нельзя было говорить о дедушке-бабушке, их, считай, просто не было. И память об этих людях стала всплывать после 1990-х годов. И поэтому «разрушенная память» делает нас отчасти инвалидами.

«Пишите семейную историю!»

Бесконечное количество людей присылают мне свои книги, воспоминания, стихи. Я всегда и всем говорю: «Пишите, пишите!» Потому что писать – это большая благодать, в особенности – писать семейную историю. Как бывший генетик, я должна вам сказать, что половина меня – мама, половина – папа. Бабушки и дедушки в определенном количестве тоже присутствуют. Каждый из людей – текст. Сегодня он практически расшифрован, каждого из нас можно записать в виде последовательности генов и даже нуклеотидов. А ощущение «Это у меня – от папы, это – от мамы, а вот это – от дедушки» мне чрезвычайно важно, интересно и приятно. И я думаю, что мои дети это достаточно хорошо ощущают. И всем того желаю: безумно важно знать, откуда мы. Сегодняшний настойчивый патриотизм, переведенный в частную зону, в область твоей личной жизни, твоей семьи, дома, дерева, которое возле твоего дома, твоей школьной учительницы, твоего двора, – я считаю, это и есть любовь к родине. Когда физически ощущаешь, что ты весь «построен» из атомов и молекул того места, где ты живешь. Ты из этой земли произрастаешь! Мы едим этот огурец, который вырос на этой земле, и он в нас живет. Так что с памятью у меня такие отношения, я бы даже сказала, что углубляющиеся с годами, потому что эта тема меня совершенно не перестает занимать и волновать, я с этим постоянно не то что работаю – живу.

Про работу общества «Мемориал»

Общество «Мемориал» уже 20 лет проводит конкурс школьных сочинений по истории. Каждый год нам присылают около двух тысяч сочинений, обычно старшеклассники. Часто у них бывают руководители – преподаватели истории или других дисциплин в школе. И как правило, эти сочинения по истории связаны с тем местом, где авторы живут. Со всего бывшего Союза присылают тексты. Каждый год мы издаем внушительной толщины том избранных сочинений, потрясающее чтение. У нас есть один участник, его мать тоже писала сочинение на этот конкурс. Понимаете, уже поколение сменилось. Поскольку последние три года я – председатель жюри, то читаю много работ. Каждый раз, когда происходит заседание, обычно где-то в театре, приходят люди, стоят с красными знаменами, выкрикивают ругательства, иногда поливают зеленкой или еще чем. Так вот, эта история со школьными сочинениями сегодня безумно важна. Происходит то, что в древности называлось «инициация». Когда человек ставит перед собой вопросы: «Кто я? Откуда я? А что у меня позади?» – и начинает работать, причем среди всего написанного – абсолютно профессиональные исторические работы, их можно отдавать в авторитетные журналы! Дети работают в архивах, опрашивают своих бабушек и дедушек, восстанавливают историю, разыскивают письма где-то на чердаке. Это невероятные истории! Все письма – интересные. И когда нам, участникам этого проекта, предъявляют обвинения в том, что мы «искажаем историю» или пытаемся «отнять победу», это, конечно, выглядит ужасно глупо. Потому что так мы начинаем понимать, какой ценой заплачено за нашу сегодняшнюю очень хорошую жизнь. Сегодня Россия живет лучше, чем когда бы то ни было. За это высказывание меня тоже ругают. Молодое поколение не знает этого ощущения, «преодоления ‘‘железного занавеса’’, мы его преодолели. И поэтому наша память расширилась еще и за счет людей, которые там живут. Огромное количество людей эмигрировало: огромное количество семей, часть которых жила в России, а часть – во Франции или в Америке. Сейчас начинается объединение людей, которые были разобщены на два-три поколения, узнавание формы уха, формы носа – это физическое и психологическое сходство, все это дико интересно. По-видимому, мы все будем продолжать эту работу со школьными сочинениями, несмотря на огромное противодействие, которое встречаем. Причем я даже не могу понять его природу. Когда 15-16-летний человек «раскапывает» свою историю – он ведь таким образом оказывается в нее включен. Иным способом очень сложно включиться, а тогда она делается его историей. Когда дедушка оставляет бабушку и едет в Магнитогорск строить там что-то – это реальная история, и бабушка с дедушкой познакомились на целине, и рассказы о целине от сегодняшних ребят дико интересны.

О языке нового века.

Буквально неделю назад я получила на рецензию две работы и отказалась их рецензировать. Потому что один текст показался мне очень слабым, а второй – очень сложным. Оказалось, что сегодняшнюю жизнь 18-летнего человека я плохо понимаю. Мы все – и мы, и они – сейчас находимся на таком цивилизационном рубеже, когда меняется психология, привычки, все установки. Нет вещей, которые сегодня не переживали бы колоссального понятийного кризиса. Прежде чем говорить о чем бы то ни было серьезном, мы с вами должны определить – что мы понимаем под этим. Что мы понимаем под словом «семья», «любовь», «творчество». Слова надо заново определять. Поэтому эти совсем новые авторы мне не всегда бывают понятны. Мне не всегда бывает понятен их язык, потому что он тоже очень сильно меняется. Я совершенно не настаиваю на том, чтобы нам вернуться к языку Пушкина – это невозможно. Но себя я чувствую человеком XX века. Сегодняшняя молодежь говорит и пишет другим языком. Поэтому то, что редактор десять лет тому назад исправил бы как невозможное, сегодня оказывается уже возможным, что нельзя не учитывать. Поэтому я очень осторожно отношусь к своему собственному мнению. Скажем, в этом смысле мне стихи понятнее, потому что у них есть та степень языковой условности, которой нет у прозы. Проза должна быть понятнее. Поэзия позволяет передавать какие-то более сложные, более интуитивно чувственные вещи. Поэтому, как ни смешно, сегодняшняя поэзия мне ближе сегодняшней прозы.

Об общественных изменениях сегодня.

С одной стороны, меня очень радуют некоторые процессы, которые я наблюдаю. В России с незапамятных времен не было такого волонтерского и благотворительного движения, как сейчас. Последние 10 лет среди моих подруг нет никого, кто не ходил бы куда-то в больницу, не давал бы деньги на благотворительные нужды и лично не участвовал бы в этом общественном процессе. И это произошло за последние десять лет, раньше такого не было. Это то, что хорошо. А плохо – мои отношения с властью, не с данной конкретной властью, а вообще. Государство – это служебный механизм для общества. Для этого оно придумано, простите, Платоном. Потому что государство – механизм управления, который нужен для управления нашими налогами, распределения их по нуждам, это его прямая обязанность. Смысл государства как инструмента – обслуживать общество. Нельзя обслуживать общество, если ты не хочешь его слышать. Поэтому у нас власть считает, что оппозиционеры – это плохо. Оппозиционеры – это очень хорошо! Потому что они показывают государству, где недоработано. Власть должна благодарить оппозицию за то, что она показывает ее недоработки, показывает, куда направить внимание, деньги, ресурсы. В этом и есть моя установка и мое неприятие власти, которая постоянно хочет обслуживать себя, а не общество. И это разрастание государства, его превращение в почти раковую опухоль: количество бюрократии, которое сейчас в мире образовалось, несоизмеримо больше количества людей, которые производят продукт. И мне кажется вся эта ситуация каким-то порочным обстоятельством сегодняшней жизни, не только в России, а всюду! В этом, по-видимому, лежит корень некоторого «недопонимания» власти. Я не борюсь с властью, кто я такая, чтобы с ней бороться? Но, если бы у меня спросили, я бы сказала, где надо доработать. Причем я говорю совершенно не про то, что ее надо менять. Будет следующая, точно такая же. У нас такая российская традиция, когда власть и государство оказываются избыточными. С моей точки зрения, его должно быть поменьше. Общество в состоянии решать многие задачи самостоятельно. Волонтерские и благотворительные движения, о которых я говорила, это то, что реально решает задачи, которые могло бы решать государство.

Про отношение к высоким постам.

Однажды моя подруга сказала: «Люсь, а если бы тебя назначили министром образования, ты бы согласилась?» Я засмеялась и сказала: «Нет, не согласилась бы, потому что ты позвонишь мне и попросишь устроить свою дочку в какую-нибудь школу, и я это сделаю. Такие люди не должны быть начальниками».

О литературных планах.

Всякий раз, когда я заканчиваю роман, говорю себе: «Все, больше – никогда!» Потому что это адское состояние. Я не быстро работаю. Вроде нормально живешь: пошел в магазин, сварил суп, поговорил по телефону, дети пришли. А на самом деле все время идет параллельная работа на втором плане, которая не имеет отношения к реальной жизни. Это роман «варится», дико утомительно. Ты просыпаешься – он с тобой, засыпаешь – он с тобой. Поэтому постараюсь больше не ввязываться в такой «марафон». Но оказалось, что не работать я не умею: написала цикл небольших рассказов, две пьесы. Они обе не опубликованы и не поставлены. Одна пьеса про молодую женщину, которая живет в инвалидном кресле, а потом встает. История для меня важная, потому что в какой-то момент героиня понимает, что ее отец – из-за которого она когда-то и попала в аварию – привозит из Средней Азии мигрантов работать за копейки. И все его богатство основано на том, что он дико эксплуатирует этих людей, рабов. Такая вот пьеса, почему-то никто ее не берет. А вторую пьесу недавно закончила, она про русский космизм, там много философских разговоров между героями – Циолковским, Федоровым, Толстым, который с Федоровым общается. И у нее совершенно неожиданный финал. Пока писала эту пьесу, необыкновенно повысила свой культурный уровень. Русский космизм я теперь знаю, конечно, не как специалист, но все же. Это очень интересное явление, как я для себя его определяю как «придурковатая гениальность». Русские космисты имели огромное влияние на культуру и науку, о котором мы сегодня и не догадываемся. Королев, знаменитый конструктор, прошел через космизм, и, например, художник Филонов. Предложила эту пьесу двум режиссерам, оба в приятелях. Один точно не прочел, а второй мне сказал: «Слушай, в этой пьесе нет двух абсолютно необходимых вещей – любовной линии и никто не побеждает. Наш зритель не привык к таким пьесам, есть некоторый драматургический канон, ты его нарушаешь. Так что подумай». Ну, я подумала. Немного про любовную линию, наверное, можно…

Про ожидание счастья после войны и советское время.

Я достаточно хорошо помню это послевоенное время. Я не голодала. Но бедность была тотальной и всеобщей. До сих пор не могу выбросить продукты с тарелки, доедаю до конца. Надо есть поменьше, но выбросить продукты невозможно. Сегодня везде море объедков. Я все время испытываю дикую неловкость от этого, так нельзя! Я всю жизнь ходила в обносках, которые отдавали, перешивали несколько раз. Но при этом настроение у всех было такое: «Мы победили, завтра будет счастье!», 1945 год. До смерти Сталина еще восемь лет. В 1947 году прошли большие репрессии. Люди, вернувшиеся из плена, все отправлялись в лагеря. Люди, эшелонами возвращавшиеся на родину, – после революции во Франции было много русских, они прожили жизнь в эмиграции, любя Россию и храня о ней память, – немного успели здесь пожить, большинство сразу отправилось в Воркуту. Я помню таких людей, знаю их потомков. И это ощущение, что завтра, после войны, «начнется счастье», оказалось обманчиво. Но тем не менее его все ждали. Настроение у нас было духоподъемное. Сейчас, когда все живут достаточно обеспеченно, выбросить еду – в порядке вещей, это никого не волнует, выбросили и выбросили, а между тем настроение очень плохое. Потому что люди ожидают от завтра не счастья, а чего-то тревожного, катастрофического. Уже где-то идет война, и поблизости, и вокруг.

Я не отношусь к тем людям, которые считают, что в советское время жилось лучше. У них есть своя аргументация. Думаю, что их надо выслушать и подумать – что же именно им так нравилось. Мне не нравилось. Но это время моей молодости. 1960-70-е годы, 1980-е в меньшей степени – это были годы, когда мы выработали потрясающие отношения между людьми. Потому что ничего не было – не хватало «трех рублей до зарплаты», колбасы, нужны ботинки ребенку, билеты куда-то. И за счет того, что все было так сложно, у нас сложились потрясающие отношения, которые до сих пор сохраняются. Мы выработали фантастический социум, личный, то, что мы называем «московские кухни», – это Окуджава и то, чем мы делились. Уровень доверия, взаимопомощи и взаимозависимости был очень большой. Поэтому я не могу скучать, это все у меня осталось. К сожалению, очень многие люди того времени ушли. Я не знаю, есть ли такие отношения между людьми сегодня. Сейчас я вижу другое: стоит группа молодежи на «пятачке», мы с подругой идем, она меня пихает: «Смотри, они общаются». У каждого из молодых людей в руках телефон, и «общаются» они между собой, друг другу пишут. Конечно, это обезличенное общение, друзья из «Фейсбука», люди, которые сходятся по компьютеру. Это настолько другое, что я плохо воспринимаю. Но тут проблема рубежа, о котором говорила: я осталась в XX веке, а XXI век несется с такой скоростью, что я не успеваю за ним. Мой пятилетний внук какие-то вещи на компьютере делает лучше меня. Я этим очень недовольна.

Про выбор книг.

Знаете, у меня на этот счет существует экологическая теория. Люди сейчас немного «сдвинулись» на экологии. Поэтому, покупая продукты, смотрят калорийность, добавки и прочее. Целый лист того, что присутствовать не должно и что должно быть. Если с таким же вниманием люди относились бы к книгам, к тому, что они кладут себе в голову, то мир был бы чуточку лучше. В молодые годы я дочитывала книжку от начала и до конца, сейчас перестала это делать, потому что если понимаю, что мне «не очень», то уже не даю автору шансов исправиться к концу, закрываю и откладываю. Потому что есть особые «драгоценности». Я недавно перечитала всем известную вещь – «Смерть Ивана Ильича» Толстого. Не первый раз ее читала – и это потрясающе. Сколько я в прошлом прочтении не увидела! Есть такие «безразмерные» вещи. И лучше еще раз перечитать «Капитанскую дочку», чем делать какие-то сомнительные пробы. В мире по данным статистики читают книжки 7 % людей. Из этих 7 % людей – это уже мое построение – правильные книжки читают тоже 7 % людей. Поэтому я страшно радуюсь, когда я вижу моих читателей. И должна вам сказать, что мы с вами – это те самые 7 % от 7 %, которые думают о том, что они «кладут» себе в голову.

Самая переоцененная книга.

Очень сложный вопрос, надо хорошо подумать. Думаю, это «Мастер и Маргарита». Не потому, что я не люблю этот роман, он замечательный, прекрасно сделан. Но, как мне кажется, слишком переоценен в мире.

Самая недооцененная книга.

Сейчас, сейчас… Не Платонов, кто-то из 1930-х годов… Борис Лапин! Дело даже не в прозе, которую он писал, и не в поэзии. А, скорее, в его потрясающей личности. Он погиб на фронте, но мыслил, как сегодняшний человек. Я даже не понимаю, как так могло получиться…

Шамиль Идиатуллин. О кризисе среднего возраста, о жертвенных русских женщинах и о том, почему у нас все еще нет романов про чиновников и Росгвардию

Российский журналист, писатель. В 2001 году создал и возглавил одну из первых региональных редакций «Ъ» в Казани. Автор технотриллера «Татарский удар», а также романов «Город Брежнев» и «Бывшая Ленина». Лауреат премии «Большая книга»

Про роман «Бывшая Ленина».

Я сразу хотел бы сказать, что на самом деле, книжка, конечно, не про свалку. И это не социальный роман. Я пытался сделать его актуальным, само собой, но вообще это книга про любовь и про смерть любви. У главной героини Лены вся жизнь, которую она с трудом строила, жертвуя всем, в одночасье стала «бывшей». И что ей делать? Ровно этот вопрос меня на самом деле толкнул к написанию этой книги, и в попытке ответить на него стал определяющим. А уж свалка, драки с ментами и какие-то социальные обострения – это просто потому, что надо было вписать это все в реальный фон. А фон у нас такой.

Что касается моего отношения к тому, что придуманное реально стало настоящим, – ну, я плачу кровавыми слезами. Потому что я совершенно такого не хотел! В прямом смысле не хочется, чтобы наши города, да и наши отдаленные поселки, пусть даже на самом краю света, превращались в мусорные полигоны. Дурдом и безобразие. Но кровавые слезы мои и потому еще, что я совершенно не хотел такой вот актуальности. Потому что я все-таки исходил из того, что книжка, как было сказано, про любовь и про смерть любви, я как раз придумывал тему, почему возник мусор, – мне казалось, это проблема как раз очевидная, когда ты сидишь рядом с мусоркой и совершенно непонятно, когда ты отошел на 10–20 шагов, тем более на 5 километров, потому что мусор у них воняет, а у нас дети голодают и работать негде, тоже мне, нашли трагедию. И пока в этом не «поваришься», не ощутишь всего этого… Плюс к этому – экологические проблемы, загрязнение, люди начинают болеть, умирать и все такое прочее. И когда я это придумал, я абсолютно на кончик пальца из ума это все вывел и решил, что как раз с этим я не попаду никуда, это не острые социальные проблемы, это-то уж не обострится. Ну и естественно попал пальцем в небо. Поэтому я страшно горюю по этому поводу.

Про кризис сорока лет.

Хомяк, как известно, за свою жизнь должен успеть три вещи: пожрать, поспать и сдохнуть. У человека примерно похожая ситуация – он должен посадить, вырастить и построить, и на это ему отводится, в принципе, не очень большое количество лет. Потому что эволюцией человек так «заточен»: пока он вступает в эпоху Голоцена[17], пока из скрюченного перейдет в прямоходящее состояние, глядишь – а на взрослую половозрелую и не совсем угасающую жизнь ему отводится лет пятнадцать–двадцать. Мы все привыкли к тому, что годам к сорока пяти мы должны все вышеперечисленное успеть, и все, на этом можно спокойно надевать белые тапочки и, в общем-то, лежать ровно. И так складывалось примерно до конца XX века – в силу уровня жизни, в силу большого количества войн, в силу того, что общество было под это заточено, и так далее. А потом Господь Бог, общественное развитие и прогресс сделали так, что к 45–50 годам вдруг выяснилось, что свою программу минимума или максимума человек выполнил, все, что мог, сделал, ячейку общества создал, довел ее до завершения, выпустил какое-то количество икринок в этот мир, обществу какие-то долги отдал… Он еще вроде и жив, и более-менее здоров, немножко зубов не хватает, кое-что обвисло, кое-что одряхлело, да, но при этом он чувствует себя не хуже, а иногда и выглядит лучше своего собственного ребенка! Но в глазах родного чада какой рухлядью был, такой и остался. И в глазах людей, с которыми он жил бок о бок 20–30 лет. Наконец-то может честно сказать: «Ты мне, жаба, всю жизнь испортила!» Но эта трагедия, которую мы, на самом деле, не очень понимаем и не очень осознаем, это мощнейший социальный переворот.

С одной стороны, все говорят про вторую молодость, которая наступает после 40, после 45, когда действительно трудно отличить 45-летнего человека от 27-летнего. Когда тяжко понять вообще: вот ты свою задачу перед миром выполнил, а чего дальше-то делать?

О российских женщинах.

Очень многие наши женщины живут ради семьи, они целиком себя, на 146 %, по кускам режут и отдают мужу, детям. Ничто другое их не интересует. И вот они когда по многу раз себя отдали, в фарш перемололи, чтобы было «помягче», и еще раз отдали, а потом – хоп! – выясняется, что они… отыграли. Ребенку они не интересны, потому что у того своя жизнь, муж тоже от всего этого устал, оказывается, он последние 5-10 лет на жену смотрит как на какую-то досадливую помеху, которая приготовит, носки постирает, ну и все, спасибо, дальше гуляй. И потом – раз! – и это все вдруг кончается, вся эта жизнь. Ради которой ты все эти 25 лет в браке жила. И что делать – совершенно непонятно. А ты думала, что еще молодая, ты думала, что у тебя еще вся жизнь впереди, а она, оказывается, позади.

О том, почему в России нет романов про госслужащих.

Ну, у нас не любят чиновников и правоохранительные органы – это факт, как факт то, что «’’Прорвемся!’’ – ответят опера» – это песня из сериала про ментов, которую все помнят наизусть. То есть это вещи друг с другом не связанные, это такая одна из черточек нашей шизофрении, которую мы любим, чествуем и тетешкаем. Что касается чиновников, ну да, про них трудно писать, потому что, во-первых, никто толком не знает, чем они занимаются, знают они сами, но никому ничего не говорят. Во-вторых, у нас очень про многое не пишут не потому, что это опасно, страшно, а просто… не знаю почему. Я не знаю, почему нет актуальных романов, я не знаю, почему нет внятных текстов про Следственный комитет, про милиционеров, про Росгвардию, про учителей, про реальных врачей – интерны и прочая юмористика не в счет. Потому что это дико интересные и дико жизненные нутряные вещи, без которых общество само не понимает, что оно из себя представляет. Если сороконожка может себе позволить какое-то время бегать, не понимая, какая нога у нее первая, какая – пятая, а мы сами не понимаем, в каком обществе живем, то это плохо для нас кончится. Поэтому чиновник был для меня одним из героев в романе «Бывшая Ленина», я примерно так же не знаю ничего про чиновников, как не знаю про менеджера по закупочным операциям. У Лены такая профессия, она работает в довольно большой оптовой фирме. Мне пришлось все выдумать. У Юрия Германа одна героиня говорила: «Я люблю, когда все дома и все спят». То есть это вот нормальная такая патриархально-матриархальная, что ли, позиция. Родителям хочется, чтобы все были дома и все спали. Это называется «порядок». То же самое с нашими чиновниками и с Москвой. Вы что угодно творите у себя там в своих Мухосрансках и Чубовых, главное, чтобы все было тихо, спокойно и никто не жаловался. Ровно это и происходит в тех регионах, про которые не пишут газеты. Там вот этот общественный договор так называемый сводится к тому, чтобы всем заткнули глотку: кому-то деньгами, кому-то кулаком, но это не значит, что про это не надо писать. Возможно, это плохо читается, возможно, неудобно, возможно, неинтересно самому писателю. Журналисту про это писать тяжело, я, как журналист, когда сидел в регионе, конечно, не обходил эти темы стороной. Когда я переехал в Москву, то со своего руководящего кресла[18] стараюсь делать так, чтобы люди об этом писали, я заставляю, они сами прекрасно с этим справляются, но потому что мы газета такая – мы пишем про чиновников, и достаточно интенсивно. Но писатель, мне кажется, должен быть свободен от такого рода опасений, угрызений и всего остального, потому что отчасти это его работа, да и чиновник сегодня – дело для страны обыденное. Я в свое время, когда еще работал во власти, был потрясен реформой, связанной с переименованием милиции в полицию. Я тогда выяснил, что, оказывается, численность сотрудников МВД в Российской Федерации превысила численность МВД СССР золотых времен. И при этом СССР был в два раза больше, чем Российская Федерация. Так вот, милиционеров в России стало сильно больше, чем тех бериевских опричников и палачей. Но с чиновниками произошла история еще более выразительная. Их еще больше [чем милиционеров]! Очень много милиционеров, очень много чиновников, очень много людей, которые занимаются какими-то вещами, которые еще 20–30 лет назад трудно было вообразить. То есть с очень деловитым видом за очень неплохую зарплату такие вот госслужащие переносят бумажки с места на место. Вопрос не в том, чтобы высмеять их, поставить под вопрос необходимость их существования. Вопрос в том, что они есть, они наше счастье, они наши родственники, наши соседи, в конце концов.

Об опасностях, которые подстерегают современного писателя.

Опасности очевидные – опасность упрощения, опасность поддаться соблазну абсолютизации личного опыта: «Я это видел, я это знаю, поэтому я вам это все четко расскажу» или «Я этого не видел, и этого не бывает». Это самая распространенная опасность.

Про рецензии критиков.

Кто-то из критиков не видит в моих книгах ничего рифмующегося с их собственным состоянием, не видят чего-либо интересного, мои персонажи кажутся им какими-то скучными и картонными. Это нормально, любой читатель на это имеет право, и это обязанность читателя – воспринимать так, как ближе ему. Ну вот не попал я в его железу, которая отвечает за эмпатию. Для меня всегда очень важно мнение читателей, оно, как правило, не влияет на мое поведение, текущее и дальнейшее. Я, как всякий начинающий автор, в свое время сильно рефлексировал, переживал и рвал на себе волосы по поводу того, что «и поняли не так, и все дураки, и сам дурак – прописал не так» и все в таком духе. Но, к счастью, с тех пор прошло 15 лет, со времени выхода моего первого романа, и как-то я немножко и жира нарастил подкожного, и кожа немножко пожестче стала. Сейчас мне любые отзывы, тем более квалифицированные критические по почти любым книжкам, касающимся меня как читателя или как автора, очень интересны. Я искренне радуюсь, когда читатель или критик вытаскивает из книги то, что я сам не увидел. Когда читаю о том, чего в своей собственной книге совсем не имел в виду, а умный читатель вычитал (такое тоже бывает) – это вообще отдельное авторское счастье. И меня огорчает, когда что-то очевидное ни критики, ни читатели не замечают. Но я исхожу из того, что читатель всегда прав. То есть Галя Юзефович, когда упрекнула роман в том, что он неинтересный, а герои там невнятные, была абсолютно права как конкретный читатель и как владычица умов достаточно большой армии ее поклонников, к которым я сам отношусь. Но по поводу того, согласен я с ней или нет, то, наверное, не согласен. Но по поводу того, права она или нет, то, конечно, права – она так увидела.

«Равен ли советский троечник теперешнему хорошисту?»

Я очень не люблю, у меня сердечный приступ всякий раз, когда я с кем-то из героев насильственным путем прощаюсь, а поскольку у меня книжки такие остросюжетные, триллерные, расставаться приходится со многими. У меня все сердечные клапаны в дырках, это ужас какой-то, мне реально очень их жалко.

Я, конечно, не эксперт в области образования, но, как человек, который в советское время учился и в постсоветское время счастливо завершил школьное обучение двоих детей (у меня в этом году дочь школу закончила, а до нее сын – гораздо раньше), могу сказать, как дилетант, примерно следующее.

Советская система образования кардинально от современной не отличается. Современная система образования, на мой взгляд, отличается от советской тем, что убрали какую-то часть предметов и добавили другой набор дисциплин. Например, тот факт, что на смену астрономии и черчению пришли бесконечные ОБЖ – это, по-моему, какая-то виселица совсем. Само собой, к системе ЕГЭ у меня к двойственное отношение, потому что тестовая система смешная и в общем-то не совсем отвечает качественной аттестации. Но в ней есть определенный «плюс» – она сняла большую коррупционную составляющую и облегчила встраивание среднего образование в высшее.

Что касается троечника, отличника… Ну, мне кажется, у сегодняшнего троечника есть гораздо больше шансов быть умным, умелым и вменяемым подростком, чем у троечника советского пошиба – просто потому, что сейчас гораздо больше каналов доводки информации и знаний каких-то. То есть сегодняшний троечник может блестяще разбираться, к примеру, в истории Второй мировой войны, в программировании, будучи при этом полным дундуком в литературе, либо читать в оригинале Гете. В наше время, конечно, этого быть не могло. Современная молодежь гораздо лучше знает языки, она умеет слепым образом, а иногда большими пальцами просто печатать. Помните машинисток, которые получали неплохие деньги просто за сакральное умение вот так вот набирать текст на машинке? Сейчас это умеют все детишки – достаточно сенсорной памяти, развития каких-то лобных частей головного мозга, которые завязаны на пальцы и так далее. Каких-то вот базовых вещей нет, то есть, грубо говоря, обед себе не приготовят, полы не помоют, – в общем-то страшновато их одних на улицу отпускать. А вспомнить нас в шесть лет? Ключ на шею – и на другой конец города за картошкой. Просто жизнь поменялась, все стало другим. Очень хочется, особенно после конфликтов очередных детей с учителями, затоптать, порвать в клочья всю эту современную систему образования, она, конечно, заметно хуже того, чем могла и должна была быть. Но прямо совсем ее с советской я уничижительно сравнивать бы не стал. Не сдают ленинский зачет – и на том спасибо!

Этгар Керет. Об одиночестве, страхах и критике рассказов на родине

Израильский писатель, сценарист, режиссер-постановщик, преподаватель факультета киноискусства Тель-Авивского университета. Автор книг «Семь тучных лет», «Внезапно в дверь стучат» и др.

Переводила беседу Линор Горалик

О философии из наблюдений.

Рассказ «Гуайява» я придумал, когда сидел в самолете. У меня было крайне неудачное место, в середине салона, в непосредственной близости к туалету. С одной стороны рядом со мной сидел очень крупный потеющий мужчина, с другой – очень крупная потеющая женщина. Они начали разговаривать друг с другом, я понял, что они говорят на румынском, еще мне удалось понять, что они – муж и жена, но всегда берут два места через одно, потому что никому из них не нравится сидеть в середине. Я предложил им сесть рядом друг с другом, потому что они разговаривали через меня, через мою голову, и женщина сказала, чтобы я не волновался, потому что она приняла таблетку снотворного и через 10 минут заснет. Она вынула из сумки полотенечко, сложила его в очень-очень маленький квадратик, приладилаа его на моем (!) плече и сверху положила голову. Я предложил ей использовать для этих целей плечо законного супруга, на что она ответила: «Я не могу спать на плече мужа, он все время двигается». Через минуту она заснула, у нее стекала слюна, и я понял, почему она положила полотенце – у нее был богатый опыт. Я думаю, что на предыдущих рейсах люди, на которых она спала, писали на нее жалобы. Поэтому она улучшила качество сервиса и стала носить с собой полотенце. Это то, что я делаю в невыносимых ситуациях: я стараюсь отвлечься от них, полностью отдалиться и начать рассказывать самому себе какие-нибудь истории, не имеющие никакого отношения к моей жизни. Ровно тогда я придумал историю про человека в самолете, который ужасно боится упасть. После смерти его душа переселяется в спелый фрукт на ветке. Утратив свое человеческое сознание и обличие, главный герой так и не расстался со своим страхом – страхом падения вниз, потому что для гуавы оно может обернуться очень серьезными последствиями. Кто-то говорит мне: «Здесь слишком жарко». Я отвечаю так: «По крайней мере здесь не идет дождь».

Как рождаются рассказы.

Я написал рассказ о мужчине, который знакомился со всеми в кафе, когда был преподавателем в одном из берлинских университетов. Прежде чем я туда уехал, все говорили мне: «Тебе так повезло! Берлин – потрясающий город, там каждый день вечеринки, тебе понравится!» Я не знал, что Берлин – очень большой город, и квартира, которую для меня снял университет, находилась в районе, где средний возраст жителей был примерно 83 года. Я встречался с ними, и они смотрели на меня с большим подозрением: что этот турок делает в нашем районе? Чтобы как-нибудь развлечься, я пытался представить себе, чем они занимались во время Второй мировой войны. Погода была ужасной, я не знал в городе ни одного человека и проводил время в одиночестве – слонялся по квартире, читал книги, беседовал сам с собой. В один прекрасный день мне позвонил мой немецкий издатель и сказал: «Послушай, мы девять лет издаем твои книги и ни разу не виделись живьем. Я бы хотел встретиться, я готов приехать поездом из Мюнхена в Берлин. Давай назначим встречу в каком-нибудь кафе?» Я был в восторге – наконец-то я поговорю с живым человеком! Я вошел в кафе и понял, что оно огромное: в нем было 30–40 столиков. Внезапно я понял, что встречаюсь с человеком, которого никогда не видел, – он может войти в кафе, а я его попросту не узнаю. Я решил занять столик с видом на дверь, и в ту секунду, когда в кафе будет входить кто-нибудь, похожий на немецкого издателя, я буду махать ему рукой. Довольно скоро на пороге заведения показался солидный усатый человек в старомодном костюме и с тяжелым кожаным портфелем. Я помахал ему, а он помахал мне в ответ. Он был очень открытым, сел за мой столик и сказал мне: «Ты знаешь, я всю неделю о тебе думал».

Вы должны понимать, что писатели – очень неуверенные в себе существа, и, когда издатель говорит: «Ты знаешь, я всю неделю о тебе думал», это делает их довольно счастливыми. Мой собеседник продолжал: «Ты должен об этом знать: я прочитал мейл, который ты мне отправил, наверное, раз пятьдесят». Я подумал: «Какой глубокий человек! С каким замечательным чувством текста!», потому что я написал ему: «Я не могу прийти к 9:30, давай встретимся в 11:00». Неожиданно он произнес: «Давай перестанем ходить вокруг да около. Я не могу дать тебе 80 тысяч евро, но я могу дать 50». И он похлопал по своему портфелю, чтобы подкрепить этим жестом сказанное. «Но сперва я хочу увидеть бриллианты». Я попытался вспомнить, как зовут моего издателя и уточнил: «Джеральд?» Мужчина посмотрел на меня и спросил: «Самир?» И в эту секунду мы оба поняли, что явно сидим за столиком не с теми людьми. Он взял портфель, прижал его к себе и начал пятиться к двери, время от время кланяясь мне, как гейша в японском фильме. Мне хотелось сказать ему что-нибудь вроде: «Ты знаешь, может быть, ты и не Джеральд, а я не Самир, но почему бы нам хотя бы не выпить вместе кофе?» Но прежде чем я успел произнести эти слова, появился мой настоящий издатель, сел за столик и начал говорить со мной про мягкие и твердые обложки. Но я совершенно не мог его слушать, потому что мыслями я все еще был со своим «старым другом». И я думал о том, что, если в какой-то параллельной вселенной мы пересечемся еще раз, я хотел бы поговорить про то, что он хотел бы сперва увидеть бриллианты. Потому что я возразил бы ему, что сперва хотел бы увидеть деньги – мне кажется, что я и этот человек должны больше доверять друг другу. И когда я вернулся домой, я стал думать о том, как эта случайная встреча наполнила меня совершенно подлинными эмоциями, даже если эти эмоции оказались не к месту. Еще я думал о том, что писательство и письмо – это мой способ бороться с чувством одиночества, и то, что со мной произошло в этот день, – это то, что происходит в некотором смысле во время моего словотворчества. Так я и написал рассказ о человеке, который приходит в кафе и притворяется визави других людей только для того, чтобы наполнять свою жизнь ощущением принадлежности, смысла и реальными переживаниями.

Потеря связи с реальностью.

Я бы не сказал, что я живу совсем вне реальности, просто в моей реальности гораздо больше интересных деталей. Например, когда вы задали вопрос, он остался ровно тем, который вы имели в виду, но в моем воображении вы проиграли брюки, когда резались в покер. Сейчас мы с женой заканчиваем работу над сериалом, который мы сами написали для канала во Франции. Все шоу начинается с того, что главный герой падает с лестницы в самом начале, и это происшествие служит катализатором всех последующих событий в сериале. Я говорил с человеком, который сказал мне: «Ты знаешь, это выглядит для меня некоторой фальшивкой. В реальности люди на пустом месте не падают с лестниц. Может, тебе стоит подумать про какой-нибудь зачин для сериала? Назови мне хоть одного человека, который бы спускался по лестнице в собственном доме и упал». И мне действительно на ум никто не пришел. Меня это очень беспокоило, я говорил себе, что наверняка есть кто-то (кого я просто не могу вспомнить), кто бы навернулся с лестницы. Спустя секунду ровно это со мной и приключилось, да так, что я оказался в больнице. Для меня реальность и фантазия не были полностью отделены друг от друга. Я читал недавно, что средний человек лжет три раза в день, мы лжем постоянно. Речь не идет о какой-нибудь страшной лжи, речь идет о маленьких вещах, которые мы используем, чтобы смягчить переживания другого человека. Например, когда кто-нибудь опаздывает и мы говорим, мол, ничего-ничего, мы сами только что подошли. По крайней мере этим способом мы постоянно меняем реальность в нашем сознании. Поэтому мне кажется, что, когда мы пишем, наша задача – всегда сохранить какую-то часть правды, но это не обязательно фактологическая, это может быть чувственная или эмоциональная правда. Мне кажется, что моя жизнь проходит между ложью, которую я говорю в реальной жизни, и правдой, которую говорю в воображаемой жизни. Я пытаюсь создать из них некоторый «молочный коктейль» – так, в общем, и живу.

Иногда я пытаюсь представить свою жизнь в качестве телешоу, которое показывают на каком-нибудь канале, который никто не смотрит. Если бы я давал советы человеку, который пишет всю эту историю, я бы сказал ему: «Послушай, все, что ты напихиваешь в один эпизод, можно было бы растянуть на три-четыре. Ты засовываешь слишком много экшена в одну серию, ты не должен так торопиться». Иногда писать – означает выхватывать вещи из этой быстрой жизни. Например, я представляю себе, что сижу в поезде и мимо меня с бешеной скоростью несется жизнь, и если я могу выхватить из нее одну деталь и записать, то я, возможно, могу прожить эту жизнь более глубоко, получить более полноценный опыт того, что со мной происходит.

О цензуре на родине.

За всю свою литературную деятельность я лишь несколько раз слышал от людей, что я написал то, что не должен был писать. Например, у меня есть рассказ, который называется «Сирены». Его действие происходит между днем памяти жертв Холокоста и днем памяти солдат, погибших в израильских войнах. В эти дни у нас звучат сирены, во время которых надо стоять не двигаясь. В моем рассказе дети пытаются побить одного из ребят, и протагонист пользуется звуком сирены, чтобы в последний момент убежать от обидчиков. И ребенок этот думает, что главная задача сирен – это спасать слабых от сильных, и что если бы во время Холокоста были такие сирены, то все нацисты бы стояли по стойке смирно, а евреи могли бы сохранить себе жизнь. Эта история попала в список чтения для школьников, и очень многие учителя отказались ее преподавать. По их мнению, эта история оказалась неподходящей. Они утверждают, что в этом рассказе протагонист нарушает одно из главных табу в израильском обществе – он не стоит смирно во время сирен. Автор же, то есть я, относится к несчастному мальчику с теплотой, говорит о нем как о положительном герое и не осуждает его. Одна из учительниц, которая возглавила «крестовый поход» против этого рассказа, сказала: «Мои ученики даже не знают, что у них есть выбор, что у них есть возможность двигаться во время сирены». И я сказал ей: «То есть ты пытаешься объяснить мне, что мы пытаемся выработать у них павловский рефлекс, что они должны совершенно бездумно стоять во время сирены, а не совершать осмысленный выбор, влиться в эту традицию?» Мне кажется, что рассказы существуют не для того, чтобы нас обучать или воспитывать. Мне кажется, что они существуют для того, чтобы давать нам возможность почувствовать, подумать. А еще они существуют для того, чтобы помогать нам справляться с двойственными ситуациями, испытывать эмпатию и жить с ними, выживать с ними.

Про страхи.

Если я боюсь, что что-то может произойти, у меня очень сильная мотивация для того, чтобы написать об этом. Это мой способ справляться с ситуацией. Представьте себе: меня годами преследует страх, что я захочу… поцеловать обаятельного куратора литературных мероприятий. Я могу носить этот страх с собой, а могу сделать из него рассказ. В тот момент, когда этот страх превратится в рассказ, он станет чем-то конкретным и перестанет быть фобией. Я думаю, что после этого в России начнется кампания #MeToo. От меня отвернутся кураторы, издатели перестанут меня издавать, от меня уйдет жена, а мой сын перестанет со мной разговаривать на два года. Но спустя два года мы с сыном станем только ближе, потому что он простит меня и поймет, обаятельный куратор тоже простит меня и поймет, и в результате этот страх позволит мне прожить всю ситуацию глубже и понять ее гораздо лучше.

Что же касается реальных страхов, то для меня самый главный из них – это оказаться в ситуации, когда я невидим, и я говорю не о визуальном восприятии. При общении с людьми я всегда боюсь, что они не чувствуют, не замечают и не понимают меня.

Андрей Макаревич. О критике власти, литературных экспериментах и помощи бездомным животным

Музыкант, певец, поэт, композитор, лидер и бессменный участник рок-группы «Машина времени», а также художник, продюсер и телеведущий. Заслуженный артист РСФСР, народный артист РФ

Литературная деятельность.

Вообще говоря, я не беллетрист. В том смысле, что любой писатель нынче хочет написать роман. Я не знаю, с чем это связано, но это поголовное желание среди писателей. Почему-то считается, что роман – это «большое симфоническое произведение», а рассказы – эдакое «попсовое эстрадное выступление». Хотя лично я так не думаю. В мою книжку «Остраконы» вошли рассказы, которые я писал преимущественно для журнала «Русский Пионер» – его главный редактор Андрей Колесников замечательно стимулирует мою деятельность. Просто так у меня до многих рассказов и руки бы не дошли. Но он регулярно звонит и говорит: «Значит так, следующая тема у нашего журнала – вот такая». И становится интересно сделать что-то на заданную тему, потому что это такое своего рода упражнение. И есть все-таки какая-то доля ответственности. Меня довольно легко уговорить, после чего я понимаю, что к такому-то числу должен это сделать, иначе я подведу людей. И я сажусь и пишу. А потом смотрю, что уже можно собрать написанное в книжку. Вот так это и происходит.

Я однажды попробовал написать то, что называется «литературой». Какую-то сочиненную вещь, не эссеистику. Я даже думал, пока этим занимался, что это будет роман или повесть. Когда закончил, то с изумлением понял, что повесть получилась очень небольшая по объему. У меня даже было желание ее увеличить каким-то образом. Это была дурацкая затея, потому что любая последующая фраза там оказывалась лишней. И я понял, что у каждого – свои способности и склонности, у меня голова работает небольшими объемами.

О жанре «биографии».

Я без большой любви отношусь к жизнеописаниям, потому что мне кажется, что, если человек что-то создает, он интересен тем, что делает. Если это музыкант – тем, что он сочинил, сыграл, спел, записал. Копаться в его жизни: с кем он жил, с кем разошелся, сколько у него детей – ну какого черта все это нужно? Это все за пределами того, что он сам хотел до людей донести. Сейчас мы живем в каком-то вывернутом наизнанку мире, где в первую очередь интересны именно эти вещи. Мне это противно. Я давно живу, меня воспитывали иначе.

Иногда я высказываюсь публично о действиях власти, о вырубке лесов в Подмосковье, о ситуации с бездомными животными. Пишу, когда понимаю, что мое вмешательство, возможно, что-то изменит, получится обратить внимание на происходящее, собрать какие-то средства, кому-то или чему-то помочь. Или, это реже, когда я бываю несдержан, зашкаливают эмоции, а уровень происходящего идиотизма настолько переливается через край, что смолчать просто не получается. Дня через два думаешь: не обязательно было выступать, тем более что дело не сдвинулось с мертвой точки.

Общественное мнение меня мало волнует. Я не червонец, чтобы всем нравиться. Во-вторых, я не готов ради того, чтобы кому-то понравиться, менять свою точку зрения. И так было всегда. Просто за последние 5 лет людей довели до состояния сумасшествия – путем того, что на них все время орут из телевизора, и как правило, – ахинею. Ни один человек такого выдержать не может. Все говорят, что телевизор не смотрят, но он работает – его можно не смотреть, но он бухтит в углу.

Меня пугает количество вранья, которое нас окружает и которое становится все более агрессивным. Говорить то, что думаешь – это право и обязанность любого нормального человека. Меня гораздо больше удивляет человек, думающий одно, а говорящий другое. Ему потом придется платить за это. Или его детям, если не ему. Что касается «оппозиции» – я не очень понимаю, что это. Я никакой не оппозиционер, я за здравый смысл. Когда он на моих глазах рушится, у меня это вызывает раздражение.

О новой жизни «Смака».

Когда в 1991 году мы только начинали делать «Смак», тогда было такое ТВ, как сейчас – YouTube. Можно было делать все что угодно: никаких рамок, никаких ограничений перед нами не ставили. Я приглашал кого хотел, мы говорили о чем хотели, поэтому мне было весело и интересно. Постепенно все это дело «сужалось», «замыкалось». Потом я устал от всего этого и передал «штурвал» Ване Урганту, который еще 12 лет вел передачу. Но под конец это было уже совсем тяжело. Скучно, когда тебе говорят, кого надо снимать, а снимать нужно какого-то артиста, потому что завтра выходит сериал, где он играет. А он мне совершенно не интересен! И какого черта я должен приглашать его в свою передачу? Сейчас я чувствую себя с абсолютно развязанными руками.

Про взаимоотношения с интернетом.

Иногда я слушаю в YouTube музыку, иногда смотрю программы. Вообще я там нечастый гость. Меня удручает то, как интернет пожирает время. Это что-то невозможное и неуправляемое. Ты пришел домой поздно, ответил на письма, потом заглядываешь в ленту Facebook «на пять минут». Оп! – два часа пролетело! Это катастрофа, часы, вычеркнутые из жизни.

Страхи.

Я стараюсь не бояться вещей, которые от меня не зависят, потому что это бессмысленно. В мире в любой момент может произойти черт знает что. И я не могу на это повлиять. Кто-то из родных может заболеть – тут я тоже бессилен. Хотя я очень хочу, чтобы этого не произошло. Все остальное меня не пугает.

Про митинги.

Я их не люблю. Я считаю, что у меня есть возможность высказаться своим способом, необязательно идти в толпе.

Про памятник Калашникову.

Памятник Калашникову[19] – это просто бездарная скульптура, к сожалению. Мне все равно, кто там, я ничего не имею «против» Калашникова, как не имею ничего «за». Если правительство считает, что Калашников заслужил увековечивание в центре Москвы, хотя с моей точки зрения это несколько странно, – ради бога. Но сделайте вы это искусством! У нас есть талантливые скульпторы, зачем же ставить такое «бандитское надгробие»!

Отказ от эмиграции.

В 1979 году сотрудники Органов мне на это намекали: надо как-то определяться, «с кем вы, мастера культуры?». Я не мог об этом даже подумать, представлял, что в этом случае ждет моих родителей. Такой «радости» я им доставить не мог. Слава богу, что никуда не уехал.

О жизни в эпоху перемен.

Я успел пожить в советской власти, «ранней российской», «ельцинской» и «путинской». А еще в «горбачевской» – это был самый яркий кусок жизни, и не только из-за «перестройки». Боюсь, любые словесные рассказы не дадут представления о том, как все происходило, потому что мы-то это ощущали кожей. Перемены происходили каждый час, каждый день. Все это случилось очень неожиданно и быстро. Еще за месяц предположить, что Сахарова вернут в Москву, было просто нереально. Это было событие, очень важное для многих. То, что вдруг откроют границы, что к нам поедет весь мир, и мы сами можем поехать куда-то! А ездили мы тогда очень много. Я совершенно не был к этому готов. Я был убежден, что, дай бог, Болгарию посетим с концертами. И вдруг «Машина времени» поехала в Японию, Америку, Англию! Мы общались с огромным количеством людей, и невероятное было отношение к СССР и к русским людям. Потому что вдруг оказалось, это не какие-то медведи с атомной бомбой, а живые, интересные, талантливые люди. Такие же люди, как и во всем мире. И это было потрясением для всего человечества, я вас уверяю! И очень жаль, что это недолго продолжалось.

В одной команде с Ельциным.

Я прекрасно помню, что такое очереди за кефиром в 8 утра. Эти страшные плакаты с рабочими и крестьянками, у которых руки толще шеи. Мне очень не хотелось возвращаться в это время. Очень. Поэтому при всем своем нежелании находиться рядом с политикой я понимал, что это необходимый шаг. И очень хорошо, что мы тогда не дали Зюганову победить.

Кумиры.

Долгое время это были «Битлз», без них никакой «Машины времени» бы не было, как и сотен и тысяч групп по всему миру. Потому что от них шел мощнейший заряд, не только музыкальный. Там что-то было еще очень важное и невербальное. Поэтому мир и «рухнул». А так – я ходил под впечатлением поэзии очень разных людей. В девятом классе мне очень нравился Бальмонт. Потом – Галич. Окуджава мне нравился всегда.

Помощь братьям нашим меньшим.

Лет семь назад я посещал Госдуму вместе с зоозащитниками. Мы пытались провести закон о защите животных, у меня была возможность вручить этот закон непосредственно Владимиру Путину. Но ничего тогда не вышло. Вся комиссия вдруг поголовно сменилась почему-то на представителей ЛДПР. Я понял, что с этим «драконом» бодаться бессмысленно. Однако спустя несколько лет я с изумлением узнал, что закон все-таки приняли. Так что не зря мы «землю рыли». И могу сказать, что сегодня ситуация с бездомными животными стала значительно лучше.

Я помогаю приютам деньгами. Я живу за городом, сейчас у меня две собаки, немецкие овчарки. Добрые до невозможности, до идиотизма. Все, кто с ними знаком, говорят, что немецкие овчарки такими не бывают. У них все-таки должно быть что-то такое в генах. Не так давно у меня жил удав. Я с детства люблю змей. У меня жил тигровый питон. Но он оказался девочкой, а они, в отличие от мальчиков, очень быстро растут. И когда она стала примерно четырехметровой, я понял, что она меня выдавит из дома своими размерами. Поэтому сегодня питониха живет в океанариуме в Воронеже. Недавно у нас там были гастроли с «Машиной времени», она бросилась мне на шею.

Про празднование «Дня майского жука».

«День майского жука» – это мной придуманный праздник, потому что он совпадает с окончанием весны и началом лета, так скажем, а это у меня – любимое время года, с детских лет. Поэтому мы его ежегодно празднуем. Где-то за неделю мне звонят друзья: «Ну что, полетел? Собираемся?» Я говорю: «Нет, подожди, не полетел, еще холодно». Через два дня: «Ну, полетел?» Я говорю: «Завтра полетит!» И мы садимся, накрываем «поляну» и ждем, когда над нами полетят майские жуки.

О любви к путешествиям.

Компания у нас более-менее постоянная, их даже две: одна связана с дайвингом, здесь очень быстро расходятся новости, если появляется какое-то интересное место. Земной шар – большой, а интересных мест для дайвинга не так много. Вернее, они сильно повторяются. Поэтому у нас очень часто бывало: мы едем снимать какую-нибудь акулу, и тут же стоит «National Geographic, и рядом – лодка телеканала BBC. Потому что именно в этом месте наибольшая вероятность хорошо снять эту акулу. А вторая компания – путешествие по суше. Это очень разные ребята: кто-то живет в России, кто-то – в Израиле или в Америке. Но они все – заядлые путешественники, очень большие эрудиты. Один из них предлагает: «Давайте поедем в Индокитай?» – «Куда именно?» – «А вот туда-то». И мы на протяжении года старательно все планируем. Это не туристическая история. Мы находим себе серьезного гида, вместе с ним прокладываем будущий маршрут. Это весьма дорогостоящее удовольствие, потому что маршрут – индивидуальный, а не с группой «турыстов». Однако мы ни разу не пожалели, это всегда было невероятно интересно. С нами ездит хороший фотограф. Оператора я перестал возить, к сожалению, сейчас жалею, может быть, к этому стоит вернуться.

Я, кстати, не помню, чтобы я был в каких-то особо опасных странах в последнее время. У нас было путешествие по Эфиопии, нас сопровождал эфиоп с автоматом Калашникова, который ему достался еще от присутствовавших там когда-то советских войск. Я подозреваю, что автомат давно уже отстрелял свое, но сопровождающий носил его с гордостью – за такую свою ответственность. Не было ощущения опасности, никакой. Мне кажется, что это зависит от того, как ты вообще относишься к тому, что вокруг тебя происходит, что тебя окружает.

О самых любимых городах России.

Великолепный город Казань, который за последние десять лет изменился до неузнаваемости. В 1990-е годы это был один из самых бандитских городов, реально опасных, я это отлично помню. Сейчас он прекрасен. Ничего от старой Казани, кроме архитектуры, не осталось, и туда можно просто ездить отдыхать. Я очень люблю Екатеринбург, называю его по привычке Свердловском, мне и Новосибирск нравится. Вообще, я хочу сказать, что многие города здорово похорошели в России. Особенно, если они каким-то образом связаны с нефтью или с газом.

О нежелании занимать любой высокий пост.

Если гипотетически представить, что на один день мне дали полномочия президента и у меня есть возможность принять три указа, которые на следующий день не отменят, то мне бы и одного хватило – я бы сразу подал в отставку. Терпеть не могу заниматься не своим делом. Я не могу себе представить, какой груз ответственности лежит на человеке, который принимает решения о жизни огромной страны и в каком-то смысле – всего мира. Меня всегда поражало, как некоторым членам правительства, начиная еще со сталинских времен, – Молотову, Кагановичу, Микояну – удавалось жить так долго? Хотя они десятки лет каждый день ходили под страхом потенциального расстрела. Я не представляю себе, какие надо иметь нервы, чтобы в этом существовать и еще хорошо себя чувствовать.

Надежды.

Молодые люди сейчас стали свободнее, чем были мы. Мы все равно не можем избавиться от «совка» внутри, мы с этим родились. А они его не нюхали, они совсем другие. И я уверен, что новое поколение и принесет в нашу страну настоящие перемены. Это меня обнадеживает. Если не все разбегутся, конечно.

Алексей Венедиктов. О коллекции комиксов, просветительской миссии и о том, почему Путин не доверяет Интернету

Российский журналист, главный редактор и ведущий передач радиостанции «Эхо Москвы», издатель журнала «Дилетант». Лауреат премии «Золотое перо России», кавалер ордена Почетного легиона Франции

Как вы относитесь к интервью?

Брать интервью – это настолько банально и привычно для меня, что мне уже скучно. Теперь я беру интервью только по двум причинам – либо в случае острой необходимости (когда больше некому), либо тогда, когда я ничего не знаю о человеке и хочу лучше себе его представлять. Не так давно в издательстве «Альпина Паблишер» вышла книга «Как брать интервью». Возникла своего рода идея – поделиться тем, как и зачем каждый из упомянутых в этой книге (Илья Азар, Владимир Познер, Андрей Максимов и др.) готовится и делает интервью. Если бы мы все взяли интервью у одного человека, вы бы увидели несколько разных текстов. Суть в том, что человек, который дает интервью и привык это делать, он, конечно, подстраивается под интервьюера, не только интервьюер под него. И это самое интересное, что происходит. Несколько лет тому назад собрались Марго Симоньян, которая не умеет брать интервью, потому что это профессия, Сергей Доренко, который не любил брать интервью, а любил себя «продавать», и я. И сделали «на троих» интервью с Сергеем Лавровым, которое в МИДе до сих пор считают самым удачным интервью министра. В чем была магия для слушателей – я до сих пор и не понимаю. Недавно его пересматривал – «три дебила – это сила», я всегда это говорил. Знаете, что интересно? Иногда люди рассказывают про технологию и про случаи во время интервью, потому что иногда поведение интервьюируемого меняет весь процесс. Расскажу историю: одно из самых тяжелых интервью, которое я когда-то брал – разговор с президентом Клинтоном, еще во время его президентства, в студии «Эха Москвы». Все осложнялось тем, что я не владею английским, – говорили через переводчика. Я долго готовился к встрече, подбирал вопросы, у меня была тетрадь с распечатанными, вырезанными и вклеенными туда вопросами из интернета. Я сам печатал и наклеивал. Ровно за две минуты до выхода из кабинета я забыл эту тетрадь у себя на столе. Там было больше 600 вопросов! И я ею не воспользовался. Только тем, что осталось в голове. Поэтому эта книга интересна тем, что мы все по-разному относимся и к своим «клиентам», и сами к себе.

Были ли какие-то случаи в вашей карьере, когда вы понимали, что надо делать, но было очень страшно?

Я всегда очень волнуюсь перед интервью – как актер перед спектаклем. Я же не для себя его делаю, а для слушателей радио или читателей сайта. Я и безо всякого интервью могу с ними «побухать». Я никогда не был актером. Но, когда ты в 147-й раз выходишь на разговор с Геннадием Зюгановым и понимаешь, что Геннадий Андреевич, которого ты знаешь уже 28 лет, на каждый вопрос заведет свою шарманку про «антинародный режим», ты все равно волнуешься, потому что этот «антинародный режим» надо продать своим слушателям. И Зюганова вместе с ним. Поэтому я волнуюсь, но не боюсь.

Я знаю, что вы с сыном заядлые сериаломаны. А каких сериалов нам не хватает?

В этом смысле я совершенно примитивный зритель, смотрю скорее развлекательное кино и такие же сериалы, чем что-то серьезное. Мне или не «заходит», или у меня времени, чтобы осмыслить, пустить слезу… Мне совершенно все равно, делает ли этот сериал HBO или Никита Михалков. Есть продукт – я его потребляю. Наверное, многие из вас смотрят этикетки продуктов, которые покупают в магазине. Мне совершенно по барабану. Поэтому, когда я посмотрел «Чернобыль», меня поразило, что два абсолютно завистливых человека – Константин Эрнст и Федор Бондарчук – говорили мне, каждый по отдельности, какой это великий сериал с точки зрения кино. Я к этому времени уже его посмотрел, их мнение повлиять на мое не могло, но чувствовал, что они завидовали, ведь не они его сняли. Я смотрю криминальные сериалы и исторические. Всем рекомендую сериал «Корона» BBC, совершенно отдельное искусство. Мы о нем даже с послом Великобритании говорили – он весьма погружен в культуру и сказал, что «даже для BBC это явление». Я смотрю случайно, то, что рекомендуют друзья, что появляется в соцсетях. Нужно не тратить жизнь на ерунду, потому что «это модно». Я бегу от моды в культуре. Все читают, я начну, потому что мне же надо реагировать на аудиторию, надо умным казаться. Когда тебе говорят: «Ты читал?» – лучше кивнуть, что ты читал, но забыл. У нас с сыном абсолютно разные вкусы, у него – бесконечные «ходячие мертвецы» и зомби. Честно начал смотреть, но больше 20 минут не осилил. Зато прочитал все описания и теперь могу называть героев в разговоре с ним. Он говорит, а я киваю – большое впечатление произвожу!

Правда. что вы и Эрнст коллекционируете комиксы?

В России живут два больших коллекционера французско-бельгийских комиксов – Константин Эрнст и я. Наши коллекции начались с Тинтина. Раньше Эрнст мне звонил, теперь мы переписываемся в «Телеграме». И вот мы с ним: «А ты знаешь, что вышел 140-й том этой серии?» – «А он у меня уже есть, выписал по ‘‘Амазону’’». Рынок комиксов в Западной Европе – огромный, явление культуры. Например, все книжные иллюстраторы переходят на комиксы. Самые знаменитые имена сценаристов – в комиксах. А теперь по комиксам начинают снимать сериалы, фильмы и так далее. Комиксы становятся частью базовой культуры. У них тиражи в десятки и сотни тысяч экземпляров. Я отслеживаю и выписываю каждый месяц томов 30–40. Если что, я приношу на «Эхо», их разбирают. Недавно приобрел комикс, где Леонардо да Винчи выступает в роли… следователя! Есть у меня комикс «День G» – это альтернативная история. Что случилось бы, выиграй англичане Столетнюю войну? Что случилось бы, если бы французская революция и Робеспьер не пали? Там очень много про СССР, про то, что было бы, если бы русские первыми высадились на Луну. Мы с Эрнстом пытались запустить культуру комиксов в России. Рискнули издать историю Киевского княжества в комиксах – его деньги, моя идея, не понятно, что лучше. Не пошло! В книжных магазинах не покупали – нет культуры. Мы в «Дилетанте» сделали один разворот «История в комиксах». По-моему, в номере про Петра III. Судя по отзывам, народ это лениво читает. Когда я езжу по регионам, нахожу художников, которые выпускают местные комиксы, у них рынок не идет, люди к комиксам не привыкли. А напрасно – ведь в комиксах можно сделать все что угодно. «Война и мир» вышла у французов в таком формате. Комиксы – это приблизительно треть моей библиотеки сейчас.

Как-то раз у «Таганской» ко мне подошла женщина и предложила купить у нее первое издание Лермонтова. При этом выяснилось, что она в девяностые работала в спецхране Кремля, занималась закупками книг для чиновников. Когда я захотел с ней об этом поговорить, она сказала: «Нет, вы что, они же узнают, что это я сказала». И сразу закрылась и ничего мне не рассказала. Вам известно, что чиновники думают о месте России в мировой культуре? Что читают?

О месте в мировой культуре думают Пушкин, Достоевский и Федор Бондарчук. Наверное. Мы никогда это не обсуждаем, но иногда, когда встречаемся, говорим о том, кто какой фильм посмотрел, какую книжку прочитал. Надо сказать, что рекомендовать книги людям, принимающим решения, это большое удовольствие. Ты их ловишь на том, что не ты варвар, а они. Я прочитал книгу Алисы Ганиевой про Лилю Брик – это такая женская-женская книжка, парни, не читайте, только расстроитесь. Я сам знал Лилю Брик. Она была уже такой гранд-дамой, а я – молодым и нахальным студентом, и пересекался с ней несколько раз. Мне было интересно прочитать эту книгу. И в каком-то разговоре с Игорем Шуваловым, который сейчас глава ВЭБа, а был первым вице-премьером, я рассказал о ней. Он ответил, что увлекается Маяковским. Я говорю, что это не про Маяковского, а про его женщину. Он попросил книгу. Я привез ему, и спустя какое-то время он сказал мне: «Прочитал, ты был прав. Отдам своей жене, ей понравится». То есть я своего рода просветитель. Как-то мы с Лавровым обедали, заговорили про Вторую мировую, о пакте Молотова-Риббентропа… Заспорили по разным мелким событиям. И я ему говорю: «А вы читали книгу «Невилл Чемберлен», которая вышла в серии «ЖЗЛ»?» Очень интересная книга, основана на его письмах к сестре. Это частные письма, видимо, автор получил доступ к архиву. Мы совсем не знаем этих великих Чемберленов. Знаем только «Мюнхенский сговор», «сдал Чехию», «сторонник умиротворения Гитлера», его публичные оправдания. А он обо всем этом пишет сестре из Мюнхена – перед встречей с Гитлером и после, абсолютно личная переписка. Которая не рассчитана на публикацию. И Сергей мне: «Да? А где достать?» Я ему говорю: «А ты знаешь, что существуют книжные магазины?» Поскольку он ездит кортежами, я уже ее купил и ему послал. Или еще случай: Наталья Сергунина, глава аппарата правительства Москвы, говорит мне: «А вы видели, что вышел пятитомник архива Сталина?» Переснят архив вождя с его правками, всеми рисунками – я бы такие вещи не пропустил. «Нет, – говорю, – не видел». И мне вечером в сумке пять томов привозят. На самом деле очень важно обмениваться этими серьезными историями, что мы и делаем. Одна из самых популярных передач на «Эхе» – «Книжное казино», которая выходит у нас по воскресеньям. Я всегда говорил: ну кто в воскресенье днем слушает радио? А нет, слушают. Иногда кто-то из «великих», «принимающих решения» – Явлинский, Дмитрий Козак – говорят: «Мы у тебя слышали, не поняли, что за издательство, что за книга была, она про то-то». И я иду, выясняю. Это очень важный обмен. Делиться надо не только деньгами!

Вы будете писать мемуары?

Нет!

Почему?

Я хочу долго жить. Давайте я расскажу еще историю. Однажды на одном обеде я сидел с послом США Джоном Хантсманом. Очень интересный человек – дважды кандидат в президенты США, начальник штаба у Маккейна. Он мормон, был губернатором штата Юта, послом на Тайване, в Китае и Сингапуре, сейчас – посол в Москве. Я ему говорю: «Вы будете писать мемуары после окончания карьеры?» Он говорит: «Нет. Понимаете, либо я должен писать их очень вежливо – о моих разговорах с президентом Трампом – и не сказать до конца всей правды, либо я должен писать о скандалах. Считаю это неправильным. А скучную книгу никто покупать не будет». Полностью разделяю его позицию.

Вы обсуждали сериал «Чернобыль» с Горбачевым?

Я иногда общаюсь с Михаилом Сергеевичем, мы с ним пьем пиво. Разумеется, я не мог пройти мимо сериала. Горбачев не видел сериал, но вроде как согласился посмотреть. Я расспрашивал его о случившемся: «А как Вы узнали?» Он отвечает: «Ну, мне каждое утро приносили сводку». Это 1986-й год, он уже год как Генеральный секретарь. Ему утром заносят сводку, днем и вечером. Сводку делают спецслужбы, не пресс-служба, чтобы вы понимали. Из донесений. Далее он продолжает: «И вот заносят сводку, я открываю, смотрю. Хорошо помню, в сводке написано: «Пожар на Чернобыльской АЭС». Дальше говорю: «Пожар? Ну, тушите! Крыша горит? Ну, тушите крышу! Что вы ко мне с пожаром?» А днем приходит ко мне академик Александров, трижды Герой соцтруда, Президент Академии наук, директор Курчатовского института и создатель этих реакторов, один из которых – в Чернобыле. «А у меня сводка № 2 и в ней – уже обзор «цэрэушный», и там написано: «Взорвался реактор на Чернобыльской АЭС». И приходит Александров, я ему говорю: «Это что у тебя?» Он мне: «Мои реакторы не взрываются!» И вот ты мне скажи – я кому должен верить? Академику или этим подлым цэрэушникам?» Вот как это «заходило».

Конечно, очень важно говорить с тем же Горбачевым и с участниками событий. Прошло уже много лет, он хитрит, а что-то попросту забыл. Любой человек, который принимал решения, всегда забывает то, что ему выгодно. Но все равно, сериал заставил людей разговаривать на эту тему.

Вы упомянули, что виделись с Лилей Брик. Можете об этом рассказать?

Там не было ничего личного! Она была такая высохшая старушка, с прямой спиной. Это была фантастика. Поскольку я учился во французской школе, то ходил в кружок французского театра, и она туда приходила. Нас познакомили, а я пацаном был. Нет, я знал, кто такая Лиля Брик, но не знал того, что сейчас про нее пишут. И вот она запомнилась мне как сухонькая старушка с абсолютно прямой спиной, абсолютно вытянутой шеей, «внутренне оттопыренным мизинцем», которая интересовалась современной жизнью. У нее было все такое «птичье». Когда я про нее начал читать подробности – боже мой, это она?! Но никаких «селфи» не осталось – мобильников же еще не было. Мы тогда все же ценили девушек моложе восьмидесяти… К сожалению, люди уходят, а ты понимаешь, что мог бы с ними общаться. Поэтому, скажу честно, я так общаюсь с Михаилом Сергеевичем. Когда он звонит и говорит: «Леша, надо бухнуть!», я все бросаю, даже если я в другом городе и в другой стране. Стараюсь быстро приехать, потому что понимаю – человеку под девяносто…

Вы рассказывали, как Горбачеву давали сводки о событиях в Чернобыле и как он получал информацию. А как сегодня Путин и другие чиновники получают разные сводки? До него доходит, условно говоря, пост Дудя о сестрах Хачатурян?

Нет.

А как можно сделать так, чтобы такие посты доходили?

Признаюсь: когда информационный поток сумасшедший настолько, даже профессионалы могут случайно пропустить важную вещь. Мы так Шиес[20] пропустили. Включились только на четвертый день. Я уверен, что они таким же образом пропускают. Я видел дайджесты Путина – это огромная книга формата А4. Даже я, который с детства читает «по диагонали», не смог бы столько «потребить». Кто думал, что какой-то сквер в далеком Е-бурге станет центром федеральной повестки дня? Мало того что сам город далеко, но сквер! Какой-то храм! Никогда не знаешь, что «вырвется» и куда пойдет. Если я правильно понимаю, до президента информацию бесконечно фильтруют… Интернету он не верит. У меня был с ним разговор на эту тему, он считает всемирную паутину «зоной манипуляции и дезинформации». Когда он мне сказал: «В твоем Интернете… – моем! – …половина анонимного. Я должен принимать решения о войне и мире, которые касаются жизни миллионов людей, как я могу опираться на неверифицированную информацию? Вот в папках информация подписана, если меня обманут, я могу сорвать погоны или «вывести на площадь и расстрелять». То есть подход к информации такой: она нужна для принятия решений. Поэтому те люди, которые составляют папки, понимают, чего он приблизительно хочет. И даже если не врут, то «координируют» информацию так, так выстраивают абзацы, чтобы попасть в настроение главы государства. Это, конечно, искажает действительность. По ТВ он смотрит только новости по двум центральным каналам, еще итоговые программы. Интернет он не читает. Про Дудя: «А кто это?» А когда до него нужно «добежать», как в случае с Голуновым было, люди звонили мне накануне доклада ему и говорили: «Расскажи про свои сомнения». Не про то, что они где-то прочитали, не про митинги или встречу с Колокольцевым. Нет. «Расскажи про свои сомнения». И я свои «сомнения» озвучил. А потом в докладе Москальковой услышал пару своих фраз. Вот так доносят информацию. «Солидные медиа», включая мое «Эхо Москвы», «Дилетант», который он читает, и это очень важно. Я его как-то назвал «соавтором» нашего журнала – в первом вышедшем номере была его огромная фотография. Назывался номер «Опричина: от Ивана Грозного до Владимира Путина». Это специально было сделано. Конечно, выпуск тут же положили ему на стол. Мы один раз номер не выпустили, мне позвонил Песков и спросил: «А где ‘‘Дилетант’’?» Шеф спрашивает». Правда. Так что он действительно соавтор. У нас был готов номер, по-моему, про Робеспьера. И вдруг мы видим Путина в Крыму – открывает памятник Александру III. Говорит такое, что мои оставшиеся волосы просто дыбом становятся и меня наверх тянут. Не знаю, кто ему это писал, – все мимо! Я своих собрал и говорю: «Давайте сделаем президенту подарок. Снимаем Робеспьера и за оставшиеся две недели делаем Александра III». И мы сделали номер. Я передал. Дальше мне звонит Песков: «Слушай, он так листанул, сказал небрежно: «А что, он раньше не мог сделать?» Вот так мы просвещаем. Как можем. Тоже «хорошо зашел» номер с Че Геварой. На самом деле информацию можно доносить разными способами. Надо понимать, что они ее очень мало и странно потребляют.

По результатам «дела Голунова» сняли двух генералов. Там что-то заметили, кто-то забоялся? Два генерала – это много?

Их сняли не потому, что они виноваты, а потому, что они ответственны за свои подразделения. Это обычная история у Колокольцева – если в твоем непосредственном подразделении происходит публичный скандал, иди вон. Они не уволены, а находятся в резерве МВД, наказаны за это. История с «делом Голунова» очень важна: все-таки современный мир информационно двигает чиновников, потому что, если бы не было массовых выступлений, нам не удалось бы ничего сделать. Они сначала «увидели» улицу, а потом только «услышали» меня – там-то, Марго Симоньян – там-то. Но сначала: «Что за черт, какой такой Голунов?! Почему там 400 человек перекрыли Петровку – кто это может объяснить?!» И вот «это» мы и объясняли. Это то, что сделали люди, которые были на улице.

Почти все медиа находятся в состоянии «прекрасного разложения»?

Медиа находятся в состоянии разложения не потому, что там работают «плохие люди», а потому, что Интернет и соцсети их разложили. Посмотрите на историю с Трампом: все традиционные медиа на выборах выступали «против» него. Он, пользуясь соцсетями, выиграл президентскую кампанию. Потому что там другие принципы работы: можно не проверять информацию, говорить про людей «сволочи» и аудитории «зайдет». Там можно распространять небылицы. Это не хорошо, не плохо, это – факт. Поэтому я не борюсь с соцсетями, я их создаю рядом с собой.

Почему у Вас нет собственного канала на YouTube?

И в «Фейсбуке» меня нет, потому что я не знаю, как с их помощью вами манипулировать. Еще не знаю. Но у меня и «Телеграм» возник довольно случайно. Я говорил: «Зачем он мне, если у меня в ‘‘Твиттере’’ больше половины миллиона ‘‘фолловеров’’?» И мне мои помощницы объяснили: «Нет, Алексей Алексеевич, вы не понимаете, ‘‘Телеграм’’ – другая история». Я провел эксперимент. Одну и ту же информацию одновременно запостил в свой телеграм-канал, где у меня было 20 тысяч пользователей; поставил на сайт, где у меня миллион посетителей в день, и отписал в «Твиттере». 16 ссылок других медиа на эту информацию – и все на телеграм-канал. И я стал его вести.

Вы упомянули о том, что «поставляете информацию» кругу лиц, которые принимают решения, важные для страны. Чувствуете ли Вы ответственность, формируя «информационное поле» вокруг них?

Нет, я считаю, что журналист – существо безответственное, «о чем вижу, о том и пою». Мое дело – поставка. Предположим, я продаю булочки. Чувствую ли я ответственность за то, что в эти булочки потом положат яд и отравят политического конкурента? Нет. Я продаю «первичный продукт». Чувствую ли я ответственность, что моя информация вызывает какие-то решения? Нет, потому что я не знаю, какие решения вызовет моя информация. Нам говорят, что не надо бы объявлять о несогласованном митинге – туда пойдут люди. Мы отвечаем: это – дело людей, пойти или нет. Говорим, что митинг будет, но он не согласован. И дальше каждый принимает решение. Мы не можем скрывать эту информацию. Я категорически не согласен с тем, что нас «назначают» ответственными за то, что люди пришли на несогласованный митинг. Я не знаю, какие решение примет Лавров, прочитав книгу про Чемберлена. Несу я за это ответственность? Нисколько. Книга есть, я просто о ней рассказал.

В последнее время Владимир Познер берет совсем «беззубые» интервью. Вы следите за его программой?

Я это все говорил самому Познеру. Рассказывал, что так, как он берет интервью, мне не интересно. Есть очень хороший показатель хорошего интервью – последующая его цитируемость в СМИ. Вспомните интервью Познера, которое цитировал даже Первый канал в «Новостях»? Только Хиллари Клинтон пару лет назад. Интервью имеет разные цели. Я не могу брать интервью, как он, а Познер считает, что это я неправильно их делаю. Он думает, что человеку надо дать выговориться, а я – напротив, что надо все время задавать уточняющие вопросы, перебивать. Познер никогда не скажет: «Я не понял», а я могу! Я действительно не понимаю, когда мне вешают лапшу на уши. Значит, что-то не то, и переспрашиваю от имени слушателей. Есть много людей, которые любят смотреть Познера. Знаете, Познер – это такая гладкая река, и люди садятся на берегу и смотрят на медленное течение воды. У него масса поклонников – и слава богу. Очень жалею, что несколько лет назад из интервью ушла Тина Канделаки, решила заниматься бизнесом и поняла, что это не совмещается. Она фантастически вцеплялась в собеседника, и у нее было то, что сейчас есть у Дудя – интерес к собеседнику. Когда ко мне в 147 раз приходит Геннадий Андреевич Зюганов, я должен играть роль. Ну правда, неинтересно! Был такой министр энергетики Великобритании Эд Милибэнд. А брат у него – министр иностранных дел. Мне звонит посол и говорит: «Слушай, приехал министр энергетики, возьми у него интервью, пожалуйста». Я говорю: «А мне это зачем? О чем мне с ним говорить для моей аудитории?» Посол: «А я тебе за это ‘‘дам’’ министра иностранных дел». Торговля! Я: «Договорились». Приходит парень, молодой, лет 35, садится. Я с ужасом думаю: 27 минут эфира – это хорошо, с переводом, но все равно. Первый вопрос: «А как у вас там с углем?» Он долго отвечает, я почти засыпаю. Потом интересуюсь: «А как у вас там с ветряной энергией?» И он рассказывает. Я смотрю на часы, а прошло всего четыре минуты. У меня еще 23! Вы себе не представляете этот кошмар, когда ты сидишь в прямом эфире и кажется, что стрелка часов стоит на месте. Я дальше: «А как у вас с водяной энергией?» – и вижу, что у меня вопросы заканчиваются. Думаю: «А не включить ли ему телефончик?» А у нас прямая связь со аудиторией. Найдется же пара слушателей в миллионной аудитории, которые у министра энергетики что-то спросят? Включаем. Первый вопрос идет так, как я хотел: «А что у вас там с ядерной энергией?» – спрашивает слушатель из Челябинска. Министр долго отвечает. Смотрю – десять минут прошло. Еще 15 нужно. Включаем второй звонок – его что-то спросили про обучение в Британии. Я сижу и сплю. Андрей Фурсенко, бывший министр, научил меня спать с открытыми глазами. Вот если вы видите Фурсенко на совещании у президента с открытыми глазами, значит… сами понимаете. Потом вдруг на линии: «Это ‘‘Эхо Москвы’’?» Такой «дамский», «московский» говор. Я: «Да, это ‘‘Эхо Москвы’’. – «Это у вас господин Милибанд?». Я тяну время: «Да, господин Милибэнд». А он все это слышит, сидит в наушниках, там идет перевод. «А это мой племянник». В этот момент проснулись все. Я рукой потянулся отключить телефон, у нас есть кнопка «сбросить», но вдруг понимаю: что-то не то. Такая «московская барыня», дама. Говорит: «Я – Софья Милибанд, племянница его деда, а он, значит, мой племянник». А у министра глаза как на шарнирах. В эфире начинается какая-то колготня. Я говорю: «Софья, кажется, Сигизмундовна, у меня высветился ваш телефон, пожалуйста, не отключайтесь, мы его запишем». И все это оказалось правдой. Прямой эфир, ничего не сделаешь. Я что-то про атомную энергию договорил, мы с ним выходим. Оказывается, два брата Милибанда воевали в Гражданскую войну – один с Красной армией, вместе с Тухачевским, в Польше отступал-наступал, другой ушел в Голландию, потом – в Бельгию, нелегально переехал в Великобританию, из Милибанда стал Милибэндом. Два его внука стали министрами. А она – их тетушка. Потом это было описано во всех российских и английских медиа. И они к ней поехали с тортом и цветами, потом мне звонили. Эта история научила меня не спать во время эфира. Потому что есть люди, с которыми – если мы говорим об интервью – общаться невозможно. Я, например, провалил несколько интервью. С Майей Плисецкой тоже была катастрофа, я смотрел на стрелку часов. С Галиной Вишневской, с Еленой Образцовой та же история. Я вдруг понял: с людьми, которые в нашем «каталоге» имеют статус «царица», я не могу разговаривать. Я уж не говорю, что про балет ничего не понимаю. У «царицы» можно только туфельку поцеловать… Я не могу спрашивать у Плисецкой: «А как Вы делаете это фуэте?» И вот история с интервью в том, что есть люди, крайне тебе неудобные, с которыми ты провалишь интервью изначально. Мое самое провальное – с Плисецкой. Никак не раскрутил. Ни на что. Вопросов нет. И у Познера это бывает, и у Собчак, и у Дудя. Потому что есть собеседники тебе очень неорганичные. Но одно из самых удачных интервью, я считаю, у меня было с Николаем Цискаридзе. Казалось бы, где я – и где он. Я в балете ничего не смыслю. Ну, «Лебединое озеро» мы все понимаем, это «наше все». Когда Николай пришел, мы с ним сели, я ему говорю: «Слушай, а почему у вас в балете такие жестокие нравы?» И дальше Коля выдает гениальную фразу: «Ну, Леша, ну какой наш век? Десять лет. Не будешь толкаться коленями и локтями – всю жизнь в кордебалете проживешь» – и делает вот так руками. И я вдруг понимаю, какая это катастрофа для них – «всю жизнь в кордебалете»! Что самое главное в интервью – это знакомство с разными интересными людьми: в ходе разговора, либо при подготовке, либо после ты начинаешь напитываться какими-то знаниями, которые нигде бы не получил. Как у советского человека, я был полный «ноль» в рыночной экономике, все эти мои интервью, начиная от Гайдара и кончая Максимом Орешкиным, – это мое образование, мне безумно интересно спрашивать их о том, чего я не понимаю!

У нас еще со времен Горбачева гостей, которые приходят на «Эхо Москвы», снимают на фоне логотипа и потом вешают фото на стенку. В нашем знаменитом коридоре уже стенки не хватает. 1997-й год, «какой-то Путин» – глава «какого-то» Контрольного управления. Никого нет. Новостей нет. Только: «Борис Ельцин поручил начальнику Контрольного управления (без имени и фамилии) проверить, как танки, направленные в Мурманск, оказались в Армении». Как сейчас помню! А я еще не главред, на смене. Говорю: «Давайте позовем в гости? Кто у нас начальник Контрольного управления?» – «Да Путин из Петербурга». Я знал Собчака и «Путина из Петербурга». Говорю: «Ладно, соедините». А эфир через 2 часа. Тема у нас называлась «Армянские танки». Не сказать чтобы безумно интересная тема, но эфир чем-то надо «забивать», музыку не поставишь. И берет трубку, как потом выяснилось, Сечин. Я же не знал, кто это, а он был начальником канцелярии. «Здрасьте, Алексей Венедиктов, хотел бы переговорить с Владимиром Владимировичем». – «Соединяю». До сих пор помним, мы оба. «Здравствуйте, Алексей Алексеевич». – «Здравствуйте, Владимир Владимирович. Знаете, тут пришла новость – Ельцин, армяне, Мурманск, Карабах… Хотелось бы Ваше интервью». Он говорит: «Когда?» Я: «Ну, через часок подъезжайте». Он говорит: «Вы понимаете, я все не могу рассказать. Я – чиновник». Я: «Понимаю, но…» Хотел сказать: «Но у нас ‘‘дырка’’ в эфире, надо заткнуть», но что-то меня удержало. Говорю: «Ну, это же интересно: армяне, Мурманск, танки!». Кому интересно? Неважно. Азербайджанцам, наверное. И он приезжает. Идет, смотрит на нашу стену – там еще места много. Садится, наш фотограф подходит. А еще приехало НТВ снимать – тоже новостей нет. И мне фотограф: «Делаем снимок?» И я – внимание! – говорю: «Да каждого чиновника фотографировать – стены не хватит!»

И не сфотографировали?!

Не сфотографировали! Нюх не сработал! Когда через две недели он стал директором ФСБ, я со словами «Ё-мое! У нас на стенке нет директора ФСБ!» упал в ноги Киселеву, и мне выдали кадр из их съемки, где Владимир Владимирович сидит на фоне логотипа «Эха». Эта фотография до сих пор висит. Я недавно подошел к нему и говорю: «Владимир Владимирович, пора интервью давать. Больше двадцати лет прошло». Он говорит: «Я же тебе уже давал». Я: «Ну, Владимир Владимирович…» Он: «Про армянские танки». Честно – я охренел. Он, конечно, знает про эту историю с фотографией, ему уже докладывали про это раз десять… Теперь у нас фотографируют всех гостей. Приходит четвертый секретарь чешского посольства комментировать чешское пиво – фотографируют и в архив! А если он завтра послом будет? А если министром иностранных дел? С Меркель история: Ангела приезжает сюда, она – еще шеф оппозиции, заполошная такая, плохо выглядит. И мне посольство говорит: «Надо?» Я: «Да ну, шеф оппозиции… зачем…» Мы были уверены, что Шредер выиграет, у меня интервью с ним, а тут «какая-то там» Меркель. Она приходит – что называется, «встав с постели в халате». Я говорю: «Фотографируем, мало ли что». Два месяца – и она канцлер Германии! И у нас висит фото такого неприбранного канцлера Германии. Иногда стыдно, когда немцы приходят, говорят: «Что это она у вас такая, канцлер все-таки». Еще у нас Порошенко был – приехал к нам как рядовой депутат. До Крыма… Ну, мы знали, что он когда-то кем-то был. Приходит на эфир – давайте снимем. Чтобы он стал президентом?! Без шансов, в 2012 году точно. Когда я приезжал на приемы российского посольства в Киеве, мне всегда наш посол Зурабов говорил: «Смотри, вон Петро стоит один со стаканом, пойди, выпей с ним. Неудобно, бывший министр все-таки». А потом – р-раз! – и министр иностранных дел! Два – президент! Когда я, еще до Крыма, ездил в Киев, я его же фотографию поехал к нему подписывать. Гордо так. С надеждой на интервью. Интервью Порошенко не дал, но фото подписал.

Галина Юзефович. О предназначении литературы и о том, какие герои сегодня нужны подросткам

Литературный критик, обозреватель интернет-издания «Медуза», читает курс по современной литературе в «Высшей школе экономики» и ведет еженедельный подкаст «Книжный базар»

Про «бестселлер» как явление.

Понятия «бестселлер» не существовало в советское время и в ранее постсоветское. Бестселлеры начали появляться в конце 1990-х годов. Да и слова такого мы не знали до 1998 года. В моей жизни первым опытом соприкосновения с бестселлером стала книга Харуки Мураками «Охота на овец». Про нее говорили буквально из каждого утюга. Куда ни придешь, везде читают и обсуждают этот роман. В девяностые книжные магазины были независимые, небольшие, и там он стоял везде – складывалось ощущение, будто эти «овцы» ото всюду на тебя смотрят. И вот ровно тогда я впервые поняла, что такое бестселлер, выучила это слово и сразу прониклась должным снобизмом по отношению к этому явлению, потому что это оскорбительно для хорошего вкуса – читать бестселлеры. Что же я, как все, что ли? Я же, понятно, не из их числа. Тогда «Охоту на овец» я читать не стала.

Разумеется, роман все-таки оказался в моих руках, но случилось это гораздо позже. В тот момент, когда все уже забыли про Мураками, я его прочла и обнаружила, что он вообще-то очень хороший писатель. И совершенно необоснованно считать Мураками гнусной попсой. Писатель не виноват в том, что он очень хорошо продается – это не делает его и книжку ни плохой, ни хорошей.

Следующим бестселлером, с которым я встретилась, был «Гарри Поттер», которого я поначалу тоже читать не стала. Надо сказать, я отношусь еще к той категории мастодонтов, которые познакомились с Роулинг до ее выхода на русском в бумаге. На сайте «НИИ Гарри Поттер» (www.harrypotter.su/) в виде электронной публикации уже существовал перевод Маши Спивак, той самой, которую сейчас не жалуют все преданные «поттероманы». Я его тогда там прочла и тут же сделала вид, что вообще никогда в жизни эту мерзость [бестселлеры] в руки не брала, слова такого не знаю и вообще я выше этого. Так что просто долгое время я считала зазорным читать бестселлеры в момент их популярности, а должным – читать их после [всей шумихи].

Книги и цифры.

Кстати, о цифрах. Терминологически, бестселлер – это то, на что есть большой спрос. Но если вы поищите в рейтинге книжных продаж книгу Э. Л. Джеймс «50 оттенков серого», а также все ее продолжения, вы их не найдете даже в первых 100 позициях. То есть это был моментальный всплеск. Интересно обсудить, что же такое в мире случилось, что вдруг миллионам женщин захотелось немного БДСМ, но его нет, все – оно ушло. А есть какие-то книги, которые очень долго хорошо продаются, это лонгселлер, про них тоже важно поговорить. Например, великий русский лонгселлер – книга «Похороните меня за плинтусом» Павла Санаева. Эта книга, которая на протяжении примерно десяти лет ни разу не покинула списка 20 самых продаваемых книг, – вот что в ней такого, что держит читателя и не отпускает?

А вообще, что касается российских бестселлеров, тут дела обстоят печально. Для русского современного романа 20 тысяч экземпляров – это уже бестселлер. У нас очень маленький книжный рынок, непропорциональный, не соответствующий размерам страны. На 150 миллионов человек могли бы быть бестселлеры и побогаче, но вот так. «Зулейха открывает глаза» Гузель Яхиной – 600 тысяч[21], это очень много, для нас супербестселлер.

Как промо и маркетинг влияют на продажи книг.

Одна из важных причин моей любви к книгам и книжной отрасли состоит в том, что это очень честная отрасль. В ней прямая реклама и раскрутка не работают. Точнее, они работают, но на очень коротком промежутке времени. Реклама может продать какое-то количество книг быстро. В тот момент, когда «стероиды» отменяют, тиражи падают. В этом смысле очень показательна история с книгой Эдуарда Багирова «Гастарбайтер», которую выпускало в свое время издательство «Популярная литература». У них были нежные отношения с московской мэрией в тот момент, поэтому они смогли обклеить весь город рекламой этого романа. Потом они, видимо, решили – хватит, и так уже бестселлер, и всю эту рекламу сняли. И в течение недели продажи упали просто до нуля. Иными словами, издатель может подтолкнуть интерес к книге, но он не может его удерживать – это слишком дорого обходится. Поэтому, когда говорят, что перед нами раскрученная книга, – это полная фигня. Единственное, что надежно продает книги, – это сарафанное радио. В тот момент, когда люди начинают друг другу рассказывать, покупать в подарок, обсуждать в соцсетях – тогда книга и становится мегапопулярной. Мне, как критику, пару раз в жизни удалось «подтолкнуть» продажи, но никогда до конца не ясно, что именно сработает. Вот я, например, приложила немало усилий для раскручивания романа Сергея Кузнецова «Калейдоскоп: расходные материалы», который я ужасно люблю и считаю одним из главных литературных высказываний нашего времени. Только что не пела и не плясала с бубном. До сих пор, когда я в телефоне набираю в любом мессенджере букву «К», Т9 тут же предлагает продолжение – «Калейдоскоп: расходные материалы», то есть даже мой телефон в курсе, какой это великолепный роман. Но не любят его читатели, не удалось мне его раскрутить и распиарить так, как он того, на мой взгляд, заслуживает. А Мариам Петросян с ее книгой «Дом, в котором…» получилось, но получилось не потому, что я такая, – включился механизм камнепада.

Про забытые шедевры.

Я недавно сняла с полки книги Роджера Желязны[22], которые выпускало издательство «Северо-Запад», и начала подумывать о том, чтобы предложить их почитать своему старшему сыну. Оказалось, там ужасные переводы – мы таких уже давно, слава богу, не видели. Серьезно, когда на это смотришь, не то что не понимаешь, как это вообще можно полюбить, а как такую книгу можно прочитать до конца. То есть это такой треш и угар, которого вообще не бывает. И мне ужасно жалко, я все хожу и пытаюсь вдохновить кого-нибудь идеей перевести, наконец, книги Желязны по-человечески, потому что это действительно важный текст и прекрасный фэнтезийный цикл. Почему он до сих пор у нас живет в таком чудовищном виде, который людям показывать страшно, для меня загадка. Судя по всему, те переводчики не понимали контекста того, что переводят, подменяя «понимание» любовью. Это довольно распространенная техника, когда ты что-то так сильно любишь, что как бы уже и понимаешь.

О детских книгах, которые не устаревают.

Есть замечательная книжка Кэрол Доннер «Тайны анатомии» – она старая, но совершенно не утратила актуальности. А еще «Джордж и тайны Вселенной» Люси и Стивена Хокинг – это книжка, которая, как ее ни хватишься, всегда оказывается распроданной во всех магазинах.

Главная особенность современной детской литературы.

Современная детская литература стала гораздо более проблемоориентированной. То есть она вся так или иначе оперирует понятиями «травма», «преодоление», как жить, если у тебя умер любимый дедушка или мама умирает от рака, родители-раздолбаи, как жить, если ты ребенок в детском доме, а тебя усыновляет не та тетенька, которую ты бы сам себе выбрал. Много разных проблемных ситуаций, из которых ребенок должен каким-то образом выйти, подарив читателю чудесное терапевтическое чувство: в случае чего он тоже справится. Поэтому статичные «эпические» герои в сегодняшней детской литературе невозможны. Взять, к примеру, «Властелина колец». Он же изначально писался как эпос со всеми базовыми свойствами этого рода литературы – герои в нем совершенно неизменны от начала к финалу, они не проделывают никакой внутренней эволюции. А вот в «Хоббите» этого нет – он куда ближе к стандарту традиционной «детской книги», и Бильбо Бэггинс в нем меняется, он на входе не такой, как на выходе. Так что герои современных детских книг должны меняться, расти, преодолевать трудности.

Понятно, всегда есть родители, которые твердо стоят на позиции: мой прекрасный принц или моя нежная принцесса будут читать только про розовых единорогов, единорогов другого цвета не предлагать, потому что это нанесет вред их (а значит, и моему) психическому здоровью. У меня есть друг, преподаватель литературы в школе, к которому однажды пришла мама его ученицы и сказала что-то в духе: «Все хорошо, большое вам спасибо, но, знаете, ни в коем случае я бы не хотела, чтобы мой ребенок присутствовал на уроках, где обсуждают литературное произведение, в котором кто-то заболел или умер». Это полностью парализовало процесс изучения литературы, как вы понимаете. Такие люди еще встречаются, но время работает против них. Это крайне консервативное представление, и рано или поздно все равно в мир прекрасных розовых единорогов обязательно проникнет какая-нибудь болезнь или смерть – это неизбежный процесс. Такая охранительная позиция существует везде она касается не только детской литературы.

О размытости возрастных границ.

Можно ли с подростками читать «Маленькую жизнь» Ханьи Янагихары? А можно ли считать подростковой книгой «Дом, в котором…» Мариам Петросян? Я познакомилась с этим произведением и искренне его полюбила, когда мне было 34 года. Поэтому мне кажется, что помещение этой книги в контекст исключительно подростковой литературы на том основании, что большая часть героев там молодые люди, выглядит несколько странно. И вообще, я считаю, концепция того, что бывает литература подростковая, детская и взрослая, – очень архаическая. Помню, что маркетологи издательства «Bloomsbury», которое выпускает Джоан Роулинг, как-то решили узнать, в каком возрасте их читатели впервые познакомились с книгами о юном волшебнике. И обнаружили, что больше 40 % людей прочитали «Гарри Поттера» в возрасте старше 18 лет. Сделало ли это «Гарри Поттера» взрослой книгой? Означает ли это, что все эти люди были инфантильными придурками? Едва ли. Мне кажется, единственное, о чем это говорит, – понятия детская и подростковая литература формальные.

О предназначении «новой» литературы.

Надо понять, в каком мире хочет жить человек, который читает книги. Зачем мы вообще читаем? Я немного романтизирую реальность и считаю: все, что мы делаем, – читаем, едим, смотрим, – связано с тем миром, в котором мы хотим себя видеть. Поэтому если человек считает, что ему важно за жизнь прочитать собрание сочинений Чехова и успокоиться, – это одна история. А если человек вдруг понимает, что жизнь усложняется и за всем и не успеешь, то Водолазкин способен показать тебе кусочек этой новой жизни. Современная литература перестанет быть современной, когда она прекратит говорить о том, что происходит сейчас.

Моя коллега и подруга Анастасия Завозова[23] как-то решила организовать небольшой проект, в котором будет советовать людям книжки. Однажды ей написала прекрасная девушка и сказала: посоветуйте мне что-нибудь, но только, пожалуйста, чтобы книги были небольшие. Не больше 400 страниц, лучше 200–300 – то есть сколько вешать в граммах, буквально. Настя поинтересовалась: «А зачем вам?» И на этом вопросе девушка исчезла и не пришла больше никогда, потому что, очевидно, у нее как-то в голове было проштамповано, что читать обязательно надо, это было бездумно принятое убеждение – читать надо, и точка. И соответственно, вернув девушку на шаг назад и задав ей неожиданный вопрос, Настя выбила почву у девушки из-под ног, и та ушла в какой-то дивный новый мир, в котором, возможно, перестала себя мучить и насиловать книгами по 200 страниц. Я знаю, эта мысль неприятная, я как ее ни скажу, особенно на просторах «Фейсбука», тут же прибегает 500 человек, чтобы рассказать мне про то, как я не права и какую меру бездуховности демонстрирую. Но я искренне убеждена, что сегодня единственный стимул для чтения – это удовольствие. Потому что не работают все эти рассуждения про грамотность, которая развивается, если читать. Писатель Сергей Кузнецов – один из самых образованных и начитанных людей. Но при этом он, наверное, самый безграмотный человек из всех, кого я знаю, – очевидно, если бы грамотность развивалась вместе с чтением, этого бы не было. Если вы о том, что книга помогает приобрести конкретные навыки – ничто не сравнится с YouTube. То есть основания, которые мы привыкли подводить под необходимость чтения, не работают. Я готова поверить, что чтение развивает эмоциональный интеллект. Но эту штуку невозможно измерить. Ты ее должен принять на веру. Тогда почему мы тратим время нашей жизни на чтение? Я считаю, что только для удовольствия. Другое дело, это удовольствие не обязано быть примитивным. Один из моих любимых собеседников, философ Александр Марков, для удовольствия читает французских философов-постструктуралистов, потому что так он себе представляет читательскую радость. А кто-то для удовольствия читает стихи, потому что это дарит ему какое-то особое переживание, которое он не получает в реальной жизни. Мы все росли в твердой убежденности, что есть список книг, которые должен прочитать каждый культурный человек. Нет такого списка! Все отменили.

Как не потеряться в информационном потоке и не пропускать книжные новинки.

Нужно наладить систему собственных книжных оповещений, то есть «развесить колокольчики» в правильных местах. Могу рассказать, как это делаю я. Во-первых, читаю The New York Times и Guardian, для меня их книжные рубрики – очень хороший ориентир в мире англоязычной литературы. Слежу за лонг- и шорт-листами премий Коста, Букеровской премии и Пулитцеровской премии, подписана на рассылки всех российских издательств и на кучу телеграм-каналов про книжки, читаю большинство моих коллег, пишущих по-русски. Понятно, что всю информацию прокачать через себя невозможно, но если научиться это все читать и интерпретировать, то можно самому себе составлять списки, ориентируясь на какие-то вещи. Например, с Леонидом Мотылевым, очень хорошим переводчиком, у нас идеально совпадают вкусы.

Он переводит те книги, которые я люблю. Если вдруг я вижу, что он работает над какой-то книгой или уже ее перевел, для меня это оранжевый сигнал тревоги – бери, хватай, читай, это «твое». Нужно просто широко раскидывать сеть, а дальше расставлять приоритезацию в зависимости от того, что вам самому нравится и важно. Когда была еще довольно молодая, лет 15 назад, и только начинала карьеру книжного критика, ко мне на московской международной книжной ярмарке подошла женщина и спросила: «Вы Галина Юзефович?» Я так расправила плечи, зарделась, а женщина и говорит: «Я вас всегда читаю. И если вы что-то хвалите, значит, это точно фигня». И я сдулась, как воздушный шарик. А сегодня понимаю, что это очень хороший, на самом деле, референс. Это значит, я полезная, я размечаю собой ландшафт. Еще одно очень важное правило: надо обязательно бросать книги, которые не нравятся.

Что делать, если книжную новинку хочется прочесть, но на бумаге ее еще нет.

Ну, смотрите. Есть подписные сервисы, типа Bookmate, MyBook, Storytel, иногда они бывают чуть оперативнее. Правда, я в этом смысле, как и во многих других смыслах, являюсь носителем двойных стандартов. Я считаю, что пиратов кормить нехорошо. Если есть возможность купить легальную копию за деньги, это надо делать всегда. Но я также считаю, что издатели, которые искусственно увеличивают зазор между выходом книги в электронном виде и в бумаге, достойны порицания. Если издатель сильно затягивает этот процесс (Пелевина вот, например, раньше держали почти три месяца), то я считаю, что это бессовестно, особенно для российских регионов. У нас очень большая страна, а с книготорговлей не очень хорошо. Поэтому какой-нибудь пылкий поклонник Пелевина, живущий в не очень большом городе, например в Ангарске, будет полгода ждать, пока ему бумажную книгу привезут. То есть я исхожу из того, что, если издатель не позаботился дать нам возможность прочитать электронную версию легально, можно обращаться к пиратам. Но если этого можно избежать, то я за копирайт.

О любимых книгах.

Одно из главных моих профессиональных свойств я вижу в том, что способна регулярно инфицироваться новыми книгами, могу так в них влюбляться, как будто бы ничего до этого не было. Очень дорожу этим своим навыком. Критик не может все в жизни сравнивать с «Войной и миром», не потому что она на четыре головы выше, а потому что это непродуктивно. Нужно думать как-то, я думаю, короткими промежутками, так что нет, таких книг я не назову.

Тенденции развития русской литературы.

Совершенно точно прослеживается тенденция к развитию русской постколониальной литературы. Мы забываем, что русский язык – это не язык одной страны, а большого русскоязычного пространства. Я была в Казахстане, где проводила тренинги для русскоязычных писателей. В Казахстане много людей, пишущих по-русски. Среди них есть русские, казахи, для них русский язык до сих пор является как минимум одним из языков высокой культуры. Советская империя развалилась, а русскоязычное население осталось. Точно так же, как после развала Британской империи остался огромный постколониальный мир британского содружества, который весь говорит на английском, получает Букеровскую премию. Вот и у нас наметилась легкая тенденция к появлению голосов из-за пределов России. Например, роман Владимира Медведева «Заххок» внезапно рассказал русскому читателю о страшной войне в Таджикистане в 1990-е годы. Есть, например, такой замечательный писатель из Узбекистана Сухбат Афлатуни. Его роман «Поклонение волхвов» – драма в трех актах о 150 годах взаимодействия между Россией и Центральной Азией. Литература окраин бывшей империи обогащает современную русскую литературу. Мне кажется, что до нас рано или поздно дойдет великая всемирная тенденция писать, читать и обсуждать книги о «травме». Весь мир средствами литературы безостановочно перерабатывает персональную травму, русская литература же безостановочно перерабатывает советскую травму, травму русского XX века. Но мне кажется, что она ее уже переработала и стерла в порошок, а все не останавливается. И я думаю, что будет больше книг о переживании и проживании личного, а не коллективного опыта.

Про ситуацию с книгами в регионах.

Я не так давно была в прекрасном городе Хабаровске, большом, культурном, интеллектуальном. В городе работают два больших книжных магазина, оба «Читай-город», в которых ассортимент как под копирку. Не то чтобы он плохой, но он полностью исключает какую-то экзотику. Необычные книги ты должен заказать на Озоне, тебе их привезут через неделю, стоимость доставки будет примерно сопоставима со стоимостью книжки. Хабаровску повезло – у них есть маленький независимый книжный «Ремарк’а», который отчасти исправляет положение, но он на целый город один. И такая ситуация наблюдается практически повсеместно, с редкими оазисами типа Новосибирска или Екатеринбурга.

В начале 1990-х годов рухнула система книготорговли и распространения. Я тут недавно у себя на полке нашла книгу «Алмазный мой венец» Валентина Катаева 1991 года издания, ее тираж, кажется, превысил миллион экземпляров. Это для советского и раннего постсоветского времени было нормально. Ее выпустили на ярко-желтой бумаге, с чернилами цвета сепии, книгу эту ни разу не прочитал корректор, я не могла поверить в то, что в книге вообще может быть такое количество опечаток. И вот под влиянием этой постсоветской мутной книжной волны у нас сформировалось поколение читателей, которые привыкли к очень плохим книгам. Плохим во всех смыслах – от качества полиграфии до качества редактуры. В начале 1990-х годов книга у нас чудовищно просела в списке социальных приоритетов, чтение перестало быть признаком социального престижа, и вот сейчас мы его как-то интенсивно восстанавливаем.

О мечтах.

У нас недавно президента Путина спросили, почему он никогда не рассказывает о любимых книгах и почему его никогда не видят с книгой в руках. На что глава государства ответил: «Некоторые хотят, чтобы я еще молоко рекламировал». Я хочу дожить до того дня, когда российскому президенту будет неловко так говорить, потому что даже президент Америки Джордж Буш-младший, который был тот еще интеллектуал, и тот считал обязательным фотографироваться с книжкой, чтобы все видели: он читает. У него даже был любимый писатель, Марк Курлански, автор хорошего американского нон-фикшна. Я хочу, чтобы президент России при ответе на подобного рода вопрос вспоминал хотя бы Чехова.

Андрей Мовчан. О кредитной ставке ЦБ, нацпроектах и о том, как предательство стало главным грехом в российской политике

Экономист, финансист, основатель группы компаний по управлению инвестициями Movchan’s Group, автор бестселлера «Россия в эпоху постправды. Здравый смысл против информационного шума»

В книге вы пишете о памятниках позору. Что это такое и почему в России в ближайшее время их не стоит ожидать?

Эта глава родилась после того, как я в Бостоне увидел памятник ирландской эмиграции. Памятник имеет два смысла. Прямой смысл – позорный: на переднем плане – умирающие голодные ирландцы (отец, мать и ребенок), на заднем – сытые и довольные местные жители, «семья американской мечты», которая с равнодушным презрением проходит мимо оборванцев. Когда на этот памятник смотришь, ты видишь монумент безразличию благополучия. Вы наверняка знаете историю, что ирландская эмиграция проходила очень тяжело. В Америку убегали от тяжелого голода и английских репрессий; против ирландцев выступало тогдашнее американское общество, видящее в мигрантах угрозу и конкуренцию (ничего не изменилось и сейчас, не так ли?) с массовыми публичными призывами – не брать ирландцев на работу, пусть умирают от голода. Ирландских женщин называли шлюхами, мужчин – пьяницами и бандитами (частично, разумеется, так и было – а какие у них были варианты?). Это очень тяжелая страница в истории Америки, у нее вообще немало тяжелых страниц в истории.

Но США хороши тем, что умеют их как-то переживать и переваривать. Можно ведь смотреть на этот памятник как на памятник способности к переменам: кто-то увидит в благополучной семье потомков тех нищих ирландцев, которые обосновались в Америке как дома: сто лет назад ирландцы приехали нищие и несчастные, спустя 100 лет президентом США стал ирландец.

Я тогда написал, что хотел бы где-нибудь в центре Москвы увидеть памятник Сталину или Берии, которые подписывают расстрельные списки. Показать таких людей – Ленина, Троцкого, Дзержинского, Сталина, Берию, памятник неизвестному доносчику поставить, исполнительному палачу НКВД – талантливый скульптор наверняка мог бы их сделать! И водить людей надо к таким изваяниям, вызывающим стыд – России надо пережить стыд за свое прошлое. Именно пережить, прочувствовать и простить себя, а не забыть, замолчать или превратить в тайную гордость.

В России – травмированное общество, прошедшее одновременно через страшное, запредельное унижение и боль и совращенное, совершившее невероятного размера грех братоубийства, мучительства и лжи. Пока оно своего позора не может пережить, это огромная проблема – оно будет повторять травматичный опыт вновь и вновь, утверждая что «всё нормально».

Человек, который не может переживать стыд (как утверждает моя жена-психотерапевт), не в состоянии полноценно общаться с окружающими, опасен для общества. Россия, как такой человек, и строить нормальный контакт не может, и опасна – для себя и других.

Сейчас в России живет общество с низкой ответственностью?

Я, разумеется, имею в виду не мем о «низкой социальной ответственности», а способность индивидуума принять на себя ответственность за свою жизнь, безопасность, положение в обществе. Очень сложно обращаться с крупными конструкциями как с единым целым. И когда я сам это делаю, я тоже грешу против какой-то великой хрустальной истины. Я в своей книге пишу, что в России сейчас сформировано общество с низким уровнем ответственности, преобладают такие тенденции. Но есть разные страты: люди, которые хорошо работают и неплохо зарабатывают; люди, которые продвигают науку и лечат людей, несмотря ни на что. Есть люди, которые уезжают, чтобы не встраиваться в общество, принципы которого они не разделяют. Есть люди, зарабатывающие в свой карман за счет государства или общества, приспособившиеся к системе. А есть и некая масса людей, достаточно большая, которая смотрит на внешний мир как на источник, а на себя – как на потребителя, словно ребенок, жертва.

Когда было по-другому?

Наверное, подобное разделение было всегда, и странно, что таких людей много именно сейчас, когда общество настолько развито, и все грамотные. 100–200 лет назад общества с низкой ответственностью были повсеместно, это вообще естественное свойство большого общества. Но сегодня в развитых странах влияние страт с низкой ответственностью видится проблемой; в России же именно эти страты являются базой общества.

Вы пишете, что ответственность вырастает вместе с уровнем гарантий. Когда общество может гарантировать гражданам некоторый уровень безопасности, это напрямую связано с ростом личной ответственности за то, что человек делает. Как вы оцениваете безопасность в сегодняшней России?

Сейчас я ловлю себя на том, что основной мой способ времяпрепровождения – это за что-нибудь бояться: за детей, за жену, за появляющихся внуков, за бизнес, коллег, друзей, страну, мир. Наверное, это эффект возраста.

Что касается гарантий, здесь все не прямолинейно. Конечно, если вы ставите человека в положение гарантированного существования, то он снимает с себя всякую ответственность. Зачем она ему нужна, если все гарантировано? Вопрос в другом. Всегда, когда мы взаимодействуем с миром, мы оцениваем наши риски и наши возможности. Если вы хотите, чтобы люди эксплуатировали возможности, то им надо дать некоторую защиту от наибольших рисков, и только от наибольших рисков. Им не надо давать бесконечную рыбу, особенно протухшую, как государство любит это делать. Людям надо предложить удочки и на берегу обучить, как ими пользоваться, а у некоторых просто не надо вырывать из рук удочки, которые они сами настрогали, и все будет хорошо – при условии что, вы гарантируете их от пиратов, цунами, землетрясения, нашествия марсиан; и пусть улов будет их делом, а его размер останется их риском.

А если говорить серьезно, то гарантии прежде всего берутся из предсказуемости. Для любого нормального человека, чем больше он может планировать, даже в сложных ситуациях, тем надежнее ему кажется мир. Проблема России как раз в том, что в самых важных институтах, в которых надежность за счет предсказуемости должна формироваться, эта надежность не возникает. У нас, например, не работает законодательная система, так чтобы можно было однозначно читать законы. Я стараюсь об этом писать и говорить, но мало что меняется. Даже опытные юристы, к сожалению, в ответ на множество вопросов относительно того, как это будет рассматриваться судом и налоговой, отвечают: «Мы не знаем». Потому что они каждый раз читают и рассматривают закон по-новому.

То же самое происходит и с законотворческой деятельностью. Мало того что закон можно прочесть пятью разными способами, его каждые две недели можно менять. Активная часть общества, которая пытается как-то работать, каждый раз находится немножко в недоумении. Нужна общая система подходов, нужно правило, что любая двусмысленность толкуется в пользу обвиняемого / гражданина, нужен подход, при котором, скажем, воздействие закона идет только сверху, от государства в сторону общества, а не наоборот – закон используется в корыстных целях.

Всегда есть те, кто хочет уехать. Но часть интеллигенции по-прежнему остается в стране, потому что она привязана к языку, к культуре, к образу жизни. В книге вы делаете упор на то, что именно эти люди, возможно, смогут что-то сделать для России в будущем. Вы и сейчас придерживаетесь той же точки зрения?

Я много лет назад это писал, и, наверное, эта позиция сформировалась у меня уже лет 8-10 назад. Боюсь, что Россию ожидает самое худшее, что может произойти со страной с точки зрения интеллигенции, – ничего. На многие десятки лет вперед. Лучше всего мой прогноз иллюстрирует собой Аргентина. Жила-была большая страна, пятая или шестая экономика мира, которая очень быстро росла, в которую ехали люди из всех испаноязычных и даже из германоязычных стран. Они хотели там жить, потому что была масса перспектив и возможностей, проектов и идей.

А потом как-то так случилось (это долгий разговор – как), что там сформировалось левое авторитарное правительство. Уже сто лет эта страна болтается от режима, в котором оппозиционеров расстреливают, до режима, при котором с оппозиционерами сотрудничают. Доля в мировом ВВП у нее за сто лет упала в два раза. Страна перестала быть достаточно развитой и интересной. Люди начали уезжать. Ничего не меняется, периодически там то дефолты, то кризисы, то инфляция, то падение песо, то попытка восстановить уровень цен. Остатки местной интеллигенции периодически приходят к власти, чтобы упереться в очередной экономический тупик.

И похоже, что примерно то же самое будет происходить с Россией. Боюсь, это такой вариант, который сейчас уже более-менее складывается. Это опять же очень долгий вопрос – как и почему. Конечно, приятно помечтать о каких-то других раскладах, подумать – может быть, какой-то польский или южнокорейский вариант возможен? Но все страны, которые преодолели эту ловушку и вышли на этап стабильного развития, пережили период самоумаления – открытия миру, приглашения мира внутрь страны, заимствования, интеграции. Для России это практически невозможный сценарий. Национальная гордость так сильна, по крайней мере сегодня, что вслед за коротким периодом, когда эта попытка была сделана (в девяностые годы), наступил такой мощный психологический реванш, что вряд ли в ближайшие 20 лет мы сможем попробовать еще раз. Поэтому, если я пишу о том, что эта интеллигенция когда-то может что-то сделать, ну, считайте это какими-то моими благими рассуждениями, но сам я в это не очень верил и не очень верю.

Меня очень волнует постресурсная экономика и постресурсное общество, то есть модель, когда продавать уже не нужно, а нужно, скорее, распределять и налаживать некоторую коммуникацию. И один из проектов, который недавно предложил на рынке «Яндекс», это «Яндекс. Практикум» – сервис, который позволяет людям не только в Москве, но и в других городах – где угодно! – повысить свои навыки работы в области программирования или в чем-то еще. Люди в регионах смогут вырасти экономически и стать более независимыми. Такие инициативы могут сделать жизнь в будущей России более доступной?

Я очень негативно отношусь к такой дуалистической практике, а в вашем вопросе слышу буквально следующее: погибнет ли Русь великая завтра или все-таки будут здесь стричь парикмахеры? Разумеется, парикмахеры будут стричь, программисты – работать, и магазины будут функционировать, и скот будут разводить, и даже станки будут выпускать в каком-то количестве. Не бывает стран, где ничего нет, перефразируя солдата Швейка. Здесь же вопрос не в том, будут ли здесь нищие и полумертвые скитаться по Красной площади. Конечно, не будут. У нас здесь есть ресурсы, инфраструктура, некоторый опыт цивилизации. Вопрос в том, достигнет ли страна через 50 лет уровня современного Таиланда, если смотреть на мир, или уровня современной Германии? Если вы отправитесь в Таиланд, там есть свои «Яндексы», есть свои курсы и свои люди, которые на них учатся. Может быть, я чересчур правый экономист, но мне кажется, возможность научиться чему-то возникает в тот момент, когда люди готовы за нее заплатить, так или иначе. Например, своим трудом в будущем, тогда корпорация оплачивает их учебу. Возможность научиться, которую людям приносят и говорят: «А вот не хотите ли получить новые знания?» Они отвечают: «Да зачем мне это надо? Это никому не нужно». Поэтому я очень скептически отношусь ко всем инициативам государства в духе «Мы придем сейчас и всем скажем, что делать». Люди уже по ходу должны решать, что им делать, и тогда все появится.

Чем человек, который жил в эпоху Ельцина, экономически отличается от человека, который живет в эпоху Путина?

При Ельцине мы пережили три эпохи. Первая – эпоха приватизации, когда нужно было что-то делать с тем, что все развалилось, и как бы назначить хоть кого-то, кто что-то бы сделал. Процесс происходил, и всем нам кушать было нечего, но абсолютно все были уверены, что завтра все будет. Потом, с середины 90-х, наступила эпоха борьбы с прошлым, когда те, кто был уверен, что завтра будет что есть, боролись с теми, кто был уверен, что им как раз вчера было что есть, и первые как бы победили в результате 1996 года, хотя, как потом оказалось, это была пиррова победа. А потом был экономический кризис, и, на мой взгляд, даже у людей вокруг Ельцина и у самого Ельцина, у тех, кто думал про «светлое завтра», наступило жесткое разочарование. Потому что люди, которые приватизировали, не стали ничего делать, и еды больше не стало. И вот эту третью часть я бы назвал эпохой ельцинского разочарования. И самое обидное в ней, что она случилась за пять минут до того, как все бы произошло, буквально накануне того, как все должно было наладиться.

Собственно говоря, и передача власти в руки людей, которые действительно верили во вчерашний день, произошла именно из-за этого разочарования. А дальше случились вот эти четыре эпохи Путина. Первая эпоха – до 2007 года, это эпоха разделения власти и бизнеса. Путин провозгласил очень простую вещь: бизнес – вам, политика – нам, дайте нам спокойно делать нашу политику, не лезьте, и мы не будем лезть в ваш бизнес. Те, которые ослушались, потеряли все. Ну, Березовский и Ходорковский, условно говоря. А остальным как бы дали делать бизнес, и бизнес как бы делался хорошо, и вроде бы уже всем стало что есть, и нефть росла. И это было, скажем, время незаслуженного процветания. Потом наступил 2008 год, и, видимо, здесь две вещи случились одновременно, и одна из них сработала сразу, а вторая позже. Первая вещь – это очередное разочарование. У нас люди вообще очень импульсивные – очень быстро надеются и очень быстро разочаровываются, включая президента. И вот произошло такое разочарование в Америке, в бизнесе – как же так случилось, что в бизнесе есть 2008 год и так далее. И одновременно те люди, которые обеспечивали построение новой системы власти, стали претендовать на награду – на контроль над бизнесом; и не дать им ее уже было невозможно, они сами бы взяли. Еще примерно года четыре держалось все на разочаровании Америкой, но с как бы независимым бизнесом. А потом и бизнесу пришел конец.

В одном из интервью Financial Times Путин произнес одну фразу, которая имеет глубокий смысл, из этой фразы можно «вытащить» понимание всего произошедшего. Он сказал: «Предательство – самое страшное преступление». Все решили, что он это говорит предателям – его, его клана, его курса, всего, с чем он уже тогда отождествлял страну. Но я думаю, он говорил это тем, кто де факто уже контролировал страну и боялся предательства Путина: вдруг он попробует свернуть обратно на ельцинский курс или выйти из игры. И он сообщал – нет, он не предаст. И он не предал. Но это его непредательство далось ему непросто – и «предательство» стало для него идеей фикс, темой, на которой стала строиться политика.

Составление списка предателей.

Такой «лист обид», да. В 2014 году произошел прорыв – на этой карте предательства вспыхнул огромный вулкан, прямо под боком. Это предательство высшего уровня, что-то совсем уже невыносимое. После чего, как в хорошем американском фильме, человек берет дробовик и идет всех мочить, потому что все, край. И вот эпоха после 2014 года – это эпоха такого апокалипсиса, когда война с предательством перешла в окончательную стадию. Сейчас мы живем в эпоху войны с предательством – внешней, внутренней, какой угодно. Предательство внутри тех, кто не должен был предавать, убийство предателя в самом себе, убийство предателей вокруг – вот что сейчас происходит.

Расследования ФБК и разные другие материалы о недвижимости и счетах чиновников – они влияют на общество?

Вы видели миллионную демонстрацию в Москве по поводу Захарченко? А по поводу расследований ФБК?

Нет.

И я. Вы видели счета Медведева, а демонстрацию не видели, как и я. Значит, мы знаем ответ: не влияет никак.

Экономисты, бизнесмены могут сегодня влиять на политические решения?

Короткий ответ – нет, я думаю, что не могут. Сейчас, в общем, никто особенно не может. Работает некая машина, сложно устроенная, это такой как бы алгоритм уже в некотором смысле, который сам на себя уже плохо влияет и сам себя плохо осознает. Бизнесмены по определению предатели. Бизнесмен хочет прибыли, он не любит вас всей душой, он не готов за вас отдать последнюю рубашку, даже если вы президент. Он деньги в оффшор выведет, если там ниже налогообложение, он продаст дороже, купит дешевле. Поэтому, даже если он еще не предал, то точно сделает это завтра. Какое уж тут влияние?

Каких экономических реформ не хватает лично вам, того, без чего сложно жить, с чем жилось бы лучше?

Мне не хватает институтов. Институтов управления страной, управления государством.

А какие из них наиболее странно работают, на ваш взгляд, сейчас?

Да у нас никакие не работают! Они даже не странные, у нас их просто нет. Возьмите представительскую власть, например. Она что, работает? Нет, это просто некоторая канцелярия, которая пишет нужные кучке людей законы. Судебная власть – она, что ли, работает? Система законодательства – важнейший институт, который существует с древних времен. Я собираю коллекцию примеров законодательного абсурда в России, и эта коллекция уже огромной толщины. Наши законы идиотские даже не потому, что они, скажем, антинародные, а потому, что их банально нельзя понять! И каждый понимает закон по-своему. Я же занимаюсь бизнесом в реальности, у меня финансовый бизнес, достаточно хорошо работающий, мы недавно сидели и разбирались с понятием «инвестиционный советник», которое ввели в России. В законе сказано примерно следующее: инвестиционный советник – это тот, кто оказывает инвестиционные консультации, перечень признаков инвестиционной консультации может быть в будущем разработан саморегулируемой организацией. И в конце стоит точка! Вот так законы у нас написаны.

Вот мне не хватает законов, которые бы писали люди, у которых есть IQ, которые могут сами потом прочесть и сказать: вот это право, вот это лево. Отличный еще пример – закон об амнистии третьего этапа: чтобы амнистировать все ваши действия по зарубежному счету в прошлом, вам, в частности, нужно все деньги с этого счета (которые есть на сегодня) перевести в Россию. Хороший закон. Дальше у меня возникает вопрос: у меня на счету вчера было 100 миллионов долларов, я могу 99 миллионов 999 тысяч увести на другой счет, а последнюю тысячу перевести в Россию? По закону могу. 1000 это теперь все, что есть на счету, все я и перевожу, тысяча в России, 100 миллионов амнистировано. Зачем писали, какой смысл?

А как вы относитесь к политике приватизации, которую вел Гайдар? Насколько она сейчас, 30 лет спустя, выглядит рациональной?

Я скажу сложную фразу, мне понятную, но не уверен, что она будет понятна, когда я ее озвучу. Мне очень многое не нравится в том, что было сделано в начале девяностых с политикой приватизации. Но у меня есть подозрения, что все альтернативы, которые сейчас, постфактум, предлагаются другими людьми, намного хуже. Из всего того плохого, что было реально осуществимым в те времена, это был лучший вариант. И причина очень простая. Все процессы были результатом функционирования людей. Не машины, не механизмы и не воспитатели детского сада, а люди строили будущее на фоне постоянной торговли за возможности и конфликта очень серьезных интересов. И сделать можно было только то, что найдет хоть какой-то консенсус в этом пространстве. Вот эта кривая, корявая, бессмысленная политика, она нашла консенсус, и она вела к тому, что государство смогло развиться.

В конце девяностых было очень много объявлений, где все предлагали дать деньги в кредит, и сейчас в провинции тоже появляются даже не объявления, а целые дома с вывеской «Быстрые деньги», и общество кредитуется с совершенно невероятной скоростью и по непонятным правилам. Как кредитование общества влияет на экономическую ситуацию в стране?

Простой ответ: это признак того, что много денег. Много денег у тех, кто дает в кредит. Обычно, когда денег в обществе много, то есть большое количество желающих их продать тем, кому нужны деньги. И поэтому появляется много предложений. Когда денег в обществе много у большинства его членов, то это предложение обычно очень дешевое, то есть деньги дешевые, и, как в современной Европе или Америке, их можно купить надолго и почти бесплатно. И поскольку ВВП растет быстрее, и доходы граждан растут быстрее, то это очень хороший драйвер экономики. Люди покупают, занимая у себя в будущем, но в будущем они богаче, поэтому они в будущем отдадут. Это то, что мы видим в Европе, Америке, в части Восточной Азии: большая закредитованность населения там – хороший драйвер экономики и вещь достаточно безопасная. Когда в обществе неравенство очень высокое, и у вас есть ограниченная группа агентов, у которых денег много, и они хотят их продать, и много тех, у кого денег очень мало, и они вынуждены их покупать, потому что у них нет другой возможности получить деньги, то деньги стоят дорого. Дорогие деньги стоят значительно больше, чем рост доходов у тех, кто их покупает, и в конечном итоге это ведет, конечно, к массовому дефолту.

Насколько в современной ситуации Россия зависима от экономики других стран в смысле производства различных товаров и обеспечения самой себя? Нам постоянно продают картину мира, в которой мы начинаем производить все свое, оно плохо работает, как мне кажется, но мы продолжаем производить свое, чтобы быть максимально защищенными. Насколько, на ваш взгляд, мы сейчас защищены от товаров или нуждаемся в них?

Это такой самообман для богатых и ловушка для бедных, которая создает нездоровое потребление и ведет к серьезным рецессиям, когда накапливается критическая масса необслуживаемого долга. Я могу показаться легкомысленным, но мне кажется, что вообще разговор про защиту от товаров – это некоторая форма паранойи. Это все равно как сейчас в России, в Москве, закупать гречку и не ходить в ресторан, потому что тогда у вас будет зависимость от поваров в ресторане. Россия – обычная страна с точки зрения интегрированности в мировую экономику. Она необычна только потому, что она продает, потому что мы продаем практически один продукт, а нормальная страна продает некоторый набор продуктов, там 20, 30, 40 [наименований] и так далее, но она очень обычная по структуре экономики. Например, с ЕС мы торгуем ровно так же, как Италия, ровно та же доля ВВП у нас идет на товарооборот с ЕС, как у Италии. И в этом смысле мы не сильно отличаемся от других. Единственная наша проблема в том, что мы только нефть и продаем, поэтому у нас очень сильно колеблется наш доход от экспорта. А если бы мы, например, продавали 20 категорий разных товаров, и все было бы ровно в той же степени, то мы были бы нормально интегрированной в мировое экономическое сообщество страной. Поэтому я бы вообще этот вопрос даже не поднимал. Да, по каким-то позициям мы закупаем 30 % потребления, по каким-то 100 %, в машиностроении это 80–95 % наши закупки. Но опять же, если бы мы делали не только нефть и нефтепродукты, уголь, газ, металлы, пшеницу и оружие, то все равно мы бы видели, что где-то мы закупаем 100 %, где-то мы закупаем 50 %, где-то 30 %, и, в общем, ничего страшного в этом нет.

Насколько мы сейчас зависимы от Европы?

Мы так сейчас странно устроены, что, конечно, можем сколько угодно говорить о нашей нелюбви к Европе, но у нас самолеты не полетят, поезда не поедут без Европы – у нас же система автоматики европейская! Тот же Siemens AG – они наши крупнейшие поставщики. Все наши компьютерные системы – это не китайские системы. Наши попытки создать собственные операционные системы все равно провалятся, потому что у нас для этого нет никакой эксплуатационной базы, к сожалению или к счастью, не знаю. Поэтому Европа – наш органический партнер, она рядом, у нас очень близкая культура структурирования экономических отношений. У нас уже исторически построены трубопроводные системы и железные дороги. И Европа нам очень много чего может дать с точки зрения высокотехнологичного оборудования и технологий, и очень много чего ей нужно от нас, потому что в Европе практически нет полезных ископаемых. Мы органические партнеры. Я знаю, что меня очень не любят за то, что я говорю, что нам надо вступать в ЕС по многим причинам, но я считаю, что мы настолько органическая часть Европы… Мы сколько угодно можем говорить о том, что у нас какая-то азиатская или какая-то еще ментальность, что, в общем, неправда – я неплохо знаю азиатскую ментальность, ничего подобного у нас нет. Если нас ногтем поскрести, мы абсолютные европейцы. Экономически мы абсолютная часть Европы.

А что нам мешает зайти в ЕС, кроме политики?

Экономически у нас проблема со стандартами. Образно говоря, болт, который мы делаем, в ЕС не закрутится, потому что ЕСовская гайка имеет совершенно другую резьбу. И это относится к полутора тысячам различных стандартов. Вторая проблема – это то, что мы очень сильны в протекционизме, протекционизм – это важнейший способ создания дополнительной маржи для привилегированных бизнесменов в России. Вступление в европейский рынок – потеря возможностей для протекционизма, очень серьезных, и этого у нас, конечно, не хотят. А со стороны ЕС это, во-первых, проблема рынка труда. Вы представляете, что будет, если завтра русским можно будет работать в Европейском союзе? Вы же просто ни в одном европейском супермаркете не протолкнетесь! И они это понимают. А во-вторых, конечно, у европейцев уже сложился некоторый статус-кво в политике, там каждый хорошо понимает, что ему можно и чего нельзя. Если я какой-нибудь бельгийский депутат Европарламента от какого-нибудь меньшинства, то я очень четко понимаю: вот мой уровень прав, вот мой уровень обязанностей, вот это я могу говорить, вот это нет, вот здесь я могу лоббировать, здесь нет. А теперь представьте себе поступление такого количества людей с пропорциональным членством в Европарламенте.

Хорошо, вернемся в Россию. Почему у нас так часто не довольны работой чиновников?

Помните фразу из книги Дж. Мартина? «В дотракийском языке нет слова ‘‘спасибо’’». Вот в чиновничьем языке нет этого всего, у них просто нет слов, чтобы это выразить. Чиновник мыслит, и, по идее, он должен мыслить категорией поручения и отчета о его выполнении. Чиновник – это такая «машинка», которая должна получить поручение, передать его вниз, получить снизу отчет и передать его наверх. У нас проблема не в том, что у нас чиновники неправильные, у нас проблема в том, что мы не умеем их правильно готовить, мы чиновников не там используем. Там, где должны работать предприниматели, изобретатели, ученые, общественные деятели, депутаты, домохозяйки и так далее, мы используем чиновников. У нас чиновник используется по любому поводу. Представьте: весь ваш дом заставлен исключительно телевизорами. Но ведь с их помощью вы не сможете разогреть пиццу, убраться или постирать! По ним можно только выступления президента смотреть. Ровно это у нас в России сейчас и происходит.

В новостях то и дело говорят о повышении или понижении ЦБ процентной ставки. Как это влияет на жизнь рядового россиянина?

Понижение и повышение процентных ставок в мире никогда и никак не влияет на жизнь человека. Ни на что они не влияют, потому что они являются отражением, следствием ситуации на денежных рынках. Так же точно, как показания градусника не влияют на жизнь больного. На жизнь больного влияют лекарства, возбудители болезни, медперсонал и так далее, а показания градусника не влияют никак. Но хороший градусник очень нужен. И конечно, финансовая система должна отслеживать монетарную ситуацию в обществе и стремиться к тому, чтобы ее показания соответствовали процессам. И мы это в 2008 году видели, например, тогда Федеральная резервная система не успела со своими показаниями, и – что-то пошло не так.

А вы, как экономист, довольны деятельностью ЦБ вообще, тем, как они контролируют эти показания?

Я не уверен, что ЦБ интересует мое мнение, но, в общем, да, конечно. У нас в ЦБ, как и в России, все сложно, гибридно. У нас у ЦБ, как у нашего герба, две «головы». Одна голова отвечает за макрофинансы, и это просто отличная голова, голова всех голов, она делает свою работу очень хорошо. И даже когда я общаюсь с какими-нибудь людьми из Вашингтона или журналистами Wall Street Journal, они все время мне задают один и тот же вопрос: «Как же так получилось, что в этой вашей Russia такой хороший макроблок?» Я оскорбляюсь и говорю: «Россия – великая страна, она так же велика, как наш макроблок». И действительно, наш макроблок работает очень хорошо. Но у ЦБ есть еще одна голова под названием надзор, и эта голова какая-то совсем не та, что надо, там совсем все плохо.

У нас нет никакой банковской системы. Мы достаточно быстро возвращаемся к стабильной ситуации 1985 года, когда у нас было три банка, каждый из которых отвечал за свою сферу, и все было хорошо. У нас сейчас этих банков, конечно, больше, но мы все равно к этому идем. 90 % банковской системы в руках государства, оставшиеся 10 % могут быть хорошими банками или плохими банками, но они несущественны на фоне общей палитры.

И «Тинькофф» несущественен как банк?

«Тинькофф» – не банк, «Тинькофф» – это кредитная организация. У нее есть лицензия, и она даже может выглядеть как банк, но им не является. Даже если вы посмотрите, как мультипликатор капитала у «Тинькофф» рассчитывается, он рассчитывается не как у банков, а как у бизнеса – к выручке, а не к регуляторному капиталу. Я в какой-то момент публично это прояснил, так «Тинькофф» меня разыскал и долго благодарил: «Спасибо, наконец-то хоть кто-то понял, что мы делаем не банковский, а совершенно другой бизнес».

Действительно ли федерация более экономически эффективна, чем государство, которое управляется унитарно?

Это очень сложно утверждать, потому что в развитом мире, на мой взгляд, практически невозможно найти примеры не федеративного устройства. США – это понятно. В Германии, например, земельный принцип, а вся остальная развитая Европа построена так, что у муниципалитетов огромные полномочия. И действительно: вы можете переехать через речку – и у вас будут другие законы, потому что вот здесь решено так, а тут – по-другому. И политики очень часто в Европе вырастают из таких вот глав образований, и далеко не всегда получаются централизованные партийные лидеры. Если вы посмотрите на типичную развитую страну, то в ней, даже в маленькой, наберется пара-тройка, а то и несколько десятков крупных городов. Каждый крупный город имеет независимое устройство, потому что он живет своей жизнью. Российская централизация по сравнению с любой развитой страной выглядит просто чудовищно. В России сейчас 70 % капитального строительства сосредоточено в Москве и области, там же – 80 % банковской системы и в пять раз больше бюджет на человека, чем в среднем по другим городам. А вообще Россия и Москва выглядят как метрополия и колония. Даже Китай менее централизован.

Может ли Россия потерять нефтегазовые доходы в Европе путем вытеснения с рынка Америкой или другими странами?

Видите ли, нефтегазовые доходы приходят к нам двумя способами: с биржевого рынка (это открытый рынок нефти и нефтепродуктов) и с инфраструктурного рынка, на котором доминируют крупные газопроводы, давно построенные и работающие (это в первую очередь газовый рынок). На биржевом рынке доходы потерять крайне сложно, потому что биржевой рынок – это как сосуд с жидкостью, не пролилось сюда – прольется в другом месте. Если европейцы вдруг перестают на этих биржах скупать нашу нефть, то скупать ее должен кто-то другой. Получается, они купили у Америки, а кто-то у Америки не купил – ему не хватило; он купит нашу. При этом надо сказать, что Америка – это очень плохой экспортер нефти, она практически не продает, а все производит для внутреннего пользования. На газовом рынке ситуация ровно обратная. У нас лежат трубы, по ним идет газ, и было бы очень странно, если бы Европа вдруг стала отказываться от того, что уже к вам приходит, и начала создавать какую-то достаточно безумную инфраструктуру, чтобы это заместить. Поэтому я бы не ждал в этой сфере изменений.

Но вы видите, какие возникают странные, тревожные звоночки. Например, то, что случилось с «Дружбой», где некондиционная нефть попала в трубу. Общеизвестно, что то, что не сделают России ее враги, вполне в состоянии сделать ее друзья. И вот это мы наблюдаем сейчас, как новый менеджмент в этих месторождениях бесхозяйственно подходил к увеличению добычи. Качество нефти вдруг рухнуло в этом конкретном месте, и теперь они будут долго между собой разбираться, кто и что, но такую нефть Европа просто не примет. Если это станет правилом, то мы действительно можем потерять существенную часть доходов.

Какой вы видите роль серьезной гуманитарной науки в научно-техническом развитии общества?

Я совсем не гуманитарий, я из семьи технической интеллигенции. Мое кастовое чувство требует от меня относиться к гуманитариям немножко презрительно, поэтому вряд ли я буду здесь хорошим комментатором. Я не представляю, как гуманитарии делали бы айфоны. Это, мне кажется, сложный процесс. И искусственный интеллект, кстати, абсолютно не гуманитарный вопрос, там за этой вот гуманитарной прелестью стоит железный технический ум, и вся эта система, которая делается, это все очень математично и естественнонаучно.

Гуманитарные науки, по большому счету, сводятся к литературе и являются ее формами. Мединский в каком-то чудовищном смысле прав: если история – это литература, выходит, можно сочинить любую историю. То же самое касается экономики, в которой работают очень много разных моделей, – их сочиняют и будут сочинять. Признаком гуманитарной науки и ее целью является, скорее не раскрытие некой истины, а объединение людей. Плоха гуманитарная наука, которая их разъединяет по кластерам и заставляет враждовать между собой. Хороша та, что позволяет им сотрудничать.

Вы сказали, что результат обучения можно получить только тогда, когда люди готовы за это платить. На данный момент у нас запускается национальный проект по цифровизации образования. Какую роль в будущем России, на ваш взгляд, может сыграть этот проект? Наколько вы верите, что он увенчается каким-то успехом и существенными результатами? Учитывая, кстати, нашу мощную математическую школу, которую никто не отрицает.

Я вообще не верю в национальный проект. На мой взгляд, это абсолютно бессмысленное мероприятие. Бенефициары национальных проектов – люди, которые хотят на этом заработать. Заработать на этом и принести пользу – это вещи, противоречащие друг другу по определению, когда речь идет о госпроектах. Представим, через несколько лет Зеленский станет президентом России. Если я смогу с ним поговорить, то посоветую: первое, что надо сделать, это ликвидировать все национальные проекты к чертовой матери, а деньги, которые мы планировали на национальные проекты, передать профессиональным управляющим НКО или private equity фондам[3]. Пусть они решают сами, куда инвестировать, чтобы извлечь прибыль. Ибо там, где есть прибыль, там и польза, а где нет прибыли, пользы не бывает никогда. Потому что там, где нет прибыли, там польза на самом деле есть, и большая, только мы об этом не знаем – она не у нас с вами.

Теневые деньги, которые сейчас вращаются в мировой экономике, наверняка на несколько порядков больше тех, o которых мы знаем из официальной статистики. Вы с этим согласны?

Я не знаю, они же теневые.

Да, но мы догадываемся, что они – очень мощный фактор, влияющий на экономику.

Честно говоря, я сомневаюсь. И знаете почему? Дело в том, что эти страшные теневые деньги не могут жить в своем теневом мире, обмениваясь только теневыми товарами: ты мне проститутку – я тебе наркотики. Им нужно кушать. В конечном итоге вы же видите общий объем потребления. Скажу страшную вещь: если окажется, что объем потребления услуг проституток в 10 раз больше, чем объем всей остальной экономики, то на всю остальную экономику это никак не влияет. Мы-то с вами живем в остальной экономике. Поэтому я бы не очень беспокоился про эти деньги. Пока они живут там, в теневом круге, они нас не трогают, все их выходы из теневого круга отражаются на нашей экономике, которую мы знаем и видим.

Вы управляете активами состоятельных людей, вход у вас от 500 тысяч долларов. Что бы вы посоветовали тем, у кого нет таких денег? Куда вкладывать, куда инвестировать?

Смотрите, у меня обычно два головных убора. Первый – мягкая плюшевая шляпа для статей и выступлений, второй – ржавая железная каска с рогами для финансового бизнеса, потому что там иначе нельзя. Так вот, надевая ржавую железную каску, я вам скажу, что, если у вас нет капитала, не надо его инвестировать. Это самый простой ответ. Рынки – место очень жестокое, и если у вас нет конкурентного преимущества, то не конкурируйте. Есть депозиты в банках для небольших сумм? С учетом того, что инфляция низкая везде, там сегодня можно более-менее нормально сохранять свой капитал. Инвестиционные рынки так или иначе убивают деньги ритейла, это надо понимать, будьте осторожны.

Может ли человек из бизнеса быть успешным политиком?

Я думаю, что бизнес – это лучшее место для того, чтобы выращивать политиков, потому что это прекрасный опыт во всех отношениях. Там и узнаешь, как вещи происходят. Политики, как правило, люди очень «однобокие», не видят всего цикла: от того, как рождается стоимость, до того, как тратится. Другой вопрос, что человек, который попробовал всерьез заниматься бизнесом, вряд ли пойдет в политику, потому что это, в общем, занятие очень тяжелое, скучное, унизительное по сравнению с бизнесом. Бизнес значительно ярче, красивее, интереснее. Поэтому в политике так мало бизнесменов.

Согласны ли вы с тем, что в России сейчас падает уровень управления и менеджмента в целом? И если да, то к чему в итоге это может привести?

Если очень коротко отвечать, то я согласен. Но иначе не может происходить в такой вертикальной бюрократической иерархии, которая у нас построена. Она себя уничтожает со временем, потому что критерий отбора людей и критерий построения отношений в ней – они контрпродуктивны. В теории систем об этом много написано, это уже даже научный вопрос, а не публицистический. Но к чему это приводит – мы видим. Это та же самая нефть, о которой я сейчас говорил, эти бесконечные бессмысленные проекты, типа «Йотафона», строительства ЦОДа «Сбербанком»… Пока это такие единичные мелкие очаги уже образующейся плесени. Первое, что мы видим на ранней стадии, – это еле заметные точки гриба, которые, в общем, не составит труда счистить. Но, как известно из теории систем, потом это начинает развиваться по экспоненте. Постарайтесь не обманывать себя словом «экспонента», экспонента – это функция, которая сперва очень пологая, чем обманывает всех, она очень низкая, как будто бы даже вообще горизонтальная. А потом вдруг наступает перелом, и она взмывает ввысь. И вот эти вещи действительно развиваются экспоненциально. Пока мы находимся на этом более-менее пологом участке.

Мы видели нашу жизнь 10 лет назад, видели 5 лет назад – и все почти одинаково. Хотя вот эти «звоночки» вовсю сигналят, как видите, на фоне того, что у нас больше денег, больше инфраструктуры, мы многому учимся, мы как бы куда-то двигаемся вперед, а по уровню глупости «звоночки» те же самые. Это говорит о том, что где-нибудь лет через 10–15 мы можем подойти к ситуации, когда это будет просто опасно, и это один из немногих рисков этой системы.

В последнее время появляется очень много новостей о том, что в разных экономиках мира, в том числе развивающихся, появляются симптомы приближающейся рецессии или падения спроса. Возможно, через два–три года нас ожидает какой-то большой, глобальный кризис. Как этот кризис отразится на России? Есть ли куда нам еще падать? Или, так как мы уже давно живем в состоянии перманентной рецессии, мы в целом можем даже выиграть от этой глобальной рецессии?

Да, действительно, в мире есть некоторое насыщение спроса, с которым уже почти 20 лет борются монетарными методами, но они подходят к концу, а насыщение не подходит. Все говорят, что это почти заканчивается, и уже скоро мы увидим некоторую глобальную рецессию.

Проблема возникает тогда, когда у вас есть крупные сектора экономики, которые с очень большим мультипликатором зависят от направления движения ВВП. Когда у вас, скажем, ВВП +2 % – это хорошо, а ВВП –2 % – это смерть. Если вот брать 2008 год, это был «леверидж файненс». Когда у вас там 10-кратный «леверидж» на ипотечных бумагах, то понятно, что чуть-чуть изменение спроса – и все, и у вас «маржин колл», вы вылетели. И это происходит по цепочке со строителями, банкирами, с индустрией стройматериалов, это происходит с рекламой, с агентами по недвижимости, с муверами, которые перевозят вашу мебель из дома в дом. А дальше все они не могут платить своим парикмахерам, и начинается большой кризис. Сегодня мир достаточно устойчив относительно направления движения ВВП. То есть мы можем получить рецессию, мы можем получить какие-то выпадающие банкротства тех, кто был сильно рисковым, но 2008 год я бы не ожидал.

Россия – это нефтяная компания с большим социальным обеспечением. Если будет большая рецессия, на сколько упадет стоимость нефти? Ну, до 40 долларов за баррель, например. Бюджет наш потеряет деньги, нацпроекты в каком-то смысле будут свернуты, естественно. Компании немножко «прижмутся», зарплаты могут опять остановиться, уйти чуть ниже. Рубль упадет, мы увидим, может быть, рубль – 80, 90, 100, в конце концов. Минфин научился, кстати говоря, бить в рубль в момент, когда он летит, и мы можем увидеть 120, например, после чего Минфин радостно будет рапортовать о том, что бюджет выполнен с профицитом. Но с точки зрения какой-то там катастрофы от Америки – я такого не вижу. Как мы можем от этого выиграть? Ну, только как-то эмоционально – радоваться будем, что у всех катастрофа. А как можно вообще от кризиса выиграть? Мировая экономика очень сильно интегрирована, и когда вокруг нас богатые люди, то мы им больше можем продать, и нам радостнее. Когда вокруг нас бедные люди, мы можем порадоваться, что они бедные, и все.

Может ли экономика считаться здоровой, если ее ВВП практически не растет или даже чуть-чуть отрицательный? ВВП ведь своего рода тоже градусник!

Единственное наше требование по отношению к экономике – завтра мы хотим жить лучше, чем сегодня. Здоровый процесс – это когда завтра мы живем лучше. Нездоровый процесс – когда завтра мы живем хуже.

Откуда взялась вообще мантра про рост ВВП? Еще в древние времена человек понял, что завтра ему менее ценно, чем сегодня. Даже маленький ребенок «Сникерс» сегодня предпочитает двум «Сникерсам» завтра. Сегодняшний американец предпочитает сегодняшний «Сникерс» «Сникерсу» и одному проценту завтра, ему нужно 1,9 процента, чтобы «Сникерсы» уравнялись. Это называется – «прайм рейт», ставка базового безрискового финансирования. И мы с вами не просто хотим завтра жить лучше, а хотим жить завтра лучше не меньше, чем на определенную величину, которая в нашей голове уравнивает день нынешний и грядущий. А если к этому еще добавить риски, потому что для нас завтра может не наступить, например, то эта величина будет еще немножко больше, это будет ставка рискового финансирования. Отсюда же берется инфляция. Если мы все возьмем наши деньги сегодня и все их дадим вам до завтра, то вы завтра должны будете вернуть нам больше, потому что завтра мы захотим больше, а значит, завтра будет больше денег за те же товары, потому что за ночь товаров не увеличится, и так возникает инфляция. Вот отсюда берется мантра про рост ВВП. Рост ВВП – это обеспечение эквивалента между тем, что мы хотим сегодня, но будет завтра, и тем, что будет завтра. В Японии, например, эта величина сегодня отрицательная, там сегодня ситуация во всей экономике такая, что «прайм рейт» отрицательный: если у вас есть деньги, то завтра их станет меньше. Это значит, что если у вас есть товары, то завтра их станет больше, само собой, за те же деньги. И рост ВВП может быть и ноль, и при этом у вас может развиваться экономика, и вы можете чувствовать себя хорошо. И мне от японцев жалоб не поступало на их экономику, они просили не беспокоиться.

У нас в России неопределенность так высока, что мы завтра согласны жить только на 30 % лучше, чем сегодня, и никак иначе. И поэтому, для того чтобы мы чувствовали себя спокойно в этих условиях – с учетом того, что у нас, например, велика вероятность в равных пропорциях оказаться в тюрьме, умереть под колесами авто или смертельно заболеть, – у нас должен быть быстрый рост ВВП, для того чтобы мы чувствовали себя «content». А этого у нас не происходит.

Катерина Гордеева. «Россия – это страна нерассказанных историй и нерассказанной истории»

Журналист, попечитель благотворительных фондов «Подари жизнь» и «МойМио», автор книг «Время колоть лед» (в соавторстве с Чулпан Хаматовой), «Победить рак». Автор документальных фильмов: «Афган. Человек [не] вернулся с войны», «Норд-Ост», «Голоса», «Как Кирилл Серебренников потратил 218 миллионов»

Ваше интервью с вдовой Сергея Бодрова Светланой на «Кольте» произвело эффект разорвавшейся бомбы…

Я попросила [редакцию Colta]: «Сейчас я сделаю интервью, можно, пожалуйста, вы не будете его сокращать?» Они согласились, и мы вместе верстали, это было такое сотрудничество. Но когда я шла к Свете, я вам клянусь, вообще не знала, что она никому до меня не давала интервью.

То есть вы не хотели быть первой?

Абсолютно. Мне просто очень важно было с ней поговорить про Сергея Кушнерева, человека чрезвычайно для меня важного, который долгие годы был главным редактором телекомпании ВИD, человека, который придумал «Жди меня» – единственную, как мне кажется, полезную передачу на российском телевидении. Эта программа помогала людям нашей большой страны искать друг друга и находить, причем этот формат придумали именно в России. Обычно мы берем американские или французские форматы, у нас «приживаются» аргентинские, мы немецкие любим, а русских форматов, придуманных в нашей стране, у нас до последнего времени вообще не было, мы всегда использовали франшизу.

Кушнерев придумал «Жди меня» и тот «Взгляд», который вел Сергей Бодров. Он невероятным был человеком, журналистский бог. Судьба его трагически сложилась. Такие люди перестали быть нужны и на телевидении, и вообще его имя стерлось. Программу эту, кстати, показывают сейчас на НТВ, если не закрыли. Но его «подтерли» отовсюду, у него отобрали права на эту программу. Его выгнали из ВИDа, где он был учредителем.

Света Бодрова после гибели мужа работала как раз в программе «Жди меня». До знакомства с Сережей она сотрудничала с Кушнеревым. Он был большим Светиным другом, крестным отцом ее детей. Кушнерев умер, наверное, от невостребованности, хотя формально от повторного инсульта и инфаркта. И мне было очень обидно, что куча людей, которые, во-первых, приходили к нему на похороны, во-вторых, выступали на них, и после этого давали интервью и говорили, что они обобщали Бодрова и Кушнерева, а все их заслуги присваивали себе вместе с бог знает откуда взявшейся историей своей дружбы с этими людьми. Дружбы, которой не было. Таких людей оказалось много. И, наконец, вышел фильм, в котором еще один «друг» Бодрова говорил о том, какие они крепкие друзья и как он Бодрова отыскал где-то там и дал ему путевку в жизнь.

Это вы про Любимова?

Да. Я позвонила Свете и говорю: «Послушай, пока ты жива, пока мы вообще все живы, кто при памяти, давай, пожалуйста, эту историю расскажем. Вот как она была, как ты ее помнишь. Возможно, человек, который считает, что он действительно был другом, он может вполне в это верить. Может, это не злой какой-то умысел, но ты эту историю знаешь так, как ты ее знаешь». То есть говорить мы намеревались про Кушнерева. У меня даже как-то наглости не было спрашивать Свету о Сереже. Мы знакомы с ней, и я знаю, насколько для нее это больная тема, как до сих пор, сквозь все эти годы, Света пронесла любовь – огромную, невероятную любовь к своему мужу. У меня поэтому даже язык не поворачивается называть ее вдовой: Света – жена Бодрова, и так будет всегда.

Я пришла к ней, и наша беседа начинается: «Как вы познакомились с Сережей?» Она переспрашивает: «С каким из них?» И я совершенно в изумлении поясняю: «С Кушнеревым», потому что я пришла говорить про него. Но оказалось, что внутри эти истории настолько переплетены, что мы будем говорить про них двоих. В итоге получилось одно из самых эмоционально захватывающих интервью в моей жизни. Потому что обычно так: запишешь интервью, придешь, и пока ты его расшифруешь, пока начнешь… На это уходит какое-то время. Я приехала домой, села, и к утру у меня уже был готов текст. И тут я решила проверить какие-то вещи в материале и стала гуглить «интервью Светланы Бодровой». (Смеется.) И поняла, что она никогда не давала интервью.

На YouTube-канале «ещёнепознер» вышел ваш фильм «Норд-Ост» – о том, как воспринимается этот теракт через 17 лет, как его запомнили участники тех страшных событий. Один из родителей, Дмитрий Миловидов, потерявший во время теракта дочь, говорит: «Ниночке навсегда 14». Когда вы снимали этот фильм, как люди относились к тому, что вы пришли к ним с таким «запросом» – поговорить о таком прошлом?

Ни один из героев «Норд-Оста» не хотел принимать участие в этом фильме. Одна женщина, которая тоже не хотела и в итоге не стала, после фильма мне написала, что очень сожалеет, что ее в этом фильме не было. Я тоже, кстати, очень жалею. Тут такая история: они очень хотели говорить, когда все случилось. Но тогда не было никого, кто бы их выслушал.

Мне во многом кажется, что профессия интервьюера заключается в том, чтобы тебе лично было важно узнать чужую историю. Я очень часто во время мастер-классов прошу: «Задайте пять вопросов». И люди задают какие-то абстрактные вопросы, вообще не касающиеся ничего. Или это неподготовленность к разговору, или отсутствие интереса. Если последнее – то не надо вообще идти в профессию. Интерес – это профессиональное качество. Мне действительно очень важно было узнать их историю и рассказать. Я для них скорее «способ доставки» всего того, через что они прошли, а не рассказчик. Рассказчики – они. В общем, там нужно было просто слушать. Мы дружим с Сашей Розовской, бывшей заложницей «Норд-Оста», и ее мамой Светланой Сергиенко, и я сказала: «Я тебя просто очень прошу. Я считаю, что историю надо рассказать. Обещаю тебе, что буду рассказывать ее честно. И обещаю тебе, что сделаю все возможное, чтобы эту историю услышали». И Саша согласилась. Например, она разрешила снимать ее детей, но мы договорились о том, что не будем показывать их лица. И мы их действительно не показали.

Ужасно не хотела сниматься в фильме Лиля Дудкина, мама Златы, это было до момента, пока мы не приехали к ней домой. Недавно Злате вручили удостоверение корреспондента «Новой газеты». Теперь она будет дважды в месяц писать колонки и получать за это настоящую зарплату. Это феерическая для меня история, счастлива мама, счастлива Злата. Мама Златы рассказывает, как ей уступают место в метро, как ее узнают. То есть у них изменилась жизнь, когда они рассказали эту историю.

К моему большому сожалению, в фильме отказалась принимать участие Валентина Матвиенко, хотя до последнего соглашалась. А я бы с интересом ее послушала, это важно, она – свидетель. Но в фильме согласились участвовать ветераны спецподразделения «Альфа», и это тоже был важный разговор, потому что мы слышим другую точку зрения. Потому что, понимаете, вот у меня одна правда, а у каждого из вас – другая: любое событие, даже вот сегодняшний вечер. Мы выйдем с вами поговорить, и окажется, что мне было важно что-то одно здесь сказать, а вам – что-то другое, и мы разное запомнили. Про любое событие ты должен поговорить с несколькими людьми. Там были удивительные вещи, когда Аушев говорит: «Мы шли с Аслахановым и Примаковым». Аслаханов: «Мы шли вдвоем с Примаковым». Я переспрашиваю: «А Аушев?» – «Аушева там не было». А потом выясняется, что в действительности с ними еще шел Сережа Говорухин-младший, и его вообще никто не помнит. Или артист Филипп Авдеев, бывший заложник, рассказывает, что решетки на окнах срезали очень громко, а спасатели говорят: «Мы старались это делать максимально тихо». Вот такие особенности человеческой памяти.

Матвиенко приняла решение запретить митинг, который хотели устроить родственники на Красной площади?

Ну нет, Матвиенко, конечно, не могла принять такое решение, у нее не было таких полномочий, но она озвучивала это решение родственникам заложников, сказала им дословно фразу: «Я гарантирую вам, что штурма не будет. В Москве особое положение, Красная площадь закрыта. Вы не можете идти на митинг, но я гарантирую вам…»

И в утро штурма, об этом как раз говорят мои герои в фильме, но это не попало в итоговый монтаж, она вбежала в спортивный зал, где собрались родственники заложников, ужасно веселая, счастливая, и сказала: «Ура, мы победили! Мы победили, ура!» А эти люди уже знали, что кто-то из их близких мертв. Я убрала эту историю в фильме, хотя она рассказана устами родственников заложников. Я не рассказала эту историю, потому что я не могу это сделать без участия Матвиенко, у нее должно быть право слова.

Я хотел бы вернуться к тому, как работало телевидение в 1990-е годы. У вас в некоторых интервью возникает разговор про Александра Расторгуева, и как раз сейчас готовится или уже готова книжка, посвященная ему.

Которую делает Люба Аркус, да.

Расскажите немножко о том, кто такой Александр Расторгуев. Вы говорили в интервью, что в 1990-х годах работали с ним на телевидении и позволяли себе ту степень свободы, которая сейчас уже невозможна.

Саша Расторгуев – один из выдающихся российских кинодокументалистов, представитель жанра «новая искренность». Другого такого режиссера не было, нет и не будет. Его главные фильмы – «Дикий, дикий пляж. Жар нежных», «Я тебя люблю», «Я тебе не люблю» и «Чистый четверг». Я вам очень рекомендую их посмотреть. Мы с Сашей выросли в Ростове-на-Дону. Конечно, никакая это была не работа на телевидении, я была еще маленькой девочкой, училась в школе, и мне, ребенку, посчастливилось попасть в «Молодежную артель ростовского телевидения». Представьте себе, что там работали, сильно соперничая между собой, два режиссера – Александр Расторгуев и Кирилл Серебренников. И между ними я выбирала, с кем же из них мне работать. (Смеется.)

Неплохой выбор!

Очень. Саша Расторгуев трагически погиб летом 2018 года в Центральноафриканской республике, и мы до сих пор не знаем, кто и за что его убил. Он был с двумя своими коллегами – судя по всему, они собирались снимать фильм про «Частную военную компанию», финансируемую Евгением Пригожиным, бывшим поваром Путина, а теперь – торговцем военной помощью, так можно сказать, или наемниками. ЧВК Вагнер охраняет и контролирует добычу редкоземельных металлов и алмазов в Центральноафриканской республике. Я не знаю, о чем собирался снимать Саша. Учитывая, что он был с Орханом Джемалем, военным журналистом, вероятнее всего, именно об этом. Известно, что они приехали по заказу одного из расследовательских подразделений «Открытой России», финансируемой Ходорковским. Они оказались без охраны, без надлежащего продюсирования. Получилась цепь фатальных событий, которая привела к трагической гибели журналистов.

Саша невероятного таланта человек, очень необычный и не встраивающийся ни в какие рамки в принципе. Мы сейчас знаем очень популярный жанр селфи-выступления: ты сам себя снимаешь и постишь в свою соцсеть, собираешь лайки. Саша придумывал такие проекты, когда еще никакого селфи не было. Например, проект «Реальность», где люди сами себя снимали, и из этого монтировалось очень интересное видео. Он делал эти проекты везде, вплоть до Первого канала. Но не было ни одного места работы, которое могло предоставить Саше ту свободу творчества и ту степень поддержки, в которой он нуждался. И так получилось, что он постоянно оставался без работы и все время ее искал. Возможно, поездка в Африку была вынужденной, в том числе для того, чтобы просто поработать. Такого рода людям физически необходимо быть востребованными, кому-то нужными и иметь какое-то дело. Потеря Саши очень горькая для всех.

Елена Грачева, директор фонда «АдВита», как-то сказала: «Люди зачастую меняются медленнее, чем законы». Казалось бы, наоборот: человек очень изменчив, а вот эта машина вокруг нас страшно «неповоротливая»?

С Грачевой мне было тяжело, потому что я ненавижу брать интервью у людей, которых я знаю. Представьте себе какого-нибудь суперблогера или другого известного человека. Когда ты берешь у него интервью, понимаешь, что его имя откроет тебе волшебные двери в мир миллионов лайков, просмотров и всего на свете. Гораздо сложнее взять интервью у человека, про которого тебе действительно интересно, но он в широком смысле этого слова noname, про него никто не знает. Тебе сперва нужно рассказать, кто твой гость, потом – для чего ты к нему пришел и, в-третьих, еще как-то читателю или зрителю сказать: подожди, сейчас будет интересно. У меня была такая идея, и в книжку «Человек раздетый» вошли интервью людей, которых вы вряд ли знаете. И то, что вы сказали – «люди меняются быстрее, чем законы», – в общем-то, правда.

Но каждый человек меняется медленнее, чем общество в целом, удивительное дело. Честно говоря, люди с годами вообще не меняются. Они могут поумнеть или сойти с ума, я видела и то и другое. Второе, конечно, страшнее, когда ты знаешь человека, ты им восхищался когда-то, а потом вдруг обнаруживаешь, что он спятил.

Вы сняли фильм «Голоса» – о двадцати выживших блокадниках, у каждого из которых своя личная история. В подводке к этому фильму сказано, что в истории Советского Союза тема блокады была довольно долгое время, до 1970-1980-х годов, вообще запрещена. А ту блокадную память жгли в Петербурге в буквальном смысле, уничтожая фотографии, документы, письма. У людей, по сути, возникала самоцензура. Мне кажется, главное, что Советский Союз произвел, – это механизм самоцензуры, который есть у каждого из нас. Я три года жил в Советском Союзе, и у меня он тоже есть. Хочется поговорить об этом проекте, как вы над ним работали, с какими трудностями столкнулись?

Проблемы были в моем шапкозакидательском настрое. Мне очень помог Андрей Юрьевич Хржановский, величайший наш современник, потрясающий мультипликатор, я очень рекомендую посмотреть его фильмы. Он дружил со Шнитке, есть фильм про Шнитке, у него очень много фантастических анимационных фильмов, он абсолютный гений, живущий среди нас. И как любой режиссер-аниматор, он не сильно обласкан вниманием. Я пришла к Андрею Юрьевичу и сказала: «Вот, придумала такой образ, там ангел летит туда, сюда… Давайте вы мне нарисуете это, пожалуйста». Он на меня посмотрел, как на идиотку, и говорит: «Я ничего не буду рисовать». И вообще как-то странно воспринял мою идею.

Я не буду вспоминать даже, что несла на первых встречах по фильму Константину Эрнсту, и, какое было рабочее название картины тоже не скажу, потому что это стыдно до сих пор. У меня была такая идея: я сейчас приеду, запишу быстро, прямо за шесть дней, 30 интервью бывших блокадников, а потом мы все бодренько снимем и смонтируем.

Приехала. Мы начали записывать интервью. И выяснилось, что первые три часа я слушаю, как правило, одинаковые истории. Сначала я изумлялась, а когда на шестом интервью мне опять начали рассказывать про лошадь, которая шла по улице, споткнулась, упала, и десятки голодных людей разодрали ее прямо на улице и съели, то я начинаю понимать, что вряд ли все эти люди ели одну и ту же лошадь, такого просто не может быть. Потом они все рассказывают историю про то, как стояли с карточками за хлебом. Герой берет хлеб, на него набрасывается мальчик-ремесленник, и дальше, в зависимости от разных интервью, в финале либо нападавший отбирает у героя этот хлеб, либо очередь помогает хлеб отбить. Такое уж точно не могло быть правдой. Подобные истории блокадники рассказывали школьникам на классном часе, когда их приглашали в школу. А вообще-то это 27-я и 244-я страницы «Блокадной книги» Даниила Гранина и Алеся Адамовича: приобретенная память, а не настоящая, которая была запрятана очень глубоко в них, и она почти исчезла. Один из моих героев, уже после шестичасового разговора, сказал мне: «Я никогда ни с кем так подробно про себя не разговаривал, даже с собственным сыном».

В общем, у нас каждое интервью длилось по 6–7 часов, так было необходимо. На первые два часа мы потом даже не включали камеру, просто нужно было сидеть и очень внимательно слушать. Человек сначала пересказывал книгу Гранина и Адамовича, какие-то патриотические фильмы, вспоминал всю ту фигню, которую из года в год с 1970-х годов транслировали. После этого мы выходили покурить, выпить чаю, что-то сделать а потом садились заново. И тогда мне важно было что-то такое напомнить, «переключить тумблер» в их голове. У одной женщины я спросила: «Вы были на премьере Шостаковича. Вспомните, что на вас было надето?» И она вдруг начала говорить: «На мне было фиолетовое драповое пальто. А еще мы сидели, задрав ноги, потому что по полу бегали крысы». И с этого момента что-то случилось, она начала разговаривать. Или я спросила еще одного человека: «Вы можете вспомнить, был ли фонарь, висел ли фонарь в этот момент в вашем дворе? Представьте себе ваш двор, где и что стояло, на каком месте». И он вспомнил еще несколько историй, которые с ним случились в его блокадном детстве.

Оказалось, что все то, что мы себе представляем о блокаде, – вообще ерунда, навязанная, чужая, во многом пропагандистская память. Когда на первом интервью я спросила: «Вы в театр-то ходили во время блокады?» – потому что мы же знаем из советских фильмов, как все они с улыбкой на устах мужественно терпели тяготы блокады. Он мне говорит: «Вы с ума сошли? Мы лежали. Мы встать не могли». И оказалось, что советская пропаганда заместила памятью 1943–1944 годов, когда жизнь в по-прежнему осажденном Ленинграде была тяжелая, но уже полегче, память 1941–1942 годов, когда город вообще не снимали. Есть один оператор, который единственный делал кинохронику Ленинграда того времени. Про него сейчас доделывает фильм Любовь Аркус, я видела рабочий материал – потрясающая картина. Так вот, это – всего один оператор. Почти не было фотографий того времени, а те снимки, которые есть, очень страшные, потому что изображенные на них люди не стоят, а ползут по Ленинграду на четвереньках. Потому что так легче падать. Если ты шел вертикально и упал, ты уже не встанешь, а если на четвереньках, ты с большей долей вероятности поднимешься.

Нами было снято на самом деле гораздо больше 30 интервью. Каждое разговор длился по 7–8 часов, и это надо было выдержать всем, включая героя, съемочную группу, это очень сильно удлиняло и усложняло производственный процесс, потому что это никакие уже не два интервью в день. И это ужасно тяжело было эмоционально, потому что ты должен выслушать все прелюдии к истории и еще остаться в здравом уме к концу беседы.

Я, кстати, очень не люблю, когда люди в кадре или в историях прямо плачут. Меня за это иногда ругают мои операторы, говорят: «У тебя герои плачут, а ты сидишь и говоришь: «Попейте водички…» А я правда говорю: «Давайте мы остановим, вы попьете водички, и мы начнем сначала». Мне кажется, что единственный, кто имеет право плакать, это зритель, а все остальные должны как-то сохранять присутствие духа.

И вот потом из этих историй мы собирали фильм. Если бы мы сейчас делали его в интернете, это получился бы просто один длинный фильм, но поскольку у нас родовая травма телевидения, в нем есть хронометраж. К сожалению, фильм вышел в двух частях.

Кстати, спасибо вам за «Время колоть лед» – душеспасительную книжку, которую вы написали вместе с Чулпан Хаматовой. Ваши беседы помогают бороться с отчаяньем. Вы и Чулпан много времени уделяете благотворительности. Я часто вспоминаю о помощи другим, когда вижу на улицах Москвы плакаты фонда «Вера», один из самых недавних – «Жизнь на всю оставшуюся жизнь». Но самый пронзительный увидел в метро пару лет назад: «Если человека нельзя вылечить, это не значит, что ему нельзя помочь».

Мне больше нравится мерч «Веры», суперфутболки с текстом: «Давай без потом». В интернете у фондов «Дом с маяком» и «Вера» есть магазины, в которых можно купить какие-то вещи и сделать тем самым пожертвование. Я ношу толстовку «Дома с маяком», на которой написано: «Море, я по тебе скучаю». Мы понимаем, что у людей, у которых «потом» может не случиться, могут быть самые разнообразные желания. Иногда это апельсины или встреча с внуком. Прошлой зимой одна женщина в хосписе попросила принести ей тазик со снегом. Она опустила в него руки – хотела в последний раз потрогать снег. Это ужасно простое желание, для нас с вами далеко не очевидное, но и такая мечта может быть последней у человека. Человек может хотеть увидеть море. Во Франции из одного города в другой везли бабушку, из реанимации в хоспис. Понятно было, что она из хосписа она уже не вернется. Дорога не шла через море, но оно было рядом. Она попросила бригаду медицинского сопровождения сделать небольшой крюк. И они пошли ей навстречу. Доехали до моря. Остановились, вывезли ее на каталке, и все разошлись по сторонам, пока она смотрела на море. Это простая история, они всего на 20 минут удлинили свой маршрут.

Я не люблю слово «благотворительность», потому что оно ни о чем. Что мы там творим, какое благо? Не люблю словосочетание «социальная журналистика», потому что мне оно кажется фальшивым и совершенно бессмысленным. Но есть какой-то набор действий, которые может совершать каждый человек в повседневной жизни, и набор профессиональных действий, которые тоже может каждый человек совершать. Вот они гораздо более классные и интересные, чем заумные термины.

А как вы пришли в благотворительность, с чем столкнулись? Меня поразила история Чулпан Хаматовой, которая изложена частично в книжке «Время колоть лед», ее встречи с богатыми людьми, которые могли дать деньги на дорогостоящие препараты.

Я иногда тоже прошу деньги, и часто мне их дают. Очень переживаю, что не могу рассказать о том, кто мне дал деньги, – не всегда можно. Например, когда я приехала к Злате, снимать ее для «Норд-Оста», выяснилось, что Дудкиных кинул один благотворительный фонд. Они должны были поехать на реабилитацию в Словению, эта реабилитация Злате очень помогает, нужно было 570 тысяч рублей, и фонд их обманул. То есть в пятницу я их снимаю, а в воскресенье им нужно уезжать. И мама Златы говорит: «Какие к черту интервью? Я ничего не хочу! Нам нужно собираться». Но в итоге мы как-то договариваемся, они дают интервью, мы заканчиваем разговор, и я спрашиваю: «Так, а теперь объясните мне про свою Словению». Она говорит: «Мы купили за свой счет билеты, нас там ждут, и этот фонд обещал оплатить нашу реабилитацию. А денег нет. И я не понимаю, мне с ней лететь или не лететь».

Я выхожу от них и под козырьком метро «Тропарево» пишу сообщение одному очень хорошему и очень богатому человеку. К сожалению, я не посоветовалась с ним, могу ли я назвать его имя, поэтому промолчу. Этот человек очень многим фондам и людям помогает, хотя и не сильно любим в нашей стране. Людей нужно оценивать по их делам и по их другим делам, нужно как-то адекватно и хорошее, и плохое понимать. Я ему написала сообщение: «Вы знаете, я такую сумму могла бы собрать сама через Фейсбук, Инстаграм и так далее, если бы у меня был разгон по времени, но у меня есть полтора дня. Поэтому я обращусь к вам с просьбой – такая-то девочка, на это и на это нужны деньги, вот документ». Он спросил: «В евро или в рублях?» И через полтора часа к дому Златы приехала машина, в которой было 8 тысяч евро, это больше, чем 570 тысяч рублей, я сразу посчитала. И мама ее рыдала, она вообще не могла прийти в себя, она рыдала, она позвонила мне, и я тоже плакала.

И я подумала: «Господи, какое счастье! Как на самом деле просто сделать человека счастливым». И она говорит: «Катя, спасибо вам!» Я говорю: «Нет, это вообще не мне спасибо. Вот подумайте сегодня хорошо о таком-то человеке». Это все, что я ей могла сказать, я даже не могла назвать ей фамилию, я назвала ей только имя. И я прямо была совершенно потрясена тем, насколько легко сделать хорошее дело, и как этот человек просто его сделал. Он не выносил никому из нас мозг никакими условиями, понял, что это действительно нужно, и эту проблему решил, потому что он может. Это очень классно.

И как, это работает?

Да, это работает. У меня была история, как мы с Парфеновым делали фильм, помогающий женщинам с раком молочной железы, и там была героиня – Светлана, которая к моменту съемок в фильме справилась с онкологией, и у нее подрастало двое своих детей и семеро приемных, она вообще фантастическая женщина. Очень красивая, жизнерадостная, оптимистичная. И она нам рассказывала, как прошла через рак, а после фильма она заболела снова. Я случайно написала ей по какому-то поводу: «Света, как поживаете?» Она пишет: «А почему вы мне написали?» – «Не знаю, что-то соскучилась». Она говорит: «А у меня рецидив». И оказалось, что в этой больнице, где она лежит, нет каких-то катетеров, там ничего нет.

Я написала, опять не знаю, можно говорить или нет, хорошему человеку, женщине. Я скажу, наверное. Я написала Полине Дерипаска, фонд которой занимается помощью женщинам с онкологическими заболеваниями груди: «Вы, наверное, видели по роду деятельности фильм. Там одной из героинь нужна такая-то сумма, я в этом не участвую, вот номер ее карточки». И Полина ей помогла. Сейчас «Подари жизнь» сделал ролик «Смысл денег» с такими одиозными людьми, как Собчак и Шнуров. Пишут в комментариях: «Вы бы еще Алишера Усманова пригласили». Да я бы с удовольствием спросила Алишера Усманова, потому что знаю, в каком объеме он помогает. Я с удовольствием спросила бы Абрамовича, потому что я знаю, в каком объеме тот помогает. Я считаю, что не стоит это утаивать. И мне совершенно не западло и не стремно об этом говорить, я не считаю, что это плюс в карму. Я не верю в карму, ее не существует.

Но есть просто жизнь, да.

Есть просто жизнь и то, что ты можешь сделать в этой жизни. Если я точно знаю, как много и как тщательно, погружаясь в подробности, Абрамович помогает разнообразным начинаниям, фондам и людям в нашей стране, я хочу об этом говорить. И считаю, что я могу, должна.

Как вы относитесь к адресной помощи в благотворительности?

Все очень по-разному. Я раньше как-то резче про это говорила, мол, нет, только системная помощь, а сейчас все чаще встречаюсь с историями, когда некоторым людям системно помочь невозможно, потому что они ни под какую «гребенку» не подпадают. Чаще речь идет о взрослых людях со взрослыми историями, и тогда, наверное, встает вопрос об адресной помощи. Но другое дело – кто будет верифицировать запрос, историю человека, который попросил у вас помощи. К сожалению, мы часто сталкиваемся с тем, что либо это мошенники, либо люди просят на невозможное. С этим я тоже, к сожалению, часто сталкиваюсь. И единственный мой совет: любая помощь, которую вы оказываете, должна быть верифицирована, вы должны проверить, кому вы помогаете, что вы будете делать. Ни в коем случае никогда не реагируйте эмоционально на какие-то посты в соцсетях или на Яндекс. Дзене, где часто выскакивают какие-то душераздирающие истории. Самое простое: чур меня, чур, нажал и сто рублей отправил, перекрестился и пошел дальше. Вот даже сто рублей или тем более сто рублей – это ваши деньги, которые могут работать, поэтому вы должны очень ответственно отнестись к тому, как вы их потратите.

Как организовать эффективные мероприятия для сбора средств на благотворительность? И что сейчас лучше работает для этого?

Мероприятие нужно такое, чтобы людям туда было интересно прийти. То есть не работает история: мы собираем деньги для маленьких больных детей, приходите к нам, пожалуйста. Зачем? Это должно быть интересно, а сбор денег должен быть каким-то «побочным продуктом» этой вечеринки, тусовки, мероприятия, дня рождения, как хотите назовите. А для сбора средств сейчас очень хорошо работают истории, любые хорошо и бесстрашно рассказанные истории. Потому что, как правило, мы видим истории, рассказанные по лекалам: маленький Вася мечтает бегать, но у него нет ног, давайте соберем ему на ноги, – все плачут и немедленно собирают. Но я видела суперролик про пацана, у которого нет ног, а он катается на скейте, я думаю, все его видели, этот ролик. Он веселый, классный пацан, едет на скейте, прыгает на своего тренера, все счастливы. Хочется дать им всем много денег, чтобы он продолжал кататься в свое удовольствие. Причем там есть еще какой-то нюанс, в этой истории, что пацан – отказник, по-моему, усыновленный семьей, но это все рассказано нормальным, человеческим языком. И в этом нет соплежуйства в духе «плачьте с нами», «плачьте, как мы», «плачьте больше нас».

В одном из интервью с вами вы говорите, что с появлением детей вам стало чуть страшнее жить.

Там речь шла именно про детей, про то, как я к ним отношусь. С первым ребенком я была очень бравая мама, купала его в ледяной воде, а с каждым новым ребенком тебе кажется, что это такой цыпленочек, не буду его купать в ледяной воде, и пусть не плавает, ладно, пусть ест, что хочет, не буду его дрессировать, пусть не учится. Ужасно в себе борюсь с чувством боязливости.

С постоянным?

Нет, не с постоянным, а с тем, которое обычно с возрастом бывает у человека, когда «я лучше промолчу», «лучше не пойду», «как-то аккуратно скажу». Вот то, что называется мудростью, на самом деле ею не является, это такая странная штука – неготовность быть смелым, что ли. Мне кажется, этот «предохранитель» надо убирать.

В одном из интервью вы говорите, что сейчас работаете над книжкой про великих женщин. Кто там будет?

Ирина Антонова, Людмила Алексеева, Татьяна Тарасова, Ирина Прохорова, Наталья Водянова, Маша Алехина, Надя Толоконникова, Наталья Фишман. Я хотела, чтобы были еще моложе, но там такая штука, что, когда ты объявляешь какую-нибудь 20-летнюю девочку великой, черт его знает, что будет через два года. То есть великость должна отстояться (Смеются.) У меня есть теория, которая, возможно, не очень популярна сейчас была бы, потому что у нас сильны всякие феминистические движения. Мне кажется, что в России у всего феминистического есть немножко анекдотический уклон. Потому что в нашей стране женщины вынесли на своих плечах весь XX век, потеряли не по своей воле своих мужчин, вынуждены были за себя и за того парня, и за лошадь и быка жить и работать. У нас была первая в мире министр культуры, первая в мире женщина-космонавт, первая в мире психиатр МВД, такая была должность. Айна Амбрумова – психиатр-психолог при МВД, разрабатывала психиатрические нормы для оценки, в том числе, преступников, но, например, она спасла дочь одного из членов ЦК КПСС от самоубийства, создала первую концепцию профилактики суицидов в СССР, придумала «телефон доверия» для людей, находящихся на грани суицида.

В России, мне кажется, этот вопрос – дайте нам права, – скорее, может быть переквалифицирован на другой – «заберите у нас немножко обязанностей». Я недавно присутствовала на одном выступлении. Там была такая высокопоставленная женщина, сотрудница Сберегательного банка России, Евгения Тюрикова, замечательная женщина, очень крутая, классная, у нее пятеро детей, она чудесно выглядит и говорит. И я завела свою обычную песню про то, что у нас все нормально с правами, а она привела очень интересную статистику: действительно, у нас женщин берут на какие-то посты, должности и так далее, только зарплата у женщин на 30 процентов меньше.

Даже у нее?

Даже у нее, да.

Понятно, у нас страна многонациональная, и наш президент часто этим гордится, но, возможно, он не очень понимает, как это отражается на людях. Та часть нашей страны, которая находится далеко от Москвы и подчиняется вообще другим законам, там над женщинами довольно серьезно измываются, и если мы говорим, что мы одна страна и все должны привести к одним законам, то мы должны как-то и это привести к одним законам. И в Москве тоже выходят на улицы сторонники «палочного» воспитания женщин, а вместе с ними их жены, которые говорят про то, что «бьет – значит, любит». Но все это меняется очень быстро, по крайней мере, в Москве это меняется, вопрос – насильно это будет меняться или постепенно и осознанно. И я скорее за постепенное и осознанное, за то, чтобы рассказывать про русских женщин так, как они того заслуживают.

Я очень хочу снять документальный фильм про историю первой и второй чеченских войн. Мне кажется, что это невероятно важная вещь. Есть «Беслан» – великолепный фильм Юрия Дудя, и есть очень хороший фильм «Новой газеты» про Беслан, они очень круто дополняют друг друга. Если кто-то из вас смотрел фильм Дудя, но не смотрел фильм «Новой газеты», сделайте это. У «Новой газеты» фильм без героев и без человеческих историй, он исключительно про хронологию событий.

Про что вы хотите снять следующий фильм?

Мы говорили про «Норд-Ост». Мне очень много людей писали и говорили: «Вы знаете, я никогда не слышала про теракт на Дубровке. Кто-то говорит: «Боже мой, как можно не знать про ‘‘Норд-Ост‘‘?» Да элементарно! Если ты родился в 1995-м году, например, даже в 1990-м, тебе 12 лет было, и ты не можешь просто об этом знать. Ты, может, и хочешь, даже должен, кстати, но у тебя физически нет возможности. В школе про это не рассказывают, по телевизору тоже. Беслан – более упоминаемая катастрофа, потому что «Матери Беслана» создали все-таки этот потрясающий мемориал, который теперь, как Дахау, Аушвиц. Его необходимо посетить каждому уважающему себя гражданину нашей страны. Родственников тех, кто погиб в «Норд-Осте», просто не стали слушать – их почти сразу перевели в разряд «городских сумасшедших». Но мы не поймем ни про «Норд-Ост», ни про Беслан, если не узнаем, что десять лет до этого прямо в твоей стране, в полутора часах лета от Москвы, шла адская война, в которой погибали твои сограждане, твои старшие братья, папы, чьи-то ровесники, дичала твоя собственная армия, потому что в первой чеченской войне армия была в одном обличье, во второй чеченской войне – в другом. Хотя эта война формально кончилась, никто не хотел признавать ее законченной, никто не хотел признавать себя побежденным. И вот поэтому эти люди оттуда пришли в Москву или в Беслан, взрывали дома, взрывали самолеты. У всего есть объяснение. То есть история – звенья одной цепи. Поэтому мне кажется важным сделать фильм про первую и вторую чеченскую войны.

Вы говорили, что у вас есть множество вопросов к теме «Норд-Оста» для себя. На какие вы не ответили?

Мы понимаем теперь, что приказ о начале штурма дал Путин, это он сказал в марте 2018 года. Мы понимаем, что Путин знал о газе. В моей голове не укладывается, почему нельзя было поставить в известность врачей. Спецназовцы знали про газ, они говорят, что у них были с собой антидоты, и утверждают, что у них были с собой комплекты для защиты себя от газа. Если спецназовцам, не тем, которые заносят газ, а тем, которые снаружи, дают противогазы, дают антидоты, их предупреждают о том, что, возможно, будет газ, то почему «скорые» не оборудованы этими же антидотами? Мне кажется, что это можно было сделать. Я до сих пор не понимаю, почему убили всех террористов. То есть у спецназа есть объяснение – «такая была команда», но почему была такая команда? И я до сих пор не понимаю, почему не было проведено расследование. То есть я понимаю почему, но ответа на этот вопрос, на самом деле, не существует.

Как вы считаете, для власти вопрос с «Норд-Остом» закрыт?

Да, я уверена.

И именно поэтому нет расследования?

Да. Не просто закрыт вопрос, для них перевернута страница, что гораздо страшнее.

То есть они «выиграли» и пошли дальше?

Я не знаю, как насчет «выиграли», но они остались верны формуле «мы не ведем переговоров с террористами». И получили Беслан.

А я уверена, что, если бы «Норд-Ост» был дорасследован от начала и до конца, мы поняли бы, как боевики попали в Москву с таким количеством оружия, как оказались в здании Театрального центра со всей этой взрывчаткой, как они все туда пришли и почему оказались так готовы, а все остальные так не готовы. Мне важно знать, кто эти люди, откуда у них были деньги, почему их не взяли живыми, и они не были осуждены. Но общество этого не увидело. Общество увидело вранье и старательно заметаемые следы. Все-таки тогда телевидение было еще более-менее свободно, но уже признаки агонии наблюдались. Общество видело разрозненные какие-то полусюжеты, полупохороны, полупамятные даты. Но расследования и суда не было. И из-за этого, когда случился Беслан, все повторилось один в один, только еще жестче.

Стоит ли эти «болевые моменты» нашей истории включать в учебники? Как последующие поколения должны узнавать о происходившем?

Я считаю, что включать безусловно стоит! Это же наша история. Мы же знаем про то, что творили бомбисты, например, народовольцы, это входит в учебники истории. Мы знаем про Розу Люксембург, Клару Цеткин, Фанни Каплан, это в учебниках истории описано, покушение на Ленина. «Чеченская война и ее последствия» – так, наверное, должна называться глава в учебнике. Но хочет ли автор учебника, который одобряется Министерством образования, видимо, России, называть теракты в России же последствиями чеченской войны? Для меня взаимосвязь очевидна, а для кого-то, возможно, это по-другому будет сформулировано, для кого-то это события без причинно-следственной связи.

Мне кажется, сейчас вместо учебника – ваш фильм на YouTube.

Отчасти, конечно, мы все восполняем пробелы. Россия – это страна нерассказанных историй и нерассказанной истории. Я иногда думаю о том, что случилось с людьми в девяностые. Жили себе в Советском Союзе, классно жили, внутренне, по крайней мере, все у них в голове было разложено по местам, а потом – бах! – им открыли ящик Пандоры. Выяснилось, что жили они неправильно, ни черта не знали, и вот вам наши документы, открылись все эти ящики. Я читала, что «Архипелаг ГУЛАГ» был издан тиражом миллион экземпляров. Не верю! Я знаю, что «Архипелаг ГУЛАГ» продавали чуть ли ни в переходах подземных, но мне кажется, что если бы миллион человек почитали Солженицына, – действительно прочли этот непростой текст, – то многое было бы иначе. Я хочу надеяться, что фильм Юрия Дудя «Колыма – родина нашего страха» и вправду посмотрели те 20 миллионов человек, о которых заявлено на YouTube, потому что это очень многое может изменить.

Насколько герои ваших фильмов и ваших книжек остаются с вами?

Надолго, а иногда и навсегда. С очень многими людьми я поддерживаю отношения. Не могу сказать, что это прямо сильно легко мне дается, но ты же этого человека «приручил» к себе, когда брал у него интервью. Человек, с которым ты беседуешь, должен быть уверен, что для тебя вообще ничего более интересного в жизни не существует, чем то, что он сейчас расскажет. И поэтому ты этим его подкупаешь, ты этим его приручаешь, и ты не имеешь права потом его предать. Понятно, что со всеми героями блокадного фильма было так. У нас даже два героя этой картины были на нашей с мужем свадьбе. Я всех поздравляю с 9 мая, с Днем снятия блокады. У меня стоят 58 напоминалок в телефоне, чтобы я ничего не забыла, потому что для меня это очень важно. И я все время с замиранием сердца звоню, потому что люди они немолодые. И с другими героями очень часто так складывается, что потом ты с ними поддерживаешь общение.

У кого из «недоступных» вам людей вы хотели бы взять интервью? Или для вас все «доступные»?

Марадона. Лев Толстой. Мне было бы очень интересно поговорить с Цветаевой. На самом деле, их очень много. Это не «Топ-3», это три персоны, которые мне очень интересны. Ой, с королевой Англии было бы очень интересно поговорить! И с Путиным. Я не думаю, что он прямо сидит и ждет, когда же я, наконец, ему наберу, но…

Я одно время мечтала сделать интервью с Володиным. Или вот Поклонская – живет такая девушка в украинской провинции. Рожает, я так понимаю, от немолодого человека ребенка, и это такой мезальянс! Ребенок живет дальше с родителями в своем маленьком городе. А она говорит про себя внутренне: «Ну я вам, всем козлам, сейчас докажу!» Поступает, учится, рвет зубами всю эту юридическую науку и становится следователем.

Начинает расследовать какие-то суперскандальные, бандитские, адовые криминальные дела в Севастополе. И нападает на след банды Башмачника, если я ничего не путаю, составляет против них дело, и его рассматривают в суде, то есть она вот-вот бандитов за решетку отправит. Они, бандиты, находят ее, избивают в подъезде до полусмерти, у нее половина лица парализована. Она лежит какое-то бешеное количество времени в больнице и выходит в инвалидном состоянии. У нее непростая жизнь, а потом туда еще приходят «зеленые человечки», я имею в виду Россию, которая аннексирует Крым, культурно выражусь. Мне было бы очень интересно узнать, что было потом, почему она приняла российскую сторону и поехала в Госдуму, вышла замуж за того, за кого вышла, что с ней произошло.

Точно так же интересно про Володина. Растет парень в многодетной сельской семье под Саратовом, растет без отца, в сложное время. Мать поднимает их, троих детей. И юный Володин понимает, что не сможет получить высшее образование, потому что нет денег, и надо кормить семью. Он – старший, и, видимо, у него ни шатко ни валко с талантами, потому что он сразу идет по профсоюзной линии, по комсомольской. И он начинает двигаться по этой линии. Я себе представляю, как было устроено в советское время, что, если ты не выдающийся человек, если ты не супермастер, идешь по коммунистической линии, мне так кажется (Смеется), или по профсоюзной, собираешь сборы. В общем, он двигается по этой линии – комсорг, парторг, профорг… Наверное, это тоже какая-то нервная работа, но ты ничего руками не делаешь, только всех организовываешь.

Дальше наступают 1990-е, и он оказывается в водовороте довольно бандитских событий. Я знаю историю, как Володин оказался чуть ли ни под обстрелом какой-то группировки, лежал там под машиной, пока все стреляли. Это мегаинтересно! В 1990-е годы в Госдуме, это вам расскажет любой парламентский корреспондент, было два человека – Дмитрий Рогозин и Вячеслав Володин, к которым, когда журналист не мог найти спикера на тему, приходили все, потому что они были готовы ответить на любые вопросы всем журналистам, и отвечали. Это казалось тогда каким-то свойством открытости. Теперь один отправляет робота Федора в космос, а другой был тайным советником, серым кардиналом администрации Путина, а теперь в Государственной Думе. Что произошло с этими людьми? Что там у них в голове? Мне кажется, если с ними начать разговаривать оттуда, откуда я сейчас вам рассказывала, будет интересно.

Максим Ильяхов. О том, как бережно давать обратную связь, слышать друзей и клиентов и любить свое дело

Редактор, основатель сервиса проверки текста «Главред». Автор восьмисот статей о редактуре, рекламе, контент-маркетинге, работе редактора и отношениях с клиентом. Работал главным редактором «Тинькофф-журнала», ранее – рассылки «Мегаплана».

В соавторстве с Людмилой Сарычевой написал книги «Пиши, сокращай: Как создавать сильный текст» и «Новые правила деловой переписки».

О том, как пришла идея написать книгу о деловой переписке.

Много лет назад я устраивался на работу в дизайн-бюро Артема Горбунова. Написал: «Артем, у вас ерундовые тексты, вы пишете неправильно. Я могу сократить написанное в три раза». Что и сделал – текст стал легче. Отправил это письмо, а в ответ – тишина. Подумал: «О, наверное, обиделся, не воспринимает критику!» Пошел искать работу дальше. И много недель спустя я получил письмо, в котором Артем предлагал мне заняться другим вопросом – проектом, совершенно не связанным на тот момент с редактурой. То есть он меня запомнил, но как наглеца, у которого было больше амбиций, чем желания помочь. Но ответа от Горбунова я так и не получил. Я стал анализировать и оказалось, что все сообщения, которые я, двадцатилетний, отправлял тогда по работе, я писал, «бросая вызов»: «Вы – дураки, ничего правильно не делаете. Я сейчас приду и спасу вас, я умею делать классно!» Это все шло от неуверенности в себе и юношеских комплексов. И сейчас, по прошествии 10–15 лет, я осознаю, что делал неправильно. Люди тогда ко мне относились крайне агрессивно. Потребовалось несколько лет, чтобы начать это в себе чувствовать, осознавать то, что люди, которым ты так пишешь, не скажут тебе прямым текстом: «Ты – нахал и мерзавец». Они просто молча проигнорируют сообщение. А замечать это я стал, когда такие письма стали писать мне.

Была ситуация: присылает мне автор в «Тинькофф-журнал»[24] заявку. По формату это заполненная табличка, мы смотрим на нее и решаем, писать статью или нет. Пробежался по заявке и отвечаю автору в телеграм-канале: «Спасибо, статью не возьмем, мы на эту тему не пишем». Проходит минута, и автор отвечает: «Спасибо, поняла. Вообще-то, в деловой переписке принято здороваться». И подумал: «Да, вот это удар». Я ее заблокировал, дальше с ней работать не буду. Но «осадок остался». И постепенно до меня стало доходить: боже, оказывается, все люди, которые попадают в подобную ситуацию, просто не получают обратной связи, что они делают что-то не так. Тут я понял, как необходима книга о правилах деловой переписки.

Основанная на реальных письмах.

Когда вышла «Пиши, сокращай», нас с Людой Сарычевой стали звать на курсы крупные IT-компании и фармкомпании. Мы, когда ведем корпоративные курсы, всегда спрашиваем: «Что вам надо, какая задача?» И они говорят: нам надо то-сё и обязательно поговорить про деловую переписку. А в той книге ничего об этом нет. Мы такие: «Хорошо. А что вас волнует? Покажете письма?» Они показывают. Смотрим, письма-то нормальные: ошибок нет, запятые на месте. Но посыл, который там кроется, – «делай срочно», «делай сейчас», «делай, как я говорю», «ты – дурак», – это все читалось между строк. И мы стали об этом рассказывать. Люди к нашим речам относились неприязненно, особенно авторы этих писем. Общий посыл был: мы лучше знаем, как работать со своими подчиненными на нашей «галере», вы нам не рассказывайте, как с ними «по-доброму», вы расскажите, как их заставить работать. И об этом мы тоже рассказывали, пытались как-то деликатно повернуть. Не получалось. Потому что, чтобы это объяснить, нужно с людьми курс психотерапии проходить, закапываться в их воспитание, жизненные ориентиры. За два года на курсах мы собрали кучу рабочих писем. В какой-то момент осознали, что у нас материала уже на книгу, и сделали ее за два месяца.

О слушателях курсов и способах взаимодействия с ними.

Бывает так, что мы с Людой оказываемся перед аудиторией, которая вообще не настроена слушать. Для которой наша встреча – один из декабрьских дней, когда им нужно как можно скорее сделать свои задачи, а их заставляют сидеть на тренинге. И, осознавая это, необходимо просто перестать им пытаться доказать что-то, а использовать обычные техники, те, что используешь с ребенком в школе, – надо его развеселить, показать ему интересный пример, дать ему во что-то поиграть. Надо с человеком общаться, чтобы он эмоционально начал дружить с тобой. И ни в коем случае не вступать с ним в конфронтацию. Как только у нас на тренинге начинались какие-то споры, первая фраза всегда: «Вы правы! Мы очень счастливы, что вы произнесли эти слова, и нам не пришлось их произносить за вас, спасибо, Петр Семенович! И при этом мы хотим показать вам еще вот такую игру». Через игру, истории, примеры, через то, что всегда кто-то другой (а не вы) – дурак, можно повести человека за собой и помочь ему почувствовать что-то новое. И, возможно, доказать свою «экспертность».

Основная беда в том, что у корпораций, как только они вырастают больше какого-то предела, появляется направление «Развитие персонала». И они заказывают тренинги у тех, кого видят, о ком они слышат, кто сейчас модный. Мы как-то попали в эту среду, и нас стали иногда звать. Обучать ради обучения, неважно даже, есть у этого цель или нет. Когда их спрашиваешь, какие в компании проблемы, они пытаются на ходу сформулировать что-то, создать, но в реальности ни кадровики не чувствуют эту проблему, не могут ее сформулировать, ни сами сотрудники. Среди игровых методов у нас на тренингах лучше всего идет такая фраза: «Что больше всего бесит в письмах коллег?» Не в деловой переписке, не в своей личной переписке. А «Покажите пальчиком, кто вас обижает». И они «показывают пальчиком» письма, а мы выводим эти слова «Доброго времени суток» на экран, все: «Ха-ха!», действительно, какая дурацкая фраза. И в этот момент они расслабляются, и мы говорим: «Давайте поговорим, как избавиться от этого идиотского приветствия». И все с радостью приходят и начинают с нами работать. У людей внутри заложено ощущение, что «хорошо», «плохо», «правильно» или «неправильно». И когда они сталкиваются с нами на курсах и чувствуют, что кто-то подкрепляет мысль, которая у них уже есть, они как раз на это реагируют: «Ой, спасибо, что вы сказали! Я от вас всего набрался, все взял!» На самом деле мы видим – то, что они взяли, в них было изначально. Человеку очень сложно «вложить» что-то в голову. Скорее, они видят в книге или в курсе отражение своих мыслей и, когда кто-то со стороны это проговаривает, ощущают собственную правоту. И об этом пишут очень часто. Пишут не: «Вы подтвердили мои мысли!», а: «Спасибо, вы все правильно говорите!»

Про переписку в мессенджерах.

В телеграме мне задают пять вопросов в одном сообщении. Человек в ворде написал это все, скопировал и вставил в телеграм. Я начинаю на такое сообщение отвечать: щелкаю на него или пальцем двигаю. И отвечаю сразу на все вопросы, потому что в телеграме технически нет возможности ответить на одно. Когда люди так делают, они не понимают, что другому будет сложно ответить. Вот это проблема. Поэтому, пять вопросов – пять отдельных сообщений. Еще: люди пытаются дождаться, пока кто-то будет онлайн, в чате. Если меня в мессенджере нет, то пишут: «Привет!» – и ждут, пока я там появлюсь.

Понятно, почему человек ждет – хочет, чтобы я пришел и уделил ему свое безраздельное внимание. Чтобы, пока мы с ним общаемся, у меня был открыт только его чат, а я никуда не ушел. Получается почти личная встреча. А я вижу его «Привет!» и жду, когда появится суть сообщения. Потому что, если это что-то глупое, я просто сделаю вид, что меня нет, не прочитаю это сообщение. А человек сидит и ждет, и я сижу и жду. Я уже могу забыть о нем и заниматься другими делами. Как избежать этих ошибок? Надо подумать – а что человек в этот момент делает, удобно ли ему сейчас уделить мне время? И это главная мысль нашей книги, но она очень сложна для восприятия: нужно постараться вылезти из своего тела и посмотреть на ситуацию со стороны. Не «как мне удобно написать, изложить свои мысли и отдать – на, разбирайся», а «как человеку будет удобно ответить?» Иной раз лучше позвонить, чем написать в чат. Бывает, если ситуация «горит», нужно не ждать, пока собеседник в чате появится, а пробиться к нему. Веду я вебинар для студентов, и у меня обрывается связь, а я об этом ничего не знаю. Начинает трезвонить телефон, я не беру, потом говорю: «Простите, у меня тут телефон надрывается», снимаю трубку – а это мой студент говорит, что меня не слышат. Вот спасибо, дозвонился до меня, потому что я же не знаю, что нет связи на вебинаре.

Про то, как интонация собеседника влияет на настроение.

Контролировать свою эмоциональность помогает психотерапия, и я совершенно серьезно. Я часто сталкиваюсь с людьми, которые этим пользуются и выходят после терапии с ощущением некоего другого мира, себя, того, что происходит вокруг. И главное ощущение – внутри что-то «разжимается». А когда вокруг все «горит», можно с зажатым внутри состоянием бегать по этому пожарищу и кричать, а можно, осознавая, что мало сил и ресурсов, поискать либо пожарный выход, либо огнетушитель. Причем желательно сделать это минимальными средствами и усилиями. Когда человек понимает, что ничего катастрофического не произойдет – просто кто-то психанул или день плохой, ему гораздо легче. Ты не переживаешь и не накручиваешь себя, а прикидываешь, где ближайший огнетушитель. А дальше начинаешь думать, что же происходит: человек думает, что его бросили или подвели, или просто с ним что-то произошло? Понимание того, в какой ситуации находится ваш собеседник, поможет найти с ним общий язык. Я очень быстро научился понимать, из-за чего у меня психует клиент. Если он переживает от того, что я ему не отвечаю, то звоню ему и долго, медленно, тщательно объясняю, что я с ним, переживать не надо, мы все сделаем – вкрадчиво и спокойным голосом. Если человек думает, что другие люди пришли его «мочить» за какую-то статью, и я в этом виноват, то разбираюсь с этим. Это как советы в чрезвычайной ситуации: если мы не можем оценить ее – советов давать нельзя. К сожалению, у нас то ли культура такая, то ли советское прошлое действует: нас учат зажиматься, «выпускать шипы» и нападать в ответ: ты плохой, нет, это ты – дурак! Это порождает взаимную вражду, от которой становится только хуже.

О заказах «сверху».

Ко мне не раз обращались с просьбой писать для депутатов или государственных органов. Сейчас я делаю проект, косвенно связанный с Министерством связи. «Власть» – это очень размытое понятие. Не существует власти как отдельного субъекта или объекта. Скорее люди плавно перетекают от частного подрядчика и агента до завязанного в госструктурах человека. Например: я – субподрядчик у подрядчика из госкомпании, которая выполняет работу для министерства. Выходит, я работаю на государство?

«Человеческие» тексты появляются, когда на этой длинной цепочке, где все выполняют свою работу, появляются люди, которые делают свое дело хорошо вне зависимости от обстоятельств. И они умеют эту работу продать выше, чтобы те, кто над ними, тоже захотели ее продать дальше. Я говорю не только о тексте. Управление, дизайн – это все часть коммуникаций. Чтобы сделать качественную коммуникацию для государства, оно само должно поставить техническое задание, иначе всех прокуратура сажать станет – копирайтеров, менеджеров. Как поставить техническое задание копирайтеру? По количеству знаков, количеству статей, баллам главреду? А это все не существует для прокуратуры. Сейчас я работаю с техническим заданием, где сказано: «Сделать стандарты коммуникации, 50 лексически смысловых единиц». Почему 50 единиц? Как человек опытный, я понимаю, что за этим кроется, и могу на любое ТЗ сплясать так, чтобы и меня не посадили, и в итоге получились хорошие стандарты. Но у меня уже есть опыт работы с этим. А бывает, люди получают заказ, над ними появляется не совсем компетентный менеджер, а над ним такой торопыга, которому важно сдать все в указанный срок. Они надеются, что никто не прочитает эти тексты, и в итоге выходит фигня. Но такое не всегда получается из-за того, что копирайтер плохой. Часто к такому результату приводит цепочка некомпетентных решений. А так как у нас государство уделяет серьезное внимание именно провалам, то кажется, что в целом все некомпетентны. Да ничего подобного. Берете любую компанию: «Сбербанк», «Альфа-Банк» или Министерство здравоохранения. На 100 человек будет одинаковое количество компетентных и не компетентных, ответственных или безответственных, передовиков и лентяев. Но «косяки» огромного «Сбербанка» мы видим, а «ошибки» маленькой шаурмы – нет.

Заимствования.

На рубеже XVIII–XIX веков, во времена молодого Пушкина, был государственный деятель Александр Шишков[25]. У него был клуб о русском языке. А Пушкин состоял в «Арзамасе». И вот у них была заочная полемика. «Арзамас» ратовал за живой язык, новые слова, заимствования, потому что так активно обогащалась культура, появлялись новые вещи, и хотелось нназывать вещи так, как они пришли, например бильярд. Шишков говорил: нет, давайте называть игру «шарокатом». В масштабах языка этот спор лишен смысла, потому что побеждает то, что больше нравится людям как носителям. И слово «вульгарный», кстати, из этой же истории – Пушкин не мог написать это слово «по-русски» в восьмой главе «Евгения Онегина»[26]. С тех пор оно стало совершенно «нашим», родным. Сейчас никто не подумает, что это какое-то страшное заимствование. И если через 100 или 50 лет для нас слово «свайпнуть» будет таким же русским, как слово «вульгарный» или «бильярд», значит, мы это слово восприняли, оно стало частью нашей культуры. Это нормально.

Про уродливые транслитерации на рекламных баннерах.

Предполагаю, что в Москве существует некое постановление: все знаки в публичных местах этого класса должны быть написаны по правилам русского языка. Иными словами, нам, как столице России или просто как городу федерального значения, нельзя на этих знаках использовать латиницу. Сидит начальник по знакам в какой-то управе и говорит: «У меня постановление, и там написано, что нельзя, переводите». Ему отвечают: «Это же идиотизм!», а он: «Я понимаю, но, если я вам разрешу повесить название, написанное на латинице, меня уволят. И виноваты будете вы. Я не готов вам такое согласовать». Это связано с тем, что любое правило, если оно недостаточно глубоко продумано, может привести к появлению разных «уродцев». Система «заточена» на то, чтобы 99 % решений принимать автоматически, и на 1 % она всегда будет давать сбой. Напишет Варламов[27] об этом в блоге, и на 11-й раз какой-нибудь заместитель начальника департамента дорожных знаков префектуры СВАО Москвы скажет: «Давайте что-то с этим придумаем, хотя бы запретим писать вот так!» И пять бед из десяти они решат.

Про коммуникацию в англоязычных странах.

У них все те же проблемы, что и у нас, даже еще хуже, потому что там медиапространство гораздо более конкурентное и развитое, чем в России. То, что мы только еще несмело «трогаем» развлекательные медиа в Интернете, у нас только начинаются «10 смешных подборок с котиками» – у них на «подборках с котиками» строятся империи, которые стоят миллиарды долларов. Часть изданий уже давно перешла на алгоритмическое создание контента. То есть один алгоритм анализирует актуальные поисковые запросы, второй под эти запросы собирает статьи, третий алгоритм эти статьи делает так, чтобы поисковик не понял, что это генератор, и только человек в конце проверяет статью на «вменяемость». У них технологии и проблематика уже на 5-7-10 лет дальше, чем то, что у нас происходит сейчас. И очень интересно наблюдать за тем, куда мы придем через какое-то время.

Переписка с роботом.

Я не только переписывался с роботом, но и написал «корпус» для обучения следующего робота, который потом генерировал статьи. И важно тут понять, что не надо роботу, да и человеку, обманывать клиента. Например, нужно попросить людей поработать в выходные. Менеджер приходит в пятницу вечером и говорит: «Ребята, отличные новости! Нам выпала удача в субботу и воскресенье отстоять честь компании!» Что здесь происходит? Человек говорит, зная о том, какая ситуация, рассказывает про нее иначе. Но отправитель и получатель понимают эту ситуацию, может быть, по-разному. И когда другой человек намеренно эту ситуацию пытается исказить, чувствуется, что к тебе относятся как к дураку. Когда менеджер говорит про «большую честь», он говорит о ситуации, которой на самом деле нет. А правильно сказать: «Ребята, произошла беда. По таким-то причинам нам жизненно необходимо выйти на работу в выходные».

Или другой случай. Я пишу с телефона в телеграм своим коллегам, понимаю, что не успеваю пальцами набирать, не успеваю участвовать в переписке. Я могу сказать: «Простите, еду в метро, могут быть опечатки». И дальше понятно, почему я буду такое допускать, люди расслабляются и не думают, что я отношусь к ним как-то пренебрежительно или что я писать не умею. Знаете подпись «Отправлено с моего IPhone»? Когда она в первый раз появилась, никто не понимал, что это просто чтобы объяснить, откуда опечатки при наборе текста.

Про ожидания собеседников друг от друга.

Это очень странно, когда кто-то начинает менять к тебе отношение из-за того, как ты пишешь. В моем представлении это проблемы у человека, у которого были какие-то ожидания. Человек почему-то думает, что ты должен ему писать как-то качественно и хорошо, но почему? Я редактор, секретарь на работе, я обязан? Поэтому, если мне кто-то из моих друзей делает замечание в духе: «Ну ты же редактор, почему ты написал слово ‘‘Обсолютный’’ через ‘‘O’’?», я говорю: «Да пошел ты, дружище!» По-доброму, но давая понять, что перед этим человеком у меня нет никаких обязательств, я не должен соответствовать его ожиданиям.

Мне кажется, что в общении гораздо важнее не быть правым самому и соответствовать нормам общения, особенно когда это разговор или переписка с отдельным человеком. Гораздо важнее отношения с ним, с этим конкретным человеком. Никто другой не оценивает вас, даже если оценивает – пусть собирает вещи и идет куда подальше! Мне кажется, что надо сделать так, чтобы человеку со мной было приятно говорить. Если он почувствует, что я его поправляю: «Какой вкусный кофе!», он сразу внутренне съежится, почувствует, что я с ним не заодно. Что я от этого получу? Чувство собственной «крутости»? Нет, просто в следующий раз я буду пить этот напиток в одиночестве. Один, понимаете? А так у меня будет друг, с которым мы вместе выпьем вкусное кофе, да еще и с коньячком.

Про систему оценивания работы специалистов.

Мне ужасно не нравятся подобные системы Это сбор примерного общего настроения. Но оно не влияет на качество коммуникаций. У меня напротив дома есть почтовое отделение. В какой-то момент я стал туда часто ходить. Беру талончик, подхожу и уже вижу знакомые лица, которые живут рядом со мной, в соседних домах. Вижу почтальона, который каждое утро ходит по моему двору, разносит эти бумажки. И я думаю: «Ну что я как…» Попросил «Книгу жалоб и предложений», написал: «Спасибо, ребята, что вы тут сидите и нормально делаете свою работу! Вы – молодцы!» Правда, потом мне пришлось стоять в очереди за получением письма от почтамта, который благодарил меня за благодарность, но это уже детали.

Потом я пошел в соседний магазин, купил там торт и принес этим людям. Когда в России кто-то просто нормально делает свою работу, для меня это радость и счастье. Отдал им торт. С тех пор я их любимый клиент! Они меня проводят, пропускают, говорят: «Вот, Максим, вам пришла посылка». Заместитель начальника отделения звонит мне, когда что-то приходит лично для меня. Оценка должна быть, во-первых, адресной, конкретной, а во-вторых, качественной, чтобы люди поняли – ты не просто нажал на кнопку с улыбающимся смайликом (или красной от гнева рожицей). Упрощение интерфейса оценки – это обесценивание оценки. И хочется, наоборот, прийти к человеку и сказать: «Дружище, ты так классно все делаешь! Спасибо тебе огромное!» – и он станет другом и соратником. Я тот торт, который купил три месяца назад, двести раз уже окупил для себя, внутренне. А они все еще видят во мне классного клиента, который к ним постоянно ходит.

Когда меня кто-то пытается похвалить, я сразу ощетиниваюсь, потому что я свою работу знаю гораздо лучше, чем любой посторонний человек. Когда кто-то приходит и говорит: «Максим, какая у вас хорошая статья! Кстати, у меня тут тоже кое-что есть, посмотрите, пожалуйста», – хочется взять и закопать собеседника, потому что неприятно, когда люди используют эту простую тактику «сначала похвали, а потом покритикуй» для тупой манипуляции. Это, наверное, было хорошо в дикие 2000-е, когда народ, ощетинившись, смотрел друг на друга, и кто-то протягивает мягкую лапку и говорит: «Ты хороший, хороший!» И сразу все таяли от этого, как от широкой американской улыбки. К счастью, мы уже не такие, кажется, что этот прием (не такой уже сильный, кстати) больше вызывает ощущение типа «Да, ты пытаешься мной манипулировать, но давай послушаем, что у тебя есть по сути». Тебе, может быть, никогда даже не скажут: «Что это ты используешь стратегии переговоров из книги 1926-го года? Мы все это видим, дружище! Дейл Карнеги, конечно, жив, но книжка-то[28] уже старенькая, ей скоро 100 лет!» Ему так никогда не скажут, и он даже никогда и не поймет, что происходит что-то не то. Но люди осознают.

И мне кажется, что сейчас достаточно показать свое доброе намерение, чтобы сделать для людей что-либо, как-то их завлечь и повести за собой. Что у меня есть какие-то свои цели, я что-то хочу от других людей, но я хочу им добра. Каким-то своим способом. Я хочу этот способ им показать. Если им это понадобится и понравится – хорошо, если нет, то я им желаю добра в первую очередь. И этот шаг навстречу – проделать часть работы и как-то открыться другому человеку – сейчас, мне кажется, ценится гораздо больше, чем просто «А давайте похвалим его перед критикой». В США это чуть ли не основная заповедь корпоративной этики. Не дай Бог ты в какой-нибудь компании скажешь кому-то что-то прямо! Сначала надо сказать, что ты ценишь приложенные усилия, но вот хочешь сказать, что… У них так принято. Если им так комфортно и это действительно работает – я только слышал от людей, которые работали, – пусть пользуются. Сейчас в России просто добрые намерения ценятся гораздо выше, чем всякие манипуляции.

Чат-боты vs человеческое общение

Конечно, приятнее, когда на том конце – добрый и понимающий человек, который решит твою проблему, и у него нейроны работают так же, как у тебя. Значит, он способен войти в положение, проанализировать ситуацию и так далее. Но это дорого, к сожалению. Это напрямую влияет на то, какие у нас кешбэки, ставки по кредитам, зарабатывает ли банк миллион, миллиард или тысячу рублей. Это вопросы экономики. Вне зависимости от нашего желания это будет происходить. Другое дело, если мы будем платить деньги за неавтоматизированное обслуживание, мы его и будем получать. Есть банк, который имеет классную и дружелюбную техподдержку. Это одна из их основных ключевых вещей, ради которых это все делается. Мы можем «проголосовать рублем», и, если нас будет много, эта история будет жить. Но это просто прогресс – мы постепенно научились выпекать хлеб на машинах, уже умеют собирать бургеры и печь пиццу без привлечения пекаря. Скоро мы не отличим общение с человеком от общения с алгоритмом.

Есть эксперимент «Китайская комната», когда человек заперт в комнате, в которой есть окошко. Туда подают бумажки с иероглифами. Человек, ничего не зная об иероглифах и китайском языке, имеет доступ к огромной библиотеке, в которой написаны эти иероглифы. И он за отведенное на это задание время находит в этой библиотеке то, что ему нарисовали. Сидит и ищет среди книг выданный ему набор иероглифов. Переводит и выдает ответ. Человек, который стоит за пределами этой комнаты, не отличит, кто там внутри – человек или машина? Потому что для него все, что он видит, – это сообщение на вход и на выход. И этот эксперимент показывает, что для нас, как для получателей сообщения, имеет значение не технология, посредством которой мы общаемся, а содержание общения. Это очень близко, когда мы не сможем различить – говорит с нами нейросеть или живой человек? Мы просто перестанем об этом думать, будем наслаждаться тем, что 24 часа в сутки мы можем попросить скинуть нам денег или вызвать такси так, чтобы нам было удобно.

Про границы ответственности копирайтера.

Чем лучше вы разбираетесь в предметной области, тем легче вам писать, вот и все. 7–8 лет назад меня позвали в компанию «Стартап Индекс». Она занималась венчурными инвестициями – вложили в стартап, он взлетел – молодцы И мы должны были писать им тексты для сайта. Я пришел в составе агентства. Мне говорят: «Максим, изучайте темы, вот вам все эксперты». Я прихожу к экспертам, одет максимально дорого, они же все там такие инвесторы. Беру перьевую ручку и говорю: «Ну, рассказывайте». Они начинают рассказывать, я слышу слова и не понимаю, какая между ними синтаксическая связь. Мне было стыдно переспросить. Я все это записывал и уходил. Знаете, это как сдавать экзамен по предмету, в котором не сечешь. Ты просто пишешь, читаешь как со шпаргалки. Все это заняло год – возвращение к ним со шпаргалкой. Потом компания закрылась. Прошло лет пять, и появился другой заказчик на ту же самую тему. Он усадил меня в кафе, и мы должны были написать курс по финансам, по тому, о чем мне говорили тогда. И он сказал: «Слушай, я понимаю, что ты не шаришь, и никто не должен понимать, давай, я объясню». Мы выпили водки, и он рассказал все «на рюмках», «на пирожках»: «Вот видишь кафе? Стол. Он стоит 5 тысяч рублей». И дальше раскрутил. И за несколько бутылок этот человек погрузил меня в тему так, что я ее освоил. И с тех пор я написал уже три курса по финансам, кучу видеороликов снял, потому что когда-то давно кто-то потратил время на то, чтобы мне разжевать эту тему. Но если бы мне это не объяснили тогда, я бы все еще, наверное, пытался эту тему пробить и у меня ничего бы не получилось. Вопрос в том, чтобы нашелся кто-то, кто вас в это погрузит. Как только это произойдет, вы почувствуете облегчение. Но вы не обязаны. Есть миллион направлений. В конце концов, вы просто можете редактировать текст от другого эксперта, класть ему на стол диктофон и задавать наводящие вопросы: «А это зачем? А это что? А что это значит? А как это пишется?» Человек вам точно так же наговорит.

Про поиски «золотой середины» в работе над текстом.

Есть единственное мерило «читаемости» текста – это то, как он воспринимается. И «золотая середина» всегда находится там, где вы встречаетесь с читателем. Ответ на этот вопрос всегда кроется в том, для кого вы пишете. Почему чиновникам трудно перейти на «человеческий» язык? Они в 80 % случаев пишут для других чиновников и между собой прекрасно находят понимание. Если ваша аудитория – население страны, то очень легко определить, когда читатель перестает разбираться в написанном. Но для этого нужно общаться с людьми за пределами своей профессиональной среды. Можно подогнать навык линейного персонала к какой-то конкретной аудитории. Например, мы пишем для судов – для них нужно вот так. Для бабушек нужно вот эдак. А для школьников найти какой-то третий способ. Необходимо выделить свойства каждой аудитории и им обучить тех, кто пишет. Но это не будет универсальным приемом, это всегда будет в применении к конкретным группам – юристам, бабушкам, школьникам.

Для меня самый большой профессиональный прорыв произошел, когда мы включили комментарии в «Тинькофф-журнале» и увидели, что происходит в головах читателей. Раньше они нам писали письма, иногда, очень редко, а так мы им позволили писать прямо под статьей. И увидели – их язык, стиль, дух и, самое главное, понятийный аппарат. Что у них в головах, на что мы намазываем «масло» наших статей. Когда нам это открылось, мы смогли скорректировать то, о чем мы говорим и как. Все благодаря тому, что услышали тех, ради кого мы пишем.

Артемий Троицкий. О том, когда появились субкультуры, как The Beatles «развалили» Советский Союз и почему молодежь в СССР до афганской войны почти не увлекалась наркотиками

Музыкальный критик, журналист, продюсер, первый советский диджей. Одним из первых организовал в СССР рок-фестиваль и стал «крестным отцом» независимой музыки в России.

Почему вы решили написать книгу «Субкультура. История сопротивления российской молодежи 1815–2018»?

Сначала я провел исследования и обнаружил, что до десятых годов XIX века никаких субкультур, молодежных движений в России не было. В XVIII веке были некоторые странные персонажи, так называемые «щеголи». Или «петиметры». Но это были не только молодые люди. Жил такой известный щеголь князь Куракин. Милейший и добрейший дядька, он отличался невероятно помпезными костюмами и вообще был прелестным человеком. Он очень любил одеться – «как следует», то есть с «прибамбасами», с какими-то висюльками и прочим. Но он был взрослым человеком, князем, не то чтобы это был какой-то панк. И никакого осознанного движения этих «щеголей» в XVIII веке не было. Поэтому я пришел к выводу, что все началось в десятые годы XIX века, то есть с тех пор прошло ровно два века. И первыми были денди. До них ничего такого «субкультурного» с юношеским уклоном в России не было.

В вашей книге есть три основных принципа, по которым вы выделяете молодежь в субкультуру: это то, как они одеваются (их стиль), что они слушают и что они потребляют в культуре. Первая музыкальная субкультура в вашей книге – «Могучая кучка». Какие еще музыканты влияли на первые субкультуры в России?

Я бы не сказал, что «Могучая кучка» – это The Beatles или «Аквариум» середины XIX века. Но до этого музыка вообще не влияла на молодежь. Она наверняка воздействовала в бытовом смысле: городские жители и крестьяне пели песни, водили хороводы и так далее. Но за этим не стояло ничего мало-мальски «осознанно субкультурного». Денди – да, их в первую очередь выделяла манера одеваться и манера поведения. Сегодня, когда говорят «денди», имеют в виду только одевающегося нарочито ярко пижона. Но у денди еще была очень хорошо и ярко выраженная манера вести себя: слегка издевательская, надменная, циничная, как сказали бы сейчас (тогда это слово было не в ходу). Поведение было для них не менее важно, чем знаменитые шейные платки, английские фасоны и другие внешние атрибуты. В это же время сильное влияние приобрела философия, литература и идеология. Началось русское демократическое движение, нигилисты, Чернышевский.

Вы в книжке периодически пишете: «Если бы я жил в ту эпоху, то я был бы тем-то». Например, «стилягой». А что с вами происходило бы в XIX веке?

Будь у меня машина времени, я бы присоединился к декабристам, поскольку ненавижу самодержавие. Потом – присоединился бы к революционерам-демократам, был бы в компании Писарева и Чернышевского. Нигилисты – настоящие «панки XIX века», они близки мне по духу. Народник – мой внутренний идеал. Идти, помогать и просвещать обездоленных – это очень благородно. И народовольцы – само собой.

В начале XX века по всему миру, в том числе и в России, в моде экзорцизм, духовные практики. Что, на ваш взгляд, оказало наибольшее влияние на молодежь в то время?

Субкультуры или молодежные движения XIX века были очень материалистичны и идеологизированы. Но все это зашло в тупик – повесили народовольцев, началось царствование Александра III, и стало как-то скучно в России, почти как сейчас. Поэтому часть молодежи увлеклась так называемой «теорией малых дел». Сейчас говорят: «Давайте делать ‘‘малые дела“, ничего большого мы все равно не осилим», а вот «по-маленькому» сходить можем. С другой стороны, вся эта эзотерика, мистика, спиритические сеансы и соответствующее декадентству искусство – символизм и вышедшие оттуда течения Серебряного века.

У вас в книжке как раз приводятся две «реперные точки» Серебряного века…

У нас очень часто говорят о всевозможных явлениях в российской истории и культуре, забывая о том, что их «творили» очень молодые люди. Скажем, декабристы – да, офицеры, аристократы. И при этом остается «за скобками» то, что практически всем декабристам, за редким исключением, было где-то от 19 до 27 лет. По советским меркам они все были в так называемом комсомольском возрасте. Единственный «возрастной» декабрист – князь Сергей Волконский, пра-пра-пра… папа моего друга Петера Волконского. В свои тридцать шесть Волконский был среди них просто стариком. И он был единственным среди них героем войны 1812 года. Кстати, среди декабристов были бы и реальные «тинейджеры», но 15-16-летние не забрасывали кроссовки на фонари по той простой причине, что декабристы – офицерское движение, а в армию в таком возрасте в России еще не брали. То же самое касается и Серебряного века. Очень редко кто-то вспоминает о том, что знаменитые поэты Серебряного века – символисты, акмеисты, а потом футуристы – дебютировали в 20–21 год. Это касается Брюсова, Гиппиус, Мережковского и более поздних – Мандельштама, Маяковского и так далее. Все были очень молоды.

Раз уж заговорили про Мандельштама, расскажите, почему он – ваш любимый поэт?

Я вообще люблю русскую поэзию, потому, наверное, что плохо знаю западную. Если не считать рок-лирики. Мандельштам – самый «болезненный» и беспощадный лирик, самый откровенный. Пастернак мне не очень нравится, потому что он более манерный. К женской поэзии я отношусь так – «кисло-сладко». Ахматова, Цветаева и многие другие – хорошие поэтессы, но все-таки я ощущаю, что это – женская поэзия, это не совсем мое. Но я могу сказать, что есть и другие авторы, которые мне нравятся не меньше, чем Мандельштам, правда, они не совсем поэты, скорее, это проза. Платонов, Хармс.

Введенский?

Ну, все «Обэриуты»[29] очень хороши, они мне очень близки по настроению, но все-таки там больше ерничества, издевки, игры и так далее. А Мандельштам – «конченый на голову» поэт.

Меня все время удивляет, как произошел скачок между дореволюционной молодежью и послереволюционной. Кто были эти люди, кто на них влиял?

Я бы сказал так: конечно же, молодежь послереволюционных и предвоенных десятилетий не монолитна. Была молодежь обычная, спокойная, карьерная, которая, в общем-то, лояльно относилась к коммунистической идеологии, училась, работала и потом почти вся полегла в Великую Отечественную войну. Об этой молодежи не так много известно. Но это были в основном лояльные комсомольцы. Другая молодежь относилась к советской власти скептически и никак не показывалась. Они не делали карьеру, тихо-спокойно работали, не вступали в комсомол и ВКП(б), не высовывались. Ясно, что в годы сталинского террора достаточно самых небольших поводов, а можно даже и без повода, чтобы угодить в ГУЛАГ или в ров с трупами. Была и маргинальная молодежь – надо сказать, что ее было много, десятки миллионов – беспризорники. Все, что я до этого знал о беспризорниках – из книги Пантелеева «Республика ШКИД», по которой сняли прекрасный фильм с незабвенным Сергеем Юрским. А оказалось, что у беспризорников был очень своеобразный образ жизни, имелась даже своя субкультура и свой фольклор. Они жили по графику: летом – в Москве, зимой – в Ташкенте или где-то на Черном море. Это была на удивление культурная прослойка по сравнению со всей молодежной культурой того времени. Потому что для «официальной молодежи» стихи, песни, книги писали, например, Николай Островский. А беспризорники создавали свои куплеты сами, пели про Ленина и про Сталина – даже про Сталина! И пели очень правильные песни. Есть отличная книжка Саймона Монтефиори «Молодой Сталин». На обложке фото молодого Иосифа Виссарионовича – так он там просто хипстер! С бородочкой, с чубчиком – он был реальный бандит «с большой дороги». В песнях про «молодого Сталина» ничего нет, в стихах тоже, но дело в том, что молодость Сталина вообще покрыта мраком, ходит много всяких слухов и все очень «стремные». С одной стороны – бандит, с другой – «стукач». А молодой Ленин – «Когда был Ленин маленький, // С кудрявой головой, // Он тоже бегал в валенках // По горке ледяной», я запомнил это с «октябрятских» времен. И звездочка у меня была, на ней как раз Ленин – маленький, кудрявый.

В СССР стали появляться тайные комсомольские организации. Чего они хотели?

В СССР с конца 1930-х годов – с перерывом на войну и потом еще во второй половине 1940-х и начале 1950-х годов существовало многочисленное, разрозненное молодежное антисталинское «подполье». Так же, как про беспризорников все знают по книге Л. Пантлеева «Республика ШКИД», про антисталинское подполье известно почти исключительно по роману Анатолия Жигулина «Черные камни», который впервые напечатали в конце 1980-х во время перестройки. Это автобиографический документальный роман, в котором речь идет о короткой поре деятельности и жестоком разгроме организации «Коммунистическая партия молодежи» в Воронеже. Лидером этой организации был сын секретаря воронежского обкома партии, а участниками – старшеклассники, даже не студенты. Аналогичные организации работали в самых разных городах: «Союз борьбы за дело революции», «Армия революции» – Москва, «Рыцари удачи» – Москва, Харьков; «Всероссийский демократический союз» – Москва, Воронеж; «Общество свободы и правды» – Москва. А также «Юные ленинцы», «Юные коммунисты», «Молодая гвардия», «Ленинская гвардия», была и «Всесоюзная партия против Сталина» в Ульяновске. Все они были коммунистическими, «левыми» организациями, которые совершенно искренно верили коммунистической идеологии, но видели, что сталинизм – это на самом деле никакой не марксизм, не ленинизм, а феодально-бюрократическое перерождение диктатуры пролетариата. Целью и идеологией этих организаций стало возвращение «истинного марксизма и ленинизма» вместо сталинского беспредела. Естественно, со всеми этими организациями разобрались самым жестоким образом – несовершеннолетних отправили на 25 лет в ГУЛАГ, совершеннолетних, обычно это были студенты-первокурсники, расстреляли. К счастью, Сталин помер в 1953 году, и этих ребята быстро амнистировали. И тоже интересно: почему об этом ничего не известно? Я думаю, что это идеологически «нерентабельно» для всех. Для правых это невыгодно потому, что все организации были «левыми», а не какими-то буржуазно-демократическими либеральными подпольными обществами. А для коммунистов, вроде нашего «розового» КПРФ, тоже неинтересно, потому что все современные российские коммунисты – сталинисты. Им эти ребята категорически неудобны, потому что они все были «антисталинцами». Вот так и получается, что они никому не нужны.

Раз мы Сталина похоронили, можно перейти к молодежи, которая появилась после его смерти и оттепели. У Вас одна из глав в книге называется «Еретики и язычники». Как они появились?

Концепцию «Еретиков и язычников» придумал великий английский драматург Том Стоппард, с которым я имею честь быть хорошо знакомым. И он в своей пьесе «Рок-н-ролл» представляет два типа бунтующей молодежи: «еретики» и «язычники». Первые – это, условно говоря, антисталинское подполье, идеологизированная молодежь, у которой имеются какие-то идейные устои, диссиденты, борцы за права и так далее. А вторые – молодежь, которой вся эта политика и идеология абсолютна не нужна. Они слушают музыку, балдеют, не выходят на манифестации, а ходят на «сейшены». Для них комсомол – просто пустой звук. «Язычники» – хиппи, панки и другие люди, которые просто «имели в виду» существующую политическую систему. Естественно, возникает закономерный вопрос: а кто хуже, кто опаснее для существующей власти? С одной стороны, кажется, что «еретики» – они такие политизированные. С другой стороны, можно сказать, что «еретики», в отличие от «язычников», играют с властью на одном поле. И во многом те же отделения КГБ оправдывают свое существование тем, что существуют «еретики». Мы были «хиппарями» – и что с нами делать? На площади не выходим, у нас длинные волосы, но с этим бороться вроде странно. Взяли и обрили, а волосы потом снова выросли. «Еретики» – это понятная для властей «история», ясно, как с ними бороться: надо арестовывать, исключать из институтов и прочее. А как бороться с «язычниками» – непонятно. И получается, что «язычники» для падения и полного развала советской власти сделали больше, чем «благородные» и героические «еретики». Я считаю, что The Beatles сделали для конца коммунизма в России больше, чем диссидентское движение. Потому что диссиденты с их «самиздатом», рукописным журналом «Хроника текущих событий» были прекрасной, благородной сектой. И на жизнь они не влияли. В отличие от миллионов «битломанов», «хиппарей» и «панков». Они и породили среди миллионов советских молодых людей полное, тотальное презрение, недоверие и игнорирование советской власти и коммунистической идеологии.

Когда в СССР появилась «золотая молодежь»?

Расслоение советской молодежи по кастовому и материальному цензу началось со стиляг. Недаром стиляг называли «папина “Победа“». Личная машина по тем временам – признак привилегированного класса. Дети академиков, дипломатов, известных писателей и художников. Фильм «Стиляги» – прекрасный, он мне очень нравится, но его главный герой – простой рабочий парнишка, из коммунальной квартиры, который стал видным стилягой и игроком на саксофоне, – наверное, и такие тоже были. Но в большинстве своем стиляги – это молодежь из привилегированных семей. У них было больше информации о том, что происходит в мире, им привозили из-за границы пластинки, иностранные журналы, кому-то еще и шмотки… И вели они себя соответствующим образом – нагло и вызывающе. В принципе, стиляги – очередная реинкарнация «дендизма». Цитирую фельетон с таким описанием: «Вошел стиляга, который на всех смотрит сверху вниз». После фестиваля молодежи и студентов советские стиляги обнаружили, что придуманные ими западная молодежь и американский стиль совсем другие. Тогда они распались на «штатников» и «битников», а уже в 1960-е годы пошла «битломания», «хипари» и все остальное.

Как началась ваша музыкальная карьера? Я знаю, что однажды вы, шестиклассник, ворвались в рубку школьного радио и поставили там свою музыку. Какую?

Моя музыкальная карьера началась осенью 1967-го года. С одной стороны, мы в школе начали выпускать журнал под названием «New diamond», напечатали 39 номеров. Школа у нас была специальная, при советском посольстве в Праге, – мои родители с 1963-го по 1968-й год там работали. В школе была радиорубка, оттуда на больших переменах шло вещание – какие-то объявления, музыку пускали и так далее. Я имел вполне легальный доступ к этой радиорубке и стал ставить там свою любимую музыку: The Beatles, The Rolling Stones. Недели две я ставил эту музыку, пока вдруг кто-то – директор, завуч или председатель пионерской организации – не обратил на это внимание. Тут же увидели в этом «идеологическую диверсию». Музыкальные передачи мы делали с другом Колей Крестовским, потомком русских белоэмигрантов, которого родители отдали в советскую школу, чтобы хорошо говорил на русском. Нас с ним вызвали к директору на заседание совета пионерской дружины и призвали немедленно покаяться. Я начал доказывать, эта музыка никакая не «буржуазно-капиталистическая» и не «идеологически вредная», а прогрессивная и правильная. Стоял на своем твердо – и в результате меня в первый раз исключили из пионеров.

А во второй раз за что?

Это была история посерьезнее. Весной 1968 года моих родителей отозвали из Праги, мы вернулись в Москву. Первого сентября я пошел в простую школу по месту жительства. Надо сказать, что до этого 21 августа 1968 года в Чехословакию вошли советские танки – произошла интервенция СССР и стран Варшавского договора. Для меня это была трагедия. Первой жизненной трагедией для меня стала смерть Че Гевары в октябре 1967-го. Мой отец с ним дружил, и для него это вообще был конец жизни. Когда я пошел в школу, наивный, непуганый, длинноволосый, то стал рассказывать своим одноклассникам про Чехословакию. Тогда все про нее говорили – контрреволюция, «братская помощь» и прочее. Я говорил, что это подлая история, никакой контрреволюции там не было, коммунистов на фонарях не вешали, наоборот. Там были реформы – «социализм с человеческим лицом», весь народ выступал «за» эти реформы. Естественно, кто-то «стукнул». Вызвали моих родителей – что это у вас сын-антисоветчик? А я на самом деле им стал. Настоящим. Но родители оба – члены КПСС, отец проходил по номенклатуре ЦК, когда в Праге работал. В Москве уже нет, по-моему. Меня исключили во второй раз. Я не стал каяться. Но мне сильно повезло, тогда мне было 13 лет. Было бы мне семнадцать – это стопроцентное исключение из университета, будь я еще старше – могли бы и в «психушку» упечь. Мне сказали: «Антисоветская пропаганда». Кстати, Вацлав Гавел меня в 1990-м году пригласил в Прагу на празднование первой годовщины Бархатной революции.

Поехали?

Конечно!

Что изменилось в субкультурах после крушения Советского Союза?

В первую очередь то, что, несмотря на все перегибы, мы по-прежнему живем в открытом информационном пространстве. Люди спокойно путешествуют по миру. Сейчас существует огромное количество субкультур. В основном, к сожалению, это заимствованные и имитационные культуры. Но хорошо то, что их очень много. Если раньше все шло только с Запада, то теперь идет и с Востока. Началось с Японии – все эти манга и аниме. Мои дочери говорят, что корейские бойз-бенды имеют бешеный успех у молодых девиц, как в 1980-е годы Виктор Цой. Но я не хочу исследовать все эти новые субкультуры. Я не вполне представляю, как можно всерьез анализировать явление «отаку». Прочел интересный роман «Славянские отаку». Я каждый год веду церемонию премии «Национальный бестселлер», поэтому, чтобы быть в курсе дела, читаю все романы из «шорт-листа». Познакомился с романом Упыря Лихого. Это порнографический роман, причем хардкор, четыре звездочки, про московских гомосексуалистов, любителей японских мультиков. Можно очень долго сидеть и чесать макушку, чтобы решить – с какой стороны это можно изучать.

Что происходит с представителями субкультур, когда они взрослеют?

Я был хиппи, панком, битломаном. Сейчас я – одновременно старый хиппи, панк и битломан. Антисоветчик – само собой. Очень немногие люди, повзрослев или постарев, начинают пренебрежительно и негативно относиться к своему подростковому прошлому. Обычно они по нему ностальгируют: слушают старые пластинки, общаются со своими друзьями юности в социальных сетях. Иными словами, они уважают то, кем были. Конечно, старый панк – это уже не молодой панк. Он ведет совершенно иной образ жизни. Я сейчас не могу сказать, что я – панк или хиппи. Нет. Я не представляю сейчас никакой иной субкультуры, кроме как субкультуры взрослого (даже пожилого) семейного человека. Уже давно основные ценности в жизни – семейные, а не контркультурные.

Лозунг «Секс, наркотики, рок-н-ролл» оказал определенное влияние на субкультуру молодежи, особенно знаменитый фестиваль «Вудсток». А почему в Китае The Beatles не разрушили страну, как в СССР?

Я могу ответить, поскольку «хипповую» московскую жизнь я знал очень хорошо, сам в ней варился. Наши хиппи в идеологическом отношении очень сильно проигрывали иностранным. Потому что часть информации из западного мира не достигала советских хиппи. Почему в КНР не было «битломании»? Потому что в это же время в Китае шла «культурная революция». При Мао Цзедуне творилось бог знает что. Там за песню The Beatles, я думаю, могли и головы лишить. У нас все же было намного мягче. Я крутился все время на «черном рынке» западных пластинок и постеров. Да, за «фарцовку» можно было огрести неприятностей, но это были небольшие проблемы. Советские «хиппи» от американских отличались в меньшей степени, чем от китайских. Потому что музыка доходила до советских слушателей благодаря радио и «черному рынку». Советская пресса очень любила писать про «хиппи» (а впоследствии и про панков). Постоянно публиковали статьи журналистов-международников: репортажи из Нью-Йорка, Лондона, Сан-Франциско. Писали как бы с двух точек зрения: одна – что «американская молодежь протестует против капитализма, против войны во Вьетнаме», – это положительно. А с другой стороны, писали «кисло»: «они волосатые», слушают жуткую «обезьянью музыку», ходят в каком-то тряпье, занимаются групповым сексом. В мюзикле «Hair» все участники выходят на сцену голые – ужас! Это называлось «Гримасы западного мира». Для нашей молодежи и та и другая информация была «руководством к действию». С одной стороны – пацифизм, с другой стороны – групповой секс. А надо всем этим – Джимми Хендрикс. А Кена Кизи и Тимоти Лири не было, о них вообще не слышали. Более того, пока у нас не развернулась «афганская авантюра», когда в страну пошли контейнеры с героином из Афганистана, темы наркотиков практически не было. Мы все пили и курили «травку». Когда я вернулся из Праги в 1973 году – ездил к школьным друзьям – и рассказал, что попробовал LSD, знакомые хиппари на меня смотрели как на человека, который живого Ленина видел. Особо «одержимые» хиппари специально ездили в Среднюю Азию на озеро Иссык-Куль, чтобы там отовариваться всеми этими наркоделами. А у нас были нормальные водка и портвейн, какие, к черту, уколы!

Алексей Кащеев. Об опасности «Вестника ЗОЖ», шарлатанах из инстаграма и образе «неидеального» Врача

Врач-нейрохирург, кандидат медицинских наук, автор более чем 50 публикаций и тезисов в отечественной и зарубежной печати, 1 патента. Генеральный директор бюро переводов медицинских текстов GMT-Group. Поэт (шорт-лист премии «Дебют»), публицист

Где сегодня проходит граница между традиционной и нетрадиционной медициной?

Начнем с того, что грань между «традиционной» и «нетрадиционной» медициной очень зыбка. Все те страшные методы, связанные с отравлениями, кровопусканиями, пиявками, бессмысленными хирургическими вмешательствами и многим другим, кажутся шарлатанскими лишь с высоты другого уровня цивилизации, на котором мы сейчас находимся. И то, что мы сейчас называем «медицинской наукой», а также лженаукой, шарлатанством, шаманизмом – чем угодно, – было, в действительности, одним и тем же. Поэтому, когда мы смотрим на какие-то методы, которые прижились, и говорим, что они «традиционные» или «шарлатанские», нужно договориться о том, что мы принимаем за базу. За базу сейчас мы принимаем существующую у нас концепцию «доказательной медицины» – «evidence-based medicine», к которой есть масса претензий, в том числе у тех, кто практикует, например, у меня. Потому что с доказательной медициной история та же, что и с демократией – это плохой инструмент, но лучшего нет. Это большие когорты пациентов, большие исследования высокого качества, сложная статобработка с тем, чтобы выделить – где действительно работает, а где – нет. Огромное количество того, что практикуется людьми и врачами по факту не работает. Например, у нас есть замечательный раздел медицины – или не медицины – «гомеопатия». Очень популярный в мире, особенно в России, который заключается в том, что людей лечат различными веществами, на основании законов, противоречащих традиционной физике. Одним из основных является закон разведения, который гласит, что «чем более разведено вещество» в гомеопатии, «тем сильнее оно действует». Именно отсюда идет шутка о «моче Гитлера», которой мы все лечимся, потому что, конечно, в водах Мирового океана содержится какое-то ее количество, ничтожно малое. А чем меньше мочи Гитлера, тем лучше она работает – значит, мы все лечимся его уриной.

И ходим в воздухе Сталина.

Да! Совершенно верно. Гомеопатию можно много и долго осуждать, но я призываю вспомнить вот о чем: гомеопатия, когда была впервые выдумана Христианом Ганеманом и его последователями, сыграла огромную роль в медицине. И нужно отдать ей должное: дело в том, что гомеопатия впервые приучила пациентов и врачей к мысли о безопасности больного. Потому что одним из преимуществ гомеопатических методов является то, что они безвредны. Другой вопрос, что они бесполезны – и именно поэтому опасны. Но сама по себе мысль о том, что здоровьем пациента нужно дорожить (и про количество побочных эффектов) – этому мы обязаны гомеопатии. При лечении ртутью, например, смертность достигала 70 %! Гомеопаты впервые поставили вопрос о том, что люди хотя бы не должны умирать от того, что они делают. Очень многие методы, о которых рассказано в книге «История шарлатанства. Краткий обзор худших способов лечения с древности до наших дней», которую я перевел на русский язык, при всей своей бредовости сыграли какую-то важную философскую роль. Например, у доктора Лэсли Э. Кили был целый бизнес, «франшиза» клиник, которые лечили алкоголиков «золотой настойкой». Правда, впоследствии химический анализ выявил, что в этой «золотой настойке» имеется большое количество разных наркотических препаратов для снятия абстиненции – каннабис, кокаин, тот же самый алкоголь. Лекарство было желтеньким, и всем это нравилось, хотя золота там вроде как не было. Но при этом стоит иметь в виду, что именно Кили был первым человеком, который относился к алкоголизму как к заболеванию, а не к пороку. Это был первый человек, который выдвинул идею, что алкоголик должен идти к врачу, а не к духовнику и не к лучшему другу. Золотом алкоголизм больше не лечат, но идея осталась. Поэтому в этом мире очень сильно инкорпорирована традиционная и нетрадиционная медицина, точнее, то, что мы называем «традиционной» и «нетрадиционной» медициной.

В конце 1990-х – начале 2000-х годов по всем каналам поздно вечером начиналась передача «Магазин на диване», где предлагалось купить совершенно невероятные вещи, которые спасут нас от всего. Шарлатанство активируется, когда нам нужна надежда?

Нужно понимать, что запрос на бессмертие, долголетие, мужскую или женскую силу – это никуда не делось. Только теперь его «обслуживают» несколько другие «штуки». В прошлом веке Уильям Бейли разработал «Радиоэндокринатор» – отделанный золотом бандаж с радием, которой следовало носить пациенту на той части тела, которую требовалось «оздоровить» или «омолодить». Мужчины его даже подвязывали под мошонку – считалось, что так можно было вылечить импотенцию. Сейчас шарлатанство глубоко инкорпорировано в официальную медицину. Значительное количество неработающих препаратов находится на рынке и используется для того, чтобы что-то улучшить. У пациентов это называется «прокапаться». Например, огромное количество пожилых людей периодически ложатся в больницу, чтобы «прокапаться от сосудов», так они это называют. Люди вообще очень верят во внутривенное лечение – им нравится идея, что им что-то вводят по вене. Поэтому многие, ложась в терапевтические отделения, возмущаются, когда им не ставят капельницы. Им кажется, что капельницы должны ставить в обязательном порядке. А ведь доказана их неэффективность! Например, есть такой препарат «Мексидол» – для врачей, работающих в неврологии или терапии, он является именем нарицательным. «Мексидол» улучшает все, он невероятно популярен. Я однажды описывал на странице в Фейсбуке историю: к коллеге-нейрохирургу, работающему в «Скорой помощи» в Волгоградской области, поступил пациент с тяжелой ЧМТ после ДТП, с гематомой (когда кровь скапливается между оболочками мозга и его сдавливает). Гематому ему удалили – трепанация была резекционная, – кусок черепа выкидывается, чтобы дать место, куда отекать мозгу. Пациент остался в вегетативном состоянии – минимальное состояние сознания. И этого пациента перевели из реанимации в неврологию, в такое «классическое» отделение обычной неврологической больнички. Мой приятель зашел туда как-то раз осмотреть другого больного и увидел, что у больного-«вегетатика», который лежит на койке, в области скальпа, где трепанационное окно, на коже головы с уже выросшими волосами какие-то маленькие следы от уколов. И он спросил у лечащего невролога: «Что это за уколы?» Врач сказал, что он туда инсулиновой (тонкой) иглой колет «Мексидол».

В мозг?

К счастью, нет. Инсулиновая игла не достает до мозга. Подкожно, в зону трепанации. Поскольку это довольно безумный метод, то мой приятель спросил: «А почему именно туда, а не куда-то еще, не в руку например?» На что невролог совершенно серьезно ответил: «Ну, потому что так он проникает через гематоэнцефалический барьер». «Гематоэнцефалический барьер» – это свойство сосудов мозга не пропускать туда токсины, это не кости черепа, а сложный такой тканевой барьер. То есть такие штуки очень легко проникают в сознание врачей, которые дают им туда проникнуть. Одна из вещей, на которые эта книжка обращает внимание, это то, что, не имея критики и самокритики, а придерживаясь только собственных представлений о том, что эффективно, а что нет, очень легко попасть в западню и самому стать шарлатаном. Я сам все время борюсь с этим, потому что иногда ты делаешь странную операцию, недоказанную, в каких-то необычных обстоятельствах – и она вдруг работает! Или ты делаешь то, что всегда должно делать, и это приводит к какому-то страшному осложнению. Вот в этих ситуациях очень легко на эмоциях принять правду за ложь, а ложь – за правду. В этом случае нужно обязательно обращаться к коллективному опыту, к науке. В книге очень много примеров того, как именно индивидуальный опыт на сотни лет уводит какое-то направление медицины по неправильному пути. И, как правило, это связано с какими-то политическими событиями. Какого-нибудь вельможу или короля долго лечили, а потом пришел знахарь, прижег ему участок в области мочки уха, и тот выздоровел. Почему – непонятно. Но после этого всех таких больных лечат прижиганием мочки уха. И требуется очень много сил, чтобы от этого отойти. Сила науки в том, чтобы суммировать коллективный опыт, отойти от индивидуальных примеров, которые могут быть правильными. Я тоже видел случаи, когда гомеопатия как бы работает или когда непроверенная терапия приводит к улучшению. Вот это «как бы» должно обязательно анализироваться и пониматься именно как «как бы», а не как-то иначе.

Человек принимает на себя ответственность за какой-то опыт? Например, амфетамины употребляли домохозяйки, чтобы быть бодрее…

Это было широко распространенным методом, который пропагандировался во многом как средство для лечения усталости, связанной с ведением домашнего хозяйства, с воспитанием детей – амфетамины широко рекламировали. И это прекратилось в конце 1950-х годов XX века.

Говорят, тогда детей успокаивали опиатами?

Опиатами и алкоголем. Опиатами сейчас детей, как правило, не успокаивают, потому что они труднодоступны, а алкоголь распространен чрезвычайно широко. Причем не только у каких-то «асоциальных» мам – многие женщины поят детей небольшими дозами спиртного, чтобы те лучше спали. Аналогичным образом на детей действует и алкоголь, принятый матерью, если ребенок находится на грудном вскармливании. Алкоголь хорошо проникает в грудное молоко, и дети от него хорошо спят. Это считалось официальным способом, как и опиаты. Героин же синтезировали для того, чтобы лечить зависимость от морфина. Хотя впоследствии выяснилось, что героин имеет в сто раз более сильный эффект к опиоидным рецепторам мозга и вообще сильнее морфина. Но это был официальный метод.

Одна немецкая компания, которая запустила производство аспирина, запускала и производство героина, но просто так получилось, что ставку сделали не на него. А потом это производство закрыли?

Да, «Байер» стоял перед таким выбором. Я не так близко знаком с современным фарм-рынком, поскольку я все-таки хирург, и основная моя работа – оперировать, но я могу привести многочисленные примеры из индустрии, связанной со спинальной хирургией. Например, «каннибализация» – это если два препарата одной фармкомпании начинают конкурировать друг с другом и друг друга пожирать, нанося тем самым вред производителю. Я знаю примеры из рынка медицинских имплантов, когда компания осознанно отзывает именно тот продукт, который был лучше для хирургии, и продвигает тот продукт, который стал популярнее только для того, чтобы избежать каннибализации, чем косвенно наносится вред пациенту. Это происходит до сих пор.

В книжке приводится ряд примеров об изготовлении лекарств из животных, от пиявок до кого угодно. Хочется понять: когда отношение общества повернулось к тому, что из животных делать лекарства не очень корректно?

Давайте не будем забывать о традициях восточной медицины, которую в абсолютных цифрах практикуют больше, чем западную. Там до сих пор огромное количество препаратов для лечения разных болезней делают из животных. Когда это все переломилось? Я бы не сказал, что это связано с этикой, и дело тут не в гуманизме – никому не жаль бедных зверюшек. Просто стало нужно так много этих препаратов, что потребовалось производить больше. Это удалось сделать усилиями генной инженерии, которая до сих пор производит большинство биологических препаратов. Я думаю, что, если завтра выяснится, что в роге носорога или шкуре жирафа содержится какое-то вещество, позволяющее с чем-то бороться, этих животных вмиг не останется. Нужно не забывать о том, что медицина, фармацевтика, медицинская имплантология – помимо того, что это наука, прогресс общества, помощь людям и так далее – это гигантский рынок сбыта, и все правила, которые действуют на рынке автомобилей, нефти, книг и чего угодно, они же действуют и там. И правила эти довольно жестоки.

Насколько была популярна в XX веке практика разоблачения? Или это какие-то отдельные маленькие случаи?

Безусловно, практика разоблачения была популярна. И только благодаря этой практике мы научились как-то что-то «фильтровать», потому что все-таки в начале XX века в западных странах начали появляться социальные институты, государственные институты, которые отвечали за то, чтобы отделять зерна от плевел. Первым из них был FDA – Food and Drug Administration, до сих пор самое авторитетное государственное учреждение, американская служба по контролю за пищевыми продуктами и лекарственными препаратами, которая и занималась тем, что впервые подвергала многочисленные методы лечения разным проверкам, чтобы понять, что работает, а что не работает. Многие критикуют FDA, и, конечно же, это огромный объект нападок конспирологов, как и другие крупные организации. Нет ничего проще, чем сказать, что есть какие-то «глобальные организации, созданные евреями/массонами/капиталистами» (нужное подчеркнуть), которые стремятся убивать русских/британцев/французов (нужное подчеркнуть). А на самом деле и рака нет, и СПИДа нет… Очень удовлетворительное объяснение для большого числа людей, что какие-то «тайные силы» борются с естественным и зарабатывают на этом какие-то фантастические деньги. Но на самом деле практика разоблачения до сих пор очень популярна, я сам вращаюсь в медицинском кругу – эта тема многих людей, которые пишут блоги, будучи врачами, когда разоблачают какой-то неэффективный метод или лекарство-«пустышку». Но просто нужно понимать, что такое разоблачение – всегда забавное и интересное – на самом деле плохо работает. Очень узкий сегмент людей прислушивается к этим разоблачениям. Поэтому, безусловно, ограждение людей от заведомо опасных, заведомо бессмысленных шарлатанских методов, – это в первую очередь прерогатива государственной машины, это то, где должны быть включены все эти «шестеренки» пропаганды, ограничения, цензурирования. Я, например, считаю, что популярная медицинская литература должна подвергаться обязательному цензурированию. Учитывая то, как государство в России все делает, я представляю себе, как оно будет устраивать цензуру в медицине… Если так, то уж лучше пусть все останется как есть, но если бы это было правильно, это было бы совершенно необходимо. Как мы знаем, в России довольно трудно купить, например, «Mein Kampf»[30] или руководство по изготовлению взрывчатки – это нельзя издать. А теперь зайдите в любой большой магазин, подойдите к полке с околонаучной литературой, откройте любую книжку – и вы увидите лечение мочой, лечение керосином. Причем, юридически это все безопасно, потому что на первой странице мелким шрифтом написано, что «данное издание не является пособием по медицине, рекомендуем проконсультироваться с врачом». Все. А дальше – пиши что хочешь. И бабушки с дедушками с охотой за тобой пойдут. Даже в крупном городе, я уже не говорю про большой, где зачастую какой-нибудь «Вестник ЗОЖ» является единственным «релевантным» источником информации о своем здоровье для десятков тысяч пожилых, малоинформированных людей. Поэтому разоблачения разоблачениями, но именно за охрану людей от этого всего должны отвечать государственные органы. Нельзя запретить быть глупым, нельзя запретить верить в «9 еврейских семей, которые управляют Америкой» или в фармкомпании, которые «выдумали рак, чтобы продавать препараты для химиотерапии». Но нужно, чтобы откровенно опасные «верования» не попадали на рынок. Во всяком случае то, что с первого взгляда является откровенно опасным, шарлатанским, неправильным. Это не «чисто российская проблема», в Европе тоже есть недоверие к врачам, есть уверенность в том, что все сделано ради большого бизнеса, однако существуют институты, которые оберегают от откровенно опасного.

В России очень много лекарств недоступно. Это бизнес-решение нашего государства или просто абсурд?

Это тема для отдельного и очень большого разговора. Мне СМИ часто этот вопрос задают. Первое время я не мог на него компетентно ответить, но потом я, находясь все время в компании всяких людей, которые принимают решения, – чиновников от медицины, каких-то сенаторов, которые принимают законы о медицине, – немного в этой теме поднаторел. Отвечать на вопрос о недоступности некоторых препаратов бесполезно. В большинстве случае какие-то препараты в России недоступны потому, что компания не выводит их на российский рынок из-за сложных коррупционных механизмов при их регистрации. Все, это единственный ответ. Чаще всего именно так. Бывают и другие ситуации – например, какой-то препарат может быть легален, но труднодоступен из-за правил его выписки, это касается, например, многих обезболивающих. Сейчас, например, в России идет кампания против препарата «Прегабалин», он же «Лирика». Это антиконвульсант, который является «последней линией обороны» перед некоторыми деструктивными или нейромодуляционными вмешательствами на нервной системе, для лечения тяжелой боли. Нейропатической в первую очередь, не онкологической. С распространением этого вещества боролись государственные структуры, преимущественно расположенные на Кавказе, есть целое движение «Кавказ против ‘‘Лирики’’», они даже проводили митинги, выражая свой протест против «аптечной наркомании». «Лирику» и правда в огромных дозах используют наркоманы для снятия «ломки». Но это не запрещает ее применения в медицине, потому что кухонные ножи не перестают продавать из-за того, что ими ежегодно убивают огромное количество людей. Такие препараты все сложнее с каждым годом назначить, все выше ответственность и так далее. Из-за длительного оформления разных документов какой-нибудь химиопрепарат у нас в России окажется уже малоэффективным, потому что за это время в Европе появится средство нового поколения.

Как доверять структуре, которая сначала должна тебя защищать, а потом выясняется, что у нее «двойные стандарты»?

Насчет «доверия государственным структурам» – я не доверяю ни одной из них.

А вы работаете не в государственной структуре?

Я работаю и в государственной, и в негосударственной. Но имею в виду систему. Мне кажется, что все они работают в той или иной степени неудовлетворительно. Но, безусловно, они работают, они поддерживают что-то.

В любой сфере есть запрос на личные истории экспертов, а не на государственную статистику. В медицине так же?

Я довольно пристально слежу за разными гуманитарными науками, например, стараюсь следить за современной социологией. Насколько я знаю, социологи сейчас фиксируют среди людей, особенно в возрастной страте 23–25 лет и старше, очень большой запрос на правду. Им очень интересно – «как оно устроено на самом деле». И поэтому я уверен, что и запрос на личные истории – кого угодно, врачей, политиков, ученых – будет расти. Причем, «личные истории» не в плане самолюбования. Я недавно перечитал книгу советского хирурга Федора Углова «Сердце хирурга», мне ее подарили. Это книга преисполнена невероятного самолюбования, я такого даже не видел никогда. Просто человек написал свое «житие» – он не пьет, не курит, работает бесплатно, всех спас, он самый умный. Я читал эту книгу, может быть, где-то через силу, и смотрел на то, что это уже не интересно. Этот «вид правды» уже не интересен. Мне кажется, что современный читатель хочет увидеть врача – если книга про врача – во всех его несовершенствах. Например, именно этим обусловлен успех книги знаменитого хирурга Генри Марша «Не навреди», она была очень высоко оценена российской публикой, потому что состоит из «человеческих историй», когда «что-то пошло не так». И то же самое касается и популяризации науки, потому что, мне кажется, сейчас у людей есть запрос на то, чтобы узнать, «как все устроено». И этот запрос очень велик. Может быть, в России это связано с тем, что очень много врут с разных сторон, и тебе хочется истины. Мне кажется, что слова «Я не люблю, когда мне врут, но от правды я тоже устал» теперь малоактуальны – отныне мы хотим больше правды, у нас ушла усталость от нее.

Вы сказали, что главные потребители «нетрадиционной» медицины – пожилые люди. Но мне кажется, что современный Инстаграм переполнен различными системами питания, очень много написано про тему веганства, сыроедения, безглютеновых и безлактозных диет, а также заражения наших организмов паразитами. Как вы к этому относитесь?

История с паразитами очень интересная. Одним из сложных моментов в практической психиатрии является отличие бреда (в клиническом смысле) от суеверия и заблуждения. Дело в том, что суеверие и заблуждение, в котором человек может находиться очень упорно, порой так сильно похоже на бред, например при шизофрении, что их трудно отличить. Паразиты – как раз такой пример. Большое количество людей считает, что многие болезни обусловлены наличием внутри них разных паразитов, причем эти паразиты бывают не только физическими но и «энергетическими». Есть такое поверье, довольно распространенное, что существуют какие-то энергетические субстанции внутри человека, которые «высасывают» жизненные соки, энергию. Если рассмотреть этот феномен с психологической точки зрения, то первое, что приходит на ум – люди, обвиняющие в болезнях паразитов, отторгают субстанцию этой болезни от себя, то есть отрицают сам факт того, что болезнь может быть частью человека. Одна из важных вещей, к которым пришла современная медицина, – болезнь является некоторой частью нормы. Мы называем ее «болезнью» лишь по ряду причин, в том числе экономических, потому что у ВОЗ есть определение болезни, которое содержит два важных фактора: болезнь – субъективно неприятное состояние и болезнь снижает трудоспособность. Это очень важно, потому что ВОЗ считает так: если какая-то штука субъективно неприятная, но не снижают трудоспособности, это не совсем болезнь. Люди, которые верят в существование паразитов, они как бы отторгают эту болезнь от себя: «Это не я, это не мое тело, это не мои почки плохо работают из-за плохого питания или образа жизни. Это внешний, экзогенный фактор». Есть еще другие заблуждения на грани бреда, например, это разные варианты облучения. Многие люди считают, что на них воздействуют различного рода ионизирующими излучениями. Часть из тех, кто так считает, больна шизофренией, они безумны в прямом смысле слова. Поэтому на удочку мошенников попадаются не только старики. Что касается систем питания, которые есть в Интаграме и где угодно, – человеку нельзя запретить быть темным и дремучим. Каждый выбирает ту реальность, которая кажется ему удовлетворительной, в том числе реальность о своем здоровье и нездоровье. Если человеку кажется, что все его проблемы связаны с тем, что он потребляет глютен – ну, стало быть, для него это – удовлетворительная реальность. Регулировать это невозможно, нужно только сделать так, чтобы эти люди не ели мышьяк и не пили мочу вместо воды. А остальное – личное дело конкретного человека. Я сказал о пожилых людях лишь потому, что эти люди информационно менее защищены. Наличие многих источников информации дает некоторую безопасность. И еще потому я так сказал, что их много. Очень. Их больше, чем молодых людей.

А как обстоят дела с шарлатанством в других странах?

Я смотрел эти сведения, когда переводил книгу. Чем более экономически благополучнее страна, тем меньший объем услуг приходится на «лжемедицину». Самый маленький объем у северных стран: Дании, Норвегии, Швеции, потому что там очень сильная официальная медицина. У людей есть огромное доверие к этой системе. Чем более слабо здравоохранение как институция, тем сильнее его альтернатива. Я ежедневно это слышу от своих пациентов, особенно с периферии, да и не только. Они не доверяют официальной медицине. Чем к более низкому экономическому слою принадлежит пациент, тем проще ему довериться бабке, знахарю или книжке, методу, который он увидел по телевизору, не проверяя эту информацию. И зачастую у него отсутствует метод проверки. У него нет доступного врача поблизости. Несколько лет назад ко мне на прием пришла женщина. Пациент – ее муж, он перенес гнойный спондилодисцит. Это довольно редкое и часто фатальное заболевание, когда при попадании инфекции снаружи у человека нагнаивается межпозвонковый диск и два тела позвонков между ними. Серьезная болезнь со смертностью 30 % без лечения. Она принесла его снимки. Ему лет 80, ей чуть поменьше, московская семья без детей. Он заболел не так давно, три или четыре года назад. У него поднялась температура, появились боли в спине. Она вызвала «Скорую помощь», та долго не приезжала, приехала. Врач посмотрел, уколол анальгин с димедролом, велел обращаться к терапевту. А это очень болезненно, человек не ходит. Жена на следующий день пошла в поликлинику, получила загадочный талончик. По этому талончику пришел терапевт. Терапевт велел взять талончики на анализы. Жена просит положить мужа в больницу, ему очень плохо. Терапевт отвечает: «В больницу мы таких пациентов не кладем». Через какое-то время мужу стало совсем плохо, он покрылся сыпью – скорее всего, у него развился синдром ДВС, который чаще всего приводит к смерти. Жена снова вызвала «Скорую». «Скорая» опять приехала с уколом… И так далее. И тут неожиданно – сюжетный поворот. Бабушка эта по образованию биолог, и она сказала: «Я поняла, что у него – инфекция, зарегистрировалась в американской базе «Up to date» и стала искать, как его лечить. Стало ясно, что мне никто не поможет спасти моего мужа». И она «нагуглила», нашла, что это – спондилодисцит. Без анализов, безо всего. Отчасти, конечно, она угадала. Но, тем не менее, нашла антибиотикотерапию. И спасла его! Сама расписала ему лечение, не будучи врачом. И муж ее выжил. Это было в Москве! Не в деревне. То есть она, образованный человек, не пошла к бабке, а стала «барахтаться» сама. А другой человек пошел бы к знахарке, и пациент бы погиб. Но суть одна – и тот и другой выбрали этот путь потому, что не получили помощи от официального здравоохранения. Поэтому, безусловно, все разговоры о медицинской пропаганде, о том, чтобы улучшать контроль за всякими изданиями, – бесполезны, пока не будет выстроена система, а также коммуникация с пациентом, потому что нужно понимать, что общение с больным – это такой же навык, как и вязание узлов или назначение правильной терапии, и во всех странах ей учат. Никаких «врачей от Бога» – это я порой и о себе слышу, очень лестно, конечно, но это не так – не существует, есть просто правильные коммуникаторы, которые читали об этом книжки и ходили на курсы. Плохо, что в России этому не учат.

Скажите, а как обезопасить себя от «официальной медицины», когда врачи, к примеру, прописывают младенцам при банальной простуде антибиотики, какие-то гомеопатические препараты, сомнительные народные средства? Как быть, если я понимаю, что врач говорит «не то»?

Хороший вопрос! Я не знаю точного ответа. «Официальные врачи» зачастую могут быть не менее опасны, чем неофициальные. Я знаю одного врача-невролога, которая не прививает своего ребенка и лечила ребенку гнойный отит гомеопатией, в результате чего ребенок оглох на одно ухо. Гнойный отит лечат антибиотиками или хирургическим путем! Моя знакомая – врач, работает в стационаре. Не в самой центральной клинике, но в достаточно крупной, федеральной. И таких примеров много. Я в ординатуре сидел в одной комнате с женщиной, которая, наряду с разными методами лечения, более-менее близкими к реальной медицине, часто прописывала пациентам… ванны с ослиным молоком. Однажды ее спросили: «А где взять столько ослиного молока в Москве?» Она ответила: «Да там надо-то немного, чашки достаточно». У меня нет других идей насчет «обезопасить», кроме как быть в курсе того, кто является лидером в каждом направлении медицины. Я имею в виду не профессоров-академиков, а практикующих врачей. В этом отношении неплохим ресурсом являются соцсети. Это неидеальный ресурс, но других идей у меня нет. Еще я считаю, что, сколь бы авторитетно ни было мнение одного врача, неплохо будет узнать второе и даже третье врачебное мнение. При этом целесообразно задействовать разные системы. Хорошо, если на вас посмотрит врач из федеральной клиники и врач из частной. Перед тем как приходить к врачу на прием, имеет смысл узнать какие-то доказательные факты о своей болезни и вообще немного проверить его компетентность. Может быть, кому-то из моих коллег мои слова окажут медвежью услугу, но я считаю, что так правильно. Потому что хорошо бы понять – в курсе человек или нет. Можно в процессе разговора использовать несколько иностранных слов и посмотреть, понимает ли врач английский язык. Если врач не понимает, то это примерно то же самое, что не знать, где находится печень, поскольку почти вся нужная литература сейчас – на иностранном языке. Если врач не знает, как называется болезнь на английском, то стоит усомниться в том, насколько хорош врач – просто потому, что он может не обладать актуальной информацией.

Григорий Ревзин. О том, может ли город быть глупым и как общественные пространства влияют на горожан

Архитектурный критик, искусствовед, историк и журналист. Профессор Высшей школы урбанистики имени А.А. Высоковского при ВШЭ, автор книг «Очерки по философии архитектурной формы», «Великолепная двадцатка: архитектура Москвы и зачем она была», «Русская архитектура рубежа XX–XXI вв.», «Как устроен город. 36 эссе по философии урбанистики»

Идея книги «Как устроен город».

Я довольно давно занимаюсь архитектурой, искусством и культурой. И за это время несколько раз менялись подходы – как это делать. Когда я учился, культурой надо было заниматься «классическим способом», «по авторам»: Шекспир, Рафаэль. Потом был структурализм. Выяснилось, что все надо было делать не так, а нужно искать оппозицию – Юрий Лотман, Вячеслав Иванов – это было невероятно интересно и завлекательно, казалось, что я прозанимаюсь этим всю жизнь. Потом пришли «урбанисты-градостроители», это поколение тогда называлось «средовики». Средовой подход развивали Глазычев[31], Каганов[32], Высоковский[33]. Тогда надо было про город думать что-то совсем другое, он был полон каких-то тайн, движений, там был какой-то ориентир, что-то таинственное. Смыслов не было, только ощущения, которые тебя двигали куда-то, что-то такое с тобой происходило. А потом пришли нынешние урбанисты, и кругом возникли сообщества. Куда ни сунешься – там на байках катаются, тут кактусы выращивают, весь город делится на сообщества. Есть такие исследования, когда для каких-то кусков на короткое время иногда мы понимаем, что – да, вот здесь все происходило. Но в целом все это вместе выстроить невозможно. Это, конечно, мне так кажется, у кого-то, может быть, получится. И я подумал, что есть такая вещь, которая у разных людей разная – ценности. И через эти ценности, которые отражаются и в городе, и в людях, и в сообществах, и в великих художниках, в такой большой культуре, все это можно соединить. Эта книжка про то, как все эти ценности соединяются в четырех главных субъектах города – власти, жрецах, рабочих и торговцах. И они все время конкурируют друг с другом – кто самый главный, кто самый интересный. Они создают разные пространства, по-своему решают городские проблемы – может быть парк власти, парк жрецов, парк для рабочих. То же самое – с музеями или улицами. Вот как это работает – мне хотелось понять город как некую драму, в которой четыре главных актера, и они друг с другом ссорятся, дружат, образуют какие-то коалиции. И книга так и разбита на четыре части. Ценности каждой из групп описаны применительно к месту, к какому-то случаю. И потом моя книга – попытка создать какое-то общее произведение, где они бы все вышли и вместе «спели».

О карьере архитектурного критика и новых урбанистах.

Наибольших компетенций я достиг как критик. Критик – это такое существо, у которого компетенций вообще нет. Если ты историк, то ты должен сказать то, что тебе известно про здание, про его историю. Но при этом ты не можешь написать так, чтобы не сказать о тех людях, которые там что-то делали или говорили. И ты находишься как бы «в канве». А если ты не в «канве», то ты, пожалуй, лучше помолчи. А критик должен чувствовать просто «пузом»: здесь есть жизнь – пишешь, а здесь что-то тухло, тогда я пойду. Наверное, у меня единственная сильная компетенция была в ощущении, где есть какая-то жизнь. За время, пока живу, была потрясающая жизнь в гуманитарной науке, когда работал Лотман. Я ездил на конференцию к Лотману по семиотике в Кярику – было ощущение, что там открывается мир. Была потрясающая жизнь в «Коммерсанте», когда казалось, что это – самое главное место. А потом неожиданным образом все это кончилось. Вообще мы, как организмы, стали долго жить. Мы проживаем больше жизней, чем те дела, в которые мы вкладываемся. И лет семь назад я подумал, что какая-то жизнь есть у этих урбанистов. Они моложе меня, это другое поколение с другими ценностями. Они живут не в системе противостояния с государством, как при советской власти, у них нет ощущения «интеллигентской миссии»: ты должен сделать что-то иное, нежели другие. Они в согласии с городом, с жизнью, им интересно это пространство. Но у них есть своя повестка. Они хотят что-то сделать. Город – это такое место, когда вы приходите и ощущаете, что «до нас тут люди жили 1000 лет, а теперь – наша очередь. И мы что-то сделаем». Я увлекся этой работой с городом, занимался этим 5 лет. А теперь опять ушел в теорию.

Есть ли жизнь в урбанистике.

Еще теплится. Если национальная программа комфортной городской среды стала одним из нацпроектов, то не надо ждать, что там долго будет теплиться жизнь, там будет что-то другое.

Сколково, Летово и другие частные «Хогвартсы».

Я проектировал школу Летово[34], писал программу, а в Сколково[35] посидел в градсовете. Оба проекта сделаны по американской системе, как кампусы, вынесенные из города. Просто кампус – это «антигород», по структуре – монастырь, как Оксфорд. Там кампусы и появились. И в них городские законы не действуют. Существует европейская система – там университет расположен в городе. И это очень здорово, на мой взгляд. Университет создает городу страшно интересную повестку. Более того, это один из способов реанимации городов. Если вы посмотрите на опыт Германии, послевоенной Италии – они во всех провинциальных туристических городах, вроде Урбино, построили по университету. И город становился чем-то еще, кроме туристического центра, – там начинали жить студенты. Или можно вспомнить другой случай, когда восстанавливали Рурский бассейн[36], когда в шахтерские городки «посадили» по университету. Конечно, спорно, является ли Россия европейской страной. Но для нас это очень бы подошло. Потому что у нас университет может быть только при губернаторе, только в столице края или области. Это советская система, с одним исключением – Тарту. Но наши моногорода или промышленные города можно было бы оживить, «вставляя» туда университеты. И я всегда был противником «выноса» университетов за границу города. А американский способ – это колонизация, когда у тебя кругом дикое население, ты ставишь кампус отдельно, чтобы туда никто не забежал и не испортил тебе жизнь. Но, к сожалению, нам колонизация не чужда, почитайте книгу Александра Эткинда «Внутренняя колонизация». Когда мы делаем что-то новое, то больше полагаемся на этот американский опыт. Я был крайним противником университета на острове Русский, потому что рядом стоит погибающий город Владивосток, это была военная база, флот ушел. Зачем было выносить университет на отдельный остров? Можно было реанимировать весь город.

О Собянине и уходе к теории города.

Когда я начал заниматься урбанистикой, городом, на первых порах моя работа больше напоминала призывы. Потом мы вошли в некий контакт с московским правительством и создали программу «Моя улица». Я был одним из идеологов этой программы – писал про городской театр, про оживление центра, и программу реализовали. Как градостроитель я довольно успешен. Не знаю, когда реально действующему урбанисту удается реализовать программу такого масштаба. По логике моей же книжки тогда и произошло «соединение жрецов с властью». У нас были разные задачи, и я довольно хорошо это понимал. Сергей Семенович Собянин не то что был против городского театра и креативных пространств, но и не чувствовал такой необходимости. Хотя однажды его Михаил Фишман вытащил «креативить» в ресторан «Жан-Жак». Всегда в городе возникает какая-то конкуренция. Возьмем Сингапур – там власть входит в диалог с креативным классом, это совершенно понятная логика. Есть даже книжка «Креативный город» Чарльза Лэндри, там все это описано. Все эти «вхождения во власть» заканчиваются в тот момент, когда ОМОН начинает избивать этот «креативный класс». Кадр благоустроенной Тверской улицы, на которой растут липы, а под ними лежит дизайнер Константин Коновалов, которого «отхаживают» четыре омоновца, ставит жирную точку в вопросе о возможности сотрудничества с московской властью. Если она меня что-то спросит, я, как профессионал, могу ей что-то сказать, но она, честно говоря, уже довольно давно не спрашивает. И вряд ли соберется. Потому что мой совет будет не очень для нее актуален. В этом смысле для меня уход в теорию о том, как вообще устроен город – это некоторая надежда, потому что сейчас соединение креативности, связанной с рабочими, сообществ, связанными со жрецами, и власти, которая связана с насилием (прежде всего), распалось, потому что мы разделились по-другому. Но история городов показывает, что это тоже временное явление этой драмы, дальше она сложится иначе. Мне хотелось показать общее течение драмы.

«Антиповедение» в городе.

Термин «антиповедение» из структурализма, из 1960-х годов. Его ввел Борис Успенский. Он и другие исследователи хотели описать контркультуру шестидесятых-семидесятых годов в академических терминах. Если мы говорим об урбанистике, то кроме описанных мною выше групп есть еще жители, которые просто живут в этом городе. А есть люди, которые находятся в состоянии оппозиции к городскому сообществу. Они вообще никуда не вписались. И кроме этих людей есть еще пространства, которые оказались забытыми, в них не происходит ничего: пространство под мостом, парковки. В российском городе это бесконечные пустыри и промзоны – все это зоны потенциального развития.

Когда-то я делал такую программу, не для Москвы, более общую – «Пять шагов к комфортной городской среде». Там был такой пункт: «Подбери брошенное». Если у тебя в городе есть заброшенный стадион – займись им. Был там и пункт: «Сегодня в городе». Советские города устроены так, что молодежь в них «не предусмотрена». Она должна либо работать, либо учиться, либо заниматься спортом. А вот когда она делает что-то другое, то для нее просто нет места! Вы это прекрасно знаете, потому что в этом случае она располагается или на детской площадке в песочницах, или за гаражами. Потрясающе! Как же так можно придумать город, если ты обнаруживаешь, что есть целая группа населения, – заметьте, немаленькая, примерно 10 % процентов, – которой негде находиться?

Почему во дворах сейчас никто не гуляет.

Что касается дворов, то это, по-моему, какой-то спекулятивный сюжет. В модернистском городе дворов нет. Там есть полянки. Корбюзье[37] специально боролся с дворами, у него прямо написано, что эти темные колодцы должны быть уничтожены. Что он и делал. Вместо них какие-то леса или поляны. Что касается дворов в историческом городе, приквартальной застройки, то это довольно сложная история. Понимаете, когда у вас есть дом с одним владельцем, речь идет о XVIII–XIX веках, он держит там свой скарб, мастерскую или выезд. Другими словами, это хозяйский дом и хозяйский двор, как у вас на даче. Когда возникает многоквартирный дом, где много хозяев, то они долго не могут понять: а что делать с этим двором? Если вы пойдете по питерским дворам начала XX века, то в прекрасных доходных домах увидите эти удивительные дворы-колодцы, пустые и непонятные пространства. В 1910-х годах решили делать парадные дворы, как у Федора Лидваля[38]: когда вы проходите через потрясающие анфилады – это, по сути, уже улицы. А живой двор – миф «живого двора» – появился во времена советской коммуналки. Когда у вас в квартирах сидит по 25 человек, то все дети из этой квартиры живут во дворе. Потому что в квартире нет места. Вы посмотрите на дворы в Стамбуле – какие они живые! В классики играют, в «резиночки», потому что в комнате на десяти квадратных метрах живет пять человек. Всех их, разумеется, выгоняют на улицу. И стариков туда выгоняют – пусть сидят и за детьми смотрят.

Уровень опасности и безопасности в городе.

Существуют всего три критерия: просматриваемость, круглосуточная освещенность и камеры наблюдения. После того как все это ты внедряешь, риск любой опасности падает на 80 %. Другое дело, что потом эти камеры может забрать себе власть и начать распознавать лица демонстрантов. Но, в принципе, мы находимся сейчас в ситуации изменения критериев безопасности. Предыдущий уровень, советский или индустриальный, предполагает, что безопасно – это когда у вас заборы и охранник. Я недавно изучал спальный район Дегунино, так там вокруг школы три линии заборов. Это как госграница с контрольно-следовой полосой. И охранники ходят. И это – кризис индустриальной системы охраны. Я сейчас, рассматривая проектирование городской среды и иерархию системы ценностей, исхожу из прямо противоположных принципов, чем те, что работали пять лет назад. Раньше самыми роскошными пространствами считались наиболее освещенные места. Теперь – наоборот. Если у вас живут богатые люди в дорогих квартирах, делайте там меньше света. Делайте плохо просматриваемые пространства, где можно укрыться. При переходе с одной улицы на другую очень полезно создавать зоны полной темноты – для исчезновения от преследования. И мне кажется, что такие дизайнерские решения при проектировании среды будут очень востребованы, потому что развитие техники и технологии всегда к этому ведет. За вами следят в Интернете, не дают вам в него войти. Что вы делаете? Покупаете «анонимайзер». То же самое будет и в городской среде.

Отношение к памяти: памятники как форма религии.

Да, я считаю, что памятники – форма религии. Она связана с тем, что любое здание прошлого воспринимается как сакральный объект, который несет в себе некие остаточные смыслы от того духовного опыта, когда «Бог еще не умер». Потому что памятники до эпохи модерна существовали в мире, где был Бог. Он был везде: и в сарае, и на старых улицах, на старых дворах, на площадях. Поэтому все те памятники воспринимаются как свидетели богоявления. И любое уничтожение этого – святотатство для людей, которые верят в эту религию. Дальше ты спрашиваешь: хорошо ли это?

Что произойдет с недвижимостью в будущем.

С недвижимостью происходят две прямо противоположные тенденции. Одна из них заключается в том, что люди стремятся быть максимально мобильными. Привязанность к одной квартире сильно ограничивает мобильность человека. Стандартизация и минимизация жилья – это один из трендов, который будет происходить в мегаполисах. Смысл заключается в том, что, в принципе, лучше всего было бы что-то промежуточное между Airbnb[39] и квартирой. Ты покупаешь право жить в 10 глобальных городах в апартаментах площадью, условно, 24 метра. Дальше ты выбираешь – сегодня в Нью-Йорке, завтра – в Стокгольме. Здесь максимальная стандартизация – по сути только спальная функция. Эти системы развиваются, и в больших городах пространства квартир будут сужаться, они будут все более и более стандартизироваться. Прямо противоположная функция – индивидуализация жилья, когда рисунок вашей личности должен максимально выражаться в том пространстве, в котором вы живете. Это касается не только дизайна, а функций места – кому-то нужна дизайнерская студия, кому-то – зимний сад, другим – возможность заниматься фитнесом и медитировать. Было бы здорово, чтобы вы там же и работали, совмещение рабочего кабинета с квартирой – актуальная задача, чтобы офис был тут же, и при этом вы на связи со всем миром. Это максимально не стандартизованное жилье площадью 100 метров на человека. С другой «стороны» – 24 метра на человека. Эти варианты накладываются на распад семьи. Семейная квартира становится «маргинальной» темой. Оба направления будут активно развиваться, поскольку одно отвечает нашему стремлению к мобильности, другое – к уникальности.

Все ли города производят смыслы?

Наверное, я в этом смысле человек «неправильный»: у меня очень развит слух к городу. У меня нет такого города, который не производил бы смыслы. Город – это люди, они все время производят смыслы. Тут вопрос в развитости этих смыслов. Во Флоренции этих смыслов много, они социально одобряемые. Но вот на главной площади Ленинск-Кузнецкого находится вход в шахту, черный курган. А рядом стоят «сталинские» дома. И кто-то в эту шахту спускается и выходит оттуда. Это какой-то… вход в Ад.

«Умные» и «глупые» города.

Бесконечное количество городов «устроено глупо»! Но в любой глупости находишь столько смысла! Например, «буржуазные места», Лозанна. Там богатые типовые дома, каждый кусочек земли стоит миллиард. Вот стоят эти дома, около них машины, три дерева, какой-нибудь турник, еще что-то для собачек… Скука смертная. Ты понимаешь, что тратишь огромное количество сил, энергии, всего себя на то, чтобы показать, ты – дико успешный, ты приобрел это. После этого остается только повеситься. А рядом там поставили палатки и тоже живут люди, едят какой-нибудь фастфуд, всем своим существованием показывая – да, альтернатива есть.

Лев Ганкин. О том, почему в его Музыкальном каноне не нашлось места российским исполнителям, о «ренессансе» аудиокассет и о книгах, которые нужно прочесть, чтобы начать разбираться в музыке

Музыкальный журналист и критик, ведущий программы «Хождение по звукам» на радио «Серебряный дождь» и автор одноименной книги – сборника избранных передач.

Беседу вел музыкальный журналист Александр Горбачев

Первое, что бросается в глаза, когда открываешь твою книжку: про русскую музыку там ни слова. Почему?

Моя книга написана по мотивам программ, программы выходят на радио, а у радио есть некоторый формат. Да, в авторской передаче его периодически можно нарушать, но злоупотреблять этим не стоит, иначе этой авторской передачи в какой-то момент просто не станет. На «Серебряном дожде» исторически сложилось так, что западной музыки звучит больше, чем отечественной. У меня были выпуски о русских музыкантах, некоторое количество, и когда я начал отбирать сюжеты, которые войдут в книгу, у меня не было никакой заведомой русофобии, я вполне был готов предположить, что какие-то темы о нашей музыке тоже могут войти. Но я их переслушал и понял, что они получились слабее.

Почему слабее – это уже другой вопрос. Так повелось, что с русской музыкой у меня складываются взаимоотношения немного сложнее, чем с западной. Дело в том, что, когда ты много лет слушаешь музыку, у тебя формируется какой-то шаблон, по которому ты к ней подходишь при первом знакомстве. Я привык сначала обращать внимание на мелодику, на ритм, на аранжировку, на последовательность треков, на принципы, по которым они соединены в альбом. Текст песен подключается только на четвертом или пятом по счету этапе. Но, слушая русскую музыку, ты не можешь от него абстрагироваться – он «лезет в уши» сразу же. В итоге нарушается удобный механизм восприятия. От этого мои отношения с ней складываются тяжелее, чем с музыкой на английском или на любом другом языке.

При этом в книжке читается некая культурная программа, причем вполне прогрессивная: общеизвестные столпы западного музыкального канона в диапазоне от The Kinks до Radiohead каких-нибудь стоят в одном ряду с музыкантами, которые в этот канон обычно не входят, – турецкими, эфиопскими, индонезийскими и так далее. Но не с русскими. То есть тут инклюзии не произошло. Ты думал об этом?

Немножко думал, и да, мне было за нее чуть-чуть обидно. У меня было программ десять про русскую музыку – выпуски про группу «Кино», про Земфиру, про группу «АукцЫон», то есть про достаточно канонизированные вещи. Мне кажется, ни одной программы про что-то остросовременное и неочевидное из русского не было.

Когда я перечитывал программу и переслушал те эфиры, я просто понял, что ничего нового в них не сказал. Я как бы скомпилировал, собрал какой-то более-менее общий консенсус на тему того, почему эта музыка такая, что в ней хорошего, а что не очень хорошего. Но из-за того, что у меня внутренний порыв был чуть слабее, чем, скажем, с индонезийской или турецкой музыкой, видимо, и выпуски оказались такими – добротными, но не более того. Нет ощущения, что я смог в них оригинально взглянуть на проблему или, по крайней мере, как-то по-новому, новыми словами сказать о знакомых и вроде бы затасканных вещах. А в книгу все-таки попали те программы, которые у меня такое ощущение вызывают.

Если перевести эту книгу на английский, будет ли она актуальна?

Некоторые главы – да, наверное, будут. Прежде всего как раз вся эта экзотика: про эфиопский джаз, турецкую или индонезийскую психоделию… Смотрите, как вообще сочиняется программа? Тут, наверное, творческую «кухню» надо немного приоткрыть. В программе (я всегда стараюсь так делать) есть два пласта, два смысловых слоя. Первый смысловой слой – это то, что хочет радио, что оно очень любит, то есть веселые истории, байки, какие-то занятные моменты, которые проходят под грифом «малоизвестные факты». Фанатам тех или иных музыкантов они, конечно, наверняка хорошо известны, но среднестатистическому слушателю могут быть не знакомы. А радио на самом деле работает именно для таких слушателей – для тех, кто в 8 часов вечера едет в машине по городу, ловит частоты на своей магнитоле и в какой-то момент на что-то интересное натыкается и продолжает до конца слушать программу. Радио рассчитывает не на любителей музыки, не на почитателей моего скромного таланта и не на ядерную аудиторию «Хождения по звукам». Наоборот, оно стремится привлечь и удержать тех, кто его включил по чистой случайности. Поэтому должен быть пласт занятных, любопытных фактов – и тут всегда нужно следить за тем, чтобы не переборщить с «жареным» и не скатиться в желтизну.

В принципе, можно на этом остановиться, и программа будет готова. Но это не очень интересно, а, кроме того, книжки из нее в таком случае, конечно, не получится. Чтобы было интереснее (и чтобы выпуск заслуживал публикации), за первым слоем должен идти второй, который я сам для себя обозначаю как «концептуализация информации». Даже те самые занятные факты – лучше, когда они существуют просто на правах заплаток: «А вот смотрите, что я вам еще расскажу». Нет, куда интереснее объединить их в некий нарратив, а заодно чуть поглубже посмотреть на обсуждаемую музыку с формальной стороны, проанализировать контекст времени, соотнести этот контекст с внутренней эволюцией артиста. И в конце сделать вывод, почти как в университетской курсовой работе, – конечно, если получается. Если не получается, ну что ж, можно повесить красивое многоточие.

Мне еще понравилось какое-то твое мифоборчество. Например, ты пишешь про Дассена или Адриано Челентано, которые часто тут воспринимаются как что-то такое, ну, советское. Красавцы с экранов. А на самом деле они были…

Ну, они и были красавцами, это абсолютно точно. Но в целом тут все довольно очевидно, это не бином Ньютона. Понятно, что у турецкого психоделического рока не было никакой рецепции в СССР, а у Адриано Челентано она была и есть, и странно ее как-то не отрефлексировать, ничего об этом не сказать. Другое дело, что он кажется шире и больше, чем та «итальянская эстрада», полномочным представителем которой он как будто бы здесь является. Потому что у эстрады этой еесть определенная репутация – отчасти вполне логично ею завоеванная – такой, с позволения сказать, мелодраматической попсы. Но если вслушаться в некоторые записи того же Челентано, перевести тексты песен, даже через гугл-переводчик, как я был вынужден иногда делать, поскольку не владею итальянским языком, то станет понятно, что все не так одномерно. Да и в музыке его зачастую есть нечто большее – он ведь своей длительной карьерой фактически воспроизвел эволюцию музыки иного регистра, англоамериканской: от рок-н-роллов до диско и далее со всеми остановками! И у этой музыки уже репутация совсем другая – чего-то классного, настоящего, аутентичного.

И Челентано всю ее воспроизводит и, я бы сказал, проживает. Мне показалось важным и нужным сделать на этом акцент, попутно упомянув (об этом передачу еще не получилось сделать на радио, это тоже сопряжено с некоторыми сложностями), что в Италии были и другие разновидности популярной музыки; была, например, замечательная сцена так называемого прогрессив-рока. Если можно ее прославить хотя бы сносочкой, маленькой ремарочкой в тексте про Челентано, то почему бы этого не сделать?..

Расскажи о ней.

Ну, о ней можно довольно долго рассказывать, и это далеко уведет нас от темы книжки, но была такая прекрасная сцена с начала 1970-х годов, и поскольку, понятное дело, расцвет моего любимого музыкального жанра progressive rock – это рубеж 1960-70-х годов, в какой-то момент, как это бывает с провинциями, он доехал до Италии с небольшим опозданием, года на два-три, и замечательным образом наложился на местную и белькантовую традицию. Мы все знаем, что такое итальянская музыка, у нее есть очень-очень уходящая в глубь веков крутая традиция. И это дало на выходе довольно удивительный результат: есть огромное количество прекрасных групп, большинство из них «однодневки», но есть и более успешные, которые просуществовали долго, а некоторые существуют до сих пор, они носят длинные названия – Premiata Forneria Marconi или Banco del Mutuo Soccorso, Raccomandata con Ricevuta di Ritorno и так далее.

Как радиоведущий, радиожурналист, ставший писателем, соотносите ли вы себя с какой-либо традицией? Потому что, как мне кажется, на русском языке, вообще-то, это сильно не первая книжка, где тексты, произнесенные на радио, превращаются в книгу. И я бы, наверное, чуть развернув этот вопрос, выделил, может быть, две сложившиеся традиции, которыми радиоведущие шли ранее. Первая традиция – это такие экскурсы а-ля Сева Новгородцев, который начиная с 70-х годов, информировал, будучи в Лондоне, своих сограждан о том, что, собственно, происходит в иноязычной музыке, поскольку в тот момент об этом никак иначе узнать было нельзя. А другая традиция – это традиция имени Андрея Горохова, чья книжка «Музпросвет» на меня лично и какую-то общность людей в начале 2000-х произвела большое впечатление, который относился к своим радиопередачам и писаниям как к такой «культурной программе»: я вас сейчас расскажу, как было на самом деле. Как вы себя с этим соотносите? И насколько в 2019 году первая стратегия вызывает у вас вопросы, когда кажется, что все это и так доступно?

Я должен сказать, что на меня тоже произвела в свое время большое впечатление гороховская книжка. Но специфическое – это такой чрезвычайно остроумный, занятный и любопытный конструкт. При этом не со всем написанным я согласен – ну, если говорить в таких категориях.

Наверное, не все читали, так что давай поясним.

Там смысл в том, что Горохов рисует, чертит некую альтернативную историю музыки, в которой какие-то основные вершины начинают занимать другие люди. Не знаю, группа The Beatles, условно говоря, ничего особенного не придумала, а группа Kraftwerk и черные музыканты, фанк и так далее – вот с чего все пошло. И дальше тоже как бы опора идет не на гитарную музыку, привычную, это называется «рокизм», есть такое слово, как в рокистской иерархии, которая в нашей стране до сих пор сильнее всех остальных возможных. И вот он как бы с ней очень завлекательно, обаятельно и задорно борется. Притом что это ужасно невыгодно звучит, и я в таких ситуациях сразу начинаю себя чувствовать каким-то скучным человеком.

Но, конечно, правда где-то посередине, что, с одной стороны, была какая-то эволюция той же самой гитарной музыки, с другой стороны, была эволюция электронной. С одной стороны, была эволюция как бы европейской традиции, основанной в большей степени на мелодии, на гармонии, а с другой стороны, эволюция афроамериканской традиции, основанной в большей степени на ритме. Одна не отменяет другую, а другая не отменяет третью. Я нарочно рисую это сейчас предельно широкими мазками, пастозными, как говорят искусствоведы. Ну, и как бы разбираться в том, как эти традиции друг друга как-то «подрезают», как машины на трассе, как-то друг на друга влияют, вытесняют иногда одна другую, а потом другая первую, – это и есть история музыки, мне кажется. Это и интересно.

Я стараюсь это делать, скорее, как Сева Новгородцев, но не примыкая прямо. Новгородцев, с которым я немножко пообщался в студии «Серебряного дождя», произвел на меня впечатление человека довольно широких взглядов. Понятное дело, что он о чем-то знает лучше, о том, что было в те времена, чем о том, что происходит сейчас, но он, по крайней мере, абсолютно точно этого не отвергает никоим образом, не говорит что-то типа: «Вот в наши годы было так, а сейчас – фу, гадость какая». Такого от него не услышишь, и это здорово.

Какова функция таких экскурсов сегодня, когда информация о музыке широко доступна?

Функция, мне кажется, вот в чем. В каких-то главах функция почти как у Севы Новгородцева, она не изменилась, вот в экзотических главах, скажем. В главах про всем известных музыкантов функция заключается в том, чтобы попробовать на них взглянуть по-новому. Потому что, не знаю, про группу Dire Straits за пределами вот этой условной рокистской тусовки никто ничего, наверное, никогда не написал. Мне захотелось это сделать и понять, как эта группа, ее музыка выглядят в глазах человека, который от этой как бы традиции отошел и сейчас не считает ее важной, главной и нужной. То есть у книги несколько разных задач. Имманентно она ощущается как какое-то цельное высказывание, но, мне кажется, что может и не ощущаться, – все зависит от читателя. Да, можно объединить все главы в какой-то нарратив, но это необязательно.

Я, на самом деле, прочитал эту книжку как такую довольно социально-политическую. Я не так сильно знаю историю популярной музыки, как вы, но каждая глава – это, в общем-то, история про то, как музыкант либо за что-то боролся, либо, наоборот, не боролся, и ему было окей.

Так можно сказать, в общем, про многое.

Нет-нет, тут очень важный момент: остальные книги строятся несколько иначе, в этом и разница. Что касается современных российских музыкантов, сейчас все очень четко: либо человек работает, либо у него есть мнение. На митинге выступает Face, предположим, а Егор Крид работает в Парке Горького в этот момент. Это просто такое разделение. А когда я читаю главу о Нине Симон, мне хочется понять «генеалогию» ее протеста. И не только ее, а вообще других популярных музыкантов. Расскажи о том, как ты писал про эти социальные истории. Меня удивили, например, некоторые пересечения поколений, например, как Боуи звонит Нине Симон. Эти моменты мне очень понравились.

Нина Симон существовала как бы автономно, – да, безусловно, в ее творчестве довольно много протеста, как, наверное, у любого афроамериканца, как, наверное, и у некоторых музыкантов – вот этих моих экзотических, любимых. В главе про Индонезию много говорится о том, как обстояла их жизнь при президенте Сухарто, а как при президенте Сукарно. Протестовали в основном против цензуры. Индонезийцы, например. Туда приехали западные звуки, но политически это восточная диктатура, мы должны это понимать. И наверное, когда мы это поймем, мы сразу поймем, против чего они голосовали.

А вот эфиопский джаз – вы описываете, что им разрешили играть в клубах, а потом запретили. То есть просто смена режима и…

Да-да-да! Но с эфиопами вообще довольно печальная история, потому что была мощнейшая совершенно сцена при императоре Хайле Селассие – это все, что мы знаем по фильму «Сломанные цветы»[40]. И замечательная совершенно серия сборников Éthiopiques, которые с конца 1980-х годов издаются. И просто почти что в одночасье этой сцены не стало именно потому, что сменилась власть. Художник и власть – это тема, которая выходит далеко за пределы этой книжки, это один из таких архетипических сюжетов для всей культуры, а не только музыкальной. Поп-музыка, конечно, тоже отчасти в этом сюжете несколько вставных новелл написала. Но далеко не вся. Группа Dire Straits не протестовала. Хотя нет…

Против капитализма!

Ну, относительно. У вас все против капитализма протестуют.

Все нормальные люди, а как же. (Смеются.) Я опять немного «воспарю». Юрий Сапрыкин пишет, что эта книга – гид по лучшей музыке последних 50 лет, сложная, многомерная история. Когда видишь оглавление, ты воспринимаешь его как некоторый «канон», конечно же. По крайней мере, я это так воспринимаю и, наверное, какой-то условный читатель в моем представлении. Мы уже выяснили, что в этом каноне есть что-то, чего там традиционно нет, но интересно, что в нем отсутствует, что там традиционно есть, и хотелось бы выяснить, что из этого так сложилось, а что было сознательным выбором. Ну, например, Горохов пожурил, что это история без группы The Beatles, но у вас тоже история без ливерпульской четверки. Еще бросается в глаза отсутствие группы Radiohead. Например, там есть Dire Straits, но нет, например, каких-то вещей, которые, кажется, можно было бы подобным образом, с такой же оптикой исследовать, – Uriah Heep или что-то такое. Как вы выбирали? Так и началось собрание сочинений…

Я не просто так от чего-то отказался. Но должен признаться – мне эту книжку предложили сделать Виктория Гендлина и Илья Данишевский. Я сначала немножко сомневался, имеет ли эта затея смысл, но Вика меня в этом убедила, за что ей большое человеческое спасибо – без нее этой книжки точно не было бы. И как только она настояла на том, что надо начинать работать, я стал переслушивать и перечитывать свои программы. Опять приоткрою часть «кухни» – я большинство своих программ пишу, конечно, не от первого до последнего слова, но я, к сожалению, не очень хорошо говорю с ходу.

Есть люди, и я даже знаю их лично, которые, может быть, делают только тезисный план, а может быть, вообще его не пишут. Я работал на радио «Культура» вместе с Артемом Варгафтиком, известным специалистом по академической музыке, который меня совершенно поражал своим умением садиться перед микрофоном и говорить час без бумажки. Это даже «чистить» не надо, только если звуки посторонние проскакивают или кашель. Это потрясающее умение, которым я, увы, не обладаю. Поэтому если я хочу, чтобы у меня была хорошая программа, то все пишется заранее (имеется в виду монологическая программа, если это разговор, не надо ничего писать заранее, максимум – немножко вопросов накидать). В этом смысле мне это облегчило немножко работу над книгой, потому что многие материалы фактически существовали, оставалось только редакторским пером по ним пройтись или, наоборот, ножницами.

И когда я стал переслушивать и перечитывать программы, я выяснил, что их больше 200 накопилось за эти пять с небольшим лет, то есть 210–220 где-то было программ про разных музыкантов. И из них надо было выбрать… Сначала я хотел выбрать 60, потом меня убедили в том, что это будет дорогостоящий том, и «для первого раза, может быть, Лев Александрович, вы согласитесь на 45?» Мне ничего другого не оставалось.

Да! (Смеется.) И дальше я стал думать, что именно хочу сделать. Я хочу взять самых важных музыкантов или я хочу, наоборот, взять не самых важных музыкантов? Как я вообще хочу построить концепцию этой книги, кто в ней будет? И я понял, что я буду отталкиваться вообще не от личности героев. Я начал с того, что сделал себе лонг-лист из 80, по-моему, эфиров, которые мне показались более-менее удачными. Это же очень важно – ты переслушиваешь, перечитываешь свои эфиры, которые были четыре года назад, ты успел за это время очень сильно измениться, и ты иногда слушаешь и думаешь: «Боже мой, да это просто позор, надо написать на «Серебряный дождь», чтобы они никогда не повторяли конкретно этот выпуск, даже в эфир не ставили, и удалить его из всех открытых источников!» А другие программы ты переслушиваешь и думаешь: очень даже ничего!

Исходя из того, какие у меня самого возникли ощущения по поводу моих же собственных текстов и программ, я и отобрал в итоге эти 45 штук. Точнее, я выбрал 80, а дальше я попробовал сделать так, чтобы было немножко супертоповых имен и немножко самых «непонятных» героев. Последние – это вообще большое счастье, что они имелись в программе «Хождение по звукам», потому что «Серебряный дождь» в какой-то момент решил, что он будет делать эфир как такая «просветительская» радиостанция… Короче говоря, был такой бум лекций, и он продолжается до сих пор, и «Серебряный дождь» тоже решил, что он хочет некоторые свои программы, типа «Хождения по звукам», как бы переформатировать в более лекционный формат и рассказывать как раз не о том, что хочет услышать случайный человек, который едет в это время в авто, а о чем-то таком, что нигде больше нельзя будет услышать. Это продлилось, к сожалению, месяца два, но за это время успели выйти программы про турков, про индонезийцев, про эфиопов, про стиль тви-поп, и это только то, что сюда вошло, а была еще программа про новозеландскую, например, сцену, Dunedin Sound, лейбл Flame Nano и все, что с ним связано, но вот она мне как раз не очень понравилась просто по тексту, какая-то она неяркая, скучная, и я не стал ее туда включать. Но эти вещи я по максимуму старался вставить, просто потому что на русском языке ничего еще не было про это написано. А в остальном – да, были итальянцы, французы, немцы, то есть как можно diversity, модное слово, и моему леволиберальному собеседнику это должно понравиться, я надеюсь.

Что было самое сложное при поиске материала, при переводе? И вообще, какая ваша боль как автора, как переводчика была при написании этой книжки?

Не скажу, что много чего переводил. Действительно, иногда какую-то информацию просто приходилось искать в неанглоязычном интернете, я бы так сказал. То есть вот про тех же индонезийских музыкантов мало что написано на английском. Есть буклеты сборников, компакт-дисков, которые выходят, и в основном эта музыка переиздается такими специализированными лейблами, какие-то делюкс-издания для горстки любителей, и там внутри, как правило, есть толстый буклет с какой-то статьей, это да. Но вот с турками, например, много информации пришлось из турецкого интернета брать и прогонять через переводчик. 10–15 лет назад я бы, наверное, не смог этого сделать, хотя каких-то музыкантов уже знал, но про их судьбу и жизнь не имел бы возможности ничего найти. Поэтому с переводом у меня нет никакой особенной боли.

У меня есть… это не боль, а, скорее, сожаление, что про каких-то хороших музыкантов я сделал недостаточно хорошие программы. Приведу пример. Я уже упоминал, что мой любимый стиль – progressive rock 1970-х годов. За эти мои вкусы кто-то из моих коллег меня уважает, а кто-то надо мной откровенно посмеивается. Потому что эта музыка достаточно специфическая и не слишком любимая многими, потому что она какая-то такая заумная, по крайней мере, на первый взгляд, достаточно высокого о себе мнения. Но мне она кажется прекрасной, обаятельной, замечательной. У меня было несколько программ про классиков, по крайней мере, этого самого progressive rock, про группу King Crimson, или про группу Emerson, Lake & Palmer, или про группу Jethro Tull. И конечно, довольно странно, что в книге человека, который больше всего любит этот стиль музыки, нет ни одной главы о его представителях! Есть Can, но они не в счет – они отчасти примыкали к этому направлению, но были все же очень наособицу, очень своеобразными. Kraftwerk тоже сначала примыкали, но потом, наоборот, отринули это полностью, просто вот зачеркнули и стали совсем другой группой. Вот и получается, что ничего про progressive rock в книге нет. Очень жаль, но, к сожалению, видимо, то ли моя как бы излишняя привязанность к этому жанру и желание обратить хотя бы кого-то в эту веру застили мне взор или еще что-то, но, когда я свежим взглядом и свежим слухом перечитал и переслушал эти программы, мне показалось, что они не очень хорошие, можно было сделать и лучше. Так что вот, пожалуй, моя боль. Вкупе с обидой.

Какова функция книги?

Отчасти это просветительство. Я ее вижу как книгу, в которой много разных «кусочков», вроде лоскутного одеяла. Вряд ли ее имеет смысл читать в стремлении прочесть про своего кумира. Вот это, мне кажется, не тот мотив, который я видел бы для читателя, который возьмет ее в руки. Вот вышла книжка про группу «Кино», я киноман со стажем, я иду, покупаю ее и узнаю, что Виктор Цой делал в конкретный день. Вот такой степени детализации, подробностей в моей книги нет, равно как и такой степени как бы «фанатизма». Более того, у меня есть подозрения, что какие-то главы могут, скорее, не понравиться тем, кто очень любит тех или иных артистов, особенно артистов из 1970-х, которые сильно популярны в нашей стране были и остаются, – понятное дело, что, когда ты с 70-х годов слушаешь какого-то музыканта, он для тебя становится неприкосновенен. У меня слегка нешаблонный на них взгляд, а, кто-то плохо воспринимает альтернативные точки зрения, даже если они положительные, но акцентируют какие-то другие вещи. Я сталкивался с этим. Я думаю, что это книжка для тех, кто любит читать о музыке. Я сам часто это делаю, потому что мне необходимо по работе, например, или еще для каких-то целей, которыми я занимаюсь, но иногда я это делаю и просто так, потому что это прекрасный жанр, книг о музыке должно быть больше, причем о разной музыке. И желательно, чтобы именно разная музыка была внутри этой книжки. Я всегда больше люблю попытки какого-то широкого взгляда, концептуализированного в большей или в меньшей степени, нежели очень детальные исследования чего-то одного. И мне кажется, что «Хождение по звукам» – я надеюсь, потому как мне сложно говорить это от первого лица, – займет какое-то место в этой тематической нише.

Практически одновременно с книжкой вышел новый альбом Ланы Дель Рей «Norman Fucking Rockwell!», который, скорее всего, перезапустит ее карьеру. Не хочется ли вам, с оглядкой на последние события, какие-то главы либо прошлые радиопередачи пересмотреть?

Очень хочется! Насчет глав книги все-таки рано еще думать, я еще даже не успел привыкнуть к тому, что она вышла. Насчет программ – да, конечно. С Ланой Дель Рей я даже питчил эту историю на «Серебряном дожде», мол, давайте сделаем еще раз. Посвященная ей программа была не так давно, но, кажется, новый альбом заставляет немножечко по-другому поговорить об этой исполнительнице. Тут всегда две логики начинают биться друг с другом, сталкиваться и конфликтовать. Потому что есть одна логика, что можно продолжить интересный разговор, который уже был начат, в связи с новым инфоповодом, но есть другая логика, что до сих пор огромное количество всего… Вот я сказал, что у меня было 200 передач, но на самом деле я хочу сделать еще 200, про других артистов. Программа выходит раз в неделю, иногда мы ставим повторы, когда я не успеваю подготовить новый выпуск, так что это довольно медленный «конвейер». И у меня пока что побеждает логика в духе «Нет, давайте поговорим о чем-то, о чем мы еще ни разу не говорили», нежели «Давайте вернемся и договорим».

Может быть, это можно сделать спецпроектом, и это, кстати, неплохая идея, как мне кажется. Например, следующим летом мы возвращаемся к тому, о чем мы уже говорили, с учетом вновь появившейся информации, и как бы немножечко все это дело «редактируем». Может быть, нас это выведет на какие-то новые интересные мысли. Да, отличная идея. Но мне кажется, что лучше это сделать какой-то такой арочной историей – про это и про то.

Назовите топ-5 книг о музыке, которые вы могли бы порекомендовать.

Совершенно точно и не задумываясь могу порекомендовать книгу знаменитого американского музыковеда Ричарда Тарускина «The Oxford History of Western Music», правда, на русский она не переведена. Это книга про академическую музыку, там есть пара глав про популярных исполнителей, не самых сильных, как обычно у академических исследователей – их немножко не хватает на это, как правило, они не находят это столь интересным, как все остальное. Но в остальном это пять огромных томов, которые лично я читал очень долго, но с большим интересом. И это фантастически упорядочивает в твоей голове все, что вообще в музыке происходило.

Мне кажется, что про популярную музыку ничего сравнимого по охвату, по масштабу и по потрясающему сочетанию разных оптик нет. Потому что Тарускин, с одной стороны, невероятно здорово и просто безумно завлекательно умеет думать очень широкими массивами проблематики, музыки собственно, а с другой стороны, это все время чередуется с разбором какого-то конкретного произведения, слишком детальным для меня. Тарускин фокусируется на так называемой письменной музыкальной традиции, то есть с того момента, как музыка начинает записываться в нотах. Я немножечко знаю нотную грамоту, но, особенно когда в XX век это все приходит, я перестаю понимать, что там написано, если честно. Но вот эти постоянные «качели» от одного ракурса к другому делают ее совершенно фантастически интересной для меня.

Ваша передача дает возможность слушателям познакомиться с неизвестными исполнителями в режиме реального времени. В книге же музыки нет. Каким образом заинтересовать читателя?

Это действительно большая проблема. Если бы книга издавалась лет десять назад, она бы продавалась вместе с CD-диском. Сейчас компакт-диски уже никто особо не слушает… Поэтому – и эту мысль в предисловии я развиваю – у меня огромная просьба: идеально было бы читать эту книгу под музыку, благо в интернете сейчас все доступно на любом стриминговом сервисе, даже индонезийский рок, так что нет необходимоти идти в магазин за дисками. Это создает, как мне кажется, тот стереоэффект, который был и в программах, на которых эта книжка все-таки во многом основана. Я надеюсь, что это более-менее небезынтересно читать и само по себе, просто потому что там есть какие-то любопытные истории, но, конечно, слушать надо, и я всех настоятельно к этому призываю. Мне кажется, что это дополнительный какой-то экспириенс.

Это навряд ли вопрос по адресу. Но мнение свое выскажу. Она не очень жива, по-моему, потому что она не очень кому-то нужна. По факту получается так. Ну, во-первых, я тоже когда-то много писал, в последнее время чаще занимаюсь именно радиожурналистикой, потому что радиожурналистика – чуть-чуть другое: сегодня люди хотят послушать свою любимую песню и какой-то комментарий услышать по поводу только что прозвучавшего, желательно приятным для уха голосом диктора. Людей, которые хотят критики, по-моему, не очень много.

А я как раз считаю, что все на самом деле хорошо. Мне кажется, что с музыкальными медиа произошло то, что какие-то философы называли детерриторизацией. Короче говоря, исчез определенный «диктат», когда некие каналы в какой-то степени определяют повестку, формируют и так далее.

А сейчас даже те диктаторские, если угодно, авторитетные голоса, которые были 10 лет назад, потихонечку умолкли, и есть огромный хор, который, на самом деле, дико интересен. Сейчас можно и про джаз найти, хотя никогда в России ничего интересного про джаз не писали, при всем уважении к Кириллу Машкову, например. Был сайт «Джаз. ру», а сейчас телеграм-каналов про джаз или пабликов во «Вконтакте» выше крыши. В этом смысле, если есть задача поиска музыки и какого-то рассказа о ней, можно найти много всего навигационного. Какой-то андеграунд, все что угодно – это есть. Чего, наверное, может не хватать в какой-то мере, так это каких-то концепций, осмыслений, но тут стараемся по мере сил и будем продолжать в том же духе. Но в целом мне кажется, что хорошо, когда есть довольно большое пространство массового диалога, в которое помещается и очень плохой телеграм-канал «Русский шафл», но популярный, и что-нибудь вполне талантливое и хорошо сделанное, и все это прекрасно сосуществует. Так что это скорее хорошо, чем плохо.

Согласен, просто это нетрадиционные медиа.

Но, с другой стороны, есть блогосфера, блоги, в которых каждый может высказаться, то есть нет профессионального ценза, но иногда попадаются прекрасные, замечательные записи. Входят ли они в понятие музыкальной журналистики? Наверное… А может быть, нет. В общем, у меня нет такого конкретного мнения, что музыкальная журналистика мертва, или наоборот.

Традиционные медиа это Первый канал да та же «Лента. ру», и, хотя там команда сменилась, это самый популярный новостной сайт в интернете, хотя он совсем другой. И там тоже есть тексты про музыку, кстати, Олег Соболев работает редактором «Ленты. ру». Коль скоро я заговорил об этом, то назову телеграм-каналы, которые читаю сам. Вот про джаз очень хороший канал – «On The Corner». Я с ними сотрудничаю, и у них, мне кажется, действительно очень хорошая соцсеть – «Институт музыкальных инициатив», он же ИМИ, и у них телеграм-канал – качественный дайджест интересных музыкальных новостей с разворотами, а не просто так. Есть такой канал «Тихое место», у меня к нему много вопросов, но он любопытен с точки зрения совсем другой оптики и попыток что-то осмыслять, а не просто «бросать песенки». Вот тоже неплохой канал – «Чушь в массы!», который ведет Кристина Сарханянц. Прекрасный канал «СМ слушает» у Сережи Мудрика, музыкального редактора «Вечернего Урганта» – пожалуй, он сейчас самый влиятельный музыкальный журналист в стране. Еще один канал называется «ain’t your pleasure», его ведет такой Артем Абрамов, это страшно снобистский канал про всякую странную музыку, которую, например, издает такой российский лейб Kling Klang, и там довольно мощный уровень осмысления всякой такой музыки, обитающей по большей части в одном пространстве с перформансом, с современным танцем.

Надо добавить, что у Александра Горбачева тоже есть прекрасный канал, о музыке в том числе, он называется «новая музыка. максимально коротко». Там можно узнать о многих новых альбомах.

Да это просто коротенькие рецензии на альбомы. Кстати, еще вопрос: в последние годы растут продажи винила. С чем связан этот интерес?

Я думаю, что здесь много разных причин, но, конечно, это отчасти связано с тем, что винилу придумали новую роль. Конечно, винил все равно не является основным форматом для прослушивания музыки, в том числе и сейчас, но ему, вот этому артефакту, арт-объекту из прошлого, отвели уже в наши дни прекрасную роль подарка, делюкс-издания, того, что ты хочешь подержать в руках и за что ты готов заплатить кругленькую сумму. В этом смысле это хороший пример реапроприации вроде бы вышедшего из употребления объекта. Что-то похожее происходит сейчас, когда берут какое-нибудь заброшенное городское здание и делают в нем кластер. Что касается звучания, я не слышу существенной разницы у многих современных винилов, которые делаются у тех же цифровых мастеров, что и компакт-диски. Иногда бывает, а иногда не бывает – не угадаешь.

Есть пара альбомов советской музыкальной истории, которые имеют репутацию как бы советского progressive rock, и джаз-рока и так далее, это альбомы групп «Гунеш» и «Фирюза» 1970-80-х годов, и это в основном Средняя Азия. Там были хорошие джазовые музыканты, которые немножечко какой-то этники подпустили своей, среднеазиатской, и западные слушатели считают, что это шедевры, они дико раскрутились. Мне кажется, честно говоря, что они в связи со своей экзотикой выделились, что не только советским делам свойственно, но каким угодно, любой экзотике – турецким, индонезийским отчасти. Индонезийским уж точно! Турецкая сцена, реально мощнейшая, совершенно своеобразная, с Индонезией не так очевидно. Но вернемся к истории про «Фирюзу» и «Гунеш». Поскольку эти пластинки все очень долго искали, в какой-то момент здешние российские пираты отпечатали винилы с мр3, состряпали на скорую руку обложки, которые получились жутко пикселированные, и все это превратилось в такой «роботизированный» объект… И это, на самом деле, тоже интересно и по-своему круто, но должен сказать, что с тех пор успело выйти и официальное переиздание «Фирюзы» и «Гунеша». Так что пираты и виниловые бывают. Что касается меня, то новый винил я практически не собираю. Иногда, когда хочется послушать музыку, он появляется, но специально я не отслеживаю, что выходит на виниле. Я собираю старье всякое.

А «ренессанс» кассет будет?

Он уже случился и, скорее, уже близок к концу.

Реальный факт, который меня в какой-то момент удивил: в штате Миссури в Америке, где я жил пару лет, есть город Спрингфилд, и там самый большой завод кассет в мире. Вот у них был самый большой объем продукции кассет в 2014 году. Неожиданным образом там был какой-то «ренессанс», когда кассеты стали таким маркером всяких подпольщиков. И сейчас у меня пара друзей делают кассетные лейблы, не могу сказать, что зарабатывают миллионы, но очень довольны этим. И последний вопрос. Если относиться к музыке как к науке, к чему все идет? Какой будет музыка через сто лет?

Сложный вопрос. Я знаю, что она будет, а какой именно – неизвестно. Если будут люди, будет и музыка, разумеется. Я уверен, что сто лет назад никто не мог предсказать «ренессанс» кассет, к примеру. И я сейчас не могу сказать, что будет с музыкой век спустя. Со второй половины прошлого тысячелетия она стала вмещать в себя все, что в ней как бы было до того. То есть музыка перестала быть сменой каких-то исторических формаций, у нас была такая, потом сякая, потом эдакая, а в ней теперь сосуществует гигантское количество всего на примерно паритетных началах, что, мне кажется, довольно занятно. И мне кажется, если будет человечество, это вряд ли уже изменится.

Павел Руднев. О «розовских мальчиках», проблемах современной драматургии и о том, для чего существуют театральные критики

Российский театровед, кандидат искусствоведения, помощник художественного руководителя МХТ им. А.П. Чехова. Один из крупнейших исследователей современного театра в России, автор книг «Театральные взгляды Василия Розанова» и «Драма памяти. Очерки истории российской драматургии. 1950-2010-е»

Почему одна из ваших последних книг называется «Драма памяти»?

Эта книга посвящена изучению единой ткани советской и постсоветской драматургии: от послевоенных времен до наших дней. Я начинаю с Виктора Розова и заканчиваю современностью: последняя пьеса, которая упоминается в тексте, – «Человек из Подольска» Дмитрия Данилова. Получился обзор 60 лет развития российской драматургии. Я устал от бесконечного деления нашего театра и нашей драматургии на советский и постсоветский периоды. Мы знаем, как советская наука делила культуру на дореволюционный и послереволюционный периоды. Мне было принципиально важно все-таки понять, что между этими историческими эпохами в театре не было существенного разрыва.

Что стало возможно в драматургии оттепели?

Самая важная тема, которая возникает у Розова, это необходимость разрушить недоверие к молодому человеку, к молодому герою, которое с очевидностью возникает сразу после окончания Второй мировой войны, этот конфликт между поколением, которое вышло с поля брани победителями, с их сыновьями и внуками, которые кажутся поколению ветеранов мелкотравчатыми, слабыми, не способными не то что на подвиг – на поступок. И очень важная тема, которая продолжается и сегодня: за нашей спиной так много побед, так много культуры, так много истории, что каждое последующее молодое поколение кажется слабым, недоразвитым и так далее. У Розова возникает тема защиты молодого человека, с которой он пройдет все 70 лет своей жизни. По сути, все пьесы, вплоть до перестроечных текстов, написаны драматургом на одну эту тему.

О каких пьесах идет речь?

Это, конечно же, «В поисках радости», титульная для Розова пьеса. А также пьесы «С вечера до полудня», «У моря» («Кабанчик») и «Дома» («Возвращение»).

Что там происходит? Вернее, так: что происходит с этим молодым поколением после войны?

Это поколение пытается соответствовать тому вызову, который дает время, оно пытается отдать долг легендарному поколению своих дедов и отцов и найти место для применения своего мужского потенциала. Но у каждого поколения своя война, и для молодежи 1950-х годов нет героических будней. И тот долг, который оставили ветераны, победители, его принципиально невозможно вернуть. Как мы сегодня не можем его вернуть, этот долг неоплатен. Поэтому возникает эта сложная духовная дилемма, проблема. У Розова в финале пьесы «Вечно живые», тоже важнейшей его пьесы, есть интонация – понимание того, как невозможно в принципе жить после травмы Великой Отечественной, человек не способен ни осмыслить эту травму, ни излечиться от нее. И вот этот разлад, который существует внутри молодого человека, он, мне кажется, принципиально важен в этой истории.

У Розова вот эти герои, у которых разлад, сплошь молоденькие мальчики? Недавно вышел в прокат фильм Кантемира Балагова «Дылда», где как раз две женщины пытаются пережить свой военный опыт, и они существуют как раз в ситуации, когда никакой жизни нет. Победа победой, но жить очень непросто, особенно если ты вернулся из ада.

Да, мальчики, и существовал даже термин такой – «розовские мальчики», он уже позабыт. Конечно, тогда был гендерный «перекос», непонятный современному человеку. Была пьеса с соответствующим названием – «Мальчики», инсценировка детской темы из романа Достоевского «Братья Карамазовы». Розов еще, разумеется, пишет инсценировку «Обыкновенной истории» Гончарова. Ближе к 1980-м годам появляются пьесы об афганской войне. Эту же тему находит Розов и в герое XIX века и там же поднимает вопрос о защите детства.

Алексей Карамазов, герой Достоевского, пытается сказать мальчикам о том, что с детским идеализмом внутри себя ты можешь на всю свою жизнь сохранить христианские идеалы, потому что только в детском состоянии ты очень правильно ощущаешь границу добра и зла даже в тот момент, когда она была невозможна внутри советского проекта, даже в атеистическом советском обществе.

Как в советской драматургии появляются героини и что с ними происходит? Помню, героиня Петрушевской живет в своей однокомнатной квартире, 1970-е годы, она пьет, погрязла в быту, нет никакого образа будущего, хотя недавно еще страна говорила о Гагарине и думала, что все мы полетим в космос.

Перед Петрушевской современный театр в неоплатном долгу, поскольку в середине 1970-х, да и в 1980-е годы ставить Людмилу Стефановну было довольно тяжело, это было сопряжено с какими-то запретами, вплоть до того криминального дела на нее, которое было отменено только с наступлением перестройки. Как известно, ее могли посадить…

Расскажите немножко об этом деле.

В последние годы театр вновь к ней обращается. Молодые режиссеры, которые ставят пьесы Петрушевской сегодня, часто пытаются работать с ее мирами либо выстраивают какие-то параллели с советской историей, но это не реконструкция, а скорее пародия, либо вытаскивают пьесы Петрушевской из обстоятельств советского быта и смотрят, что происходит, когда герои, сюжеты и приемы Петрушевской лишаются опоры на советскую реальность. Таков, в частности, спектакль Саши Толстошевой по пьесе «День рождения Смирновой» в Московском ТЮЗе.

А расскажите немножко об этом спектакле для тех, кто не смотрел и не посмотрит его никогда.

Режиссер лишает эту пьесу опоры на советские обстоятельства, которые объясняют поведение героев через призму духовной и материальной ситуации 1970-х годов. Вместо замордованных, уничтоженных тяжелым бытом женщин мы видим, по сути, каких-то веселых и задорных клоунесс, пытающихся выживать сегодня женщин. И это дает какой-то удивительный отстраненный эффект, и ты понимаешь, что пьесы Петрушевской могут существовать во вневременном пространстве, без опоры на психическое состояние человека внутри советской реальности. То есть происходит попытка сделать их вневременными и не пристрастными к некоторым обстоятельствам советского быта: очередям, дефициту, опоре на материальные вещи. Петрушевская – один из главных революционеров в нашей драматургии, и ее революция во многом связана прежде всего с тем, что она переносит интерес драматурга в область человеческого языка, она начинает изучать то, каким образом строится речевая коммуникация между людьми, ее интересует, как мы с вами разговариваем, по каким законам. Она слышит человеческую речь: из телефона, из трамвая, различает голос и шум улиц и пытается, не редактируя, перенести это на письмо. Прежде всего ее интересует исключительно жизнь языка как такового. И очень сложно у Петрушевской найти традиционные для драматургии конфликты. Мне кажется, это наследие, этот интерес драматурга к течению речи и способам коммуникации, он характерен для современной пьесы, для пьес девяностых, нулевых и десятых годов. Драматург после Петрушевской оказывается таким удивительным «звукоснимателем» эпохи.

Другая фигура из советского мира, которая перешла в постсоветский и тоже связана с драматургией, это, конечно, Владимир Сорокин. Почему его пьесы гораздо менее известны, чем его романы, повести? Что произошло?

Чтобы пьеса была известной, ее должны ставить. А у нас в театр ходят от двух до семи процентов населения, а пьесы читает и вовсе только один процент. Книжная драматургия – это удел очень немногих, и с Сорокиным именно это произошло.

Пожалуй, самый важный жанр в советской драматургии – производственная драма. Как она развивалась?

У производственной драмы были две «вспышки»: производственная драматургия 1920-30-х годов и производственная драматургия 1970-80-х. Пьесы первого периода связаны, конечно, с развитием жанра производственного романа, то есть все то, что порождает «Цемент» Федора Гладкова как образцовый производственный роман и многие другие тексты, которые в эти годы создаются. Это такая прямая реакция на сталинскую индустриализацию. Производственная драматургия конца 1970-х годов – это попытка реконструкции интереса к труду как части советской идеологии со стороны довольно критичных к советскому проекту драматургов – Александра Гельмана, Владимира Мишарина, Игнатия Дворецкого. Главный вопрос той повестки дня: как простому человеку преобразовать реальность. С одной стороны, это был, конечно, госзаказ, потому что партия позволяла себя критиковать, а все производственные пьесы 1970-80-х годов предельно остро критичны по отношению к советскому проекту. А с другой стороны, в этой драматургии, в особенности это видно сегодняшним глазом, очень много формальных экспериментов, инновационности в области драматургической техники. Сама производственная тема не является занимательной – там крайне мало любви, еще меньше действия и простых человеческих эмоций. Полагаю, что только в этом случае драматургам позволяли абсолютно невероятные какие-то формальные эксперименты: с морфологией, со структурой пьесы. И на сцене это же реализовывалось. В сценическом воплощении производственная пьеса, как правило, вызывала какие-то совершенно невероятные сценографические решения. Например, в ярчайшем спектакле по одной из важнейших производственных пьес, «Человек со стороны» Игнатия Дворецкого, не было фигуры художника вообще. Это спектакль современного режиссера, который никем не оформлен. В графе художник-постановщик ничего не стоит. Этот спектакль сделали с помощью только световых занавесов и какой-то очень формальной меблировки на пустой сцене. Спектакль был сделан с помощью того, что вся театральная требуха (то есть то, что производит постановочные эффекты) – арлекины, световые приборы, кулисная машинерия – была вывернута наружу, и она формировала обстановку производства, большого завода. Сама театральная машинерия становилась заводом, и спектакль Эфроса был не столько про конкретный сталелитейный цех, сколько про производство театра как такового.

Или, например, такой интересный и важный спектакль, записанный, кстати, на видео, – «День приезда – день отъезда» в театре имени Моссовета по пьесе Валентина Черных «День первый – день последний». Там речь шла о ткацком производстве, производственный станок изображался как опущенный вниз мост, то есть театральная машинерия становилась метафорой заводского конвейера. А самый знаменитый пример – постановка Георгием Товстоноговым в БДТ спектакля «Заседание парткома» по пьесе Александра Гельмана «Протокол одного заседания». Сейчас-то совсем никто не знает об этом, но вот очень любопытно: спектакль не был легендарным, как говорят современники-свидетели (я-то, разумеется, на нем не был), но его легендарноть заключается в принципиальном решении, которое делал Товстоногов. Идею спектакля режиссер придумал, когда находился в ресторане на телевизионной вышке в Париже. Этаж, на котором располагался ресторан, двигался по кругу, да так, что можно было осмотреть весь город. В своем спектакле Товстоногов решил изобразить заседание парткома следующим образом: поворотный круг, на котором находилась сценография и артисты, очень незаметно двигался. За два с половиной часа спектакля он проходил один оборот, то есть таким образом почти незаметное движение того самого рабочего Потапова, который медленно-медленно обращал изначальную ситуацию на заводе в свою противоположность. Тем самым спектакль своей машинерией, своей сценографией доказывал идею, что можно постепенно все изменить, демонстрировал невероятную эволюционную силу простого человека, который может задавать принципиальные вопросы начальству и менять ситуацию на 180 градусов, только очень медленно, поступательно.

А в СССР была драматургия на тему экологии?

Да! И для меня это одно из главных откровений, когда я принялся изучать драматургию тех лет. У Игнатия Дворецкого есть пьеса «Веранда в лесу», и я ее успел посмотреть. Но когда я рассказываю старшим коллегам о том, как меня восхитила пьеса «Веранда в лесу» в сегодняшнем чтении, они удивляются, потому что спектакль Эфроса по этой пьесе как будто бы был неудачным, и люди посчитали, что неудачен первоисточник. Неуспех пьесы у большого режиссера «разрушил» ее, закрыл интерес к ней. Я думаю, рассказывая про эту пьесу, я рано или поздно добьюсь ее постановки. Очень важно театроведу мотивировать режиссеров читать, перечитывать. «Веранда в лесу» – пьеса про заповедник, про то, как государственная машина медленно отрезает от заповедника куски, уничтожает его. Вдруг человек, который утверждал ценности преобразования мира через коллективный труд, понимает, что в производственном мире все меньше остается мест для природы, и люди, которые этот заповедник холят и чтут, вступают в острейший конфликт с властью, вооруженный конфликт с партией, пытаются отстоять заповедник. И понятно, что в этой пьесе много чеховских мотивов и заповедник оказывается такой прозаровской цивилизацией, которая тоже требует защиты. И, как и в чеховской драматургии, здесь есть понимание безнадежности, становится понятно, что защитники заповедника, биологи, ботаники обречены на провал, а заповедники будут все дальше и дальше отодвигаться на север.

Вы переводили пьесу Мартина МакДонаха «Человек-подушка». Его драматургия как-то повлияла на российскую?

Я думаю, что для русского театра это, прежде всего, открытие нового жанра. МакДонах, как западный человек, изысканно шутит на тему смерти. То есть его главный жанр – черная комедия, которая в российском культурном контексте не очень развита. Над смертью в России шутят мало, тем более в театре, это претит нашей религиозной традиции, это часть западного кодекса. Но с помощью МакДонаха и многих других драматургов в театре все-таки появился раритетный жанр, где так страшно, что уже смешно, там пытаются страх смерти преодолеть через эскалацию смеха.

Когда вообще в российской драматургии после распада Советского союза мы можем говорить о появлении «новой драмы» и как в эту драму вписывается тот же Кирилл Серебренников с его спектаклем «Пластилин»?

Я не очень люблю этот термин и как раз в книжке его не употребляю. Мне кажется, что «новая драма» – это течение, движение, а не эстетика. Лучше использовать понятие «новая пьеса» или «современная пьеса». Как движение оно появляется в середине 1990-х годов и становится влиятельным и знаменитым к середине 2000-х годов. В России это связано с тем, что кураторами фестиваля «Любимовка» в 1993 году стали Михаил Угаров и Елена Гремина. С этого момента драматурги начинают понимать, что современному тексту надо помочь добраться до театра, режиссера, а там – и до критиков. Потому что театр 1990-х годов категорически эту драматургию не замечает. То есть драматурги берут это направление в свои руки, именно с драматургии начинается реформа театра в России. Кирилл Серебренников поддержал этот проект в своих первых «московских приключениях», он вывел его на первые позиции. Кирилл поставил в Москве пьесу Василия Сигарева «Пластилин», которая в тот момент получила премию «Антибукер», основанную Независимой газетой. В этом спектакле рождается эстетика и нового театра (во многом), и эстетика самого Кирилла. Потом Олег Табаков приходит в Московский Художественный театр после смерти Олега Ефремова. Одно из первых его решений – приглашение Кирилла Серебренникова в МХТ. И Кирилл ставит там сначала пьесу братьев Пресняковых «Терроризм», а потом их же «Изображая жертву». Между тем, а это обычно забывается, Юрий Бутусов в театре Табакова, в подвале (но это идет на сцене Художественного театра), ставит «Воскресение. Супер» – пародийную постановку братьев Пресняковых по роману Льва Толстого «Воскресение». И то, что современная пьеса, как явление тогда очень маргинальное, стала объектом одного из главных театров страны – это, конечно, привлекло внимание, а с ним – и зрителей, разделившихся на лагерь ненавидящих это явление и обожающих его. Я называю то, что происходило, методом двойных дебютов, когда дебютант рискует дважды, приводя в театр не только себя, но и спорный текст нового драматурга. Мне кажется, что только так и можно дебютировать.

Вы говорили про Людмилу Петрушевскую, которая, как известно, входила в Арбузовскую студию, но ведь был еще драматург Виктор Славкин – пожалуй, самый известный в этой студии… Расскажите о нем, пожалуйста.

Славкин знаменит тем, что его пьесы послужили основой для сценических произведений Анатолия Васильева. В отличие от Петрушевской Славкин все-таки получил какое-то очень сильное и внятное воплощение, и воплощение легитимное все-таки: спектакли Анатолия Васильева на Таганке и в театре Станиславского – это спектакли легальных театров. Неслучайно ведь пьесу Петрушевской «Уроки музыки» ставил Роман Виктюк в театре МГУ, и это было возможно только потому, что ставили в непрофессиональном, негосударственном театре. С другой стороны, то, что Анатолий Васильев сделал из двух пьес Славкина два очень сильных спектакля, практически «перекрыло кислород» этим произведениям для их дальнейшего существования, последующего пути – они слились с режиссурой, и дальше ставить их было очень сложно. Только несколько лет назад Владимир Агеев поставил заново «Серсо». Всегда возникает вопрос: когда пьеса становится легендарной через легендарный спектакль, закрывающий репертуарную жизнь этой пьесы, – это счастье для драматурга или его проклятье? Для меня, как театроведа, конечно, принципиально важно, чтобы текст жил в толще времени, чтобы он постоянно обогащался, ставился разными способами. Пьеса ценна вариациями. И пьеса должна ставиться бесконечно и разнообразно разными режиссерами. Несколько лет назад вышли дневники Славкина, и это очень сильное чтение. Если вы о нем не знаете, то обязательно эту книгу найдите и прочтите. Это дневники, случайно найденные на квартире Виктора Иосифовича и изданные Марком Розовским, – по-настоящему увлекательное интеллектуальное чтение. И у Славкина замечательные две фразы, которые он бросает как бы походя, но это фразы, которые формируют понимание того, что происходит в так называемой поствампиловской драматургии. Первая – «никто не хочет высунуться из окопа», то есть драматургия теряет интерес в принципе к конфликту как таковому. Драматургов перестают интересовать прямые столкновения людей между собой. Антигерой и герой не хотят высовываться из окопа, они знают свои позиции, уверены в своей правоте, и никто не хочет вступать в прямую дискуссию, в прямой диалог, разрушать традиционные позиции драматургии, в которой есть конфликт между личностными позициями. В поствампиловской драматургии конца 1970-80-х годов драматурги пытаются избавиться от конфликта, который на самом деле лежит в основе любой театральности. Театр без конфликта в принципе невозможен. Вторая фраза Славкина – «наше драматургическое поколение пыталось не видеть провала в феномене фиаско, катастрофы». То есть герои пьес и герои литературы пытались воспринимать фиаско в жизни человека как норму, не рвать волосы, не ужасаться, не клясть бога, не жаловаться на жизнь. Фиаско – это норма жизни, человек в принципе всегда живет в эстетике провала. И эта очень существенная вера, которая возникла в позднем советском человеке, который не рассчитывал на то, что будет всегда побеждать.

Выходит много театроведческих текстов о современной драматургии, но достаточно мало филологических. И один из немногих и крупных – книга Марка Липовецкого «Перформансы насилия». Он говорит о том, что герой современной драматургии – это язык, и это то, о чем вы сейчас говорили, что исчезает конфликт между героями. Что происходит в современных пьесах в связи с этим представлением о языке?

Мне как раз кажется, что ситуация ровно противоположная: довольно мало театроведческих сочинений, а филологических – с избытком. Дело в том, что мир филологии все-таки не такой, он менее заметен, чем мир театра. Любой театральный человек, как правило, громко о себе кричит, самопрезентация – это одно из свойств театра, театр просто не может без этого, он должен отвоевывать свое пространство. И бедному студенту дать что-то почитать о сочинениях Вампилова, Розова, Петрушевской и Арбузова довольно сложно, честно говоря, все это вызывает вопросы. Все имеющиеся тексты – филологического свойства и, стало быть, лишены театроведческой проблематики. Я думаю, во-первых, сохраняется интерес к языку, драматурги в этом пост-Петрушевском мире, конечно, прежде всего занимаются изучением самого языка. И неслучайно. Если социологически изучать феномен новой драмы, то мы придем к замечательному выводу: москвичей и петербуржцев среди современных драматургов очень мало. В основном пишут люди с провинциальным контекстом и образованием, и такие наблюдения дают драматургам гораздо более широкую палитру изучения современного человека. В этом смысле сегодня ведется дискуссия о том, что такое патриотизм, правильный и неправильный. Мне кажется, что современные российские драматурги – это настоящие патриоты. Они как раз описывают реальность страны, причем это реальность de profundis, из глубины малых городов. В конце нулевых современные пьесы стали ставить все-таки и провинциальные театры.

Если говорить про совсем последние пьесы, мне кажется, возвращается интерес к структуре, к драматургическому мастерству и форме абсурдистской пьесы. Я бы назвал это неоабсурдом, то есть драматурги смотрят на современную реальность и понимают, что театр абсурда существует не в театре, а в реальности. Появляется очень много пьес про смещенные критерии: норма стала реальностью, а абсурдное стало нормальным, а реальное стало ненормальным. Если называть какие-то имена, то это в первую очередь Дмитрий Данилов. У него мы верим в реалистичность и правдоподобность отдельных частей, но почти не верим в правдоподобность целой картины, потому что это такая перемешанная реальность, кукла, которую дети расчленили, оторвали ножки и ручки и вставили в пазы другие, инородные предметы. Современная пьеса сегодня говорит и про феномен насилия. Отдельная и очень важная тема десятых годов – сильное укрепление женской линии в драматургии. И если новую драму нулевых годов в основном писали мужчины, то в десятые годы приходят очень мощные драматурги-женщины с соответствующими гендерными проблемами: насилие, манипулирование человеком и поиски способов от него избавиться. То есть размышляют о том, как избавиться от насилия и, одновременно, как принять тот факт, что насилие… атрибутивно для человека. Его нельзя «вырвать», как вырывают клеща из тела, оно – увы! – всегда будет существовать внутри человека. И как насилие победить не в чужом, а как насилие возможно и невозможно победить в самом себе.

Сергей Мохов. О традициях погребения, человечных похоронщиках и отношении русских к смерти

Антрополог, издатель и главный редактор журнала «Археология русской смерти». Автор книг «Рождение и смерть похоронной индустрии: от средневековых погостов до цифрового бессмертия» и «История смерти. Как мы боролись и принимали»

Когда вы впервые задумались о смерти, столкнулись с ней?

Я столкнулся со смертью в десятилетнем возрасте, когда не стало моего отца. Он был таким совершенно криминальным товарищем, поэтому ушел достаточно быстро, на взлете. Все случилось в 2000-м году, и я неожиданно для себя понял, что для меня девяностые закончились именно в тот год, который хронологически совпал с календарным летоисчислением. О смерти папы я узнал от мамы. В тот момент я поймал себя на мысли, что случившееся не вызывает у меня ни сочувствия, ни переживаний. На поминках я фальшиво зарыдал, хотя я прекрасно отдаю себе отчет, что ни тогда, ни сейчас я никаких эмоций не испытывал. Но так как все этого ждали и все на меня смотрели, чуть ли не требуя ответной реакции, я как-то прямо выдавил из себя слезы. И я могу сказать, что очень долго этот момент я рефлексировал, задавая вопрос самому себе: что вообще со мной, безэмоциональной скотиной, произошло? Ответа у меня не было. Хотя в антропологии тоже разбираются вопросы эмоций, веры в них и появления.

Так что «отправной точкой», пожалуй, была эта история. С другой стороны, работая над разделом одной из моих книг, я начал со смерти своего дедушки, который умер, когда мне было три года, – то есть я начал с человека, который вообще не сыграл в моей жизни никакой роли, потому что он умер, когда я был совсем крохой. По тексту он – первый мой покойник. Но я понял, что сейчас в тексте он занимает самое большое место, даже больше, чем отец. Он умер в 1993 году, но его вещи присутствовали в нашей квартире до середины нулевых, и я понимаю, что все мое взаимодействие с дедом как с некой сущностью происходило через эти вещи, через вот это познание, через постоянное присутствие этого мира мертвых в мире живых. И я пока тоже не готов ответить на вопрос, дать какой-то четкий ответ, как и что, но вот неожиданно сейчас, работая с текстом, всю жизнь считая, что деда не было в моей жизни, я понял, что он, на самом деле, может быть, даже гораздо важнее отца был в плане попыток каких-то рефлексировать на тему смерти.

Любопытно: в российском нон-фикшн прослеживается очевидная тенденция, что какую-то тему всегда «держит» один человек. За антропологию у нас отвечает Станислав Дробышевский, за кино – Денис Горелов, за тему смерти – вы. Хочется расспросить вас, когда вообще в культуре начали популяризировать смерть, стали о ней разговаривать максимально открыто.

Это 1970-е годы. История про смерть, она очень такая… вот мы с вами садимся – давайте поговорим о жизни. Это точно такая же история – давайте поговорим о смерти. Как бы… о чем? Количество вопросов и языков, какими можно на это отвечать, как можно что-то интерпретировать, – их огромное множество, и в той же Америке, самой, скажем так, академической стране, существует безумное количество журналов на эту тему. Буквально на днях я узнал про какой-то новый журнал – читал одну статью и увидел там ссылку на другое издание, о котором я раньше не знал совершенно. Буду его изучать. С семидесятых годов прошлого столетия действительно идет очень широкий «подъем» этой темы, высказываются все: психологи, философы, люди, которые занимаются паллиативной помощью, хосписами. Очень мало по-настоящему качественных исследований, которые пытаются концептуализировать смерть хоть как-то. Огромное количество текстов скатывается в набор идеологических клише опять-таки про табуированность смерти, про избегание, тяжесть разговора и так далее. Это очень удобная позиция для исследователя, потому что она тебя от многого «освобождает».

Тогда я хотел бы вернуться в девяностые, потому что меня очень волнует смерть в те годы. Как-то раз я выхожу из дома и вижу, что у подъезда девятиэтажной панельки стоит такой гроб, крышка гроба, а дальше, соответственно, от подъезда идут еловые лапы в никуда, то есть автобуса «Ритуала» уже нет, он уехал. Не помню, сколько мне было, лет 6 или 7, но я, конечно, все понял. Есть ли какие-то данные о том, как в России эта традиция – показывать, что в доме есть мертвый – менялась? Потому что ведь речь идет о многоквартирных домах, и это была вот такая практика. Я жил в Иваново в тот момент, я разговаривал с людьми из других городов, и некоторые из них не знали такой практики. Получается, что она не общероссийская.

Знаете, это замечательная история, и у меня в книжке об этом есть, про то, что, конечно, в Советском Союзе не было урбанизации в том понимании, в котором она должна была существовать, – создание общественных пространств, создание горожанина. В принципе, это был не город, а большая деревня, из деревень и население приезжало, собственно, которое заселяло советские города. И деревенское население как бы по культуре, по специфике своей отличалось. И несмотря на то, что это многоквартирный дом, структура отношений этих людей не менялась. Тот же двор – уникальная совершенно вещь для советского города, вообще для городской истории, лавочка – та же завалинка на деревне. И поэтому, конечно, вся эта история с крышкой гроба – это инерция деревенской традиционной похоронной культуры, она достаточно долго продолжается.

Могу сказать, что даже сейчас (я проводил исследования в центральной России) многие из этих вещей существуют и активно используются. Там даже доходит до таких моментов, что, например, многие одноподъездные дома не очень предназначены для того, чтобы вносить гроб, там диван-то достаточно тяжело занести. И я встречал статистически релевантное какое-то количество историй, где люди требовали, чтобы гроб был занесен в квартиру. То есть сначала тело увозят в морг, увозят в мешке – так полегче транспортировать. Затем гроб заносится в квартиру, чтобы он там постоял, и выносят его. Сделать это совершенно невозможно, это очень сложная история, тратится очень много усилий… Все вышеперечисленное существует и поныне, и связано это в том числе с отсутствием каких-то других альтернативных предложений.

Я здесь выступаю как такой последовательный марксист и говорю о том, что, конечно же, рынок ничего не дает, для того чтобы что-то изменилось. Что может предложить рынок? Книжка этому посвящена.

Как раз хотел задать вопрос по поводу марксизма. Вообще, само слово «индустрия» подразумевает, что это некоторое производство чего-то, а если это производство, то, соответственно, напрашивается вопрос: кто владеет средствами производства? Так получилось, что в России в девяностые, очевидно, этот рынок был монополизирован. И в конце вашей книжки как раз написано о том, что этот монополизм привел к тому, что в России, условно, есть несколько компаний, их, условно говоря, держат люди с разным полубандитским и бандитским прошлым, их все устраивает. Я бывал на кладбище в провинциальном городе 15 лет назад, 10 лет назад, 5 лет назад – принципиально ничего не меняется. И соответственно, при этом все услуги платные, вплоть до аренды лопаты. То есть это такой очень странный «сломанный капитализм», можно сказать. Об этом пишет Лев Рубинштейн, я процитирую вольно его, он говорит, что в советское время идеология постоянно отрицала капитализм в той форме, в которой она его выдумала для советского человека. Это был такой странный, несуществующий капитализм, и она его отрицала. И вот мы этот старый, несуществующий капитализм получили сейчас, когда у нас формально есть рыночные отношения, но они совершенно абсурдные. Как вы к этому относитесь с такой точки зрения?

Ничего такого про монополию в моей книге нет. Но, видимо, она дает пространство для интерпретаций, и это здорово. Я, наоборот, пишу о том, что невозможно создать ни монополии, ни крупные сети, потому что отсутствует то, что называется рынком, то, что называется бизнесом. Под бизнесом я, как последовательный сторонник Симона Кордонского, подразумеваю какие-то процессы. В России все держится на связях, авторитете, статусе, всех прочих вещах, и ресурсом являются вовсе не деньги, а статус того, кто этим всем занимается. И похоронный статус – это история про то, что я знаю двух медсестер и трех копальщиков на двух кладбищах, контролировать могу только их, и вокруг этого я выстраиваю свой похоронный кластер. Конечно, никакой индустрии здесь нет. Индустрия больше про Запад, и я как раз показываю, что там она имела возможности для своего развития.

В России это форма постоянного противодействия людей и государства, создания такой совершенно альтернативной России, невидимой для ни государства, ни для кого из людей, где занимаются принятием каких-то решений. Потому что даже на уровне статистики чиновники абсолютно не знают, что происходит. Один из важных моментов в моей работе произошел тогда, когда я понял, что в России нет совершенно никакой системы статистики и учета мертвых тел, государство вообще не в курсе, кто где захоронен, кто забрал тело из морга, куда оно поехало, что вообще с ним произошло. Государство фиксирует только факт смерти, потому что его волнует исключительно прекращение выплаты пенсии. Ну, собственно, теперь это вообще, наверное, его интересовать не будет. А что дальше происходит – никто не знает, и никто ответа вам не даст. Представляешь, у тебя огромное количество людей умирает каждый год, и ты не имеешь представления вообще, кто ими занимается. А дальше идет следующий вопрос, что налогообложения нету, потому что ты можешь сдавать отчетность за двух покойников в месяц, что ты хоронишь, и проверить тебя невозможно, потому что вообще никакого учета нет. И поэтому функционируют все эти кладбища, морги, и все это – огромная альтернативная инфраструктура. Это касается не только похорон. Это достаточно общая история, связанная с дорогами, газопроводами, электричеством, как мои коллеги по Фонду «Хамовники» показывают, с авиаперевозками, с прочими штуками. То есть ты отъезжаешь от Москвы больше чем на сто километров – и попадаешь в мир альтернативной России, где совершенно другие принципы. И это не имеет отношения ни к рынку, ни к чему.

Проблема всех этих разговоров, что рано или поздно, когда ты пытаешься это обдумать, интерпретировать, что-то понять, ты «уходишь» в антологии, то есть ты начинаешь думать, а почему так, прослеживать какую-то историю России, какие-то трансформации институтов, и ты уходишь к Давиду Зильберману, которого я цитирую в книжке, что это идет чуть ли не с Мамая. Тебе кажется, что эти вещи существовали всегда, они в каком-то культурном коде зашифрованы. Моя замечательная коллега Анна Круглова рассказывает про скуку и повседневную этику, она занималась в рамках своей диссертации такой темой – пыталась понять, почему люди, эмигрирующие в Канаду, лет через пять возвращаются назад, сюда, и говорят: «Не могу, там скучно».

Это не только с Канадой, мне кажется.

Ну, к примеру. Она просто в Канаде писала свою диссертацию, поэтому речь об этом государстве. Она пыталась понять, что это такое. Вот она мне долго объясняла всю эту интерпретацию.

В двух словах: не хватало русской хтони.

Очень близко к этому, да. И она не могла мне никак объяснить, а я в силу своего скудоумия не мог этого всего понять. И вот как-то в очередной раз я прибегаю к ней на встречу в кафе и говорю: «Извини, пожалуйста, я опоздал – я прятал свою машину за столб, чтобы ее не эвакуировали». Потому что из-за столба тяжело машину увезти. И она говорит: «Вот о чем я тебе говорила. Зачем ты это делаешь? Тебе жалко 40 рублей?» Я говорю: «Нет». «Ну, а зачем?» – «Потому что я считаю, что это несправедливо, что у меня отбирают эти 40 рублей. Мне их не жалко, но я считаю, что это мой город и никто не имеет права указывать мне, что делать со своим автомобилем и со своими дорогами». И это история как бы ежедневного противостояния. Любой поход за хлебом превращается в эпическое противостояние с системой. Когда ты попадаешь в Канаду, где все немножко по-другому построено, там есть квиточки, электронная очередь, тебя не обманывают на каждом шагу, тебе становится… скучно! Это у нас ты должен обладать смекалкой, умением что-то достать, заводить нужные знакомства – где врач хороший принимает, к какому рукастому автомеханику обратиться… Когда ты оказываешься на западе, тебе становится просто не по себе. Эта, конечно, русская хтонь создает особое поле противодействия, в котором ты действуешь.

У меня много вопросов про слова и вещи. В 90-е как раз появились такие хитрецы, которые просто патентовали некоторые слова, которые пока еще не принадлежат никаким вещам, и на этом потом делали бизнес. Например, патентовали названия конфет, которые еще не выпустили, но, скорее всего, могут выпустить. И потом люди, которые реально захотели их выпускать, условно говоря, узнавали, что эти слова уже заняты, надо что-то делать, и они шли к тем умникам, которые не производили вещи, а просто купили слова в свое время, и слова надо было покупать теперь у этих людей, которые формально их держали. Как смотрящий держит район, так эти люди держали слова. И мне интересно, есть ли подобная статистика в похоронной сфере? Потому что опять же, когда я жил в провинции, я знал, что существует «Ритуал» и больше ничего…

Я в свое время, когда занимался этим же вопросом, спрашивал у сведущих людей: «Зачем это делать? Чуваки, неужели вам не хочется какой-то уникальности, чтобы клиенты запомнили?» Оказалась очень простая история – так легче мимикрировать под государственную службу. А во-вторых, потребитель потом не помнит, и если будет подавать тебе судебные издержки, то банально не назовет того, кто оказывал ему услуги. То есть люди избегают всевозможных проблем. И никого эта история про долгосрочный бизнес совершенно не интересует.

Мы постоянно исходим из какой-то аксиоматики, которая не должна вообще быть, когда ты исследуешь жизнь в России. Ты должен заниматься, что называется, заземленной теорией, то есть пытаться разобраться, как, черт возьми, это функционирует. Потому что, по всем гуманным законам, люди не должны так жить, а когда пытаешься разобраться, ты понимаешь некоторую логику, которая ими руководит. Поэтому все эти «Ритуалы» не от скудоумия или потому что слова не успели зарегистрировать, а тут вполне рациональное объяснение. Они сели и все мне по полочкам разложили: «Иски будут подавать на какой-то ‘‘Ритуал’’. И к нам часто приходят клиенты и начинают говорить: «Мы у вас заказывали». Да вы у меня вообще ничего не заказывали! Они не помнят, где там офисы, кто привозил, увозил. Такая очень рациональная штука.

Раньше в церкви говорили, что есть смерть, и есть что-то после смерти. Сейчас уже люди сами начали фантазировать на эту тему…

Есть некие парадигмы отношения к смерти, которые в той или иной степени диктовали развитие всей этой похоронной истории. Очень сложно проследить причинно-следственные связи, что являлось изначальной точкой, а что являлось неким последствием, но можно в целом сказать, что вся эта история, условно называемая модерном, она, конечно, концентрируется на необходимости сохранения мертвого тела, некой фантазии, связанной с тем, что бессмертие мыслится, во-первых, как физическое воскрешение в той или иной степени, и оно невозможно, если тело не сохранить. Это дает определенный бэкграунд для того, чтобы вырастали практики бальзамации, сохранения тела, помещения его в гроб и так далее. Что, собственно, экономически оказывается очень выгодно самим похоронщикам.

На самом деле вся эта фантазия о несметных богатствах людей, которые занимаются похоронной индустрией, к сожалению, – преувеличение в той или иной степени. По тем документам, которые у нас, у исследователей, имеются, видно, что долгое время похоронщики, например, выполняют двое-трое похорон в месяц, и понятно, что невозможно ни существовать, ни тем более развивать свой бизнес, если ты хоронишь три человека в месяц. Поэтому рациональный выход – это накручивать маржинальность за счет услуг в виде дорогих гробов, катафалков и прочего. Сейчас мы видим достаточно серьезный слом, он проходит последние 50 лет, и, во-первых, он связан с потерей монополии на разговор о смерти. То есть церковные институции больше не говорят, медицинские институции, в принципе, тоже подвергаются серьезной критике. И это связано в том числе с нашим меняющимся отношением к телу как таковому. В одной из глав своей книги я рассматриваю, что происходит с телесностью в современном мире. Делегирование всех этих функций тела гаджетам, технологиям приводит к размытию границ тела и к переопределению ценности целостности тела, что приводит к конструированию каких-то новых идей о бессмертии, которые связаны с достаточно символическими вещами. То есть уже мало кто верит в физическое воскрешение мертвого тела и из этого уже какие-то последующие практики. Тело уже не имеет того значения, которое имело даже сто лет назад.

И в принципе, большое количество документов в той же России позволяет говорить о том, что вера в физическое воскрешение тела, какой бы несостоятельной она ни казалась образованной публике, имеет достаточно широкое хождение. В современной полевой работе, которую я выполняю, я периодически разговариваю с людьми, и они говорят: «Да, могут воскреснуть, поднимет Господь. Это важно все, кремировать нельзя, пусть кости в земле лежат». Но мы видим, что для западной индустрии это серьезный удар, потому что все больше поколение бэби-бума отходит от сохранения тела и выбирает кремацию, то есть растет на 10 процентных пунктов в год. И это, конечно, ставит вообще крест на экономической целесообразности похоронной индустрии.

Я думаю, что в ближайшие десятилетия это будет совершенно другая история. В моем представлении это будет такая кластерная штука, связанная с полноценным отходом не в сторону похоронных практик, а полноценное сопровождение обряда перехода, начиная с медицины и заканчивая хосписами, юридическими услугами, подписанием технологических всяких штук, связанных с аккаунтами в соцсетях, – своего рода мультиуслуга. Такие новые священники, которые берут на вооружение технологии.

Но что самое принципиальное, количество людей, которые верят, что существует жизнь после смерти и со смертью ничего не закончится, оно постоянно.

Один мой знакомый очень сильно верит в развитие технологий и возможность сохранения сознания, «заморозку мозга». Как вы к этому относитесь?

Мне всегда очень сложно на эту тему спорить, потому что у меня такое ощущение, что всегда найдется какой-то эпистемолог, который набросится на меня и начнет бить за какие-то ошибки в интерпретациях или представлении. Насколько я понимаю, у исследователей вообще нет четкого понимания, что такое сознание. На самом деле, это базовый вопрос, потому что отсюда нет четкого понимания, что такое человек. Поэтому на все подобные вопросы – возможна ли заморозка и последующее оживление, будет это личность или не личность – пока нет никаких ответов. Но это выглядит чуть более реалистично, чем истории про цифровые смерти и про переносы сознания в технологические какие-то конструкции, в нейросеть или еще что-то. Эта история вообще маразматически выглядит на данный момент, потому что она соприкасается с неразрешимыми вопросами сознания. В момент копирования тебя как набора каких-то штук создается копия личности или что? В этот момент это две разных личности, потому что у них начинается разный опыт? И так далее. Это вопросы, которые не единожды рассматривались, так что я сам затрудняюсь ответить.

Как, с вашей точки зрения, меняется отношение к бессмертию? Не возникает ли такая штука, как страх бессмертия и нежелание бессмертия вообще?

Я вам так отвечу. Летом площадка InLiberty предложила мне и моей коллеге Анне Соколовой сделать курс про смерть и умирание. Мы сделали шесть занятий, и последнее занятие у нас было посвящено бессмертию. И мы устроили такую игру: предположим, завтра всем по телевизору объявят, что «вы проживете 400 лет», – как вам кажется, что будет происходить? Первая реакция собравшихся была такая: вот черт, еще 400 лет определенные люди будут править Россией… Потом было так: ого, классно! А немного погодя, когда начали разбирать эту социальную историю, вспыли очень серьезные вопросы, связанные с наказанием, с семьей, начали рассматривать институты, которые кажутся незыблемыми, и всплыло очень много проблем. И к концу обсуждения – парадокс! – большая часть аудитории сошлась во мнении, что это – незавидная доля. Долгожительство – это хорошо, никто не хочет умереть молодым, но 400 лет – как-то прямо… Короче говоря, это вносит серьезные изменения в то, какой видится жизнь. Мне кажется, ожидание бессмертия похоже на некую цель, такую идеологему, не уверен, насколько все искренне верят в бессмертие. Мне как раз гораздо более интересны с практической точки зрения технологии, связанные с продлением жизни, даже не с точки зрения ее продолжительности, а именно качества, потому что все-таки жить 20 лет в деменции и страхе от приближающейся болезни Альцгеймера, наверное, тоже не вариант. Здесь, на самом деле, очень много этических вопросов стоит. У меня нет ответа, как это устроено, но сейчас для социальной политики современного государства это очень серьезный вопрос – как должен меняться город прежде всего… Вы знаете, я в восторге от того, что у нас этот курс на InLiberty был, потому что туда пришли абсолютно разные люди. И был совершенно замечательный мужик, который рассказывал, что он построил себе в Подмосковье дом с расчетом на то, что он будет в старости в нем жить. Это что значит? Там широкие коридоры, там широкая ванная, там предполагается место для поручней, предполагается доступность, там нет стекла, всех тех вещей, которые являются достаточно проблемными. Современная городская среда малодоступна не просто для инклюзивных людей с ограниченными возможностями, а вообще для старых людей. И эта собянинская программа про активное долголетие совершенно «феерическая», потому что я общаюсь с людьми, которые нуждаются в социальной помощи, и они рассказывают: «Нас свозили на концерт, а лучше бы пандусы сделали или подумали о том, как человеку вообще из дома выйти, дойти до магазина за хлебом и прочее». И это достаточно серьезная проблема, стоящая перед государством: что делать со стареющим, дряхлеющим населением, чем занять, как перестроить среду так, чтобы было комфортно всем. Потому что количество таких людей с каждым годом становится все больше.

Мне не дает покоя решение Дэвида Боуи: он завещал, чтобы его кремировали сразу в больнице, то есть церемонии кремации для родственников не было. Такие решения становятся сейчас все более популярными?

Да, очень часто прощание не устраивают вообще. Я даже скажу, что растет количество, например, невостребованного праха, то есть людей кремируют, а прах не забирают, и крематории не знают, что с этими коробками делать. Сейчас пересматривают сроки их хранения и так далее. Очень серьезно меняется отношение к этому, и та значимость, которая отводилась обряду перехода, постепенно утрачивается. Мне очень нравится идея, связанная с медийным пространством, соцсетями и прочим, которые выполняют функцию долгого обряда перехода, поддерживая как бы это состояние полуживого-полумертвого, когда человек постепенно как бы уходит отовсюду. А вот эта вся история, связанная с физическим пребыванием, действительно теряет значение, потому что половина вашей жизни проходит на смартфоне, на всяких гаджетах, вы все это делегируете, делегируете, и все эти физические вещи кажутся уже неважными, противными, незначительными и так далее. В таком ключе я думал. Я плотно этим не занимаюсь, вот непосредственно диджитал, но здесь есть над чем поразмышлять.

Как человек, изучающий проблему смерти, может быть, расскажете о каких-то интересных обрядах, которые существуют у других народов?

Мне очень льстит, что Сергей Мохов – это своего рода «ходячая энциклопедия про смерть», но я не коллекционирую никакие обряды и ритуалы, потому что три года я занимался коммерциализацией всей этой истории. Мне кажется, в книжке достаточно примеров, связанных с превращением праха… Вообще, вся современная история похоронной индустрии, связанная с услугами, как вы говорите – обряды, она связана как раз с прахом. Потому что прах предоставляет больше вариативности для всех этих штук. И постоянно появляется какое-то количество дизайн-проектов, от каких-то маргинальных, разовых, до вполне уходящих в серию. Например, различные сексуальные игрушки, в которые можно поместить прах. USB-портал, куда можно записывать всякие воспоминания и встраивать туда прах усопшего. Из праха предлагают делать тарелки, виниловые пластинки, то есть умерший человек может присутствовать в каком хотите формате. Есть несколько сайтов, которые являются профессиональными площадками для американских похоронщиков, и там появляются какие-то объявления – я захожу раз в месяц посмотреть и вижу, что очередная контора появилась, и они теперь делают то-то и то-то. Не знаю, фейерверки запускают, какие-то разлагающиеся урны – все что угодно. И они делают.

Когда я приезжал, не знаю, в Липецкую область, там была какая-то совершенно специфическая форма могил, которые копали в одной деревне, я нигде такого не видел, с особым подкопом и так далее. Вот у них так заведено, они всю жизнь так копают, и никто не может объяснить почему. В другой деревне лежащего в гробу покойника поднимали, крутили и говорили: «До свидания! До свидания!» Вот такой формат прощания. Не знаю, откуда это все у них появляется, мне кажется, это просто какими-то слоями нарастает постепенно.

Мне очень нравится замечательная книга и фильм «Прощание с Матерой», где вообще очень здорово показывается вся эта поздняя советская деревня и значение предков, этих отеческих могил, этой вот культуры. На самом деле, это все скрыто существует. Традиционная культура есть и, мне кажется, еще долго будет жить, просто возникают какие-то кризисные моменты, и всегда появляется неожиданно какой-то человек, который знает, как и что нужно делать. Я помню, когда старообрядцев хоронили в Калужской области, там была определенная тоже последовательность, и они очень долго ругались на нас, что мы все неправильно делаем, положили не туда. Там была такая компания бабушек, у которых своя функция, миссия была – следить за нами, такими «неправильными людьми», чтобы мы все сделали как надо, иначе обряд перехода не будет совершен. Поэтому это все существует и появляется в очень неожиданных формах и местах, и всегда появляется знающий человек.

Вы работали с людьми из этой индустрии, как они сами относятся к смерти?

У них очень сакрализированное отношение. Во-первых, они относятся очень по-разному. У людей, с которыми я непосредственно работал, была некая профессионализация этого беспредела, который происходит вокруг, и понимание своей функции проводника в духе: «Вас неизбежно будет ждать много проблем в момент организации похорон, но мы вам поможем сделать это по всем правилам». Я помню, как мне они пытались доказать, что у них лучшая похоронная бригада. Я спрашиваю: «Почему?». Один из ответов прозвучал так: «Потому что мы трезвые». Эта логика, что они не приедут на похороны пьяными вообще чуть ли не первостепенна, ведь все боятся, что может что-то не так пойти, что-то уронят… А у них даже стульчик специальный есть в машине, и если кому-то плохо, они его на этот стульчик усаживают. Такая вот забота, что они всегда знают наперед, что будет лучше, в силу своих каких-то специфических представлений. По поводу смерти самое интересное отношение у тех, кто могилы копает (то есть даже не у грузчиков, тех, кто носит тело). Они считают, что выполняют действительно очень важную, сакральную функцию, в том числе связанную с тем, чтобы уважительно и бережно отнестись к костям, которые находят во время копки. Они отдельно все это складывают, сопровождают. Они всегда знают, кто там приедет, для кого. Здесь очень вот этот мотив уважения проскакивает, что он сделает все это именно хорошо и здорово, и это ему потом вернется. Но, что самое интересное, я никакого циничного отношения к смерти, вроде того что приписывают патологоанатомам, санитарам, среди похоронщиков не встречал. Они все достаточно много об это думают. У всех достаточно сложные биографии «захода» в это дело. Надо сказать, что это стигматизированная такая история, я не встречал ни одного человека, который бы туда пошел «вприпрыжку», потому что ему очень нравятся покойники, и он вообще всю жизнь мечтал только покойниками и заниматься. Зачастую туда попадают, потому что нет больше никаких вариантов устроиться и получать какие-то деньги, потому что отсидели или еще что-то. Единственный мой ключевой информант, директор похоронного агентства, уже в третьем поколении этим занимается, и он действительно на тему покойников немножко больше думает. Я помню, мы в одной из полевых поездок с ним поехали по нескольким городам, в Курске в отеле остановились. Утром мы просыпаемся, и он начинает мне что-то про кладбище рассказывать. Я говорю: «Ботунов, я тебя люблю. Мы даже еще не успели друг другу ‘‘доброе утро’’ сказать, а ты уже про вчерашнее кладбище начал». И я понимаю, что человек проснулся – и у него все мысли только о покойниках. Вот у них есть ощущение собственной важности во всех этих переходных практиках. Но все в той или иной степени тоже верят в существование жизни после смерти. Это очень интересно прослеживается, потому что они начинают сопоставлять и сравнивать смерти, которые они видели, причинно-следственные связи устанавливать и так далее. И они говорят, что они видят, что есть некие знаки, есть некие последствия, есть некие истории, связанные с какими-то мистическими штуками. Смерть не приходит сама по себе и все такое. У меня, наоборот, было совершенно другое ощущение – полной случайности.

А они сохраняют, передают какие-то традиции?

Не то что бы традиции, а некий порядок, что ли. Как нужно.

Не цинично воспользоваться ситуацией и заработать свои деньги, а соблюсти определенные условия: машина будет помытая, могила будет вырыта нормально, денег требовать не будут. Ну, это те, с кем я работал. Люди там тоже разные.

Хочется еще спросить про роль ритуала и какой-то обрядовой функции при этом переходе, который должен – или не должен? – совершаться. Раньше были плакальщицы, но потом они пропали. Хорошо это или не очень?

Если говорить о ритуалах, надо понимать, что обряд перехода не должен происходить легко, быстро, безболезненно.

Во всех культурах, традиционных и нетрадиционных, любые вещи, связанные с изменением состояния, это всегда определенного рода превозмогание. Мальчик не становится мужчиной, пока он, не знаю, не выполнит какое-то определенное задание, пока физическое что-то с ним не совершат. Это не может происходить легко, это очень важные, структурные вещи, которые безвозвратны для человека. И они всегда, конечно, связаны с определенной этапностью, это не происходит одномоментно, это подготовка. На самом деле все эти ритуалы в какой-то мере связаны с тем, чтобы человек смирился со смертью, с тем, что изменение одного состояния на другое невозможно без каких-то сложных испытаний, переживаний.

Я пишу об этом в книге, что эта вот инфраструктурная российская проблема стала, по сути, ритуалом. То есть доставить тело из точки А в точку Б, захоронить его, выдержать борьбу с российской действительностью – это и стало, на самом деле, формой обряда перехода, ритуалом. Когда тело оказывается в могиле, все «выдыхают» – все, три дня этого жесткого инфраструктурного квеста наконец-то закончились.

Это все связано не просто с тем, что российская действительность такая «помятая», а с тем, что это носит очень жесткую символическую функцию, что мы, наконец-то, выполнили эти вот мытарства. Как посмертные мытарства есть у души, 40 дней, когда она обретает спокойствие, так и тут. История с тремя днями рождается, на самом деле, очень поздно, до середины XX века в российских деревнях хоронили в этот же день или на следующий.

Насколько этот процесс перехода, о котором вы говорите, связан именно с ритуалом погребения, а не с процессом умирания? Современный человек достаточно редко сталкивается именно с самим процессом умирания, люди, как правило, оказываются в больнице, и уже дальше мы видим человека в совершенно другом состоянии. В принципе, это не то что переход, но это такой ритуал и достаточно механический процесс. Насколько это равные штуки – переход и погребение?

Не очень уловил, честно говоря, суть вопроса… По поводу умирания, да, действительно, это сейчас очень сильно меняется. Человек не умирает одномоментно, а процесс растянут на долгое время. И я вижу, что, в случае когда человек болел, лежал в больнице и так далее, похороны действительно проходят гораздо «проще», потому что этот обряд перехода был выполнен в совершенно другом контексте и был связан с больницей, с распределением имущества после смерти, с решением каких-то юридических вопросов. Поэтому, когда человек умирает, все просто выдыхают: «Фух, отмучился!» – и потом идет какая-то «упрощенная» история с проводами покойника. Когда человек умирает неожиданно, то похороны на себя переносят этот обряд перехода. Просто мы с вами под переходом, мне кажется, немножко разные вещи понимаем. Переход – это смена одного состояния на другое, то есть человек не становится мертвым одномоментно. Есть физическая смерть, есть смерть социальная, связанная с перераспределением функций. Скажем, процесс социальной смерти главы семейства происходит не на следующий день и не в этот же день – этот процесс растягивается на несколько месяцев, иногда лет. Жена получает статус вдовы, на кого-то другого в семье ложится функция «добытчика», если семья была патриархального уклада. То, о чем мы говорим, это вопрос социальный, это не вопрос символики, религии и прочих вещей, это вопрос функции. Вот был человек, и его можно в той или иной степени свести к определенному набору функций, вот он умирает, и как теперь это все распределяется, кто теперь это все делает? Этот переход происходит достаточно долго. Действительно, в современной культуре потеря значимости похорон во многом тоже связана с тем, что умирание растягивается на десятилетия, и это не является одномоментной историей. Мы видим по западной культуре, например, что растет количество похоронного страхования, прижизненных договоров, всяких прочих вещей, связанных с тем, что все определяется еще до непосредственного ухода человека. У нас в России все по-другому: человек умер – и начинается вся история с решением неожиданно свалившихся проблем. Потому что у нас все это обсуждать до факта смерти кажется какой-то постыдной и жуткой вещью.

Я недавно для себя понял, что живу в пространстве повторяющейся катастрофы. Ты открываешь Телеграм и чуть ли не стабильно раз в день узнаешь о чьей-нибудь смерти – неважно даже, на какие именно каналы и на какое их количество ты подписан. Понятно, что в какой-то момент возникает анемия, невротическое состояние, и ты либо перестаешь чувствовать этот катастрофический наплыв смертей, либо просто начинаешь думать матом. Изучаются ли эти «массовые смерти», есть ли какие-то исследования, материалы по этому поводу?

Да, это отдельная история. Есть насильственная смерть, и массовая смерть, и очень много работ посвящено тому, как это осмысляется, почему и так далее. У меня недавно было небольшое интервью на Colta.ru, мы там вскользь коснулись этой темы, и я сказал, что, конечно, смерть – это замечательная лакмусовая бумажка, фокус, оптика, по-разному можно назвать, чтобы говорить о жизни, о каких-то вполне социальных, философских вещах. Любая насильственная смерть, массовая смерть всегда рождает вопросы о справедливости. Всегда очень тяжело понять, почему это случилось, каким образом. И всегда такие темы приводят к политическим, социальным разломам, объяснениям.

Кэтрин Вердери[41] в работе про мертвые тела в постсоциалистическом мире говорит, что такие вещи очень легко позволяют провести границы, то есть перераспределить общество и понять, кто к кому принадлежит. Собственно, чем занимается постоянно Фейсбук, когда что-то происходит, какая-то массовая смерть? Он начинает сразу определять «своих» и «чужих», совершенно не занимаясь, на самом деле, вопросами мертвых, а выясняя, кто как к этому относится, кто как скорбит или не скорбит. По факту это вопросы социально-политического деления, поэтому они все интересны именно с этой позиции. Но, как мы прекрасно видим, даже «Зимняя вишня» через два месяца забывается… И та анемия, о которой вы сказали, действительно имеет место.

Ася Казанцева. О лечении депрессии, изменении воспоминаний и вещих снах

Научный журналист, популяризатор науки. Автор книг «Кто бы мог подумать! Как мозг заставляет нас делать глупости», «В интернете кто-то неправ! Научные исследования спорных вопросов», «Мозг материален. О пользе томографа, транскраниального стимулятора и клеток улитки для понимания человеческого поведения». Лауреат премии «Просветитель»

Как в мозге формируется чувство страха?

Я часто пишу о страхе, потому что это довольно удобная исследовательская модель, для того чтобы смотреть на разные вещи, связанные с нейробиологией. Например, в одной из своих книг я рассказываю про женщину с редким генетическим нарушением – болезнью Урбаха-Вите, при которой нарушается кровоснабжение, в том числе некоторых частей мозга. Часто у пациентов с таким заболеванием нарушается кровоснабжение миндалевидного тела (амигдалы) – зоны мозга, связанной с разными эмоциями, но особенно с негативными, со страхом. Выясняется, что пациенты с болезнью Урбаха-Вите, у которых разрушилась именно амигдала, парадоксальным образом перестают бояться. С этой женщиной и ее родными проводили глубинные интервью, и ее взрослые дети не смогли вспомнить за всю ее жизнь ни одного случая, когда она боялась. Например, как-то к ним во двор заползла огромная змея. Что сделала женщина? Она подошла к змее, взяла ее в руки и унесла со двора. У нее были в жизни всякие удивительные истории. Однажды поздно вечером она шла через парк – вокруг красиво, рядом храм, откуда доносятся песнопения.

На лавочке сидел какой-то подозрительный тип, с виду – наркоман. Он вдруг поманил ее к себе, она подошла, он схватил ее за рубашку и стал кричать: «Я тебя зарежу, сука!» А она была в каком-то возвышенном настроении и говорит: «Если ты собираешься убить меня, тебе придется сначала разобраться с ангелами моего Бога». И этим она сломала этому парню весь шаблон. Юноша ее отпустил, и она спокойно пошла дальше своей дорогой, и на следующий день ходила через этот парк без каких-либо опасений. Долгое время считалось, что ее вообще ничем не напугать. Исследователи предпринимали множество целенаправленных усилий: приводили пациентку в самый страшный американский Парк ужасов, в зоомагазины, где ей давали в руки ядовитых пауков и змей, показывали ужастики. Но потом, через несколько лет, ученым все-таки удалось испугать эту «бесстрашную» женщину. Выяснилось, что для этого надо дать человеку вдохнуть газовую смесь с повышенным содержанием углекислого газа. Рецепторы в разных частях мозга реагируют на попадание в кровь углекислого газа, и от этого человек начинает паниковать, даже если у него нет амигдалы, центра страха. Стало понятно, что амигдала нужна не для того, чтобы бояться, а для запуска реакции страха заранее, когда еще непонятно, есть угроза или нет. А когда витальная угроза все-таки существует, и она уже отразилась на физическом состоянии организма, испугаться можно даже и без этого отдела мозга.

Сейчас начали активно изучать эмоциональные сообщества, когда людей объединяет какая-то одна эмоция: страх перед чужим, жажда справедливости или желание помочь бездомным собакам. Что влияет на наши эмоции?

Как говорит нейроэкономист Василий Ключарев, все, что мы делаем, мы делаем для того, чтобы понравиться нашим нейронам в прилежащем ядре, зоне мозга рядом с амигдалой. Эти зоны все время работают, как чертик и ангелочек, сидящие на плечах у человека. Прилежащее ядро видит какие-то «плюсы» в решениях, которые мы собираемся принимать, в той информации, которую мы обрабатываем, и говорит коре: «давай соглашаться на этот вариант, он нам очень нравится». Одновременно амигдала независимо обрабатывает «минусы» этого решения и подает сигнал: «Нет, не будем соглашаться на этот вариант, он нас пугает, последствия будут необратимы». С помощью томографа можно заранее предсказать, какое решение примет человек, просто глядя на относительную активность этих отделов мозга, которые «соревнуются» друг с другом. Нейроэкономика, или нейробиология принятия решений, говорят нам о том, что мы зря пытаемся думать, будто у нас в мозге есть какое-то единство мнений. Там много разных нейронных сетей, которые топят за разные решения. Если где-то и есть свобода воли, то в том, на какие из этих противоречивых устремлений мы сознательно пытаемся обращать больше внимания.

Наша способность чему-либо обучаться тоже обусловлена структурой мозга?

Да, главное открытие нейробиологии XX века в том, что мозг меняется, когда мы чему-то учимся: любое обучение, любая долговременная память – это и есть рост новых связей между нейронами. Когда мы активируем нейронную сеть, которая отвечает за поведение, прогоняем по ней нервные импульсы, между нейронами, вовлеченными в эту сеть, растут новые связи, и активировать эту сеть становится все проще и проще. Если вы, например, учитесь водить машину с механической коробкой передач, то сначала вам совершенно все равно, в какую сторону этот рычаг сдвинуть, потому что у вас нет готовых, проторенных дорожек. Со временем этот процесс автоматизируется, и вам все легче переключать передачи правильно. И вы будете испытывать проблемы, когда вам придется управлять машиной, у которой коробка передач как-то иначе устроена.

Какой жизненный опыт сильнее влияет на изменения мозга?

История про рост новых нейронных связей хорошо изучена на молекулярном уровне. За это в 2000-м году Эрику Канделю дали Нобелевскую премию. У него есть об этом отличная книжка «В поисках памяти. Возникновение новой науки о человеческой психике», в которой объясняется важность повторения. Каждый раз, когда мы повторяем какую-то информацию, мы снова и снова прогоняем электрические импульсы через одни и те же нейронные сети. В нейронах накапливаются молекулы, которых с каждым прогоном информации становится все больше и больше. В конце концов происходит переход количества в качество. На молекулярном уровне запоминание больше изучено на животных, причем основные открытия сделаны на улиточках. Но есть основания полагать, что у людей происходит то же самое. И поэтому учиться важно перед сном. Сон нужен для того, чтобы в спокойной обстановке синтезировать белки и укрепить те синапсы, которые, как кажется мозгу, нам понадобятся. Если вы хотите что-то запомнить, то имеет смысл повторять это, а потом ложиться спать. Есть много поведенческих экспериментов, которые показывают, что такой подход лучше работает, чем учить людей чему-то с утра. В этом смысле общество устроено неправильно.

Получается, вторая смена в школе и вузе имеет смысл?

Вторая смена имеет смысл. От принятого ныне распорядка сильнее всего страдают подростки, у которых выработка мелатонина, гормона сна, сдвинута на более позднее время. Исследовательница Дэни Шапиро написала серию докладов об экономических и академических последствиях депривации сна. Она говорит, что будить подростка в 7:30 – то же самое, что взрослого в 4:30, и молодые люди от этого ужасно страдают. Подростки тоже разные, и, наверное, про три часа сдвига – это некоторое художественное преувеличение. Она не биолог, по-моему, а экономист, но тем не менее юноши и девушки действительно страдают сильнее, чем дети и взрослые. Хорошо было бы, конечно, как-то так организовать школьную систему, чтобы дать им возможность высыпаться. Есть шведское исследование о том, что самые-самые совиные подростки в 61 % случаев начинают курить, страдают от депрессии и злоупотребляют алкоголем, скорее всего, из-за недостатка сна.

А как в XX веке лечили депрессию? С помощью лоботомии?

Мне кажется, что в нормальной ситуации лоботомией не пытались лечить депрессию. Лоботомией пытались лечить социально опасные расстройства, например, психозы, при которых человек кидается на окружающих. Все читали или смотрели «Пролетая над гнездом кукушки», мы там страшно сочувствуем герою, которому сделали лоботомию, но все-таки это произошло после его нападения на медсестру. И его агрессия связана с тем, что в 1950-е годы не было психоактивных лекарств, антипсихотических препаратов. Вариантов оставалось немного: либо человека связывать и держать в клетке всю его оставшуюся жизнь или до тех пор, пока не изобретут лекарства. Но еще неизвестно, изобретут ли их вообще. Либо делать человеку лоботомию – перерезать связи между лобной корой и подкорковыми структурами, в частности между лобной корой и таламусом. Операция нарушает целеполагание, способность человека планировать и реализовывать какие-то длинные последовательности действий, поэтому ему не хватает мотивации, для того чтобы на кого-то нападать. Он в каком-то смысле становится «овощем».

За лоботомию ее изобретателю Эгашу Монишу дали, между прочим, Нобелевскую премию. И это одно из самых спорных награждений. Но после лоботомии кто-то из пациентов мог до какой-то степени вернуться к жизни. Его выпускали из психиатрической клиники, где он сидел связанным. Можно было вернуться домой к родственникам. Сейчас, конечно, лоботомию никто не делает, что очень хорошо. Тем не менее нейрохирургия существует, но это гораздо более тонкие вмешательства по строгим медицинским показаниям. Например, существуют операции для лечения эпилепсии, когда у вас локализуют и вырезают эпилептический очаг. И приступы эпилепсии проходят. А при обсессивно-компульсивном расстройстве иногда воздействуют на маленький кусочек мозга, который способствует тому, чтобы человек занимался вот этими компульсивными действиями.

Насколько сейчас продвинулись исследования в области вживления электродов живым существам? Насколько мы сейчас приблизились к антиутопиям, когда человеку могут имплантировать какой-то чип и управлять его действиями или мыслями?

Самое страшное происходило в 1970-е годы, когда уже были технические возможности, а этические комитеты не были так строги. Тогда людям вживляли электроды в центр удовольствия в надежде повлиять на их поведение.

Например, чудовищная история пациента В-19, которому в септальную область (еще одна зона мозга, тесно связанная с удовольствием) вживили электроды в надежде изменить, побороть его гомосексуальность. Исследователи 1970-х годов считали, что гомосексуальность – это какая-то проблема. Ученые показывали своему пациенту гетеросексуальное порно, чтобы он начал интересоваться гетеросексуальным сексом. И человеку очень нравилось, что ему вживили электроды, он ради этих электродов активно сотрудничал с учеными. Когда ему давали нажимать на кнопку столько раз, сколько хочется, он нажимал каждые семь секунд, по 1500 раз за три часа эксперимента, и обижался, когда у него кнопку отбирали. По биологическим механизмам состояние очень похоже на героиновую наркоманию. Она тоже, в общем-то, влияет на те же самые отделы мозга, то есть человек испытывает интенсивный кайф и ради этого много на что готов. Этот человек, в частности, согласился переспать со специально приглашенной проституткой – веселые были эксперименты в 1970-е годы! – за возможность активировать центр удовольствия в своем мозге. Сейчас, к счастью, так не делают. Сегодня вживляют электроды, если у человека настолько тяжелая депрессия, что иные меры и методы лечения бессильны. И это в большинстве своем экспериментальные работы в паре американских университетов. Там не дают высокоинтенсивной стимуляции, а делают так, чтобы человеку чуть-чуть лучше жилось, а не так, чтобы он, кроме этих электродов, ничем вообще больше не интересовался. На свете есть много интересных нейробиологических способов лечения депрессии, в частности, с помощью транскраниальной магнитной стимуляции.

А как она работает, воздействует на мозг?

Вот все знают магнитно-резонансную томографию. Это нейроимиджинг… способ понаблюдать, что у человека в голове происходит само по себе. Пациент лежит в томографе, думает, выполняет какое-то задание, а вы смотрите с помощью магнитно-резонансной томографии, к каким его участкам мозга приливает кровь, и получаете данные о том, что эти участки мозга, наверное, вовлечены в выполнение нашего задания. А существует еще и магнитная транскраниальная стимуляция – это когда вы воздействуете на человека, вмешиваетесь в работу его мозга, можете временно усилить или подавить активность какого-то участка коры. Это очень важный инструмент для нейробиологических исследований, потому что в случае с магнитно-резонансной томографией вы, в общем-то, видите, как какой-то участок активируется тогда, когда мы даем такое задание, но при этом совершенно не знаем почему. Вот мы говорим человеку слова «ножницы», «молоток», «отвертка». Мы думаем, что, наверное, этот участок активируется на томограмме, потому что он связан с инструментами, с пониманием того, как ими управлять. Но может быть, он просто активируется в ответ на те слова, в которых есть буква «О». Понятно, что это можно проверить, если мы произнесем слово «пассатижи», в котором нет буквы «О», но это инструмент, и посмотрим, активируется этот участок или нет. Мы можем сказать слово «море», в котором есть буква «О», но оно при этом не является инструментом, и посмотреть, будет ли активироваться этот участок.

Кроме того, ее сейчас уже начали применять в лечебных целях. Человек каждый день приходит в лабораторию, над ним 40 минут стоит человек с катушкой для транскраниальной магнитной стимуляции, отправляет импульсы. Таким образом можно воздействовать на нейропластичность, способствовать росту новых синапсов именно в том случае, если это воздействие долгое. Там смысл в том, что внутри катушки – переменный электрический ток, довольно мощный. Вокруг катушки возникает переменное магнитное поле, это магнитное поле проникает сквозь череп к верхним отделам мозга и по принципу электромагнитной индукции Фарадея вызывает новые электрические токи в мозге человека, что способствует росту новых синапсов. Такой способ разрешен для применения в клинической практике в случае лечения депрессии. Вы действуете человеку на левую дорсолатеральную префронтальную кору, а она связана в том числе и с контролем хорошего настроения. И если на человека несколько недель по 40 минут в день вот так воздействовать с помощью катушки, то у него депрессия и правда ослабевает. Но это применяют только в самых тяжелых случаях, когда антидепрессанты не действуют в принципе.

А электричество используется, чтобы влиять на мозг при болезни Паркинсона?

Да, при болезни Паркинсона гибнут нейроны, которые вырабатывают дофамин, и снижается количество дофамина в мозге. Дофамин нужен не только для хорошего настроения, как мы знаем про него из попсовых психологических статей, он нужен еще и для контроля за движениями. Если дофамина мало, то у человека нарушается координация движений, начинается тремор, сильно дрожат руки, когда он пытается что-то взять, он все роняет. Но можно с помощью вживления электродов в мозг «подстегнуть» работу тех нейронов, которые еще остались и работают на дофамине. Тех, что еще умеют его вырабатывать и передавать соседям. Понятно, что это не панацея, а замедление развития болезни. Вы берете у мозга «в долг» те дофаминовые запасы, которые он еще способен вырабатывать. Если нейроны продолжают гибнуть, состояние будет ухудшаться, но, по крайней мере, вы на несколько лет можете отсрочить появление тяжелых симптомов и повысить качество жизни. У пациента появляется больше часов в день, когда он нормально координирует свои движения, и это большой терапевтический успех.

А как мозг влияет на то, какой мир мы видим?

Мозг устроен иерархически. Помните, как выглядит нейрон из школьного учебника? У него есть много коротких отросточков и один длинный, много дендритов, которые собирают информацию, и один, как правило, аксон – он передает информацию дальше. Обычно каждый нейрон собирает информацию от многих «подчиненных» и передает куда-то одним путем одному начальству. Этот процесс хорошо изучен применительно к зрительной системе, чтобы понять, как именно и какую картинку мы видим. На уровне сетчатки картинка еще более-менее пиксельная, каждая конкретная палочка или колбочка активируется или не активируется в зависимости от того, попадают или нет на нее фотоны, отраженный свет. Но дальше, еще на уровне сетчатки, картинка уже перестает быть пиксельной, дальше информация сразу от многих колбочек сходится на ганглиозные клетки сетчатки. Эти клетки выделяют паттерны в этой информации. Например, есть ганглиозные клетки с он-центром и офф-центром, они реагируют на контраст, на светлое пятно на темном фоне или на темное пятно на светлом. Получается, что уже на уровне сетчатки зрительная система устроена таким образом, чтобы мы замечали контрасты гораздо лучше, чем мы замечаем однородное светлое или темное поле. Это полезно для выживания, потому что что-то контрастное может оказаться, например, тараканом или еще чем-то ужасно опасным. У лягушечек, например, уже на уровне сетчатки есть нейроны, которые так и называются – «детектор жуков». Они реагируют на движущийся объект определенного размера и на определенном расстоянии от лягушки. И оттуда идет по прямой дороге сигнал к мышцам, выбрасывающим язык. Поэтому она не может не выбросить язык, если она видит что-то похожее на насекомое, – так у нее сплетены нейронные сети.

Вернемся к людям. Информация переходит в зрительный нерв от ганглиозных клеток, дальше есть промежуточная станция обработки в таламусе, которая сейчас нас не интересует. Потом сведения уходят на первичную зрительную кору. Там продолжается обобщение информации. Отдельные точки складываются в линии. В следующих отделах зрительной коры информация разделяется на два потока: один отвечает за распознавание образов, другой – за пространственные отношения. Один отвечает на вопрос «что?», а другой – на вопрос «где?». В этот момент мы начинаем воспринимать простейшие геометрические формы. То есть вы вживляете электрод в нейрон, нейрон реагирует, когда вы показываете круги, и не реагирует, когда вы показываете квадраты, например, и не реагирует, когда вы показываете треугольники. И наконец, все это поступает в височную кору, которая тесно взаимодействует с памятью, с гиппокампом, и она уже отвечает за распознавание образов, то есть за понимание того, что вот эта комбинация прямоугольников, овалов и всего остального означает, например, вас, с которым мы разговариваем.

Можно ли изменить воспоминания человека, воздействуя на его мозг?

Формирование нового воспоминания требует синтеза белков. Каждый раз, когда мы записываем какую-то новую информацию (или даже обращаемся заново к уже записанной), она некоторое время остается нестабильной. В этот момент, если каким-то образом вмешаться в работу мозга, воспоминание может не записаться. Это происходит, если у вас когда-то было сильное сотрясение мозга, настолько сильное, что вы попали к врачу, и он вас спрашивал, был ли у вас провал в памяти. Скажем, забыли ли вы события, которые непосредственно предшествовали тому, что было перед тем, как вы упали и ударились головой? Если да, то это дополнительный признак того, что сотрясение мозга оказалось серьезным. То же самое можно делать с помощью фармакологических воздействий. Понятно, что в основном это делают на животных, на животных в нейробиологии вообще можно делать много сложных и удивительных вещей. Например, можно научить мышку, что в этот угол клетки ходить нельзя, потому что там бьют током. Мышка в этот угол клетки ходить не будет. А когда она попадает в тот угол клетки, вы ее стукнули током и одновременно ввели ей в мозг анизомицин – вещество, которое блокирует синтез белка. Если вы это сделали в тот момент, когда у мышки были активированы воспоминания о том, что это место представляет угрозу, то на следующий день она как ни в чем не бывало спокойно туда пойдет, потому что у нее нарушилось «записывание воспоминаний». Людям анизомицин не дают, во-первых, потому что его так просто в виде таблетки не дать, мышкам делают инъекции, причем в мозг. Во-вторых, это не самая безопасная вещь – нарушать у человека синтез белка.

Даже если бы было вещество, которое надежно выборочно нарушает синтез белка в нейронах, то возникают этические вопросы. Вы, например, пережили теракт или стали свидетелем жутких событий. Должна ли «скорая помощь» дать вам вещество, чтобы у вас не было посттравматического расстройства и чтобы вы не запомнили ничего из того, что с вами произошло? Наверное, нет. Потому что всякий опыт важен для формирования нашей личности. Кем мы будем, если забудем какие-то важные вещи из пережитого нами? И скорее всего, воспоминания не удастся уничтожить полностью, то есть вам будет, например, всю жизнь страшно на станции «Парк культуры», но вы не будете понимать почему, и ничего хорошего в этом, я полагаю, тоже нет.

Тем не менее существуют способы фармакологического воздействия и на память людей – нейромедиаторы. Можно, как и с мышкой, нарушить цепь воспоминаний, например, о боязни пауков. И человек как-то неожиданно для себя не чувствует страха и соглашается дотронуться до паука рукой, взять его, переместить из банки в тазик. Очень сам себе удивляется, пытается как-то объяснить это, говорит: «Ну, вообще-то, я пауков боюсь, но этот ваш какой-то миленький».

Что такое гипноз с точки зрения нейробиологии? Почему человек способен совершать какие-то действия, к которым он в принципе не был способен?

А вы уверены, что существуют задокументированные случаи того, что человек выполняет действия, на которые он не был раньше способен? Вобщем и целом гипноз как таковой нейробиология признает и по возможности изучает. У нас есть состояние бодрствования и состояние сна, причем даже не одно, а как минимум, разные – медленноволновой и быстроволновой сон.

Есть и разного рода состояния спокойного бодрствования на грани со сном. Не забываем и о том, что то, что люди называют трансом, – это, по сути, тоже гипноз. Это состояние, когда человек вроде бы и уснул, но еще не совсем.

Разные отделы мозга уснули в большей или меньшей степени, и, видимо, подавлена активность лобной коры, с помощью которой мы находимся в сознании. Но при этом сохраняется способность слушать то, что тебе говорят, даже давать какие-то ответы, может быть, совершать определенные действия. Но при этом гипноз – это такая штука, которой люди подвержены в очень разной степени. Я не думаю, что вы реалистично можете добиться от человека того, чего он не мог делать. Но вы можете добиться от человека, например, того, что он на словах говорил, будто не может, а на самом деле может. Пройти по узкому бревну, скажем. Потому что в нормальной ситуации его активная лобная кора предупреждает: «Ты с ума сошел, это очень опасно». Еще одно состояние на границе между сном и бодрствованием, которое признает нейробиология, – это осознанные сны. В осознанных снах мы что-то осознаем, но при этом какие-то другие отделы мозга продолжают спать. Человека можно научить видеть осознанные сны.

Что такое сны, в особенности вещие?

Сон нужен, по современным представлениям, для «сортировки» пережитой за день информации. Во сне мы решаем, что из этого мы будем запоминать, а что – забывать. Понятно, что если мы работали над какой-то задачей днями напролет, напряженно над ней думали, то велика вероятность, что нам приснится решение этой задачи. Например, в истории с Менделеевым важно понимать, что таблица «приснилась» именно ему. Почему? Да потому что ученый до этого много месяцев ходил и размышлял о свойствах элементов, желая увидеть определенную закономерность. И таблица Менделеева, в общем-то, не была первой, а просто стала наиболее универсальной, то есть до этого какие-то отдельные паттерны, сходства в свойствах химических элементов замечали и раньше, объединяли их в триады, в семерки, но не было настолько универсальной таблицы. И вот Менделеев ее «увидел во сне», потому что долго работал в этом направлении.

Кроме того, какая-то часть обрабатываемой нами за день информации толком не осознается. Что-то уловили боковым зрением, боковым слухом, чем-то еще, но при этом не обдумали словами, а в мозг, тем не менее, оно куда-то попало, отложилось и может потом присниться. И если, например, это были предвестники будущей неприятности, которая с нами случится, а потом эта неприятность происходит-таки в реальной жизни, мы резюмируем: это был вещий сон.

Нам каждый день снится очень много снов, а мы не все эти сны запоминаем надолго. Зато если вдруг, пока мы этот сон еще помнили, в жизни случайно произошло что-то такое похожее, то мы тут же думаем: вещий сон, как это классно! Но по теории вероятностей у нас регулярно будут происходить какие-то совпадения. Мозг заточен на то, чтобы запоминать совпадения. Это всегда очень важно было для выживания и людям, и животным, основа такого неосознаваемого, не целенаправленного обучения. Но сейчас проблема в том, что далеко не все совпадения на самом деле имеют какое-то значение.

Поэтому если вы посмотрите, например, на научный метод, то все приемы направлены именно на то, чтобы мешать ученым видеть совпадения там, где эти совпадения случайны.

Есть такая байка, что мозг работает на 4–5%, но все понимают, что это не так. Есть пациенты, у которых множественные личности, до нескольких десятков. В каких отделах мозга они «уживаются», чем это вообще обусловлено? Как это работает, каков механизм, есть ли какие-то подробные исследования на эту тему?

Думаю, что это возможно потому, что личность – это не самая энергозатратная и не самая большая вещь в нашем мозге. Мозг контролирует кучу разных технических вещей: движения мышц, работу внутренних органов, обрабатывает слуховую и зрительную информацию, и на это направлено подавляющее большинство мозговых мощностей. А личность – это то, что остается, то, что появляется как суммарный результат активности всех этих отделов, которые занимаются полезными вещами. Наверное, в одних и тех же отделах лобной коры то, что нам кажется одной личностью, и то, что нам кажется другой, может попеременно перетягивать на себя внимание. Но, честно говоря, про это лучше читать у Оливера Сакса.

Расскажите, почему для нейробиологов так важна история Финеаса Гейджа?

С этой истории начинается каждый курс нейробиологии, с нее в принципе началась современная нейробиология. В 1848 году молодой бригадир Финеас Гейдж проверял качество закладки пороха в скалу, для того чтобы ее взорвать и проложить железнодорожные пути. Железный штырь, которым он утрамбовывал порох, высек искру, порох взорвался, железный штырь вылетел, вошел ему в голову под левым глазом и вышел насквозь через макушку, сильно повредив лобную кору в левом полушарии. Юноша выжил, он более-менее поправился, но у него изменилась личность. Друзья говорили: «Это больше не Гейдж». Он стал очень импульсивным, плохо контролировал свои действия, животные порывы, много сквернословил, бросал работу, потому что ему все надоедало. А до этого он был очень серьезный, подающий большие надежды молодой человек. И это было вот такое яркое доказательство того, что личность «хранится» в мозге. Но зато, по всей видимости, у Гейджа в порядке оказалась зона Брока. Она находится на границе височной и лобной коры, у большинства людей в левом полушарии. Если бы она повредилась, он бы лишился способности говорить, чего не наблюдалось. И вот это как раз история про знаменитых пациентов Поля Брока, которые из-за повреждения этого участка лишались речи.

Большей части того, что мы об этом знаем, мы обязаны Александру Лурии. Он занимался реабилитацией людей, у которых мозг был поврежден из-за ранений, полученных на полях сражений в ходе Второй мировой войны. Он собрал очень большую статистику относительно того, какие повреждения мозга приводят к каким нарушениям речи и других функций, и разрабатывал реабилитационные программы, в ходе которых пытался как-то компенсировать эти нарушенные функции, пользуясь нейропластичностью. И это, на самом деле, удивительно, потому что про нейропластичность тогда еще вообще ничего не было известно, как и про то, что мозг меняется в ходе пережитого опыта. А гений Лурия 70 лет назад рассматривал это как свою рабочую задачу! Очень жаль, что ему не присудили Нобелевскую премию. Он заслуживает эту награду.

Александр Эткинд. О климатическом кризисе, лесовосстановлении и о том, какие легкие наркотики мы употребляем каждый день

Историк культуры, литературовед. Профессор Кембриджского университета. Автор книг «Содом и Психея. Очерки интеллектуальной истории Серебряного века», «Хлыст. Секты, литература и революция», «Толкование путешествий. Россия и Америка в травелогах и интертекстах», «Внутренняя колонизация. Имперский опыт России», «Природа зла. Сырье и государство»

Ваша книжка посвящена культурно-экономической истории природных ресурсов, тому, как человек использовал нефть, газ, уголь. По сути, вы написали такие «короткие биографии» ресурсов. Расскажите немного о том, как появилась идея этой книжки.

Природное качество разных видов сырья (что-то твердое, что-то жидкое, что-то плавится или горит) играет важную роль, определяя развитие социальных институтов и политического поведения целых обществ. Важно и географическое положение: в одних местах определенный вид сырья есть, а во множестве других мест этого вида сырья нет. Отсюда и появляется мировая торговля. Конечно, есть такие ресурсы, которые есть более-менее везде, например, зерно или древесина. Где-то – больше, где-то – меньше, но более-менее везде, где живет человек, это сырье присутствует. Так что каждая глава начинается с довольно подробного и популярного рассказа, далеко не всегда оригинального, о самом этом сырье – что это такое.

Там у вас есть интересные связки между тем, как определенные виды ресурсов влияли на политику и нашу историю. Например, там есть замечательная история про сахар – как он стал одним из триггеров культуры потребления. Расскажите немного об этих поворотах, когда ресурс начинает влиять на какие-то явления, в которых мы сейчас живем.

Сахар – это очень интересный вид сырья, который определил судьбу целых империй и целых колоний. Сахар, как вы знаете, делали из сахарного тростника. В Средние века вообще не знали сахара, все сладкое делалось из меда и доставалось только знати. Сначала сахар, который мы уже признали бы за таковой, считали лекарством. Или из него делали очень ценные скульптуры. Во Флоренции в одном музее из сахарных голов сделаны целые бюсты – это довольно прочный материал. И он был страшно ценным, потому что черные рабы возделывали его только на нескольких маленьких участках суши в Карибском море, эти острова так и назывались – «сахарные». Какой-то маленький Барбадос давал Британской империи доход, сравнимый с доходом всех остальных колоний этой империи, над «которой никогда не заходит солнце». Площадь этого островка меньше площади современного Люксембурга.

И он кормил всех.

Ну, кого он кормил? Владельцев плантаций, которые…

…приезжали потом в Лондон и строили там свои особняки.

Строили особняки. Один из этих рабовладельцев и плантаторов стал мэром Лондона, другой был отцом британского премьер-министра, то есть эти капиталы превращались в очень реальную власть. Почему именно сахар создавал такие финансовые потоки? Именно в силу своего «точечного» положения на глобусе. Сочетание разных факторов давало возможность владельцу плантации на этом маленьком островке устанавливать свои монопольные цены. Нигде больше ничего такого не было. Точечная концентрация монопольной цены и аддиктивность. Для меня самого это было открытием – что некоторые виды сырья обладают аддиктивными свойствами. Вот, например, соль: человек ест столько соли, сколько ему надо, и больше он не будет. Нужно определенное количество соли, если где-то ее нет, то владельцы соляных приисков – где-то соль выпаривали, где-то ее добывали в шахтах – богатеют. Но соль никогда не перевозили на большие расстояния и по-настоящему больших состояний на ней не делали. Другое дело – сахар. Чем больше человек ест его, тем больше ему хочется. Здесь нет равновесия.

И конца…

Да. Здесь есть аддикция, это нечто противоположное равновесию. Поэтому равновесные экономические модели здесь не работают. Здесь работает нечто совсем другое, что больше похоже на наркотик.

В вашей книге фигурирует понятие soft drugs – мягкие наркотики. Какие еще наркотики кроме сахара нам «повезло» принимать каждый день?

Появление «общества потребления» и буржуазной жизни было напрямую связано с открытием европейцами этих соблазнительных аддиктивных субстанций растительного происхождения. Это все экзотические растения: чай, какао, сахар. И, наконец, опиум, который, как вы знаете, в XIX веке стал массовым сырьем, из-за которого велись войны, Британская империя пыталась на нем продлить свое существование.

Про опиум у меня будет отдельный вопрос. А я хотел бы поговорить про то, как мы к этим «мягким наркотикам» – чаю, кофе, сахару – поменяли свое отношение. Ведь, конечно, на каком-то этапе сахар стоил невероятных денег, а сейчас довольно сложно представить, что его не может позволить себе любой человек. Как так произошло?

Во-первых, производство на «сахарных островах» росло, пока не достигло некоторых физических пределов. Повышались и цены, в Англии росло благосостояние людей, чай с сахаром в XIX веке могли себе позволить служанки, рабочие, трудящиеся массы поддерживали силы сладким горячим чаем. Потом произошло то, что всегда происходит с монопольными видами сырья – немецкие химики в конце XVIII века стали варить сахар из свеклы. И оказалось, что этот сахар примерно такой же, как и тростниковый. Селекционеры вывели сладкую свеклу, которая была не хуже тростника. Представьте эти расстояния через Атлантику – множество великолепных кораблей, которые перевозили сахар, британский флот, который охранял торговые корабли от пиратов. И все это рухнуло из-за свеклы. Большие политики того времени верно поняли, что свекольный сахар – это способ лишить Британскую империю ее могущества.

Почему начались «опиумные войны»?

Это очень интересная история. Торговая схема была следующая: Индия, в которой рос чай, и Карибские острова, на которых делали сахар, оставались британскими колониями. Они были частью Британской империи, которая и контролировала весь процесс. Китай оставался независимым государством. В отношениях между Китаем, как независимым государством, и Британской империей возник торговый дисбаланс – все серебро Британской империи стало уходить в Китай и там оставаться. Китай (как сегодня Индия) оказался огромным «насосом», который вытягивал из Европы драгоценные металлы. Способом противостоять этому был опиум.

А где он появился, как?

Опиум произрастал в Индии и потреблялся по всей Азии, в том числе и в Китае. Чай вывозился из Индии и Китая в Англию. Англия платила по разным ценам Индии и Китаю, серебро так или иначе все оставалось в Китае, чтобы противостоять этому торговому дисбалансу. Это было временем меркантилизма. Задачей государства или империи считалось положительное сальдо торгового баланса – смысл был в том, чтобы казна росла. В XIX веке ситуация из-за Китая немного похожа на то, что сейчас есть между Америкой и Китаем. Сальдо торгового баланса, то есть отношение импорта и экспорта, стало неблагоприятным для Англии. Но в Британской империи был один товар, который Китай готов был закупать в больших количествах. Китаю не нужна была шерсть или металлы, которые Британская империя готова была продавать, ему нужен был опиум – сильнодействующий наркотик, который распространялся среди огромного населения Китая со скоростью эпидемии. Китайское государство было слабым, но оно существовало, и в какой-то момент оно стало противодействовать этой социальной болезни – запрещать импорт или сжигать запасы опиума в портах, вводить таможенные пошлины. Британскую империю это не устраивало. Люди покупали опиум и так, но китайское государство этому противодействовало. Это была война между Британской империей и китайским государством. Одна, потом вторая. И в результате сальдо торгового баланса поправилось. Китай и китайцы снова стали покупать индийский опиум, возвращая серебро…

… Британии? Но почему же эти войны так долго длились?

Было две войны, это вторая половина XIX века. Войны были страшными, вдобавок они сопровождались народным восстанием, восстанием аскетов – в истории это называется «восстание тайпинов». Китай – мощное государство, оно и тогда было таковым. Эти люди были аскетами, чиновниками, но постепенно превращались в наркоманов. Опиум был дорог именно потому, что его поставляла Британская империя по тем ценам, которые она устанавливала. Только богатые люди, те же чиновники, могли его покупать и использовать. Это стало очень печальной страницей в мировой истории, когда могущественная цивилизованная держава – Британская империя – силой навязывала другой державе, не такой могущественной и цивилизованной, наркотик.

Есть ли еще какие-то знаковые истории, когда человек начинал тоже рассматриваться как некоторый ресурс?

Ну, в случае с сахаром это были черные рабы на плантациях, потому что требовалась непрерывная и коллективная работа на плантациях. Природные свойства сахара таковы, что его нельзя «оставить» – сахарный сок очень быстро портится. Сахарный тростник срезали несколько раз в год и сразу вываривали. Сахарный тростник – это не зерно, которое дает урожай один или два раза в год. Это у русских крестьян страда проходила один месяц в году, ну два, остальное время люди могли заниматься ремеслами, домом, приработком, отходничеством и т. д. Индейцы же на этих островах работали практически беспрерывно, поэтому очень быстро вымерли, и туда были завезены тысячи новых рабов.

Расскажите про «концепцию призрачных акров».

Эта концепция принадлежит американскому историку Померанцу. Для того чтобы кормить население Британских островов численностью 10 млн человек зерном, которое произрастает на этих островах, нужно посчитать, сколько нужно акров. Эти отношения между продуктивностью сельского хозяйства и населением, которое может жить на данной территории, открыл британский экономист Мальтус. Его прогноз был таков: поскольку Британские острова ограничены, рост населения ограничен производительностью этих островов. Единственное, что может случиться с этим населением, если оно будет продолжать расти, – оно будет эмигрировать. Действительно: тысячи, а потом миллионы уехали в Америку. Это всем казалось нормальным. Правительство это только поощряло – освобождаться от «лишних ртов», которые были грузом для сельского хозяйства. Но на деле произошло нечто совсем другое. Население Британских островов в течение XIX века росло взрывообразно благодаря, например, сахару. Один черный раб производил столько калорий, сколько десятки британских фермеров, которые пахали не очень плодородную британскую землю. Эти калории тысячами тонн перевозились в Англию и потреблялись вместе с чаем или шоколадом, или со знаменитыми британскими булочками. Померанц придумал, как можно рассчитать количество мнимых или призрачных акров, которые давали «сахарные острова»: переводя зерно из сахара в калории, можно посчитать, сколько дополнительных зерновых акров – или эквивалент зерновых акров – дали «сахарные острова» Великобритании. Потом уже в другой форме это повторилось с хлопком. Потому что в Англии была уже промышленная революция, сначала на силе воды, на фабриках, которые работали на водяных колесах, потом – уголь, Англия стала мировым лидером в производстве текстиля. На него Англия меняла зерно в Северной Европе. Таким образом, условно говоря, каждый центнер хлопка оказался равен по покупательной способности еще одной десятой доли акра зернового поля. Мы говорим об английских акрах, акр – это примерно футбольный стадион.

В книжке есть Ваша концепция «паразитического государства», про что она?

Конечно, надо исторические процессы рассматривать с разных точек зрения, например, войны и мира. Есть разные факторы, которые за этим стоят. Моя книга – о сырье, поэтому я на этом сосредотачиваюсь. Но это не значит, что я игнорирую остальные причины, допустим, Вторую мировую войну… Недостаток горючего в баках кораблей или самолетов становился одной из причин поражения определенных стран. Сырье связано с землей. Есть места, где оно есть, – допустим, уголь или нефть, алмазы, уран, – а есть такие территории, где этого нет. Но там есть что-то другое, допустим, человеческий труд. Например, там, где нет нефти, там хорошие дизайнеры или какие-то умелые текстильщики. Благодаря тому, что они создают красивую одежду, они могут ее менять на недостающее в этом месте горючее. Американский политолог Майкл Росс сравнил те страны Ближнего Востока, в которых есть нефть, с теми странами, в которых она отсутствует. Росс сравнил их по уровню гендерного равенства. Например, образование женщин в этих странах разное, но есть критерии, по которым можно об этом судить. Или количество разводов. Или количество детей в семье. Есть разные параметры, они все коррелируют друг с другом. И они определяют гендерное равенство. Так вот, в какой стране, как вы думаете, женщины более образованные, чаще являются членами профсоюзов? Речь идет о мусульманских и арабских странах. Они культурно близкие. Действительно, в тех странах, в которых нет нефти, женщины имеют большие права, чаще работают, больше зарабатывают, скорее разводятся, имеют имеют меньше детей, чем в тех странах, в которых есть нефть. Почему это происходит? Потому что нефтяной бизнес по разным причинам – отчасти природным, отчасти социальным – сосредоточен в руках мужчин, это считанные проценты в каждой стране, и это дает им власть над всем обществом, власть над женщинами. Если нет нефти, то в этих ближневосточных странах основной источник дохода – текстильное производство, где в массовом количестве заняты женщины. Вернемся к «паразитическому государству». Это касается последних глав моей книги, где я рассказываю о нефти. Мы много знаем об этом виде сырья, потому что мы сегодня встретились в Москве, нефтяные и финансовые потоки в большой степени кончаются именно здесь. Нефть похожа на сахар – и в плане производства, и в плане потребления. Нефть, как и сахар, добывают в очень экзотических местах, так получилось, это причуда природы такая, что нефть всегда оказывается очень далеко от человека. Например, уголь добывается – до сих пор, так было и в XIX, и в XX веке – довольно близко к большим городам или к промышленным агломерациям. На это есть простое объяснение – промышленные агломерации развивались в течение XIX века именно там, где были угольные бассейны. С нефтью все не так. Она требует гораздо меньше труда, чем уголь, ее находят среди пустыни, океана или среди болот, и там совсем нет людей. Туда люди приезжают, там могут добывать нефть вахтовыми методами – тогда там совсем нет стабильных поселений. Там могут расти города. Те субъекты – физические или юридические, целые государства, которые владеют этими редкими точками на Земле, где есть нефть, – устанавливают монопольные (картельные) цены, которые создают сверхприбыли. Примерно так, как это было с «сахарными островами». Понимаете теперь мою логику? И то горючее, которое производят из нефти, тоже потребляется по механизму аддикции. Это странная мысль, но она широко отражена, например, в российской прессе. Выражение «сесть на нефтяную иглу» или «слезть с нефтяной иглы» уже легко проследить пару десятилетий, когда и по каким политическим причинам, очень понятным, оно вошло в оборот. «Нефтяная игла», нефть как наркотик. В чем это выражается? С одной стороны, люди любят скорость. «Какой русский не любит быстрой езды»? Чем больше твоя машина, чем она быстрее ездит, тем человеку приятнее, он получает удовольствие, это дает ему энергию. Эта энергия обманчива, действует на субъекта примерно так же, как излишний сахар. Или опиум. Более того, такого рода «наркотики» распространяются по обществу. В силу некоторого подражания, как, например, курение табака – люди видят, что происходит, есть некоторый механизм аддикции. Человек сидит в накуренной комнате, у него появляется зависимость, которую он потом удовлетворяет. В общем, подражание, какие-то еще механизмы создают такую ситуацию, когда потребление данного сырья распространяется, не имея границ. Насыщение не происходит никогда. Вот насыщение солью происходит. Насыщения сахаром не происходит. Насыщения горючим тоже не происходит. Мы все еще хотим поговорить о «паразитическом государстве»?

Конечно! Уже понятно, что Ваша логика сводится к тому, что «паразитическое государство» – это государство, паразитирующее на ресурсе, в котором оно является монополистом, и все развитие заключается в том, что этот ресурс постоянно используется, пока не закончится. Никакого развития в другую сферу или на другой уровень не произойдет.

«Паразитическое государство» – это такое государство, которое не выполняет функции государства. Нефть, как для британской империи в свое время сахар, дает энергию, капитал, конкурентоспособность, которых у них никогда бы не было, не будь у них такого нескончаемого ресурса. Вы сказали, что все это происходит, пока нефть не закончится, а у меня позиция другая. Нефть никогда не закончится. То, что закончится и сейчас реально кончается – это воздух. У нас с вами заканчивается воздух! Именно потому, что он кончается, не закончится нефть. Сейчас официальная позиция, например, английской прессы, в том, чтобы говорить о «климатическом кризисе». Но горячие головы вроде меня говорят «климатическая катастрофа». Это нюансы. Она происходит из-за того, что в воздухе, которым мы дышим, все время увеличивается количество углекислого газа. А увеличивается оно по той причине, что везде вокруг горят углеводороды. В машинах горит дизель или бензин. Электрические машины получают энергию, которая производится за счет сгорания угля. Человечество достигает такого предела насыщения земной атмосферы углекислым газом, который делает физически невозможным дальнейшее сжигание углеводородов. Что значит «физически невозможным»? Это значит, что начнутся наводнения, начнутся обрушения вечной мерзлоты, начнется систематический неурожай в южных странах – в Африке, Азии. В XIX веке было довольно много таких панических предсказаний – это называется «ресурсная паника» – когда очень уважаемые люди говорили, что в Англии вот-вот закончится уголь. Эти люди становились профессорами, получали государственные премии, до сих пор их книги переиздаются. В семидесятых годах XX века была очень модной идея «пика нефти», якобы она достигла своего пика производства – скважины истощаются, производство ее будет падать, а цены – расти и расти. Из идеи «пика нефти» следовали очень благоприятные последствия для тех, кто был заинтересован в бизнесе, связанном с «черным золотом». Но ничего этого не происходит. Огромные залежи угля, которые разведаны сейчас людьми, – ничего подобного в XIX веке и близко не было известно, – они никогда не будут востребованы, электрические станции, работающие на угле, закрываются, шахты закрываются. В Германии их затопляют сейчас, сейчас модно превращать шахты в озера. Этот уголь наверняка не будет востребован. То же самое будет и с нефтью. Короче говоря, нефть никогда не закончится. Она не будет востребована.

А как Вы относитесь к тому, что, например, нефтедобывающие компании тратят довольно большое количество денег на экологические партнерские проекты? Меня, например, это всегда поражало при чтении новостей: что какая-нибудь «Роснефть» (условно) вдруг запускает какую-то экологическую компанию. Не цинично ли и смешно это?

На этот счет у меня тоже есть теория. Я отношусь к этому плохо, хотя сейчас интересно: у этих организаций есть огромные деньги, если они какую-то часть, очень малую, как я думаю, тратят на хорошее дело, то слава богу. Теория моя тоже основана на метафоре «Соль и сахар» – что соль человеку нужна. Вот нам с вами в день нужно какое-то количество соли, его можно установить. И дальше рекламируй соль или не рекламируй, занимайся PR или чем-то еще – культура, как мы знаем, не имеет власти над потреблением соли. Или над потреблением хлеба. Сколько его надо, столько его и потребят. Есть, конечно, люди, которые теряют контроль, они могут получить ожирение от излишнего потребления хлеба. Но гораздо чаще они это делают от излишнего потребления сахара. Соль – равновесный ресурс, и в отношении равновесия этого ресурса реклама бессильна. А в отношении аддиктивных продуктов или видов сырья – наоборот. Реклама, культура, примеры для подражания – то, что мы видим в кино, что мы видим в клубе, – имеет решающее значение. Если мы видим в клубе, как люди потребляют алкоголь, мы тоже потребляем алкоголь, который, кстати, делается из сахара. Весь алкоголь делается из сахара – виски, джин, вино, водка. Сам механизм аддикции является культурным механизмом, в нем есть природная составляющая, как в любом таком процессе опьянения или привыкания. Но культурная составляющая, например реклама, играет здесь ключевую роль. Совсем другую, чем та, которую она играет в отношении равновесных видов.

Расскажите, пожалуйста, про «концепцию Геи».

«Концепция Геи» – это довольно интересная вещь. Она разработана одним британским климатологом и врачом Джеймсом Лавлоком. Всемирно знаменитой ее сделал французский философ и социолог Бруно Латур. Для меня Латур важен, он является таким «философским поводырем» в этом сложном поле разных видов сырья. Идея состоит в том, что Земля как планета является чем-то единым, единым существом, единым организмом. Человечество – это часть этого организма, некий орган, ткань. В какой-то момент оно было доброкачественной тканью, потом стало злокачественным. Все это вместе, включая атмосферу, поверхность Земли, которую Латур называет «кожей», – это очень тонкая оболочка этого «существа». Вся человеческая деятельность происходит в этой оболочке. Несколько километров вверх, несколько километров вниз, дальше ничего не происходит. И всякие вулканические проблемы с этим связаны. Конечно, взаимодействие между «кожей», включая живущего на ней человека, и атмосферой здесь является важнейшим. И с этим связана такая идея: что, может быть, у этого «существа», назовем его Геей, в честь античной богини Земли, очень могущественной богини древних мифов, есть что-то вроде иммунитета или автоиммунитета, которым Гея отторгает зарвавшееся человечество. В общем, это отчасти связано с разного рода математикой, когда люди всерьез обсчитывают эти атмосферные процессы на мета-уровне, в большой степени связано с туманными философскими мифопоэтическими рассуждениями и метафорами. Заключение моей книги называется «Левиафан или Гея». Я сравниваю образ государства, каким его видел английский философ Томас Гоббс, с образом Геи, каким его видел Бруно Латур. И различия очень интересные: например, Левиафан – мужского рода, Гея – женского. Левиафан в воображении Гоббса был точно ограничен британскими государствами, даже не столько империей, сколько самим государством. Не было идеи национального государства, была идея королевства. Левиафан национален, Гея транснациональна. Можно дальше продолжать это сравнение, но оно имеет мифопоэтический характер. Что интересно для обоих образов – они оба страшны, опасны для человека. Левиафан страшен, он устанавливает социальный порядок, потому что он чудовищен, но и Гея отторгает человечество, взывая к порядку и сдержанности, она тоже может это сделать только благодаря своей чудовищной силе. В этих образах – никакой любви и никакого расчета. Один образ очень традиционен, все, кто изучал критическую теорию, знают про Левиафана. А другой, наоборот, довольно нов и радикален. Но никакой любви в них нет и никакого доверия к человеческому разуму. Вообще, если бы люди были разумны, то они бы договорились между собой безо всякого Левиафана. Зачем это чудовище, чтобы наводить порядок? Порядок же в интересах каждого. С этого начинается рассуждение. Точно так же и в отношении Геи.

Когда человечество стало задумываться о том, как ресурсы влияют на его жизнь и что оно с ними сделало? Когда появился «экологический взгляд»?

Я думаю, что это вообще свойственно человеку, начиная с самых древних и диких времен, потому что в те времена люди – охотники, собиратели – полностью зависели от природы, они знали, какую часть леса они могут сжечь и начать там что-то сажать, например. Что лучше оставить «на развод». Победа новых технологий всегда означает освоение новых видов сырья, например угля, все более и более интенсивных видов сырья – сахара, хлопка, уголя, нефти, урана – из все меньшего количества материи, которое всегда существует во все более далеких и труднодоступных местах, повышая таким образом транспортные издержки. Из этого маленького количества материи получается все большее количество энергии, все большее количество человеческого блага. Интенсивность все растет, и это переживается как «освобождение» человека от природы. Если есть сахар, то уже не так нужно, чтобы фермеры работали на полях, можно их напоить чаем с сахаром, условно говоря. Если есть уран, то вообще можно забыть об очень многом. Но каждый раз получается, что все гораздо сложнее.

Скажите, откуда появилась идея, что уголь и нефть нескончаемы? Потребление угля растет катастрофическими темпами, нефти и газа – тоже, газа – особенно. И всему этому есть предел. Где-то была озвучена цифра – 200 лет для коммерчески разумного угля. Коммерчески разумная нефть через 30 лет кончится, это по всем оценкам и докладам… И еще: хотелось бы узнать, почему переход на возобновляемые ресурсы так дорог и нельзя ли просто обсчитать такой «директивный переход» на возобновляемые ресурсы?

Хороший вопрос, особенно вторая часть. Первое: я с Вами не согласен. Не будем обсуждать цифры, смысл в том, что существующие месторождения, конечно, истощаются, но ученые находят новые. Не факт, что все глубже, но абсолютный факт, что все дальше и дальше. Они становятся все более дорогими. Все зависит от соотношения цен и отчасти зарплат, от транспортных издержек. Но при должной цене нефти совершенно ясно, что она окупит всякие расходы. Например, когда началась разработка бакинской нефти, то она просто фонтанировала сама по себе. Ее добыча вообще ничего не стоила, но стоило многое другое – перевозка или переработка. Но в XIX веке никому не могло в голову прийти даже в самых страшных снах, что ее будут добывать с какой-то глубины или где-то в океане. Что же касается перехода на возобновляемые источники энергии – да, действительно, он сказочно дорог. Он дорог настолько, что, скорее всего, просто невозможен. Появляются расчеты, появляются узкие специалисты в этих областях, которые рассчитывают, сколько человеку нужно редких металлов: лития, индия, нержавеющей стали и многого другого для того, чтобы поставить нужно количество ветряных мельниц, солнечных батарей. Все это – редкие или не очень редкие металлы, как правило, все это имеет точечное происхождение, требует глубоких шахт или огромных карьеров, все это очень бедоносно. Производство такого количества килокалорий, которое сегодня сжигается из нефти, газа и угля, потребует столько миллионов тонн редких металлов, производство которых просто уничтожит Землю, какой мы ее знаем. Короче говоря, вот эти расчеты ведут к чрезвычайно пессимистичному сценарию. Реальный переход мировой экономики на возобновляемую энергию, скорее всего, невозможен. Разве что возникнут какие-то совершенно прорывные технологические открытия, о которых мы не знаем и говорить о них не можем. Какие же есть варианты? Пока что мы говорили о фактах, теперь мы можем говорить только о догадках – что же будет? Если у «проблемы Геи», проблемы климатической катастрофы, нет технического решения, значит, решение должно быть какое-то другое – социальное, этическое. Короче говоря, речь идет о радикальном изменении потребления огромных человеческих популяций прежде всего в развитых странах. Потому что там на порядок больше сжигается на душу населения, чем в странах типа Индии. Речь идет, конечно, и о контроле рождаемости… Продолжение экономического, демографического и прочих видов роста в тех формах, к которым мы привыкли, требует таких технических решений, которых не существуют на сегодняшний день. Значит, надо просто остановиться или смениться чем-то противоположным. А к этому никто не готов: ни политики, ни избиратели.

Скажите, каковы политические и культурные аспекты использования леса как природного ресурса и как это отразилось в истории России?

Есть несколько простых, но чрезвычайно эффективных рецептов, как можно смягчить, отсрочить климатическую катастрофу. Один из них – это отказ людей от мясной пищи, потому что производство мяса сравнимо с транспортными расходами и загрязнением среды. Если мы откажемся от потребления молока и мяса, то «Гее» – планете – станет легче. Но принять такое решение будет очень трудно. Кто за это проголосует? Или люди «проголосуют» как-то иначе – восстаниями, протестными движениями. Что-то похожее мы наблюдали совсем недавно в Европе. Другой вариант решения этой проблемы – это разведение лесов. В огромных количествах. Миллиард гектаров – столько должно быть засажено леса. Это территория большого, очень большого государства. Допустим, если освободить пастбища, где пасется «будущее мясо», засадить все это лесом, то примерно такая цифра и получится. Но есть оптимистическая нота в этом деле. Почему лес важен? Потому что деревья выделяют кислород и поглощают углекислый газ. Оказывается, что, пока дерево растет, оно поглощает углекислый газ на порядок больше, чем когда оно уже выросло и просто «стоит». Оно продолжает поглощать, но уже гораздо меньше. Поэтому эти огромные леса будущего будут планово вырубать, на научной основе, чтобы везде на этом миллиарде гектаров все время росли новые леса. Таким образом освободится огромное количество древесины для материалов будущего – вместо пластика, алюминия, может быть, вместо цемента.

Верно ли утверждение, что, чем сложнее жизнь у жителей, например, северных стран, тем более развитыми они становятся?

Может быть, да, если буквально следовать логике «ресурсного проклятья»: чем меньше ресурсов в стране, тем там возникает больше труда, знания, больше ценностей создается человеческим трудом – квалифицированным, образованным. Конечно, это слишком буквальная логика.

Можно ли сказать, что ресурсы в итоге и формируют менталитет общества?

Я не очень верю в менталитет, но я верю в традиции. Какая разница между традициями и менталитетом? Традиции существуют веками – веками люди работали с торфом. Или с сыром, например. И да: чтобы менталитет поменялся, нужно очень много времени. Не просто опыт обращения с чем-то взрывоопасным, нужно много-много времени и поколений, тогда формируется нечто вроде менталитета. Это значит, что в совершенно других условиях – другое сырье, другие условия труда, другие производственные отношения – что-то вроде менталитета вы все равно замечаете. Для этого нужны века и поколения.

Александра Архипова. О городских слухах и легендах разных эпох, от первой мировой до родительских чатов в Ватсап

Кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Школы актуальных гуманитарных исследований ИОН РАНХиГС, доцент Центра типологии и семиотики фольклора РГГУ. В соавторстве с антропологом Анной Кирзюк написала книгу «Опасные советские вещи: городские легенды и страхи в СССР»

Расскажите, как собиралась эта книжка?

Знаете, истории о том, как вы наливаете себе квасу в жаркий летний день, и в напитке вам попадается «кусочек» сантехника Васи, который пытался убить своего соперника Петю, но нашел свой конец в бочке с квасом; или как вы покупаете в Нью-Йорке банку с «Кока-Колой», а там – крысиный хвост… они везде распространены.

То есть это не чисто советская история?

Городские легенды – это, разумеется, не «чисто советская история»! И они даже не обязательно современные. Например, мы все знаем историю, популярную в девяностые, что в метро Москвы бегают гигантские крысы, которые так и норовят навредить тебе или, чего доброго, и вовсе съесть. В общем, встреча с ними ничего хорошего не сулит. Я однажды в Ленинской библиотеке вечером встретилась с настоящей крысой, не мутантом. Обе мы шли в столовую подкрепиться, но крысе это удалось лучше. Легендарная крыса-мутант в метро – это еще хуже. В Нью-Йорке рассказывают легенды о несчастных крокодилах, которые обитают… в канализации. Почему они «несчастные»? Потому что, согласно легенде, которая имеет такой немного «классовый оттенок», богатые американские дети привозят с отдыха из Флориды детенышей этих пресмыкающихся, а потом, наигравшись ими, спускают в унитаз. Те обживаются в новой среде, но из-за нехватки пропитания им приходится закусывать прохожими. В викторианской Англии рассказывали, что в Лондоне живет в канализации – знаете кто? Никогда не догадаетесь! Большая дикая свинья! Не спрашивайте меня, что она там делает, но она тоже представляет опасность.

Она недобрая?

Совсем недобрая! А жители Древнего Рима, на секундочку, в своей канализации боялись… Ну, отгадаете?

Андрогинов?

Нет! Они в канализации боялись крайне озлобленных… ОСЬМИНОГОВ! Которые заплывают туда из моря и караулят своих жертв. Они вообще не любят людей. На самом деле, если задуматься, то эти истории существовали во множестве. Кто-то из людей верил в них, кто-то не верил, кто-то рассказывал их со ссылкой «на соседку», кто-то – на газету. Кто-то говорил, что на его глазах гигантская крыса утащила несчастного ребенка под поезд. Но во всех этих историях важно одно: почему-то эти люди передают услышанное из уст в уста. Никакое явление культуры не возникает из ниоткуда и не исчезает никуда, есть причина – почему эти истории воспроизводятся. И у этих историй есть один общий знаменатель – очень часто здесь «замешано» какое-то дикое животное, которое нарушает границы цивилизованного мира. Оно живет там, где жить не должно, и поэтому оно опасно. Эта история, по-другому говоря, про «нежелательную трансгрессию». Про то, что объект, перемещенный из своей категории, оказывается опасным для нас. Бойтесь нового, бойтесь нарушать границы. У абсолютно любой легенды есть какой-то смысл.

Возвращаясь к вопросу: как возникла идея написать именно о советских опасных вещах? Вы там очень четко разграничиваете, что вот есть страшилки, которые открыл нам Эдуард Успенский, про «Красную Руку», «Гроб на Колесиках»…

«Бегут, бегут по стенке Зеленые Глаза… Сейчас девочку задушат, да, да, да…»

А еще там есть директор детского дома по фамилии Молоко, который неожиданно для всех «скисает». Все эти страшилки совершенно чудесные, но Вы написали не про них. Почему не про них и чему тогда посвятили книгу?

Мы в этой книжке писали про истории, некоторые – страшные, некоторые – нелепые, но они про вещи, существующие в реальном мире. Они про то, как советские дети и некоторые взрослые боялись черной «Волги» – согласно легенде, некоторые имели номер «ССД» – «Смерть советским детям». Черная «Волга» существует, и есть причина, почему ее боялись. Боялись несуществующей «красной пленки в фотоаппарате», но ведь сама пленка и фотоаппарат – тоже объекты действительности.

А почему красной пленки боялись? С «Волгой» все понятно – увезет и не вернешься. А красная пленка чем страшна?

Если ты зарядишь такую в фотоаппарат, ты можешь фотографировать кого угодно, получишь фотографии в голом виде, и дальше этот человек – твой раб!

Вы написали книжку «Опасные советские вещи» как антрополог-фольклорист в том или ином смысле. И хочется понять: почему эта книжка возникла в 2019 году, а не в 1993, например? В советское время были ли такие книжки? Что происходило с фольклористикой в СССР? Собирали ли подобные истории? Какой вообще статус был у науки по собиранию народного творчества в Советском союзе?

Какая первая ассоциация приходит на ум в связи со словом «фольклор»? Тосты, частушки, песни, былички, поговорки, сказки. Вот это все мы считаем фольклором. Советская фольклористика традиционно изучала фольклор как «некоторое отражение исторической действительности», что еще хуже – как «борьбу народов СССР против угнетения», например. Как «результат классовой борьбы». Но в любом случае изучались какие-то крупные тексты народов, которые считались недостаточно образованными, и поэтому их фольклор есть такая «устная литература». Поэтому фольклор есть в селе – Шурик из «Кавказской пленницы» едет собирать фольклор, как мы помним, на условный Кавказ. Вот там – можно. Это – отражение жизни каких-то общин, отражение жизни сельского народа, отражение старого уклада, «осколок прошлого», который мы собираем, сдуваем с него грязь и складываем из этих осколков сломанную чашечку. Эта «чашечка» и есть некоторое отражение прошлого. Это достойный подход. Однако такой «советский подход» категорически запрещал изучать что-нибудь современное. На самом же деле фольклор существует везде и всегда, пока есть люди. Это тексты, для которых не важно авторство, которые меняются в процессе передачи, которые отражают мнение некоторых групп. Они есть всегда, пока есть группа. Группа может состоять из двух людей. В тот момент, когда мы общаемся друг с другом, возникают фольклорные тексты.

В СССР было довольно много таких «групп»?

Да. Но «марксистское учение» категорически заявляло, что – «нет». Крестьянский класс, самый отсталый, и там еще может быть фольклор. Фольклор – это архаично, это старо, даже в некоторой степени неприлично. У рабочего класса, «гегемона», никакого фольклора быть не может. Образованные жители города, интеллигенция – о чем вы? И наступление на советский фольклор началось примерно в конце 1920-х годов. В 1928 году в Донбассе были собраны и публично сожжены «альбомы работниц ткацкой фабрики» с песенниками. Потому что современный рабочий не может иметь какие-то «мещанские, устаревшие вещи». В огонь их! Еще в 1926 году началось наступление на анекдот и городские баллады, которые тогда пели везде – шансонье, кафешантаны… Было замечательное постановление Главлита (это Управление цензуры), в котором говорилось: «Прекратить исполнение в городах «Бульварщины» и «Цыганского самогона». Прекрасная формулировка, чеканная! «Бульварщина» и «Цыганский самогон» – это песни, их не должно быть. Один известный музыкальный критик наблюдал из окон своей квартиры на Тверской, как шли парадом на 1 Мая трудовые коллективы разных московских фабрик. И он с омерзением писал, подо что они маршируют: одни под «Маруся отравилась», другие под «Кирпичики», третьи еще под какую-то городскую песню. «У нового рабочего в новом мире должен быть свой, «правильный» советский фольклор!» Короче, была объявлена война всему – «Марусе», анекдотам, городским слухам. Все это собирали и изучали сотрудники Следственных органов. ВЧК, ГПУ, КГБ.

Они хорошо собирали?

Более чем. При товарище Сталине сбор этого материала шел очень ответственно. В шестидесятые к этому уже относились кое-как. Если человек собирал какие-то слухи и анекдоты про Хрущева «разово», ему могло это сойти с рук, а вот если он все записывал в тетрадочку, то последствия могли быть куда серьезнее. Надо понимать, что городские легенды и слухи интересовали КГБ в другом аспекте, не в том, в каком они интересуют нас, но, может быть, в котором сейчас интересуют ФСБ. У сотрудников карательных органов был очень четкий подход к такому материалу, потому что это есть прямое отражение настроения народных масс. Поэтому надо собрать и проанализировать, о чем люди думают. Люди безграмотные, которые не могут выразить свою мысль напрямую, выражают ее в частушках, анекдотах. Вот почему все это собиралось, негласно анализировалось, а на фольклористическое антропологическое исследование был наложен тотальный запрет. Одновременно в США, Франции, Великобритании это изучали крайне активно.

Да, вы в начале книги пишете о нескольких американских методах изучения. Но хочется понять: вот мы часто говорим «городская легенда» и «слух». А в чем разница?

Да ни в чем, по сути. Как правило, слух покороче, «городская легенда» имеет устойчивую структуру. Слух может быть городской легендой. История про опасных животных в канализации – это явно устойчивый сюжет. Он передается в разных культурах, ему более полутора тысяч лет, он имеет хорошую и долгую жизнь. Остальная разница зависит, на самом деле, от «цеха профессионалов». Социологи терпеть не могут понятие «городская легенда», они говорят «слух». Вместе с историками. Психологи в последнее время полюбили слово «мем». Но смысл один и тот же: это отражающая настроение некой группы «безавторская» информация, меняющаяся в процессе передачи.

У вас в начале книжки довольно много посвящено состоянию, в котором находится человек, когда он воспринимает слух и когда уже под воздействием этого слуха у него начинается «проявление» этого состояния, он начинает видеть везде какие-то знаки… Там есть два термина: гиперсемиотизация и апофения.

Смотрите: ситуация 30-х годов – это ситуация очень страшная и очень специфическая. После победы Сталина, когда у нас появляется не просто «социалистическое государство», а «сталинское социалистическое государство», сталинская идеология становится тотальной. Она проникает всюду. Жизнь человека не разграничивается на частную и государственную сферы. Идеология тотальна. При этом у советского человека постоянно присутствует страх за свою жизнь, за то, что со дня на день могут арестовать, что завтра не будет еды, что его могут послать жить и работать в другой конец страны… Советский человек в это время абсолютно не уверен в своей дальнейшей жизни. Известно множество когнитивных экспериментов, которые проводились по-разному, но смысл их следующий: если «занизить» человеку ощущение контроля, то есть вызвать у него ощущение потери контроля над ситуацией, то он начинает гораздо лучше видеть закономерности в предъявленном ему наборе каких-то случайных знаков, цифр, текстов. И повышается его вера в конспирологические теории. Потому что поиском внешних закономерностей он компенсирует себя, это когнитивный механизм, который заставляет его компенсировать ту самую потерю контроля. А ситуация «большого террора» 1930-х годов – это была такая «лаборатория» по тому, как общество теряло ощущение контроля. Чем больше люди теряли ощущение контроля, тем больше они ощущали врага, который их окружает. Плюс государственная идеология это всячески поддерживала и внедряла. В результате люди кругом начинали видеть «тайные знаки, оставляемые врагом». На обложку книги «Опасные советские вещи» коробок спичек вынесен не случайно: дизайн этого коробка был изменен в 1937 году. Невинное изображение с язычками пламени исчезло, и, по слухам, сотрудники фабрики сильно пострадали, а все потому, что в перевернутом виде в этом контуре пламени можно было увидеть… профиль Троцкого. После моей подсказки вы его без труда отыщете, и «развидеть» это будет уже невозможно. Такой же процесс происходит у человека в ситуации, когда он впадает в острый психоз: у него начинает разрушаться нормальное восприятие «знаков», и он начинает приписывать каким-то обычным знакам второе значение. Это начало состояния острого бреда. Если в состоянии психоза это можно вылечить медикаментозно, то в ситуации социальной паники это не так легко. Кроме того, люди в таком состоянии легко могут «заражать» друг друга этим. «Не бери этот коробок, на нем тайные троцкисты оставили свой знак! Храня этот коробок дома, ты расписываешься в том, что ты – соратник Троцкого, и, соответственно, при следующей чистке ты можешь быть арестован, сослан или расстрелян за это». Известны случаи, когда людей арестовывали за то, что у них находили какие-то вещи, в которых «проступали» какие-то опасные «знаки». Да что там говорить. Все ведь знают статую «Рабочий и колхозница» Веры Мухиной? В 1937 году она должна была быть отправлена на выставку в Париж. И вот, когда уже все статую сдали, Госкомиссия приняла, архитекторы, скульпторы, монтажники выдохнули, была устроена грандиозная, выражаясь современным языком, «пьянка», растянувшаяся до трех ночи. В этот момент прибежал перепуганный сторож и сообщил, заикаясь, всем собравшимся: «На завод приехал Сталин. Скульптуру со всех сторон освещают прожекторами. Что делать?» Можете себе представить тот ужас? Госприемка прошла днем. Совершенно ясно, что вождь что-то ищет! Вот сейчас Иосиф Виссарионович что-то найдет – и им всем с утра дорога будет не в Париж, а на Колыму. Потом выяснилось, что был донос о том, что Вера Мухина в складках юбки колхозницы «замаскировала профиль Троцкого». Такой же, как на спичечном коробке, только масштаб больше. И товарищ Сталин, видимо, искал этот профиль. И вот это явление называется «гиперсимеотизацией». И преград у нее не было. Начал это все товарищ Постышев, кандидат в члены Политбюро, тот самый, который «подарил» советским детям елку и Новый год. И который очень любил подписывать приказы о расстрелах «врагов народа». А еще Постышев обнаружил на обычных обложках школьных тетрадей, выпущенных к столетию смерти Пушкина, огромное количество «скрытых знаков»: лозунг «Долой ВКПБ!», свастику, Троцкого в анфас и в профиль… И это в безобидных гравюрах к сказкам! Постышев написал об этом большую докладную записку в Политбюро – и «полетели клочки по закоулочкам». Эти обложки массово срывали и уничтожали, детей специально собирали в актовых залах. Тираж был огромный – 2 миллиона экземпляров. После этого перепуганные пионеры принялись уничтожать – между прочим! – зажим для пионерских галстуков. Наверняка из-за этого мы все в советских школах завязывали узел. Так вот, такого не должно было быть. Был зажим, который цеплялся на галстук. Там было изображено три языка пламени костра – символ «пожара мировой революции», как известно. И после этой истории со школьными тетрадками какой-то бдительный школьник обнаружил, что, если повернуть костер наоборот, то образуется прописная «Т». А «Т» значит «Троцкий». Если положить на бок, то будет «З» – Зиновьев, а если положить обратно, то будет «Ш» – «шайка». И все вместе это знак врагов народа, «троцкистско-зиновьевская шайка». Он рассказал об этой «находке» всем, и все начали массово уничтожать эти самые зажимы. А это уже – священный символ, знак советского государства фактически.

А как во всех этих слухах и легендах выглядел советский народ? Какой образ у него был в этих слухах? Какую роль в этих слухах играл сам человек?

Это довольно забавно: в этих легендах места для субъекта почти нет. В ранних почти нет. Там рассказывается, что «не бери в руки коробок, потому что…» если его наклонить вот так, а голову – вот так, то ты «там увидишь профиль Троцкого!». Здесь нет человека. Чуть позже, уже во времена Хрущева, человек появляется, но он – заложник всего плохого, что с ним происходит: его топят в бочке, он получает батон с дохлой крысой…

А в бочке за что топят?

Ну вот такой прекрасный советский «фольклорный детектив» о том, что в бочке с квасом окончил свои дни сантехник или слесарь Петя, которого туда засунул его соперник. Соперник убил Петю и спрятал так, чтобы никто его не нашел. И дальше из этой бочки все пьют. То есть, тебя в буквальном смысле съедают… Субъект поздних легенд – это советский мальчик, которого мама случайно съела, – тоже очень популярная история.

«Случайно съела» – в том смысле, что она съела какой-то продукт, в который попал ее ребенок?

Да. И «опознала его по ноготку».

Тогда хочется понять: все это похоже на большую невротическую реальность, она, начавшись в 1920-е, в 1930-е окончательно закрепилась, и главным элементом этой реальности для советского народа был нарастающий «образ врага» – внешнего и внутреннего. Расскажите, как формировался «внутренний и внешний враг» и кем он был?

Внутренний враг именно в городских легендах – это были цыгане и евреи. Причем цыгане присутствовали более-менее всегда, а вот евреи «обострялись»: в 1953 году в связи с «делом врачей» поднялась огромная паника, но она была устроена специально. 13 января 1953 года выходит постановление Политбюро, статья в «Правде» и сообщение ТАСС о том, что арестованы врачи-вредители из Кремлевской больницы, которые «пытались убить товарища Жданова» и вообще пытались убить членов Политбюро. Они – агенты Британской разведки, израильской разведки, они – враги государства. То есть это – иностранные агенты, цель которых – убить членов Политбюро. Началась массовая паника. Люди отказывались от пользования больницами, не покупали лекарств, громили больницы и школы. И в этой панике «агентами угрозы» были уже не какие-то «Кремлевские врачи», которых никто не знал, а любые врачи, не обязательно еврейского происхождения, а заодно и учителя. И не обязательно евреи. Что касается цыган, то их боялись в контексте кражи детей и, что более важно для советского периода, когда у нас все время государственный рынок производства товаров боролся с частным…

С теневой экономикой?

Да. И этому частному рынку доверяли через раз. И фольклор воспитывал в людях следующую идею: доверять можно только знакомым, а покупать у незнакомых крайне опасно. Соответственно, в тех регионах, где цыгане теоретически могли встречаться, они в легендах были ответственны за продажу «пирожка с котятами» или «пирожка с детишками», а в тех регионах, где не было цыган, это были просто какие-то «бабушки на рынке», без этнической составляющей. Но в целом эти две группы, которые как бы аутсайдеры, которые живут среди нас, и мы их плохо знаем, они оказывались ответственны за «пирожки с котятами» и за болезнь ребенка дифтерией.

А если обернуться сразу к «внешнему врагу», ведь их у СССР было очень много. Очевидно, что у нас не любили немцев, американцев, китайцев – да всех, кто не советские люди. Если разложить по полочкам: какие слухи были связаны с немцами?

Что принесла в фольклор Первая мировая война, что до сих пор находит отражение в родительских чатах? Что важно понимать про Первую Мировую войну, что очень существенно? Эта война категорически отличалась от всех остальных войн, которые знала Европа, по главному параметру: это была абсолютно не джентльменская война. Это была не армия, сражающаяся против другой армии, а это были массовые способы убийства: использование газов, химических атак, убийство без традиционного оружия. Во-вторых, это была массовая война против гражданского населения. Вы не можете представить, как «перепахала» Западную Европу история о том, как немецкая подводная лодка торпедировала гражданский корабль «Лузитанию», в результате чего погибло огромное количество пассажиров. Когда немцы захватывают территорию современной Бельгии, ходят ужасные слухи о тех зверствах, которые немцы творят именно с гражданским населением. Это было нарушение некоторой конвенции, которая до этого существовала: что война – войной, а гражданское население никто не трогает, потому что оно именно гражданское население. Эта конвенция была нарушена. В момент захвата Бельгии немцам начинают приписывать разные зверства в отношении женщин и детей. В частности, рассказывают о том, что они обрубают женщинам груди, разбрасывают с самолетов шоколад и конфеты, внутри которых яд или лезвия. Дети находят, съедают и умирают. Теперь понятно, о каких историях в родительских чатах я говорю? Эти истории «оживают» каждую осень, у нас всегда такое «осеннее обострение» в чатах, где ходят истории про конфеты, внутри которых яд, проволока или лезвия. Присылайте нам скриншоты родительских чатов, мы их изучим. То есть история этой «городской легенды» восходит туда. Там есть аспект «массовости». Так же есть истории, что немцы сбрасывали на территории юга России и Крым бомбы с чесноком. В это время свирепствует холера, народным способом излечения считался чеснок, который, к слову, совершенно не помогает. Поэтому немец, сбрасывающий бомбу с чесноком, это такое «изысканное коварство»: ты берешь чеснок, а там – бомба.

Бомба внутри чеснока?!

Да. Вот так. Это такая идея «лекарства», внутри которого – яд. Спустя 50 лет по всем республикам СССР распространяется легенда о том, что евреи дают тебе таблетку антибиотика в аптеке, внутри которой – проволока или отрава. Антибиотики только-только появились, это способ спасти ребенка от немедленной смерти.

Давайте все-таки про немцев. Первая мировая – понятно, а чем они нам угрожали после Второй мировой?

После Второй мировой войны нам немецкие пленные отстраивали дома, все знают. И возник целый комплекс легенд о том, что военнопленные строили так, чтобы на самом деле это была скрытая свастика. Если посмотреть сверху, она видна. Иногда усложнялась легенда: некоторый бдительный товарищ увидел сверху эту свастику, понял коварный замысел, поэтому проект был изменен, чтобы свастика не получилась… Иными словами, нам оставляли «знак своего присутствия», бывало, что просто из вредности. Иногда пленные таким образом давали знак самолетам, где бомбить: проигравшая сторона часто надеется на новую войну в будущем.

В вашей книжке еще много рассказано про то, что происходило в 1960-е с китайцами в СССР. Почему именно тогда советские граждане стали бояться китайцев и китайских ковров?

Мы все время ждали войны с Китаем. Коммунистический Китай, который был нашим союзником, постепенно превращался в нашего противника, отношения ухудшались. В 1969 году случился военный конфликт на острове Даманский, погибли люди. Это было реальное военное столкновение. И ощущение было, что война с Китаем неизбежна. Мне это напоминает анекдот: человека вызывают в КГБ, говорят: «Вы знаете, все, конечно, хорошо, вы такой мастер производства, у вас такие-то награды, вы премированы поездкой в Венгрию, но почему, Иван Иванович Иванов, вы получаете посылки из Израиля?» – «Ну, вы понимаете, я во время войны прятал у себя в подвале двух евреев, они выжили, потом уехали в Израиль и в знак благодарности они шлют мне посылки». – «Ну, хорошо, Иван Иванович, но вы подумайте о своем будущем». – «А я подумал и теперь прячу двух китайцев».

Ну… В принципе, сейчас логика такая же: если хочешь задуматься о будущем, думай о китайцах.

Все ждали войны. Мало того, ходили слухи, что она уже началась или вот-вот начнется завтра. Что китайцы пытаются устроить какие-то диверсии, «небольшими группами по 5 миллионов прорывают Дальневосточную границу». Самое забавное, что, несмотря на противостояние Москвы и Китая, все равно торговый обмен не прерывался. Помните такие махровые огромные полотенца? В советской культуре очень любили вешать на стену ковры, но их было мало, и эти огромные махровые китайские полотенца с восходящим солнцем отлично украшали стену. Как ковер. А мы ведь помним, что наш враг, первой формации, занимался тем, что оставлял тайные знаки своего присутствия? И одна из поздних легенд о том, что китайцы поставляют в Россию эти ковры не просто так, а это некоторая пропаганда. Ты мирно спишь, а ночью этот ковер начинает светиться, и ты там видишь… Мао Цзэдуна. Якобы китайцы вышивали изображение Мао специальными «фосфорными нитками» чтобы ночью в красивом настенном ковре проступило изображение Великого Кормчего, лежащего в гробу. И вот он иногда начинает «вставать» из этого гроба, тут тебе и приходит «кирдык».

Но китайцем ты не становишься? Это не история про то, что, кто видит во сне Мао, становится китайцем?

Нет. Ты просто от страха умираешь. Это такая то ли пропаганда, то ли месть китайцам. История, на самом деле, абсолютно не понятна. Это тот случай, когда легенда продолжает существовать, а смысл ее давно потерян. Если мы знаем историю 1930-х годов, что враги оставляют скрытые знаки, тогда эта история про «китайские ковры» становится понятна. А так – это просто какая-то бессмысленная байка.

Хорошо. А какие следы оставляли американцы? К Америке у нас было много претензий в разные периоды наших отношений…

Американцы поздно вступили в борьбу за гордое звание нашего врага в фольклоре, но довольно быстро «нагнали», что называется, и отодвинули на второе место китайцев, заняв лидирующую позицию. Уже во время Второй мировой войны, когда открывается «второй фронт» и начинаются поставки по ленд-лизу, нам поставляют медикаменты и еду, начинаются слухи, что продукты подпорченные, тушенка гнилая, медикаменты плохие. Но это пока на уровне слухов. Потом на некоторое время подобные домыслы затихают, Китай выходит на первый план, а потом все разворачивается снова. Мы еще забыли чудесную историю с «чумными бомбами» и колорадскими жуками. Мои любимые сюжеты. 1950-е годы, корейская война, американцев обвиняют в том, что они сбрасывают над Северной Кореей бомбы, начиненные мухами и другими насекомыми, внутри которых – ампулы или какой-то яд, или насекомые заражены какой-то инфекцией.

Это было массовое обвинение. Об этом писали все северокорейские и китайские газеты. Американцы отбивались и говорили, что нет таких бомб, внутри которых мухи, ампулы или яд. ООН не знала, что делать. А на стороне Южной Кореи выступала целая коалиция стран, и ООН имела к этому прямое отношение. В результате ООН послала туда большую делегацию – разбираться с этими бомбами. Делегации показали огромные территории, залитые хлоркой по щиколотку. Показали трупы людей, умерших от чумы, от тифа и холеры. А дальше делегация услышала много таких рассказов: «Понимаете, сначала пролетел американский самолет, «низэнько-низэнько», а потом я нашел какое-то странное насекомое», – и демонстрируют насекомое. Эти фото были опубликованы, и американская ассоциация энтомологов прямо «оттянулась», потому что все эти насекомые были опознаны: комары, у которых оторваны крылья; просто какие-то виды кузнечиков, просто моллюски, которые непонятно что делали в Корее. И делегация ООН сказала, что они не могут ничего доказать. Трупы есть, а сказать, что причиной заражения была бомбардировка с самолетов – нельзя. Есть только рассказы очевидцев. Это продолжалось до тех пор, пока не умер товарищ Сталин.

Выдохнули?

Надо сказать, что правая рука товарища Сталина, министр внутренних дел, тот человек, который отвечал за всю карательную политику, за ГУЛАГ, – товарищ Берия, который совсем не был либералом в нашем понимании, совсем не был хорошим человеком, но после смерти Сталина он бегом бросился разбираться с историей про «чумные бомбы». Он начинает писать в Корею и требовать показания от тамошней советской медицинской службы. И спрашивать, была ли вообще эпидемия, были ли вообще «чумные бомбы»? И все сваливают на лейтенанта медицинской службы, которому приходится вступать в переписку с могущественным Берией. Можете представить себе его состояние, его ужас? Его повествование звучит так: «Мы не виноваты, нас попросили», а также «Наша хата с краю». Что, дескать, товарищи из Северной Кореи попросили нас помочь организовать показ ужасного американского империализма и «изобразить» заражение чумой, холерой и тифом. Что мы и сделали. А потом китайские товарищи предложили людям, приговоренным к смертной казни, делать инъекции чумы, холеры и тифа, то есть убивать их этими болезнями, чтобы предъявить комиссии трупы. Что, видимо, и было проделано – отсюда и взялись трупы людей, умерших от…

Это официальная бумага, да? Это письмо существует?

Да, это известная переписка Берии, опубликованная. Но при этом все подается в формате «Мы не виноваты, нас попросили китайские и корейские товарищи». Берия приходит в полный ужас и говорит Молотову, который тогда был министром иностранных дел, что-то вроде: «Ну, мы тут немного напортачили. У нас образ СССР на международной арене не совсем такой, как надо. Надо бы как-то извиниться, написать в ООН, что «чумные бомбы» немного не то, и тогда все будет хорошо». А еще этот лейтенант медслужбы признался, что не было на самом деле никакой эпидемии чумы-холеры, что они бы знали, если бы это было. В общем, Берия предлагает Молотову извиниться. Но Молотов извиняться не захотел, а Берию после этого расстреляли, и эта история про фальсификацию никогда не была признана СССР.

А все потому, что был плохой пиар. Был бы хороший пиар – извинились бы.

Но про образ американцев очень много писали в газетах: что они отравляют братский корейский народ «чумными бомбами», что они нас и нашу картошку бомбардируют колорадскими жуками. Образ «американского врага» действует массово. Он не конкретному школьнику вредит, нет. Американцы «бомбардируют» поля, чтобы лишить всех советских людей урожая. Они отравляют арбузы, чтобы у всех была желудочная инфекция. А спустя 15 – 20 лет, в конце 1960-х годов, «образ врага» меняется. Они действуют уже совсем по-другому: если в 60-е годы американцы отравляют весь советский народ, то «еврейские врачи» предлагают коварную услугу в виде спасения, но со смертью внутри. А еще через 10 лет иностранные враги убивают тебя лично, уже появляется субъект. Уже вредят не вообще советскому народу, они начинают вредить конкретному школьнику, который пошел к отелю «Метрополь» за жвачкой. Американец плохой, не проси у него жвачку! Но американец дает, школьник берет и ест – и умирает в муках. Иногда появляется вариант спасения в виде мамы или таксиста. Мама «перехватывает» жвачку, обнаруживает там яд. А таксист обычно возит иностранца с какими-то пакетами, где лежат джинсы, и он видит, как иностранец раздает эти пакеты, где «шевелится что-то маленькое, черненькое».

Червяки?

Какие-то специальные вши, которыми заражены американские джинсы. Бдительный таксист понимает, что дело нечисто, и последний адрес – это Лубянка. И это не «Детский мир».

У вас в книге есть совершенно прекрасный сюжет о том, как появилась игра «в сифу», которую и я застал в своем детстве. Мне кажется, эта история имеет очень важное значение для тех, кто ее застал.

Есть игра «в сифака», «в сифу» – в детстве она меня пугала до ужаса. Ты на перемене находишься в классе, и вдруг кто-то кидает в тебя такой мерзкой, грязной тряпкой для доски или для пола и кричит: «Сифа!» Если тронут этой тряпкой, то ты окажешься ею «заражен», у тебя на форме остается такое меловое пятно, обычно тряпка была в меле. И важно было «осалить» кого-то другого. У меня эта игра вызывала жуткое омерзение. А кто в детстве понимал, что «сифак» и «сифа» связаны со словом «сифилис»?

Честно говоря, я не понимал.

Но эта история очень важная. Если мы посмотрим разные региональные названия этой игры, то там всегда что-то указывает на нечистоты, на какие-то фекалии, на грязь, на заражение. В любом случае, эта игра – своеобразное моделирование, при котором в любой момент ты можешь оказаться зараженным. И такая опасность есть всегда. Что характерно: эта игра в «сифу» – это самое позднее советское поколение, даже постсоветское. Люди, которые были детьми в 1970-х годах, ее не знают. Или знают очень плохо. Зато все, кто родились в конце 70-х, знают ее хорошо. Вопрос: почему? Потому что как раз в 1980-е годы начинают распространяться истории про разные венерические заболевания, в том числе – про сифилис. Про него было известно, но все еще начинают говорить про СПИД. И про него ходит огромное количество невероятных слухов, совершенно непонятно, как от него спасаться. И вот эта история учит тебя находиться в некоторых «категориях», ты никогда-никогда не должен быть чем-то замаран. Ты должен всегда понимать, какие границы вокруг тебя, потому что опасность быть загрязненным поджидает повсюду. И часто такая «сексуальность» этой игры подчеркивалась тем, что в нее могли играть только мальчики, наши респонденты рассказывали об этом. Девочек нельзя было тронуть такой тряпкой. Это было страшное оскорбление.

Почему публикация книжки Успенского «Красная Рука, Черная Простыня, Зеленые Пальцы» вызвала такой скандал?

Публикация этой книжки, в которой Эдуард Успенский собрал всякие страшилки, обернулась чудовищным скандалом. А все потому, что это «то самое». Потому что городской фольклор – это как сходить в туалет. Все это делают, но это нельзя замечать в приличном обществе.

Публично нельзя делать.

Да. Это нечто такое непристойное, чем нельзя заниматься, и уж тем более – публиковать про это книжку. Я помню, как родители моих одноклассников обсуждали это и говорили: «Боже, наши дети не читают Достоевского, они читают вот ЭТО! Почему они должны читать ЭТО?! Они боятся, им страшно – почему?» Между прочим, классический вопрос, который задают мне и моему соавтору: «А зачем вы, девочки, такой фигней занимаетесь?» Нас часто спрашивают, почему бы не изучать что-то такое «правильное», историю советской архитектуры например. Достойная же тема.

Вы с этого и начали свою книжку. Так зачем?

Антропология чтения – хорошая тема. А зачем собирать эти бессмысленные страшилки, эти байки, нелепые слухи, эту чушь? Этот вопрос в разных вариациях нам задавали постоянно. Думаю, что еще зададут. И у нас будет репутация «девочки, которые написали про чушь». Или «девочки, которые бессмысленно потратили свои годы». Но на самом деле, мне кажется, что это очень важно: из этой чуши складывается наше восприятие мира. Это не исследование того, как менялись цены на водку или шведскую мебельную стенку. Эта книга о том, как функционирует культура, как меняется поведение людей.

Респонденты, которые рассказывали вам эти страшные истории, до сих пор верят в эти истории, или они открещиваются и говорят: «Нет, ну я тогда был такой наивный, а сейчас я поумнел и больше в это не верю!»?

Респонденты этой книжки – это все мы. Это жители крупных городов. У нас около сотни интервью, несколько сотен ответов на анкеты с открытыми вопросами, много других источников. Очень многие, почти все, говорят, что в детстве верили в историю про «красную пленку» или черную «Волгу», крадущую детей. А про «крысу в колбасе» и подавно.

Михаил Шифрин. О том, почему история медицины похожа на детектив, о феномене гениальности и о том, как Илизаров помог шостаковичу написать симфонию

Автор и ведущий паблика Doktor.ru, научный журналист, специалист по истории материальной культуры, главный редактор сервиса «Яндекс. Практикум». Автор книги «100 рассказов из истории медицины. Величайшие открытия, подвиги и преступления во имя вашего здоровья и долголетия», которая попала в лонг-лист премии «Просветитель»

Как вам пришла идея написания этой книги?

Идея пришла мне в далеком 1996 году, в читальном зале РГБ. Я тогда только вышел на свое первое место работы, сидел в библиотеке и читал нужные книги. И среди прочего мне попалась публикация о крови, о том, как победили резус-конфликт. Это удивительная история, в моей книге она есть под номером 67. История женщины-педиатра, которая потеряла ребенка из-за младенческой желтухи. Болезнь была известна со времен Гиппократа, но никто не знал, отчего она возникает. И никто не имел ни малейшего представления, что с ней делать. А женщине было уже 39 лет, ей хотелось еще раз стать матерью. И она дала себе зарок, что установит причины этой болезни, откроет ее, поймет, как с ней бороться, и родит. И она сдержала слово. Это американка Рут Дарроу. В 1945 году она родила и ей стукнуло на тот момент 46 лет. Вот это был последний шанс. Она открыла причины резус-конфликта. И тем самым «проложила дорогу» всем резус-отрицательным мамам, у которых резус-положительные плоды. Благодаря ей мы знаем, что с этим надо бороться, мы знаем причину – потому что Рут начала эту громадную работу, причем начала ее в полном одиночестве. Я прочел эту историю и подумал: «Таких бы 100 – вот это была бы книга!» И было это почти четверть века назад! С тех пор у меня было много всяких работ, но эту идею я никогда не терял из виду.

Расскажите о работе над книгой. С чего все начиналось, с какими трудностями пришлось столкнуться, кто вам помогал?

Я был айтишником в компании, которая делала медицинский сайт. Мы работали над инструментом автоматической обверстки: например, если у вас статья про холеру, то автоматически на страницу подверстываются все статьи на данную тему, которые есть на сайте. То есть редактор не вручную верстает, а это все само «попадает». И так вышло, что надо было модерировать страницу сообщества Doktor.ru в соцсетях. А сообщество это существовало очень давно. Там пациенты, больные, вообще все интересующиеся спрашивают врачей о своем состоянии. Собственно говоря, это – медицинский форум. Мне пришла в голову идея сделать в соцсетях страничку, говорю: «Давайте сделаю календарь». Календарь «пошел» только тогда, когда я рассказал какой-то анекдот. Людям понравилось, что гигиенист Макс фон Петтенкофер выпил культуру холерных вибрионов, чтобы доказать, что не они – причина холеры. Пост собрал много «лайков», и мне девчонки, которые делали репосты, говорят: «Пиши еще!» Потом пришел молодой дизайнер Рома Вышников, сказал: «Давай я тебе картинки красивые поставлю!» Картинки были красивые, и я решил писать истории поинтереснее. Но я писал осторожно: сначала – только историческую часть, затем стал вникать в частности. А потом, когда уже стало много читателей и пошли репосты, я стал обращать внимание на комментарии. Если меня ловили на какой-то ошибке, это было стимулом тщательнее разобраться.

Я понял, что писать надо о герое, ведь это самое интересное – почему конкретный человек стал не таким, как другие? Почему обычный врач неожиданно начинает совершать открытия, бросает вызов болезни, которую до него лечить никто не умел? Он наживает массу неприятностей на свою голову, его судьба часто складывается трагически, но что его толкает? Почему человек вообще становится героем, а то и гением? Обычный это человек или одни рождаются героями, а другим не дано? Вот какая проблема меня мучает. Сейчас я работаю главным редактором на сервисе «Яндекс. Практикум», лозунг которого: «Каждый может стать!» Наша точка зрения в том, что каждый может стать фронтенд-разработчиком, каждый может стать бэкендером, вот просто каждый из вас, если вас грамотно подготовить. А каждый ли может отличиться так, чтобы сделать то, чего до него никогда не делали другие, – вот это интересная проблема. И эти 100 историй – исследование этого вопроса.

На написание книги ушло 3 года и 7 месяцев. Первые истории были написаны слабовато, там многого не хватало, и я их сильно переделал, добавил еще библиографию к ним. Последний год был «перелицовкой» того, что было сделано ранее. Издательство «Альпина Паблишер» выделило мне одного из лучших своих редакторов, Антона Рябова, плюс у меня еще были два совершенно замечательных научных редактора – врач-хирург Бадма Николаевич Башанкаев и историк Никита Павлович Соколов, которые с большой нежностью ко мне отнеслись. Несмотря на свою адскую занятость, Башанкаев три месяца читал мою рукопись, нашел 20 (!) проблем, в основном терминологического характера. Мы сидели с ним вместе в нашем офисе и правили текст. Никита Павлович Соколов – один из руководителей Вольного исторического общества, мы с ним в свое время работали в «Вокруг света», он меня помнит, что называется, «по старой ходке». Он тоже тщательно искал ошибки в этой книге. Но к тому времени мне мои интернет-читатели уже кое-что поправили. Надо сказать, что история – это любовь всей моей жизни. Я не историк и не врач, но имел наглость написать книжку по истории медицины. Я влюблен в историю с 8 лет. Считаю, что это – царица всех наук, ключ к решению многих проблем. В истории можно найти ответы на многие вопросы, которые нас мучают.

Что в итоге сказал ваш «исторический» рецензент?

А он написал блерб[42] на задней обложке… Он доволен. Но самое главное, что эта книжка – это другая история человечества. Ведь самое важное, ради чего я ее писал – это протест против того, как сейчас учат историю. Я считаю, что к ней относятся варварски. Историю мы заучиваем как перечень имен и годов жизни разных «начальников», которые якобы принимали какие-то решения. Конечно, они принимали их, пока у них не случалось дыхания Чейна-Стокса[43]. Нам преподносят историю как историю войн и вождей. Я считаю, что это в корне неправильный подход. Мои друзья, которые работают учителями истории, бьются с детьми, разве что не пляшут перед ними, чтобы их увлечь. Да не надо думать, чего там хотел Иван Грозный. Интересно, что в то время жил великий врач Амбруаз Паре, без которого не было бы современной европейской хирургии. Люди не понимали, что, если ты что-то узнал, это надо тут же всем рассказать. У нас в России до сих пор многие живут так: если ты что-то узнал, чему-то научился, передавай знания только родному сыну. Писатели у нас не умеют писать, врачи не умеют лечить, учителя не учат, чиновники не умеют управлять – по той причине, что никто никого не учит. А почему? Ответ простой: конкуренция! Вдруг меня уволят и вместо меня возьмут вас?

Это как история с открытым кодом у программистов, когда многие концепции открытого кода появились, чтобы развивалась сеть Интернет и чтобы всем было лучше. Надо, чтобы все могли что-то менять. Это, по-вашему, связанные события?

Безусловно! То, что ты можешь бесплатно пользоваться языком HTML, чтобы делать сайты, что Тим Бернерс-Ли не стал его патентовать, а, наоборот, сделал консорциум, который этот язык всем преподает, постоянно вырабатывает новые нормы, причем совершенно бесплатно… Нынешние программисты живут по образцу, который для врачей завел Амбруаз Паре. И в школах надо говорить о том, что во времена Грозного жил Паре, это было его время. А мы с вами живем в эпоху Нэнси Уэкслер – это отважная американка, которая организовала первую команду генетиков, работающих удаленно. Вообще, сама мысль, что ученые могут работать за гонорар, как работают артисты, до этого же тоже надо было додуматься! Надо додуматься, что один ученый может исследовать молекулы ДНК в одном городе, а второй на компьютере изучать ее – в другом. Это тоже надо было придумать. У Нэнси мать погибла от болезни Гентингтона, Нэнси подозревала, что и сама больна тем же. Это страшное нейродегенеративное заболевание, которому подвержены все народы в одинаковой степени. По симптомам это то же, что боковой амиотрофический склероз, альцгеймер и паркинсон вместе взятые. Ты все забываешь, тебя трясет и парализует. И ты деградируешь как личность.

Откуда брались идеи для рассказов? Как приходила мысль написать именно об этом сюжете?

Я составил большой список медицинских открытий, ведь изначально я работал над «Календарем». А если есть дата, значит, можно найти книги этого врача, публикации о нем. И дальше я искал своего героя. Его надо найти, все о нем разузнать: что он за человек, как он жил, состоял ли в браке, был ли он счастлив, у кого учился, из какой семьи, кто по происхождению, какие у него были отношения с другими… Если есть ответы на эти вопросы – надо писать историю, такую, о которой можно и тремя предложениями «завлечь». «Это история о человеке, который был сумасшедшим, но ему становилось легче, когда он мог оказать помощь другим». Это история о Яромире Мунди, который организовал «Скорую помощь». Когда пользователи делали мне замечания в паблике, они писали: «Вы ошиблись в переводе». Некоторые из них всерьез верили, что где-то есть английский сайт, с которого я все это «сдуваю». Но я действительно ошибаюсь, поскольку не врач и не переводчик… Хотя – так случилось в моей жизни – я читаю на нескольких европейских языках: английском, французском, польском, итальянском, испанском, португальском. Если герой француз, приходится обращаться к франкоязычным источникам, остальные о нем наврут. Про бразильца Мануэла Абреу, придумавшего флюорографию и сделавшего ее инструментом массовых медицинских исследований, благодаря чему прекратилась эпидемия туберкулеза, я специально выписал книгу из Бразилии, самую современную его биографию, и читал ее по-португальски. Да, со словарем – но с большим удовольствием.

Как встретили вашу книгу в научных кругах?

Как-то я спросил своего дядю, выдающегося хирурга-онколога из Рязанского областного диспансера: «Ну как?» Он говорит: «Картинки красивые, да». Я: «А текст?» Он: «Ошибок нет, можно, оказывается, и без профильного медицинского образования написать хорошую книгу о медицине». А потом, года через два, уже и врачи не верили, что у меня нет медицинского образования, – очень складно написано. Было совсем неожиданно, когда меня специально разыскали преподаватели с кафедры истории медицины 1-го меда. Они заказали мою книжку, стали ее изучать, устроили мне экскурсию в музей медицины! Я впервые в жизни туда попал, да еще и коллег своих привел. Врачи говорят: «А что это вы, айтишники, медициной интересуетесь?» А мы там ходим с горящими глазами – вокруг инструменты красивые, с которыми связаны потрясающие истории, портреты разные! «У нас студенты-медики скучают, а вы… И вообще, как может книга по истории медицины быть интересной? Это невозможно!» – говорит мне ассистент, который преподает студентам историю медицины. На самом деле, нет ничего важнее, чем медицина, потому что врачи делают нашу жизнь длиннее, качественнее, лучше.

Я когда читал книгу, у меня было много вопросов – откуда вы брали информацию? Как вы работали с материалом, ведь книжка почти целиком написана на основе зарубежных источников.

Из ста историй 22 посвящены открытиям наших соотечественников. Я должен сказать, что нет «русской» или «английской», «американской» медицины. Есть мировая медицина, она единая, потому что происходит постоянный обмен идеями. Пациенты из одной страны наблюдаются в другой. У Нэнси Уэкслер (ее предки по материнской линии погибли от хореи Гентингтона) дед из России. Первый человек, который в Америке стал пациентом, которому сделали химиотерапию рака, – русский. Точно так же у нас открытия совершались – Лев Зильбер открыл вирус клещевого энцефалита, но почему? Потому что англичане открыли вирус гриппа, он первым сделал прививку от гриппа здесь. Его пациенты, добровольцы – это первые люди России, привитые от гриппа в 1934 году. Идет непрекращающийся обмен идеями. Да, материалов на русском можно не найти, но вот смотрите: конечно, когда ты пишешь что-то для врачей, нужно указать, откуда все бралось. В этой книге на последней странице имеется ссылка на сайт издательства, где лежит вся библиография. И QR-код. Вам достаточно навести камеру своего мобильного на этот код, и мобильный браузер тут же подключит вам страницу этого издательства, на которой указаны первоисточники. А это 70 страниц одних названий. Поскольку научные журналы, где я брал информацию, доступны в интернете, как и многие книги, то там, конечно, стоят ссылки. Сейчас приводить библиографию в книге – это вчерашний день. Библиография должна быть активной, со ссылками, она должна постоянно обновляться. Например, вышло что-то новое по твоей теме (скажем, начались испытания препарата от болезни Гентингтона) уже после выхода книги в свет – я вношу в свою библиографию правку. И вы можете меня проверить, потому что я живой человек, как я ни старался, я мог что-то перепутать, что-то не так понять, мог неправильно списать… Более того, там чаще изложено подробнее, чем у меня. Если это английский источник, то все приведено на языке оригинала. Более того, все знают, что такое сообщество «Диссернет» и все знают цену этим библиографиям, ведь нередки случаи, когда автор вовсе не читает указанные труды. И даже «негры», которые писали за него эту диссертацию, не открывали эти источники. Я считаю, что такие библиографии, пусть и с работающими ссылками, тоже вчерашний день. Современная библиография должна содержать авторское описание – что ты, автор, нашел в конкретном первоисточнике? Здесь, например, изложена биография героя. Здесь – причина смерти такого-то, здесь – история такого-то пациента. Здесь вы можете посмотреть фотогалерею, а вот здесь – послушать музыку, которая для героя была очень важна. Например, ту же Симфонию № 15 Шостаковича. Или трагическую увертюру, которая подтолкнула Теодора Бильрота к смелой операции – резекции части желудка у больной вместе с раковой опухолью. Так вот, только тогда, когда ты, автор, поставил работающую ссылку на реальный журнал, написал свою характеристику, – твоя книжка будет считаться серьезной, с тобой можно разговаривать. Я думаю, что сейчас эта библиография – такая, но я верю в то, что лет через пять все библиографии в книгах нон-фикшн будут такими.

Когда я читал эти 100 историй, то обратил внимание, что некоторое время назад какие-то манипуляции с человеческим телом считались опасными для него, а открытия говорили об обратном, о том, что это может сработать и помочь.

Все началось с войн. В частности – с Амбруаза Паре, у которого однажды очень вовремя закончилось масло для обработки пулевых ран. В XVI веке по «инструкции» раны полагалось заливать горячим маслом. Огнестрельные раны считались смертельными – тогда думали, что порох ядовит. (Наверное, это отчасти потому, что огнестрельное оружие поначалу считали колдовским. Когда благородный идальго, надев латы, взяв щит и меч с копьем, скачет совершать подвиги, но неожиданно встречает пулю «из кустов», то это, конечно, колдовство в чистом виде.) А яд нужно прижигать горячим маслом. Так что вместо огнестрельной раны получали ожог. И в один прекрасный момент Паре не только не сделал ставшую обычной «процедуру» по вполне уважительной причине, но он еще стал наблюдать и сравнивать обожженных пациентов с теми, кто этой участи избежал, – это сравнение является главным инструментом медицины.

«Контрольная группа» показала, что лучше не обжигать.

Именно! И так сплошь и рядом. Или тот самый случай, герой которого отчасти стал прототипом главного героя фильма «Выживший»: когда человеку почти в упор засадили заряд дроби в желудок, в результате образовался свищ, то есть ход наружу, который не зарос. Доктор, который его лечил, стал помещать через этот свищ кусочки пищи. В результате выяснилось, что пища не горит у нас в желудке, а растворяется. Раньше ведь к желудку не было никакого доступа, а тут – к большому для нас для всех счастью – в руках доктора оказался пациент, бедняк, которого доктор просто взял к себе на работу, платил ему деньги из своих личных доходов, как слуге. Все, что требовалось от этого парня, – это позволять проводить на себе опыты. Из этих опытов выросла вся абдоминальная хирургия. Люди перестали считать, что любая операция на брюшной полости – смертельно опасна и что они не могут быть плановыми, эти операции. Какие грандиозные «последствия» для всех нас благодаря этому ранению! Конечно, только потому, что рядом оказался врач. Главный герой «Выжившего» весь фильм ползет по лесу, чтобы отомстить, а тут врач его сразу потащил на койко-место.

Хочу спросить вас про историю, которая меня пока что больше всего удивила: это операция по изменению пола в семидесятые годы в СССР. Вы могли бы об этом немного рассказать? Там как раз история о том, что есть в медицине, условно говоря, «злые силы» и «добрые силы». Добрые силы захотели помочь людям, а злые силы им хотели воспрепятствовать. Или я неправильно ее истолковал?

Да, есть такое. Но это же еще и рассказ о том, как победили. Вообще, интересно, что у каждого врача есть свой мотив. Например, пациентом Гарольда Ридли был летчик, которого ослепила вражеская пуля – оба его глаза были буквально нашпигованы осколками оргстекла. Ридли отметил, что куски плексигласа не отторгаются тканями глаза и даже не вызывают нагноения. И вот однажды один из студентов поинтересовался у хирурга: «Почему бы при катаракте не заменить помутневший хрусталик линзой из оргстекла?» Профессор был задет и уязвлен, что младший коллега предложил такую идею первым, поэтому сделал все, чтобы самому претворить ее в жизнь. Интраокулярная линза была изобретена и успешно имплантирована. Но коллеги устроили Ридли настоящую травлю, после чего выдающийся хирург оказался в психиатрической больнице… Заметьте: это не трагическая русская история, а трагическая английская. У них такое тоже бывает, оказывается. У Виктора Калнберза, главного врача Рижского НИИ травматологии и ортопедии, мне кажется, были задеты несколько иные чувства: «А давайте-ка назло Москве сделаем такую потрясающую операцию?» Это первое. А второе – ведь ему позвонил сам Владимир Демихов, экспериментатор-биолог… В общем, история такая: жила-была красивая девушка, которая ощущала себя мужчиной. Мужчина ты или женщина – это у тебя в мозгу. Это не первичные половые признаки, а то, кем ты себя чувствуешь. В принципе, некорректно говорить об «операции по смене пола», это пластические операции, которые меняют твою внешность. Но! В том-то и штука, что делать их начали только недавно, и эта операция была пятой по счету в мире. У женщины убрали женские половые органы (удалили груди, матку, которая была еще и фиброматозная) и сымитировали мужские. Возникли вопросы, в первую очередь – у психиатров. Если в Москве такая операция была совершенно немыслима, потому что там Минздрав под боком, который такого не допустит (всякие манипуляции с полом были запрещены, была статья за «однополую любовь» в СССР, а манипуляции считались из этой сферы), то в Риге было можно. Но в Москве жил Демихов, который придумал слово «трансплантация» и начал ее делать. И он же придумал коронарное шунтирование – единственно массово используемый, надежный способ хирургического лечения инфаркта и шире – ишемической болезни сердца. Он ставил эксперименты на собаках, позже их стали проводить на людях. И ему, конечно, развернуться не давали.

Есть отдельная его история в его книге – как его заподозрили в том, что он хочет остаться на Западе. Врачи устроили настоящее его похищение. Они провели такую «спецоперацию» – Джеймс Бонд просто отдыхает. Это никакие не «органы», не «партия», это именно врачи, старшие товарищи и министр здравоохранения СССР Борис Васильевич Петровский, один из главных «злодеев» этой книги [«100 рассказов из истории медицины»]. Кстати, в одной из историй он положительный герой, такое бывает, порой и злодей может на что-нибудь «сгодиться». Он и ректор 1-го меда, Владимир Васильевич Кованов, просто похитили Демихова, не дали ему остаться в ФРГ. Да он и не мог этого сделать – в СССР оставалась его семья, его помощники, а это был не такой человек, который бросает своих близких в беде. Но Петровский ему ужасно завидовал, что Демихов может пришить собаке вторую голову, и она с этой головой живет. Когда Демихову позвонили с рассказом о том, что москвичка Инна хочет стать Иннокентием, и попросили помощи, Владимир Петрович «воодушевился»: «до меня никто ничего подобного не делал, а я сделаю!» И ему действительно это удалось! В четыре приема была проведена операция, после чего Калнберза хотели запереть в психушке. В те времена у министерства здравоохранения была своя спецслужба – система карательной психиатрии, которая безо всякого ордера на арест, без суда и следствия могла с милицией вломиться к тебе в квартиру и увезти на принудительное лечение.

Надо сказать о том – это тоже отдельная тема, – как хорошие психиатры победили плохих и как прекратилась в СССР карательная психиатрия… Петровский напустил на Калнберза психиатра, который должен был засвидетельствовать, что у того вялотекущая шизофрения и ему пора в институт им. Сербского. А психиатр взял и перешел «на другую сторону», потому что вся комиссия, которую прислали из Москвы, чтобы Калнберза «раздраконить», перешла на другую сторону. Люди не выполнили преступный приказ. И это было в 1972 году в СССР. А когда Петровский вызвал Калнберза «на ковер» и сказал: «Это операция не нашего общества! Вот капиталисты бы вас поддержали», Калнберз ему ответил: «Я в их поддержке не нуждаюсь. Но ведь может так случиться, что кто-то действительно поддержит. И тогда я невольно окажусь в роли Александра Солженицына». Солженицына еще не выслали из СССР, но уже было ясно, что к этому идет. Причем Солженицына выслали после того, как он высказался по поводу «карательной психиатрии». На весь мир. Он сказал, что «это преступление советской власти хуже газовой камеры, потому что в камере человек умирает за 20 секунд, а здесь он мучается много лет, здесь убивают его личность». И что те, кто совершил это преступление, будут судимы, пожизненно и посмертно. Вот это заявление – главная причина высылки Солженицына из СССР. Надо сказать, что у нас очень часто забывают старые заслуги. Когда Солженицын пожимал руку чекисту и принимал у него из рук награду, про него говорили: «Ну все, испортил себе некролог». Историю нельзя зачеркнуть, нельзя повернуть вспять. Солженицын, оказавшись на Западе, свои гонорары за «Архипелаг ГУЛАГ» тратил на поддержку «пациентов поневоле». В том самом доме на Котельнической набережной, где жил академик Снежневский, который придумал «вялотекущую шизофрению», и по милости которого диссиденты оказывались в «психушке» (а с ними вместе и 760 тысяч человек, часто к политике вообще не причастных, с тем же самым «диагнозом»), есть гастроном. И в нем медицинский брат Александр Подрабинек, тогда еще не врач, а фельдшер московской «Скорой помощи», покупал из-под полы у знакомой продавщицы красную икру на деньги литератора, которые тот переправлял в СССР, – это были гонорары за «Архипелаг ГУЛАГ». И это были взятки санитарам – не закалывайте этих пациентов лекарствами, не бейте их (там били, кое-где даже убивали в этих спецлечебницах). И я думаю, что вот это Солженицыну нельзя забывать. И я сделаю все, чтобы эта история никогда не была забыта.

У вас есть еще потрясающая история о том, как Илизаров помог Шостаковичу.

История Гавриила Илизарова – это история «человека из ниоткуда». В принципе, такие истории чаще за рубежом, чем в России, когда человек приезжает невесть откуда. Илизаров понял, что в Москве его «съедят», все силы уйдут на дипломатию. Он из эвакуированного во время войны медицинского института был отправлен в Курганскую область лечить население. Именно она кормила фронт, поэтому нужно было предотвращать эпидемии и лечить надрывавшихся на работе тружеников тыла. В те времена на три района, довольно густонаселенных, был один-единственный врач. Вот такая задача выпала Илизарову во время войны. И он остался в этой области. Мотаясь туда-сюда на «кукурузнике», он однажды придумал, что можно фиксировать переломанную кость специальным аппаратом, который на себя возьмет определенную нагрузку, чтобы человек мог ходить, пока у него срастается перелом. Вылилось это в открытие нового биологического закона – что дозированное растяжение стимулирует регенерацию тканей, что кость – это такая же ткань, как и наши мягкие ткани, и если ей создать условия, то она может так же заживать на миллиметр в день. Это биологическое открытие мирового масштаба. Надо сказать, что Илизаров был очень ограничен в средствах.

По-моему, его работы не публиковали в Москве.

Увы. У нас ведь как? Выдающиеся открытия должны совершать руководители, а что вот этот «выскочка» там делает?

Но расправиться с ним, «сжить его со свету» уже не получалось – там на месте были пациенты, которые стояли за него горой, включая все партийное руководство, которое он лечил. Человек живет, ставит эксперименты, у него люди чудесным образом исцеляются. Его статьи не публикуются, но идет добрая слава, которая быстро распространяется. Это то самое «сарафанное радио», которое до сих пор составляет основу любого успеха, что в бизнесе, что в интернете: когда о тебе говорят хорошо, другие начинают тобой интересоваться, глядишь, совсем незнакомый кто-то на тебя выходит. И надо сказать, что Илизаров от природы был очень искусным психотерапевтом. Он умел создать уверенность, что с человеком все в порядке, что сейчас он излечится. И врачи, которые его окружали, оставили о нем очень много мемуаров. Добро не забывается. И про него даже писали, что некоторые подростки, попадавшие в больницу со спортивными травмами, переставали заикаться, хотя раньше страдали от этого недуга. То есть Илизаров использовал «эффект толпы» на полную катушку, он очень хорошо знал, как надо себя ставить. Шостаковичу в те годы диагностировали боковой амиотрофический склероз, от него не то что советские – немецкие врачи отказывались! Шостакович с трудом передвигался, не мог играть на фортепиано, боялся, что у него откажут руки, боялся забыть текст своих же собственных музыкальных произведений. Ростропович, верный друг Шостаковича, внушил тому, что надо попробовать показаться Илизарову. Сначала Илизаров сказал: «Нет, это не мой профиль». А Ростропович утверждал, что свято верит в то, что у Шостаковича чистая психосоматика (которую в СССР, к слову, не признавали). Илизаров с первого взгляда понял, что Ростропович прав. Началось лечение. Илизаров сделал ставку на гимнастику и на внушение, что все будет хорошо (правда, дополнительно колол Шостаковичу самые новейшие препараты, которые доставались чуть ли не контрабандой). Шостакович пошел на поправку, дописал музыку к кинофильму «Король Лир», дописал свою Симфонию № 15. Вся она посвящена смерти, об этом говорят люди, которые лучше меня разбираются в музыке. Но все-таки она оптимистичная.

В книге еще очень много моментов, когда медицина напрямую соприкасается с социальной политикой. Например, там описан случай про трубочистов и про использование труда малолетних. Расскажите эту историю.

Хирургу Персивалю Потту (надо сказать, он был выдающимся врачом: как-то он сломал ногу, упав с лошади, так он сам себя вылечил! Работы Потта – инструкция по лечению переломов для всех хирургов, вплоть до илизаровского времени) постоянно приводили молодых людей с раком яичка. Этих пациентов объединяло одно – в детстве они были трубочистами. Он удалял яичко у больного – это был единственный способ избежать метастазов. Но вставал вопрос о профилактике. Самое главное достижение Потта в том, что он доказал, что именно сажа в трубах – причина злокачественной опухоли. Если нет сажи, если человек регулярно моется, то болезнь не возникает. Иследования были проведены на большой группе больных, которых он оперировал. Спустя 100 лет после публикации Потта, в 1875 году, в Англии запретили работу детей-трубочистов. А еще век спустя заболеваемость этой разновидностью рака пошла на спад. А все благодаря тому, что на всех шахтах в мире работодатели построили душевые кабины, потому что уголь, как и сажа, канцерогенен. И ведь кто-то из наших с вами предков выжил благодаря этому!

Когда читаешь книжку про первую помощь, например, то думаешь, что мы живем в мире, в котором это все априори уже работает. И вдруг понимаешь, что к этому привела – причем довольно случайно – какая-то цепочка событий. Расскажите о том, как поэт Александр Блок связан с историей медицины.

Ты учишь стихи наизусть, постоянно повторяешь их про себя и вдруг задумываешься: «А почему поэт поставил вот эти слова именно в таком порядке? Почему «Ночь, улица, фонарь, аптека, // Бессмысленный и тусклый свет. // Живи еще хоть четверть века – // Все будет так. Исхода нет. // Умрешь – начнешь опять сначала // И повторится все, как встарь: // Ночь, ледяная рябь канала, // Аптека, улица, фонарь»? А история такая. Оказывается, в Петербурге существовала «аптека самоубийц» около одного из мостов, с которого бедолаги часто бросались в воду. Не в канал, это была Невка. Блок любил гулять в тех местах. А еще с XVIII века во всех английских аптеках было принято оказывать бесплатную медицинскую помощь всем, кого вытащили. И история начинается с того, что в Лондоне один аптекарь (и хирург одновременно) из рекламных соображений начинает оказывать бесплатную медицинскую помощь и дает премию тому, кто притащит к нему утопленника. Премия удваивается, если утопленника удастся «оживить». Другие поняли, что это классный рекламный ход, организовали волонтерскую организацию «Человеколюбивое общество», и уже все хирурги и аптекари бесплатно оказывали помощь. То есть аптека была пунктом оказания первой медицинской помощи всем – сначала только утонувшим, а потом угоревшим, отравленным, укушенным, раздавленным. Всех первым делом тащили в аптеку. В Санкт-Петербурге лучшие аптеки держали англичане, так что все, что они считали хорошим тоном, перенималось. И Блок наблюдал за тем, как притаскивают в аптеку человека, пытавшегося свести счеты с жизнью, и как его приводят в чувства. Точнее, аптекари рассказывали ему такие истории. Есть запись Блока о том, как он сам, вместе с одним прохожим, помогал доставать пьяного матроса, пытавшегося утопиться и ругавшего при этом какую-то «стерву». А несколько дней спустя появилось знаменитое стихотворение. Все просто. «Исхода нет» – даже через четверть века ничего не изменится. Но если попытаться покончить с собой, вмешивается «Человеколюбивое общество». Смотрите: «Ночь, улица, фонарь, аптека» – это «пейзаж», на фоне которого человек пытается совершить самоубийство. И дальше: «Умрешь – начнешь опять сначала» – это значит, что вытащат из воды. «И повторится все, как встарь: ночь, ледяная рябь канала» – прыгнул в канал. «Аптека» – вытащили из канала, потащили в аптеку. «Улица» – в аптеке откачали, на улицу выставили. «Фонарь». А фонарь в поэзии Блока – это символ всего, что начинается. Это символ цивилизации, символ человеческой души. Фонарь у Блока все время возникает: «Узоры на стекле фонарном, // Мороз, оледенивший кровь, // Твоя холодная любовь – // Все вспыхнет в сердце благодарном, // Ты все благословишь тогда…» Ну, вы знаете.

В вашей книге достаточно мало историй из современности, практически не представлена молекулярная медицина. У вас не было возможности углубиться в эту тему или молекулярная «история» менее захватывающая?

Да, у меня всего две истории, где молекулы на первом плане. Ну, еще третья – ПЦР[44]. Еще одну я сейчас пишу – не скажу, про что, но там тоже есть молекулы. У меня истории, которые закончены. Когда биография героя прожита вся, когда прошло значительное время и каждый из нас ощущает последствия. Есть открытия в медицине потрясающие, после которых медицина не будет прежней. Но еще не все это на себе ощутили. А вот то, что Квинке сделал люмбальную пункцию и благодаря этому сейчас делают эпидуральную анестезию, знает любой, кто когда-нибудь отвозил жену в роддом. А уж жена тем более знает. Моя книга о прошлом. О том, что прошлое было кошмаром. И есть 100 человек, герои этих ста историй, которые нас из этого кошмара «вырвали». Эта книга написана отчасти как «сведение счетов», как «месть» – с теми, кто… Да, я человек мстительный. Это и заставляет меня по-прежнему возиться с этими историями и их расследовать. Потому что к ученым относятся плохо. К ним относятся, с одной стороны, потребительски. А уж как относятся к врачам, которые нас лечат, несмотря на очень тяжелые условия, в которых они живут и работают… Как с наукой борются, применяя довольно неловко и нелепо приемы политтехнологий, хотя против науки это не работает, поскольку в науке всегда меньшинство впереди. А на действия меньшинства общественное мнение не так сильно влияет, как на исход выборов, например. И тем не менее. То, что чтут полководцев, тиранов, их имена зубрят в школах, а о науке нечасто пишут интересно, особенно редко пишут об истории науки – мне кажется, что это огромная недоработка всех, кто вообще пишет историю, всех, кто ее любит. Поэтому – да, это книга о прошлом, о том, что прошлое было ужасным. И каким бы тяжелым и трудным ни было наше настоящее, все-таки наступает эпоха лучшей жизни, чем была тогда, и есть люди, которым мы за это можем сказать «Спасибо!» И хотя бы назвать улицы в своих городах их именами…

Юрий Слёзкин. О книге, над которой работал 20 лет, о восприятии мировой истории и о том, куда делась искренность и чистота коммунистической системы

Историк. Член Американской академии искусств и наук, профессор докторантуры Калифорнийского университета в Беркли (США) и старший преподаватель колледжа Сент-Эдмунд холл Оксфордского университета

История создания «Дома правительства».

Сначала я хотел написать историю коммунальной квартиры – вроде той, в которой прошло мое детство. Но не нашел такой, в которой осталось бы достаточное количество потомков-рассказчиков и семейных архивов. Переезжал из дома в дом, пока не оказался в самом большом жилом доме в Европе. Решил: «построю» его, «заселю», и буду смотреть на его обитателей, которым оставалось пять-шесть лет жизни. Но потом понял, что надо моих героев каким-то образом представить, а для этого нужно рассказать, как они росли, как стали большевиками. Книгу начал писать по-английски, как и все, что писал, потому что почти 40 лет проработал в Америке. Вскоре стало ясно, что «Дом правительства» – для русского читателя. Но делать было нечего, я уже начал ее на иностранном языке, пришлось заканчивать на нем же. Как выяснилось, переводить собственную книгу на родной язык – крайне увлекательный процесс. Эту работу никому нельзя доверить – как бы хорошо ни переводили, себя потом не узнаешь. По-английски у меня за все эти годы сложился некоторый стиль и слог, своя интонация, а по-русски еще нет. Пришлось искать свой голос.

О восприятии книги в США.

Она была достаточно популярна, ее перевели на множество языков. Но главная аудитория этой книги – российская. В некоторых рецензиях я читал, мол, американский историк написал американскую книжку, какая это редкость в России. Но таких «американских» книжек нет. Больше всего критики обращали внимание на идею, что большевики – секта, часто трактуя ее неправильно. «Дом правительства» – книга не о религии, а об определенном виде «сектантства».

Проблематика жанра.

Помню, в одной статье автор выражал недовольство тем, что профессиональный историк, член академической гильдии, пишет не по уставу. Дескать, книжка только делает вид, что она историческая – да, там есть сноски, все основано на фактах, но по жанру – непонятно что. На самом деле нет сомнения, что эта книжка историческая. Просто истории можно по-разному рассказывать.

О работе в архивах.

Труднее было не написать, а найти документальные материалы. Дни, недели, месяцы, в конечном счете – годы, которые я провел в архивах, – это самое тяжелое для меня. Разрешали смотреть почти все. В архиве ФСБ, правда, нет обычных описей, нельзя прийти и посмотреть. Но я видел некоторые следственные дела, потому что у меня были доверенности от конкретных людей. Так можно. И мне показали какие-то документы о строительстве дома, потому что ГПУ[45] участвовало в комитете по строительству. В других архивах практически все выдавали.

О восприятии истории через призму художественных произведений.

Мне кажется, что у большинства из нас представление об истории эпизодично. Кто думает об истории как о непрерывном процессе? Мое поколение, как и мои герои, представляет себе прошлое на основании художественной литературы. Я много лет читал лекции по истории Европы, еще когда в Америке преподавали так называемую «Западную цивилизацию», сейчас это страшно вслух сказать. Но когда речь заходит о Франции XVII века, первое, кого я вспоминаю – это д’Артаньян и три мушкетера. Сколько ни читай академических текстов про войну 1812 года, русскоязычные люди будут думать о ней через призму «Войны и мира». Я пытался так написать историческую книгу, чтобы ее герои, все люди реальные, надолго остались в памяти.

О совместном проекте с Шейлой Фицпатрик[46].

Вместе с Шейлой Фитцпатрик (она была моим научным руководителем в Техасе в середине 1980-х годов) мы составили книгу автобиографий и воспоминаний – что называется «эго-текстов» женщин о революции. Шейла решила издать книгу о «выдвиженках». И предложила мне сотрудничать с ней. Мы много говорили и решили, что книга будет не только о женщинах, которые выиграли от революции, но и о тех, которые от нее пострадали. По-моему, получилась живая и интересная книга, ее много используют преподаватели советской истории в американских вузах. В ней собраны воспоминания активисток, чекисток, кавалеристок, а также ученых, учительниц и помещиц. С какими-то из этих женщин я переписывался.

Об «Эре Меркурия».

Это книга про евреев в современном мире. Я посвятил ее своей еврейской бабушке, которая в возрасте 14 лет эмигрировала в Аргентину. Там бы она и осталась, как большинство ее сверстниц, которые покинули Россию. Но она стала коммунисткой, а потом вышла замуж за моего дедушку, который был профсоюзным организатором на текстильной фабрике в Буэнос-Айресе. И они решили переехать в новый советский мир. В книге я пишу о трех великих миграциях из «черты оседлости» – в Америку, Палестину и, метафорически выражаясь, в Москву. Для меня это важная тема – московские и питерские евреи – тоже эмигранты. Среди прочего я пишу о связи между этими людьми. О том, как люди, уехавшие в Палестину, переезжали в СССР или боготворили его и пели советские песни. Как люди, выбравшие Москву, уезжали потом в Палестину, а некоторые из тех, кто эмигрировал в Америку, возвращались строить социализм.

О национальных «тегах».

Я бы предпочел без определений. Когда пишут в каких-то аннотациях, что я – американский историк, я вычеркиваю «американский». В России принято использовать национальные «теги». Это не везде практикуется и не всегда понятно, что это значит. Я – американский историк в том смысле, что всю свою профессиональную карьеру провел в Америке. Но считаю я себя русским человеком, который живет в США. А какой я историк – неважно.

Об интересах американских советологов.

Мои ученики, бывшие аспиранты, пишут книги, я пытаюсь о них рассказать российским коллегам и издателям, если мне кажется, что книга интересна российскому читателю. Было время, когда большинство историков России интересовали одни и те же вопросы. Часто и ответы были похожими. Период «холодной войны», «тоталитарная школа», потом «история рабочих». Позже – повседневная история. Когда я начинал преподавать, очень многие мои старшие коллеги занимались концом Российской империи. Потом – революцией, 1917-м годом, Гражданской войной. Когда я в 1983 году приехал в аспирантуру, очень многие занимались 1930-ми годами. Потом – ранним и зрелым сталинизмом. Сейчас очень модно изучать «оттепель» и «застой». Уже есть «стандартная» история застоя, неизбежно появилась «ревизионистская» школа.

О термине «пушкинская вера».

«Пушкинская вера» – это не только еврейская вера и практика. Я надеюсь, что она сохранится в России, я – ее адепт. После выхода из гетто многие евреи начали профессионально заниматься обслуживанием культа местных бардов. В СССР среди специалистов по Пушкину и Толстому было много евреев. Похожие истории можно рассказывать о многих других странах, где евреи массово вошли в элиту, в том числе культурную. Этот период не всегда долго продолжается – евреев вытесняют из культурной сферы как чужаков, или вообще меняется конъюнктура, но это время интенсивного отождествления и в каком-то смысле переноса на местный канон определенных практик традиционной еврейской интеллектуальной жизни.

О литературных планах.

Я «задолжал» другой бабушке. Думаю, вряд ли у меня дойдут до этого руки, но я хотел бы написать о гибели помещичьего мира А сейчас я пишу как раз о «пушкинской вере» – сравнительную историю литературных канонов и культов национальных поэтов. Когда я впервые приехал в Португалию, я обратил внимание на то, что почитание Камоэнса[47] удивительно похоже на преклонение перед Пушкиным, в котором я вырос. Я начал сравнивать и смотреть на других национальных поэтов. Этот проект все время расширяется и постепенно превращается в книжку, которая условно называется «Сакральные тексты и их авторы».

О деформации коммунистической системы.

Человеческая жизнь больше похожа на болото, на котором строили Дом правительства, чем на стройный мир, который представляли себе старые большевики. В каком-то смысле террор – отчаянная попытка восстановить чистоту посреди болота. Главная трагедия большевиков – их страстная приверженность чистоте, попытка сделать ее всеобщей. А чистота требует жертв.

«Революция всегда пожирает своих детей». Так ли это?

Революция не пожирает своих детей, она пожирается детьми революционеров. Мои основные герои – не «дети революции», а ее родители, создатели. Революция не может победить семью – неиссякаемый источник неравенства, коррупции и иерархии. Любая попытка положить этому конец разбивается о быт. Поэтому так полезно и интересно посмотреть на людей, которые собирались этот быт трансформировать, вплоть до полного уничтожения.

О переписывании истории.

В советское время шутили, что самая непредсказуемая вещь в СССР – это его прошлое. То же самое можно сказать про США и все остальные страны. Сейчас на Западе вообще и в Америке в частности происходит реформирование представлений о прошлом. Одновременно с «ленинопадом» на Украине происходит «статуепад» в Штатах. Мои коллеги-американисты все время пишут новые учебники, чтобы студенты вузов не отставали от правильной интерпретации прошлого. В последние 10–15 лет этот процесс ускорился.

Об интересе к фигуре Сталина.

Насколько я могу судить со стороны, Сталин является важным политическим «оселком», разные политические силы так или иначе используют его, им важен Сталин в нынешних спорах, в разговорах об отношении к государству, его истории, природе и опасностях, с ним связанных. Если посмотреть на то, что пишут о Сталине, – это в основном не о нем, а о сегодняшнем дне. В этом смысле он не стал историей.

О победе «повседневной» истории. над «государственной».

Я не уверен, что она «победила». История повседневности появилась наряду с политической историей, историей государства. И сейчас они сосуществуют. Я бы не сказал, что они воевали и кто-то выиграл. Было время, когда казалось, что социальная история победит и что политическая и военная история просто исчезнут. И в какой-то момент эти направления стали настолько «немодными», что их мало кто преподавал. Но сейчас дело обстоит иначе. Конечно, остаются вещи, о которых писать «правильно», и вещи, о которых лучше вовсе не писать, но историографического и жанрового единства стало, пожалуй, меньше.

Благодарности

У этой книги много соавторов: каждый, кто приходил к нам на публичные интервью Pioner Talks, задавал вопросы, участвовал в дискуссии, спорил или подключался к трансляции и оставлял комментарии – ради вас все это и затевалось. Благодаря вам Pioner Talks стали не просто разговорами между ведущим и спикероми, но нашей общей беседой о самом важном в культуре. Мы хотим поблагодарить всех наших гостей – писателей, режиссеров, критиков, просветителей и художников, – которые приходили к нам.

Невозможно представить встречи Pioner Talks без наших друзей, которые помогают нам организовывать встречи с гостями. Мы благодарим команды издательств «Альпина Паблишер» и «Альпина Нон-фикшн», «Редакция Елены Шубиной», «Новое литературное обозрение», «Самокат», «Livebook», команду издательской программы музея Гараж, издательств «Эксмо-АСТ», «Corpus», «Белое яблоко» и другие редакции и проекты, которые нам помогали. Большой радостью для нас стало сотрудничество с Музеем Москвы, Посольством Государства Израиль в Москве и Посольством Королевства Норвегия в Москве, с Фондом NORLA, сервисами Storytel и Bookmate, Институтом медиа, архитектуры и дизайна «Стрелка», премией «Просветитель», сервисом КиноПоиск, проектом «Полка» и социальной сетью VK.

Pioner Talks – публичная программа кинотеатра Пионер. Мы благодарны Мэри Назари, которая однажды поверила в наш проект, и Александру Мамуту, благодаря которому в Пионере возникла публичная программа. Pioner Talks мы делаем с помощью команды кинотеатра, и мы благодарим всех наших коллег – от уверенных охранников и администраторов до могучего пиара и заботливых работников кафе – за помощь, поддержку и понимание.

У проекта есть своя маленькая команда, которая под дождем, без света и в толпе делала так, чтобы все наши интервью состоялись. Спасибо директору кинотеатра Кириллу Хованскому, который поддерживает наши идеи, дизайнерам Ольге Ковалевой и Кларе Кульмурзиной – благодаря вам все идеи обретают свой неповторимый облик. Мы рады поддержке PR-директора Ольги Машковцевой, диджитал-директора Максима Попова и благодарим за работу нашего оператора Игната Соловья, а также наших коллег из книжного Pioner Bookstore.

Это первая книга цикла Pioner Talks, и многие детали издательского дела были для нас в новинку. Мы благодарны издателю Илье Данишевскому и редактору Виктории Гендлиной за помощь в этом непростом пути, а также нашему другу, юристу и поэту Елене Дорогавцевой – за мудрые советы и поддержку. Эта книга прошла долгий путь от сырой рукописи до того, чтобы вы сейчас ее держали в руках: за это огромное спасибо всей команде издательства «Бомбора».

Особая благодарность нашему волшебному редактору Наталии Новиковой – не пересчитать количество раз, когда мы писали Наташе в панике, а она решала все проблемы и продвигала работу вперед, младшему редактору Виктории Шабановой, литературному редактору Анне Тазеевой – ее внимательного взгляда не избежала ни одна неточность, ни одно корявое предложение, корректорам Ольге Амелюшкиной и Алине Клюевой. Большое спасибо дизайнерам: Оксане Романовой, Альбине Корнейчук и Алёне Мишиной.

За то, как эта книга выглядит, мы благодарны Покрасу Лампасу, который смог почувствовать характер Pioner Talks, придумал для книги обложку и превратил наш сборник интервью в арт-объект. Отдельные герои этой книги – расшифровщицы Надежда Дзядович, Наталья Лебедева и Анастасия Душутина – без них ничего бы не вышло.

Сергей Сдобнов

Арина Хохлова

Об авторе

Сергей Сдобнов

КУРАТОР / КРИТИК / ПОЭТ

Куратор публичной программы кинотеатра Пионер с 2018 года, в рамках которой провел около 150 встреч с известными писателями, режиссерами, художниками и другими деятелями культуры. Среди гостей программы – Андрей Звягинцев, Людмила Улицкая, Андрей Макаревич и многие другие. Куратор ряда независимых проектов: лектория «Картина мира» на МКФ им. Андрея Тарковского «Зеркало» и кинопрограммы Красноярской ярмарки книжной культуры (КРЯКК).

Родился в 1990 году в Иваново, окончил магистратуру культурологии РГГУ. Автор книги стихотворений «Белое сердце» (2015), документального аудиосериала и книги о потере зрения «Не вижу текста» (2021). Автор telegram-канала об аудиокнигах «Уши горят» и канала о современной литературе и культуре «Мрачное обозрение».

О художнике

Покрас Лампас

ХУДОЖНИК

Один из самых ярких представителей современной каллиграфии, основатель нового направления в искусстве – «каллиграфутуризм». Он работает с собственным алфавитом, в котором заложены основы стрит-арта, дизайна, типографики и каллиграфии различных культур, поколений и письменностей.

Совмещает работу над арт-проектами с выставками по всему миру, перфомансами и фестивалями. Создает масштабные каллиграфические композиции в городской среде и интерьере.

Его клиенты Клиенты: Lamborghini, FENDI, Dries Van Noten, Nike, Pirelli, Adidas, NASDAQ, Comme Des Garçons, YSL, Альфа-Банк, Яндекс и другие. За последние годы был участником стрит-арт проектов, персональных и групповых выставок в России, Франции, Германии, Италии, Португалии, Китае, Южной Корее и ОАЭ.

* * *

Примечания

1

В 2011 году во время пресс-конференции, посвященной показу «Меланхолии», режиссер не очень удачно пошутил про нацистов и евреев, а также сказал, что симпатизирует Гитлеру.

2

Объединение американских поэтов и художников, возникшее в конце 1950-х гг. Среди известных поэтов – Фрэнк О’Хара, Джон Эшбери, Кеннет Кох, Джеймс Шюлер и Барбара Гест.

3

Видимо, из рецензии Михаила Богатова на книгу В.В. Бибихина «История современной философии»: «Истина у Ницше приходит в мир на голубиных лапках».

4

Московский Союз художников.

5

Советский и российский переводчик, филолог и философ. Кандидат филологических наук. Наиболее известен переводами Мартина Хайдеггера, вызывающими неоднозначную оценку среди специалистов.

6

Русский поэт, художник-график, скульптор. Один из основоположников московского концептуализма в искусстве и литературном жанре.

7

В переводе с лат. – «необходимое условие», букв. – «то, без чего невозможно».

8

Христианский мистик, византийский богослов и философ, систематизатор и создатель философского обоснования практики исихазма, отец и учитель Церкви.

9

Основной папский документ по тем или иным важнейшим социально-политическим, религиозным и нравственным вопросам, адресованный верующим, или епископам, или архиепископам отдельной страны, и второй по важности после апостольской конституции.

10

Специфический формат подачи журналистских материалов в интернете, объемный материал, построенный на большом количестве письменных знаков, разбитый на части с помощью различных мультимедийных элементов: фотографий, видео, инфографики и т. п. Такой формат предполагает чтение материала с различных электронных носителей, а также позволяет читателю преодолеть «информационный шум» и полностью погрузиться в тему.

11

От англ. setting («помещение, установка, обстановка») – среда, в которой происходит действие; место, время и условия действия.

12

Визуальное представление каких-либо событий, явлений, лиц или предметов в хронологическом порядке; временная шкала.

13

Мария Парр родилась в небольшой деревне Фиске, а затем жила и училась в городах Берген и Волда.

14

Основанная в 2012 году российская группа, играющая в стилях post-pop, pop-noir, avant-pop, experimental, ощущающая себя в оппозиции к современной музыкальной сцене и нацеленная на поиск самобытных музыкальных и художественных решений.

15

Вдохновением был суфийский обряд зикр.

16

Государственная программа, по которой Соединенные Штаты Америки поставляли своим союзникам во Второй мировой войне боевые припасы, технику, продовольствие, медицинское оборудование и лекарства, стратегическое сырье, включая нефтепродукты.

17

Эпоха четвертичного периода, сменяющая плейстоцен и длящаяся последние 12 тысяч лет вплоть до современности.

18

Шамиль Идиатуллин – руководитель регионального отдела “Коммерсантъ”.

19

Михаил Калашников – российский и советский конструктор стрелкового оружия. Памятник установлен на пересечении Оружейного переулка и Долгоруковской улицы.

20

Речь идет об экологическом протесте против строительства мусорного полигона вблизи железнодорожной станции Шиес в Ленском районе Архангельской области, начавшемся в 2018 году.

21

По данным Эксмо-АСТ на апрель 2020-го года.

22

Американский писатель-фантаст (1937–1995), автор 50 книг и более 150 рассказов. Лидер движения Новой волны в научной фантастике, сосредоточившей свое внимание не на роботах и космических кораблях, а на человеке с его внутренним миром.

23

Переводчица, журналистка, книжный обозреватель, главный редактор книжного аудиосервиса Storytel. Переводит с английского и датского языков («Щегол» и «Маленький друг» Донны Тартт, «Девочки» Эммы Клайн и др.).

24

Максим Ильяхов работал главным редактором журнала с 2015 по 2019 год. – Прим. ред.

25

Русский писатель, литературовед, филолог, мемуарист, военный и государственный деятель, адмирал. Идейный руководитель литературного общества «Беседы любителей русского слова», выступавшего за сохранение славянской лингвистики. – Прим. ред.

26

«…Никто бы в ней найти не мог // Того, что модой самовластной // В высоком лондонском кругу // Зовется vulgar». А.С. Пушкин ввел слово «vulgar» для обозначения той неприятной для автора черты, отсутствие которой так радует в Татьяне. – Прим. ред.

27

Илья Варламов – российский общественный деятель, журналист и предприниматель. Автор блога и видеоблога на сайте, который он позиционирует как свое авторское СМИ.

28

Книга «Ораторское искусство и оказание влияния на деловых партнеров» была впервые опубликована в 1937-м году и представляла переработанную версию курса, написанного Карнеги в 1926-м году.

29

Группа писателей и деятелей культуры, существовавшая в 1927 – начале 1930-х гг. в Ленинграде.

30

Автобиографическая книга Адольфа Гитлера, в которой он описывает процесс своего становления антисемитом, излагает свои политические убеждения и планы на будущее Германии.

31

Вячеслав Леонидович Глазычев – эксперт в области территориального развития, советский и российский ученый и общественный деятель, исследователь архитектурного наследия, критик, переводчик, публицист.

32

Григорий Зосимович Каганов – архитектор, публицист, ведущий научный сотрудник НИИ теории архитектуры и градостроительства, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге, доктор искусствоведения, специалист по истории архитектуры и образу города в искусстве.

33

Александр Аркадьевич Высоковский – урбанист, кандидат архитектуры, основатель и первый декан Высшей школы урбанистики.

34

Школа-пансион «Летово» – общеобразовательная школа для учеников средних и старших классов в Новой Москве. Григорий Ревзин участвовал в оценке конкурсных проектов.

35

Инновационный центр «Сколково» – научно-технологический инновационный комплекс по разработке и коммерциализации новых технологий и поддержке технологического предпринимательства.

36

Самый значительный бассейн каменных углей в Германии; расположен к востоку от Рейна.

37

Французский архитектор швейцарского происхождения, пионер архитектурного модернизма и функционализма, представитель архитектуры интернационального стиля.

38

Русско-шведский архитектор шведского подданства и происхождения, «отец северного модерна» в Петербурге.

39

Онлайн-площадка для размещения, поиска и краткосрочной аренды частного жилья по всему миру.

40

«Сломанные цветы» (2005) – трагикомедийный фильм Джима Джармуша с Биллом Мюрреем. В саундтреке используется музыка эфиопского джазового композитора Мулату Астатке.

41

Кэтрин Вердери – американский антрополог и публицист, автор книги The Political Lives of Dead Bodies: Reburial and Postsocialist Change.

42

Печатаемая на суперобложке книги короткая реклама, написанная автором или авторитетным источником.

43

Один из типов периодического дыхания, характеризующийся повторяющимися циклами постепенного нарастания и убывания амплитуды дыхательных экскурсий и полным прекращением дыхательных движений (апноэ) между такими циклами.

44

Полимеразная цепная реакция – экспериментальный метод молекулярной биологии, способ значительного увеличения малых концентраций определенных фрагментов нуклеиновой кислоты (ДНК) в биологическом материале (пробе).

45

Государственное политическое управление при НКВД РСФСР – спецслужба, орган государственной безопасности. – Прим. ред.

46

Американский историк, советолог. – Прим. ред.

47

Португальский поэт, крупнейший представитель португальской литературы эпохи Возрождения XVI века. – Прим. ред.

Content

Сергей Сдобнов
Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Вступление

Андрей Звягинцев. О службе в армии, похвале Вернера Херцога и о том, как инаугурация Путина помешала встрече с Робертом де Ниро

Роман Волобуев. О том, как после «Игры престолов» мы все стали смотреть сериалы, почему во «Властелине колец» почти не было женщин и о том, как убийство своего психоаналитика может стать первым шагом к спасению (по крайней мере, в кино)

Нигина Сайфуллаева. О фильме «Верность», полиамории, ревности и сексуальности

Антон Долин. Все, что вы хотели знать о Ларсе фон Триере и Джиме Джармуше, но боялись спросить

Павел Пепперштейн. Об истинных галлюцинациях, Питере Пене, отношении к смерти и своих литературных опытах

Алексей Сальников. О безумии внутри каждого из нас, мире, где стихи стали наркотиками, и чудесах, которые происходят с нами каждый день

Ольга Седакова. О подпольных кружках свободомыслия, неофициальной культуре в СССР и о том, как новые технологии могут привести к кризису человечности

Линор Горалик. Об архивации человеческих воспоминаний, о невероятных историях про платья, о маркетинге и о книге «Все, способные дышать дыхание»

Мария Парр. О детстве без смартфонов и о том, какой исцеляющей силой может обладать печатное слово

Дмитрий Глуховский. Про отказ от хэппи-эндов, про предсказание будущего через литературу и о том, почему между россией и понятием «справедливость» не получается поставить знак равенства

Людмила Улицкая. Об избыточности государства, о разрушенной памяти и о том, зачем подросткам нужно углубляться в историю своей семьи

Шамиль Идиатуллин. О кризисе среднего возраста, о жертвенных русских женщинах и о том, почему у нас все еще нет романов про чиновников и Росгвардию

Этгар Керет. Об одиночестве, страхах и критике рассказов на родине

Андрей Макаревич. О критике власти, литературных экспериментах и помощи бездомным животным

Алексей Венедиктов. О коллекции комиксов, просветительской миссии и о том, почему Путин не доверяет Интернету

Галина Юзефович. О предназначении литературы и о том, какие герои сегодня нужны подросткам

Андрей Мовчан. О кредитной ставке ЦБ, нацпроектах и о том, как предательство стало главным грехом в российской политике

Катерина Гордеева. «Россия – это страна нерассказанных историй и нерассказанной истории»

Максим Ильяхов. О том, как бережно давать обратную связь, слышать друзей и клиентов и любить свое дело

Артемий Троицкий. О том, когда появились субкультуры, как The Beatles «развалили» Советский Союз и почему молодежь в СССР до афганской войны почти не увлекалась наркотиками

Алексей Кащеев. Об опасности «Вестника ЗОЖ», шарлатанах из инстаграма и образе «неидеального» Врача

Григорий Ревзин. О том, может ли город быть глупым и как общественные пространства влияют на горожан

Лев Ганкин. О том, почему в его Музыкальном каноне не нашлось места российским исполнителям, о «ренессансе» аудиокассет и о книгах, которые нужно прочесть, чтобы начать разбираться в музыке

Павел Руднев. О «розовских мальчиках», проблемах современной драматургии и о том, для чего существуют театральные критики

Сергей Мохов. О традициях погребения, человечных похоронщиках и отношении русских к смерти

Ася Казанцева. О лечении депрессии, изменении воспоминаний и вещих снах

Александр Эткинд. О климатическом кризисе, лесовосстановлении и о том, какие легкие наркотики мы употребляем каждый день

Александра Архипова. О городских слухах и легендах разных эпох, от первой мировой до родительских чатов в Ватсап

Михаил Шифрин. О том, почему история медицины похожа на детектив, о феномене гениальности и о том, как Илизаров помог шостаковичу написать симфонию

Юрий Слёзкин. О книге, над которой работал 20 лет, о восприятии мировой истории и о том, куда делась искренность и чистота коммунистической системы

Благодарности

Об авторе

О художнике

Примечания