Алина Данилкина

Лёд одинокой пустыни. Не заменяй себя никем

© Алина Данилкина, текст, 2022

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022

1

Из Тывы в Доху

Я – дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен, в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил в себе символ веры, в котором всё для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной.

Из письма Ф. М. Достоевского к Н. Д. Фонвизиной

Он читал тауба, а я Отче Наш. Предчувствие божественной кары заставляло мою челюсть танцевать твист под ритм робкого стука колотящихся зубов. Я успокоил все движения мышц и лицевой кости, поднял голову ввысь, но так и не смог отворить глаза к небесным вратам. Стыд не мог уступить покаянию, а покаяние стыду. Нижние веки потели, а язык, онемев, продолжал подтягиваться и набухать, как чешуйчатая ныряющая белчера. Я не плакал, не кричал и не думал. Хафиз уткнулся в землю растопыренными ноздрями подобно усмирённому арабскому скакуну и поцеловал жирную от прошедшего ливня почву. В надежде прощения он продолжал глядеть вниз, а я осмелился посмотреть вверх. После соблюдения всех покаятельных прелюдий Хафиз, не шевелясь и не дрыгаясь, вдруг сказал:

– Знаешь, чем мы не похожи? В моих карих глазах сгорает чёрная беспросветная земля, а в твоих голубых радужках отражается небо, с которого на тебя смотрит Бог.

Он закрыл взор сияющими от пота ладонями, которые щекотали пушистые кончики слипшихся дрожащих ресниц. Тогда мы решили добавить ещё один скрюченный скелет в шкаф нашей уже почти общей грешной жизни и запереть его на замок.

Кинолента моей судьбы весь день навязчиво и бесцеремонно мелькала передо мной. И самое интересное, что до семи лет кадры из неё почему-то напрочь вырезаны из памяти. Объяснимый парадокс или обыкновенное чудо, беззаботное и ничем не омрачённое детство, нейрогенез или иной трудно произносимый медицинский термин. Время ползло, и я понял, что ячейки воспоминаний не заполнялись до этого возраста только лишь потому, что до семи лет у меня не было мечты. Было все, кроме неё: новомодные игрушки, которых желали все мои сверстники, разноцветный мармелад и нафталиновая старая няня. Но каждая минута моей жизни, начиная с семилетнего возраста, была сфотографирована в моем сознании и не поддавалась ни удалению, ни копированию, ни печати.

В день моего седьмого дня рождения моя семья забрала меня после школы, и мы отправились в Дубай. Тогда там не было намыленных небоскрёбов, грудасто-губастых эскортниц и ощущения хаотично движущихся денежных атомов в запыленном воздухе. Мы поехали на сафари, и я встретился с одинокой пустыней, которая поняла меня лучше родителей, школьного психолога и вечно беременной соседской пятнистой кошки. Спустя неделю мы вернулись обратно в Сибирь, и снежные дворцы стали мне противны и чужды. В то время, как моей младшей сестре мать читала «Колобка», «Репку» и другие достояния русского фольклора, я решил написать свою восточную сказку. Выучил арабский, окончил французскую гимназию и поступил на факультет международных отношений. Моя семья была против моего увлечения Востоком, ведь их пугала моя потаённая цель отпочковаться от родины, от сибирских морозов, от чая по-тувински с солью и жиром[1] и от веры в Иисуса Христа. Но я засыпал с мыслями об арабских благовониях, о манкости глаз мусульманских женщин и о тёплом воздухе, который не исчезает ни вечером, ни зимой. Через несколько лет я покинул страну, которая подарила мне пористый ржаной хлеб, промозглый воздух и крепкую почву под ногами, и, легко заключив трудовой договор с Министерством иностранных дел и получив дипломатический паспорт, переехал в Катар.

Я прилетел в Доху до восхода восточной зари и поехал на пляж Фувайрит. С упованием смотря на полупрозрачную водную гладь цвета индийского топаза, я чувствовал, как вся энергия вселенской надменности обволокла меня вместе с океаном, порывисто обнимающим мои распухшие ступни. Замершая блаженная тишина красноречиво изъяснялась с моим притупленным сознанием, однако сладостное наслаждение от таявших картинок немого кино быстро выключил плавный и текучий, как воды Персидского залива, тембр.

– Жизнь измеряется не числом сделанных вдохов и выдохов, а количеством увиденных рассветов и закатов… – произнёс голос сзади.

Обернувшись, я увидел «голливудского» мусульманина, сливочные брюки которого были блёклы по сравнению с его неестественно сверкающей белой улыбкой. Мокро-синий пиджак с вельветовыми лампасами гармонировал с желтым золотом на его пастозных незагорелых руках. На нем не было ни дишдаша, той самой национальной рубахи до пола, ни куфии, закрывшей бы объемную графичную шевелюру; он не был похож на араба, но при этом обратился к человеку с туристическим багажом и славянской внешностью на безупречном аравийском диалекте. В ступоре я молчал; мужчина сделал шаг вперёд, и я услышал от него запах можжевельника, полыни и сожженного папируса. Необоснованный страх охватил меня, вызвав первую, как юношеская влюбленность, эмоцию на новом месте моего обитания.

– Бог ваш наведёт страх и трепет пред вами на всякую землю, на которую вы ступите, как Он говорил вам. А меня зовут Хафиз.

– Я не буду произносить слова пророка Мухаммеда. Мне достаточно моего Бога. А Ваше имя, если я не ошибаюсь, означает «знающий наизусть Коран». Пока вы не оправдали толкование вашего наречения. А я Павел, – уверенно сорвалось с моих уст.

Обменявшись телефонными номерами и парочкой незамысловатых дежурных фраз, мы попрощались, и я отправился в предоставленную мне в центре квартиру. В ней я оставил все вещи, выложив из чемодана лишь иконы, бережно сложенные меж смокингов и шерстяных носков, которые я по привычке к сибирским холодам ошибочно взял на службу. Выпив тройной ристретто, чтобы не уснуть после полета, я решил сразу же поехать на базар Сук Вакиф. Переходя от одной деревянной лавки к другой, я беспорядочно торговался, играл с беззубыми продавцами в нарды и поджигал коричневый жемчуг на прочность, заедая спелой африканской марулой из соседнего ларька.

Зайдя в один из магазинчиков, я нырнул в насыщенные цвета и постепенно раскрывающийся запах арабских специй. Аромат терпкого ладана, пачули, тёплой амбры, смесь пряной корицы и свежего османтуса. Под бамбуковым потолком свисала хрустальная люстра, не умеющая своим строгим изяществом отвести взгляд посетителя от переполненных до краёв арабских туесков. Расписанные сверкающим маслом тарелки, поверхность которых была бугриста, как песчаные дюны, бледнели рядом с плетёными тканевыми мешками. Они были набиты шафраном, листьями малабарского коричника, по вкусу перекликающегося с гвоздикой, мускатным орехом, хранившим в своей сердцевине целое неизведанное искусство, сухоцветами, кориандром, ломтиками сушёных лимонов, присыпанных тростниковым сахаром, рисовым чаем, вонявшим горелой крупой, и даже мате из парагвайского падуба. Шестилетний филиппинский мальчик, забежавший в лавку, трогал вымазанными в жире пальцами висящие разноцветные колокольчики, которые издавали уникальные мелодии, напоминающие то ночной щебет какапо, то дуновение муссонных ветров, то бьющий по обнажённым камням водопад.

Выйдя из магазинчика вслед за ребенком, я вдруг увидел, как обворовывают похожего на передвигающееся ископаемое немца в нейлоновой серой панаме и тонком жилете с квадратными карманами по бокам. Половина лица великовозрастного франта была покрыта заразной лепрой, из-за которой в средние века беспощадно сжигали всех прокажённых. Недолго пребывая в незыблемом удивлении, я задумался, как поступить: избавить от преступника оставшиеся копейки дедушки-европейца и спасти грабителя от заразы, которую он может подхватить от престарелой жертвы, или позволить воришке выполнить свою работу, тем самым наказав и эгоистичного немца, вальяжно разгуливающего с инфекционным заболеванием по многолюдному базару, и карманника, наживающегося на стариках. Я промолчал, а затем, притаившись, сбежал от гнусной, портящей магический образ рынка картины в магазин напротив. Там продавались птицы: в левом углу можно было купить хищного сокола для местной охоты, а в правом – раскрашенного попугая-билингва, говорящего на арабском и английском языках. Казалось, будто я попал в волшебный мир, куда слетаются на взъерошенных берёзовых мётлах маги, чтобы приобрести зелье из чёрного тмина или белого филина Гарри Поттера. Решив купить себе сокола, как это было модным в Катаре, я переходил от одной привязанной птицы к другой, будто ища похожего на себя одиночку. Мой сокол, пышногрудый и зоркий, нагло уставившись на меня, раскрыл клюв, словно прося забрать с собой навсегда. Не было сомнений, что мы были созданы друг для друга, поэтому я стал торговаться с коротконогим толстеньким продавцом, чем-то смахивающим на откормленного фастфудом американца. Он тряс янтарными чётками возле рта, будто закрывая отсутствие двух передних зубов, мешавшее ему громко и чётко изъяснять свои мысли:

– Брат, ты, наверное, думаешь, что такие лавочники на рынке, как я, простофили или невежды. Ты веришь в то, что из нас можно выудить хотя бы парочку ничтожных копеек. И ты прав. Это действительно реально, когда клиент, которого мы считаем гостем, колеблется, сомневается или же просто поддаётся уговорам извне. Но восточная торговля – это древняя психология, которой, поверь, овладели все здешние продавцы. Этот магазин перешёл по наследству мне от отца, который перенял семейное дело у деда. У нас в крови видеть насквозь тех, кто купит птицу за любые деньги. Отсутствие акцента, невзрачная внешность, начищенные до переливающегося сияния ботинки и скучный галстук синего цвета говорят о том, что ты – пресный дипломат из какого-то славянского государства. Скорее всего, только прибывший на место работы. Ты безнадежно одинок и ищешь себе не просто повод для местного хвастовства, не просто товарища по охоте, а друга. И ты знаешь, что уже его обрёл. Этот сокол необычен и горд. Он подходит тебе.

– Но не кажется ли вам, что его цена немного завышена? Я же могу выбрать кого-то подешевле.

– Боюсь, нет. Его скорость, оперение и родословная завораживают не меньше взгляда. А другого ты уже не возьмёшь, поэтому стоимость останется прежней. Но за великолепное знание языка и настойчивость я подарю тебе талисман.

Мужчина отошёл за прилавок и достал что-то похожее на большой доисторический клык. Я почувствовал запах, который прежде никогда не слышал. Он не был уникальным, но был другим.

– Этот дорогой фимиам[2] для искушённой арабской публики называется «Ногти ангела». Береги его отважнее, чем сокола. Храни дома от чужих глаз, и твоя жизнь круто изменится. Однако будь аккуратен, ведь свойства ониха способны подменить судьбу, искалечив её или облагородив.

Взяв сокола, которому пришлось от нехватки свободного места в кармане сунуть в клюв фимиам, я услышал шёпот желудка, склоняющий меня к обеду. Зайдя в ресторан, я очутился в аутентичной атмосфере Востока. Меня посадили на пол, принесли бедуинский чай, кальян с цитрусами и мясо тушёного верблюда. Дружелюбные арабы предложили мне комплимент от заведения: закуску для сокола из лягушатины и птичьей грудки. Затем я заказал таббулех с булгуром и перечной мятой, макбус с тимьяном и томатами и вымоченную в сахаре вермишель с кардамоном балалет. На десерт по настоянию официанта были поданы финики, козье молоко и пончики лукаймат с йеменским мёдом из цветов зизифуса. Слегка суматошно докурив кальян, я неспешно выполз из забегаловки и заметил, что начало темнеть. Просторные мощеные улицы, подсвеченные старыми потрескивающими фонарями, нежно выдворили меня к выходу, возле которого я прыгнул в такси и уехал в новый дом, чтобы, наконец, начать новую жизнь.

2

Верблюжьи скачки, или джетлаг

И сказал (Он) ученикам Своим: Посмотрите на лилии, как они растут: не трудятся, не прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них.

Евангелие от Луки 12, 27

Целый год я потратил на акклиматизацию и избавление от эффекта «джетлага». Мой организм не мог перестроиться в течение недели, как это благополучно происходит почти у всех приезжих людей. Меня тошнило каждый день, но ни одно обследование не выявило признаков какого-либо недуга. И казалось, будто бы всё внутри сопротивлялось моему обоснованию в Дохе. Родители не поздравили меня в январе с днём рождения, но и это не могло огорчить их единственного сына, ведь он жил там, где мечтал. У меня появились свои «восточные» привычки: начинать и заканчивать свой день с бедуинского карак-чая, смотреть на барракуд и каракатиц, погружаясь с аквалангом на выходных, ездить на соколиную охоту вместе с заносчивым соседом Афзалом. Моей зарплаты хватало и на дорогие рестораны, и на роскошные лимитированные вещи, и на циклично сменяющихся женщин с накачанными губами, приехавших на быстрые, но весьма «эффективные» заработки. Я вращался в круговороте денег и богатства, и это искушало меня.

Но переживать не стоит. Из-за бесконечных табу в этой стране грешные мысли превратились в непозволительную и почти забытую роскошь. Пропустить на закате дня рюмочку после истошных криков начальника на работе, как это принято у нас, в Дохе строго запрещено. Ни алкоголя, ни других непристойных крайностей в этом месте нет. Здесь нельзя смотреть на бирюзовую океанскую гладь и янтарно-облепиховое солнце в искажённом наркотиками поролоновом цвете. В сознании я построил себе мир без приправ и усилителей вкуса, который вдруг оказался смертельно ядовитым. За прожитый год в самом богатом арабском государстве моё недоумение свыклось даже с тем, что холостяков могут обоснованно не впустить в торговые центры, а ставки или другие проявления азарта способны привести к сотне ударов плетью, согласно решению шариатского судьи.

Работа вытаскивала меня из затянувшейся скуки или же нежно вгоняла в неё. В посольстве я мог храпеть в неудобном стуле из микрофибры, до ночи работать над новым проектом или же в отсутствие дел поливать японскую фатсию, тамаринд, гибискус и другие стоявшие возле кабинета пресс-атташе цветы. На приёмы нашего дипкорпуса меня, естественно, приглашали, однако с неохотой и ноткой презрения. Это не раздробляло ландшафт моей засорившейся душонки, ведь все мероприятия были поразительно похожи, словно единоутробные близнецы.

Сначала наш посол, Евгений Валерьянович, вместе с очаровательной тонкокостной супругой, которая каждый четверг пририсовывала ему рога с советником или секретарем-референтом, встречали прибывших гостей. Затем обслуживающий персонал разносил затвердевшие канапе с укропом, творожным кремом и атлантическим лососем, которые из этикета принимал каждый, но никто никогда не ел. После этого женщины отделялись от мужчин и отчаянно начинали обсуждать их вредные привычки, педантично снимая белые шелковые перчатки, чтобы поправить одинаковые, будто скопированные друг у друга, прически. Вечера проходили за закрытыми дверями, и это позволяло мне изредка чувствовать себя безбожным злорадствующим масоном или вяленой, как дипломатический протокол, воблой с прогнившей до костей головой. В конце приема приезжие гости получали незамысловатые, однако символичные подарочки в виде матрешек, раскрывающих многослойные принципы большинства переговоров на дипломатическом поприще. Меня укачивало от круговорота сплетен, лихо закрутившегося меж посольств разных государств, ведь я знал и про нетрадиционные наклонности британского посла, и про скудость ума и незнание английского языка главы представительства Украины, и даже про то, что в прошлом году накурившийся марихуаны дипкорпус соседнего государства в составе трёх высокопоставленных государственных деятелей, безудержно используя неприкосновенность, превысил допустимую скорость, сбив насмерть афганскую беженку и двух её детей восьми лет.

Я уставал от русских, подтягиваясь к чистокровным катарцам, которые в своей уникальной непохожести на граждан иных стран умели довольствоваться невинными представлениями. Фаворитом местных развлечений на протяжении многих лет являлись верблюжьи скачки, на которых я впервые оказался зрителем лишь спустя год после переезда в Доху. Я отправился на стадион в Аль-Шахании, чтобы увидеть как роботы-жокеи верхом на одногорбых самках поднимают пустынную пыль с бедуинской земли.

Охровое махровое солнце, давящее на виски, сливалось с утренним рыжим покалывающим песком. Стая породистых скакунов промелькнула лишь за один взмах ресниц арабской девушки, неприступно сидевшей возле меня. В бессмысленно-несуразных попытках заговорить с той, которая мне никогда не ответит, я забыл, что пришел на стадион ради просмотра скачек. Однако спустя пару секунд мне навязчиво напомнили о цели моего пребывания на удушающей жаре:

– Победителем наверняка станет лекарь, – внезапно сказал сосед по трибуне.

– А кто такой лекарь?

– Лекарь – это Хафиз из легенды, он сегодня и выиграет. Как всегда, – с ломаным от орешков звуком произнёс зритель.

Так и случилось. Из-за солнечных бликов я не сразу разглядел чемпиона. В бледно-коралловом костюме с атласными широкими вставками показался тот самый мусульманский Элвис Пресли[3], с которым я познакомился по прибытии в Катар.

Полудохлая дохская пресса, похожая на стаю облысевших гиен, не торопясь окружила триумфатора, напоминавшего и бесстрашием, и своей густой непокорной гривой вздыбленного берберийского льва. Вдруг Хафиз снял пиджак, и пенистая штормовая волна мужских флюидов будто накрыла весь стадион в Аль-Шахании. В ту секунду я пожалел, что год назад не захотел подружиться с тем, кто казался немеркнущей и негасимой звездой на фоне тёмного и сдержанного арабского мира. Словно пробираясь сквозь затерянные и заросшие джунгли, я пытался раскидать все препятствия на своём пути, чтобы исправить ошибку, совершенную год назад.

– Поздравляю вас, – твердо и уверенно произнёс я.

– Не будь побеждён злом, но побеждай зло добром, – сказал он.

Было очевидно: он узнал того славянского парня с чемоданами на пляже.

– Вы хотите со мной подружиться, Павел? – поинтересовался Хафиз.

– Хочу, – без лишней скромности ответил я.

– Тогда полетели послезавтра в Стамбул. Если сможете урегулировать со мной одно дело – подружимся, а струсите – станете моим врагом навсегда.

Две секунды, и я был готов, как подобранный лишайный пёс, доказать ему свою самозабвенную преданность. Но до сих пор я не мог понять, откуда вырыл в себе столь инстинктивное собачье желание быть компаньоном и младшим товарищем туманному энигматичному лекарю, о котором, казалось, знали все, кроме меня.

Весь следующий день я находился в рабском плену оживлённой полученным предложением суеты. Собирая чемодан, я решил заглянуть в мусор современных дней, одурманивший большую половину человечества. По ключевым словам – Доха, Хафиз, лекарь, легенда – я ничего не смог найти в Интернете. До сердцевины расковырянное любопытство унижало исконно русское благородство, но я не мог смазать ту навязчивую идейную мозоль, натершую мою неистощимую больную фантазию. Переспав ночь наедине лишь с одним вопросом, кто лекарь на самом деле, я встал в 5 утра и начал одеваться в аэропорт, по дороге в который из-за всплывающих в коре головного мозга вопросов я не мог наслаждаться беломраморной столицей Катара.

Доха – это стиль, воплощением которого является шейха Моза. Именно благодаря ей, жене катарского эмира, арабские женщины стали позволять себе выходить в свет без чадры, смело надевая брючные костюмы. Она приучила местных дам к высокой моде, заставив даже выкрасить машины такси в цвет притягательного ювелирного дома Тиффани. И сегодня некоторые катарские леди используют яркую палитру вещей, не теряя при этом то, что отличает их от европеек. Но, признаться, во многих из арабских женщин, не сломленных трендами и веяниями ослепительной Мозы, осталось что-то особенное: недоступность, женская манкость, волшебство… Ты не видишь перед собой роковую брюнетку, будто замершую от расплавленных ботоксом морщин или «насоляренную» блондинку с ассиметричными каштановыми бровями. Для тебя открыт только ребус, который ты никогда не сможешь решить. Бесполезны подсказки, ключи, наводки. Эта загадка будет разгадана только одним мужчиной – её мужем. А ты – лишь запоздавший прохожий, который не знает, сколько родинок на её плече, пухлые ли у неё губы и улыбнётся ли она тебе в ответ. Ты не видишь ничего, но видишь самое главное. Видишь душу этой женщины сквозь её глаза…

За прожитый в Дохе год натерпевшаяся сладострастных утех кровать из мудрого тысячелетнего дуба пощупала несколько десятков совершенно не похожих друг на друга разношёрстных дам, каждая из которых стирала в оседающую песчаную пыль имя предыдущей. Проходила неделя, и я нараспашку отворял окна, чтобы до конца избавиться от остаточных молекул женского парфюма, едко и бесцеремонно подселившихся ко мне в квартиру. Холостяцкая чума, подхваченная в добровольном одиночестве на Востоке, поражала каждую клеточку моего естества, запуская цикличную ротацию разбитых женских сердец. Однако вместо попыток борьбы с трудно излечимой заразой, я продолжал вскапывать в себе распутнические предосудительные зачатки. Утопая в хандре от шаблонного дипломатического протокола, всухомятку заеденного приевшимися вкусами жизни, мне вздумалось встряхнуть унылую всепожирающую рутину и согласиться на безрассудную авантюру.

Приехав за час до рейса и почти неоправданно опаздывая, я устроил неспешный променад по катарскому дьюти-фри. Купив несколько бутылок французского коньяка с нотами чернослива, изюма и бутона гвоздики, я выпил две чашки тыквенного макиато и отправился к гейту. У выхода стоял небритый Хафиз, омрачённо заполняющий всё пространство аэропорта нервным прищуром, который беспрерывно сменялся покусыванием треснувшей от авитаминоза нижней губы. Я вежливо подошел к лекарю, и он представил меня своей младшей сестре, которую звали Эсен.

От неё пахло ирисом и табаком, а блеск шеи от жасминового масла уступал приглушенному мерцанию слезящихся карих глаз. Её волосы были похожи на чёрные провода, и сама она напоминала будто бы все сонеты Шекспира сразу. Она была настолько прекрасна, что даже неровно растушёванные стрелки и продолговатая ямочка на задранном подбородке не препятствовали беззастенчивому любованию с моей стороны. Порывисто вздохнув, эта девушка стала говорить с лекарем по-турецки.

– Зачем ты позвал этого русского с нами? – бестактно спросила сестра Хафиза.

Открыв рот и оголив свои фарфоровые белоснежные зубы, Хафиз не успел проронить ни звука, как я ответил за него:

– Вы обязательно узнаете об этом, Эсен. И, кажется, нам всем уже пора в самолёт…

Недоверие в улыбке юной мусульманки чередовалось то тревожными подозрениями, то разрастающейся страстью дойти до сути. Наверняка Эсен не догадывалась, что я знаю турецкий и понятия не имею, кто такой «лекарь» ни в легенде, ни в жизни. На борту катарских авиалиний я заметил, что почти весь салон был выкуплен для диких соколов, отдельно распластавшихся в креслах, как люди. Хищники вальяжно сидели без клеток, умиляя пассажиров подобно новорождённым слепым котятам. И казалось, никто, кроме меня, не был удивлён птичьим соседям, чувствующим себя в самолёте свободнее меня и Эсен. За 190 секунд болтовни старшего стюарта о мерах безопасности она почесала левое запястье семь раз, непрестанно морща свой благородный скошенный лоб. Это было её пагубной неистребимой привычкой, выдающей в патовых ситуациях подспудный страх при приклеенном пренебрежительном равнодушии.

Во время затянувшейся турбулентности Эсен совсем не спала. Пока Хафиз рисовал угольным карандашом соборы пламенеющей готики, параллельно изучая сомнительную документацию, его сестра неподвижно смотрела в окно на перистые облака, напоминающие ванильную пастилу с пузырьками. Спустя сотни вздохов от боли в костях, соколиного ора и полётной скуки мы, наконец, оказались в Стамбуле.

– Я этнический турок, мы с сестрой выросли в Батмане. Но затем отца убили, и нам пришлось переехать к дяде в Стамбул. Раньше в его гостеприимном гектаровом сердце мне была выделена самая просторная комната. Но после того, как я поехал в Катар на неделю и остался там навсегда, в ней разрешено находиться только разочарованию в единственном племяннике, – впервые за несколько часов заговорил Хафиз.

– А как ваша сестра? Она захотела переехать с вами? – от любопытства спросил я.

– Эсен жила со мной в Дохе три года. Но пришло время ей вернуться на родину. Сейчас мы отвезём её в дом дяди, – с комом в горле вымучил лекарь.

Турция является фаворитом в выборе долгожданного, приходящего в грёзах отпуска у русских людей. Но за почти три прожитых десятка я приземлился на османскую землю впервые. Сразу же по прилете меня вмиг обдул и укутал чуть обжигающий воздух, и мы отправились в гости к семье Хафиза. Не успев снять туфли перед входом, я будто превратился в родного, которого семья лекаря без слащавой надрывной фальши стала называть сыном.

Широкий коридор особняка, увешанный восточными гобеленами и портретными фотографиями предков в рамках из ажурного сусального золота, протолкал нас к обеденному залу. Деревянный стол из лазурной эпоксидной смолы будто бы хрустел от переизбытка дымящихся оловянных тарелок на поверхности. Мутабаль из баклажанов и турецкий суп из чечевицы, луковый кебаб с гранатовым соусом и курица с финиками. Тётушка Акджан и её помощницы Памук и Гюлер ждали в гости будто бы всех пассажиров с рейса Доха – Стамбул. После затянувшейся трапезы я в первый раз увидел столь непривычную процедуру омовения рук. Обычно хозяйка предлагает одеколон и до, и после еды, но тётя Акджан решила избавить нас от жира только спустя несколько часов обеда, изнывающе переползающего в ранний ужин. Она неторопливо обошла весь стол с подносом, на котором стояли разноцветные стеклянные флаконы с лимонным соком, листьями лавра и розмарином внутри. Четыре часа прошли незаметно для всех присутствующих, кроме меня. Признаться, с раннего возраста я с затруднением выносил застолья и домашние посиделки с родственниками, друзьями или коллегами. Повторяющиеся в каждую встречу нелепо-смешные истории, монотонная болтовня о расширении НАТО и демографическом кризисе, бесчетное вскрытие сокровенных деталей о не до конца забытых бывших и непомерное хвастовство о проделанных путешествиях в банально-заезженных туристических местах – всё это не просто казалось мне трафаретным и скучным. Это утомляло надутого ухмыляющегося внутри меня сноба, склоняющегося поскорее отслоиться от приевшейся выветренной сроком годности компании. В мой первый вечер в Стамбуле всё вновь повторилось: мне снова вздумалось сбежать под руку со своим одиночеством, как вдруг кто-то на небе зажёг искрящиеся огни. Всю территорию особняка вместе с её обывателями и одним единственным гостем накрыло полупрозрачное просвечивающее одеяло турецкой звёздной ночи. После поглощения ореховой пахлавы со сливочным домашним мороженым мне выделили небольшую гостевую комнату с французским балконом, выходящим на сад с чёрными розами тётушки Акджан. Почти на всех её благоухающих распустившихся цветах я заметил завязанные жёлтые ленты, на которых были написаны её желания и мечты. Посреди спальни стояла высоченная кровать с толстым матрасом и пурпурным бархатным балдахином, изящно и фигурно свисающим на сатиновые подушки, которые пахли тувинским абрикосовым вареньем. Переодевшись, я открыл купленную в аэропорту бутылку красного сухого, чтобы испить её наедине с собой. В палитру нот из разбухшей ежевики, агавы и малины я опускал свой шершавый язык, подобно кисточке, плескающейся в разноцветных красках. Хафиз зашёл без стука, затворил дверь и утвердительно произнёс:

– Завтра мы грабим холдинг Озтюрг. Добрых снов.

Не оставив мне право ответа, лекарь покинул мои покои с мягкой и безмятежной гримасой. От обострившегося чувства непонимания мои руки выронили хрустальный бокал, разбившийся вдребезги, из которого выплеснулись капли темно-алого густого вина. Я спрыгнул с высокого ложа и в поисках лекаря побежал босиком по ледяному мрамору с коралловыми прожилками, похожими на выпученные кровяные сосуды. Но, к моему разочарованию, Хафиза, словно растворившегося в черной дыре, не было ни в читальне, ни в хаммаме, ни в другой части его же дома.

Вопросы, по масштабу напоминающие планеты, крутились вокруг ядра моего пламенеющего мозга. В мыслях моё «я» было и дирижёром, и дегустатором травки в Амстердаме, и ловцом жемчуга, и даже смотрителем панд, но вором я не представлял себя никогда. От перегрузки жёсткого диска я отключился, как уставший многолетний компьютер моей университетской преподавательницы по геополитике со свисающей пористой кожей и белым налётом в уголках губ.

Утром с леностью и кокетством меня разбудил аромат сада тётушки Акджан. Развевающиеся от лёгкого турецкого ветра атласные шторы ласкали ещё не проснувшееся лицо. Пробудившись, меня будто одолела неприступная студенческая тряска перед экзаменом. Такое забытое чувство моему отчаянному началу было приятно испытать вновь. Ностальгический мазохизм. Вроде и ненависть по былому состоянию усиленно и навязчиво раздражала память, но что-то похожее на первую трагическую любовь мне мечталось испытать снова.

Я боялся ограбления, будто это был самый значимый экзамен в жизни. Я осознавал, что шанса пересдачи не представится, поэтому придется всё выполнить с первого раза и на твёрдое, безапелляционное «отлично». Императорская решительность будто проникла в каждую часть моего немускулистого тела, чтобы сподвигнуть меня перейти Рубикон. Тогда я вспомнил фразу своего арабского соседа Афзала: «Легче остановить локомотив, чем кровь славянина».

За завтраком в саду среди чёрных роз и лиловых гортензий стояла округлая деревянная беседка с железными вставками. Я предложил хозяйке дома приготовить мой фирменный карак-чай. Каждое утро в Дохе я варил его с нескончаемым множеством пряных специй и топлёным тающим молоком. Но взбунтовавшееся гостеприимство тётушки Акджан, изрядно негодуя, ответило «нет».

Ей не доставало детей в доме, и вся её радость была будто сконцентрирована на Хафизе и Эсен, неуважительно не спустившихся к завтраку.

– Хафиз уехал в 6 утра. Он просил передать вам, Павел, быть готовым к двум часам дня, – сказала тётя Акджан.

– А Эсен разве не завтракает? – поинтересовалось моё мужское нутро.

– К сожалению, приходится, – произнёс недовольный голос сзади меня.

В шелковом халате цвета Мексиканского залива с кружевными оборками стояла статная цыганка, напоминающая то ли Эсмеральду, то ли Кармен – то ли чистокровную, то ли приемную. Раскрепощенная непокорность, граничащая с молящим призывом воли, выскакивала наружу и в словах, и в движениях. Однако при всей её сложности она не рождала столько неразгаданных ребусов и вопросов, сколько при очевидной обволакивающей простоте создавал её брат. «Приспешница дьявола» со взглядом «от самого страстного восторга до величавого целомудрия». Жизнь не учила меня бояться таких женщин, но почему-то я всё же предпочитал обходить их стороной.

– Дочка, как ты посмела так одеться к завтраку? У нас же гость, – возмутилась пожилая тётя.

– И тебе доброе утро, душа моя, – искренне, но с иронией ответила Эсен.

Весь час завтрака прошёл в задумчивости о деле, которое мне предстояло. Всё это напоминало комедию: сибирский парень, живущий в Катаре, полетел в Стамбул с незнакомым человеком, чтобы ограбить чью-то компанию. Мир абсурда в кипящем сознании нарушало только жужжание тётушки. Пока на фоне моих дум звучали повторяющиеся истории про её подружек и их мужей, мне резко захотелось отказаться брать на русскую душу такой грех, и я решился поговорить с Хафизом. Смирение, которое всегда имелось в непозволительном избытке, удержало намерение, заставив дождаться моего нового друга.

Ровно в два часа дня мой потёртый собранный чемодан с неотклеенными стикерами аэропорта спустили вниз. Я был точь-в-точь, как он: побывавший в разных уголках мира, чуточку уставший, треснутый и брошенный без надобности на пол до следующего использования, тот самый чемодан, который мешает прохожим идти вперёд, тормозя ускоренный шаг, тот преданный запыленный в чулане товарищ, готовый мерзнуть ради того, чтобы ты отправился туда, куда так долго мечтал.

Помощница Гюлер подала мне стакан клубничного шербета, пока я ждал лекаря. Спустя пару минут Хафиз приехал в голубом костюме на жёлтом кабриолете оттенка зубовидной кукурузы. Попрощавшись со всеми, мы вышли за порог, и тётя Акджан принялась согласно традиции поливать водой из прозрачного сосуда каменистую тропинку нам вслед. На несколько долей секунды я даже вспомнил, как в Кызыле для мамы было привычным и даже обыденным перекрестить меня на дорожку, что, впрочем, бывало не очень часто.

– Не слишком ли ярко для ограбления? – спросил я, усевшись в бордовое кресло машины.

– Ты даже не планируешь узнавать, почему я захотел украсть внушительную сумму у одной светской семьи, обросшей наростами сплетен в Стамбуле?

Изрядно привыкнув нарушать принцип предсказуемости, я с неосязаемой твёрдостью ответил «нет». И теперь ни выхода из машины, ни из ситуации не было.

– Я даже лимонад или жвачки в кызыльском ларьке никогда не пытался воровать, а тут целый холдинг. Немного страшно, но предпочтительнее утомительной скуки от затянувшейся дипломатической рутины, – спустя пару минут молчания сказал я.

– Сегодня мы заберём десять миллионов лир. Повеселимся, русский, – игривым тоном произнёс он.

Откинув крышу кабриолета, Хафиз протянул свои восковидные пальцы к магнитоле и включил «Englishman In New York»[4]. Когда я приехал учиться в Москву, Стинг безжалостно влюбил в себя двадцатилетние сибирские уши, требующие именно эту композицию в головоломные столичные дни. Что в Тыве, что в Дохе, что в других городах и странах я всегда был инопланетным, неопознанным и даже пугающим существом. Никто не мог понять меня, да, наверное, и не усердно старался. Но что говорить о других, если мне самому не была дана ни от Высшей субстанции, ни от дурного сочетания родительских генов эта способность. В зеркале я всегда видел стохастического незнакомца, поступки которого были такими же неожиданными, как выпавший в покере стрит-флеш. Кому-то его появление приносило свирепую радость, а кто-то с приходом этого самозабвенного создания проигрывал всё и сразу. Исключительный человек в исключительном месте в исключительных обстоятельствах. Исключительно так оказывалось всегда.

«I’m an alien, I’m a legal alien», – подпевала стамбульская молодёжь двум скрипучим голосам из машины. От могущества взорвавшихся децибелов кабриолет начал танцевать под фальшивое подражание «Хору Турецкого». Отвлечь от наслаждения апрельским ветром и любимой музыкой меня смог только навязчивый запах тюльпанов.

– Ты чувствуешь этот аромат? – удивленно поинтересовался я у Хафиза.

– Посмотри назад, невнимательный, ну или по сторонам, – ответил лекарь, саркастично подвинув правый уголок рта.

В жёлтом кабриолете лежали только раскрывшиеся белые тюльпаны, напоминавшие искалеченных балерин на хрупких тоненьких ножках. Вдоль шоссе были высажены их живые братья и сестры с радужными бутонами и выпрямившимися махровыми лепестками. Каждый апрель жители и туристы Стамбула сполна напивались этим цветочным коктейлем из весны, ведь душистый фестиваль раскрывающихся тюльпанов обычно длился в Турции почти целый месяц, вплоть до последнего дня нисана[5].

Опьянев от циркулирующих по городу ароматных нот, я не уследил за сменяющимися калейдоскопическими картинками. Когда мы прибыли в неизвестное мне место, райское цветочное полотно с насыщенными мазками резко сменилось тусклым, будто пожелтевшим от старости снимком глухой и безлюдной местности. Ржавое здание посреди разреженной полыни не сочеталось с тяжелым люксом холёного мусульманина в начищенных туфлях цвета какао. Войдя внутрь, всё тюльпанное послевкусие перебил удушливый запах плесени. Передо мной стояли – раз, два, семь – десять человек. Хафиз стремительно подошёл к ним, оторвавшись от неопытного русского новичка в моем лице.

– Ты стал последним, двенадцатым, Павел, – произнёс лекарь.

Зависнувшая тишина более не срабатывала. Я не мог удержать ту лавину абсурда, которая с моего же согласия обрушилась на меня. Всё это напоминало хороший кинематограф: приключенческий детектив или комедию, а может, даже и фильм ужасов с трагически обречённым финалом.

– Это, наверное, розыгрыш моих русских коллег. Да, да. Стоп! Снято! – в истерическом неверии крикнул мой внутренний страх.

– Режиссёр здесь я. Но так и быть, когда мы снимем со счёта Озтюргов десять миллионов лир, я разрешу тебе повторить это. А теперь укажи рукой на напарника, с которым будешь работать, – с грубой лёгкостью сказал Хафиз.

В последний раз я испытывал что-то подобное в шестом классе, когда в зоомагазине не мог выбрать между длиннохвостой шиншиллой и упитанным волнистым попугаем. Я стал смотреть. Сдержанный мужчина лет шестидесяти, хмурившийся настолько, что две чёрные брови сливались воедино, как в страстном танго, толстый юнец, жующий жвачку, высокий турок с аристократическими замашками и в терракотовом шарфе, недокормленный азиат в тельняшке, блондин с дредами и египетским профилем, мужчина астенического телосложения в гавайской рубашке и шортах с морскими черепашками, три похожих друг на друга темноволосых бандита с глазами отряда хищных и парень славянской внешности, впоследствии оказавшийся чистокровным болгарином. Этот разношёрстный контингент во главе с лекарем загнал в угол укоренившегося во мне Холмса, заставив выйти на бис внутреннего Герасима. Я тонул в собственном молчании, пока голос Хафиза не бросил утопающему спасательный звук.

– Если тебе так трудно сделать выбор, будешь со мной. Но, увы, это не безмятежное удовольствие, – произнёс он.

В ощущениях я уменьшился до шестилетнего ребёнка, который боялся остаться на работе у папы с кем-то, кроме него. Мне хотелось подойти к лекарю и покорно встать рядом с ним. Нечто похожее на то самое чувство, когда приходишь на день рождения, но не знаешь никого, кроме именинника, сидящего на другом краю стола. И ты, опущенный в нечаянное игнорирование, даже не хочешь кого-то знать или с кем-то общаться. Но обстоятельства вынуждают тебя знакомиться, внимательно слушать, изредка кивая, улыбаться, браться за руки и играть в одну игру.

Около сорока секунд в моём сознании появлялись и исчезали урывки прошлого, пока движения блондина с дредами не вернули меня из детских воспоминаний в жестокий третий десяток. Он открыл четыре разных компьютера, и следующие четыре часа мы обсуждали уже заготовленный сценарий ограбления. Лекарю и мне досталось то самое задание со звёздочкой повышенной сложности. Мы должны были пробраться в сердце холдинга и забрать деньги.

3

Эргуван

Мы чудесным образом исцеляемся в присутствии того, кто верит в наш свет, даже когда мы блуждаем в своей тьме.

Даниэль Глаттауэр[6]

Под полнолунным светом в вогнутом трёхстворчатом зеркале отражались настенные часы, большая стрелка которых зависла на трёх. Никто не мог остаться в компании в столь откровенно поздний час. Мы с Хафизом беспрепятственно проникли в здание холдинга и поднялись на нужный этаж, где располагались кабинеты акционеров. Если бы только можно было посмотреть краткое содержание своей судьбы и вернуться в нужный эпизод без разочарования или страха, я бы сделал это, несмотря на привязанность к жажде интриги. Всё было идеально продумано, как в новейшем авиалайнере: если бы одна система внезапно отказала, другая тотчас же начала бы исправлять сбой.

Пока блондин с дредами диктовал нам коды из чёрного отполированного воском минивэна и три бандитских брата-акробата кружили возле стеклянного здания, утонувшего в объятиях стамбульской ночи, в холдинге добросовестно работал один сотрудник. Благодаря логике Фатиха, того хмурого шестидесятилетнего мужчины, мы с Хафизом попали в потайную комнату с «сокровищами», что на языке прозы означало стандартное сейфовое хранилище. Хафиз, подобно пришедшему к молочнику другу за проигранным в нарды стаканом айрана, с развязной непринуждённостью забрал нужные десять миллионов. Собираясь ускользать из комнаты, пропитанной терпким ароматом турецких купюр, я увидел за спиной Хафиза юного парня в стоптанных кедах цвета запылённой пшеницы. В его глазах мелькал нечеловеческий страх, сменяющийся то беззаветной храбростью, то пульсирующими вопросительными прожилками. При таком сценарии я должен был избавиться от него, как говорят в таких случаях. Однако за что?

В ту секунду я почувствовал себя Николаем Ростовым, обязанным убить ни в чём невиновного француза. Напротив меня стоял такой же молодой и напуганный, как я, парень. Чей-то сын, брат, а может, уже и отец. Я не знал, как действовать. Те роковые деньги мы должны были украсть для шестилетней азербайджанки, пересадка сердца которой уже была запланирована на следующий день. Оставшаяся часть суммы пошла бы на медикаменты и химиотерапию детям с различными патологиями. Между жизнью крохи и ещё не пожившего, но уже созревшего человека я наугад выбрал первое, встав на место Всевышнего, решая кому жить, а кому умереть. Отвратительный комплекс Бога, который стал преследовать меня с того злосчастного дня. За несколько секунд мой внутренний голос продиктовал мне решение: я решил сдаться, бросив на пол оружие, как вдруг Хафиз приказал мне стрелять. Осмысленной неосознанностью, неторопливым движением пальца я дёрнул курок, и в неподвижное, будто парализованное покорным ожиданием, тело вонзилась пуля. Молодой сотрудник пошатнулся и, падая, как почти невесомое лебединое пёрышко, бесшумно опустился на пол. Он смотрел на меня без осуждения или злобы, и, пока из его брюшной полости выливалась кровь, я грезил лишь трусливым, малодушным побегом. Хафиз ласково, словно боясь, поторапливал меня, но в нежелании кому-либо одинокой смерти в сырой темноте на остывшем бетонном полу я продолжал ждать. Взяв его за посиневшую костлявую руку, на которой была набита татуировка в виде географической карты, я отвёл взгляд, так и не сумев выжать очищенную слезу притворного покаяния. После остановки дыхания его лицо побледнело, как у недоношенного семимесячного новорождённого, пульс которого безвольно застыл.

Мы оставили тело и безнаказанно скрылись, но Хафиз продолжал мертво молчать, прищуриваясь с ноткой исполненного презрения. После этого убийства мы с мусульманином поменялись ролями: я, наконец, понял, почему его называют лекарем, а он решил попытаться разгадать моё непредсказуемое нутро.

– Все награбленные деньги я всегда отдавал больным детям. Но никогда в жизни никого не убивал, – тихим голосом промолвил мой новый друг

Мне не хотелось оправдываться: все понимали, зачем я сделал то, что, казалось, никогда не смогу забыть. Мой внутренний Иисус умер. Умерли и родители, и младшая сестра, и ещё неродившиеся сын и дочь, умерла последняя холодная весна в Тыве, пропали горячие пряники с корицей, которые пекла бабушка, рассыпались золотые чётки, скис вишнёвый кисель няни, и разрушилась старая деревянная церквушка в лесу.

Я проспал около двенадцати часов, чтобы прийти в себя. Хафиз принёс мне молока с мёдом и турецкие голубцы тётушки Акджан с толстыми чуть треснутыми виноградными листьями.

– Деньги перечислены, девочку спасли, – вымолвил он.

Слова Хафиза ничуть не воскрешали оставшиеся крупицы затонувшей внутри меня совести, поэтому я не сумел отказать себе в послеобеденной велосипедной прогулке по городу. Весь Стамбул был украшен крошечными пурпурно-лиловыми лепестками, на закате превращающимися в аметистовые словно распахнутые клубочки. Так цвело Иудино дерево эргуван. Оно было так расшатанно и высоко, но будто не желало дотягиваться до поглаживающего, взошедшего над Турцией солнца. Каждому встречающемуся эргувану я придумывал имя, изогнутую свирепыми ветрами судьбу и воображаемых друзей в лице местных садоводов и птиц. Его расцвет жизни приходился на месяц нисан, в тот самый апрель, когда я растворился в застывшем неиспаряющемся грехе, который я не позволял себе ни отмолить, ни забыть. Я безоглядно влюбился в весну лишь за цветение единственного живого растения, которого я заслуживал.

Прошла неделя. Выяснилось, что молодой парень в стоптанных кедах, которого я убил, оказался внуком главы холдинга, Беркера Озтюрга. Его звали Метин. Это имя с тех пор стало звучать в моей голове, словно назойливый монотонный рингтон, который мечтаешь сменить, но никак не осмеливаешься из-за боязни пропустить важный звонок. Метин, архитектор, подающий надежды, гордость светской семьи Стамбула. Метин, жизнь которого я бесчеловечно отобрал подобно прожжённым мошенникам, обкрадывающим простодушных пенсионеров. Метин, чьи руки были столь нежны и податливы, как убаюкивающий тропический бриз, Метин, с тлеющим упованием встречающий смерть без всепожирающего страха и пылкого поклонения.

После горьких девяти дней я уволился с высокооплачиваемой работы, сдал дипломатический паспорт и стал сотрудничать с Хафизом. Он был владельцем сети реабилитационных больниц в Стамбуле, что не мешало ему проворачивать благие, но не совсем невинные дела в Турции и Катаре. Мне удалось выкупить часть акций его компании: казалось, я необратимо переехал в страну, преображающую застрявшего внутри меня многоголового левиафана. За это время лекарь стал мне и домом, и отцом, и старшим братом. Тётя Акджан и Эсен заменили женскую половину семьи, которая по-прежнему не поздравляла меня с религиозными праздниками или оглушительными успехами, за которыми скрывались ничем не стёртые преступления. Я снял светлый просторный дом в районе Бешикташ с загнивающим лимонным садом и огромной пыльной библиотекой, посреди которой стоял хриплый граммофон из потертого серебра с ажурным узором. Спустя несколько суетливо проскользнувших суток, задохнувшихся в нескончаемой суматохе, лекарь позвал меня на дружеский променад.

Оказавшись на площади Таксим, мы с Хафизом решили перекусить бореком с солёным творогом и турецкой дундурмой из измельчённой дикой орхидеи. Переживания душили мой неуёмный аппетит, пока я не почувствовал запах жареных каштанов. Впервые я попробовал этот извращённый деликатес на Елисейских полях в конце декабря перед Новым Годом. В семейной поездке эту тошнотворную мерзость, воняющую то ли трупной гнилью, то ли разросшимся паразитическим грибком, загонял в свой воспалённый распухший пищевод только отец. Однако те стамбульские каштаны, упоительный аромат которых тянется за мной с того дня, пахли совсем по-иному. Их готовила молодая девушка, а народ выстраивался в очередь именно за её лакомством.

– Павел, посмотри, вон продают каштаны. Пойдём купим парочку, – с предложением обратился Хафиз.

Мы долго теснились в турецкой толпе, пока не уткнулись в фургончик и его милую хозяйку. Эта девушка была лучше, чем ангел. И лучше того, кто не мог отвести от неё взгляд. Она жарила каштаны, и это манило гораздо сильнее священного огня или морских волн. От неё пахло миндальным молоком, сандаловым деревом и мадагаскарской ванилью. На её платье были нарисованы ярко-жёлтые цветы. Глаза у нее были не самые большие и выразительные, однако казались прозрачнее и насыщеннее отшлифованного замбийского малахита. Волосы продавщицы были непрямыми и некудрявыми: они казались похожими на складки акациевого мёда Алтая и лишь к вискам скручивались в тоненькие пружинки, за которые игриво хотелось дёрнуть. Между мизинцем и безымянным пальцем неявно выделялась аккуратная вишнёвая родинка, будто ревностно приклеенная Всевышним вместо обручального или помолвочного кольца. Это не было удивительным, ведь ни один Бог мира не смог бы удержаться от её красоты, которой хотелось владеть.

Девушка протянула стакан с каштанами, даже не взглянув на меня.

– Сколько мы должны вам? – поинтересовался я.

– Доброта не знает цены. Это совершенно бесплатно.

Во взгляде приветливой продавщицы я нашёл вселенскую скорбь, боль и плавно угасающую надежду. Эти глаза будто разделяли со мной то, что я давно закопал внутри себя. Её оливковый цвет кожи переливался на грубом стамбульском солнце. Она не казалась мне уникальной, но почему-то была другой. Не долго думая, я протянул ей приличную сумму денег, желая помочь молодой благодетельнице.

– Кажется, вы плохо выучили турецкий. Я не беру деньги за добро, – резко возразила девушка.

– Его зовут Павел, – внезапно перебил Хафиз, заметив мои пропащие от стыда глаза.

– Павел, вы задерживаете людей, которые нуждаются в еде. Пожалуйста, ваши каштаны остывают. Приходите ещё!

В стеснении я отошел на пару шагов назад. Хафиз, нахмурив брови, с высоты безукоризненной мужественности презрительно посмотрел на смущенного русского и тотчас отошёл.

Возвращаясь домой, я играл с самим собой, пытаясь отгадать, как звали ту девушку. С лихвой и пробуждённым самозабвением я принялся искать значение мусульманских имён, стараясь по образу идеала найти невозможное. Сибель, Чагла, Фериде. Лишь отгадать её имя стало мечтой всей незадавшейся жизни. В моей грудной клетке без приглашения поселилось трепещущее чудовище, стучащее изнутри и требующее новой встречи. Оказавшись дома, лёжа на пожухлой чуть покалывающей траве, я вновь смотрел ввысь, пока, растворившись в романтически вскипевшем желании, не уснул. Проснувшись утром с застуженным бедренным нервом и благополучно забыв про назначенную деловую встречу, я отправился на площадь за новой порцией каштанов. Она была там – совершенно другая: легче, чем морской воздух, но тяжелее грехов, которых с каждым днём я брал на себя все больше. За несколько прерывистых вздохов я осмелел и подошёл за стаканчиком разбухших природных мячиков.

– Прошу, Павел. Только мне кажется, что вы не любите жареные каштаны. Зачем вы здесь? – улыбнувшись, девушка протянула мне перекус…

Хафиз не переставал звонить и наверняка кусать губы, как он обычно делал, изрядно злясь на любое возникшее отклонение от намеченного плана. Но в клокочущей одержимости узнать её имя я не слышал и не хотел слышать ничего, не видя иных целей в жизни.

Спустя несколько секунд затянувшейся паузы неожиданно она представилась сама. Ее звали Мелек, что в переводе с турецкого означало «ангел». Мы стали разговаривать о романах Золя, филигранном фламандском стиле Рубенса и жареных каштанах, которые она сама не любила, но почему-то раздавала беднякам. Я увидел в одной женщине всё: антиутопию и сказку, вальс и марш, ромашки и подснежники. Когда я пригласил её прогуляться к морю, она открыто делилась всем, будто ничего не пряча за пазухой. Про сумасбродные путешествия в Санкт-Петербург с мардинскими музыкантами, про медитации во Вьетнаме, про то, как сильно она любила свежеиспечённый тётей семит, до того как она умерла от туберкулеза, и про брата-близнеца, с которым они ругались за акварельные карандаши, привезённые отцом из Тулузы.

Подойдя к набережной Ортакёй, Мелек окружила стая голодных стамбульских чаек, которых она, подобно недавно родившей матери, тотчас принялась кормить. Она общалась с птицами, морем, травой и небом. Бережно дотрагиваясь до воды, Мелек закрывала глаза и что-то шептала. Казалось, будто она умела дружить с божьими коровками, солнцем, ветром и даже шишками. Будто она знала все языки этого мира, будто ей была близко знакома каждая живая клетка планеты Земля. Будто она сама была всей планетой.

– Я поговорила с морем, – нарушила тишину она. – А тебе есть что сказать?

– А что нужно говорить? – в растерянности спросил я.

Она засмеялась, и, взяв меня за руку, подвела к морской глади.

– Это должна решить твоя душа. Пусть вода всё смоет. Не бойся её.

Подойдя поближе, я не мог осмелиться взглянуть, видя в любом отражении лицо того застреленного молодого человека, у которого я отобрал примерно полвека жизни.

Дни и недели в жарком Стамбуле испарялись на глазах. У Мелек было много привычек. Она все время убирала за уши свои русые чуть вьющиеся локоны, приподнимала левую бровь и проверяла тайный, спрятанный за ярким платьем кулон. Мелек говорила чисто и литературно, без пауз и вздохов, будто заучивала заранее написанный каким-то философом текст. Я хотел узнать, кто она, но при всей своей открытости Мелек не позволяла отворить двери моему любопытству. Наши встречи были для меня и долгожданной обыденностью, и существенным поводом смотреть в будущее. Мы часто гуляли, и лишь изредка Мелек соглашалась поужинать в ресторане. Она никогда не разрешала встречать или провожать её, и я принимал её правила, потому что чувствовал с ней одновременно то, чего мне не хватало, и то, что было в избытке.

Однажды в одном из живописных районов Кузгунджук я подарил Мелек золотое колье в виде бьющихся сердец с инициалами наших имён. Но к моему удивлению, она даже не захотела примерить его. Я долго гадал, что прячет эта девушка за одеждой, прикрывающей её тонкую и длинную шею. И чем сильнее она открывалась для меня, тем больше я понимал, что совсем её не знаю. Спустя время я познакомил Мелек с Хафизом и его семьёй. И оказалось, что Мелек могла не только цитировать Достоевского, но и правильно готовить турецкий чечевичный суп эзогелин корба.

– Мелек, а где ты учишься? Или работаешь? – поинтересовалась госпожа Акджан во время ужина.

Признаться, тогда я был очень благодарен тёте Хафиза за то, что она смогла буквально через пять минут после знакомства задать вопрос, который за полтора месяца общения с Мелек я так и не осмелился произнести.

– Я профессионально играла на арфе, а в последнее время готовлю жареные каштаны на площади Таксим.

– А почему ты больше не играешь на арфе? – удивлённо спросила тётушка Акджан.

– Раньше в саду около маминой беседки у нас стояла арфа, которую мне подарили на окончание консерватории. Маме очень нравилось слушать мотивы Менуэта Дандриё за завтраком под искрящееся шампанское, однако после смерти брата она не выходит из своей комнаты, и мне не для кого больше играть. Иногда я исполняю композиции на своём любимом инструменте на берегу моря, в одиночестве, лишь для себя и волн.

После слов Мелек я заметил, что Хафиз стал смотреть на продавщицу каштанов с площади Таксим по-иному: в его трудно читаемых глазах только слепой не увидел был неподдельный мужской интерес.

– Ты утончённая натура. А таких девушек стоит бояться, – ревностно произнесла Эсен.

Хафиз одёргивал сестру весь вечер и все вечера нашего совместного времяпрепровождения. Признаться, Эсен постоянно выводила меня из себя. Она казалась мне провокационной и эпатажной, жаждущей лишь внимания к своей внешности, которую благодаря отделу пластической хирургии в больнице Хафиза она довела до иллюзорного совершенства. Ее карие туманные глаза, за которые Хафиз был готов сжечь весь мир, были всегда подведены ярко-коричневыми стрелками. Ее тонкая талия, которая досталась ей вместо ребер, удалённых на хирургическом столе, и приобретённая на том же месте большая грудь создавали иллюзию идеально сложенного человека. Красивее, чем Эсен я никого и никогда не встречал. Но каждый раз, вставая на прибрежных мысах на морских ежей с ядовитыми иголками, я вспоминал её словесные колкости. Она никого не любила и не скрывала этого факта: нежностью в её жизни был лишь Хафиз, который был единственным удостоенным улыбки неудавшейся пародии главной героини Мериме. Но при всём своём христианском смирении я справлялся с Эсен только тогда, когда рядом была Мелек, действующая на меня лучше любого транквилизатора. Только она могла успокоить бурю отторжения, которую постоянно вызывала во мне сестра Хафиза. Любое зло превращалось в добро рядом с Мелек, и с каждым днём она все больше поражала меня своей самобытностью и дивной внутренней гармонией. Когда я не мог подавить свою агрессию, Мелек играла для меня на божественном инструменте, полностью соответствующем благоговению, которое с она с упованием несла в мир. Я с радостью поменял свой спортивный кабриолет на большой семейный джип для удобной перевозки арфы к берегу моря, и мы с Мелек, уже будучи официальной парой, с лёгкостью нашли заброшенный дикий пляж, находящийся меж кипарисов, пихт и олеандров. Каждый вторник мы встречали закат на этом месте под звуки, которые рождали такие же тонкие, как струны арфы, пальцы Мелек. Казалось, всё, кроме отчаянных горбатых волн Чёрного моря, замирало. Время останавливалось, и, ловя момент, мы его не упускали. Я привозил с собой всё, что любила Мелек и ненавидел я: горький брют, свежеиспечённый турецкий семит и рахат-лукум из лепестков роз и инжира в кокосовой стружке. Мы медленно спешили, и я не успел заметить, как между нами всё неразрывно смешалось: чувства, мысли, морской запах, приторно сливающийся с сосновым, мелодии арфы, плавно переходящие в звон бокалов, наши тела… В первую ночь я увидел тот самый кулон, который упорно прятала Мелек на протяжении нескольких месяцев. На её бронзовой сухожильной шее сверкала прозрачная подвеска с жёлтыми бриллиантами, внутри которой находился ломкий волос песочно-каштанового оттенка. Это был волос брата Мелек, который скончался пару месяцев назад. Я старался не касаться его ухода, дабы не подсаливать ещё не зажившую, дымящую в сестринской груди рану. После уединения мы долго молчали. Мелек уснула лишь утром, успев встретить со мной соловьиный розоволикий рассвет, а я боялся прикоснуться к её выгоревшим от стамбульского солнца волосам, которые пахли то пряным имбирём, то свежим жасмином. Я хотел дышать ею, но не умел, хотел бежать от неё, но не мог. Преступная безукоризненность и безукоризненная преступность. Мелек и я. Музыкант и убийца, которых утром разбудил непрекращающийся марафон телефонных звонков, исходящих от отца Мелек.

С её родителями меня объединяла лишь одна взаимность: мы не знали и не хотели знать друг друга. Я не старался обрести новую семью, а им был вовсе не нужен внезапно объявившийся сын. Каждый раз у Мелек начинали дрожать пальцы, её язык немел, когда на экране телефона появлялось уведомление от отца или матери. Я чувствовал желание Мелек рассказать про нас родителям и одновременно ощущал всю тягостную для неё невозможность сделать это. Спустя время Мелек призналась, что родители не разрешат ей быть с христианином. Безгласная печаль, отражающаяся в каждом движении её изумрудных глаз, молила о помощи. И я уговорил Мелек отправиться в Каппадокию на выходные.

Каппадокия располагается в центральной Анатолии и ведёт свою историю ещё со времен античности. На персидском языке Каппадокия означает «страна красивых лошадей». Это каменистое плоскогорье с континентальным климатом и уникальным ландшафтом. Однако мейнстримовую популярность эта территория приобрела благодаря желанию масс похвастаться фотографией в социальных сетях на фоне сотни воздушных шаров в небе, которые запускаются ранним турецким утром.

Мелек долго решалась на авантюру, но в конечном счете согласилась с моим предложением. Путь из Стамбула в Каппадокию, длившийся более девяти часов, был долог и надоедлив. Добравшись до аскетичного пещерного отеля, Мелек в приподнятом настроении огласила целый список местных достопримечательностей. Однако единственным, о чем я мечтал после трассы, была еда. Пройдя по узенькой каменистой улочке, мы зашли в кафе, где нас радушно встретил хозяин этого заведения, который уговорил нас попробовать фирменные манты Кайсери, названные в честь соседней провинции. Спустя пять минут после нашего прихода, будто чувствуя во мне звериный голод, официант принес нам огромные тарелки с несвойственно крошечными мантами. Обычно это блюдо подают с йогуртовым соусом, томатами и чесноком, однако в этом ресторане к мантам нам предложили лишь пудру из жгучего красного перца. Не насытившись кривыми турецкими клёцками, я принялся заказывать все больше и больше. После первого лакомства мне принесли сарму из сушёных баклажанов с маринованными виноградными листьями и лимонным соком, затем я начал жадно поглощать традиционное блюдо Анатолии – суп арабаши с кусочками теста. Не наевшись и этим, я попросил кабак татлысы, десерт из тыквы, томлёной с гвоздикой в сладком сиропе. Однако и после сладкого блюда приступ свирепого голода не покинул меня: я принялся есть крем из нута с пастой тахини и авокадо, все виды лепёшек пиде, представленные в меню, и популярный в Каппадокии тести кебаб из баранины, приготовленный в глиняном горшке. Всё это я запил тремя стаканами леденящего айрана, в который от неутолимой жажды я нескончаемо добавлял кубики льда. К концу обеда я по привычке захотел насладиться чашечкой ароматного кофе по-турецки с пузырьками и пенкой, которые не получались у меня при попытках его приготовления дома. Мелек, терпеливо ждавшая меня около двух часов, съев лишь салат из сезонных овощей, предложила мне погадать на кофейной гуще. Несуетливо испив кофе, под руководством Мелек я накрыл чашку блюдцем, перевернув всё вверх дном. Мелек вместе с другими посетителями смеялась, наблюдая за моим сухим и неартистичным представлением, однако, начав ритуал гадания, Мелек стала щуриться, подсвечивая фонариком в телефоне кофейную гущу.

– Я сегодня ничего не вижу, ерунда мерещится, – сказала Мелек, отодвинув чашку с кофе.

Сидевшая за соседним столиком пожилая женщина с седыми прядями, собранными в неаккуратный хвост, став свидетелем нашего диалога, предложила помочь с гаданием. Но после длительных скрупулезных разглядываний она внезапно начала прищуриваться, как Мелек. Сглатывая слюну после приглушенного вздоха, женщина открыла рот, готовясь что-то сказать.

– Я вижу петлю и свечу в твоём будущем. Беда твоя, сын, близится, но ты можешь всё ещё изменить. Всё зависит от веры, – немногословно, но пугающе высказалась старуха.

После обеда Мелек долго молчала, будто по очереди переваривая то жирную турецкую кухню, то услышанное гадание. Не обращая никогда внимания на ненаучную ахинею, я решил развеселить свою задумчивую от страхов спутницу, предложив погулять по Каппадокии. Мы наслаждались пещерными церквями, убежищами, однотонными домиками с их сказочными дымоходами и застывшей вулканической лавой. Мне казалось, что я попал на Марс, наверное, потому что я понятия не имел, как он выглядел вживую. Спустя несколько часов пешей прогулки мы решили вернуться в отель пораньше, чтобы суметь проснуться до восхода солнца и полетать на воздушном шаре. Пробудившись с утра, Мелек надела короткое платье жёлто-абрикосового цвета, накинув на него шёлковую пашмину оттенка кедровой хвои. Ещё выехав из Стамбула, я заметил, что Мелек забыла свои любимые духи, обычно лежавшие в футляре из-под акварельных кистей. Именно поэтому под предлогом физиологической нужды по пути в Каппадокию я остановился около торгового центра и купил совершенно непривычный для неё аромат гуаяка и лаосского уда. Когда с утра Мелек обнаружила, что оставила парфюм дома, я преподнёс ей сюрприз, которому она невыразимо обрадовалась. При всей своей внешней невесомости она стала пахнуть грубо и терпко, и, признаться, мне это нравилось, несмотря на то, что любой запах не мог сравниться с её природным чарующим, кокетливо ускользающим ароматом. На пути к месту назначения, Мелек, сгорбившись, безропотно мёрзла, подобно сироте, сбежавшей в снежную февральскую вьюгу в лёгком пальто. Я понимал, как немеют кончики её длинных пальцев, и умело этим пользуясь, доставлял себе неизъяснимое удовольствие согревать её в морозное летнее утро в Каппадокии. Поднимаясь на воздушном шаре все выше и выше, я ощущал, что обнимаю самую прекрасную и чуткую женщину в мире. И несмотря на то, что потоки ветра бесцеремонно откидывали наш воздушный корабль в разные стороны, мы опережали рассвет, но не догоняли жизнь. Наш сиренево-голубой шар протяжно пересекал турецкие местности, позволяя нам любоваться массивными скальными образованиями, созданными эффектом дождя и ветра в течение тысяч лет. От обретённого безоблачного счастья Мелек то смеялась, то плакала, вновь отбрасывая ладонью развевающиеся порывистым дуновением локоны. Вокруг нас взмывали ввысь слегка опаздывающие разноцветные бомбочки с плетёными гондолами, наполненными сонными путешественниками. Искрящиеся глаза Мелек не желали смотреть по сторонам, отдавая предпочтение лишь мне. На высоте она впервые призналась в том, что любит меня, а я так и не смог ответить ей взаимностью – ни словесно, ни чувственно…

4

Шрам

Тебе дана возможность выбора, единственное условие – любовь.

Эльчин Сафарли, «Когда я вернусь, будь дома»[7]

Просыпаясь в очередной мрачный понедельник, мы обычно не замечаем, что сами похожи на дни недели. Кто-то из нас – игривая, задорная, не размышляющая о ближайшем будущем пятница, а кто-то – умиротворенное, безмятежное и немного тоскующее воскресенье. Или же встречаются такие счастливые среды – «человеки» стабильные и с чувством собственной важности. Ну а есть как я: те самые ни в чем не виновные завтрашние понедельники, которых все ненавидят, мечтая побыстрее попрощаться, забыв до следующей встречи. Наверное, поэтому мою довольную мефистофелевскую улыбку можно заметить лишь в начале недели, в самый долгожданный день из семи.

Вернувшись в Стамбул после новых картинок, отснятых памятью в Каппадокии, я сразу же с утра поехал в медицинский центр Хафиза. Зайдя уже по привычке без стука в его минималистичный кабинет, я стал ненужным и, как полагается, лишним свидетелем семейной ссоры. Хафиз держал за горло свою сестру Эсен, хриплым голосом повторяя лишь то, что никогда её не отпустит. Его глаза будто безжалостно и бесцеремонно впивались в душу Эсен. Между порывами буйства Хафиз замирал, словно не желая видеть, слышать, ощущать кого-то другого, кроме собственной сестры. Эсен, как истинная жертва, укоризненно отвечала взаимностью его пронзительному взгляду, откровенно уставившись прямо в глаза. Даже в минуты насилия она так трепетно любила его, с достоинством и неуязвимостью принимая все волны исступленного и порой неукротимого гнева своего брата. Я смотрел и тайно завидовал тому преступному неравнодушию, которое соединяло этих двух совершенно разноречивых людей. Их отношения были насыщеннее и глубже всяких родственных связей, которыми, к слову, я не был связан со своей сестрой, образ которой все больше и больше плавился под июльским турецким солнцем. Спустя минуту увиденного мною домашнего террора я решил перевоплотиться из внимательного зрителя в полноценного участника действий, оттолкнув разъярённого Хафиза от своей наглой и вездесущей сестры. Мне было жаль её, потому что ни одна сестра, дочь, жена или незнакомка не заслуживают быть униженными и тем более физически тронутыми по принуждению.

Хафиз никогда не позволял себе домогаться до сестры, но раскалённая кровь вперемешку с неучтивостью Эсен заставляли его поднимать руку на самую любимую в жизни женщину. Когда я вмешивался в их конфликты, мгновенно перетекающие в насилие над Эсен, поведение Хафиза менялось: он затихал, недовольно возмущаясь моим вклиниванием в семейные распри. Его реакция была весьма понятна и обоснована, однако этого нельзя было сказать об Эсен, с ненавистью смотрящей на своего спасителя. Её карие глаза очернялись в два круглых оникса, которыми она, казалось, была готова испепелить того, кто вытащил её глотку из цепких рук брата. Тогда я и понял, что настоящую женщину можно и нужно бояться, потому что она гораздо опаснее внутриматерикового тайпана, ревущего песчаного смерча или непредсказуемее африканского буйвола.

– Брат, ты снова влез, не разобравшись. Эсен предложила мне взять на себя контрабанду сорока трех килограммов кокаина и отправить в её магазин детских игрушек в Дохе. Но это же не склад наркотиков, – возмущённо сказал Хафиз.

– Только в этом случае мы сможем построить ещё одну больницу и перевезти лучших европейских хирургов, специализирующихся на детской онкологии, – возразила брату Эсен.

– Я могу себе позволить подарить городу ещё один медицинский центр. Деньги на счету у меня есть, но тебе лишь бы поучаствовать в очередной авантюре, Эсен. И ты могла бы продать свои коллекционные платья, кофейню, мотоцикл и даже бестолкового кота, но тебе легче организовать кокаиновую сделку.

– Я не могу жить без адреналина, интриг и жареного миндаля. Это всё, что мне нужно для счастливого существования. Поэтому можешь продавать всё, что у меня есть, но этого не хватит даже для покупки земли, – с укором произнесла Эсен.

После обмена парочкой негодующих реплик Эсен с легкой истошностью покинула кабинет брата. И нужно отметить, что из озвученного ранее родственного диалога я вынес кое-что нужное для себя: то, что намертво дробило сложившийся в течение месяцев образ Эсен. Меня вовсе не удивили ни сорок три килограмма кокаина, ни рукоприкладство Хафиза, ни то, как безропотно терпит это насилие его сестра. Даже в самых отчаянных фантазиях я не мог представить эту нахальную клыкастую девушку ищущей плюшевых мишек для детей. Хафиз мне рассказывал и про её кофейню в районе Кадыкёй, и про меняющийся каждый год Harley-Davidson, и даже про нескончаемые походы к пластическому хирургу, но почему-то он никогда не говорил про то, что у Эсен был свой магазин детских игрушек в Дохе. В тот день мне пришлось осознать, что в своей порванной и заблудшей душе Эсен оставалась безоборонным ребёнком, рано потерявшим родителей и поэтому требующим внимания со стороны всех членов семьи.

После очередной «многокрикливой» сцены с сестрой Хафиз никак не мог вернуться в баланс. Он достал кубинские сигары с едва уловимым ароматом лугового сена, нервно повторяя сквозь зубы лишь имя сестры. Я принёс из своего захламлённого устаревшими пожитками кабинета глубоко сопереживающий моим неудачам французский коньяк. Признаться, я часто делился с ним проблемами, с которыми не мог смириться внутри себя, и иногда мне даже казалось, что коньяк понимает меня лучше семьи, друзей, незнакомцев и всего оставшегося мира.

Мы с Хафизом предались вкусовому искушению этого напитка с нотами жареного изюма и липы. Я слышал аромат абрикоса на краю бокала, при испитии переходящий в привкус лесной фиалки. Хафиз продолжал непрерывно курить, безмолвно уставившись в позолоченную рамку с фотографией Эсен на столе. Более двенадцати минут в воздухе парила долгожданная тишина. Но потом внезапно я ощутил непреодолимую потребность прервать гнетущее тягостное молчание.

– Может, Эсен права. Позволь напомнить, что нам нужны были деньги на строительство нового масштабного центра. Ты мечтал о лучшем оборудовании, о лучших врачах, о собственном университете при этом центре. Эта контрабанда поможет не только тебе быстрее реализовать задуманное, но и тысячам больных детей и их родителям. Порой наши принципы могут стать важнее всеобщего блага, так почему бы тогда не сбросить эти неподъёмные внутренние догматы со своих плеч? – с неуверенностью произнёс я.

На эти слова я так и не получил ответа Хафиза. Он резко поднялся со старого обшарпанного кресла светло-баклажанового оттенка, из которого в разные стороны торчали части пенополиуретана. Каждый раз пытаясь уговорить лекаря поменять столь позорное для его имиджа кресло, я сталкивался с негодованием, под которым он прятал очередную тайну.

– Павел, я еду на базу, ты со мной? – восторженно спросил Хафиз.

Вовсе не раздумывая, я отправился с товарищем в уже привычное для моей греховности место. Добравшись до ржавого здания, мы встретили Фатиха и тех трёх головорезов – братьев-тройняшек. К нашему приезду вся команда была в сборе, не хватало лишь Эсен. Она, как всегда, опоздала почти на час, эффектно появившись на своём оранжевом мотоцикле, который гармонично сочетался с её шёлковым костюмом цвета восьмилучевого коралла сизой антелии. Всю ночь двенадцать мужчин и одна девушка вшивали пакетики кокаина под густые парики фарфоровых кукол, и всякий раз, когда умелый азиат слишком крепко брался за туловище одной из них, Эсен свирепо подскакивала подобно только что родившей медведице, оберегающей своё потомство. Она вшивала наркотики с ласковой грустью, будто проклиная себя за то, что вредит этим безупречным созданиям с маленькими ресничками и голубыми глазами. Сумев поймать её тяжелый уставший взгляд, я впервые увидел то, как Эсен переживает за что-то, кроме Хафиза, который на протяжении всей ночи разговаривал по секретному телефону насчёт логистики контрабанды.

В шесть утра начало светать, и все уснули, за исключением лекаря и его инициативной сестры. Я, в свою очередь, инстинктивно зажмурился, нагло притворяясь, что погружаюсь уже в седьмое сновидение. Непреодолимое желание следить за Хафизом и Эсен пробудило во мне задатки скрытого наблюдателя, ведь я не понимал, как они так пристально и бессловно могут смотреть друг другу в глаза. Прошёл час, а они так ни разу и не отвели свои немигающие, будто присосавшиеся взгляды друг от друга. Мои напряжённые от долгого зажмуривания глазные мышцы склоняли меня прекратить бессмысленную детективную игру. Я начал засыпать, как вдруг Эсен встала с матраса, постеленного специально для неё на полу, и направилась в сторону Хафиза. С каждым шагом навстречу лекарю его сестра все более ритмично дышала, но внезапно прекратив, затаила дыхание и подошла к нему. Её пальцы бережно прикасались к его чувствительной коже, беспрекословно покрывающейся мурашками лишь от её взгляда. Эсен трогала его мускулистую шею, тактильно познавая каждый миллиметр тела своего брата. Хафиз закрыл руками своё костистое озадаченное лицо, откровенно наслаждаясь движениями Эсен. Неторопливо дойдя до контура губ, Эсен на секунду остановилась. Они вновь пристально и обнажённо соединили свои взгляды, рассматривая каждую жилку друг друга. Не стесняясь спящих рядом людей, Хафиз отчаянно встал со стула и поцеловал в губы Эсен. Удивился ли я увиденному тогда? Наверное, нет. Каждый раз наблюдая за ними, я чувствовал от них то, что никогда не мог чувствовать сам. В разных языках это слово называют по-разному: aşk, elsker, armastus, liebe, rakkaus, любовь. Это что-то, что никогда не проходит, что-то, что даёт тебе почву под ногами, что-то, что отравляет твоё существование, и что-то, что действует мощнее сорока трёх килограммов кокаина. Для кого-то это цель, для кого-то судьба, для кого-то жизнь, а для таких, как я, – нерешённая, с дополнительными всплывающими подсказками задачка, на которую я упорно продолжал искать ответ.

Хафиз и Эсен были для меня примером невозможной любви, яркими персонажами книг и сериалов, чувства которых мечтали бы испытать миллионы людей. После замеченного притяжения между ними я упорно делал вид, что ничего не знаю. Кокаиновая контрабанда аллюром добралась до Катара, и на счёт Хафиза упала астрономическая сумма для строительства нового медицинского центра. По этому благовидному поводу мы решили с Хафизом предложить Мелек и Эсен улететь вчетвером на несколько дней в Грецию. Девушки восторженно согласились, однако мы никак не могли прийти к общему знаменателю, монотонно споря о том, куда отправиться. Хафиз настаивал на необходимости посетить Афинскую Агору, я же хотел, наконец, увидеть вулканический кратер Кальдера на Санторини, Эсен жаждала беспробудных вечеринок на Миконосе, а Мелек по своей занудной привычке была в нейтралитете. Тогда я и заметил, что грусть в её малахитовых миндалевидных глазах стала насыщеннее и глубже. Она практически перестала смеяться и играть на арфе, но по-прежнему носила на шее кулон с волосом брата. Я понимал, что Греция, в которую она так часто в детстве ходила с родителями на яхте из Бодрума, никак не поможет ей вновь превратиться в Мелек, беззаботно улыбающуюся на прошлогодней фотографии с экрана смартфона. В моём утомлённом мозге томилась мысль, что именно с моим приходом в душе Мелек поселилось беспросветное уныние, поэтому я принял решение взять всю ответственность за покупку авиабилетов на себя. Я не сказал ни Хафизу и Эсен, ни тем более Мелек, куда я ткнул пальцем в раскрученный школьный глобус. По пути в аэропорт девушки беспечно гадали, куда отправится наш самолёт: в Сингапур или Милан, в Токио или Сидней, в Лиссабон или Белград. Хафиз держался хладнокровнее саламандры, однако всё же взял с собой на три дня два чемодана с лимитированной эксклюзивной одеждой.

Приехав в аэропорт и подойдя к стойке регистрации, Эсен и Мелек открыто выразили недоумение и даже разочарование моим выбором. Реакция моего друга Хафиза оказалось иной: в первый и последний раз он смотрел на меня, как на равного себе: непредсказуемого и даже храброго берберийского льва в человеческом обличии. После пройденных в аэропорте обязательных формальностей мы направились к гейту и погрузились в невыносимо утомительное ожидание. Мелек измученно спала на моём плече в то время, как Хафиз метался из стороны в сторону, встревоженно держа телефон у левого уха. Мне вновь стало скучно. Даже перед поездкой, даже вместе с небезразличными мне людьми, даже выпив двойной шотландский виски с двумя кусочками льда. Неожиданно мой любознательный взгляд приковало поведение Эсен: она аккуратно записывала что-то ручкой из гусиного пера в потёртый блокнот без линовки, временами закрывая глаза. Эсен была левшой, как и я, и, наверное, это единственное, что роднило меня с ней, не считая Хафиза. Любопытство узнать её мысли беспрестанно давило на мою искалеченную психику, и спустя несколько минут Эсен с ловкостью поймала мой заинтересованный взгляд, который я стыдливо отвёл. Сестра лекаря не переставала испепеляюще и нагло смотреть на играющего на её нервах русского. Спрятав глаза, я чувствовал неприкрытое раздражение и одновременно излишнее стеснение от того, что я пытался издалека пролезть в её обнажённую на бумаге душу. 15:10, посадка началась. Я с осторожностью разбудил Мелек, которая, казалось, вовсе не хотела просыпаться. Хафиз отдал сотруднице аэропорта, не отрываясь от телефонного разговора, посадочный билет, и мы последовали в самолёт. Полёт прошёл быстро и безболезненно, и спустя полтора часа мы оказались в Иерусалиме. По прилете мы прямиком отправились в забронированный мною отель, в котором я когда-то останавливался с родителями на осенних каникулах. Эсен не упустила возможности высказать своё возмущение отсутствием большого спа-комплекса в гостинице и собственного ночного клуба. Когда я тщетно попытался объяснить ей, что люди со всего мира прилетают на Святую землю вовсе не для массажа с горячими морскими раковинами и обёртываний розовой глиной, Эсен вылила на меня массу несмываемых оскорблений. Тогда я и сам мог поверить в то, что я скучный закомплексованный зануда и мерзкий жлоб, зажадничавший аренду личного самолёта и президентский люкс. После непродолжительной перепалки мы всё же разместились в отеле и отправились в Цитадель Давида, археологический архитектурный памятник, который также называется одноимённым городом. Эсен тотчас же принялась уговаривать нас пойти на световое шоу, которое технологически рассказывало об истории судьбы царя Давида. Если бы сестра лекаря не нашла развлечение даже на Святой Земле, я бы настоял на принудительном посещении психотерапевта, искренне испугавшись за её неясное будущее. Меня поразило то, как Эсен, подобно ребёнку, пыталась уломать брата посмотреть никому не интересное представление, делая это настойчиво, но без детских надоедливых капризов и истеричных упрёков. Мелек, как всегда, будто не имела слова или характера: ей было безразлично всё, что происходит с нами то ли из-за блаженной апатичности, то ли из-за внутреннего конфликта, который нешуточно разыгрался в её сознании. И очевидно, что под сокрушительным напором Эсен мы все согласились остаться на красочном исторически-технологичном шоу. Однако даже оживающие полотна водопадов и оазиса Эйн-Геди, проецируемые на архитектурном памятнике, не смогли отвлечь Мелек от унылых мыслей. При всей своей улыбчивости она была депрессивнее многих с виду невыносимо тоскливых и скучных людей. Её острое лицо казалось грустнее плачущей иконы пресвятой Богоматери, облик которой порой пугал и совершенством, и грустью.

После шоу мы решили проехаться по городу, который, кроме меня, казалось, никому из нашей немноголюдной компании был не по душе. Я заранее арендовал большой комфортабельный джип, чтобы мы не нуждались в постоянном поиске израильских сумасбродных такси, но за рулём почему-то вновь оказался Хафиз, которому я завидовал даже в этой мелочи, ничего при этом не желая менять. Эсен по надоедливой привычке заняла переднее место, дабы чувствовать себя королевой не только жалких подданных, которыми она нас с Мелек ошибочно считала, но и всего Иерусалима, раскрывающегося прямо перед её орехово-карими глазами. Хафиз не переставал злиться, когда все машины на светофоре сзади начинали несправедливо сигналить при ещё горящем жёлтом, но его гнев и принципиальность умышленно не позволяли ему подстраиваться под несвойственную для Турции манеру езды. Эсен же косилась свысока не только на всех местных жителей, но и на приезжих, как мы, туристов. Толпы людей, встречающиеся на её «славном» пути, она называла вездесущими макаками, подчёркивая ничтожность этих не достойных её существ. После светового представления меланхолично удручённая Мелек не желала смотреть ни на ночной Иерусалим, ни на меня. Поэтому я в очередной раз предложил сбежать от тягостных мыслей в русский ночной клуб, находящийся в Тель-Авиве. Эсен и Хафиз вдохновлённо поддержали меня, а Мелек неохотно, но согласилась. В машине мы незаметно выпили две бутылки розового игристого, а спустя почти два часа оказались в баре. Этот клуб пару лет назад открыл мой однокурсник из группы иврита, с которым по счастливой случайности мы тогда и не встретились, чему, признаюсь, я был несказанно рад. Хафиз сразу же отправился к бармену за классическим двойным джин-тоником с огурцом, который, по всей вероятности, он хотел испить в одиночестве. Эсен, ни секунды не раздумывая, рванула танцевать, отодвинув расфуфыренных легкодоступных девиц, неумело дрыгающихся в центре танцпола. А Мелек села за столик и начала смотреть на горящую в мраморном подсвечнике свечу с ароматом ванили. Я внимательно следил за её взглядом, зацепившимся за насыщенно-синим неугасимым огнём. Свеча горела, как и её расцарапанная смертью брата душа. Пока Эсен привлекала внимание всей публики заведения, алкоголь которого уверенно истреблял её брат у бара, я набрался смелости поговорить с Мелек.

– Что тревожит тебя, родная? – зная заранее ответ, спросил я.

– Родители осуждают меня за мой изменившийся образ жизни, а в обществе про меня медленно, но уверенно ползут слухи. Меня считают грязной девушкой, которая ездила на выходные в Каппадокию с мужчиной. Машаллах, никто не может представить, что это был христианин, – измученно вывалила она.

– Я обещаю тебе, Мелек, что скоро мы всем расскажем о нас, и твои родители примут нашу связь. Моя никчёмная жизнь тянется к твоей, и я готов весь отмеренный мне отрезок бороться за радость на твоём лице.

Мелек доверчиво смотрела на меня, будто вовсе не имея женского интуитивного чутья, которое подсказало бы ей в то мгновение бежать от непредсказуемого сибиряка как можно стремительнее. На её месте я бы сделал это не задумываясь, ведь, даже будучи на своём, я всё время бежал от себя. Заметив душевный диалог в уединении с Мелек, Хафиз отправил к нам официанта, на подносе которого теснились двадцать шотов текилы из голубой агавы. Мы позвали разбрасывающую чёрными кудрями по воздуху на танцполе Эсен и молниеносно истребили присланное лекарем. Несмотря на нехватку в весе, я, как всегда, не опьянел, поэтому без угрызений совести стремглав нашёл местного дилера, который продал нам несколько дорожек кокаина. Мы с Хафизом и Эсен нюхнули, после чего я ещё отчаяннее и бесстыднее начал скучать. Настроение Мелек менялось под градусом: сначала она веселилась, затем снова предавалась унынию, потом промывала глаза слезами, а затем и вовсе заснула на чёрной бархатной подушке с нелепыми пурпурными нитями, принесённой пожилым официантом. Кто-то из испаноговорящих в баре попросил диджея поставить аргентинское танго, и, услышав латиноамериканские мотивы, мы вновь выпили текилу, после которой Хафиз и Эсен, уже не скрывая передо мною чувств, пошли танцевать. Я был удивлён тем, что лекарь и его взбалмошная сестра так искусно и профессионально соединились в танго, и от этого я не мог насытиться их потаённой любовью со стороны. Как Хафиз был близок к Эссен, как все его движения уверяли в том, что она принадлежит ему больше, чем себе самой. Каждый раз становясь нежеланным свидетелем их притяжения, я поражался тому, как Эсен не дышала и даже не моргала при Хафизе, боясь своим вздохом или взмахом ресниц спугнуть его желание быть с ней хотя бы в одном моменте. Я страшно завидовал тому, что можно испытывать такую страсть, но ещё больше я завидовал тому, что её так умело можно контролировать и даже скрывать в повседневной жизни. Когда огненный танец этой преступной парочки начал подходить к концу, я отправился в туалет, чтобы Эсен и Хафиз не догадались о том, что я прячу их секрет внутри себя. Мне льстило то, что я владею тайной, хоть и чужой, и я не упустил возможности получить удовольствие от обманчивого ощущения власти над Хафизом и его сестрой. Однако вскоре Мелек проснулась, и мы отправились в ближайший отель, чтобы переночевать, а утром вернуться в Иерусалим.

За завтраком все молчали, отходя от бурной ночи, после которой их нещадно хлестала мучительница-совесть. Хафиз, не изменяя своим привычкам, употребил за завтраком лишь молоко и мёд. Эсен тоже не вводила новые традиции, поэтому с чувством собственной важности выпила три бокала шампанского, после чего отправилась собираться в комнату. Мелек же казалась сонной и квёлой, однако съела с утра и подгоревший омлет, и две порции Бенедикта, и даже персиковое мороженое, заедая это всё ярко-зелёными масличными оливками. После завтрака Хафиз переоделся в хлопковый брючный костюм, больше подходящий для Канн, чем для похода по израильским святыням, и из отеля мы напрямую решили поехать к Стене Плача, самому намоленному в Иудаизме месту. Спустя два часа после позднего отправления из-за постоянно опаздывающей Эсен мы всё же добрались до Западной Стены, которую иудеи называют ХаКотэл ХаМарави, а невежественные оскорбляющие туристы, как я, Стеной Плача. Какую бы религию ни исповедовал человек, оказываясь в этом месте, он вдруг осознаёт, что его жизнь вверена Богу, перед лицом которого все равны.

Оглушительный неугомонный шум нагло врезался в мои уши, а монотонное чтение молитв заставило расшевелиться уже забытую мигрень, ритмично покалывающую левый висок. Пришедшие на молитву раскачивались на пятках, делая небольшие наклоны вперед, и я заметил, как многим туристам стало дискомфортно и даже страшно находиться в столь неспокойной атмосфере. Из-за крокодиловых туфель Хафиза и не менее дорогих, привлекающих внимание часов с голубым ремешком все оборачивались на нас, будто укоризненно обвиняя в нескромности и беспримерном нахальстве. Я долго настраивался на разговор с Богом, словно пытаясь подобрать нужные, но такие нелепые словечки. Больше года я не ходил в православную церковь, боясь внутреннего диалога с Иисусом, который, как я был уверен, осуждал меня за мои поступки и даже мысли. И я определённо не хотел просить прощения и тем более благодарить его за всё, что я сделал в своей жизни сам. Это странное чувство я сравнивал с тем, что ощущает не звонивший несколько лет родителям ребёнок, который вроде бы и хотел проявить внимание, но не мог, стыдясь своего бездействия. Признаюсь, всё это время я не ходил в церковь лишь потому, что боялся непонимания Всевышнего. Тогда у Стены Плача у меня так и не получилось осмелиться на разговор с Иисусом, именно поэтому я решил не отличаться от миллионов людей, оставивших записки с просьбами Богу между камнями. Когда Хафиз отвлёкся на рабочее уведомление с экрана смартфона, я достал ручку и принялся на коленке наполнять чистую бумагу чернилами. Мои пальцы предательски дрожали, будто отказываясь писать то, что диктовал мозг. «Я принимаю ислам. Прощай», – эти слова были написаны мною на том клочке, которую я скрутил и ловко запихнул меж других. Я бросил вызов Богу или же бросил Бога – эти мысли так и не покинули меня с того дня.

Отойдя от Стены Плача, я почувствовал облегчение и даже пиетет. Я стал уважать себя за храбрость, но было ли на самом деле за что? Дабы Мелек не переубеждала меня, я решил никому не рассказывать о послании до того, как приму ислам. В тот день к нам подошёл странный пожилой мужчина и предложил экскурсию в Акелдаму, которую часто называют Землёй Крови. Несмотря на не беспочвенные подозрения Хафиза, мы все с восторгом приняли его предложение.

Акелдама располагается в южной части восточного Иерусалима, в долине Еннома. Это место также называли Землёй Горшечника, так как для него была свойственна красная жирная глина, используемая гончарами. По рассказам этого весьма необычного старца, в Акелдаме находится много древних пещер и гробниц. Но вместо них мы пошли в монастырь святого Онуфрия Великого. Признаюсь, Хафиз, Мелек и даже не верующая ни во что Эсен были поражены благодатью этого места, от которого исходило что-то сакральное и поистине умиротворяющее. Только вот почему-то я не разделял эмоций моей компании из двух мусульман и одной неотёсанной атеистки. Необъяснимый страх скользил по моим вздутым синеватым венам, и я чувствовал, как артериальное давление падает всё ниже и ниже, заставляя моё тело колотиться изнутри. Мне было страшно неловко, и из всех это понимал лишь старый сомнительный экскурсовод. В конце нашего маленького путешествия по Акелдаме он, аккуратно отведя меня в сторону, подарил мешочек, попросив открыть его лишь в гостинице. Несмотря на свойственное мне любопытство, я решил сохранить интригу и положил подаренное экскурсоводом в сумку Мелек.

После посещения Акелдамы Эсен хватило сорока секунд, чтобы найти в поисковике изящный аутентичный ресторан традиционной еврейской кухни недалеко от Яффских ворот, в который мы сразу же рванули обедать. Мелек предложила расположиться на террасе, откуда для нас распахнулся впечатляющий вид на старый город. К нам сразу же подошли улыбающиеся музыканты, припевающие национальные песни, которыми гордится весь еврейский народ, разбросанный на шести материках света. Я сразу же заказал обугленные баклажаны с деревенским козьим сыром и гранатовыми косточками, бурекасы с брынзой и кунжутом и форшмак из сельди с яблоком, терпко ненавидимый моим прожорливым сибирским отцом. Мелек остановилась на цимесе из картофеля, изюма и чернослива и домашнем лабне с орегано и перемолотыми фисташками. Хафиз, по-обыденному вымученно и скрупулёзно выбирая, заказал еврейскую запеканку кугель без соли, масла, чеснока и, соответственно, вкуса, а Эсен, даже не прикоснувшись к меню пошла танцевать. После утомительного дня во имя расслабления и новых фантазий мы предались араку, ароматизированному анисом напитку, который заполучил восторженную похвалу на всём Ближнем Востоке. Эсен, выдернув за фартук принимающего заказы официанта, попросила бокал красного вина и отправилась покорять просторы террасы ресторана. Выражение лица Хафиза оставалось неизменно невозмутимым в то время, как его сестра беспорядочно танцевала 7:40 между тесно поставленными столиками с бордовыми атласными скатертями. Порой эта чарующая девушка притворялась то чёрной ядовитой мамбой, то жалобной неприкаянной сиротой, то нелепым детским клоуном с красным поролоновым носом. Эсен не хотела быть актрисой, но могла мастерски примерять на себя десятки разных амплуа одновременно. Однако она вовсе не желала миллионов поклонников и всех денег мира, потому что всем её миром был Хафиз. Эсен боролась лишь за внимание бесчувственного обомшелого камня, за то, чтобы вызвать у него гнев или разочарование, за то, чтобы он думал только о ней хотя бы час в день. Но она не догадывалась, что его чувства были бездоннее и изнеженнее, чем её. Эсен наивно полагала, что Хафиз никогда не сможет полюбить вздорную и тщеславную особу, которую он за несколько секунд мог приструнить укоризненно осуждающим взглядом.

На десерт нам принесли харосет с инжиром, финиками и абрикосами, яблочную шарлотку, поразительно напоминающую по вкусу бабушкин пирог из терпко-вяжущих осенних ранеток, вертуту с тыквой и изюмом и песочный пирожок гоменташ с маком. Насытившись вкусным еврейским обедом, мы отправились на израильский рынок Махане-Иегуда. По прибытии мы сразу же прошли мимо многочисленных прилавков с поношенной китайской одеждой, хипстерского бара на улице, где громко общались евреи в весёлых разноузорных кипах, и магазинчика с расписной керамической посудой, слизанной узорами с русской гжели. Мои натренированные рецепторы заставили мои ноги остановиться у бочек с восточными специями, которые тщетно пытались продать шаловливые еврейские дети. Аромат мускатного ореха, соединяющийся под умеренно-влажным израильским воздухом с заатаром и бахаратом, от которого веяло то корицей, то гвоздикой, медленно бороздил мои обонятельные луковицы. Я захотел помочь юным торговцам и скупил по килограмму каждой душистой приправы, хоть и отчетливо осознавая, что набранных специй хватит мне до конца моих дней. Внезапно маленькая девочка в застиранном потускневшем голубом платьице заплакала от радости, боязливо, но с благодарностью обняв меня и Мелек. Пока Хафиз и Эсен, не привыкшие ходить по рынкам, выбирали шёлковые скатерти для дома тётушки Акджан, Мелек помогала детям продавать куркуму и кориандр. Она пела турецкие песни своим бархатистым медовым голосом, всё больше и больше привлекая внимание привередливых посетителей рынка. Вскоре возле магазинчика специй собралась восхищённая ликующая толпа, начавшая скупать у детей то мелкие семена шамбалы, то белый индийский тмин. Я ощущал глубокое сопереживание со стороны Мелек эксплуатируемым жестокими бедняками детям, на телах которых были тщательно спрятаны отцовские побои.

После непродолжительного ажиотажа наплывших покупателей я увидел, как Мелек сняла со своей изящной бронзовой шеи тот самый кулон-талисман, в котором был спрятан волос умершего брата. Дети горячо благодарили её, пока к нам не подошли Хафиз и Эсен. Услышав поведанную мною историю, лекарь сухо протянул детям приличную сумму денег, уверенно отведя в сторону Мелек. Полезный навык подглядывания позволил увидеть мне, как Хафиз, стянув с себя никогда не снимаемый им оберег в виде серебряного медальона, повесил его на шею моей девушки. Вся злость, спрятанная внутри моего ноющего эгоистичного сердца, с непринятием выползла из меня, стремясь тотчас рассказать о трогательной сцене между Хафизом и Мелек кровожадной и никого не щадящей Эсен, которая спустя несколько секунд после услышанного устроила нервно-истерическое бесплатное представление для всего рынка Механе-Иегуда. Подобно свирепой пиренейской рыси, Эсен враждебно оголила свои острые белоснежные зубы перед Мелек. Она цепко схватила Хафиза за воротник пиджака и после яростного гортанного крика разрыдалась навзрыд на его плече.

– Как ты мог отдать ей талисман нашей матери? Как ты посмел, брат? Этот амулет пахнет мамой, её запах должен быть всегда с тобой, – жалостливо проговорила Эсен.

Хафиз, безнадежно вытерев слёзы сестры, порывисто обнял заплаканную Эсен и сказал:

– Только отдав, мы можем получить что-то ценное. Мелек оставила свой кулон детям, а мой пусть будет у неё. Никакой амулет мне не вернёт запах мамы или её голос, не вернёт, потому что никто никогда не забирал этого у меня. Память о нашей маме всегда со мной, Эсен.

Слова лекаря не успокоили взбунтовавшуюся Эсен. Она навеки возненавидела Мелек, которая по непонятной для меня причине не захотела возвращать подаренное Хафизом его сестре. В воздухе между нами уплотнялось непосильное напряжение, созданное благодаря минутном порыву вспыхнувшей во мне ревности. При необходимости я всегда умел с лёгкостью испортить настроение всем вокруг себя, и это даже доставляло мне мимолётное удовольствие. Мысленно на тончайшем плане я поддерживал в этой психологической битве Эсен, желавшую лишь оставить в семье амулет матери, но я не мог понять Мелек, открывшуюся для меня с иной неожиданной стороны. Мой ангельский музыкант, блаженно играющий на арфе под шум прибоя Чёрного моря, эгоцентрично возгордилась излишним вниманием харизматичного Хафиза, повсюду преследующего личные цели. Все эти мысли порождали в моём сознании другие идеи, ещё более провокационные и абсурдные.

Приехав в отель и направившись в душ, я заметил, как Мелек без спроса развязала тот самый подаренный случайным экскурсоводом мешок. Я подошёл к ней и справедливо забрал то, что принадлежало лишь мне. Закрывшись в ванной на трудно взламываемый замок, я тут же решил вытряхнуть наружу всё содержимое кожаного футляра странного старца. В раковину с оглушающе звенящим звуком полетела горсть из тридцати серебряных монет. Я стал думать о вере, отношениях с Мелек и неслучайности встреч, как резкий стук в дверь внезапно перебил мыслительный процесс несмышлёного русского. За дверью находился утомившийся Хафиз, который под предлогом обсуждения планов на завтра зашёл посмотреть, как мы обитаем с Мелек. Было трудно не заметить недовольство и даже некое презрительное осуждение в его томном тяжёлом взгляде, брошенном на нашу совместную с Мелек кровать. Хафиз передвигался по комнате нерасторопно, будто пытаясь запечатлеть каждую пылинку с пола и подсмотреть содержимое полураскрытых полок.

– Завтра посетим Дорогу Скорби, Павел. Проконтролируй, чтобы Мелек оделась тепло, синоптики обещали порывистый ветер, – сказал он.

Признаюсь, меня утомляли советы Хафиза насчёт каждого моего шага, но необъяснимая тревожность за Мелек щекотала мои расшатавшиеся на базаре нервы. Проснувшись утром, я не захотел делить завтрак за одним столом со своими друзьями, поэтому предпочёл подождать всех в машине. Спустя сорок минут компания была в сборе, и мы отправились на Виа Долороза, тот самый путь, по которому шел Иисус Христос от места суда до места распятия. Несмотря на то, что я бывал в Израиле с родителями, на Дороге Скорби я оказался впервые. Идя по скорбному пути, чувства опустошённости и отчаяния усиливались внутри меня. Зуд оголтело бежал по моей коже, переходя то в колкие мурашки, то в ощущение прожорливого подкожного клеща. Пульсация сосудов по венам была ритмичнее моего отяжелевшего шага, будто просящего прекратить путь. От усталости я воспринимал галлюцинации за действительность, окончательно потеряв хронотоп событий. В моём сознании я шёл больше восьми часов, трёх месяцев и семи лет. Всю дорогу меня мучил озноб, беспощадно колотивший все органы изнутри: мои сибирские зубы хаотично тряслись от холода, рассеянно скользившего по разгорячённому от мыслей телу. С новым пройденным метром я ощущал себя всё беспомощнее и ненужнее, а мои набухшие веки угрожающе нависали на моём пути. Каждая из четырнадцати так называемых станций отмечена вдоль Виа Долороза табличкой или обозначением на каменных стенах, окружающих маршрут. На некоторых остановках расположены небольшие часовни поблизости, посвящённые библейским событиям. Но на всю историю, изучение которой я обожал с раннего детства, мне было совершенно наплевать. Одним движением моего плавящегося восковидного пальца я отключил звук в некачественном аудиогиде. Только на Дороге Скорби я увидел безобразное иудино нутро, которое я скрывал от себя и окружающих много лет. Тридцать серебряников от старца уже не казались бессмысленным и неуместным сувениром. Нёбо полости рта онемело мощнее, чем при удалении трёх режущихся зубов мудрости на втором курсе университета. Задыхаясь, я сглатывал горько-вязкую слюну, заменившую на время пресную воду, которую мой организм напрочь отказывался принимать даже от переживающей за меня Мелек.

Протяжный колокольный звон, наседающий на барабанную перепонку левого уха, будто усыплял меня с каждым ударом. Не попавшие на бумагу детали того дня были впоследствии тщательно заштукатурены в моем несозревшем сознании. Я не помню, как мы добрались до конечной остановки, как обедали хрупкими, рассыпающимися круассанами с жареным марципаном во французском бистро, как собирали чемоданы, как летели обратно домой в Стамбул, и как нас встречала ждавшая шёлковые скатерти тётушка Акджан. Но несмотря на необъяснимые пробелы в памяти, которые я так и не смог заполнить ни благодаря многочисленным фотографиям Эсен, ни благодаря детальному рассказу Мелек обо всём случившемся, я отчётливо помню свою несокрушительную преисполненную решимость принять ислам, отказавшись от золотого крестика и пасхального кулича с цукатами и глазурью.

По прилете тётушка Акджан и Хафиз предложили нам с Мелек остаться у них, но я не раздумывая отстранился от этой нелепой затеи. В тот вечер я планировал наслаждаться лишь компанией своего отражения в треугольном зеркале, несуразно висевшим между современной технологичной кухней и классической викторианской гостиной. Это зеркало с незаметной зигзагообразной трещиной ненавязчиво напоминало мне, что эклектика свойственна не только интерьеру, но и человеческой душе. Каждый раз проходя мимо этого овального шедевра в стиле арт-деко, я смотрел на себя совершенно по-разному: с восхищением и буйством, с нежностью или омерзением. Наверное, моя проблема сводилась к тому, что я не мог и не хотел узнать себя. Порой мне легче было отказаться, наконец, познакомиться со своим внутренним миром, чем бежать от себя. Выйдя из аэропорта, под предлогом тошноты я попросил Хафиза проводить до дома Мелек. Приехав к себе, не раздевшись и не начав разбирать чемодан, я захотел выбросить все иконы из дома. Я приказал своим уставшим обветренным пальцам не дрожать и принялся убирать остатки святынь в чёрный полиэтиленовый пакет для мусора. Стоявшая икона сгорбленного святого Павла на прикроватной полке возле подсвечника с керамической обезьяной, висевшее на венецианской штукатурке изображение Божьей Матери, кулон с мощами Святой Матроны Московской и самая большая и главная икона Иисуса Христа в серебряном окладе с эмалью и драгоценными камнями, подаренная моему отцу кызыльским вором в законе. Всё это привезённое из Сибири и сопровождающее меня с восемнадцати лет вдруг оказалось в мусорном баке, который раз в три дня увозил на свалку пахнущий протухшими анчоусами турок с полуседой козлиной бородкой.

После содеянного я лег на кровать, надев маску с холодным компрессом для сна, как внезапно прозвенел нежданный звонок. Отворив дверь, я увидел бледное озадаченное лицо Мелек. Она не плакала, но была изрядно напугана.

– Меня выгнали родители из дома из-за водоворота сплетен, кружащегося в обществе отца. Мама сказала, чтобы я отправлялась к своему любовнику. Я могу остаться у тебя? – боясь отказа, спросила Мелек.

– Мой дом там, где ты. Спасибо, что выбрала нас с ним.

Мелек засмеялась и живо направилась к кухне. Я заварил ей мятный чай с земляникой, а затем испёк её любимые овсяные печенья с грецким орехом и бананом. Укутавшись в пледы из мериносовой шерсти, мы вышли во двор посмотреть на звёзды. Но я не мог любоваться жемчужными плевочками, когда рядом со мной находилась самая добрая и нефальшивая девушка в мире. Я не мог наглядеться на Мелек, потому что даже пушистый соседский кролик с синими пуговками вместо глаз не был таким благолепным и уязвимым, как она. В ту ночь между нами было всё будто в первый раз: смех, разговор за звоном бокалов чилийского вина, объятия, десятки поцелуев у дымного костра, малиново-пурпурный рассвет. Мелек с утра приготовила так полюбившуюся ей в Израиле шакшуку с кабачком и грибами и даже неудачно попыталась воспроизвести мой традиционный бедуинский карак-чай с топлёным молоком. Проснувшись, я сообщил Мелек, что через три дня буду знакомиться с её родителями, но не сказав о своём намерении просить у них руки их дочери. Мелек ласково, но отягощённо улыбнулась, смирившись с тупиковой для её существования ситуацией. После завтрака я поцеловал новую хозяйку моего дома в лоб, отправившись принять ислам. Благодаря связям Хафиза, которыми я постепенно обрастал в Стамбуле, мне не составило непосильного труда поговорить с авторитетным имамом насчет необходимых процедур. Всё оказалось весьма просто, и затягивать я не стал. Я произнёс слова шахады: «Я свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммад – посланник Аллаха!», совершил полное омовение гусль и сменил имя. Двадцать восьмого августа родился новый человек с новым именем Тахир, начавший новую безгрешную жизнь.

Приехав домой, я не сразу осмелился рассказать о содеянном Мелек. Она приготовила турецкую пиццу лахмакун с бараниной и петрушкой, надела пыльно-оранжевое платье оттенка созревшей нантской моркови и даже поставила в поломанную рамку нашу совместную фотографию из Каппадокии, на которой у меня закрыт правый глаз. Я не смог сознаться ей наедине, поэтому пригласил в гости Хафиза и Эсен. Разместившись на террасе возле кустовой светло-салатной гортензии, напоминающей свежее дыхание почти прошедшего лета, я рассказал о существенных коренных изменениях в своей жизни. Эсен любила покер и, возможно, поэтому не изменилась в лице, или, вероятно, ей было абсолютно безразлично на меня и моё новое имя. Реакция Мелек была неоднозначно запоздалой: сначала она разозлилась и приуныла, однако несколько минут спустя превеликое облегчение уже сияло на её едва загорелом лице. Хафиз долго хранил молчание, уставившись в недвижимую точку на фасаде дома. Обычно он был таким, когда рушились намеченные им планы, но из-за врождённой зловещей загадочности предугадать движение его мысли казалось для меня невыполнимой миссией. Он стал кусать посиневшие губы и потирать мизинцами закрытые глаза. Затем он нервно встал и спросил:

– И зачем ты сделал это? Для чего тебе наш ислам? Хочешь, чтобы Аллах отпустил тебе все совершённые за двадцать шесть лет грехи?

– Ислам не может быть чьим-то. Однако, почему я стал мусульманином, лишь моё дело, – коротко и наотрез ответил я.

– Павел, точнее Тахир, принял ислам ради меня и моей семьи. Из-за распространившихся непонятно от кого склизких сплетен родители отказались жить со мной, выбрав репутацию, а не родную дочь. Так что теперь мой дом здесь, рядом с ним, – вклинившись, перебила Мелек.

– А обрезание ты делать будешь, Тахир-джан? – с издёвкой спросила Эсен.

После интимного вопроса ядовитой сестры Хафиза я отправился за бутылкой Chablis в винный погреб, чтобы расщепить атомы напряжения в атмосфере. И, казалось, это удалось: все смеялись, рассказывая личные истории о семьях, работе, друзьях. Мелек грациозно порхала, мысленно вертясь в вихре беспечности. И я тихо радовался, что всё-таки увидел на её лице такую широкую искрящуюся улыбку. Тогда я, наконец, узнал, что такое счастливая женщина. Мне хотелось законсервировать этот миг, так как было понятно, что я не смогу дарить такую громадную порцию блаженства Мелек каждый день.

– Мелек, а чем занимаются твои родители? – с осторожностью поинтересовался Хафиз.

– Обычно я не люблю рассказывать о семье, но сегодня настолько замечательный день, что мысли о родителях не кажутся мне такими паническими. Моя мама, Серенай Кая, – известный акушер-гинеколог в Турции, благодаря которому появилось на свет около тысячи детей. А про отца Беркера я редко рассказываю, но у него крупнейшая строительная компания в Турции. Новый аэропорт, из которого мы вылетали, он построил. Ещё у меня есть брат, Метин Озтюрг, он архитектор, я никогда не говорю о нём в прошедшем времени.

После слов Мелек мои парализованные фаланги пальцев выпустили хрустальный бокал белого вина из рук. Мы с Хафизом переглянулись, и я понял, что Мелек Кая, почему-то носившая фамилию матери, дочь Беркера Озтюрга, холдинг которого мы ограбили ради спасения маленькой девочки. Но это не было так страшно, как то, что Мелек Кая оказалась сестрой Метина, того самого архитектора в стоптанных кедах, которого я нечаянно лишил жизни. Вдруг мне пришлось осознать, что Мелек привлекала меня внешними чертами Метина, которые я видел повсеместно: и в лужах, и в облаках, и в прохожих незнакомцах. Рядом с ней мне казалось, что тот ни в чём не повинный парень жив. Наверное, поэтому только наедине с Мелек я умел забывать о грехе нещадного убийства. Однако с момента раскрытия истины, глядя на прекрасную фею Мелек, я чувствовал себя бессердечным злодеем из сказки братьев Гримм. Всю свою гнусную, наваленную эмоциональными помоями жизнь я мечтал встретить женщину, не похожую на мою алчную сибирскую бабу-мать, ту, которая бы своим светом указала мне верный путь. Я искал её больше двадцати лет. Гигантская свалка, образовавшаяся в моей нечистой душе, завонявшись отходами, мечтала, что когда-нибудь её расчистит милосердный незнакомец. В моей судьбе этим кем-то оказалась девушка, которая раздавала жареные каштаны беднякам, женщина, на которой я захотел жениться, и девочка, брата которой я убил из-за своего страха в очередной раз бежать от себя. Что я чувствовал тогда, спросите вы? Мне казалось, я умер, я снова погиб: моей маме прислали в Сибирь телеграмму о смерти, мое бездыханное тело перевезли из Стамбула в Тыву, а на похороны и вовсе никто не пришёл. Я не хотел больше продолжать, умел бы Аллах нажать на паузу или вычеркнуть гнусного участника из игры «Бог и его рабы» навечно. Но нет. Я решил взломать игру, став на место создателя. Я убил троих: его, её и себя. Наглотаться десятков разноцветных таблеток было бы самым простым способом покончить с поглощающими угрызениями совести навсегда. Но разве такой, как я, заслуживал легкой безболезненной смерти?

В детстве родители обычно учат детей брать ответственность за свои поступки, но к каким обязательствам меня могли склонять не работающая ни дня в жизни сребролюбивая мать или ворующий косноязычный отец, не сделавший ничего полезного для Кызыла за двадцать шесть лет государственной службы. Всю жизнь я мечтал быть справедливее, благороднее и честнее их, а получилось наоборот: я стал малодушным убийцей, презренным трусом и ничтожным завистником. С новой верой я хотел по-новому начать верить в себя, однако в тот день я так и не набрался мужества признаться во всём Мелек, мучительно боясь потушить её свет, озаряющий мои дни. И в Стамбуле, и в Каппадокии, и в Израиле я жаловался на глубокое уныние, испаряющееся даже из сильно суженных пор её перламутровой кожи. Вот только оказалось, что причиной этой адемонии был внутренний Мефистофель, ловко управляющий моими дрянными поступками. Всю ночь я не мог уснуть от нависших над остатками моей совести мыслей. Я желал отомстить себе за каждую непрошеную слезу Мелек, и моим самым заклятым врагом стал Павел, имя которого я стёр в пыль, веру которого я убил, но прошлое которого я так и не смог перелистнуть.

Около семи утра по вьющимся волосам Мелек побежал свет утренней золотой зари. Пока она досматривала последний рассветный сон, я испёк ее любимый симит с кунжутом, сварил банановое какао с таитянской ванилью и зажёг индийские благовония с ароматом зелёного чая и лотоса. Потом я умылся леденящей водой, не поднимая глаз на свой укоризненный грешный облик, отражающийся даже на стеклянном потолке в ванной комнате. До переезда в Катар моя жизнь казалась мне одноцветной и тусклой картиной, не привлекающей внимание ни прохожих, ни самого художника. Однако я не мог представить, что, улетев в Доху, а затем в Стамбул, мое застойное бесцельное существование превратится в триллер с печальным концом. Спустя несколько минут, будто почувствовав неладное, Мелек спустилась к завтраку в белом халате с широкими рукавами из кожаной бахромы.

– Меня разбудил аромат какао. Ты знаешь, сегодня мне плохо спалось, брат навещал меня во сне. Он долго мычал, будто не мог в чём-то признаться, но странным было то, что за его спиной стоял Хафиз. Хорошо, что Эсен этого не слышит.

– Но здесь есть я. Садись за стол, вчера я купил твой любимый мёд из верблюжьей колючки, а утром под него испёк по рецепту твоей бабушки симит с кунжутом.

– Павел, я не могу думать о еде. Метин словно был жив пару часов назад. Знаешь, Аллах будто мне послал тебя в облегчение. Но почему ты ничего не спросил про мой сон? Я уверена, что вы с Метином поладили бы и даже, возможно, стали лучшими друзьями.

После её вопроса я немедленно отложил столовые приборы в сторону, чтобы она почувствовала себя в безопасности. Обволакивающий весь обеденный зал аромат фиалки, которым благоухала её молодая кожа, перебивал терпкий запах индийских палочек. По утрам Мелек была изящнее и нежнее, и поэтому я не желал прихода дня или вечера. Банановое какао, заграничный паспорт и она – всё, что мне было нужно для столь далекого слова «счастье». За все грехи я бы позволил забрать и любимый дом в живописном районе, и фиолетовый кабриолет, и коллекцию швейцарских часов, и даже свободу, но никогда и никому я бы не отдал возможность видеть её сверкающие изумрудные глаза по утрам.

– Я приготовил для тебя сюрприз, так что забывай про сон и иди собирайся. Через двадцать минут я буду ждать тебя в машине, – ответил я, сохраняя мнимую суровость.

Мелек тут же вскочила и восторженно побежала по лестнице, успев по пути в гардеробную два раза споткнуться. Спустя сорок минут наскучившего мне ожидания, нарумяненная Мелек не спеша открыла дверь и села в машину. Всю дорогу я отвлекал её, рассказывая занудные университетские истории, а она усердно, но, увы, неумело делала вид, что ей небезразлично и даже весьма интересно. Добравшись до района Бейоглу, я пригласил Мелек внутрь двухэтажного здания с высокими, будто сталинскими, потолками и панорамными окнами в пол. Я сказал ей, что мне необходимо сделать телефонный звонок в машине, но предложил посмотреть всё самостоятельно, бодро соврав. Вернувшись в джип, который Мелек с трепетом называла Хакки, я включил онлайн-трансляцию с камер видеонаблюдения. Вначале она присматривалась и лишь спустя несколько минут открыла первую увиденную ею дверь, за которой находились деревянные парты для детей и навороченная технологичная доска. Поднявшись на второй этаж, она увидела наваленные в одном месте музыкальные инструменты от скрипок из высокогорной ели до белого сатинированного рояля. Мелек сразу же подбежала к позолоченной арфе, которая одиноко стояла рядом со старинным банджо, изготовленным из высокосортной сушёной тыквы. В следующей комнате находился помпезный обеденный зал, на стенах которого были нарисованы масляными красками ноты арии Генри Перселла. Я выключил камеру и отправился делить с ней ликующую неизречённую радость.

– Это место прекрасно, я давно не чувствовала себя так тепло и уютно. Здесь всё о музыке, любви и о любви к музыке. Но я не понимаю, что это? – озадаченно спросила Мелек.

– Это школа музыки имени Мелек Кая. Здание, мебель и даже некоторые инструменты оформлены на тебя. В этом пакете документы и личное письмо, которое ты должна открыть не раньше девяти вечера. Это мой подарок тебе и детям, которые будут учиться любить классическую музыку так же безнадежно, как и ты.

Мелек смущенно стояла, боявшись сделать шаг. Но после нескольких минут растерянности она накинулась на меня с поцелуями, оглушая восторженными поросячьими визгами. Не вынося длительные телячьи нежности Мелек, я предложил пообедать в рыбном ресторане с открывающимся видом на полуночно-синее полотно Босфора. Нам принесли красное вино с нотами ягодного вальса из черноплодной рябины, вишни и крыжовника. Ласковые объятия морского бриза, пение толстых чаек и долгая, но кроткая улыбка любимой женщины.

Мелек заказала дорадо с булгуром и тимьяном и нежнейшие морские гребешки в соусе из андалузской спаржи. Я не хотел есть. Ничего и больше никогда. Расплатившись, я вызвал водителя Реджепа и отправил Мелек домой одну, ссылаясь на важную встречу. Открыв дверь машины, я поцеловал Мелек, пытаясь навсегда запомнить запах её губ, которые пахли перечной мятой и бергамотом. Я сел в машину и отправился в отель, мысленно перечитывая письмо, которое я ей вручил в музыкальной школе. «Здравствуй, дорогая Мелек. Хотя нужно ли это “здравствуй”, если я собрался прощаться? Уж не знаю, кого благодарить, Иисуса, Аллаха или судьбу, за встречу с тобой тогда на площади Таксим. Я до сих пор помню те безвкусные жареные каштаны, которые ты бесплатно раздавала турецким беднякам в пёстром платье. Не зная, кто ты и из какой семьи, я очаровался твоими малахитовыми глазами, воспоминания о которых будут согревать меня либо в холодной тюрьме, либо в ещё более холодной Сибири. “За добро денег не берут”. Помнишь ли ты сказанную тобою фразу? К сожалению, она не стала маятником моих поступков и мыслей. Может, за добро деньги и не берут, но за грехи можно получить многое: наш просторный большой дом с твоей любимой кустовой гортензией, новые дорогие машины, лимитированную одежду последних коллекций и даже приглашения на утомительные приёмы в посольства. Вся эта жизнь – плоды грехов, которые я осмелился принять на свою широкую русскую душу. В этот день я хотел сделать тебе предложение и провести остаток жизни вместе, и, знаешь, я тщательно подготовился: принял ислам, сменил имя, купил тебе здание для музыкальной школы и даже кольцо, позже выброшенное в море с террасы того помпезного рыбного ресторана. Счастье хотело обрести меня, но я его отпугнул. Я убил человека, а кого именно, узнал вчера. Молодой и подающий надежды архитектор с открытым взором в подкатанных вельветовых брюках стал незваным свидетелем моего ограбления. Я беспощадно отнял жизнь твоего брата Метина, который неслучайно сегодня ночью постучался в твой сон. Но я не буду извиняться, потому что мне нет прощения, ведь я убил его, тебя, себя и нас. Всю недвижимость, Мелек, я отдаю тебе вместе с израненным окаменелым сердцем. Моя жизнь тянется к твоей, но я не могу взять груз твоего будущего несчастья на себя, поэтому вновь бегу. Мой самолёт вылетит из Стамбула через двенадцать часов. До отъезда в аэропорт я буду ждать вызванную тобой полицию в отеле Джираган. Я не оставил тебе времени думать, поэтому отложи эту гнусную писанину и позвони же скорее по номеру следователя, который занимался делом твоего брата. И кто бы и что тебе ни говорил, всегда верь в то, что я тебя не люблю. Без имени».

По приезде в гостиницу гром скрипуче и вальяжно гремел в моей груди. Мелек подарила мне самое ценное, что могла – меня, но я оказался не в силах распорядиться этим благом, вновь потеряв своё внутреннее начало. В номере я заказал бутылку горького золотого вермута, которую испил в глубоком одиночестве спустя сорок минут скитаний по комнате с заострённым бокалом. Напротив барной стойки, отделанной чёрным бархатом, стояло непропорциональное зеркало, и признаюсь, мне доставляло боль видеть свой кривой образ в нём. Находясь под градусом, но совершенно трезвым, я достал из походной сумки боцманский морской складной нож и зашёл в ванную комнату в балийском стиле, пристально взглянув на своё отражение в зеркале. Неприкаянный зловещий призрак полупрозрачно уставился на меня. В левую руку я, подобно художнику, держащему кисточку, взял нож, которым принялся исписывать мою иссохшую и немного шершавую кожу. С каждым сделанным разрезом на полотне моего безобразного лица я очищался от прожилок гнетущего прошлого. Тягучая кровь стекала на мою жилистую чешуйчатую шею, как проточная вода из сломанного крана в советской хрущёвке. Я достал белоснежное махровое полотенце с запахом марсельской лаванды, вытер израненное лицо и ушёл ждать прихода гостей правопорядка. Мои мысли были похожи на пыльную аравийскую пустыню, единственным цветущим оазисом в которой была Мелек. От эмоционального истощения я бесконтрольно уснул, а проснувшись лишь утром, осознал, что Мелек решила наказать меня не тюрьмой, а совестью, которая будто не переставала выскабливать изнутри все клапаны сердца. Перед вылетом в Москву я отправился в собор Святой Софии, превратившийся недавно в действующую мечеть. Пару месяцев назад состоялся первый с 1934 года намаз, потому что президент Турции Эрдоган подписал указ о присвоении собору Святой Софии в Стамбуле статуса мечети. Христианские фрески были прикрыты, и когда-то великий музей, символ золотого века Византии, стал местом силы мусульман. Я смотрел на алебастровые эллинистические урны, величественный купол, украшенный цитатами из Корана, мраморный резной минбар и бронзовые подсвечники михраба. В Айя-Софии мне было всегда так спокойно и благодушно, что я не хотел уходить оттуда. Что держало меня? Христианское прошлое или богослужения мусульман в настоящем? Я знал лишь то, что это место было единственным, с чем я желал попрощаться, улетая из Стамбула. Из купленного недавно дома я не забрал ничего: ни носков, ни фарфоровых чашек, ни израильских специй тех торгующих на рынке детей, ни Мелек.

Будь я ей, не прошло бы и пары минут после прочтения того письма, как полиция арестовывала бы убийцу моего брата. Но утончённость, изящно переливающаяся в благородство, не позволяла Мелек такую презренную низость, как месть.

В два часа дня я со стыдливой покорностью ждал посадки на самолёт в аэропорте Стамбула, пребывая в надежде, что за мной вот-вот приедет полиция, и я останусь существовать рядышком с Мелек. Но никого не было, ведь никчёмная дрожащая тварь не нужна даже накачанному тюремному надзирателю, от которого воняет трёхдневной кашей.

В салоне запылённого самолёта все оборачивались на мое изувеченное боцманским ножом лицо. Девочка в запачканном жирным цыплёнком белом платье показала на меня своим кривым пальцем, громко шепнув своей толстой мамаше с мокрыми подмышками и неровной изогнутой чёлкой слово «урод». Прилетев спустя несколько часов в Москву, по которой я изредка тосковал, меня сразу же закружил вихрь русских многозначных глаголов, от которых я отвык почти за два года жизни за рубежом. Выйдя из аэропорта, я случайно встретил своих университетских друзей, Елисея и Тамару, с которыми я по средам пил текилу в баре на Патриарших прудах, а по пятницам участвовал в историко-научных играх института. Губы Тамары, как всегда, были накрашены жирной алой помадой, которая спустя несколько часов её непрекращающегося потока болтовни лениво скатывалась. В отличие от высокого худощавого Елисея, который отнюдь не изменился, Тамара подстриглась, пополнела и перекрасилась в пепельную блондинку. Она была метиской: наполовину русская, наполовину мегрелка. Родилась Тамара в Грузии, но, несмотря на то, что переехала с родителями в Москву в раннем возрасте, Тамро, как все её ласково называли, сохранила миленький южный акцент и характер неуправляемого, но стойкого джигита. Елисея же воспитывала одна мать, зацикленная на строительстве своей фармацевтической бизнес-империи, и возможно, поэтому Елисей, которому мы придумали на первом курсе кличку Лис, был слегка женственным и манерным. Тогда в аэропорте из-за искромсанного в психозе лица они меня не узнали, продолжив ждать чемоданы. Мне хотелось тайком исчезнуть, но в тот момент я вдруг вспомнил ночные гонки на машинах по Кутузовскому проспекту с вечно подрезающей меня Тамро и культурные походы в чеховский МХТ с Лисом. Выключив разум и на несколько секунд забыв про режущую внутри боль, я во всё горло и без стеснения крикнул: «Тамро, Лис, это я, Пашка».

– Пахан-джан, что с твоим лицом? Как тебя так жизнь помотала, родной? – прокуренным низким голосом спросила Тамара.

– Я возвращаюсь в Сибирь, так сказать, к истокам. А с лицом, считай, несчастный случай. А вы-то что в Москве забыли, вершители мира?

– Дипмиссия Лиса в Вашингтоне закончилась прискорбно. Он умудрился стать персоной нон грата, а сейчас бездумно и удручающе таскается по МИДу, упорно делая вид, что работает, – насмешливо ответила Тамрико.

– Пашка, а ты знал, что она потеряла кресло на Лубянке из-за незакрывающегося рта? Говорят даже, что каждый день из её криво накрашенных красных губ выползали то индийская кобра, то тигровый уж. Теперь передвинулась в коммерцию, работает гендиректором в центре пластической хирургии своей старшей сестры, Саломе, – заметил Лис.

– Ничего не изменилось. Погнали в наш клуб на восемьдесят четвёртом этаже в Сити или на набережную? Выпьем Moët & Chandon и закусим сахалинскими устрицами, помните, как раньше?

– Лис снова начнёт ныть или рассказывать о творческом пути Марселя Пруста, и непонятно, что хуже. Ну раз, Паша-джан, тебя встретили таким уродом, тогда поехали за морскими гадами, – довольно согласилась Тамара.

Тамро и Лис часто спорили. Они поистине были преданными друзьями, по-родственному любили друг друга, но никогда не позволяли себе переходить установленную черту. По пути в ресторан Тамрико и Елисей с жалостью и малозаметным омерзением рассматривали раны на моём лице. Их жизнь круто изменилась: в США Елисей, став геем, полюбил консультанта Джо из бутика Tom Ford, с которым и устроил дебош в стриптиз-клубе во время романтического «уикенда» в Нью-Йорке, за что и был выслан из страны. Тамро, наконец, исполнила свою мечту быть властной, вечно орущей и ещё более вечно холостой начальницей-мымрой. Она наслаждалась гордым грузинским одиночеством в просторной минималистичной квартире на Остоженке с узенькими балкончиками. Лис перевёз Джо в Россию и благодаря связям устроил его в мультибрендовый магазин недалеко от Смоленско-Сенной площади.

Приехав в ресторан, я увидел уже присевшую за наш забронированный по дороге столик сестру Тамро, Саломе. Это был первый человек, посмотревший на мою изменившуюся внешность без малейшего упрёка и отвращения. Она была невысокого роста, но её густые каштановые волосы, всегда собранные в пучок, безупречно гладкая кожа и лазурно-серые глаза под распахнутым взглядом производили поистине магнетический эффект. Она ободряюще улыбнулась, сняла шёлковую перчатку пыльно-розового цвета с правой руки и без спроса дотронулась до моего лица. Саломе была известным московским пластическим хирургом, помогающим российским селебрити и публичным депутатам приобрести миловидную доверительную внешность, избавившись от горбатого носа или косоглазия.

– Что за шедевр вы вчера сотворили на своём лице? – не моргнув, проницательно спросила она.

Я был напуган тем, что она по порезам, подобно криминалисту, безошибочно определила время и преступника сего злодеяния.

– Вам нравится? – очарованно поинтересовался я.

– Я могу вас прооперировать без очереди.

– В этом нет необходимости. Меня всё устраивает, а вы можете отточить свои многолетние навыки, например, на жене какого-нибудь провинциального министра или же продюсера федерального канала.

После моих последних слов Саломе молча поднялась со стула, накинула чёрное пальто и ушла. Позже к нашей усечённой компании присоединился американский возлюбленный Лиса, Джо. Они заказали на двоих пасту тальятелле с чернилами каракатицы, которую начали медленно, но романтично поедать, взяв в рот по макаронинке с разных сторон, чтобы в конце соединиться в отвращающем поцелуе. Я попросил тартар из тихоокеанского тунца с каперсами и блюдо из морских ежей, Тамро же сразу перешла к водке, которую стремглав заела стейком рибай с розмарином и фенхелем. Весь вечер Джо поглаживал по спине моего друга, Лиса, когда-то менявшего девушек каждую неделю, а Тамро раздавала указания в голосовых сообщениях подчинённым, запивая крепкий русский напиток бокалом новозеландского вина.

Слушая пустые никчёмные разговоры Джо, я старался отвлечься от мыслей о Мелек. На следующий день я купил российскую SIM-карту, выкинув турецкую в захламлённое мусорное ведро, стоявшее возле бомжа в рваном рельефном плаще на Арбате. Я дошёл до Кремля, по пути заглянув в свою любимую французскую кондитерскую, расположенную недалеко от Красной площади. Там я выпил чашечку флэт уайта и съел кокосово-вишнёвый эклер. Официант, работающий, как оказалось, в том месте более пяти лет, узнал меня и напомнил мне о былых вкусовых предпочтениях. Затем я попросил с собой пирожные макарон из розы и лакрицы, как вдруг в кондитерскую зашла девушка в светло-голубом пальто. Это была Саломе, с которой мы оказались в ловушке у капризной московской погоды, поменявшей палящее янтарное солнце на холодный ливень. Сестра Тамары сразу же заметила меня, снисходительно осмотрев мой образ с изуродованного лица до бежевых ботинок из кожи питона. Медленной, не свойственной для ритма мегаполиса походкой она приблизилась к маленькому кукольному столику, за которым я допивал свой флэт уайт.

– Не знал, что хладнокровные хирурги посещают милые кафе с малиновыми скатертями и безвкусными фотографиями Мэрилин Монро на стенах, – первым заговорил я.

– Я люблю какао, а здесь оно самое вкусное в Москве. Кстати, советую попробовать Анну Павлову. Она помогает избавиться от кисло-траурного настроения. Хотя, наверное, в вашем случае даже сладкая меренга бессильна…

После обмена ещё парочкой едких фраз она присела за мой стол, не спросив разрешения. Я поражался тому, насколько вечно работающая женщина может быть ухоженной, холёной и довольно оптимистичной. Идеальный маникюр, идеально ровные стрелки, идеально собранные в пучок идеальные волосы. Такой внутренний и внешний перфекционизм меня не мог не пугать. Дождь все не утихал, но нам надо было как-то добраться до припаркованной на параллельной улице машины Саломе. Мы взяли последний оставшийся в кондитерской зонтик персикового цвета и вышли из кафе. Вновь засияло солнце и над гостиницей Метрополь, до которой мы, забыв о делах, не спеша дошли, появилась тусклая семицветная радуга. Саломе смотрела на меня с лукавым прищуром, но всё же согласилась подвезти «неоперабельного» спутника до ВДНХ, уникального парка и выставочного пространства с ретроспективой на советское прошлое.

Во времена студенчества я часто бродил по ВДНХ благодаря нехилой взятке отцу, полученной в виде трёхкомнатной квартиры у Останкинской башни. Приехав в знакомый парк, меня охватило разочарование реставрацией фонтана «Дружба Народов», который на протяжение десятилетий является неким символом СССР, олицетворяющим шестнадцать советских республик. Ещё будучи абитуриентом я оставил в своей ячейке памяти именно этот водный бассейн с бронзовыми скульптурами. Уж очень мне запомнились эти необычайные самобытные женщины, которые значительно отличались от сегодняшних однотипных брюнеток с накачанными губами, слипшимися наращёнными ресницами, сделанной грудью, откровенными фотографиями в купальнике в социальных сетях и полным отсутствием интеллекта. Каждая женщина представляла свою республику: Россия держала пшеницу, Украина гордо стояла в национальном венке, а Киргизия протягивала хлопок и цветы. «Женщина – это золото», – так сказал бы армянин в СССР. Впрочем, в павильоне № 68 я не встретил ни одного носителя армянской культуры. Белоснежное здание, внутри известный ресторан «Арарат», выставка микроминиатюриста Геворга Екизяна, национальные сладости и запах армянского коньяка с пряными нотами ванили и шоколада. Рядом стоящий павильон № 67 был отведён Республике Карелия. Наиболее запоминающимися для меня деталями оказались резные двери, будто олицетворяющие вход в другую эпоху. На дверях я едва сумел заметить переплетение еловых ветвей, орнамент и ручку в форме шишки. Однако, признаюсь, самым красивым и изящным павильоном я всегда считал № 58 – «Украина». Раньше сестра, сейчас враг. Зато остатки советской дружбы по-прежнему поражали глаза. Один из самых больших и богатых павильонов с облицованным керамическим фасадом с ажурной башней в виде короны, а наверху красующийся барельеф с изображением герба Украинской ССР. Но это непозволительное роскошество не казалось мне удивительным, ведь лучшие заводы и передовые фабрики мы щедро отдавали республикам. Однако посмею заметить, самым стильным павильоном на ВДНХ оставался «Табак». Симбиоз готики, востока и неоготических мотивов энтузиазма Гауди: наверху здания – купол и шпиль, на фасаде павильона – милые и «безлюдные» цветы табака. Резко мне захотелось покурить и присесть, поэтому я отправился в ресторан грузинской кухни. Съев хачапури по-имеретински и пхали из шпината и стручковой фасоли, я запил это всё апельсиновым глинтвейном и неожиданно стал свидетелем монолога престарелого мужчины в серых замшевых туфлях и белой шляпе. Экстравагантный дедушка рассказывал своим внукам истории о ВДНХ, подлинность которых я до сих пор не могу подтвердить. Услышав легенду или малоизвестный факт про бункер, я открыл «Всемирную помойку», найдя на одном из запущенных веб-сайтов следующий текст: «На территории ВДНХ находится бункер, который расположен под главным павильоном. Вместимость составляет около трёхсот человек, и находится он в состоянии готовности. Также в нём есть всё необходимое для автономного проживания в течение двух суток: комнаты отдыха, места для хранения провизии, комната фильтрации воздуха, а также кабинет генерального секретаря. До 1971 года в бункере регулярно пополнялись запасы воды и провизии, а на сегодняшний день он находится под контролем МЧС и приводится в состояние готовности за шесть часов. За всё время существования бункера им так никто и не воспользовался по назначению. Интересно, что из него ведёт подземный ход, который заканчивается под скульптурой Ленина, установленной перед павильоном. Именно поэтому скульптуру вождя до сих пор не убрали». Не веря, как мне казалось, конспирологической ахинее, я попросил счёт и отправился дальше бороздить просторы ВДНХ, пока не уткнулся в танцевальную площадку Останкино. Ностальгия, которой у меня не может быть, смешалась с приятной грустью от увлечённых пожилых людей, танцующих под добрые советские песни. Шальная бабуля в фиолетовом берете с розочкой из страз увидела моё заскучавшее лицо и, взяв меня под ручку, пригласила на медленный танец. Женщина лет семидесяти с синильным кератозом и язвой с подрытыми краями, напоминающими базалиому, была счастливее современных молоденьких девочек, унывающих из-за невозможности взять в кредит новенький смартфон.

После неискусного дрыгания с обаятельной и заигрывающей старушкой компания её немолодых друзей пригласила меня на шашлык из свинины, которую я перестал потреблять с переездом в Доху. Я неохотно отказался и спустя несколько часов утомительного променада вернулся домой уставшим и лёг спать. На утро, ни с кем не попрощавшись, я взял билет на ближайший рейс в Кызыл и через полтора дня оказался в Сибири.

Отвыкнув от морозов и самоощущения заснеженного снеговика, я вышел из самолёта полураздетым. Кызыл. Пустой безлюдный аэропорт. Холодный воздух. Город, в который не ходят поезда, город контрастов: нищеты тувинцев и роскоши представителей власти. Город, где исповедуют буддизм и шаманизм. Город, в котором вместо травы растёт мусор. Город, где тебя никто не ждёт. В мобильном приложении такси нет варианта выбрать опцию «бизнес», а я уже вовсе позабыл слово «эконом». Вбиваю адрес: аэропорт Кызыла – улица Безымянная. Еду к своей родной учительнице истории Виктории Ивановне Иколовой, которая первая поведала мне, что Клеопатра была некрасивой полненькой женщиной с короткими волосатыми ногами. Пьяный таксист, как большинство местных горожан, остановился по моей просьбе у цветочного ларька. Я купил любимые сиреневые гладиолусы Иколовой, затем достал из рюкзака конфеты из кокосового трюфеля, купленные в дьюти-фри и не заметил, как быстро оказался по необходимому адресу. Приехав во двор Ивановны, я заметил, что с момента, как мой отец занял своими жирными ягодицами кресло мэра Кызыла, все стало прискорбнее: старые самодельные ржавые качели, остатки бетона, тощая лохматая крыса, кружащие коршуны над разбросанным по дворам мусору в виде использованных женских прокладок, насвая, бутылок дешёвого алкоголя, завонявшихся дырявых тряпок из вискозы и помятых разноцветных кульков. Дети на улице говорят по-тувински, а я, почти выбросив ненужное из памяти, не могу разобрать ни слова. Стая агрессивных дворняг, накинувшихся на выброшенный хлам, никак не смущала жителей двора, будто не замечающих трагическую картину местности. Я подошёл к подъезду, набрал тридцать семь на домофоне и услышал из него сладко-знакомый и немного писклявый голос. «Кто там?» – спросила Виктория Ивановна. Сглотнув липкую слюну, мой язык протолкнул лишь: «Это я», как мне сразу же открыла Иколова. Низенькая и чуть-чуть пополневшая, но такая добрая и уютная Виктория Ивановна встретила меня своим ласковым всепрощающим взглядом. Войдя в квартиру, от радости встречи я коснулся головой о воздушные колокольчики музыки ветра.

– Ты можешь прожить некоторое время без огня, дерева и воды, но ты быстро умрёшь без воздуха. Прими это, как Дух Ветра, исполни свою мелодию и спрячь в палочки бамбука, а потом поделись этим талисманом с другими. Только сначала реши, что или кто для тебя воздух, – вместо привета произнесла учительница.

– Виктория Ивановна, ваш этот висячий фэн-шуй чуть не повредил мою, прошу заметить, как вы полагали, «золотую головушку». А вы тут мне про легенды, давайте лучше о жизни. Я соскучился, ведь я очень давно не дарил вам гладиолусы, – протянув цветы, сказал я.

– Как бы ты не старался превратиться в злодея, твоё доброе сердце всё равно выдаст твоё нутро. Ты – не твой наворовавший из казны отец, ты навсегда – искренний мальчик, каждый день приносящий бутерброды своим невежественным, избивающим тебя за новые кроссовки одноклассникам. Надеюсь, хоть от меня не убежишь в ближайшие часика три.

– От вас нет, а от себя могу. Пойдёмте в кухню, пока я не обулся обратно, – сняв куртку, воскликнул я.

Пройдя по широкому коридору с белыми стенами, на которых висели православные иконы, укоризненно пялящиеся в мою сторону, мы будто оказались в Провансе, выраженном в несвежем ремонте кухни, которую Ивановна поменяла лишь после защиты докторской. Аромат чая с инжиром, которым она меня иногда угощала после школы, всё усиленнее приближался к моим ноздрям. Иколова наготовила любимых мною блюд, будто чувствуя моё нетриумфальное возвращение в родную тувинскую дыру. Зайдя в кухню, я услышал запахи макарон по-флотски и испечённого фирменного вишневого пирога, который снился мне и в Москве, и в Дохе, и даже в Каппадокии. Приятное ностальгическое молчание затаилось в воздухе: я протяжно смотрел на её постаревшее морщинистое лицо в то время, как она изучала изуродованное моё.

– И почему ты приехал без неё? – нарушив тишину, шепнула Виктория Ивановна.

После первого же вопроса я рассказал ей всё: как познакомился с таинственным Хафизом, как бросил работу и переехал в Стамбул, как вшивал в детские куклы пакетики кокаина, как принял ислам и как убил молоденького мальчика, в сестру которого потом влюбился. Я всегда догадывался, что Иколова играет в покер в каком-то тайном кызыльском обществе, потому что выражение её лица и при страшных, и при радостных обстоятельствах оставалось неизменно невозмутимым. Закончив трагический рассказ, вместо дополнительных вопросов, обвинений, нотаций или сочувствующих слов Виктория Ивановна достала из холодильника самодельный квас, который она часто распивала с директором школы в его тесном кабинете, похожем на каморку Раскольникова.

– Так, – сказал бедняк. То, что ты убил её брата, – это твой крест, который тебе нести до конца дней, но ты же не убил Мелек. Ты её точно любишь, а если она тебя не сдала в цепкие лапы турецкой полиции, то ваши чувства взаимны. Паша, родной, позвони ей, а лучше поезжай и женись, как хотел. Бежать от себя так же бестолково, как, уехав из России, вернуться обратно, – погладив мою руку, произнесла Иколова.

– Я себя не прощу, дорогая учительница. Так что сгниёт моё худое тело в этих грязных тувинских фавелах. Ладно, засиделся я, уже три часа прошло. Поеду к людям, которые подарили мне такую мучительную жизнь. Я вас бесконечно люблю, Виктория Ивановна, заеду через пару дней, – не желая уходить, промычал я.

– Тогда прошу передай своему достопочтенному папе из рода жвачных парнокопытных млекопитающих из семейства полорогих, чтобы, наконец, разобрался с возросшей преступностью в городе. У моих знакомых изнасиловали и убили семнадцатилетнюю дочку, задержавшуюся на уроке сольфеджио в музыкальной школе. Страшно становится жить среди убийц, ведь не все такие милые, как ты, – саркастично добавила Ивановна.

Я вышел из квартиры учительницы и, тяжело вздохнув, отправился к родителям и сестре. Подъехав, водитель такси, широко открыв рот и ещё шире свои узенькие монгольские глазки, сказал:

– Сколько лет таксую, а это спрятанное королевство не видал. Посмотри, как небожители нынче живут. Вот это домина, конечно. Кто же тут хозяин? Наверное, московский олигарх.

– Здесь живёт мэр Кызыла Павел Собакевич, передай своим коллегам-таксистам, чтобы закидали этот замок яйцами, он их любит, особенно по вторникам, – с презрением осмотрев дом из окна, произнёс я.

Вытащив свои отёкшие после самолёта ноги из бледно-зелёной запылённой Лады, мне не сразу удалось обозреть галактический масштаб нового особняка, построенного родителями за два года моего отсутствия. Кованые ворота винного цвета с ажурными позолоченными вензелями, вверху которых маячил несуразный семейный герб – с виду царский, однако пролетарский по родословной – и два устрашающих вавилонских льва из бетона в бронзовых оттенках. Осматривая территорию, ко мне нерасторопным прогулочным шагом подполз охранник с залысиной и соломкой во рту, который, видимо, благодаря обставленным матерью семейным фотографиям для хвастовства перед высокопоставленными гостями, меня сразу же признал. Он улыбнулся рыхлыми заострёнными зубами, позорно отдал честь и пропустил ко входу в дом, даже не спросив имя. Я набрался смелости и постучал три раза в дверь с помпейской росписью и абрисами райских цветов, которые казались мне ещё более безвкусными, чем ворота. Спустя несколько минут ожидания мне открыла дверь домработница, одетая, как фрейлины императорского двора. Посмотрев на меня свысока, она подкатила свои бесцветные мышиные глаза и стала выспрашивать, кто я и откуда. Отодвинув ненаблюдательную особу, я без разрешения прошёл в дом, если этот дворец можно было тогда так назвать. В широком коридоре висели нарисованные портреты маминых деревенских предков в бархатных смокингах, а расписной узорчатый потолок, на котором дрожали хрупкие, однако пышные хрустальные люстры, казалось, был где-то очень далеко. По голубому мраморному полу с рыжеватыми вкраплениями я аккуратно прошёл в гостиную, в которой вальяжно стоял громадный камин с воздушными купидонами и отпугивающими грифонами, над которыми возвышалась мягкая подушка, похожая по форме на диван Дали в виде эротических губ. Репродукции картин эпохи Возрождения, об авторах которых моя семья, наверное, никогда и не слышала, высокий стол на тонких ножках из красного дерева напротив стены, покрытой жуткой лепниной, бюст Сократа, атласный диван и портьеры с ламбрекеном рубинового оттенка. До этого момента, признаюсь, я и не знал, что может существовать такая косолапая эклектика: элементы маньеризма, страсть рококо, ампир по-тувински и аляповатое барокко. Но безвкусица моей матери могла, наверное, стать восьмым смертным грехом, хотя зачем он был бы ей нужен, если она так искусно владела пятым.

В моих глазах начало рябить, и я решил пройти в следующую комнату, точнее – в обеденный зал. За столом сидели отец с матерью, без сестры. Заметив моё неожиданное появление, моя матушка, Настасья Петровна Разумовская, вскочила с бархатного овального стула и подбежала ко мне, с неприятием рассматривая моё лицо. Отец же продолжил жрать разносолы, даже не подняв на меня свои жалкие бульдожьи глаза, спрятанные под нависшими веками.

– Павел, кто тебя так искалечил в этой Дохле, ну, в Омане, ты понял. Надо сделать операцию, пожалуй, хотя это дорого обойдётся. Если закрыть левый глаз и прищурить правый, так тоже в принципе нормально. Зачем приехал? Твоя сестра, эта деревенщина, Олька, опять ускакала на свиданку, ещё и взяв без спроса мои бриллиантовые сережки, хотя её страшную мужиковатую морду они не спасут. А ты мне не купил, кстати, ничего в дьюти-фри? Какой же ты скупой, Пал Палыч, – молниеносно и без пауз выплеснула мать.

– И тебе здравствуй, мама. У меня всё хорошо, я не голодный с того момента, как улетел из столицы Катара Дохи, где из-за плотного рабочего графика мне часто не доводилось завтракать и обедать. Ничего тебе не подарю, Настасья Петровна, потому что не хочу. А теперь отойди, посмотрю твоему наевшемуся мужу в бесстыдное лицо, – гневно произнёс я.

– Ой, Павел Младший, приветствую тебя. Как дела на дипломатическом поприще? – спросил отец, не отрывая свой взгляд от тарелки.

– Я уже давно вольная птица и не нуждаюсь в твоих глазах. Но всё же прошу тебя увидеть сквозь эти громадные имперские окна проблемы города, мэром которого ты стал. Людям нечего есть и негде работать, а у тебя на столе скатерть-самобранка. И дочери твоей всего шестнадцать лет, на какие свидания она может ходить? – обвинительно упрекнул я.

Еды на столе было навалом: «индюк ростом в теленка», начинённый рисом и печёнкой, винегрет с балтийской килькой на бородинском хлебе, чёрная икра, которую отец поедал большой серебряной ложкой, холодец из свиной рульки с хреном, пельмени из судака, пожарские котлеты из рябчиков, цыплёнок с вешенками в сметанном соусе, голубцы из савойской капусты, оливье с перепёлкой, запечённые мозговые косточки ягнёнка, толстый расстегай с горбушей, стерлядь, фаршированная луком и чесноком, оленина с пармским сыром, колбаски из бараньего ливера, гусь с черносливом, творожные сырники с отборными ягодами, яблочно-клюквенный пирог и громадные ватрушки. Мать, заметив мой брезгливый недоумевающий взгляд, произнесла:

– Сынок, ты присаживайся, пообедай. Правда, еда здесь вся простая, домашняя. Обожаемых тобою гребешков, устриц, омаров здесь нет и быть не может, мы же русские люди, поэтому трепетно любим нашу страну, её традиции и кухню.

– Только людей вы здешних не любите. По дороге к Иколовой я заскочил в магазин. Там была простокваша, овсяное печенье и пара буханок хлеба. Но, посмотрев на ваш пир, я понимаю, где находятся все продукты Кызыла, – с недовольством ответил я.

– Да тут и русских-то нет, даже училка твоя Ивановна с узкими глазами и ещё более узкими взглядами на жизнь. Шаманы сплошные и алкаши. Они же нелюди, свиньи: ссут, где видят, весь город засран этими нечистоплотными крестьянами. А работы нет, так это они безграмотные глупцы, не желающие расширять горизонты, – омерзительно произнёс Собакевич.

– Кстати, о горизонтах… Мы с отцом и Олькой летим в Танзанию, хотя после августовской поездки на Майорку я больше хочу погулять по какому-нибудь Парижу, а не бездумно валяться у невыносимо бирюзовой воды. Но отцу ходить тяжело стало, а ты тут, Пашка, об этих грязных тувинцах думаешь. У него от нагрузок немного метаболизм сбился и теперь в кресле даже бизнес-класса не может вдоволь отдохнуть. Бедный, с губернатором летал в Москву, еле высидел. Не понимаю, что, частный самолёт нельзя было снять? Вот я, Пал Палыч, молодец: сорочек шёлковых ему в поездку купила, джет нашла с бежевым салоном под мой новый костюм, который мне Олька из Италии припёрла, шампанское в полёт выбрала, хотя это вообще стюардессы должны делать. Ай, дорого, конечно, вышло, но и персоналу зарплату урежем, и дороги новые построим, и ничего… Выживем как-нибудь! Хотя тяжело выжить у нас в Тыве, я признаюсь. Вон салоны красоты, а буквально последние копейки забирают. И я замаялась к тому же, мне нужно поменять обстановку, чтобы расслабиться от этих вечных бытовых дел. То репетитора очередного Олюхе найти, а то все отказываются от неё, а берут бешеные деньги, между прочим, то бельё ей кружевное купить, то отца на скучном деловом ужине сопроводить. Сын, всё на мне держится, только я не выдерживаю. Выть хочется от этих тягостных проблем. Дворянская хандра меня настигла с приходом осени, ну не вылить же мне свою аристократическую кровь из себя? Я – женщина любви и красоты и создана для большего, чем терпеть выходки этих болтливых, пахнущих дешёвыми спиртовыми духами прислуг. Я им столько плачу, а они сплетничают. Ну ты не думай, я слежу за всеми их покупками и действиями. Одна из кухарок вместо рынка ездила в дорогой магазин и переплачивала, так я вычла месячную зарплату, и она одумалась, наконец, нахалка. Вот и работаю, присматриваю, чтобы из дома нашего ничего не вытащили… – затарахтела Настасья Петровна.

– Голубушка моя, Настенька. Взвалил все эти тяготы на твою хрупкую дворянскую душу. А ты всё для семьи… Давай хоть шубку новую к сибирским холодам куплю. Соболя у тебя есть, шиншилла и норка, а вот рыси нет. Подарю-ка моей жёнушке шубку из рыси, да в пол, всем на зависть, – с гордостью произнёс отец.

Лицо матери мгновенно засияло. Женщиной она была эффектной, но не красивой: блондинка с каре в четыре вечно сальные волосинки, которые она нелепо собирала в маленький хвостик, короткие иксобразные ножки с толстыми ляжками, спрятанные ею под красные кожаные лосины, широкий нос, похожий на пятак зарезанной свиньи, накачанные губы и грудь, которую она заполнила силиконом из-за нулевого размера и отсутствия точёной талии, круглое лицо, напоминающее жирный блин, испечённый впопыхах моей прабабушкой Жанной, и виниры цвета намыленного до блеска унитаза. Она воспитывалась в забытом Богом селе в Рязанской области и всю жизнь доила коров и коз, пока не повстречала отца у сеновала соседа. Затем они поженились, однако простушка Настька Башмачкина не захотела ни брать фамилию Собакевича, ни оставлять свою холопскую, вот и купила до моего рождения фальшивый дворянский титул, которым она лживо бахвалилась перед всем светским сибирским обществом. Вот так и стала Башмачкина Разумовской, ещё и принудив отца первому ребёнку дать новоиспечённую престижную фамилию. Так и появилось на свет притаившееся чудовище Павел Разумовский, не вписавшийся в нахрапистую поверхностную семью чиновника и двух рыночных халтурщиц.

Помню, как мать била меня деревянной палкой за то, что я читал книги и вовсе не желал ходить на дзюдо после школы. Отцу было безразлично, ведь обычно он возвращался очень поздно от своей многолетней пылкой любовницы, рыжей Машки с веснушками. На вид она была не королева красоты, но под градус стерпеть её, думаю, было возможно. Внешность отца была ещё более омерзительной и отталкивающей: заспанный медведь, неуклюжее и косолапое животное с головой, похожей на твердокорую тыкву, чёрные волосы, торчащие из пор длинного кривого носа, обвисшая гусиная шея, два громадных коровьих глаза и залысина с бородавкой цвета гнилого баклажана. Ногти на стопах нынешнего мэра Кызыла были всегда покрыты зеленоватым грибком, обросшим воспалившимися заусенцами, а на его медвежьей спине периодически обострялся псориаз, который он даже не пытался лечить. Отец пил в офисе, самолёте, театре, мэрии, на спортивных соревнованиях, на лавочке у нашего старого подъезда, в роддоме у своей любовницы, подарившей ему нежеланного бастарда, на заправке и теннисе. Образ папы, почти разрубленный в моей памяти, лишь всегда напоминал мне о его нетрезвости и чревоугодии.

Мать никогда не работала, упорно делая вид, что растрачивает свою жизнь на занимательные увлечения: пение в тувинском хоре, христианство, роспись матрёшек, пилатес, нумизматику и покер. Однако, признаюсь, во всем этом она была бездарна, даже в амплуа верующей религиозной женщины. Она неправильно крестилась, называла Иисуса «Бозинькой» и никогда не читала Библию, однако заставляла нас с сестрой посещать церковь каждое воскресенье. Настасья Петровна развешивала золотые иконы с фианитами по всему дому, путая слова в Отче Наш, а потом, прикусив губы, упорно доставала крестиком грязь из-под обломившихся неаккуратных ногтей. Мама никогда не спрашивала, как дела у меня или Ольги, которую для образа идеальной семьи она заставляла ходить на художественную гимнастику к двум престарелым заплывшим жиром крикливым тренершам. Каждый раз возвращаясь домой после унизительных занятий, Олюшка плакала, умоляя забрать её из секции. Когда у матери было мрачное, депрессивное настроение, меня принуждали водить сестру на ненавистную ей гимнастику. Однажды я неправильно закрутил сестре кичку на голове, а забрав её после тренировки, мне довелось несколько часов вымывать засохшую кровь из её запутанных советскими бабёнками прядей. Все занятие Олю тягали за её ломкие пересушенные чёрные волосы, а затем и вовсе вставили шпильку, зверски поранив кожу её несмышлёной головки. Сестру унижали, били, трогали за интимные места, называя десятилетней проституткой, но Настасья Петровна умело делала вид, что не верит этому. Она не могла позволить Оле уйти из бесплатной секции, проход в которую достался нашей семье по блатным знакомствам отца. Мать жалела деньги на частных тренеров по художественной гимнастике, мотивируя свои решения тем, что Оле надо худеть.

Девочкой она, по правде, была непородистой: короткие кривые ноги, большой зад, отягощающий её мужественную походку, рыночное базарное поведение, бушующее нецензурными словами, вздёрнутый нос и улыбка Гуинплена[8]. Зато самомнение и эгоцентризм моей сестре передались с молоком Петровны: Оля воспринимала себя ярчайшим созвездием в то время, как окружающие её люди усмехались над безвкусной необразованной деревенщиной, вообразившей себя сверхдевчонкой. В день моего возвращения в родительский дом Оля упорхнула на очередное свидание, в которых её не ограничивали ни бездушный Собакевич, ни алчная Разумовская. Более того, мать поддерживала её развратные рандеву, мечтая удачно выдать Олю замуж за миллиардера, сына министра иностранных дел или другого болвана, который смог бы обеспечивать её запросы на случай обвинения отца в коррупционном скандале.

После увиденной пышной трапезы в стиле а-ля рюс, я не мог поместить в свою голову то, как отец укладывал все эти жирные не совмещающиеся друг с другом блюда в своём гибком растянутом желудке. Но за все годы усиленных тренировок то беляшами, то вонючими рыбными котлетами он умудрился не подохнуть от ожирения, панкреатита или рака кишечника. И, пожалуй, это было его единственным грандиозным достижением, которым я гордился. Обозрев картину их роскошного обеденного пира, я не смог притронуться ни к гусю с инжиром, ни к моим любимым воздушным ватрушкам. Я вышел из зала и отправился в комнату Ольги, чтобы оставить ей под подушкой её любимый бельгийский шоколад. Зайдя в спальню сестры, мой взор приковали стены, увешанные её фотографиями в дешёвом выстиранном купальнике цвета фуксии. На письменном столе лежали три электронные сигареты, гигиенические тампоны и пустая алюминиевая банка из-под пива. Подойдя к широкой кровати, украшенной бархатным балдахином фисташкового оттенка, я поднял подушку и ужаснулся. Ольга спрятала под пуховым постельным бельём два тонких японских презерватива, анальный лубрикант, вибрирующие кольца и кожаные наручники. Рядом с ночником лежали фаллоимитатор и грязные голубые стринги. Я мечтал развидеть ту пошлятину, от которой я мгновенно побежал в уборную рвать остатки скопившихся желчных выделений. После этого в ванной Оли я заметил крохотную деревянную коробочку, в которой хранились четырнадцать фотографий мужчин разного возраста и типажа. Моё любопытство и даже не свойственная мне братская обеспокоенность заставили меня всматриваться в межрасовый альбом, как внезапно я почувствовал чужое дыхание за спиной. Подобно воинственному быку, опустив круглые волосатые ноздри, порицательно уставилась на меня Ольга, отражающаяся в заляпанном китайской косметикой зеркале. Мне не хотелось ей читать занудные старческие нотации, поэтому я сдержался от возмущения, вымучив из себя лишь слово «привет». Ольга решила не здороваться, мгновенно указав мне на дверь своим толстым мясистым пальцем.

– Неужели даже не обнимешь родного брата? – с ноткой грусти произнёс я.

– Только если мечтаешь, чтобы твоя фотография оказалась пятнадцатой в моём списке. Слушай, а ты возмужал, Пашка. Наконец, в твоих глазах появилась уверенность, неужто подружился с сексуальным безжалостным мужиком-мусульманином? Ты молчишь, значит, я угадала. Или между вами было что-то более значимое? Хотя я позабыла, что ты скучный и безынициативный овощ. Уровню твоего тестостерона даже шестилетний не позавидует. Я вон недавно попробовала двух девушек сразу, а сейчас могу раздеться перед родным братом, – медленно приблизившись, шепнула Ольга.

Такую ужасающую картину я мог представить лишь в кошмарных снах, которые меня почти никогда не навещали. При всем непередаваемом отвращении от непристойного предложения Ольги я продолжал завидовать даже на расстоянии любви Хафиза и Эсен. Я скучал по ним сильнее, чем по счастливым безмятежным семейным мгновениям, которых, возможно, вовсе никогда и не существовало. Вы, наверное, понимаете, что меня бесила дьявольская беспримерная наглость Ольги, однако всё же больше выводила из себя мысль, что моя сестра – распутная легкодоступная шлюха Кызыла.

Я вспотел. Солёная вода бежала по моему лбу, перетекала по линиям жизни на левой руке и ползла по костлявой спине. Стремглав вылетев из комнаты, я отряхнулся и сразу же покинул эту гниющую чиновничью клоаку. Пыльный угольный воздух заставил меня кашлять и медленно задыхаться. Поэтому я попросил водителя отца подбросить меня до Верхнего Енисея. По пути мы слушали народные песни, скачанные специально для почитающего родину псевдорусского мэра. Добравшись до места, я подошёл к самой полноводной реке России, и признаюсь, мне сразу стало легко дышать. Влажный пронзительный ветер обдувал моё тело, покалывая каждую клетку кожи. Енисей всегда понимал меня лучше других: сопереживал, ласкал, успокаивал, возбуждал на подвиги и отводил от дурных помыслов. Как Мелек часто секретничала с Чёрным морем, так я беседовал с Енисеем, умеющим забрать с моих покатых плеч боль, страдание и усталость. Серебристая река с синеватыми линиями, в верховьях бурная, неуловимая, а в низовьях нерасторопная и тактичная, капризная, нежная, а где-то сильно опасная и непредсказуемая. Могучий Енисей.

Я смотрел на мощь реки и чувствовал себя выше, сильнее и лучше. Мне вновь хотелось жить и любить. Массивные камни, пожелтевшие деревья, переливы солнца в тёмной, но прозрачной воде, а наверху небесное полотно цвета аквамарина. В тот миг для счастья мне не хватало лишь Мелек и арфы. Из головы вылетели все мысли, как внезапно тишину нагло оборвало шуршание, исходящее за моей спиной. Обернувшись, я затаил дыхание от увиденного: передо мной, глядя мне прямо в глаза, стоял двугорбый одинокий верблюд. Признаюсь, в юношестве я часто встречал этих высоких млекопитающих в Сибири: и летом возле реки, и зимой на тувинских фермах. Но тот верблюд не был похож на остальных: он стоял гордо, будто всем своим агатовым взболтанным взглядом бросал вызов мне и одновременно убаюкивающе сочувствовал. На его месте я бы точно плюнул в мою сторону, но верблюд оказался более понимающим и культурным. Это худощавое существо цвета песчаной бури и умбры пододвинулось к Енисею, из которого принялось стремительно, но так аккуратно пить чистую воду, над которой, прикрикивая, кружили белокрылые чайки. Он долго пил из реки, будто наслаждаясь каждым глотком мощи Енисея, каждой каплей, случайно попавшей на его тёплую верблюжью шерсть. Я подошёл к нему близко-близко и заговорил:

– Знаешь, мы с тобой похожи. Ты убежал от себя, как и я. Ты покинул свою семью, свой дом, место, где, возможно, любили верблюдов. Но ради чего? У меня есть натоптанные мозоли и горб, даже два, как и у тебя. Я бросил своих близких и так же мечтаю обрести оазис в пустыне. Но, дорогой мой, ты никогда не сможешь уйти от своего верблюжьего «я».

Мой монолог перебил женский крик, за которым стояла красивая девушка, похожая на балдырку. Она точно была метиской: об этом говорили её раскосые, но завлекающие карие глаза, тонкое лицо и густые чёрные канаты волос. Я замер от восхищения перед её горделивостью. Она была одета будто шаманка: железная цепь, медный нагрудник, бесформенный балахон с лентами ярких цветов, напоминающий кафтан из кожи марала с рисунками многоголовых змей, сзади были прикреплены кольца, олицетворяющие солнце и круг, через которые шаманы якобы переходят в другой мир. На наплечном одеянии мелькала птичья символика, на рукавах были пластины и бахрома из бордового сукна, накидка с узором из раковин каури с присоединёнными колокольчиками и клювами коршунов. На голове я заметил широкую повязку со спускающимися перьями филина и бирюзовыми бусинами, а также островерхую шапку, созданную из рубинового бархата. После того, как я оглядел её, она начала истошно кричать на непонятном мне языке. Осознав, что я не понимаю ни единого её слова, она остудила свой пыл и заговорила:

– Что делаешь здесь? Ты должен сейчас же уйти отсюда. Беги. Духи разозлятся и проклянут тебя, – прошептала она.

– Я уже давно проклят. Мне не страшны ни духи, ни волки, ни Бог. Я боюсь лишь себя. Главная угроза для человека – это он сам.

– Ты выбрал неправильное время и место, потревожив их. Если хочешь жить, иди за мной. Я помогу тебе, несчастный, – на ломаном русском выхлестнул её дрожащий охрипший голос.

Признаться, я не верил во всё ненаучное: гадалок, астрологов, натальные карты и даже сюцай. Но она была не похожа на всех моих знакомых женщин, поэтому я не мог не последовать за ней. Шаманка посмотрела на верблюда колким внушающим взглядом, после которого магическим образом он отправился за нами. Всю дорогу по безлюдному краю верблюд шёл по моим следам, не отставая от ритмичного и стремительного шага незнакомки, которая не изъявляла желания продолжать со мной начавшийся у реки диалог. Мне наскучила тишина, и я оборвал повисшее меж сосен молчание, начав задавать разношёрстные вопросы моей спутнице. Но она продолжала молчать, а верблюд преследовать, подстраиваясь под быстроту хода. Всякий день в моей жизни напоминал абсурдную комедию неудавшегося писателя-фантаста, но тем не менее я не мог вырвать ни одну страницу из предыдущих глав.

Дойдя до убогой обветшалой хижины, девушка, не представившись, пригласила меня внутрь. На стенах висели шкуры убитых медведей, матерчатые куклы с длинными разноцветными косичками вместо ног, рога лося и даже людские черепа, обрамлённые деревом. На небольшом коричневом стуле стоял бубен, сделанный из лиственницы и шкуры косули. Не ведая шаманских законов, я подошёл и потрогал его. И странница вновь начала орать на меня нечеловеческим голосом на неизвестном языке, сменившимся спустя несколько секунд корявым русским:

– В нём живет дух, приручённый мною. Ты не можешь тревожить его. Только Чайлага дотрагивается до бубна, – сказала на вид девятнадцатилетняя девушка.

– Теперь я хоть знаю твоё имя, Чайлага. Только своё тебе не могу назвать, потому что ещё не понял, кто я. Меня напугали человеческие черепа на твоей стене. Сколько людей ты поубивала? – неудачно пошутил я.

– Убийца – ты, а не я, безымянный. Это зов моих предков, я советуюсь с ними и прошу помощи, как у духов. Левый – череп моей матери, от неё, но с разрешения духов мне передался дар, дом, кисет и трубка. Когда высшие силы забрали маму, я повесила её череп к останкам шаманов-предков.

– А я и не знал, что шаманом стать так легко, оказывается, передаётся всё по наследству. Мать умерла, а отец где твой?

Чайлага протянула мне странный напиток, похожий на вонючий настой для похудения моей бабушки, которая носила его в потайном кармане сумки даже в путешествиях.

– Это аяуаска, отвар из лесной лианы мёртвых. Мне привёз его заарин, учившийся у верховного шамана в Перу. Тебе уже ничего не поможет, но ты пей и не бойся. Мама рассказывала, что заключила ритуальный брак с орлом, превратившимся в птицу по воле духов. Я никогда не видела отца, но он всегда внутри моих поступков, – вновь шёпотом произнесла Чайлага.

Допив напиток, я почувствовал приглушённое расслабление, резко переходящее в возбудительные толчки. С помощью отвара Чайлага открыла мне дверь в свою жизнь, которую я бы вряд ли понял без натуральных галлюциногенов. Она рассказала и то, как она выбирала между смертью и высшим предназначением шамана, и то, как мать обматывала её в мокрые простыни и насильно выгоняла на сибирский мороз ночью, пока вся ткань не станет сухой, и то, как она стояла босыми ногами на раскалённом металле до потери чувствительности, и то, как боролась с местными буддистами, и то, как вымолила для бесплодной мусульманки четверых детей, и даже то, как лечила сибиряков от алкоголизма, прижигая язык разгорячённым до шестисот градусов металлом. Не буду утаивать: меня окрылила эта добрая, необузданная девушка, светящаяся изнутри. Она доверилась мне, и я не желал уходить из того домишки, потому что лишь с ней мне было спокойно почти так же, как с Мелек. Осознав, что шаманизм – это мощная религия, которая должна получить официальный статус, я попросил Чайлагу помочь мне не бежать от себя. Я остался у неё на несколько дней: спал на холодном полу без подушки и одеяла, охотился, собирал грибы для настоев, кормил сбежавшего верблюда, который предпочёл, как и я, остаться у хижины, беседовал с Енисеем и входил в экстатический транс во время камлания Чайлаги возле костра.

Спустя девять дней жизни без связи и Интернета, но в абсолютной гармонии с собой и природой, я решил отправиться в город на давно обещанную Виктории Ивановне встречу. Добравшись до ближайшего населённого пункта, я включил телефон, получив множество различных уведомлений. Затем я заметил два пропущенных, но недавних звонка от мамы и смс с текстом: «Отца убили. Он мёртв. Похороны завтра. Приходи домой к двенадцати часам». Я сглотнул образовавшийся вяжущий ком в горле и выпустил телефон из ватных рук, мгновенно покрывшихся клейким потом. Поймав попутку, я смог быстро добраться до особняка, больше похожего на величественный герцогский замок. Возле дома стояли чёрные зализанные бронированные машины, загородившие мне проход. Я осмотрелся и увидел мать, поистине напоминающую белую ворону. Настасья Петровна стояла гордо, будто чувствуя себя первой леди. Она была одета в белоснежный брючный костюм, волосы её были аккуратно убраны под белую шляпу с большими полями, а её морщинистые и обычно холодные руки умело скрывали белые шёлковые перчатки. На фоне густой тёмной массы людей она ярко выделялась, отчётливо осознавая, что без отца она – пустое, никому не нужное место, а значит, похороны представлялись для неё последним светским выходом на правах важной персоны. Мэрия, губернатор и другие чиновничьи лица подходили к матери со словами бездарных односложных соболезнований. Петровна плавно и вальяжно расхаживала, заводя непринуждённые беседы о погоде и Гогене, с творчеством которого она была совершенно незнакома.

Однако на похоронах «тоской убитая женщина», увы, поскупилась, заказав лишь пригоревшие поминальные пирожки с двухдневным по запаху свиным фаршем. Подойдя к маме, я захотел прижаться к ней, но она быстро протянула свою ладонь, как символ нерушимого барьера между нами.

– Павел, ты весь грязный и заросший, да и воняешь запахом лагерного костра. Быстрее же переоденься в комнате для гостей на втором этаже и отойди, наконец, от меня, запачкаешь ведь, – с отвращением произнесла мать.

– Кто отца убил, мама? Как это произошло? – спросил я.

– Позавчера умер от раны после покушения, кто причастен – понятия не имею. Знаю только, что пуля попала в кишечник. Спасти папу не смогли, он скончался в больнице.

– Надо же… Пристрелили в его жирный дынеобразный живот, уязвимое место покойника. А когда помины начнутся?

– Какой же ты наглый, сын. Отец погиб, а ты о еде трындишь. Я решила не устраивать этого напускного лицемерного пира, и так погребение мне в копеечку обошлось. Твой папа совсем о нас не подумал, а я, между прочим, так потратилась с этим гробом и местом на кладбище, ведь эти все ритуалы как иномарка добротная стоят. Надо было кремировать Собакевича и развеять над полноводным Енисеем, превратив его покойную душу в вечность. И расходов не было бы никаких. Но это же не по-христиански, как бы я перед людьми оправдывалась? Я же олицетворение православия в нашем обществе, а вышло бы, будто занимаюсь ерундой буддистской. Я не могу так рисковать своим именем, – надменно подытожила Настасья Петровна.

Бессмысленно отрицать, что мне стало стыдно за мою бессердечную, но привлекающую всеобщее внимание мать, которая искусно притворялась горько скорбящей вдовой. Поднявшись в комнату для гостей, я помылся, переоделся и позвонил в лучший местный ресторан, договорившись о его закрытии под поминальные проводы отца. Выйдя в длинный коридор, увешанный самовлюблёнными фотографиями матери, я услышал прерывистый гортанный стон. Моё любопытство вновь не сдержалось, заставив идти на громкий издающийся крик. Спустя приблизительно секунд сорок мои уши безошибочно привели меня к высоким дверям, ведущим в комнату моей младшей сестры, которые я мгновенно отворил. Увиденную перед собой сцену я мечтаю разорвать в своей памяти до сих пор. Обнажённая шестнадцатилетняя Оленька предавалась плотским утехам на шёлковых простынях цвета чёрного жемчуга с лысым женатым заместителем покойного отца. От бешенства, закрутившегося внутри меня, я схватился за вспотевшие плохо прокрашенные волосы сестры и, не обращая внимания на Олькины вопли, затолкал её в ванную, подперев ручку снаружи массивным имперским креслом. Убедившись в том, что мне удалось плотно закрыть юную извращенку, я вытащил его из кровати и принялся нападать. Я ускоренно и нещадно бил по почкам, селезёнке и грудной клетке, затем наступил на его заострённый кадык и сломал и без того горбатый нос бесстыдно покрасневшего лица. Ольга истошно визжала, затем нечленораздельно что-то выкрикивала, пытаясь выбраться из ванной. Я хотел отнять у неё право попрощаться с отцом, поэтому избив её любовника до потери сознания, мне пришлось оставить Олю одну в её искушённом греховном будуаре. Опьянев гневом, я спустился вниз и по пути зашёл в кухню выпить валокордина, который при нервных истощениях я бессмысленно смешивал с настойкой элеутерококка. За столом сидел упитанный отёкший священник с золотым иерейским крестом на груди, свисающим над тарелкой горячего куриного бульона. Его губы дрожали, будто испытывая смущённое неудобство касаться еды на похоронах. Я не проронил ни звука, но как-то батюшка узнал меня, встал из-за стола и обнял. Он был единственным, кто смог подарить мне тепло в день потери отца. И признаюсь, я даже почувствовал себя нужным, напрочь забыв про валерьянку и лежавшие для антуража антидепрессанты мамы, к которым она и вовсе не притронулась.

Во время отпевания батюшка читал молитвы, и я с чувством неутолимого стыда крестился, когда все поголовно делали это. Тело отца было накрыто саваном, а на его широком заштукатуренном бледном лбу лежал погребальный венчик. Держа в руке зажжённую горящую восковую свечу, я вспоминал рыбалку с отцом на щуку и окуня, походы в кинотеатры с большими тазами карамельного попкорна и немногозначные беседы во время охоты на уток. После проведения всех необходимых христианских ритуалов пришедшие на похороны стали подходить к гробу отца, чтобы попрощаться навсегда. Мои руки невротически дёргались, но всё же я дотронулся теми непослушными шевелящимися червяками до лица папы. Оно было круглым, но мягким, как у новорождённого безгрешного младенца. Наклонившись к уху, я прошептал, что очень люблю его, и медленно отошёл, будто стараясь с ним подольше побыть.

Накрыв гроб крышкой, его погрузили в катафалк, отправляющийся на кладбище. Даже не заметив отсутствия Ольги, мать продолжала благородно принимать соболезнования, делая вид, что меня не знает. Она шла по просёлочной дороге перед нерасторопно ползущей вытянутой чёрной повозкой и разбрасывала поломанные гвоздики. Я волочился где-то в толпе, фривольно обсуждающей недостатки характера отца и то, как он шесть раз в день набивал желудок «трудноперевариваемой дрянью». Когда гроб Собакевича закопали, закинув сухой землёй, я сказал матери о том, что оплатил помины в её любимом ресторане. Невозможно было передать цензурными словами, как Настасья Петровна восторженно затрепетала, обрадовавшись продолжению «банкета» и её дня славы, в котором она была главным после убитого действующим лицом.

Добравшись до ресторана, гости воспрянули от количества посуды с морепродуктами и разными мясными карпаччо на столе. Чиновники стали безбожно пить водку литрами, закусывая то утиным паштетом, то вялеными помидорами. Казалось, будто звон тарелок и вилок, беспорядочно накалывающих сельдь и рулетики с баклажаном, никого не оглушает, кроме меня. Все грязно жрали: наш старый сосед, у которого по рыжевато-седой бороде стекало оливковое масло, молоденькая папина секретарша, забравшая всё филе палтуса с поминального угла, друзья по охоте, восхищающиеся колбасами с чесноком и перцем и даже троюродная сестра отца, не знавшая моего имени, зато искренне желающая урвать по крупному кусочку с каждого блюда. Но я был доволен происходящим, ведь отец мечтал бы о таком пышном пире из нескончаемой еды. Мать хвастливо ходила между столами и спрашивала, всё ли вкусно и правильно, заранее зная ответ на свои бессмысленные риторические вопросы. Настасья Петровна будто хотела самоутвердиться за счёт поминок своего мужа: она зачитала душераздирающие слова, сумев вытащить из своих алчных глаз две слезинки, вспомнила, как ухаживала за Собакевичем во время его непродолжительной трёхдневной болезни и даже вновь соврала о своих дворянских корнях. Мать раздражала меня и безудержной страстью к деньгам, и нежеланием их тратить на что-то, кроме себя, и пустым нарочитым бахвальством. Я мог ей простить всё, кроме того, что ей была безразлична смерть отца точно так же, как мы с Ольгой.

Вспомнив о сестре, я увидел, как она дерзко вошла в ресторан, нагло присев возле замужнего папиного товарища, прилетевшего на похороны из Новосибирска. Ольга наигранно хихикала и плотоядно улыбалась, поглаживая сутулую спину расстроенного дяди Валеры, огорчённого смертью Собакевича сильнее его родной дочери. Мне было противно являться свидетелем этого шоу, поэтому я выпил пару рюмок водки и отправился в гостевую комнату, которую выделила для меня мама в своём помпезном дворце. Войдя в бархатистое убожество с шёлковыми торшерами и позолоченными зеркалами, я достал из своего рюкзака компьютер. За почти две недели отъезда из Стамбула в моей электронной почте накопилась масса спама, рабочих документов, отправленных моим ассистентом и одно письмо в анонимном приложении от неизвестного пользователя. Подумав, что это мошенники, я решил не открывать файл, однако всё же спустя несколько секунд принялся читать сообщение на турецком. «Забыть тебя пока не смогла, но знаешь, я упорно стараюсь. Твоё письмо, которое я перечитывала каждый час эти недели, вытянули сегодня из моих рук непослушные волны Чёрного моря. Оставив меня наедине в тот день с правом выбора, сдать тебя полиции или позволить уйти, я выбрала третье – простить. Наверное, эти слова твоя загнанная совесть желала и до сих пор желает услышать… Отказ от вендетты, канистры слёз и перешёптывания Стамбула о моей легкомысленности. С этим ты выбросил мою жизнь к тому прибрежному камню, на котором я больше никогда не смогу играть на арфе. Из твоего дома, которым ты откупился от греха убийства, я сделала детский сад для детей беженцев. Школа музыки, подаренная тобою на ворованные у моего отца деньги, теперь совершенно бесплатная для малоимущих стамбульских семей. А я, лишённая твоим побегом счастливого будущего, выхожу замуж за другого. Вчера Хафиз приходил свататься к моим родителям, замыливая пятна грязи на моей подмоченной репутации. Через месяц у нас с ним состоится помолвка, а через полтора я стану его верной супругой. Но кто бы и что тебе ни говорил, всегда верь в то, что я тебя не люблю».

Закрыв ноутбук, мои глаза, которые я растёр до багровости, заслезились. Подойдя к зеркалу, я вновь взглянул на искалеченное лицо изуродованного человека. Хотя очевидно, что человеком я не мог назвать тот призрак, уставившийся на меня из стеклянной рамы. Я перечитывал это сообщение вновь и вновь, пытаясь уцепиться за сквозящие в нём ответы на вопросы. И признаюсь, я был согласен с каждой буквой и запятой, кроме тех, после которых мелькало имя Хафиза. Меня терзал вопрос – зачем лекарю спасать Мелек, жертвуя нерастраченной любовью к родной сестре? Было бы гнусно объявить его подлецом и неуместно вызвать на дуэль, ведь он помог плоти, оставленной мной в Стамбуле, отмыться от пыли пустых вздорных слухов. Лекарь спас женщину, которую я покинул, и уберёг её от возможности вновь влюбиться в меня. Догадываясь, что я когда-нибудь вернусь за Мелек и она меня благородно простит, он начертал судьбы четырём людям, сделав всех несчастными, но праведными. Брат и сестра не могут делить единую постель, рожая совместных потомков, точно так же, как юная девушка не способна изо дня в день притворно готовить завтрак человеку, застрелившему её брата. Всё чинно, но все несчастны.

И ничего, наверное, вовсе не поменялось: я по-прежнему завидую Хафизу, Мелек пребывает в унынии, Эсен тщеславно не верит в происходящее, а Хафиз гневно сокрушается то над моим побегом, то над сестрой, не желающей становиться золовкой и принимать в дом новоиспечённую невестку. Я предал Мелек, Мелек меня, а Хафиз Эсен, самого невинного в этой сделке дьявола. Подобные мысли, чередующиеся болью и тоской, сверлили в каждом органе моего хилого тела. Закрывая глаза, чтобы отвлечься, я видел Мелек в свадебном платье и Хафиза, танцующего турецкий танец зейбек перед чопорной стамбульской элитой, а открывая, представлял себя на месте лекаря, произносящего заветное «да». Мои чувства сменялись быстрее, чем перуанские президенты: я любил Мелек, затем осуждал, а потом жалел. Пальцы левой ступни отказывались двигаться, будто насмехаясь над моим сверхъестественным положением. Я лёг на гостевую кровать и уснул…

5

Мцыри

И, вновь собрав остаток сил,

Побрел я в глубине лесной…

Но тщетно спорил я с судьбой:

Она смеялась надо мной!

М.Ю. Лермонтов, «Мцыри»

Полз двенадцатый час ночи. Няня уложила годовалую Оленьку спать и приставным пружинистым шагом пошлёпала в ортопедических домашних тапочках заваривать чай с ромашкой, чтобы, наконец, перестать ворочаться, считая овец на латунной скрипучей кровати. Папа, как всегда, не пришёл к ужину в пятницу, на котором мама в бигудях-папильотках, похожих на извивающихся глистов, разгадывала незамысловатую судоку, треская жареные подсолнечные семечки. Она снова забыла забрать меня из секции по дзюдо, после которой я ждал её с журчащим животом 57 минут около храпящего на вахте охранника, овеянного бутиловым спиртом, забыла дать антибиотики, прописанные мне после тяжело перенесённой оспы, забыла узнать, как дела в школе, купить ватман и акриловую гуашь для уроков изо, на которых учительница называла меня бедняком из-за отсутствия принадлежностей, забыла напомнить папе о его обещании сводить нас на выходных в цирк посмотреть на пуделей и перепрыгивающих через кольцо тигров, забыла опустить в подстаканник около моей умывальной раковины новую зубную щётку, забыла поцеловать меня перед сном и зажечь восковой ночник с плавающими пузырьками, похожими на разноцветную лаву и, как всегда, забыла сказать, что любит меня.

Няня, заменившая памперсы Ольке, которую у неё не получалось укачивать после шести часов, допила, причмокивая, свой крепкий чай, из которого, как всегда, не высунула заварку, и отправилась звонить сестре из Абакана, чтобы пожаловаться на тираническую и всеми командующую Настасью Петровну. Я натянул фланелевую пижаму с супергероями, подаренную на вырост бабушкой Федорой, почистил зубы намазанным пастой пальцем и, притаившись, выждал момента, чтобы подняться в домашнюю библиотеку, расположившуюся на мансарде. Отец отца, мой дедушка, которого я, увы, не застал, перевёз в подаренный на свадьбу родителям дом коллекционные издания, выкупленные у литературных ценителей. А перед смертью он даже успел взять слово, что родители передадут «пылесборники», как они искренне полагали, потомкам в качестве семейной реликвии. Мама запрещала мне подниматься в библиотеку, редкие и раритетные книги из которой она давно мечтала распродать, чтобы получить сумму, в грёзах давно потраченную на безвкусную лаковую сумочку и две шубки, сшитые из норки и голубого песца. Каждый раз тайком заползая с мохнатым шотландским пледом под неработающий холодный камин, установленный для хвастовства матерью и никогда не включённый ею из экономических целей, меня ругали за то, что я тянусь к литературе, а не к ровесникам-детям папиных высокопоставленных коллег. Но зачем человеку сто тупых друзей, если есть хоть одна острая книга?

Я открываю дверь, переступая за порог в другой мир, оказываясь то в Йокнапатофе Фолкнера, то на необитаемом острове с Робинзоном Крузо, то на Бейкер-стрит, разгадывая тайну пляшущих человечков. Вхожу и не нажимаю на выключатель, держа в руках липовые спички и парафиновые свечи для сотворения антуража, беру приставную стремянку, снимаю шерстяные носки, надетые для тайного бесшумного передвижения к библиотеке, судорожно поднимаюсь по высоченной лестнице, вытягиваю средним пальцем левой руки выбранную наугад книгу, с которой, сдувая пыль, прищуриваюсь и спускаюсь, сажусь на леденящий пол, зажигаю медовую свечку, открываю книгу и читаю название «Герой нашего времени». Мне двенадцать лет, я вспоминаю о Байроне, осуждаю Печорина, восхищаясь то чарующей мусульманкой Бэлой, то самолюбивой княжной Мэри. Уставшие от чтения глазоньки слипаются, и я погружаюсь в сон.

В Кызыле пожар, а я бегу и не оборачиваюсь. Мать, следующая за мной, смотрит назад и исчезает. Я ускоряю темп и оказываюсь в пустыне. Я жажду воды, но всё же продолжаю двигаться. И вот, наконец, я один. Я смог убежать. Ищу оазис, но вместо рая вижу одинокую финиковую пальму, которую я осторожно и ненавязчиво обнимаю. Трогаю листья, прислоняю щеку к тонкому стволу, закрываю глаза и тотчас просыпаюсь. Мать грозно стоит надо мною с розгами, которыми начинает бить за то, что я прочёл тридцать две страницы романа Лермонтова и не спустился к гостям отца и их избалованным отпрыскам. Она методично сечёт меня по не зажившему от операции шраму на спине, попадая то по копчику, то по ушному козелку. Мне двенадцать, я рыдаю, извиняюсь, угрожаю, что расскажу бабушке, снова плачу, но этим лишь возбуждаю мать беспощадно продолжать. С каждой моей слезой она бьёт меня всё сильнее и ожесточённее. Приходит няня с очками вместо попкорна и поддерживает и без того победившую в раунде мать.

Рыжая няня с седыми непрокрашенными корнями, мясистым пористым носом, под которым она бубнила неразборчивые словечки и лохматыми изогнутыми бровями. В пятилетнем возрасте я настолько боялся её осуждающего косого взгляда, что молчал весь день, пока ей оплачивали присмотр и заботу за мной, не осмеливаясь даже попросить поесть или сопроводить в туалет. Няня ленилась и готовить, и разогревать сделанную кухаркой еду, аргументируя тем, что дети во время Холокоста и при блокаде Ленинграда ничего не ели, оставаясь стройными и неуязвимыми. К вечеру меня начинало тошнить от желчи, скопившейся из-за голода, ведь няня кормила меня лишь завтраком, подсовывая остывший от её слабой памяти чай и два окаменелых шоколадных печенья. После скудной трапезы она включала в телевизоре повтор программы про лживые сплетни шоу-бизнеса и засыпала. Так я превратился из рыхлого круглого бассет-хаунда, напоминающего Бельмондо, в истощённо худого добермана на тонких длинных ногах.

Мать приезжает вечером, слышу звук открывающегося гаража и бегу к ней, но она не может меня обнять, потому что руки заняты цветными пакетами из брендовых бутиков. Следую за Петровной, как её называет папа, маленьким хвостиком, напоминая о своём существовании. Надоедаю ей, и она вновь сдаёт меня уставшей от жизни нафталиновой няне. Глафира Львовна напоказ перед матерью протягивает мне шоколадную конфетку из своей грязной замшевой сумки с кожаным бубенчиком. Нянины сладости, всегда воняющие немощной старостью, были жёсткими, как увесистый гранитный булыжник, поэтому не стыдно будет признаться, что я никогда их не ел. Вместо того чтобы ломать детские зубы, я собирал фольгу, из которой мастерил кольца, воображая себя успешным ювелиром, владеющим своей маленькой укромной мастерской.

На восьмое марта и именины мамы я дарил ей набор украшений, который мгновенно на моих детских ранимых глазах оказывался в мусорном ведре. Мама никогда не хранила детские поделки и открытки, сделанные моими руками, просто потому что они не несли никакой материальной ценности. Как-то на Новый год я приклеил на её пёстрые узорчатые обои в спальной комнате кружочки из сиреневого пластилина, которые она, достав розги, заставила отдирать меня всю новогоднюю ночь. Бой курантов, сверкающее шампанское, опущенные в него сгоревшие записочки с желаниями и мечтами, селёдка под шубой и мамина подруга из Сахалина, зажимающаяся втихаря у подсобки с папой. Все отмечают, а я отковыриваю пластилин, неприятно залипший под нестриженными ногтями, смотрю из окна на светящийся под ночным фонарём и плавно спускающийся на землю снег и представляю себя в полном одиночестве наедине с горячей пустыней. Под предлогом проверки матушка периодически заходит в комнату, чтобы выплеснуть пар усердным битьём розгами. Не скрыть, что её молниеносно воспламеняли папины кокетливо-похотливые переглядки с другими женщинами, представляющими угрозу для семейного бюджета, который, как полагала мать, должен был тратиться лишь на неё. Она жалела деньги на платья для Ольки и спортивные костюмы для меня, одевая нас либо в вещи из секонд-хенда, либо в передаренное ей барахло. Папа же, наоборот, никогда не жадничал, однако свои подарки он зачастую преподносил как подачки, которых его сын был совсем не достоин.

На восемнадцатилетие папа подарил мне чёрный «Мерседес», однако мать в очередной раз смогла убедить его отдать машину ей, аргументируя тем, что я поступил в Москву и смогу благополучно перемещаться на метро. Весь первый курс я ездил в подземелье с тремя пересадками со станции «ВДНХ» на оранжевой ветке, где располагалась моя квартира, до красной «Юго-Западной», которую у нас в универе трепетно называли Южкой. На втором курсе отец, побыв для разнообразия в метро один раз, где было невозможно комфортабельно расположиться, вытянув наевшие ляжки, всё же подарил мне новый спортивный «Мерседес». Однако, несмотря на это, его по-прежнему раздражало всё: как я говорю, выгляжу, дышу, танцую и даже ем. Увидев, что в моём холодильнике нет ничего, кроме воды и йогурта, он долго орал, причитая, что неправильно вырастил меня. За всю свою непродолжительную жизнь папа ни разу не сказал, что любит своего родного сына. Однако слово «люблю» из его нечистых лукавых уст звучало и за завтраком, и за обедом, и за бранчем, и даже за ужином. Он умело признавался в чувствах маминым блинам с творогом, жирной наваристой ухе, свиным сарделькам и всем оставшимся блюдам, потребляемым им за день.

Несмотря на затяжное отсутствие отца дома он заставлял кухарок готовить непотребляемое количество еды, которое обильно пропитывало даже мою одежду, наглухо спрятанную в высоченном платяном шкафу. Приходя в обычную государственную школу, до которой меня доставлял подобный Собакевичу шарообразный толстобрюхий водитель, я оказывался белой вороной среди голодных тувинских детей, называвших меня русским буржуем. И никто бы никогда не поверил в то, что мне доставалось еды в разы меньше, чем им, поэтому я в тайне от работников дома приносил своим озлобленным завистливым одноклассникам несколько отцовских контейнеров, пропажу которых он даже не замечал. Когда Семёныч заболел на восемь дней свиным гриппом, меня возила в школу недовольная ранними подъёмами мать, не позволившая бы мне никогда поделиться харчами с одноклассниками. И все те дни, когда я не приносил фрикасе из куропаток, узбекский плов с курдюком или какое-нибудь другое блюдо, моя голова оказывалась в унитазе, покрытом желтоватым налётом и прилипшими фекалиями, как в надоевших сценах американских комедий. Виктория Ивановна зачастую становилась случайным свидетелем нелицеприятных действий, которые мгновенно останавливала лишь своим неожиданным появлением. После уроков она в тайне от всех кормила меня куриными котлетками и тем самым незабываемым вишнёвым пирогом, однако на уроке всемирной истории спрашивала тщательнее и строже остальных. Бывало, она незаслуженно лепила мне в журнале тройбаны, которые впоследствии втайне исправляла на кривые пятёрки. Но мотивировала Иколова меня изучать историю другим: любовью и похвалой, которые казались мне порой экзотической дикостью.

После школы меня вновь встречал Семёныч, обязанный по отцовскому приказу отвезти в обшарпанную кызыльскую школу дзюдо, на которую меня в принудительном порядке записал Собакевич. Честно говоря, мне этот спорт был совсем не по нраву или комплекции. Я был тощим рахитичным заморышем и поэтому не импонировал ни тренерам, ни начинающим дзюдоистам, особенно, когда становился первым. А выигрывал я почти всегда. Однажды преподаватель заставил за отказ повиноваться ему, подобно надрессированной овчарке, биться с его сыном, который был на семь лет старше меня. После логичного поражения и такого же логичного перелома руки он подошёл ко мне и ядовито прошептал своим прокуренным голосом:

– Главный твой враг – ты сам. Ты дерзкий, но такой жалкий никому не нужный неудачник. Тебя не любит даже мать, постоянно забывающая тебя забрать. Единственное твоё спасение – бежать от себя как можно дальше.

Признаться, я до сих пор не могу понять смысла той фразы, произнесённой безграмотным малокультурным невеждой, который неустанно доказывал своим коллегам, что Солнце крутится вокруг Земли. Однако эффект от слов тувинского «философа» оказался колоссальным: с того дня романтик внутри меня всё больше и больше бежит то от себя, то от сверлящей его мозги юродивой реальности.

Проснувшись ото сна, я увидел стоявшую перед собой мать. Когда-то я уже это проходил… Настасья Петровна совсем не изменилась: лишь стала более морщинистой и неухоженной.

– А где твои розги? – саркастически произнёс я.

– Сынок, любимый, уже повечерело. Ты чего на поминах не остался? Я так тебя искала, хотела разделить с тобой наше столь удручающее горе. Ты потерял отца, а я мужа. Мы должны держаться вместе, Павлуша. Всегда, везде и при любых обстоятельствах.

Обычно Разумовская так горячо и сердечно разговаривала с папой для удовлетворения сверхзапрашиваемых финансовых потребностей, но со мной мама была иной: сребролюбивой деспотичной простолюдинкой, лживо выдающей себя за бретонскую аристократку. И естественно, мой пытливый ум толкнул меня к продолжению беседы с узколобой, неинтересной и совершенно не горюющей вдовой.

– Каждый сам по себе. Так было и будет всегда, и ты со мной уже ничего не наверстаешь. Но я нашёл отличный женский пансион в Англии для Ольги. В следующем месяце её уже можно туда отправить, и репетиторов здешних я также для неё отыскал, чтоб подтянуть язык и другие дисциплины, – сказал я.

– Сыночка, любименький. Вот об этом я с тобою и хотела поговорить. Отец же завещания не оставил, все наши счета заморожены на полгода вроде. А ты зарабатываешь прилично, я же тебя по-человечески воспитала. Дай мне денег. Ты же мне обязан, я твоя родная мамусичка. А Олюхе обучение не надо оплачивать. У неё одна извилина – и то не работает, ты лучше отдай эту сумму своей положившей на тебя жизнь маме.

– Деньги я тебя сейчас же вышлю… И на Ольгино обучение, и тебе на роскошную жизнь, к которой ты за эти годы успешно привыкла. Копеечка будет закидываться на твой счёт каждый месяц. Но сам я улечу, не буду занимать столь величественную гостевую комнату. Билет я уже заказал, с Ольгой прощаться не буду, сделаешь это сегодня за меня. Утром уеду, поэтому прощай и не обессудь.

– Ну… Если ты так решил, то, конечно, я все пойму и приму. Я же мама твоя, я всегда поддержу любой твой выбор. Да и Ольку можно, наверное, отправить в Лондон или куда ты там хотел, без разницы в общем. Только вот ты же можешь бумажку подписать одну. Ну что ты от наследства отказываешься. Сынок, ты не подумай, мне не жаль с тобой чем-то поделиться, просто на то была воля покойного. Отец хотел всё своё имущество, недвижимость, деньги мне передать. Мы же не будем тревожить душу усопшего? Это не по-христиански, сынок, – неуверенно вывалила Разумовская.

Я ничего не ответил Настасье Петровне, желая наказать её сребролюбие пыткой ожидания момента наследования. Однако фактически всё, что принадлежало мне по закону, было вовсе не нужно моим карманам или душе. Я не стал собирать вещи, которых у меня и так почти не было, и около семи утра, закинув в рюкзак лишь ноутбук, по-английски отчалил. Вечером после похорон и очередного алчного разговора с не менее алчной мамашей я написал письменное прощание. Сухое и одновременно слезливое, бабское и постыдное. Бумага в отличие от моего рта, боявшегося признаться вслух, была весьма честна и откровенна со всеми её адресатами: краткая с Иисусом у Стены Плача в Иерусалиме, отрешённая и безвыходная в Стамбуле и такая надрывная и обиженная в Кызыле. Письмо матери было без прощения, но с очередным побегом. Я не оставил его Богу меж святых камней и не отдал лично в руки, как это было с Мелек, а забрал с собой, перечитывая по дороге в аэропорт.

«Ты, наверное, вновь выкинешь это письмо… Впрочем, как все подаренные мною в детстве самодельные открытки, мгновенно оказывающиеся на свалке возле нашего старого дома. А я снова совсем на тебя не обижусь, приняв как данность то, что сам давно уже распластался на свалке твоего сердца. Отец умер, но рождённые с тобой алчность и эгоцентризм всё ещё живы. Я устал ждать от тебя слов любви, которые вы с папой никогда не связывали со мной. Я перестал вслух называть тебя мамой, однако в мыслях и душе это задание провалил. Я перестал вымаливать твои объятия и даже перестал тебя уважать, только любить, увы, нет. Как Собакевич всю вашу притворно-фальшивую семейную жизнь с приклеенными улыбками и отклеившимися чувствами откупался от тебя, так теперь это будет делать его единственный законный сын. Если бы твой покойный муж мог оставить мне вместо многомиллионного имущества свою любовь, я бы претендовал на наследство, но нужные тебе звонкие монеты и сверкающая мишура совершенно чужды так, как тебе твоё нежеланное дитя. Поэтому я принял решение оставить тебя в щемящем неизбывном одиночестве и больше никогда не встречаться с твоими бесцветными широко посаженными глазами. Ты свободна и вольна от утомительной компании своего сына, Настасья Петровна».

По пути в кызыльский аэродром я слушал Стинга, вновь разбивая сердце о «Shape of my heart». Тугой удушливый ком в горле никак не спускался ниже, мешая глотать воду, разговаривать и даже думать. Все мои думные закоулки сводились лишь к Мелек, разрушившей последними написанными строками моё и без того фатальное будущее, а я мастерски, будто профессионально, добивал свою треснутую душу унылыми турецкими песнями о любви. Одиночество, от которого я всю осознанную жизнь получал расслабление и покой, легло на меня, задавив всё моё отпочковавшееся начало. Сев в старый замызганный самолёт, я достал грифельный карандаш из уставшего рюкзака, коряво вырвал лист из потрёпанного блокнота, выровнял замятый угол и принялся рисовать Мелек. Все пять часов затяжной турбулентности, не отрываясь от грифеля, я с закрытыми глазами воссоздавал образ женщины на бумаге. Её волнистые локоны пшенично-каштанового оттенка, мерцающие на солнце, её стройную сексуальную шею, скрытую тенями родинку на верхнем веке и глаза, травяной цвет которых я не мог передать одним чёрным карандашом. Я выпил безвкусный малоприятный самолётный кофе с молоком, поковырял слипшийся рис в контейнере, к рыбе сомнительного происхождения и состава вовсе не притронулся, но зато съел фирменную шоколадку авиакомпании, на которой, по странной случайности, была изображена стюардесса, обслуживающая бизнес-класс. Прилетев в Москву, мне вновь затруднительно дышалось, а ноги, которые я с отягощением волок, отекли и опухли. Я вызвал такси и отправился в гостиницу на Тверской.

Расположившись в номере, я поднялся на крышу отеля, на которой из-за свойственно холодной московской осени, никого, кроме меня, не было. В начале я выпил коктейль с черносмородиновым ликёром и шампанским, а затем согревающий вермут с сиропом из шишек, который мгновенно запил абсентом. Спустя сорок минут безысходного пьянства начался дождь, мягко ласкающий изувеченное лицо и звонко капающий в мои бокалы и рюмки. Официанты взирали на меня с оторопью и скепсисом, а я с каждой каплей густого столичного ливня всё яснее чувствовал, как люблю Мелек. Внезапно мои нечестивые мысли о романе турецкой арфистки и моего, как я думал, лучшего друга Хафиза перебил фемининный приторный голос официанта, который ненавязчиво поправлял бейджик с именем Эдуард. Он вежливо попросил меня допить напитки в лобби-баре отеля, робко аргументируя то дождём, то порывистым ветром, то живой музыкой в лобби. Я не стал оспаривать неучтивый намёк и спустился вниз.

Выйдя намокнувшим и уже подшофе из прозрачного лифта, я увидел разнопёрую публику: женщину лет тридцати в шёлковом платье цвета завядшей лилии, которая наслаждалась компанией двух возрастных мужчин в деловых тёмно-серых костюмах, трёх дешёвых эскортниц с накачанными гиалуроновой кислотой губами и выжженными локонами карамельного блонда, похожими на ржаную прессованную солому, и смеющуюся, подобно отставному полковнику, пышнотелую даму в спортивном костюме с капюшоном, натянутым на суконную кепку, и потрёпанных, но дорогостоящих кроссовках с фальшивым автографом Джордана. «Как скучно», – подумал я и заметил у барной стойки отвернувшуюся ото всех одинокую женщину с собранным пучком и оголённой спиной. Подойдя к ней, я искренне удивился. Это была сестра Тамро, Саломе, плавно помешивающая эко-трубочкой, размокшей подобно туалетной бумаге, свой фуксиевый коктейль с тайскими фруктами.

– Вы, наверное, скучаете так же, как и мои опьяневшие мозги? – присев рядом, произнёс я.

– Никогда это не практикую. Я умею жить в удовольствие, в отличие от вас, Павел, – устало выскребла из горла она.

– Не похоже, раз вы, уткнувшись в папайю, не видите ничего вокруг себя.

– А на что здесь, простите, смотреть? Может на то, как тупоголовые одинаковые девицы пытаются выловить богатых папиков, которые бы им подарили белый песок на Мальдивах? Или может, на то, как люди по-свински потребляют вино, ничего не ведая об этом чуде Господнем?

– Можно смотреть на себя в зеркало бара. Вы значительнее первого чуда Иисуса и ловчее всех этих однолицых дам. А ещё у вас наверняка был трудный день.

– Кажется, мы с вами переходили на «ты». И насчёт дня вы полностью правы. Да, простым его не назвать. Три операции и четыре консультации, а потом уже такое надоевшее одиночество.

– А я обожаю быть наедине лишь с собой. Зачем эти люди, если у человека есть он сам? Или же у вас, Саломе, незакрытый гештальт? Успешная карьера, спортивная машина, квартира в центре Москвы. Вам не хватает лишь мужа и пары басурманских головорезов для счастья, и вы думаете, какой же вы были дурой, когда всё своё время уделяли учебе, а затем работе, которая не обнимет вечером. Вы оказались банальнее, чем я предполагал. Вы, как и все, разочаровали меня, – тяжело вздохнув, выдал я.

– Так, значит, я вас успела очаровать в прошлые две встречи? Может, вы уже и влюбились в меня?

Я отшутился, но несомненно меня привлекала Саломе своими подлинными аристократическими чертами, острым умом, женственностью, а при этом необходимой для жизни в мегаполисе зубастостью. Я даже не успел заметить, как стал ей «тыкать», и она мне в ответ. Всю ночь мы болтали в лобби о Мураками, Жорж Санд и Шопене, детских длинных оранжевых жвачках, которые мы оба ели без остановки, кулинарных шоу и моей неудачной поездке на католическое Рождество в Австрию. Все пришедшие людишки ушли из бара, и мы с Саломе попросили музыкантов сыграть что-нибудь сердечное. Под итальянскую классику мы танцевали совершенно одни. Саломе смеялась, когда я наступал от неуклюжести ей на лаковые зелёные туфли, а я после каждой мелодии понижал градус новозеландским вином. Сестра Тамро с трепетом, но режущей болью рассказывала о первых отношениях, длившихся более тринадцати лет, а я неустанно хранил молчание и память о Мелек. Я узнал и то, как её нещадно избивал парень, как отрезал ей в порыве беспочвенной ревности волосы, и она стала носить каре, как украл бриллиантовые серьги Тамро, и даже то, как извращена была их сексуальная жизнь. Кивая головой, я делал вид, что мне небезразлично, что я умею сопереживать и что мне она интересна как женщина. Шрамов на её сердце оказалось больше, чем на моём искалеченном лице, и, пока она выворачивала мне их, я ковырял свою душонку, мастерски играя внимательного слушателя. В мыслях я пытался разгадать, как Мелек могла согласиться выйти замуж за Хафиза. Разве честь стоила дороже любви? А может, Мелек давно влюбилась в лекаря, а меня лишь использовала или вовсе разлюбила после того, как узнала, что я убил её брата Метина? Эти вопросы тащили меня в пропасть под именем Саломея, ведь я наглухо убедил себя в том, что Мелек позабыла славного русского. Я выпил несколько рюмок водки, после которых шесть часов были до крошек съедены из моей памяти.

Проснувшись от солнечных лучей лишь днём, я протёр глаза и увидел рядом спящую Саломе, что, впрочем, не было для меня удивительным. Наверное, мне следовало, как в фильме, встать и сбежать, но я не стал. Вместо очередного побега я заказал в номер свежеиспечённые круассаны и блинчики с красной икрой и зеленью, а затем отворил окно, чтобы белые занавески ласково разбудили Саломе. Когда она открыла глаза, я увидел совершенно иную девушку, которая отличалась от образа, упорно создаваемого ею в жизни.

Неуязвимая акула скальпеля оказалась утончённой тургеневской девушкой, смущающейся от моих нескромных взглядов.

– Распущенные волосы тебе очень подходят. Ты же другая… Зачем люди надевают маски, ведь рано или поздно они спадут… – первым заговорил я.

– И тебе доброе утро, если оно для тебя такое, конечно. В Москве нужно обрасти не только панцирем, но и клыками, чтобы тебя не съели в этих опасных джунглях. Я бы не стала преуспевающим хирургом силиконовых гиен, если бы открывала каждому, как тебе, свою душу! – смущённо ответила она.

Мы завтракали в тишине и неловкости, будто жалея о сблизившей нас хмельной ночи. Меня радовала ни на чём не настаивающая улыбка Саломе, и я подумал о потенциальном местоимении – «нас». Как же было тривиально начинать всё с чистого листа, но, увы, я ничем не отличался от ординарного большинства зевак, мечтающего после роковых ошибок набело переписывать книгу судьбы. Я поддался приобретению розовых очков и с лихвой бросился в омут свиданий. После нашей первой ночи с Саломе прошла неделя: мы виделись каждый день, обедая то на Усачевском рынке, то на Патриарших прудах, то на Кузнецком мосту. Она рассказывала мне о тяжёлых многочасовых операциях, о том, как на неё подавали в суд из-за разорвавшегося от бани импланта, и о том, как отчаянно её раздражают нахрапистая маскулинность Тамро и гейская женственность Елисея. Я блуждал в навязчивых мыслях о измене Мелек и предательстве Хафиза, порой даже слегка сопереживая сестре лекаря, Эсен. Мы гуляли в Зарядье и без стеснения целовались на прозрачном мосту, а затем мило обедали любимым хачапури Тамро с трюфелями, который она приучила меня запивать грузинским «Киндзмараули».

Я даже успел случайно познакомиться с мамой Саломе и Тамары, Ламарой, истинной черноволосой грузинкой, которая с акцентом говорила по-русски. Она мгновенно накормила меня мцвади с сацебели из томатов, чашушули из говядины с луком и форелью с орехами в гранатовом соусе. Ламара с энтузиазмом, но так бестактно расспрашивала обо всём, начиная от даты рождения и заканчивая серьёзностью моих намерений в отношении её дочери. Однако, нужно отметить, что банальщина и бескультурье мамы Саломе не передались ни старшей, ни младшей по ДНК. Сначала я дурковато отшучивался, но затем наотрез обрубил наскучившее амикшонство Ламары, заявив, что никогда и ни на ком не женюсь. Давно разочаровавшаяся в нежных чувствах Саломе с достоинством и свойственным ей благородством приняла моё слово, как покорная безропотная имеретинка. Она никогда не спорила со мной и, в отличие от Мелек, умела скрывать уныние от моего взгляда. Мне было комфортно с ней, но, увы, не всегда. Во время хирургических вмешательств вместе со скальпелем она будто брала грехи оперируемого. Как-то раз после очередной липосакции упитанной омарами рублёвской дамы мы поехали покурить кальян в ресторан на Лужнецкой набережной, в котором Саломе заказала около семи разных блюд. После бананового медовика с горгонзолой Саломе настояла на фастфуде, где взяла три бургера, сырные шарики, жирнейший пирожок с вишней и карамельное силиконовое мороженое. Всю варфоломеевскую ночь я подносил ей то воду, то активированный уголь, то шерстяные носки для дрожащих от интоксикации ног. Вместо благодарности она настойчиво обвиняла меня в переедании и очередном булимическом срыве. Я молчал, так как беспрекословно верил в то, что моё существо неминуемо влечёт череду вселенских несчастий.

Чтобы моя грузинка не чувствовала себя одинокой акулой в океане прилипал, я подарил ей миттельшнауцера, которого она назвала гордым прозвищем Мцыри в честь заглавного героя лермонтовской поэмы. Но Мцыри не хотел жить с Саломе, нежданно выбрав хозяином именно меня. На удивление, признаюсь, я тоже проникся нежностью к четвероногому одиночке, поэтому предложил Тамариной сестре съехаться, однако без семейных обязательств, которые так желала навесить на меня её мать. Делить с нелюбимой женщиной быт из-за пса не казалось мне девиантным или абсурдным, ведь я жаждал той самой «новой жизни». От прежнего Павла осталось лишь исковерканное им в Стамбуле лицо, не позволяющее безмятежно любоваться отражением в зеркале и без внимания окружающих передвигаться по шумной столице. В один из обременительных понедельников, заскучав за просмотром затянувшегося индийского фильма, я нажал своим вспотевшим пальцем на паузу и заговорил со своей сожительницей:

– Кажется, в четверг у тебя было окно. Возьми-ка своего Пашку на операцию. Измени меня до конца, Саломе.

– А я уже привыкла к твоим шрамам, и, знаешь, родственников не оперируют. Я не собираюсь брать ответственность за твою жизнь. Невозможно оставаться хладнокровной, разрезая тело любимого человека, – резко возразила она.

– Ты забыла, что я тебе не муж и им никогда не стану, следовательно, я не отношусь к родственникам, ни ближайшим, ни дальним. Да и умереть на твоём столе приятнее, чем пялиться на урода в зеркале по утрам. Будь неуязвима, как в день нашего знакомства, тогда всё получится.

– А вечерами ты на себя не смотришь? Хотя не стоит отвечать, ты же мне ничем не обязан, ведь мы никто друг другу. Нож в руки я не возьму, так что забудь про это.

– Я уже всё оплатил без ваших консультаций, главный врач. Если ты не примешь мой выбор, я лягу под скальпель твоей неумелой коллеги Крючковой в среду… Кажется, ты говорила мне, что она профнепригодна и её пора уволить. Ну а если вернёшь на мой счёт деньги, я обращусь в другую клинику, и тогда ты точно ничего не проконтролируешь.

– Что ты именно хочешь? – спросила Саломе.

– Чтобы родная мать меня не узнала, чтобы даже голос был другим…

– Я созову консилиум и приглашу на операцию профессионалов, чтобы постараться изменить тебя за один наркоз. От кого ты бежишь, или у тебя есть преследователи?

– Это не столь важно. Я утомился, пойду спать. Спокойной ночи, – остро подытожил я и удалился в комнату.

Саломе, отведя глаза в сторону, ничего не ответила. Два дня прошли по-осеннему меланхолично и безучастно: я гулял по Старому Арбату с Мцыри, обедал с Лисом и его парнем, Джо, красным борщом и варениками с абрикосами и покупал ненужные безделушки в кухню Саломе. В день икс мне пришлось встать в шесть утра, чтобы вовремя приехать в клинику перед операцией. По пути в больницу челюсть Саломе раскачивалась из стороны в сторону, беспрерывно шатаясь ходуном. Она два раза проехала на красный свет и даже заматерилась. Саломе, в отличие от меня, нервничала, однако успокаивать я её вовсе не собирался. Вместо этого я попросил её оставить самый неприметный шрам под левым глазом на память. Она упиралась, однако затем вынужденно согласилась. Зайдя в здание, я игриво подмигнул девушке-администратору и последовал за Саломе в её кабинет, чем-то напоминающий рабочее место Хафиза. Закрыв дверь на ключ, Саломе слегка дотронулась своими узловатыми пальцами до моих впалых щёк и протяжно выдохнула. Но, сознаюсь, меня совершенно не трогали её душевные переживания и терзания. Я думал лишь о Мцыри, который остался впервые так надолго дома один. Безмолвно поцеловав Саломе в лоб, я улыбнулся и вышел из кабинета, под которым меня ждала миловидная медсестра низенького роста, скрываемого под бледно-розовым медицинском костюмом. Она сопроводила до процедурной хиленького на вид героинового наркомана, где меня побрили и принялись бессмысленно успокаивать, после чего накачали двойным наркозом из-за сложности и длительной продолжительности операции. Мои веки начали смыкаться, я почувствовал расслабление и покой. Изучив заранее все необходимые этапы хирургических вмешательств, я был готов даже к тому, что могу и вовсе больше никогда не проснуться. Но почему-то меня это не пугало, но и, буду честным, не радовало.

По моему нескромному заказу Саломе и её коллеги скорректировали костные структуры моего вздёрнутого носа, изменили разрез глаз и даже цвет, имплантировав в радужную оболочку силиконовый протез карего оттенка, расширили заострённый подбородок, провели димплэктомию, добавив, как у Мелек, ямочки на щеках, сделали отопластику, подправив форму ассиметричных ушных раковин, и иссекли хрящ из гортани для понижения тембра голоса. Я отошёл от наркоза лишь около девяти вечера, но казалось, лучше бы я умер на хирургическом столе, чем нестерпимо мучился от нудной пронзительной боли в каждой точке своего ломящего тела. Бинты сковывали мою шею, давили на зудящие уши и даже будто не позволяли моему новому носу, с которым я не успел тогда подружиться, дышать. Глаза, прикрытые послеоперационной повязкой, пекли и покалывали. Я не мог слышать, видеть и даже стонать от немощи и физического отчаяния…

Дверь в палату открылась, и я едва уловил нетвёрдые размеренные шаги, приближающиеся к моему плачущему больному телу. Это был первый раз в жизни, когда я совершенно не узнал человека по запаху. От вошедшего в палату не веяло ни цитрусами, ни пачули, ни табаком, ни даже докторской колбасой. Это была Саломе. Она аккуратно, почти не касаясь, сняла дополнительные повязки с моих глаз, благодаря чему позволила увидеть себя. Саломе не решалась на диалог со мной, осознавая, что связно грамотно говорить я смогу лишь спустя несколько дней, которые, к слову, стремительно пролетели в больнице. К началу следующей недели с меня сняли все бинты, и я, наконец, посмотрел в глаза новому себе. Мужественное лицо с восточными карими глазами, правильным греческим профилем и узкими ушами. От Павла, как и от Тахира, остался лишь маленький порез в виде едва заметного шрама под левым нижним веком. Голос, разумеется, стал ниже и звучнее, напоминая обволакивающий баритон молодого Барри Уайта[9]. Я шёпотом и почти бесшумно радовался, будто надеясь, что с обновлённой внешностью мне будет легче измениться и вновь влюбить в себя Мелек.

После операции я мечтал разорвать любовные отношения с Саломе, ненавязчиво переведя их в дружеский формат. Однако, по правде, я не смог это сделать, увидев всю бескорыстную неусыпаемую заботу привлекательного молодого хирурга. Думал я также и о Мцыри, которого, казалось, не мог бесследно и равнодушно оставить старшей сестре Тамро. После выписки Саломе забрала меня вновь к себе домой, где подаренная мною собака беспорядочно и фривольно устраивала в моё отсутствие голодовку.

Первым делом после реабилитации я отправился с ним на прогулку в парк, где поймал восхищённые взгляды, переходящие в множество незаурядных комплиментов как бы моей собаке. Саломе не переставала названивать, уточняя каждые полчаса, где я и с кем. Контроль, введённый ею после преображения, вышел за пределы моего самообладания, подвинув меня ближе к решению разойтись. Тогда я и начал понимать мужчин, остающихся рядом с зудящими мозгоклюйными жёнами ради родного чада. И хотя детей ни у Саломе, ни у меня не было, нас крепко связывала наша нерасчёсанная собака с закисшими от молочного шоколада глазами. Когда Саломе гуляла со мной и Мцыри, я бесчестно представлял на её месте унывающую, но совершенно не похожую на других Мелек. Ради её прощения я бы встал под падающую Пизанскую башню, не раскрыл бы парашют над Рио-де-Жанейро и лёг бы спать в горящем сибирском лесу. Мелек жила во мне и жила без меня. Она красиво лгала, красиво мёрзла, красиво убирала волосы за уши, красиво разгадывала судоку и даже красиво печалилась. Мелек я хранил в мечтах, а Саломе в реальности, которая изрядно мне надоела.

Я отважился забрать Мцыри, которого торжественно вручил ей до операции, поэтому отправился в ГУМ найти для Саломе новый подарок. Нужно сказать, что вместо замедленного метаболизма и бульдожьих глаз я взял от отца полезное в наши дни умение откупаться от обиженных мною женщин. Пройдя несколько кварталов пешком до ГУМа, я пообедал индийскими мантами и хайдарабадским бирьяни с креветками и, наполнив свой желудок до надобности пить фермент, улучшающий процессы пищеварения, вытер белоснежной шёлковой салфеткой вымазанные в индийских специях губы, встал из-за стола и отправился в бутик премиальных швейцарских часов. Зайдя внутрь, меня укутали хищным взглядом две обколотые ботоксом барышни, мгновенно принявшиеся калькулировать надетые мною вещи. Те продавщицы, пафосно называющие себя консультантами и, вероятно, живущие в съёмной однушке на окраине Москвы, одноклеточно полагали, что человек в рваных ботинках и потрёпанном пальто не сможет позволить себе высокое часовое искусство. Они нерасторопно соединили ладони и, притворно улыбнувшись, лицемерно подвели меня к полкам с часами. Сначала одна из девушек апатично предлагала мне старые и недорогие модели, однако, когда я выбрал эксклюзивные часы с бриллиантами, в стоимости которых почтительно теснились шесть нулей, продавщицы подобно зубастым доисторическим динозаврам стали игриво поправлять волосы, стреляя невыразительными пустыми глазами. Аккуратно упаковав подарок для Саломе, обе консультантки как бы вежливо и ненароком протянули мне визитки бутика, на которых синей ручкой коряво были написаны их телефонные номера.

Безусловно, я мог бы тактично забрать их визитные карточки, чтобы потом по-мужски использовать меланхоличными московскими вечерами, но беспородистые низкосортные дамы с накачанными губами вместо мозга никогда меня всерьёз не притягивали. Именно поэтому я демонстративно принял их помятые картонки, вмиг выкинув их в мусорное ведро на их расширенных ошарашенных глазах.

Живя в Дохе, я перепробовал и эскортниц, имеющих много тысяч подписчиков в социальных сетях с ежедневно меняющимися на фото поддельными сумками, и менее востребованных безграмотных проституток, которые неправильно ставили ударения в элементарных словах, и светских дам, не работающих ни дня в своей жизни, однако активно рекламирующих дешёвые кремы для лица и не менее дешёвые вещи из шоу-румов с китайским барахлом, и даже известных блогерш, которые не читали Тургенева и уж тем более не имели представления, кто такая Крупская. Все эти с громадными варениками вместо рта одноликие девушки, грубо относящиеся к официантам в помпезных ресторанах из-за своих внутренних нищенских комплексов, мечтали лишь стать любовницами женатых богатых мужчин. Таких женщин я сравнивал с инфузориями-туфельками, на которых интересно было посмотреть под микроскопом лишь один краткосрочный раз. Ни Мелек, ни Саломе не относились к этому виду простейших: Мелек была талантлива, гармонична и начитанна, а Саломе ежеминутно поражала цельностью, эрудицией и интеллигентностью, сквозившей в каждом её шаге или поступке. Но, увы, Саломе я больше не желал. Мне наскучили приготовленные ею грузинские хачапури, томный голос, занятия хатха-йога в шесть утра и систематизированный контроль над моими дневными передвижениями и ночными мыслями.

Вернувшись после покупки часов домой к Саломе, я оставил пакет в прихожей, помыл лапы Мцыри, заварил себе чай с лавандой и чабрецом, разжёг дубовый камин и взял недооценённый роман Коэльо «Заир». Проведя несколько часов за чтением книги, я начал зябко безостановочно зевать и почти уснул, как вдруг отворилась дверь, из которой появилась Саломе. Я вытер кистями рук сонные слипающиеся глаза и заговорил:

– Я знаю, что ты устала, но нам следует поговорить. Давай выпьем твоего любимого французского вина? Я сегодня купил его в ГУМе после прогулки с Мцыри.

– Ты хочешь уйти от меня? – неожиданно, но интуитивно верно спросила Саломе.

– Да. Как же так получается, что мы оставляем людей, которые понимают нас с полуслова?

– Сердца, как самолёты, порой разбиваются от желания летать над землёй. Будь доволен своим намеченным коридором. Но позволю себе вопрос: что в пакете, стоящем в моём коридоре?

– Не верю, что лишняя деталь в твоём коридоре – единственное, что тебя интересует. Неужели даже не спросишь, кто она? – с удивлением спросил я.

– Это удел закомплексованных кликуш или же домохозяек в объёмных растянутых майках с невыщипанными чёрными волосинками над верхней губой. Я превзошла твои ожидания?

– Нисколько… мне всегда было известно, что ты – подлинная аристократка, однако чересчур проницательная.

Я вышел из каминного зала за подарком, который мгновенно вручил Саломе. Она длительно рассматривала коробку, гладила шёлковую упаковочную ленточку, развязав которую, тотчас же изменила выражение и без того омрачённого лица. Тифлисская грузинка побледнела, став ещё более похожей на высокородную, но экзальтированную дворянку.

– Часы твои. На них наши инициалы, а серый ремешок под цвет Мцыри. Но прошу тебя, смотря на подарок, не жди меня, следя за большой стрелкой на циферблате. Я никогда к тебе не вернусь, Саломе. Спасибо, что своей лёгкой рукой дала мне право на новую жизнь.

– Ты неисправим, как бы ты не удирал от своих великих достоинств и дурных привычек. Сделай ещё три операции, обратись в буддизм, смени имя и поменяй страну. Может, тогда поймёшь, что эскапизм – бессмыслен и неустойчив.

Мне было непонятно, откуда Саломе может знать про ислам, новое имя и переезд из Дохи в Турцию, но в тот момент мне не казалось это подозрительным. Страдающее сознание и колотящееся сердце волновала лишь судьба Мцыри, подаренного Саломе мною. Не выдержав, я бесстыдно попытался нахрапом одеть на Мцыри ошейник, чтобы незаметно забрать его. Однако Саломе, как оказалось, от своего не отказывается. Она была неприступна и без лишних уговоров самонадеянно оставила у себя Мцыри, истерично бившегося за мной в дверь. Мцыри вырывался, будто чувствуя, что я не вернусь, всхлипывая, скулил, а затем просительно и надрывно гавкал. Я спрятался у лифта, надеясь, что Мцыри успокоится, но он преданно продолжал меня звать. Собака никогда не была нужна Саломе, которая не только не хотела подстригать ему когти, но и готовить для него свежую еду. Она даже забывала подсыпать ему дорогого, но вонюче-твёрдого корма в миску, аргументируя свою безответственность лишь междометием «ой». Саломе не гладила Мцыри и запрещала себя целовать, однако при приторном слове «месть» почему-то решила напомнить мне о моём подарке.

Выйдя из подъезда я стал беззвучно рыдать, вспоминая лучшие недели, проведённые с Мцыри. Я потерял себя, Мелек, веру и даже собаку, которая кличкой и судьбой была на меня так похожа.

Прошла неделя, и мне пришлось вновь влюбиться в желанное одиночество, которое меня не напрягало, но и не радовало. За пять рабочих дней я зарегистрировал компанию, нанял несколько сотрудников, создал мобильное приложение для онлайн-чаевых, снял квартиру в центре Москвы на Саввинской набережной и ждал, когда снова перееду в подаренную родителями квартиру около ВДНХ. Всё моё отсутствие я сдавал её молодой нечистоплотной семейной паре, работающей на одном из российских федеральных каналов. Видел я их лишь пару раз в жизни и, признаюсь, не особо задумывался о состоянии моего имущества. Однако, всякий раз приезжая к ним, я видел, как эти варвары с грязными доставочными контейнерами визгливо и нецензурно ругались, упрекая друг друга в беспорядке и испорченном настроении. Заранее согласовав с ними приезд к себе в квартиру, я сходил в популярный московский барбершоп, где меня смело и экстравагантно подстригли, после чего и отправился к жильцам. Нажав на беспроводной звонок несколько раз, мне пришлось ждать около одиннадцати минут. Слегка рассердившись, я включил телефон, чтобы набрать Игоря, как вдруг мне открыла дверь его сожительница Екатерина. Разумеется, она не узнала меня в новой внешности, поэтому я решил не разочаровывать девушку.

– Вы вообще кто? – повышенным тоном спросила Катя.

– Брат Павла. Он попросил меня заехать к вам и поговорить насчёт квартиры. Кажется, он договаривался по СМС с вашим…

– Мужем Игорем, да, припоминаю. Ну вы проходите. У нас, правда, не убрано, мы очень много работали, не успели. Игорь сегодня в телестудии с четырёх утра, вновь выясняет отношения с редакторами. А так у нас всегда идеальный порядок, поэтому вы не расстраивайте брата.

– Безусловно. Вы так ухоженны, привлекательны и опрятны, что наверняка у вас всегда безупречно чисто. Павел просил меня вас навестить, чтобы поговорить о своём возвращении. Он вернулся в Москву и планирует переехать к себе в квартиру, то есть в эту. Но вы не отчаивайтесь… Павел передал мне, что переедет, как только вы найдёте себе подходящее жильё. А теперь можно ли посмотреть все комнаты? – спросил я.

Реакция Катерины менялась с каждым произнесённым мною предложением. Вначале она нешироко улыбнулась, услышав искренний комплимент, затем заметно удивилась, выпучив и без того коровьи глаза, а услышав слово «переезд», томно загрустила, представив количество хлама, которое ей придётся самостоятельно разгребать. Она пригласила меня выпить чая, чтобы уточнить все детали расторжения договора найма жилого помещения. Я надел протянутые ею персиковые заношенные домашние тапочки из «Ализе пуффи» и принялся осматривать комнаты. Пройдя по коридору, на полу которого вальяжно распластался московский пух, отброшенный в угол ногой впереди идущей Катерины, мы зашли в мою спальную комнату. На тумбочке лежали несколько окурков сигарет, нижнее бельё с использованной прокладкой и Библия, на которой заряжался запачканный жирными отпечатками смартфон и стояла разрисованная в нелепый горошек кружка с заплесневелой чайной заваркой. Виниловые обои карамельного цвета были разодраны их британской кошкой с закисшими глазами, на телевизоре виднелась весьма глубокая вмятина, шторы были немного порваны, но однако изрядно запачканы будто в каком-то бело-песочном клее. В отличие от квартиросъёмщицы, совершенно не смущающейся от чужого лицезрения прискорбной картины, мне стало неловко и душно находиться в спальне. Выйдя из комнаты, я спрятал язык, чтобы не высказать своё негодование и прошёл в гостиную.

Пока Катерина разрывалась от телефонных звонков монтажёров и репортёров, требующих от неё то аккредитации, то доступа к закрытым файлам, я скромно уселся в бархатное прожжённое от углей кальяна кресло на тонких серебристых ножках. Затем я оглянулся и увидел комод из крокодиловой кожи, поверхность которого была изрядно повреждена. Катерина прижала к уху один телефон, а на втором включила динамик, будто не замечая моего присутствия. По воле случая я услышал её телефонный разговор с тётей о получении новых, так сказать, чистых документов для преступников. Дождавшись дешёвого пакетированного чая для офиса, напоминающего безвкусный порошок, я искусно создавал иллюзию, что не подслушиваю, усидчиво рассматривая безель и апертуру на своих часах. После прекращения нескончаемых разговоров Катерины я вновь вернулся к вопросу залога. В другой ситуации, даже несмотря на варварскую порчу моей изысканной итальянской мебели, я бы простил жильцов, отдав им взятый мною залог. Однако услышанное заставило меня поступить честно, вовсе не закрывая глаза на обезображенную телевизионными свиньями квартиру.

– Вы нанесли ущерб квартире Павла: царапины, трещины и даже, простите, плесень. Неужели вы думаете, что он вернёт вам залог? Это было бы несправедливо, и вы отчётливо это осознаёте. Более того, за причинённый вред вам придётся заплатить дополнительно, потому что убить квартиру меньше, чем за пять лет для меня, в отличие, видимо, от вас с, как вы выразились, мужем, казалось бы невыполнимой миссией, – с наглостью и напускным недовольством произнёс я.

– И что же нам делать? Мы же с Игорем можем нанять лучших адвокатов, чтобы разобраться с этим вопросом. Это же вас пугает, ведь так?

– Нет. Мне не страшны волки, привидения, каннибалы и даже предательства, я боюсь только себя. Вы в праве вывалить астрономическую сумму за какого-нибудь продажного инстаграмного[10] адвоката с синей галочкой, но не обманывайте своё отражение, подсказывающее, что он вам никак не поможет. Павел, поверьте, будет готов судиться, но впишутся ли заунывные заседания в ваш плотный рабочий график? Залпом выдохните и не отвечайте на мои каверзные беспардонные вопросы, вместо которых я лучше предложу вам решение.

– Какое? Вы хотите переспать со мной? Ну пойдём тогда, раз дело в этом. Или вы о Павле? Так он тоже пусть заезжает, – перебив, сказала она.

– Сведите меня с людьми, занимающимися подчисткой прошлого и созданием новых документов, и разрушайте эту квартиру с вашим сожителем дальше, живя в ней, сколько потребуется.

– У моей тётки по маминой линии есть контора, где она с командой создаёт новую историю для человека: паспорт, образование, родословную и даже административные штрафы.

– Скинете контакты Павлу, а мне пора бежать, – подытожил я.

Переступив порог квартиры, я тут же получил СМС с телефоном нужных мне людей. От выброса преждевременных эндорфинов я включил джазовую музыку в машине на максимальную громкость и поехал в старейший кинотеатр на Арбате «Художественный». Он был построен в 1909 году и стал очевидцем Февральской революции, кончины российской монархии, Великой Отечественной войны, смерти Сталина, Карибского кризиса, Оскара, полученного за фильм «Москва слезам не верит», распада СССР, лихих 90-х и второго дыхания храма Христа Спасителя. Кинотеатр находился на реставрации около семи лет, и так сложилось, что я за годы жизни в Москве ни разу там не бывал. Войдя в серое здание с советским отголоском, я купил билет, чтобы в одиночестве насладиться фильмом на английском языке.

В зале в стиле тёмного рококо я стал рассматривать барельефы с морскими гиппокампами, изящные капители и колонны, ненавязчивые светильники, занавес и уютные, но помпезные балкончики, чем-то напоминающие театральные. Затем я сел в бархатистое кресло бордового цвета и спустя несколько минут ожидания погрузился в британскую драму. Однако фильм оказался занудным и уже в завязке сюжета смог мне наскучить. Я бесшумно высунул из рюкзака лист бумаги и, ничего не видя из-за положенной темноты, на ощупь своей души вновь стал вырисовывать образ Мелек. Пока рядом сидевшая женщина, неуклюже забрасывающая попкорн в свой слюнявый рот, подсвеченный громадным экраном, уставилась в безыдейное кино, я представлял свою главную героиню, воспоминания о которой неумело переносил на бумагу. За приятным делом драма стремительно подошла к концу. После титров в зале включили свет, и я увидел завораживающую картину с белым ангелом, достойную находиться на месте «Чёрного квадрата» Малевича в Третьяковской галерее. Меня поразило, как детально с помощью подсказок загнанного сердца моя узкая кисть смогла нарисовать Мелек. Я положил созданный мной шедевр во внутренний карман пальто, свернув его, как свиток древнеегипетского папируса, и вернувшись в реконструированное фойе, подошёл к фонтану, стоящему около оконного витража. К нему были прикреплены водяные проводники в виде стеклянных колб шарообразной формы, среди которых нежно красовались висячие цветы, как в Италии. Говорят, в «Художественном» росли пальмы и радовала глаз сказочная оранжерея, впоследствии разрушенная во времена СССР. Прогулявшись после просмотра неоднозначного, как моя жизнь, кино, мне вздумалось дойти до станции метро «Библиотека имени Ленина», от которой я доехал до кольцевой «Комсомольской». Многие считают, что московское метро самое праздничное и изящное во всём мире. Но почему же тогда спешащие заработать копейки на съёмную квартиру и походы по пафосным ресторанам москвичи нервно толпятся в нём, не замечая архитектурное и историческое величие подземелья? Почему жители столицы судорожно опаздывают, вползают в вагон, как паства чабана, неумело, но так стыдливо делая вид, что оказались в метро случайно? Почему люди не замечают ни майоликового панно, ни роскошную лепнину с колосьями и советской символикой, ни исторические росписи, ни друг друга?

Оказавшись на «Комсомольской», я замедлил шаг, вдохнув запах шпал, обработанных от гниения маслянистым бесцветным креозотом. Женщина мужского телосложения в полосатой шапке, усыпанной катышками, забросила на плечо свою матерчатую сумку, смачно плюнула в угол под набитую мусорку и скабрезно пнула мальчика лет девяти с громадным каркасным рюкзаком. Упавший ребёнок, которого я тотчас поднял, с печалью поблагодарил меня. Увидев бурлящие, но не выплеснутые слёзы в детских глазах, мне зачесалось наказать обидчицу. Я догнал нахальную невежу, развернул, взял за плюшевый капюшон и потащил к упавшему школьнику. Заставив неосторожную сердитую бабу просить прощения перед мальцом, которому было стыдно за её поступок больше, чем ей, я продолжил разглядывать достояние московского «андеграунда». Сталинский ампир, погружённый в типичный высокий советский бледно-канареечный потолок, внушительные непомерные рожковые люстры, узбекский мрамор и гранит ализаринового цвета. Всё это меня завораживало, хоть и имея непродолжительный эффект.

Сев в вагон метро, я попросил у рядом сидящего мужчины гелиевую ручку, развернул бумажный конверт, отданный мне вместе с деньгами нечистоплотными жильцами, открыл страничку в социальной сети Мелек, взглянул на недавно опубликованную фотографию у моря и принялся рисовать. Я не заметил, как скоротечно, но глупо доехал до конечной станции, находившейся на другом конце Москвы. Однако благодаря изрядным временным запасам я вовсе не огорчился, продолжив живописать Мелек, по которой по-прежнему нестерпимо изнывал. Добравшись до съёмного пентхауса с просторной террасой, на которой гармонично сочетались подстриженные алжирские туи, округлённое джакузи и садовые гномы, я стремглав снял промокшие ботинки. Подмёрзнув колючим столичным холодом, я принял горячую ванну и сварил себе чай по-тувински с солью. На утро, наступившее для меня лишь около двенадцати часов дня, я приготовил для себя молочные сосиски, которые быстро зажевал с хреном, смешанным с дижонской горчицей, надел твидовый костюм и отправился в подпольную компанию для богатых воров с подмоченной репутацией.

Квартиросъёмщица выполнила обещание, соединив меня со своей тёткой – феей, способной, как оказалось, даже любую золушку превратить в принцессу. Оказавшись на месте в назначенное время, меня встретили два высокорослых коренастых охранника, которые неторопливо осмотрели меня подобно придирчивым аэропортским контролёрам, а затем отвели в кабинет Катерининой тётки, которую по счастливой случайности звали, как мою мать. Она сразу же меня приняла и, усердно выслушав, стала задавать каверзные и провокационные вопросы.

– Допустим, вы действительно мечтаете лишь полностью поменять жизнь, но я никогда не поверю, что за вашей спиной нет грехов, – будто предчувствуя, спросила она.

– Я коллекционирую грехи, поэтому знать вам о них, как мне о ваших семи золотых слониках на столе, вовсе не обязательно. Позвольте напомнить, что я плачу вам приличную даже для Москвы сумму, именно поэтому сделайте из меня хоть космонавта с тремя детьми, у которого даже административного штрафа ни разу не было.

– Раз вы перешли к профессии и затронули наше поистине нескромное, однако заслуженное вознаграждение, на правах совладельца компании я готова предложить вам игру. Я сделаю вам внушительную скидку, но вы не сможете выбрать своё образование, город, дату рождения, имя, а также правонарушения, уже накапавшие на ваше дело. Вы не узнаете своё прошлое и не сможете предугадать настоящее. Сейчас в моём левом ящике лежат около пяти разнотипных карточек с уже готовыми документами и написанной биографией. Вы не будете ждать три недели, забрав сегодня одно из вытащенных с закрытыми глазами дел. Однако перед тем, как вы согласитесь, а вы похожи на отчаявшегося, значит, наверняка согласитесь, я обязана предупредить вас, что из пяти карточек лишь одна с незапятнанной историей, а оставшиеся четыре принадлежат бомжам, умершим людям или чудовищам в человеческой плоти. И это, увы или к счастью, не всё. Мы инсценируем вашу смерть, чтобы вы смогли начать иную жизнь.

Всё это походило на недотёпистый бездарный роман, написанный фантастом-щелкопёром. Но российская рутина, чередующаяся похоронами отца, шаманизмом и сменой внешности, мне наскучила, да и умереть после содеянного с Мелек и её братом я был не прочь. Откровенно говоря, мне было безразлично, буду ли я грузчиком или водителем фуры, повешенным в тюрьме за статью о педофилии, рожусь ли в Москве или Таджикистане, стану ли иметь загранпаспорт с печатями из Африки или же окажусь совершенно невыездным. Я согласился и, недолго думая, вытянул из веера бумажных дел, скреплённых никелированными скрепками, лишь одно, наиболее неприметное. Анастасия по-лисьи улыбнулась и замолчала, будто испытывая моё терпение. Спустя несколько минут она, наконец, заговорила:

– Вам повезло. Пока ваши пальцы метались между наркоманом из Самары и этим делом, вы казались совершенно неприступным. Как же так получается, что равнодушным везёт больше других? – томительно произнесла Анастасия.

– Прошу вас, продолжайте. Мне хотелось бы узнать, какую маску мне придётся носить до конца дней.

– Вы на одну половину румын, а на другую – еврей. Вы осиротели в день своего совершеннолетия, когда ваши родители погибли в автокатастрофе. У вас нет высшего образования, водительских прав и характера, проиграли отцовский дом в покер литовским барыгам, почти никогда не путешествовали, возможно, потому что у вас не было ни друзей, ни постоянной девушки, ни братьев или сестёр. Вы живёте за городом в заброшенной хижинке меж елей и сосен. Вы ездили на велосипеде и в град, и в аномальную жару каждый день около семи километров по Москве лишь для своего удовольствия. Вы предпочитали быть инкогнито, называясь чужими именами даже в кафе. Вы – социофоб и идеальная невидимка, о которой совершенно никто не знал и даже не слышал. Вас зовут Давид Кришан. Вы пропали без вести девять лет назад.

Я подкатил покрасневшие глаза, медленно облизал нижнюю губу и размял плечи. Мой послеоперационный голос стал скрипуче вибрировать неразборчивые словечки, а мысли прыгали дальше, чем атлеты на Олимпиаде. Спустя пару минут осознание происходящего, наконец, навестило меня: я проанализировал и смирился с новыми корнями и именем. Анастасия пообещала в течение трёх рабочих дней поменять фотографии во всех электронных документах всех государственных систем. Я не боялся прокола, так как знал, что близко с моей новой внешностью была знакома лишь Саломе, которую пригласили работать главным пластическим хирургом в Лос-Анджелес. Все документы, в том числе ускоренный загранпаспорт, я получил через неделю. Однако по условиям договора я всё же был обязан подготовить свою фальшивую смерть. Я снял все деньги со счетов, составил завещание, согласно которому всё имущество отходило моей учительнице Иколовой, уволил всех сотрудников из новоиспечённой компании и освободил съёмную квартиру. Написал предсмертную записку и благодаря нажитым связям той конторы, инициировал самоубийство. На похороны я не пошёл, однако моими глазами и ушами была Анастасия, с которой я подружился. Мать с сестрой не прилетели, Саломе не успела на рейс из Америки, зато Виктория Ивановна, Тамро, Лис, его парень Джо и несколько моих одногруппников так и не поняли, почему их любимого Павла Разумовского хоронили в закрытом гробу. Отпевать самоубийцу не стали, что ускорило и упростило погребальную организацию. По моей просьбе Хафизу, Эсен и Мелек разослали письма с трагической новостью. Мне казалось, что моя наигранная смерть немного облегчит искалеченную мною жизнь зеленоглазой арфистки, поэтому моя гибель радовала меня, а не огорчала. Так Павел Разумовский был признан мёртвым, а Давид Кришан вдруг ожил…

6

(Смена повествователя)

Ночь хны

И не могу сказать, что не могу жить

без тебя – поскольку я живу.

Иосиф Бродский

Наевшись переспелого водянистого арбуза, я отошла от стола, разливающегося лающим смехом и полускабрезными шутками моего отца, вихрем опьяневшего от подогретого коньяка. Мама элегантно сплетничала о светском обществе с грызущей семечки тётушкой Акджан, а Хафиз, заскучав, хладнокровно проверял социальные сети уехавшей навсегда Эсен.

Выйдя на улицу, я разулась и, сняв с себя замшевые лодочки оттенка мокко, ступила на охладившуюся стамбульской осенью землю, заботливо и будто по-матерински усыпанную листвой мускатного цвета. Мои сухие и обезвоженные от ветра ноги шуршали и трескали золотые листки, продвигаясь к саду, благоухающему чёрными розами, на которых под росой блестели жёлтые ленты с написанными желаниями тётушки Акджан. Я никогда не читала чужие письма, не просачивалась в тайны других и вовсе не желала знать чьи-то сокровенные вожделения. Но в момент отчаяния и осознания несбыточности моей утонувшей мечты мне казалось приемлемым пролезть внутрь утопий и миражей тёти Хафиза. Развязав атласную ленточку, я прочитала, пожалуй, самое безнадёжное стремление стать заботливой двоюродной бабушкой для детей единственного племянника. Смяв бессмысленную записку, я отягощено вздохнула и нехотя вернулась в дом. Хафиз ждал меня у двери с шерстяными носками, вмиг натянутыми на мои босые и слегка мокрые от осенних капель ноги. Он укрыл меня меховым пледом из щипанного бобра, а затем резво, но с осторожностью прижав к себе, проводил в гостиную. Присев в бархатное кресло цвета узамбарской фиалки, я обдула руки тёплым дыханием и взяла заваренный Хафизом турецкий чай в стеклянном стакане, напоминающем тугой полураскрытый бутон тюльпана. Хафиз принёс мне мой любимый сушёный инжир, который я закусывала гречишным мёдом, разжёг камин, выжидательно продолжая молчать, и, наконец, посмотрел мне прямо в глаза. Сомнения, яростно бурлящие в моей голове, заставили меня поднять намозоленные острым умом вопросы.

– Зачем ты помогаешь мне? И почему ты взял на себя ответственность Павла, если вовсе желаешь жениться на другой? – резко спросила я.

– Я хочу спасти четыре жизни. И на правах друга Павла, которым он, возможно, меня уже не считает, я обязан заступиться за твоё непоколебимое достоинство. Ты можешь не переживать, я не стану тебя ни к чему склонять, и, даже если под ногти мне будут засовывать иглы, я не признаюсь в том, что твоим первым тайным возлюбленным был не я. Ты любишь убийцу брата, а я люблю сестру, убивающую во мне родственный барьер. Поэтому мы вчетвером никогда не сможем быть счастливы: Эсен не родит ребёнка единокровному родственнику, а Метин не воскреснет от извинений нашего русского друга. Мы все обречены на несчастье, если откроемся чувствам. А опухоль под названием «любовь» следует удалять до появление метастаз. Это я тебе как врач говорю.

– Я не знаю, готова ли к помолвке, Хафиз. Павел трусливо сбежал, а Эсен уехала после сватовства, обвинив меня в воровстве ваших чувств.

– Она должна думать, как и Павел, что всё по-настоящему, чтобы ни твои родители, ни моя тётя, ни всё стамбульское общество не вырыли на поверхность правду. Думаю, нам придётся ускорить после помолвки свадьбу. У меня дурное предчувствие… – закусив губу, добавил Хафиз.

Наш разговор бесцеремонно оборвала пошатывающаяся от коллекционного вина мать. Она просила на людях называть её по имени, Серенай, чтобы стереотипно казаться моей старшей сестрой. С тётушкой Акджан, ставшей поистине родной для племянника после смерти родителей Хафиза, они были совершенно разными. Мама была успешным акушером-гинекологом, без остановки колесящим по международным конференциям. Она могла позволить себе надеть укороченное кутюрное платье с глубоким вырезом, без зазрения совести возражала отцу, ненавидела готовить и сидеть дома даже при гриппе, сопровождающемся высокой температурой и слабостью. Тётушка Акджан следовала всем турецким суевериям и за последние девять лет вовсе не выезжала даже в прибрежный город Шиле; она носила длинные юбки, покупала продукты только на рынке, могла часами спорить о маринаде с мясником Рюзгяром, хоть и являлась одной из богатейших женщин Стамбула. Нужно признать, что Серенай и Акджан не были схожи друг с другом, однако благодаря наметившейся свадьбе значительные различия между двумя стихиями не стали препятствием в достижении личных выгод: мама по-прежнему желала обелить запачканную репутацию семьи, а госпожа Акджан женить ветреного племянника, в тайне влюбившегося в родную сестру.

В отличие от отца, который не изъявлял желания разговаривать с кем-то, кроме своих бизнес-партнеров, мама обсуждала по вечерам с тётей Хафиза и мебельные магазины, и разгульных турецких актрис, и даже детали столь ожидаемой свадьбы, начиная от бутоньерки и заканчивая подарочными мешочками для гостей. Выбор старшего лагеря я безучастно принимала, осознавая высшую степень фальшивости пышного торжества, наступившего чересчур для меня стремительно. Вернувшись с родителями домой, я уснула, напрочь забыв про нишан. Но тем не менее выспаться мне всё же не удалось из-за раннего подъёма перед помолвкой.

Открыв глаза, я увидела стоящего надо мною визажиста-мужчину, который принялся рассматривать разрез глаз и каждую клетку кожи. Мама Серенай носилась с платьем, эксклюзивно для меня привезённым из Милана, тётушка Акджан разбиралась с кейтерингом, ругая фуа-гра и официанта в помятой рубашке, а папа чинно расхаживал в саду, хвастаясь помолвкой нелюбимой дочери своему азербайджанскому партнеру. А я лентяйничала и как-то гордилась своим бездействием. Раз в сорок секунд я нажимала на экран телефона, проверяя новые смс-уведомления, но вместо рассылочной рекламы турецких кофейных скрабов и ненужных разнюхивающих поздравлений малознакомых людей я ждала письма Павла, которое мне было не суждено получить. Популярный щуплый визажист нетрадиционной ориентации с тонированными шелковистыми кончиками, маникюром персикового цвета и накачанными губами лёгким движением правой кисти нанёс мне нежный и едва заметный макияж, выделяющий сильные стороны моей незаурядной внешности. Однако даже несмотря на прекрасный шедевр, сотворённый на холсте моего побелевшего лица, мне казалось, что я чудовищно страшна и несчастна. По старой привычке я продолжала трогать маслянистую от блёсток шею, сладко обнятую когда-то кулоном с волосом погибшего брата, который я подарила торгующим на базаре израильским детям.

Мама надела ярко-красный костюм, торжествуя преждевременную победу над моим распутством, а тётушка Акджан сходила к безрукой парикмахерше, построившей на её голове Шанхайскую башню из жидкого лака для волос. Мамочки заставили меня нацепить помолвочное платье, к выбору которого я была непричастна, а затем спуститься к гостям. Они вышли из моей комнаты, а я резко потянула за молнию белоснежного портпледа. Достав платье из микадо с шифоновыми деталями, я набрала осеннего ветра, доносящегося из полураскрытого окна, в лёгкие и замерла от восторга, ничем не отличаясь от шестилетних девочек, играющих в невест. Примерив выбранный мамой наряд, я жалела лишь о том, что Павел не мог меня в нём увидеть. Прошёл час, а я всё смотрела из окна на прибывающих гостей, спустившихся с привилегированной стамбульской верхушки. Я считала их, как когда-то ягнят перед ненужным сном в детстве с братом. Только вот игра эта отличалась тем, что мне и вправду хотелось поскорее уснуть, уснуть, а проснуться с Павлом в Москве, про которую он рассказывал с пылкостью и упоением. Чтобы прижечь его воспалённую рану, я взяла телефон из аляповатого клатча, неровно усыпанного стразами, сфотографировала себя в зеркале и выложила запечатлённое в историю одной из популярных социальных сетей. Непредвиденно я услышала стук в дверь, отворив которую я увидела Хафиза в белом костюме. Он был изыскан и лощён, однако то, что меня смутило было не этим. Хафиз стоял гордо и хладнокровно, но в глазах его блистало бурное безотчётное ликование. Лекарь поднялся полюбоваться мною и поторопить будущую невесту, чем ещё больше пошатнул возникшие в моей голове подозрения.

Когда он вышел из комнаты, я приняла решение сбежать тихой сапой. Взяв подол платья в руку, я повернула дверную ручку и поднялась на второй этаж в кабинет отца, в шкафу которого был спрятан чёрный ход. Спустившись по пыльной бетонной лестнице я оказалась на улице, по которой с трудом из-за двенадцатисантиметровых босоножек выбежала к проезжей части. Около трёх минут я старалась остановить хоть одну встречную машину, и, когда мне, наконец, это удалось, я почувствовала жёсткий толчок сзади. Обернувшись, я заметила тупоголовых охранников папы, который, как оказалось, имел скрытую камеру и датчики движения в кабинете. Они взяли меня за руки и поднесли к отцу, свысока командующему жизнями всех присутствующих. Его взгляд был одиозным и жгучим, поэтому я, как всегда, опустила голову к холодной земле.

– Милая, вернёмся в дом. Ты уже опаздываешь на свою помолвку. К тому же на улице зябко, поэтому мы перенесли декорации и фуршет внутрь особняка. Пройдём со мной, тебя же ждёт твой жених, Мелек, – притворившись заботливым отцом, ласково сказал он.

– Я не хочу, папа. Пожалуйста, не настаивай. Давай всё отменим. А хочешь я закончу с арфой и пойду трудиться к тебе в холдинг, как ты и хотел?

– Мне всё равно на твои чувства, ты уже вдоволь нас опозорила. Я заставлю тебя выйти за него и поскорее родить наследника. Будешь покорной женой и перестанешь очернять мою фамилию. А если вновь подумаешь сбегать, как крыса, я разрушу жизнь не только тебе, но и твоему Хафизу.

Отец всегда знал, на какие струны человеческого нутра стоит давить, чтобы всё вышло так, как он того желал. Он понимал, что я никогда не смогу испортить кому-либо хотя бы секунду жизни, поэтому манипулировал Хафизом, казавшимся непорочным персонажем свадебного спектакля. И это подействовало, ведь под руку с отцом я смиренно вернулась домой. Появившись среди нежеланных гостей, я услышала аплодисменты и восторженные шушуканья, сменяющиеся завистливыми взглядами приглашённых коллег Хафиза. Я осторожно подошла к будущему супругу и неслучайно чуть не споткнулась…

По гостиной вальяжно расхаживали павлины, а официанты носили тарталетки с чёрной икрой и олениной меж болтающих дам в атласных вечерних платьях, на которых сверкало непомерное количество громадных и прозрачных, как вдовья слеза, бриллиантов. Весь дом был украшен бирюзовыми, розовыми и зелёными гортензиями, напоминающими мне всегда лишь дешёвую цветную капусту. Это был любимый цветок моей матери, который я необъяснимо, но страстно ненавидела. Став рядом с Хафизом, мне пришлось развернуться к гостям, после чего к нам подскочила не скрывающая восторг госпожа Акджан, настойчиво просящая называть её мамой. Она поднесла серебряный поднос, на котором лежали две фарфоровые птички и кольца, связанные между собой красной лентой. Я взглянула на маму в надежде найти в ней поддержку, однако вместо неё она загадочно хихикала с деловым партнёром отца, прилетевшим из Анкары. Я перестала ждать и, улыбнувшись госпоже Акджан, дала понять, что готова. Мы произнесли обручальную клятву Soz Kesimi, надели кольца, длинную ленту меж которых с неприемлемым гулким визгом разрезала всё та же жужжащая тётя Хафиза. Затем последовали никому не нужные фотографии с натянутыми улыбками и заунывные светские беседы, не ограничивающиеся лишь обсуждением моих внешних данных. Мне было больно, но я не переставала проверять просмотры истории в социальной сети, надеясь найти фейковый аккаунт, за которым бы прятался Павел. Однако, кроме многочисленных поклонниц Хафиза, пытающихся отгадать мой секрет успеха, я не обнаружила никого подозрительного. Спустя полтора часа зудящей неискренней болтовни, ненадолго прекращаемой лишь конфетами с ликёром и пахлавой, я при помощи трёх кухарок приготовила гостям сладкий кофе, а жениху отдала чашку с солью. По турецкой традиции при каждом глотке Хафиз должен был мне шептать приятные комплименты. Однако он с неподвижным выражением лица залпом выпил весь солёный кофейный раствор, сказав в конце, что я самая прекрасная женщина в мире. Его слова были непритворными, однако пугающими.

В день нишана мои родители подарили нам четыре килограммовых слитка золота и ключи от своей виллы в Испании, однако Хафиз настойчиво и даже резко от всего отказался, ничего не приняв. В коробке с приданым, которое мне готовилось мамой, а затем благополучно пополнилось тётушкой Акджан, лежали бамбуковые полотенца фисташкового оттенка, хрустальные вазы для фруктов в виде обнажённых женщин, постельное бельё из сатина и египетского льна, керамическая посуда, шёлковые ночные сорочки в пол, вафельница, блендер, швейцарская кофемашина, тефлоновые скатерти с узорчатой вышивкой, круглые бархатные подушки с серединой из золотых ниток, серьги с рубинами и отпариватель. И несмотря на то, что приданое отвозится в дом жениха лишь после свадьбы, мои родители с лёгкой душой отдали сундуки сразу.

Поднявшись после праздника в свою комнату, я не могла перестать смывать уже скатившийся от усталости макияж. С каждой каплей воды, попадавшей на лицо, я чувствовала себя всё очищеннее и живее. Помнится, я планировала сразу лечь спать, на восемь часов позабыв о том дне, однако мои планы, как всегда, рухнули. Выйдя из ванны, я заметила на поддоннике белого голубя, во рту которого была орхидея. О моём любимом цветке знал лишь Павел, поэтому у меня не было сомнений, что он вновь пытается постучать в мое сердце, из которого съехали все поселившиеся в нём квартиранты. И брат, и Павел, и даже родители оставили и его, и меня. Недолго подумав, я достала розовую веточку из голубиного клюва, вплела в пропахшие дымящимися сигаретами волосы, потушила свечу и легла в кровать. Утром я неохотно пробудилась уже в ином статусе – турецкой невесты. С того часа, как Павел уехал из города, просыпаясь и засыпая, я усердно тренировала слёзный аппарат, плача по нему и при ласкающем солнце, и под покровом ночи.

Съев на завтрак лишь пару оливок, мы с тётушкой Акджан, моей мамой и несколькими моими уже позабытыми подругами решили сходить в хаммам перед ночью хны. Раньше это считалось особой традицией, в которой свекровь должна была увидеть будущую невестку в бане, оценить достоинства её красоты и пластики движений. Признаться, я охотно согласилась на хаммам в надежде смыть с себя всё прилипшее притворство, враньё и уныние. Облачившись в клетчатый пештемаль, мы вошли в мраморные просторы. Я услышала турецкие фольклорные песни приглашённых женщин-музыкантов, поющих про любовь и удачу. На островном камне посреди хаммама, который мама с госпожой Акджан превратили в праздничный стол, лежали фрукты: ананасы, виноград, а также экзотические мангустины, дуриан, индийские финики, тамаринд, антильские абрикосы, зизифусы, мушмула, рогатые дыни кивано и папайя. Около сладостей горели длинные высокие свечи из стеарина, не мешающие, однако, моей маме разгульно отплясывать по разгорячённому мрамору. От печали я запрыгнула на алтарь, на котором стала танцевать под балалайку в надежде сбросить с себя досаду и горечь. Мать с лихвой била по медному ковшу в ритм турецкой музыке, а затем врачебным менторским тоном приказала мне помыть, согласно древней традиции, свекровь, которой из-за смерти мамы Хафиза являлась его тётя. Госпожа Акджан по-султански присела, отодвинув мне обвисшую целлюлитную руку, которую я должна была полить тёплой водой и намазать чёрным марокканским мылом бельди.

После неточного соблюдения турецких традиций я ушла на пенный массаж с растягивающейся тряпичной турецкой мочалкой. Пухленькая турчанка, от которой пахло спелым арбузом, стала тягать меня за ахиллесову пяту по тёплой лежанке. Признаться, я благородно стерпела и жёсткий скраб с неперемолотыми кофейными зёрнами, и прикосновение чужих незнакомых рук к моему телу, и то, что скоро выйду замуж за нелюбимого человека. Я плакала, но мои слезы быстро сливались с выделяющимся в хаммаме потом, поэтому никто этого и не заметил. Когда повечерело, мы, наконец, уехали из бани.

Сев в машину водителя Хафиза, тётя Акджан так банально завязала мне глаза красной истрёпанной тряпкой, заявив, что меня ждёт необычайный сюрприз. И я вновь, уже научившись выдавать желаемые людям чувства, показала предвкушение ночи. Несложно было догадаться, что перед свадьбой в пункте устаревших турецких традиций не хватало только ночи хны, на мысль о которой меня сразу же натолкнула просвечивающаяся ситцевая повязка алого оттенка. Я вытянула ноги и стала про себя проклинать и своё существование, и любовные песни, включённые мамой, которые я заслушала до заложенности в ушах. Оказавшись на месте, хваткие руки тётушки Акджан, больно сдавливающие плечевую кость, потянули моё стройное уставшее тело ко входу в здание. Я сделала несколько шагов вперёд и с разрешения восторженных женщин сняла повязку. Всё оказалось чересчур предсказуемо: мама, тётя Хафиза и мои однокурсницы подготовили предсвадебную ночь хны.

Я прошла в комнату для переодевания, где меня покорно ожидала семейная реликвия: длинное в пол платье бабушки смородинового цвета со свисающими рукавами и золотой вышивкой ажурных деталей. Наряд оказался мне впору, и я прошла в зал, посередине которого будто стояла королевская комната, однако без дверей и стен. Помпезный султанский трон, обшитый нежнейшим переливчатым бархатом цвета марсала и слегка прикрытый многотонным муслиновым балдахином, который отдавал то цветом пурпурного георгина, то лунным мерцанием. Рядом величественно стоял худоногий стол с символичной декоративной бронзовой клеткой, олицетворяющей для меня жизнь запертой одинокой птички. Впрочем, такие безвкусно-устаревшие клетки располагались по всему арендованному ресторану. Около царского кресла невзрачно виднелся невысокий овальный пуфик из атласной ткани, расшитый аметистовыми пайетками. На нём лежала старинная зубчатая диадема с крупными рубинами, чередующимися чёрным сапфиром, который уверенно напоминал мне глаза умершей сиамской кошки. Весь пол, усыпанный килограммами лепестков роз, благоухал райским цветком страсти и очарования. Я присела в упругий натянутый бархатом трон и вздохнула. Сзади кресла в вазах из античного золота замерли бордовые каллы, похожие на разбросанные по дну морские раковины. Я облокотилась на треугольную велюровую подушку и, подняв глаза на маму, сразу же опустила не слушающую сердце голову вниз. Мама осторожно подошла к креслу, а затем, минуту полюбовавшись дочерью, одела на меня тяжеловесную корону, за которую спрятала прозрачную фатиновую ткань в тон бабушкиного платья оттенка раскалённого чугуна. Я, как и положено, прикрыла лицо сафлоровой вуалью и переместилась в центр зала.

Девочки и тётя Акджан с зажжёнными свечами под грустную убаюкивающую мелодию стали водить вокруг невесты, прощающейся с отчим домом, хоровод. По традиции на таком чарующем, но избитом турецком девичнике я должна была выплакать все слёзы из желёз, чтобы жить с мужем в счастье и благоденствии. Обычно невесты, скрывающиеся под алой фатой, пытаются выдавить из себя для блюдущих каноны родственниц хотя бы одну каплю из глаз, но я, как оказалось, сумела стать великой плакальщицей, ведь стекающие с меня слёзы были единственным искренним и неподдельным удовольствием на всех предсвадебных этапах. Я с лёгкостью плакала не от ликования и вовсе не от печали бегства от чёрствого отца и толсто чувствующей матери, а от того, что скучала по Павлу. Все те хлопотно тянувшиеся недели я не берегла свои глаза, боясь того, что они никогда его не увидят. Мне было страшно не встретиться с ним, закопав свои мечты на кладбище фальшивого, как жизнь дорвавшихся до денег и бартеров блогеров, семейного очага. Но я терпела, не забывая о том, что обожаемый мною мужчина убил моего брата, а будущий муж обворовал моего отца. Когда мне снился Метин, зовущий меня несколько раз к себе в рай, я хотела пойти в полицию, чтобы сдать ведущему дело следователю и Хафиза, и Павла, и всю их грязнорукую команду. Но затем я так жестоко и бесчеловечно предавала память о Метине, ханжески заботясь о никому не нужном всеобщем будущем. Каждый день и каждый час я училась прощать виновника в кончине брата, напрочь забыв о том, что клялась ему быть всегда распускающимся от солнца цветком. Я сама обрезала отдалённый от почвы стебель и медленно, но грациозно завяла, даже не заметив падения огрубевших скукоженных листьев. После занудного плача я выпила несколько кружек орехового шербета и тёплый салеп из дикой орхидеи. Успокоившись и вытерев слёзы, я увидела, как в зале внезапно распахнулись двери, из которых из-за приглушённого освещения вышел тёмный женский образ. Это была сестра Хафиза, Эсен, вернувшаяся в Доху после изъявленного Хафизом желания взять меня в жёны. Тётушка Акджан, не ведающая подлинной причины отъезда Эсен, набросилась на неё с удушливыми объятиями. Она не подозревала, что между её кровными племянниками возможна самая потаённая и всепоглощающая любовь в мире. Затем она культурно представила моей маме сестру Хафиза, с трудом удерживающую внутри извергающийся вулкан. Эсен была одета в укороченное чёрное платье с глубоким разрезом, и хоть она держалась величественно и безбурно, её пылающие от боли и гордыни глаза, как всегда, открыто заявляли мне о моей ничтожности. Эсен считала меня бесхарактерной, а я, не жалея её обрушенного в пропасть сердца, хотела побыстрее выдворить ядовитую непредсказуемую золовку. Но внезапно после непродолжительного молчания она вдруг со мной заговорила:

– Невестка, не обожгись от хны. Я опоздала, но, Машаллах, церемония ещё не закончилась. Конец всегда должен быть удивляющим и неожиданным, ведь так, Мелек?

– Дочка, ты почему на помолвку не приехала? Да и в бане нам тебя не хватало, ты же так любишь хаммам. И почему ты такая бледная, с дороги что ли? Проходи, моя родная, не стесняйся, – бесцеремонно вклинилась госпожа Акджан.

– Эсен, добро пожаловать. Я рада, что ты нашла в себе силы прилететь к свадьбе. Можешь мне нанести хну. Ты же сестра моего жениха…

– Ты, наверное, запамятовала, но руку хной расписывает невесте женщина, которая счастлива в браке. А я незамужняя. Поэтому выбери для обряда кого-то другого. Иначе прокляну тебя, сделав навсегда несчастной.

– Я не верю в приметы и традиции, особенно столь изменившиеся. Раз пришла, бери хну и возвращайся, – грубо подытожила я.

Все девушки во главе с мамой прошли к залу с лежащими на полу атласными подушками, на которые тотчас же уселись. Тётушка Акджан согласно правилам подошла ко мне, вложив в правую руку громадную золотую монетку с ярко-красным бантом. Эсен намазала мою ладонь хной, после чего официанты вынесли подносы с фруктами, пахлавой, жёлтым марципаном и кокосовым лукумом. Вечер длился утомляюще долго: все, кроме меня и Эсен, танцевали, сплетничали и брали из золотого сундука, украшенного декоративными верблюдами, мешочки-предсказания с зёрнами граната, конфетами и двусмысленными записками. Под конец ночи хны я устала от утяжеляющего мою походку биндалли и заскучала от традиционных прелюдий. Сняв диадему, а затем платье, я переоделась и вышла попрощаться к не замечающим мое отсутствие гостьям. Мама снова в тайне пила коньяк в туалете, поэтому вовсе не обратила внимание на мой скоропостижный уход. Несколько минут я дышала на улице в растерянности и ожидании чуда. Садясь в прибывшее такси, я почувствовала прикованный к моему затылку сверлящий взгляд. Сзади стояла Эсен, грубо толкнувшая меня внутрь машины.

– Я знаю, что ты не любишь Хафиза. Умолять тебя не стану, но посоветую не выходить замуж за моего брата. В твоём распоряжении двенадцать часов до начала свадьбы. Выложи на свою страницу фото с ночи хны, и он приедет, поверь мне. А лекаря оставь мне вместе со своими бесполезными благодарностями за спасённую честь и реновированную семейную репутацию, – неожиданно произнесла она.

– Не могу тебя просить не приходить на свадьбу брата, но посоветую тебе случайно про неё забыть или заболеть. Уезжай и прости нас.

После моих слов Эсен попросила таксиста, от которого воняло прибрежной сырой рыбой, остановиться. Она вышла из полуразбитой Октавии с одной и то мигающей фарой, а я, послушав сестру Хафиза, открыла свой профиль и выкинула очередную информационную удочку для Павла, который, казалось, давно перестал клевать на наживку.

Я вернулась домой около четырёх утра и, обнаружив, что ни матери, ни отца не было дома, поднялась в свою спальню. Когда Павел уехал, мои бесплодные надежды свалились в уныние, медленно переползшее в немое отчаяние, ведь после его отлёта мне приходилось рождаться и умирать каждую минуту существования. Я запуталась в его именах, религиях и профессиях, но я ложно думала, что он меня не оставит. Мне верилось, что мужчина не умеет предавать, а он оказался всего-то-навсего человеком. В комнате, я зажгла торшер и вновь принялась рыдать навзрыд. Нос опухал, и мне всё затруднительнее дышалось. Я вытерла слёзы и, решив примерить купленное родителями для свадьбы платье, достала из шкафа то, что не желала видеть на себе ещё день назад. Белоснежное приталенное платье русалочки, расшитое индийским жемчугом подчёркивало мой силуэт и оголяло тощие дрожащие плечи. Я, прихлопывая, красовалась у зеркала, как вдруг мне пришло смс-уведомление, в котором было написано, что Павел убил себя.

Выпустив телефон из побледневших рук и оставшись наедине в свадебном платье с непереваренной вестью, я хотела лишь долететь до него, обнять и сказать, что простила, поцеловать и признаться в том, что не смогу жить без него. Мысли о Павле и судьбе всех сторон многоугольника резали меня изнутри. Мне казалась слишком тривиальной идея наглотаться таблеток или же порезать вены в джакузи. Поэтому я подошла к буфету, приобретённому отцом на антикварном аукционе в Лондоне, достала из него аптечку и выпила около семи пилюль быстродействующего снотворного. Моя челюсть вмиг онемела, а по рукам начал стекать липкий леденящий пот. Всё моё тело трусило, как в турбулентность над Атлантикой, а шея паразитически чесалась, как у макак. Я открыла кран в ванной, в которую легла, даже не сняв с себя несчастливое свадебное платье, ведь мне была безразлична и завтрашняя свадьба, и непостижимое вселенское будущее. Когда уровень воды достиг выпуклых ключиц, я стала засыпать, превращаясь в каменную русалку…

7

Баядерка

Я трагедию жизни претворю в грёзофарс…

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Из Москвы – в Нагасаки!

Из Нью-Йорка – на Марс!

Игорь Северянин, «Увертюра»

Отправив под утро весть о своей смерти и проведённых похоронах за день до свадьбы Хафиза и Мелек, я купил билет уже на новое имя в Стамбул. Несмотря на удавшуюся фальсификацию самоубийства, ещё живой Павел внутри меня не мог пропустить день выдачи замуж любимой женщины. Промозглый ноябрьский ветер задувал в тонкие вертикальные щёлочки чердачных окон, по которым устойчиво разгуливали несдуваемые седые вороны. Я считал капли только начавшегося дождя, услужливо просящего войти в мой дом… Открыв дверь на балкон, я несвойственно себе прежнему закурил сигарету с терпким восточным табаком, привезённым из Дохи. Сумрачное московское небо, быстро перестав плакать, покрылось в цветоносную крапинку цвета тундрового чертополоха. Заворожённо подняв свои новые глаза ввысь, я всё так же очаровывался пасмурным, но блестящим рассветом. Дым цитрусовой сигареты ажурно распылялся по влажному осеннему воздуху, дробясь об утренние ощутимые дуновения ветра. Оставалось около четверти часа до моего отъезда в аэропорт. Я умылся, посмотрел в продолговатое металлическое зеркало, удостоверившись, что мой новый облик ничем не похож на прежний вид, попрощался с аквариумными моллинезиями, астронотусами и одним шубункином, застегнул дорожный чемодан, сел в такси и отправился в Шереметьево. По дороге я охотно выкурил три сигареты, нервничая из-за предстоящей, однако всё же не моей свадьбы.

Приехав в самый загруженный и суматошный терминал, я расплатился и забрал вещи. В поле моего зрения не помещалась та неохватная шуршащая очередь, хвост и туловище которой криво застряли на улице. Благодаря компактному небольшому багажу я пролез, слившись с толпой, меж однотипных чёрных таслановых курток и серых шерстяных шапок. Современные москвичи и даже приезжие в неё из регионов южане почему-то безропотно отказывают себе в удовольствии облачаться в яркое разноцветное одеяние, предпочитая оранжевому или малиновому цвет мокрого затоптанного асфальта. Пройдя после проверки чемодана внутрь аэропорта, я взглянул на табло и направился к нужной стойке регистрации, возле которой стояли лишь обрусевшие турки. Девушка лет восемнадцати, укутанная в непроницаемый тёмно-синий платок, укачивала плачущего на вид трёхмесячного ребёнка, пока её низкорослый коротконогий муж в дешёвых растянутых джинсах смеялся по телефону с каким-то мужиком, обсуждая на турецком при матери своего сына планы на вечер с любовницей. Женщина продолжала неумело делать вид, что не слышит оскорбительных слов об измене супруга, а затем отвлеклась на судорогу в колене. Попросив размахивающего деревянными чётками мужа подержать несколько минут ребёнка, девушка вмиг получила пощёчину и опустила голову вниз к намыленному дезинфицирующими средствами полу. Я старался держаться, не вмешиваясь в семейные распри, однако когда неотёсанный угловатый турок заставил свою женщину целовать при всех его колесообразные ноги, умоляя о прощении за то, что она посмела просить ненадолго взять ребёнка на руки, я перестал молчать и сделал ему едкое замечание. В свойственной южной манере он стал пятиться на меня, выдвигая наружу нижнюю лопнувшую губу, на которой омерзительно торчал герпес. Турок нечленораздельно мычал, а затем и вовсе стал угрожать, лениво размахивая руками подобно разбуженной в австралийском лесу коале. Меж нами развязалась драка, закончившаяся тем, что я изувечил беспутное невыбритое лицо турецкого орангутанга. Затем меня, турка и его семью сняли с рейса, по-зверски выдворив из здания аэропорта. Стамбульский мужлан не мог успокоиться и, обвинив в случившемся свою жену, бросил её с ребёнком, заскочив в первое попавшееся такси. На моих глазах женщина стала плакать, пытаясь включить пластмассовый кнопочный телефон для связи. Я подошёл к ней, извинился за содеянное и протянул свой. Она не умела пользоваться сенсорным экраном, не понимая, как набрать нужный ей номер. Предложив свою помощь, я позвонил по телефону, который она мне назвала, но на другом конце линии никто не поднял трубку. Не долго думая, я вызвал большой минивэн и стал искать ближайшие рейсы в Стамбул из других московских аэропортов. Такси быстро подъехало, и мы погрузили измятую коляску и дырявые чемоданы турчанки с облезшими замками в багажник.

– Как вас зовут, госпожа? – спросил я.

– Сельви, что с турецкого означает кипарис. А это наша с Арыканом дочь Сарыгюль. Она совсем маленькая, ей скоро исполнится третий месяц. А как ваше имя, хозяин? – не поднимая глаз, спросила она.

– Прошу, госпожа Сельви, не называйте меня так. Последний султан Османской империи Мехмед умер в 1926 году. Вы очень юная мама, когда же вы успели родить ребёнка? Вам, наверное, лет семнадцать. А имя моё, кстати, Давид.

– Мне чуть больше. Сарыгюль родила не я, а первая жена Арыкана. Он сильно избивал Йетер, вот она и сбежала из дома, оставив малышку нам. А я уже и не знаю, как без неё раньше жила… Это мой сладкий мёд.

– Зачем вы тратите свою юность на него? Заберите ребёнка и поступите, как его первая супруга.

– Я не могу, он калым тогда с родителей заберёт, а они и так еле сводят концы с концами. Да и некуда мне идти, отец в деревне Шириндже и так всем задолжал. Они меня и Сарыгюль не прокормят, а без неё я уже никуда не уйду. Такова судьба, и у каждого в этом мире она своя. Мне нужно вернуться в Турцию.

– Судьбу надо выжигать, а на пепле её изящно танцевать, следуя движениям своей души. Возможно, тогда не придётся падать в ноги мужу на людях в Шереметьеве или лететь оттуда же в другую страну на свадьбу любимой женщины и лучшего друга.

Произнеся крайнюю реплику, я отключился от диалога и продолжил поиск билетов в Турцию. Рейсы в тот день были битком заполнены, но оставался один билет в бизнес-классе российскими авиалиниями из Внукова. Тогда я не понимал, как правильно поступить: улететь в Стамбул самому, чтобы убедить Мелек не выходить замуж за Хафиза, или отправить на родину Сельви с дочерью. Я забронировал последнюю возможность вернуть Мелек и, аккуратно прощупывая необходимость Сельви вернуться именно в тот день домой, спросил:

– Сельви, а не хотите ли вы задержаться на несколько дней в Москве, в пятизвёздочном отеле и громадном императорском номере? Посмотрели бы столицу России, я организую экскурсию. Всё за мой счёт.

– Да что вы такое говорите? Я не приму никакой помощи, и деньги на самолёт у меня есть. Аж четыреста лир, – проговорила Сельви.

– Этой суммы не хватит ни на билет, ни на еду, ни на ночлег. Сельви, прошу вас, не упрямьтесь. Всё же я причастен к сложившейся ситуации. Из-за меня вы вынуждены думать о том, как добраться домой. К тому же, вас оставил муж. Не отказывайте мне в оказании помощи…

– Остался один билет, ведь так? Я всё понимаю, летите вы. Вам, видимо, нужнее, да и возвращаться я не особо хочу, ведь всё вновь станет на свои места. Арыкан будет меня унижать до тех пор, пока не вырастет Сарыгюль, на которую он от скуки переключится. Поживём тогда несколько дней без него в тишине…

После её слов я обрадовался, поскорее начав оформлять на своё новое имя билет до Стамбула. Затем я забронировал трехкомнатный люкс в гостинице в центре города и оставил водителю минивэна внушительную сумму денег, чтобы за время моего отсутствия он возил Сельви с ребёнком по всем необходимым местам. До рейса оставалось около двух с половиной часов, а мы наглухо застряли на МКАДе в неподвижной московской пробке. Сарыгюль не переставала плакать, заигрывая с моей заснувшей мигренью. Время утекало, как в замедленной съёмке, и я уже смирился с тем, что опоздаю на рейс. Однако, чувствуя повисшее в душной машине напряжение, водитель выехал на обочину и сократил время в пути, указанное в навигаторе. Я вдруг почему-то, вовсе того не осознавая, стал молиться Иисусу, которого беспардонно просил помочь мне успеть на рейс. Магическим образом мы подъехали к Внукову за целых двенадцать минут до конца регистрации. Я собрался выходить из машины, как Сельви протянула мне что-то в хлопковом сером мешочке. Она попросила положить это в сумку на удачу, и так как мне была она крайне нужна, я взял её талисман с собой. Очередей, в отличие от Шереметьева, во Внуково не было, да и около четырёх соседних стоек регистрации я не заметил ни одного пассажира. Пустой безлюдный аэропорт лишь с изредка мелькающими человечками вдалеке.

Пройдя паспортный контроль, на котором по счастливой случайности мне не задали ни единого вопроса по нетронутому, девственно чистому документу, наклёпанному авантюрной тёткой квартиросъёмщицы, имевшей влияние на все структуры российского МВД, я решил взглянуть внутрь мешочка. Развязав слабо затянутый узелок, я достал что-то знакомое и напоминающее жёлтый клык хищного животного. Разглядев поближе талисман Сельви, я заметил уже увиденные когда-то черты и откликающийся в моём подсознании запах, отдающий то солёным морем, то сладким мускусом. Это был фимиам Ногти Ангела древнейшего сорта, мой первый друг на Востоке, которого я бесчестно забыл… Я послушал его запах и спрятал оних обратно в чехол, бережно убранный в дорожную сумку. Собравшись выпить эспрессо перед полётом, я направился в кафе аэропорта, возле которого на полу сидел худощавый старик. Я подошёл, сел рядом с ним на пол, бросив в пыльный угол ручную кладь, и заговорил:

– Дедуля, пол не просто холодный, он леденящий. Простудитесь. Сели бы около гейта или на стул в кафе, который от вас в шести метрах.

– Так парнишка-официант сказал мне, что нельзя занимать кресло ресторана, если я ничего не покупаю.

– Дедуля, вставайте, угощу вас чем-нибудь вкусным. Давайте-ка найдём нам место с самым большим и мягким диваном, – протянув руку деду, сказал я.

Старик от усталости лишь слегка приподнял уголки рта, после чего, придерживаясь каменной стены, начал вставать. Бесшумно и тягуче он подошёл к выбранному нами столику. Лицо на вид девяностолетнего мужчины казалось усталым и взмыленным, а кожа на ладонях была огрубевшей и чешуйчатой. Дедушка, которого звали Николаем Казимировичем, заказал лишь крепкий чёрный чай и стал рассказывать про первую любовь, службу на Черноморском флоте, голод в концлагере под Польшей и другие перипетии судьбы. Все мои нерешённые вопросы, масштабы которых казались мне планетарными, вдруг испарялись с каждой произнесённой буквой этого старика. Когда на мой рейс началась посадка, я попросил счёт и тайком заказал для дедушки стейк, вино, несколько салатов и деревенский картофель. Расплатившись, я обнял на прощанье Казимировича и, накинув на плечо сумку, направился к выходу.

Почти переступив порог кафе аэропорта, я вдруг услышал сдавленный гортанный стон. Крайняя капля человечности, оставшаяся внутри меня, побудила мои ноги вернуться в ресторан. Старик в тельняшке, который активно беседовал со мной несколько минут назад, судорожно дрыгался на полу с растопыренными глазами и полуоткрытом ртом, из которого выливалась искрящаяся тягучая пена. Это был миоклонический приступ эпилепсии. Официанты, синхронно замершие от растерянности и испуга, превратились в Лотову жену, отказавшись от действий. Проходивший на военной кафедре в университете курсы оказания первой помощи, я бросился к деду, как внезапно его припадок вдруг прекратился. Глаза старика засияли, но он по-прежнему не мог встать. Врачи Внукова подоспели лишь спустя минут семь. И когда они начали свой осмотр, я отправился к гейту, который уже был закрыт…

Это был последний рейс из Москвы в Стамбул. Я не успел. Не успел вернуть любимую женщину, не успел попробовать жареных муравьёв в Китае, не успел любить, не успел простить мать, не успел сознаться в убийстве и не успел стать скучным домочадцем, покорно складывающим грязные носки в соломенную корзинку. Я не успел жить и пропустил самолёт, везущий в багажном отделении надежду на то самое светлое будущее, о котором все говорят и бездумно пишут в социальных сетях. Мой чемодан улетел без меня, но увы, даже его не подобрала бы та, которую я безнадёжно люблю.

Я вышел из аэропорта пустым: без посадочного талона, багажа и желания бороться за жизнь и любовь. В Москве шёл дождь, а я беззвучно орал в такт его бегущих капель. Поймав такси, я открыл профиль Эсен, который иногда просматривал с фейкового аккаунта Лиса. Она вела прямой эфир с подготовки свадебной церемонии. Все круглые бескрайние столы в зале были украшены бледно-малиновыми розами, похожими на крылья чилийского фламинго. На каждой тарелке гостя, которую Эсен приблизила в объективе, с золотой окантовкой лежал бутон синего распустившегося пиона. Все эти щегольские штучки не были свойственны тонкому полупрозрачному вкусу Мелек, который отличался от восточных стандартов роскоши и богатства. Мелек всегда вела себя просто, без манер: она умела любить без кружев и брошек, она могла купить дешёвые стулья, чтобы читать на них бесценную классическую литературу, а затем красиво есть костлявую рыбу с засохшим хлебом, наслаждаясь на берегах Босфора каждым пресным кусочком. По дороге в отель, в котором расположились Сельви с дочерью, я продолжал смотреть прямой эфир со свадьбы Хафиза и Мелек. Я хотел бы промотать видео или вовсе выключить звук и изображение, но я не мог, ведь через пару часов сквозь экран я мог увидеть любимую женщину в свадебном платье…

Доехав до бывшей гостиницы, я узнал номер комнаты, в котором расселили Сельви, и поднялся наверх. На протяжение нескольких минут Сельви не открывала мне дверь, боясь, что за ней стоит её неотёсанный муж. В ту секунду меня раздражало всё: обкрадывающий свежий воздух советский ковролин с красно-чёрными вкраплениями, услужливая горничная, разносящая вечерние конфеты с фундуком, высокие потолки и даже пожилая бабуля с маленькой лысой собачонкой, которая неустанно тявкала на всех вокруг.

Когда Сельви, наконец, впустила меня, я зашёл к ней и от неудовлетворённости личным счастьем бросил ей в ноги её талисман. От силы удара фимиам вывалился из мешочка, который тут же принялась поднимать с пола Сельви. Я ходил из угла в угол, стараясь от злости нарочно разбудить спящую Сарыгюль. Женщина нервничала и незаметно тряслась, опустив свои глаза вниз. Она не смела заговорить со мной, поэтому за неё это сделал я.

– Всё закончилось. Я больше не прикоснусь к ней. Она вот-вот станет чужой женой. Как же я мог не успеть улететь? Да и Ногти Ангела твои оказались бесполезны, а сила их выдумана. Как вообще оних может быть талисманом? Это не клык тигра, свастика, чётки или крест. Но почему-то вы все мне его подсовываете. И продавец сокола в Катаре, а теперь ты…

– Я прошу прощения. Я сейчас же уйду с ребёнком и дам вам все деньги, которые у меня есть, чтобы хоть как-то покрыть этот роскошный номер. Мне не хотелось навредить вашей судьбе, Давид. Молю вас, оставьте себе этот фимиам, он вам пригодится.

– Сельви, ты что, глупая? Гордостью злоупотребляют бедняки, хотя позволить себе её могут только богатые. Куда ты на ночь с ребёнком уйдёшь? А если случится с вами что-то? Я тебя во всё втянул и не позволю непонятными путями добираться до Турции, где тебя никто не ждёт, – незаметно перейдя на «ты», сказал я.

– Вы же обещали через несколько дней мне помочь вернуться на родину. Я же ничего не умею. У меня нет образования, даже последний класс школы я не окончила. Мне не на что будет содержать себя и дочь. Ни английским, ни русским я не владею. Мы погибнем в этом мегаполисе. И что же мне теперь делать?

– Сельви, я уже позволил сегодня одной доброй девушке стать несчастной на всю оставшуюся жизнь. А тебе и Сарыгюль я искренне хочу помочь. Я даю тебе два пути: взять у меня сейчас несколько тысяч евро, чтобы спокойно добраться до Стамбула или родной деревни, в которой живут твои родственники, или остаться в Москве и начать жить со мной. Я буду платить тебе деньги за стирку, уборку, готовку и прочую ерунду, которая мне изрядно надоедает. У вас с Сарыгюль будет отдельная комната в квартире, а чуть позже, когда перееду за город, обещаю построить для вас отдельный дом на своём участке. Со временем выучишь русский, и Сарыгюль в хорошую школу устрою. Выбор за тобой. Но решить ты должна сейчас.

От моих резких слов карие глаза Сельви суетливо забегали. Я поставил её в ситуацию, в которой не так давно оказался сам. Она не знала, как лучше ей поступить для блага дочери, которую родила первая жена её нетерпимого супруга. Сельви казалась уязвимой и безутешной, а я начинал чувствовать себя виноватым не только в её беде, но и во всех мировых катастрофах. Спустя несколько секунд бледного вида она вдруг порозовела, приняв моё предложение о работе и переезде. Тогда я подумал: как человек от безнадёжности и печали за минуту неразборчивых скачущих размышлений может сменить место жительства и образ существования? Этим отчаянием мы были близки и похожи с ней. И от этого факта я всё больше желал дать этой девушке право на новую жизнь.

В знак условной договорённости мы выпили кофе, после чего я уехал. Вернувшись домой, я принял ванну, надел махровый халат и любимые домашние тапочки на несколько размеров больше, сел в провалившееся кресло из кожи ягнёнка, включил телефон и вновь стал смотреть прямой эфир со свадьбы. Мелек была одета в пышное, будто купленное впопыхах, свадебное платье, которое уродовало её изящную фигуру русалки. В золотистые волосы, которые раньше приторно пахли ванилью, были вплетены трубчатые и азиатские лилии, а на шее не было ни колье, ни подвески, ни какого-то другого украшения. После того, как Мелек подарила израильским детям кулон с волосом брата, ей было невыносимо больно украшать шею чем-то иным. Через несколько минут я увидел, как моя любимая девушка сказала то самое заветное «да» моему лучшему другу. Но почему-то вместо застывших одиноких слёз я продолжал смотреть на праздник, где про меня никто и не вспоминал. Все четыре часа свадьбы, которые снимала Эсен, я просидел в кресле, позволив от неподвижности своим ногам затечь и даже опухнуть. Когда Мелек пригласила своего отца на танец, мой телефон внезапно разрядился. Выскочив из развязанного халата, я упал на колени, чтобы побыстрее воткнуть в розетку зарядку от смартфона. От томящих секунд ожидания я отгрыз кутикулу с безымянного пальца, чем вызвал легкую кровопотерю. Когда, наконец, мне удалось с одним процентом зарядки зайти на профиль Эсен, я понял, что прямой эфир она завершила так же успешно, как Мелек вышла замуж. Я встал с пола, выпил снотворное и лёг спать.

Всю ночь ворочаясь, я думал лишь о Мелек, пытаясь пролезть внутрь её подлинных чувств. Вновь уснув лишь под утро, я вышел из дома, чтобы освежить мозги и позавтракать. Зайдя в ресторан греческой кухни, я съел сувлаки из вешенок с сыром фета и выпил бутылку шампанского, празднуя окончательное избавление Мелек от меня. Затем я заказал коньяк с ароматом ванильного какао, несколько бокалов которого благополучно испил до двенадцати часов дня. Заев величественный напиток греческими пончиками лукумадес с корицей и мёдом, я всунулся в узкое пальто и ушёл гулять по Москве. Дойдя до Театральной площади, я забрёл в ЦУМ и купил себе пару ненужных шмоток. Продавщица пыталась подсунуть мне самое дорогое, но при этом безвкусное шмотьё, отдающее цыганскими мотивами. Я даже успел обрадоваться, что моя новая и мнимая фамилия Кришан видна в моём образе на расстоянии. Пользуясь тем, что я опьянел, молодая женщина с кривой дулькой и облезшими металлическими серьгами убедила меня приобрести один билет на вечерний балет в Большом театре. Это была перекупщица, протянувшая мне несколько билетов на выбор. Я взял первый из бумажного веера и вывалил сорок тысяч рублей, наконец, вспомнив о своём новом, но уже позабытом бизнесе. Приехав в бизнес-центр в арендованный мною офис, я отчитал новую секретаршу за отсутствие делового дресс-кода, а потом попросил сделать кофе. Сотрудники, которых я к тому времени не успел узнать, заходили один за другим в кабинет, уточняли свои должностные обязанности и элементарные пункты в договоре, громогласно хвалясь мизерным результатом, которого они с трудом добились. Все они пытались доказать мне, что они работают и получают свои деньги не зря. И это раздражало меня больше, чем то, что они были необычайно талантливы в своей бездарности. И хоть взгляды моих работников были скучны и трафаретны, я срывался на них, как безбожные помещики во времена крепостного права. Жизнь стремительно меняется, только вот устои остаются прежними. Мы всегда вытесняем нашу досаду на тех, кто хоть как-то зависит от наших мыслей или поступков.

Наступил вечер, я надел своё чёрное ворсовое пальто и, сунув руку в карман, достал смятый билет в Большой театр, о покупке которого я забыл из-за лишних градусов в организме. Благодаря деревянному шкафу в кабинете, в котором висели рубашки, костюмы и галстуки на случай важных непредвиденных переговоров, я стремглав переоделся и вновь отправился на Театральную площадь. Подъехав к фонтану Витали, названному в честь его скульптора, я вышел и закурил. Женщины с втянутыми щеками и полуозлобленным взором, в бриллиантах и длинных вечерних платьях, вдоволь прикрытых седыми шкурками якутского соболя, плавно подходили ко входу в театр. Мужчины разных возрастов и комплекций, ненавязчиво сопровождающие дам, были отнюдь не радостны трём часам надоевших для них танцулек. Бронзовые ангелочки-путти, красующиеся на фонтане и олицетворяющие Поэзию, Трагедию, Комедию и Музыку, смотрели на меня, уверенно напоминая о том, что пора заходить внутрь. Послушав мёртвые немые скульптуры, я предъявил билет и паспорт охраннику Большого и прошёл в храм искусств. Мужчина лет семидесяти в твидовой кепке и с трубкой из красного дерева медлительно раздевался, заставляя томно ожидать свою двадцатилетнюю спутницу, осмелившуюся прийти на балет в ярком мини.

Я прошёл через белое фойе с хрустальными люстрами и росписью гризайль, подчёркивающей объёмы пространства, после чего решил скоротать тридцать минут до начала балета, зайдя в Императорский большой зал. Атласные гобелены цвета мечты вампира рябили мой взор, однако не переставали завораживать заунывавшего сноба. Я потерял семью, национальность, веру, любовь и даже цвет глаз, но не смог распрощаться с нашим великим театром, которому грандиозно уступали и миланская Ла Скала, и Опера Гарнье, и Королевский Ковент-Гарден. Я бывал во многих странах и городах, но ни в одном театре мира я не ощущал такой непостижимой величавости, к которой мог прикоснуться даже поверхностный обыватель. Невидимая сила Большого беспощадно поглощала каждую залетевшую в него песчинку, непрерывно обольщая зрителей чарами театрального естества. Каждый квадратный метр доставлял мне многократный чувственный оргазм, лишающий меня тягостных размышлений и подспудной зависти. В Большом я забывал свои фобии, страхи, группу крови и романтические перипетии. Находясь в замкнутом здании, я ощущал себя свободным от предрассудков и навязанных дрянным обществом устоев фаталистом.

Прозвучал первый звонок, и после непродолжительных разглядываний я поднялся на седьмой этаж, где располагался буфет. Осмотрев толпу, я встал в очередь за коньяком и истинным театральным бутербродом с красной рыбой, поверх которого лежала долька несвежего майкопского лимона. Дождавшись очереди, я сделал заказ, как вдруг услышал в области спины звуковые волны, исходящие из женского рта. Обернувшись, я увидел бесформенную девушку с грязными отросшими ногтями и жёлтым, подобно гепатиту, цветом кожи, изуродованным скатывающимся жирным тональным кремом. Изумрудное платье с жёлтой розочкой на груди, под которым были натянуты толстые блестящие капроновые колготки с эффектом загара, отвлекало своей безвкусицей прикованные ко мне взгляды. Она продолжила говорить, начав с вызывающего вопроса.

– Добрый вечер, молодой человек, не угостите ли даму шампанским и ананасами?

– Вы любите Северянина?

– Я люблю французское, вы же о шампанском? А Северянина я пробовала, мне не понравилось. Бутылка маленькая, да и вкус несладкий, – продолжила женщина.

– В группе девушек нервных, в остром обществе дамском

Я трагедию жизни претворю в грёзофарс…

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Из Москвы – в Нагасаки! Из Нью-Йорка – на Марс! Это увертюра одного эгофутуриста.

– Да, что-то знакомое, а кого?

– Северянина.

Окончив диалог с пышной не знавшей дурной поэзии хохотуньей, я купил ей бокал искристого, разных очищенных фруктов и малюсенькую тарталетку с чёрной икрой. Затем она без разрешения присоединилась ко мне за столик, начав без разбора, но с искренним разгульным смехом болтать о своих коллегах и ценах на деревенский творог в продуктовых. Я не проронил ни слова. Её было слишком много для меня, моих глаз и даже ушей. Прозвучал второй звонок. Одним махом я допил коньяк и, не попрощавшись с той незнакомкой, отправился в бельэтаж. Спустившись на лифте, я встретил именитого художника, прославившегося на написанных покойной сестрой картинах, высокопоставленного министра, заявившегося на балет с любовницей, которую он поставил незамысловатой телеведущей на федеральном канале, и двух популярных дизайнеров нетрадиционной ориентации в провокационных костюмах цветов радуги ЛГБТ.

Пройдя в зал и замерев от соприкосновения с роскошью и величием, я остолбенел. Двухтонная многоярусная хрустальная люстра около девяти метров в высоту, утонченные барельефы из папье-маше, реставрированный театральный плафон с Аполлоном и девятью служащими ему музами: Мельпоменой с мечом, Терпсихорой с бубном, Эрато с лирой, музой лирики Эвтерпой с книгой и флейтой, Уранией с глобусом, музой истории Клио с папирусом и музой эпической поэзии Каллиопой с флейтой. Последнюю девятую музу священных гимнов заменили на придуманную вдохновительницу искусства с палитрой в руках. Пол из акустической сосны, сочетание благородного алого с золотом, изысканные канделябры, правда, не бронзовые, как в своей исторической подлинности, оттягивали в другую эпоху. Я подошел к своему месту и аккуратно присел на нежнейшее седалище. Во времена Некрасова и Фета стулья Большого были наполнены кокосовой крошкой и конским волосом, что позволяло дворянским дамам от жесткости сидения горделиво держать осанку, кокетливо улыбаясь потенциальным женихам или даже любовникам.

Занавес опустился, и начался балет. Через пару минут смены ярких пёстрых костюмов я прочувствовал квинтэссенцию постановки Ноймайера. «Дама с Камелиями» хранила в себе синкретизм торжественного несравненного русского балета и немой театральной пантомимы. Прима Большого была так точёна и точна в каждом своём невесомом, еле уловимом движении и с великолепием и горечью резонировала роль Маргариты Готье. Филигранность её арабесков, изящество па-де-баск и рафинированный кабриоль усыпляли меня, навевая равновесие и флегматизм. Я смотрел на канделябры, представляя настоящие горящие свечи, драматизировал роман Дюма в своей подтёртой памяти и убаюкивался мелодиями Фредерика Шопена. Созвучие актов с моей отжившей душой ритмично, подобно прыжкам вытянутых балерин, вибрировало в каждой вене и жилке. Я, наконец, отделился от своего уединения, ненадолго позабыв о необходимости бегства. Случайно оторвав свой взгляд от блистательной примы, я увидел незнакомую мне балерину, исполняющую роль Манон Леско.

Она была расплывчатой причудливой тенью Маргариты и одновременно её мерцающим отражением. Пока весь зрительный зал был прикован к главной героине, я смотрел на другую. Она не казалась броской и невесомой, не обладала совершенной техникой и плавностью прыжков, но глаза, которые я с трудом высматривал из бельэтажа, сияли насыщенностью и достоинством. Её тонкие ключицы и длинная обнажённая шея были совершенно безразличны каждому пришедшему в зале. Дамы в камелиях и мужчины в скучных однообразных галстуках не замечали того, как меркнет прима на фоне своей благолепной тени. С каждым вспыхнувшим экарте я очаровывался её изнеженностью и растворимостью во времени и пространстве. Для искусства высокого танца она была слишком дика и пронзительна в своей нарочитой неприручённости, притягивающей моё сердце. Я не знал её возраста и имени, не был знаком с её семьёй, не представлял её страхи и сны. Но я смотрел и точно знал то, что эта женщина будет моей…

Тихо спросив у рядом сидящей седой женщины фамилию очаровательной второстепенной балерины, я продолжил выглядывать тень главной примы через овальную залысину и лопоухие уши впереди разложившегося толстяка. Женщина заторможенно вспоминала фамилию, перебирая буквы и звуки, однако внезапно заговорила:

– Элиза Уварина. Наконец-то вспомнила. Она приехала из Петербурга, там плясала в Мариинском. Говорят, резкая особа. А вам-то это к чему? – любопытно спросила она.

– К чаю, а может, и к чему-то покрепче. А вы не знаете, как её найти после балета?

– Ох, да вы юморист. Анекдот за анекдотом тут выдаёте. Не знаю. Это же звёзды, а к звёздам не прикоснуться…

Под предлогом приличия я ничего не ответил, продолжив наслаждаться любованием ножек Элизы. Сюжет Дюма, костюмы и императорская лепнина меня больше не сотрясали. Дождавшись окончания балета, весь зал встал и тут же начал в такт аплодировать. Овации в Большом, как и сам театр, не поддавались объяснениям и науке, потому что те, кто не верил в чудо и энергетические материи замирали от восторга и экстазных наслаждений. Незыблемый эфемерный русский балет хранился под замком тайны, приблизиться к которой мог далеко не каждый.

Я вышел из театра, но не стал подобно восторженному поклоннику поджидать Элизу, положившись, наконец, на судьбу.

Не замечая то, как моя жизнь скатывалась к каждодневному пьянству и наскучившим посещениям помпезных московских ресторанов, я вновь отправился набивать желудок перед сном, о котором почти забыл. Придя из театра за получением гастрономического оргазма в соседнее заведение, я расположился за столом, возле которого играл на рояле седовласый мужчина с аккуратно сложенными, будто в стопочку, подбородками. Официанту, который безбожно заикался, медленно записывал и протягивал букву «а», я заказал голубцы из крольчатины в листьях мангольда, мурманскую треску с пастернаком и кориандровым мёдом, винегрет с телячьим языком и берёзовый квас. Решив, наконец, перестать безбожно напиваться, я выбрал бутылку игристого напитка из винодельни в Абрау-Дюрсо и поймал себя на ускользающей мысли, что больше не слежу в тайне за социальными сетями Мелек. Я заставлял себя меньше думать о ней, но так и не смог перестать класть в пальто разноцветные карандаши, которыми я рисовал её и на работе, и в пробке, и в ресторане. На бумаге я строил сюжеты общего счастливого конца, которые мне приходилось вмиг замалёвывать. После очередной бессмысленной попытки вычертить нам с Мелек совместный сад или отдых у моря я сжигал или просто выбрасывал неудавшийся сырой эскиз. Руки не слушались моих желаний, ведь красиво у меня получалось писать Мелек лишь в одиночестве. Я не грустил, осознавая трагический финал нашей истории, потому что потерять её оказалось для меня больше, чем просто драмой. Та книга о предательстве и прощении, которую мы с ней написали, носила самый высокий жанр – трагедию…

Запивая под горькие мысли брют, отдающий хурмой и бородинским хлебом, я с упованием слушал «Крейслериану» Шумана, пока моё наслаждение не прервала вошедшая в ресторан девушка. Как же надо мною смеялась судьба, ведь то была та самая невзрачная для зрителей балерина. Вблизи Элиза выглядела иначе, старше и приземлённее, однако то чёрное бархатное платье, прячущее её болезненную худобу, заставило меня встать из-за стола и подойти к ней. Подтерев уголки рта шелковой салфеткой, я решительно направился в её сторону, однако вскоре замедлил шаг, увидев, как к ней подскочил мужчина. Он обнял Элизу за муравьиную талию, перетянутую внутренним корсетом до невозможности свободно дышать, а затем поцеловал её костлявую руку, обслюнявив покрытые мягкой кожей межфаланговые суставы и дорсальные артерии пясти. Приблизившись ближе, я заметил, что Элиза смыла весь грим после выступления, не оставив на себе даже пудры. Под ярко освещающей зал люстрой все посетители ресторана увидели на её лице пигментные пятна и межбровные морщины, которые балерина с лёгкостью оголила. Как же всё-таки тягостно носить маску самого себя, не примеряя роль благочестивого добродетеля или неустрашимой Амазонки. Она жаждала быть собой, в глубине души наверняка стыдясь ломких волос, песочного цвета кожи и слегка ассиметричных глаз. Но она не догадывалась, что мне полюбились её недостатки раньше, чем она сама…

Тот мужчина, которого Элиза выбрала, возможно, по необъяснимой случайности, неестественно улыбался, морщил нос и размашисто жестикулировал. Меня подташнивало при виде их вместе, ведь казалось, что утончённую баядерку ничего не может объединять с низкорослым пухленьким армянином, скрывающим непримиримое ханжество под горбатым нерусским носом. Я без потерянного со старой внешностью стеснения, однако с подобранной у восточных народов хитростью подошёл к их столику и заговорил:

– Добрый вечер, господа. Я хотел бы поблагодарить вас за укрепившуюся веру в будущее российского балета. Позвольте преподнести вам подарок от меня – мой любимый армянский коньяк. Я заказал самый выдержанный. А теперь не стану вам докучать и откланяюсь…

– Я тоже предпочитаю наш армянский коньяк французскому. Брат, а у тебя хороший вкус. Я, кстати, муж Элизы, Барунак, амшенский армянин, родственник этого божественного напитка.

– Так вы, наверное, говорите и на турецком? Вы из Самсуна или Краснодарского края?

– Брат, да ты ещё в этнических группах разбираешься. Давай-ка выпьем с тобой, а Элизе пусть домой едет, – воодушевлённо произнёс он.

Элиза продолжала молчать, не желая вступать со мной или приземлённым коньяком мужем в диалог. Однако после пары рюмок и одного горячего взгляда, который я неконтролируемо на неё бросил, Элиза всё же заговорила:

– Неужели вы совсем не смотрели на нашу приму? Её мечтают заполучить многие театры мира, ведь на сцене она безупречна. По сравнению с ней я – посредственность или даже бездарность. Но это поправимо, я полагаю. И, кстати, вы не назвали своего имени, хоть и сидите за нашим столом уже около часа.

– Элиза, вы, кажется, упустили моё имя. Я – Давид, – с напором ответил я.

– Зовите меня Лизочкой. Мне будет очень приятно, однако не сегодня, а в следующий раз нашей встречи, если она, конечно, нам предстоит. Я действительно устала после работы, и мне пора отдыхать. Доброго вечера, Давид, рада была с вами познакомиться.

После мимолётного диалога Элиза показала официанту, что желает встать из-за стола и без лишних непозволительных взглядов, бережно отдав ему гардеробный номерок, покинула заведение. В ту ночь я ещё долго беседовал с её мужем, незаметно пытаясь разузнать про увлечения Элизы, её любимые цветы и надоедливые привычки. На протяжении испития двух бутылок коньяка он был совершенно трезв, однако всё же выдал незнакомцу несколько сокровенных секретов своей жены-балерины. К примеру то, что Элизе, как он называл её на армянский лад, терпко ненавидит приму Большого, которую мечтает свергнуть уже больше двух месяцев. Поведение Барунака, обсуждающего за спиной карьеризм и двурушничество своей супруги, было безрассудным и неоправданным, поэтому я оплатил счёт и, забористо оборвав хвастливый монолог горца, всё же решил попрощаться:

– Я ухожу. Надо будет как-нибудь повторить и поужинать с моей будущей супругой. Поверь, она очаровательна.

– Да, а как же её зовут?

– Элиза.

8

Увези меня, волчок

Не бойтесь, королева, кровь давно ушла в землю, и там, где она пролилась, уже растут виноградные гроздья.

Михаил Булгаков, «Мастер и Маргарита»

Ранними утрами в понедельник на Патриарших прудах было мало людей. Я приходил туда лишь в этот день недели, избегая пафосной и выпендрёжной толпы, часто не имеющей за душой ни гроша. Завтракал я по понедельникам в гордом одиночестве приевшейся полентой с авокадо и страккино, которую жадно пропускало горло лишь с исключительно горчайшим французским брютом. А затем, насмотревшись на домохозяек, настойчиво строящих из себя высокооплачиваемых блогеров, мои руки брали в соседнем кафе латте с лавандой, позволяя ногам чуть суетливо идти к пруду. Признаться, я никогда не сидел на жёлтой скамейке, предпочитая укромно прятаться у воды в углу с льняным холстом и медовой акварелью.

За шесть лет разлуки с Мелек я так и не смог позабыть её, поэтому рисовал её размытый в памяти образ самой водянистой и растворимой краской, вовсе не наскучившей мне своей невозможной лёгкостью и прозрачностью. В моём втором доме, который я в тайне построил лишь для себя в Кратово под Москвой, от накопившейся мазни с изображениями Мелек, мне даже пришлось оборудовать одну из комнат для фанатичных бездарных картин, которые я держал за двенадцатью замками. Сначала я считал и даже придумывал названия каждому полотну, однако по прошествии пяти безнадёжных лет сбился со счёта, так и не сумев остановить свою левую кисть, беспрекословно повинующуюся обледеневшему сердцу. Более двухсот картин, сотворённых от незашитого сердца… За нерасторопно тянущиеся годы я научился не подглядывать за Мелек в социальных сетях и построил одну из самых процветающих в стране IT-империй. Иногда меня узнавали люди, но потом после очередного взгляда приезжей хищницы я подчищал следы своей красивой физиономии в Интернете, желая оставаться в тени. Этого нельзя было сказать о моей жене, которая даже назвала нашу дочь Славой в честь своей самой непростительной слабости, выпяченной ей напоказ. Каждую секунду своей жизни она хотела раздавать автографы, ловя восхищённые взоры мужчин и завистливые взгляды как высокопоставленных дам, так и пугливых простушек. Она убедила меня купить одну из самых дорогих двухэтажных квартир в Москве на Патриарших прудах и сбросить дочь на плечи турчанки Сельви, помогающей мне по хозяйству с того злосчастного дня.

Откровенно говоря, с женой всё же мы жили не так уж и плохо: она не посягала на моё личное пространство, не ревновала и даже могла забыть про годовщину нашей свадьбы. Её женское начало было затуманено звёздной пылью, в которой она неустанно мечтала парить. Она была хладнокровной расчётливой карьеристкой, однако это не мешало ей устраивать импульсивные скандалы с истошными криками, смутными угрозами и многочисленными имитациями самоубийства. Но тем не менее актрисой назвать её было нельзя, ведь её искренность и порой откровенность искушающе подкупали. Несколько лет назад после очередного припадка в Осло норвежские, а затем и московские врачи поставили ей диагноз – истерия. Мне пришлось поочерёдно, а порой и параллельно привозить лучших психотерапевтов мира в российскую столицу, чтобы моя больная супруга соизволила освободить в своём графике хотя бы час времени. Я жалел её, не питая, увы, других чувств, возможно, поэтому за шесть лет равнодушного и немногословного брака я ей так ни разу не изменил…

В тот дождливый завывающий в унисон с ветром понедельник я задержался на работе и впервые приехал домой позже вечно трудящейся жены. Сельви встретила меня у порога и забрала куртку, предложив поужинать. Я отказался и прошёл в серебряную, как мы её называли, гостиную.

– Соизволила бы хоть мужа встретить с работы для столь ценного для тебя приличия или приготовила бы за шесть лет первый раз ужин.

– Я не ем после четырёх, да и к чему готовить, если у Сельви действительно есть кулинарный талант. А я люблю быть везде лучшей и совершенно не люблю ощущать себя заурядной серостью. И почему мой муж вновь раздражённый? Ты работаешь пять часов в день, а я пятнадцать, поэтому не строй из себя утомлённого трудоголика. Это бессмысленно и несуразно.

– Только вот зарабатываю я раз в двадцать больше. Впрочем, это бессмысленные и несуразные детали, на которые ты никогда не обращаешь внимания. Поэтому в очередной раз прошу тебя, Лизочка, убрать свои ортопедические коврики, которые надоели мне гораздо сильнее твоих истерик.

После моих слов Элиза заплакала и, выпрямив спину, выпорхнула из комнаты в непрошеных слезах. На протяжении шести лет я чувствовал себя виноватым за то, что никогда не смогу полюбить её. Мне было жаль жену, но я не рвался помочь. И как оказывалось, моё безразличие никак не печалило балерину. Единственной одержимостью Элизы была прима Заславская, которая осмеливалась каждый раз затмевать её. Лизочка неустанно плела безбожные интриги в храме российских искусств: нанимала альфонсов для потерянно одинокой примы, которые за несколько часов до выступления бросали её, подкупала врачей, выписывающих страшные диагнозы главной звезде Большого, и даже подстраивала как бы случайно выигранную Заславской в лотерее поездку на Сейшелы. Элиза знала её роли лучше, чем свои, и работала она больше, чем прима. Только она никак не могла понять одного. Таланту безразлично на богатство, расовую или религиозную принадлежность, усилия и труд. Он приходит без разрешения и, порой пугая тебя, меняет судьбу, которая, казалось бы, давно уже предрешена. А если талант не захотел у тебя гостить, то бессмысленно заманивать его плюшками, которые без перерыва пёк всю ночь. Точно так же и нет пользы от таланта, если он пришел, а тебе лень заварить чай и найти ему достойное место и применение.

Элиза безнадёжно верила, что жертвами, принесёнными ею с ранних лет, она сможет достучаться до одарённости, словно ожидающая Деда Мороза Светочка, которая весь год себя прилежно вела. Элиза не умела смиряться с судьбой, и в этом мы были близки. Единственным глубоким чувством, которое вызывала во мне жена, была жалость. Лизочка бесконечно перебинтовывала изуродованные посиневшие стопы, вырезала залитые йодом вросшие ногти, ломала подъём, умышленно растягивая связки верхней части ступней, вечно страдала вальгусной деформацией большого пальца, невромой Мортона и воспалительными изменениями подошвенной фасции. Но по ночам, будто не признаваясь даже себе, она тихо стонала не от физической боли. Лиза была официально подтверждённой истеричкой, а вовсе не той, которой бездумно обзывают толстокожие мужики своих слегка эмоциональных дам.

Она часто моргала, постоянно кусала кожу рук, до крови срывая кутикулу, облизывала обложенным от неправильного питания языком ранку на пальце и, суживая губы в трубочку, дула на появляющуюся кровь. Лизочка могла не есть ничего на протяжении дня, однако в час ночи сорваться и слопать весь торт с шоколадным бисквитом. Она не была булимичкой, но её часто рвало из-за скопившейся пенистой массы и перегиба желчного пузыря. Элиза всегда говорила тихо, то ли прикрывая свои кривые передние зубы, то ли напрочь не вынося громких звуков, исходящих даже из собственного рта. Она закрывала все шторы в доме и выключала телевизор, даже если по нему показывали любимый мультик Славочки. В свой единственный выходной Лизочка репетировала, после чего занавешивала белыми сатиновыми простынями все зеркала в доме. К тому же она ненавидела море и даже не плавала в домашнем бассейне, полагая, что это открытый океан, в котором её ноги откусит акула, навсегда заставив её забыть о балете. Элиза никогда не пила и красное вино, потому что в тёмном бокале ей мерещились мурены, а в набранной водой ванне краснобрюхие пираньи и барракуды. И даже в этой глупой фобии мои женщины были совершенно не похожи. Пока Мелек видела в мутных лужах радугу и волшебные замки, Лизочка уверяла меня, что в них её караулит беззубая тигровая акула.

Иногда Элиза падала в обмороки, а затем, очнувшись, улыбалась и гладила меня по волосам. Каждая персона или буква озвученного слова были окрашены в её сознании в определённый цвет, потому что она болела синестезией, однако вовсе не смущалась этого. Лизочка даже как-то призналась, что я ассоциируюсь у неё с оттенками умбра, и, только спустя время поняв, что она намекнула на цвет фекалий, я осознал, что так же противен ей, как и она мне. Интимных отношений с балериной у нас почти не было. Элиза уставала на изнурительных и морально поглощающих репетициях, а мне просто это было не нужно. Но, в отличие от своей жены, я был добропорядочным семьянином, вовремя приходил к домашнему ужину и не изменял. У Элизы же была любовница, которая занималась SMM-продвижением звёзд российской эстрады. По-моему, её звали Татой. Она была худощавой азиаткой, которая совершенно не разбиралась ни в искусстве, ни в спорте, ни в истинной одарённости. Наверное, поэтому Лизочка так любила срываться с ней на пару деньков в уединённый отель на Тенерифе для пар нетрадиционной ориентации, где они практиковали йогу и позы тантрического лесбийского секса под беспрерывные ветра Канарского архипелага. Моей жене нравилось, что кто-то действительно считает её гениальной и даже непревзойдённой в своём ремесле, поэтому она, случалось, звала любовницу на дни рождения нашей дочери или же дарила билет в мою ложу в театре. И, наверное, самое прискорбное из этого всего было то, что я это с лёгкостью терпел, никогда не выходя из себя. Лишь однажды я сорвался на Лизочку, узнав, что её родители живы, а не мертвы, согласно недалёким, но правдоподобным легендам. Отец оказался спившимся автомехаником с судимостью за плечами, а мать трудящейся санитаркой в сельском морге. Ей было стыдно говорить о них, поэтому она искусно врала, что её родители были химиками-учёными, погибшими в результате выделения ядовитых газов в советской лаборатории. Элиза никогда не отсылала им деньги и не верила в их любовь. Лизочка вообще почти ни во что не верила: ни в Бога, ни в финансовые пирамиды, ни в добрых свекровей, ни в судьбу или существование других планет и цивилизаций. Она верила только в себя, и в этом смысле её уникальность была никем не превзойдена. По всему нашему дому, разделённому секторально на мой «низ» и её «верх» были развешаны её фотографии в рамах из настоящего золота, подобно драгоценным иконам в церкви. И когда Элиза проходила мимо одной из них, она блаженно замирала, как пред ликом Пресвятой Богородицы. А порою мне даже казалось, будто она поистине может часами молиться на свой небесный образ под замутнённым стеклом.

Воспитанием дочери Элиза также не занималась, интеллигентно перекладывая все заботы о Славочке на Сельви. Когда Элиза была беременна, я случайно увидел, как моя жена, носящая внутри себя шестимесячного ребёнка, бьёт себя по животу, приговаривая, что «ненавидит монстра из утробы, лишившего её ролей на сцене». После родов она не кормила ребёнка молоком, не укачивала и даже не смотрела на Славу. И я искренне удивлялся тому, как они с Сельви были не похожи. Как же так случается, что родная мать, достигшая в жизни карьерных высот и бальзаковского возраста, может не хотеть брать на руки собственное дитя, в то время как юная турецкая нелегалка без гроша и крыши над головой готова отдать жизнь за приёмную дочь от первой жены сбежавшего супруга? Две матери и две дочери. Пропасть нищеты и бассейн с шампанским, безразличие и альтруизм, Элиза и Сельви. Признаться, иногда из-за равнодушия Лизочки по отношению к дочке я хотел развестись с ней, ведь, бывало, меня посещала мысль жениться на Сельви и начать жить дружной семьёй с двумя общими детьми. Но проблема таилась том, что я не любил Сельви, как и она меня, поэтому было бессмысленно навешивать на неё очередное унижение стать не только поломойкой, но и наложницей.

Я перестал быть романтиком, не влюблялся и вовсе не искал спонтанных знакомств. Друзей за шесть лет новой жизни я насобирал немного: любившего со мной ходить в баню охотника, педантичного миллиардера, с которым у меня по соседству стояла лодка в Италии, и полускользкого акционера дочерней компании. Но от прежнего умерщвлённого Павла я всё же смог захватить хранящего тайны старого компаньона, которого я бы даже осмелился назвать лучшим другом…

Чтобы отвлекаться от воспалившихся гнойных идей, я сбегал на работу. Мне удалось честным трудом, без грязи и обходных схем, заработать для себя и семьи крупную сумму для комфортного проживания. Мои дома, яхта, вертолёт, имя в Форбс и даже идея, взорвавшая весь мир, не были выпачканы в гнили воровства и столичной мафии. У меня было всё, о чем другие молят Бога в церквях, однако моей единственной отдушиной был благотворительный фонд. Нет, я не жертвовал миллионы на помощь больным детям и не строил детские дома и приюты для брошенных собак. Почему-то мне было жаль на это свои финансы и фантазию, поэтому, выбрав другое направление, я начал с лёгкостью предоставлять гранты на обучение в лучших университетах мира одарённым чужим спиногрызам. Я любил фонд сильнее дочери, акварельных рисунков с изображениями зеленоглазой первой любви и дома, построенного в память о ней же. Фонд будто стал для меня доказательством, что я не самое завонявшее дерьмо в Москве и отнюдь не монстр, которым я себя неустанно считал со дня убийства Метина. И не тварью я был дрожащей, да вот и право-то не имел…

Вторник, среда, четверг, пятница и даже суббота проскочили суматошно и немного самозабвенно. Я почти не работал, но также почти и не отдыхал. С Лизочкой мы ночевали в разных комнатах, но это не мешало мне перенять у неё привычку после пробуждения первым делом смотреть в окно. В тот ноябрьский день пошёл ненавидимый жителями столицы снег, который в Москве обычно нёс за собой лишь грязь и неудобства из-за «непереобутой» машины. Построив в канун выходных незатейливые планы на предпонедельничный день, я совершенно забыл о просьбе Элизы сходить с ней на бои без правил. Наверное, никто бы никогда не поверил в то, что хрупкая балерина Большого со звериным удовольствием смотрит на жестокий спорт и даже не ахает от выбитого глаза, гематом или кровяного фонтана. Но на то и существует во всех языках мира слово «правда», чтобы обескуражить, сняв шкуру с любого из нас…

По воскресеньям на завтрак Сельви всегда готовила турецкий менамен с суджуком и томатной пастой, который любили и радостно встречали все члены нашей семьи. Славка махала из окна первому снегу, с замиранием предвкушая появления чуда. А я всё по-прежнему ненавидел приход зимы, поэтому обычно улетал в конце ноября в тёплые страны, дабы укоротить морозы и растопить залипшие в ресницах белые хлопья.

– Ты так не любишь снег и зимний сезон, что мне иногда кажется, будто ты родился не в Бухаресте, а где-нибудь у нас в Сибири, – неожиданно сказала Элиза, заедая изюмом яичницу.

– Не неси ерунду, Лизочка. В Румынии тоже выпадает снег. Это же не Африка. Ты, кстати, выбрала, в чем поедешь на сегодняшний бой?

– Как всегда. Буду в чёрном. Не хочу выделяться, на такие мероприятия в других цветах не приходят, это же не премьера Травиаты или юбилей твоего партнёра. Мне ещё надо заскочить в театр, поэтому я приеду на своей машине. Меня не жди и не забудь Сельви напомнить про витамины для Славы, она начинает набирать вес…

– Элиза, ей всего пять лет, не выдумывай. Ребёнок и так даже фаст-фуд в жизни ни разу не пробовал. Ты следи за своим весом и серотонином, которого у тебя нет в избытке…

Я не успел договорить последнюю фразу, как моя истеричная жена вновь встала из-за стола и, разрыдавшись, ушла в свою комнату. Если бы я не знал про сплетённые ей коварства в театре и лесбийские садомазохистские игрища, я бы наивно полагал, что Лизочка – всего лишь тонкокожая фея и драгоценный подарок Высшей Субстанции, спущенный для меня из Эдема в квартиру на Патриарших прудах. Но предвещая все её пируэты наперёд, моя мужская психика неустанно наращивала иммунитет к её бесконтрольным слезам, упрёкам и даже дракам. Ручьи, льющиеся из её красивых и гордых глаз, не трогали ни Славочку, ни Сельви, ни Сарыгюль, поэтому после очередного истерического припадка моя совесть спокойно впадала в литургический сон…

Завершив поздний завтрак, мне удалось поспать пару часов, после чего я оделся на бой и дошёл до любимой стадии личных приготовлений. Спустившись в подземный парк, я решил подобрать под настроение одну из семи машин. Каждый год я добавлял новых лошадей в свою скромную коллекцию автопарка, чем ещё больше щекотал разбушевавшиеся нервы жены. Но её поведение и даже здравый смысл жмота отнюдь не препятствовали мне прилично тратиться на спортивные автомобили или иные раритетные штучки. В тот день я долго думал и выбирал машину под воскресные мысли, костюм и даже причёску. Вначале я сел в тонированный «Мустанг», потом пересел в красный «Запорожец» с кожаным салоном и мощной печкой, затем сменил его электро заряжённым Taycan, но всё будто не находил себе места. Мне было то неуютно, то громоздко, то пафосно; я пересаживался из машины в машину, а люди на парковке с излишней уверенностью считали, что я ненормальный фанатик или дорвавшийся до крутых тачек обрусевший кавказец. Мы часто вешаем на других ярлыки, убеждая себя, что человек – сволочь или благодетель лишь по мимике, походке и случайно брошенному слову. Несмотря на деньги, статус и отшлифованную хирургическим ножом внешность, я ощущал себя внутри истинным среднячком. Я не совершал подвиги Геракла, но и не вымогал деньги у одиноких пенсионерок, я не спасал вымирающий вид чернозобых гагар, однако и не подстреливал конкурентов. Я просто был. Биомусор с ногами и кошельком. И не более. Мне было трудно решить, какое блюдо съесть в ресторане, какой надеть плащ в ливень, в какую страну отправиться в отпуск, принять в себе затаившегося убийцу или слепить из себя радетеля и филантропа. Поэтому я предпочитал выбирать наугад, будто облокачиваясь на решение судьбы, в которую я не до конца верил.

Сев в винтажный мерс, которые многие ценители искали по миру, я ощутил себя в неощутимых девяностых. Висевший от предыдущего владельца золотой крест, ароматы бандитского Ростова и кассеты с песнями Цоя. Волчок выезжает, и будто вся Москва смотрит мне вслед. Идёт снег, а я скольжу как по маслу, представляя себя авторитетным воротилой, окатившимся пару недель назад. Это была машина с историей и невыветриваемым запахом кабацких шалав, выкрашенных в пергидрольных блондинок, с красной помадой.

Подъехав к стадиону, я будто вспомнил все тёмные дела, сотворённые с Хафизом в Стамбуле. Я знал, что завязал и больше к нарушению закона меня не тянуло. Я зашёл внутрь здания и увидел радостную Элизу, предвкушающую мордобой. К нам, как всегда, подходили здороваться спонсоры, затем несколько воров в законе, с которыми я периодически пил водку в разных компаниях и большегрудые присоски папиков с нелепыми чулками и ещё более нелепыми чёлками.

Проводя Лизочку в центр затемнённого зала, я заказал коньяк. Наш стол располагался около ринга, прямо в той точке, с которой был видно каждую царапину и морщинку борца. За столом с нами сидели упитанный депутат с молчаливой женой и два моих знакомых, которые занимались крупной наркоторговлей в Москве. Шоу начиналось, и вся толпа окунулась в кровожадное предвкушение. Мне было скучно смотреть на то, как люди дерутся, подобно диким гиббонам, поэтому я заранее загрузил фэнтези на треснувший смартфон. Перед боем к публике вышел низкорослый ведущий в бархатном костюме, и Лизочка стала невпопад хлопать. Я уткнулся в электронную литературу, скачанную заранее, как вдруг, случайно подняв взор, увидел под светом софитов Мелек. Я закрыл глаза, отсчитал чуть больше минуты и вновь посмотрел. Это была она. По мне не поползли мурашки, моё тело не бросило в жар, и сердце билось всё так же ровно и размеренно. Я верил увиденному и знал, что это не сон, не мираж, не галлюцинации. Она сидела напротив и под упавшим на неё светом казалась всё ярче и светлее. На фоне тёмной толпы, гармонично сливающейся воедино, Мелек всё по-прежнему казалась той самой доброй героиней. Пока все мужчины и женщины приходили на бой в чёрных, будто идентичных, футболках и ещё более чёрных джинсах и брюках, Мелек строго и неподвижно сидела в белоснежном костюме. Она всё так же неумышленно подчёркивала своё отличие от сумрачной массы московских ведьмаков и вампирш, выпячивая женскую чистоту и безукоризненность. Все мужчины исподтишка поглядывали на Мелек, и это мне льстило, ведь в мыслях я никогда не расставался с ней. Внутри себя я берег наши отношения и верил в незыблемость нашей связи, подчиняясь внутренней влюблённой иллюзии.

Бой начался, но я смотрел не на ринг. Мой взгляд навязчиво поджигала Мелек, и волею случая она заметила меня. Мелек меня не узнала, что было неудивительным, ведь она верила в то, что я мёртв. Новая внешность, которую турчанка не смогла застать, упорно скрывала мою родину, страхи и тот грех, за который я никогда не смогу расплатиться. Неузнаваемая наружность прятала и мою безответную любовь, и даже позабытые дни наедине с Мелек, которая нагло продолжала пялиться на меня, будто заставляя отвести взгляд. Из-за выключенного освещения я не сразу смог рассмотреть её спутника. Лишь спустя несколько минут мне удалось узнать знакомые черты Хафиза, по которому я скучал не меньше, чем по Мелек. Хафиз совсем не изменился, в отличие от своей жены, которую он, вероятно, сумел выдрессировать под себя. Он не видел меня, и я этим ловко пользовался, фривольно уставившись на свою первую и последнюю любовь. За шесть лет Хафиз научил Мелек держать осанку и с прозрачной пустотой смотреть на всё вокруг. На турчанке было надето несколько килограммов платины и бриллиантов, а её вьющиеся волосы были выпрямлены и строго уложены. Зелёные глаза Мелек, которые своим изумрудным оттенком никогда не нуждались в выделении, были подведены такими же яркими и заострёнными стрелами, как у сестры Хафиза Эсен, а на губах лежала бордовая помада, совершенно не подходящая ясности и блеску её лица. Раньше она не пользовалась даже пудрой, полагая, что косметика превращает девушек в тех, кем они не являются. Мелек была за естественность во всём, никогда не примеряя никаких масок. Она изменилась во взгляде, образе и даже мимике, однако всё больше мерцала с каждым взмахом ресниц.

Заметив чужой взор на своей жене, Хафиз по свойственной ему привычке нахмурил брови, после чего принялся разглядывать мой шрам на лице. С каждым морганием он будто фотографировал мой образ, пытаясь запечатлеть подозрительного по его преступной интуиции человека. Я не чувствовал ревности любящего мужа, страсти или притяжения между супругами. Они казались чужими друг другу, и это меня ободрило. Ни Хафиз, ни Мелек не узнали в новых чертах моего лица того Павла, про которого я и сам уже давно позабыл.

Спустя раунд они расслабились, выпив несколько бутылок шампанского. Мне казалось диким новое увлечение моей феи, которая спасала даже упавших в бассейн моего стамбульского дома паучков. Она внимательно и не жмурясь следила за боем, а потом порой улыбалась знакомым лекаря из Дагестана, сидящим с ними за одним столом. Я хотел кричать ей, подойти, встряхнуть, вернув на место девушку, которую полюбил. Я раскрывал глаза всё шире, надеясь заметить в Мелек знакомые черты, но это было бессмысленно. Она больше не убирала за уши волосы, не расчесывала лоб от набухших мыслей и не пересчитывала пальцы правой руки, чтобы расслабиться. Однако я всё равно желал, как прежде, любоваться ей, не умея отказывать себе в этом. Я смотрел беспрерывно, как вдруг моё внимание украл звонок американского партнёра. Сбросив вызов, я вновь решил взглянуть на Мелек, которая внезапно исчезла за пару секунд. В тот момент мне стало так страшно потерять её вновь, что я мгновенно вскочил со стула и вышел из зала. Я осмотрел весь первый этаж стадиона, так и не сумев найти её ни возле бара, ни около устрашающей фотозоны с навесом. От отчаяния потери мне хотелось орать, но я по наитию хладнокровно вышел на улицу. Мечтая поскорее уехать, я направился к своей машине, как вдруг заметил Мелек.

Она стояла в белом костюме и летних замшевых лодочках под идущим ноябрьским снегом, а затем высунула из туфель ступни и стала босыми ногами на лёд. Раздетая под приходящей зимой Мелек курила сигарету, пуская дым, сливающийся со студёным московским ветром. Южанка не тряслась от холода и не сгибалась от града, бесчувственно и горделиво держась, как снежная королева. Подойдя из-за спины, я снял с себя пальто, которое накинул на её плечи. Обернувшись, Мелек посмотрела на меня и стала учащённо дышать. Затем она согнулась и внезапно потеряла сознание. Когда я взял её на руки, ток воспоминаний стал безжалостно бить по каждой клетке моего обросшего мышцами тела. Отрывки совместно проведённых минут будто побуждали меня принять новый вызов. Сердце шептало порабощённому в тот день мозгу задания к выполнению. Я положил Мелек в машину и вместо путешествия в ближайшую больницу решил украсть её навсегда…

9

Прямо в яму

Нет. Мы не умираем.

Умирает время. Проклятое время.

Оно умирает непрерывно.

А мы живём. Мы неизменно живём.

Когда ты просыпаешься, на дворе весна, когда засыпаешь – осень, а между ними тысячу раз мелькают зима и лето, и, если мы любим друг друга, мы вечны и бессмертны, как биение сердца, или дождь, или ветер, – и это очень много.

Мы выгадываем дни, любимая моя, и теряем годы!

Но кому какое дело, кого это тревожит?

Мгновение радости – вот жизнь!

Лишь оно ближе всего к вечности.

Твои глаза мерцают, звёздная пыль струится сквозь бесконечность, боги дряхлеют, но твои губы юны.

Между ними трепещет загадка – Ты и Я, Зов и Отклик, рождённые вечерними сумерками, восторгами всех, кто любил…

Эрих Мария Ремарк, «Триумфальная арка»

Волчок разогнался до двухсот шестидесяти километров в час. Мелек по-прежнему была без сознания, однако громко дышала в такт промозглому ветру. По запотевшим от виски стёклам мелодично барабанил дождь, который усиливал град, быстро сменяющийся раздробленными хлопьями первого снега. Я поддерживал оркестр непогоды, ритмично смывая позднеосенние осадки с лобового стекла. Мне было страшно напугать её, поэтому я спешил, безбашенно превышая допустимую скорость. Когда мы выехали на трассу, Мелек очнулась. Она не могла понять, где находится, поэтому продолжала молчать. Пока Мелек была в отключке, мне удалось положить ей под язык таблетку сильнодействующего снотворного, купленного для страдающей бессонницей Лизочки. Поэтому я знал, что бояться она будет недолго.

Полусонная девушка неустанно тёрла свои глаза, а затем начала говорить по-русски:

– Кто вы? Куда мы едем? И где мой телефон?

– Не переживайте, вы просто потеряли сознание, а я лишь везу вас на осмотр к врачу.

– Ясно, а где мы едем? И почему моего мужа нет рядом? Да и повторю вопрос: кто вы?

– У вас в каждом вопросе по три вопроса. Это забавно, не находите? А супруга во время вашего падения на ноябрьский лёд я, признаться, не заметил. Прошу вас, не нервничайте, я не причиню вам вреда. Обещаю.

На половине последней произнесённой реплики Мелек уснула, что позволило мне ненадолго выдохнуть. Через полчаса мы оказались в Кратове, в том доме, построенном для памяти о Мелек. Там по моему приказу нас уже ждали охранники и престарелая, однако умеющая оберегать молчание врачиха. Подъехав, я вытащил дрожащими руками Мелек из машины, перед сном которой всё так же безропотно трепетал. Затем я наклонился к ней ближе, однако так и не осмелился поцеловать её, считая, что вовсе не заслужил прикосновения к её губам, которые по-прежнему пахли бергамотом и перечной мятой.

Я принёс Мелек на безоконный чердак, где доктор быстро принялась осматривать замёрзшую пациентку, грубо разбудив её. Мелек казалась полуживой и забитой. Она сняла с себя пиджак и стала осматривать вены на руках, видимо, полагая, что её накачали наркотиками. Мне было больно видеть её такой, но я не мог вновь попрощаться с женщиной, которую так любил. Я знал, что, если бы Мелек понимала, кто её похититель, она бы добровольно уехала со мной в тот дом.

Когда врачиха и охранники вышли за дверь чердака, Мелек боязливо вжалась в кресло и продолжила говорить:

– Доктор сказала, что со мной всё нормально. Поэтому теперь мне пора домой к мужу. Мы скоро улетаем на Родину. Как отсюда уйти?

– Боюсь, я вас похитил, и вы никуда не сможете уйти. Я прошу вас, не нервничайте. Я не маньяк, не убийца и не насильник. Мне лишь взбрело в голову спасти вас от нелюбимого мужчины. Здесь вам понравится, и вы не будете ни в чём нуждаться. Внизу есть бассейн и несколько саун, а снаружи много сосен и фитонцидов. Также у меня в доме огромная библиотека с коллекционными книгами и даже первыми изданиями Островского, Бальзака и Антуана Франсуа Прево. Однако гулять и находиться в других комнатах вы сможете лишь под присмотром охраны.

– Зачем вы мне соврали, что мы едем к врачу? Я даже не знаю слова на русском, которое бы описало ваше поведение. Как можно охарактеризовать человека, который украл девушку и удерживает её?

– Я не солгал ни в одной произнесённой фразе. Мы, действительно, ехали на осмотр к врачу. Отныне вы будете жить здесь. Повторюсь: я не смогу навредить такой прекрасной девушке. Кстати, вы почти в совершенстве владеете русским. Наверное, учили наш язык в детстве, или же он вам нужен по работе?

– Нет. Я изучаю русский около семи лет. И какая вам разница до моих увлечений? Советую отпустить меня, пока вас не убили люди моего мужа. У него связи по всему миру. Хафиз скоро найдёт меня, и тогда слово «боль» буду произносить я. Вы – глупец, там повсюду на стадионе были камеры слежения. Увидишь, через час здесь уже будет служба спасения.

– Искренне сомневаюсь в этом. Во-первых, связей и знакомств в этом городе у меня больше, чем у вашего супруга. А во-вторых, дети обычно не сдают своих родителей…

– Причём здесь твои отпрыски?

– При том, что те камеры слежения создал я и все записи с сегодняшнего вечера уже удалены… Знаешь, сколько на меня работает лучших российских хакеров? Больше сотни точно. Поэтому смирись и назови мне своё имя.

– Ты – жалкий ублюдок, не заслуживающий знать моё имя. Лучше убей меня прямо здесь. Доплатишь своим охранникам сверхурочные, и они подчистят все следы. Поверь, я знаю, как поступают в вашем мире. Мой брат погиб из-за таких, как ты…

После её уместного сравнения я вспомнил, как убил Метина, её и нас. Мне захотелось отпустить Мелек, и я почти это сделал, как вдруг она стала плакать. Когда мы с Мелек были вместе, мне было всегда невыносимо больно видеть её слезы, поэтому, услышав тихое всхлипывание, я стремглав вылетел из комнаты. Раздав охране распоряжения, а затем сев в волчок, я поехал в свою квартиру на Патриаршие пруды. Спустя полтора часа я, наконец, открыл замочную скважину и бесшумно прошёл в прихожую. В кухне сидела Лизочка, медленно распивающая коллекционный коньяк.

– Оставил жену одну на бое и испарился. Браво! – даже не обернувшись, произнесла Элиза.

– Это слово будет доноситься послезавтра к тебе на сцену. Извини, что не предупредил. Возникло срочное дело. Как Славочка, ты прочла ей за меня на ночь сказку?

– Нет, ты же меня не предупредил, что это надо делать. Наверное, Сельви ей сегодня вместо тебя почитала. И хочу напомнить, это твоя обязанность, а не моя. Только ты виновен в том, что ребёнок ходит несчастным.

– А что ты сделала, чтобы она чувствовала себя иначе? Может, отказалась от услуг няни и Сельви, начав самостоятельно заниматься дочерью, или, возможно, хотя бы раз приготовила для неё завтрак? Ты вообще знаешь, как зовут её воспитательницу в садике, какая у неё группа крови, где она прячет свои игрушки, на что у неё аллергия? Ты хоть раз говорила Славке, что любишь её?

– Не следует придавать столь значимую роль воспитанию родителей. Достойного человека вырастит и научит жизнь и, возможно, когда-нибудь даже сможет признаться в любви. Ребёнок не нуждается в советах матери так, как нуждается в уроках жизни. Она будет терпеть, трудиться, плакать, а затем снова терпеть и трудиться без нашей помощи. Это будет лучшим, что мы когда-нибудь сделаем для неё.

– Так поступила с тобой твоя семья. Ты осталась одна, и единственным твоим собеседником и наставником была жизнь. Однако к чему это привело? Перебинтовывать ноги каждый день, стонать от боли в мышцах, жрать мешок таблеток от истерических припадков, не иметь друзей и считать естественным забыть о пятилетии собственной дочери. Неужели ты желаешь ей такого будущего?

– Сегодня ты не вызовешь мои слёзы наружу. А завтра, которое вот-вот наступит, я проведу в компании министра. Он мой ярый поклонник. Хотя, прости, я забыла, как тебе безразлична.

– Каждый из нас нуждается в любви, однако в любви не каждого из нас. Мы хотим, чтобы нас любили определённые люди. Я бы смог влюбиться только в светлую девушку, потому что я с детства устал блуждать в бездонной тьме. А ты бы, Лизочка, никогда бы не полюбила бездарного человека, как твой бывший, потому что та самая жизнь, которой ты столь признательна, обделила тебя талантом. Ты ставишь превыше всего одарённость и ищешь это в других. Тот армянин, с которым ты и года не прожила, был зауряден, но он любил все твои недостатки, от которых я всегда буду кривить морду.

Элиза залпом выпила стакан коньяка и, притворно улыбнувшись, ушла к себе в комнату. Я принял душ и позвонил охранникам, чтобы узнать о душевном состоянии Мелек. Когда мне передали, что она кричала, била в дверь, умоляя выпустить, а затем долго плакала, я почувствовал себя чистокровным уродом. Я собрал вещи, зашёл в комнату Славки, чтобы взглянуть на неё, поменял машину и выехал в Кратово. По дороге я принял решение переехать жить в дом, где запер Мелек, чтобы быть ближе к ней хотя бы несколько мгновений. Приехав туда, я зашёл в кабинет с рисунками, удостоверившись, что он заперт, а потом поднялся наверх. Постучавшись в дверь Мелек, я получил её лживое разрешение войти. Она сидела сдержанно и беспечно, а затем улыбнулась, умышленно пытаясь скрыть то, как она боялась меня. Мне было сложно подобрать слова, однако я попытался:

– Я принёс вам семит. Вы, кажется, говорили, что вы из Турции. Его испекла моя помощница по дому, она тоже турчанка. Её зовут Сельви.

– Я не помню, чтобы рассказывала о своей национальности. Но вы ошиблись. Я ненавижу семит. Да и вообще не ем мучное, особенно на ночь…

– А шампанское? Может, вы хотите брют?

– Я не пью алкоголь и никогда им не злоупотребляла. Брют обманчив и даже жесток. Кажется искристым и роскошным, но на самом деле мерзкий и горький, вызывающий на утро головную боль. Лучше отпусти меня поскорее. И выпьешь своё шампанское в одиночестве, которое ты точно заслужил.

– Если мы уже перешли на «ты», может, тогда я вправе узнать твоё имя?

– Откуда в таком человеке, как ты, столько любопытства? Я же не спрашиваю, почему шрам на твоём лице столь огромен?

– На сердце у меня в разы больше и выразительнее, впрочем, ты этого не увидишь. Ложись спать и отдыхай, у тебя переутомление.

Мелек снова начала рыдать, и я вышел из комнаты. Всю ночь я рисовал её запертой в моём доме, а по наступлении рассвета самостоятельно отправился готовить завтрак. Шесть лет назад Мелек любила пить по утрам сваренное мною банановое какао, но я боялся вновь радовать её этим из-за страха раскрытия моей личности. Дожарив вафли, я достал из морозильника кокосовое мороженое, которое она могла поедать пачками, и не удержавшись, всё же приготовил любимый напиток Мелек. Затем домработница изящно положила завтрак на латунный поднос, который резко передала одному из охранников. Набравшись смелости забрать еду, я поднялся наверх, без стука открыв дверь на чердак.

– Доброе утро, Мелек. Я принёс тебе вафли и какао, – необдуманно произнёс я.

– Если ты знаешь моё имя, значит, ты украл меня неслучайно. Ты хочешь вытащить из моего мужа деньги или, может, мстишь ему за что-то?

– Сферы деятельности и страны проживания у нас вовсе не пересекаются, да и в деньгах какого-то турка я не нуждаюсь. Поэтому вместо изощрённых фантазий лучше съешь завтрак.

– Как можно поглощать такое? Этот напиток отвратительнее, чем сворачивающаяся в нём пенка. Я ненавижу какао, поэтому во избежание рвотных масс убирайся вместе с этой нелепой кружкой с ангелочками поскорее.

– Тебе знакомо ощущение, будто твой собеседник постоянно лжёт? Я его испытываю со вчерашнего дня. Не буду тебе докучать, но прошу тебя, позавтракай.

Мне не хотелось вызывать у прелестной заложницы отвращение, поэтому каждый раз, когда она выгоняла меня, я уходил. Под плёнкой на чердаке были спрятаны музыкальные инструменты, купленные много лет назад в память о Мелек, которой я нарочно ничего не сказал. Я бесстыдно ждал, пока она сама начнёт рыться в чужих вещах и найдёт фортепьяно или редкую позолоченную арфу. Я мечтал вновь услышать, как она чудесно играет, поэтому не переставал вслушиваться в каждый шорох. Но даже в плену Мелек оставалась чище, чем я на свободе. Она не прикоснулась к запылённым инструментам, пока я ей их не показал. Спустя несколько дней в доме по-прежнему, будто на медленном огне, томилась тишина, однако я не желал заставлять играть Мелек на арфе, считая это более жестоким, чем физическое насилие. Людей искусства нельзя принудить сочинить стихотворение, написать картину или сесть за рояль. Это тяжкое преступление идти против вдохновения, приходящего отнюдь не всегда и, увы, не везде. Если и единицам из нас дарован талант, то нужно беречь и охранять его от сглаза, беды и расчётливого замужества, как дитя. Потому что заставить скрипача сыграть для кучки пьяных уродов, не ведающих, кто такой Яша Хейфец[11], сродни тому, как насильно выдать единственную дочь за нелюбимого мужлана. Хотя неужели об этом имеет право рассуждать человек, убивший брата девушки, а затем похитивший её без разрешения?

Прошло несколько дней. Мелек начала привыкать к моим добровольным жестам и даже составила мне компанию на прогулке по сосновому бору. Она восторженно радовалась снегу, покрывшему деревья, из которых торчали ярко-зелёные, как её глаза, пушистые ветви. Я не заметил, как наш променад пробуждал в Мелек желание общаться, без страха смотря на меня. Мы вновь, как раньше, делились культурологическими идеями, спорили о чистоте слога английских писателей и обсуждали сериалы. Мелек не рассказывала о личном, да и мне, увы, нечего бы ей было поведать о своём прошлом, врать о котором я больше не собирался. После того, как я провожал её до чердака, в моём животе бились бабочки, требующие воли. Я ловил себя на мысли, что больше не хотел никуда сбегать. Я был готов продать всё, развестись и даже редко видеться со Славочкой, лишь бы жить в этом доме с Мелек. Днём мы кормили под зимним солнцем в лесу белок, а вечером читали новую главу Джойса, обсуждая все неувиденные аллюзии и хаос потока сознания. Мелек призналась мне, что на самом деле обожает какао и брют, а я, как робкий мальчишка, радовался тому, что она стала мне открываться. Спустя неделю я переселил Мелек в комнату, обустроенную специально для неё, исходя из вкусовых предпочтений, которые я успел зафиксировать в памяти шесть лет назад. Я видел счастье в её глазах и неустанно возникающие вопросы: Мелек будто не верила, что незнакомец может знать то, что она любит сатиновые простыни, запах сандала и ловцы снов. В её ванной комнате стоял круглый аквариум, похожий на тот, который она подарила мне на новоселье в Стамбуле, а около умывальной раковины лежало её любимое оливковое мыло. Она не догадывалась, что за чужим голосом и до неузнаваемости прооперированной внешностью стоит та самая первая любовь, истребившая её жизнь. Я не хотел, чтобы она узнала меня, соединив всплывающие детали нашего прошлого, и, к счастью, этого не происходило. Иногда я открывал рот, чесавшийся от желания крикнуть: «Это я», но потом его медленно закрывал или воспроизводил пришедшую на ум ерунду. Я знал, что Мелек не даст мне второго шанса, поэтому, имитировав смерть, вытащил карту судьбы другого человека. Как-то вечером у остывшего камина она стала невзначай расспрашивать обо мне:

– А сколько лет Мцыри? Это твой лучший друг? – без стеснения спросила Мелек.

– Почти семь. Мцыри для меня больше, чем друг. Я украл его, как тебя. И видишь, как мы с ним счастливы…

– А зачем ты его похитил? Впрочем, тебя, наверное, это забавляет. Может, ты вор в законе? Откуда у тебя такой богатый дом? Я совершенно не знаю, кто ты, но больше меня пугает то, что я хочу.

– Чуть больше шести лет назад я подарил щенка своей бывшей девушке, а когда уходил, она из строптивости и обострённого чувства мести решила мне его не отдавать. Мне до сих пор помнится, как Мцыри отчаянно бился за мной в дверь, а я долго плакал и тосковал. Мцыри совсем не привязался к Саломе, считая меня полноправным хозяином или даже отцом. Саломе не желала ухаживать за ним и гулять, поэтому возила к собачьим парикмахерам и платила баснословные деньги за выгул одному флегматичному студентику. Он отпускал Мцыри с поводка и, нужно отметить, этим мне очень помог. Я с лёгкостью заманил Мцыри лишь одним голосом, после чего мы почти никогда не расставались.

– Ты так и не женился на Саломе?

– Нет, я поступил с ней лучше – отпустил. Откровенно полагая, что надо жениться лишь по любви, я не разрушил ей жизнь своим брюзгливым равнодушием. Хотя об этом она, кажется, и мечтала. Но я ошибся, ведь оказалось, что весьма просто быть в браке с нелюбимой женой.

– Ты меня запутал. Получается, ты женился не на Саломе, а на другой женщине?

– Как много вопросов у тебя назрело в голове за восемь дней обитания в доме похитителя. И да, кстати, я не вор в законе. Все деньги я заработал честным путём, программированием и разработкой технологий. Позволь теперь и у тебя спросить. Как вы познакомились с Хафизом?

– Он был другом одного дорогого мне человека, а потом мы поженились. И знаешь, с Хафизом мы по-своему счастливы. Он никогда не докучал мне, правда, я рассорила его с родной сестрой.

– Наверное, она наивно ревновала тебя к брату.

– Она очень любила Хафиза, и как бы я не осуждала Эсен за сомнительные поступки, я ей обязана. Она спасла мою жизнь.

В тот вечер Мелек созналась мне в том, что пыталась покончить жизнь самоубийством из-за смерти её близкого человека в ночь перед свадьбой, но сестра Хафиза вовремя вытащила из ванны наглотавшуюся снотворного невестку. Сознавшись и вновь расплакавшись, она уснула, а я вновь захотел сбежать от себя. Окончательно решив отдалиться, я отнёс спящую Мелек в комнату и уехал в Москву. На трассе я набирал скорость, а затем вновь снижал. От собственного отвращения мне хотелось улететь на Марс или хотя бы в кювет, чтобы больше не причинять Мелек боль. Однако, несмотря на все зудящие меланхоличные идеи и две бурлящие в животе бутылки бургундского вина, я трезво ощущал желание развестись с Элизой. Разбудив своего юриста, я попросил его подготовить документы для расторжения брака, который и так заключался лишь на уставшей древесной целлюлозе. Зайдя в свою комнату, я тут же лег спать, чтобы суметь проснуться до отъезда Лизочки на работу.

Утром меня разбудила Славочка, игриво прыгающая на моей кровати в ярко-оранжевой пижаме, которую я привёз ей несколько месяцев назад из Марокко. Из кухни доносился запах шоколадных блинов, но ни он, ни скачущая возле меня дочь не радовали меня. Я поцеловал Славу и отправился к выходу, возле которого медленно натягивала сапоги на ноги Лиза. Почесав затылок, я разомкнул губы, чтобы развязать диалог о разводе, но струсил. Несмотря на взаимное отсутствие любовных чувств между мной и женой, нужно сказать, что она умела ощущать мои эмоции и предсказывать осуществление потаённых замыслов. Накинув шубу, подаренную мною на ситцевую свадьбу, Элиза выпрямилась и заговорила:

– Ты не ночуешь дома уже почти месяц. Наверное, хочешь развестись, поэтому так рано сегодня встал? – спросила она.

– Зачем ты связала свою жизнь с балетом? С такой интуицией ты могла бы стать посредственным психологом или успешным шарлатаном. Элиза, я подаю на развод, мой юрист с тобой свяжется послезавтра. Тебе достанется миллион долларов по контракту, эта квартира и две машины. Славу я буду всегда финансово поддерживать, чтобы она ни в чём не нуждалась. И развод – это моё окончательное и неоспоримое решение.

– А с чего ты взял, что я буду жить со Славой? Это и твоя дочь, поэтому я думаю, что она может остаться и с тобой.

– Ты никак не прокомментируешь моё желание развестись? И даже не заплачешь и не расстроишься хотя бы для общепринятого приличия?

– Для счастья мне нужны лишь пуанты, поэтому не разочаровывай меня трюизмом своих вопросов. Все документы я сразу же подпишу.

Признаться, я ожидал иной реакции от женщины, которая, как мне казалось, зависела от меня. Вынашивая идею развода последние недели и предполагая, что Элиза не захочет жить с дочерью после расторжения брака, я успел подготовить детскую комнату для Славки в доме и отдельное здание на участке для прислуг, к которым я уважительно относился, хоть и не считая членами семьи.

В обед я заехал за морепродуктами в любимую рыбную лавку на Малой Грузинской и отправился назад к Мелек. Мне было трудно держаться на расстоянии, но и приближаться к ней ближе дозволенного я себе тоже не позволял. Приехав, я пожарил кальмары, открыл устрицы и сделал пару салатов. Из окна кухни я видел зону бассейна, в котором с головой ныряла Мелек. Она плескалась в голубой воде как ребёнок и вовсе не казалась угнетённой заложницей. Затем Мелек, столь напоминающая древнеримскую богиню, посмотрела в панорамное окно на вальсирующий в воздухе снег и улыбнулась. Я впервые увидел её по-детски счастливой и беззаботной за шесть лет разлуки, и это грело меня в мороз сильнее, чем солнце на Капри прошедшим августом. Затем она медленно вышла из бассейна обнажённой, не стесняясь смущённых охранников, камер видеонаблюдения и прозрачных окон. И это ещё больше обрадовало меня, заставив достать из ящика ямайский ром янтарного цвета. Мидии кипели в сковороде, порой плеская в меня разгорячённым соком. Но я не хотел пьянеть, потому что давно уже был охмелён Мелек. Наведавшаяся в кухню пленница, облачённая в велюровый халат, стала вытягивать из салата разбухшими от воды пальцами гребешки, а затем взяла грязное от жира кухонное полотенце и так непосредственно вытерла спутанные мокрые волосы. От неё пахло свежестью и сицилийскими апельсинами, и она казалась ещё более магнетической и желанной. Затем Мелек стала смотреть мне прямо в глаза, и не сумев держать себя в руках, я закрыл дверь в кухню, подошел к ней и распахнул её халат. Мелек не кричала и даже не сопротивлялась, поэтому решительно продолжив начатое, я отнёс её в свою спальню. Я вновь чувствовал её запах, не изменившийся за все годы, гораздо смелее, чем ранее, прикасаясь к ней. Она прерывисто постанывала, однако больше не боялась кричать при мне. Мне хотелось, чтобы она узнала меня и вспомнила вкус моей кожи, но этого не происходило. Отсутствие рассекречивания моей личности заставляло думать меня о том, что Мелек изменила мне же со мной. Возможно, многие обвинили бы меня в раздвоении личности, но на удивление самому себе психически я был совершенно здоров.

К вечеру, мы допили начатый ром, съели морепродукты и пошли в русскую баню, где я решил попарить турчанку вениками из крапивы и можжевельника. Отпарившись на пихтовом лапнике, мы прыгнули в снежный сугроб, после чего я растёр её голое тело лыковой мочалкой, вымоченной в молоке с солью. Сделав медовое обёртывание, я облил Мелек травяным настоем и минеральной водой и, заварив в латунном самоваре иван-чай, помыл ей голову пшеничным пивом. Она выдержала все банные испытания с достоинством, будто в душе поистине хотела считать себя русской. Вновь облачившись в халат, она выпила чай, закусив баранками с сахарной глазурью, а затем спросила:

– А как ты достал Ногти Ангела в той чаше? Это, кажется, редкий фимиам. У моего знакомого сибиряка была такая же ваза с онихом.

– Правый фимиам я привёз из Йемена несколько лет назад, а вторую половинку мне подарила моя домработница. Любую редкость при желании можно всегда найти. Это не касается только правды, которую весьма трудно встретить. И кстати, ты ранее не упоминала, что была знакома с кем-то из Сибири.

– Это было давно. И он уже умер.

– Ты любила его? – с дрожью в голосе и ускользающей надеждой спросил я.

– Любила и люблю до сих пор. Но знаешь, он убил моего брата, украл вместе с Хафизом у моего отца деньги, трусливо сбежал, а потом и вовсе покончил с собой. Кто знает, какие грехи он ещё совершил. Наверное, его совесть бы не успокоилась, если бы он был жив…

– Что ты имеешь в виду? И я, честно сказать, не понимаю, почему ты вышла замуж за Хафиза, если любила другого, до сих пор помня его?

– Прозвучит жестоко, но в некоторых случаях смерть человека идёт на пользу многим, поэтому хорошо, что Павел умер. Думаю, ему бы сейчас тяжело жилось с грузом прошлых поступков. Когда он уехал из Турции, Хафиз благородно женился на мне, закрыв тёмное пятно моего распутства. И поверь, когда он отыщет меня, ты умрешь так же, как умер Павел. Поэтому можем заказать тебе гроб по душе…

– Женщина ты не великодушная, но, действительно, редкая.

– Любую редкость при желании можно всегда найти. Не так ли, Давид?

Разговор со мной сменил розовое и взбодрившееся после бани выражение лица Мелек на уныние, заставив меня вновь увидеть её старые черты и привычки. Невольно вспомнив о содеянном мною, Мелек нахмурилась и, сославшись на внезапно возникшую тошноту, отправилась в свою комнату спать.

На утро вычурные и гнетущие мысли переливались по извилинам моего мозга, который не мог помочь мне представить будущее без первой любви. Над Подмосковьем пополз вязкий молочный туман, напоминающий тягучестью и густотой нянин кисель, который в детстве она насильно в меня вливала. Я не видел ни высокорослых сосен, ни прячущихся под навесом сизых голубей, ни огромную соседскую дачу незаурядного футболиста из Питера. Точно так же для меня не виднелся дальнейший план действий относительно Мелек. Я гадал, что мне делать: отпустить её, позвонив Хафизу, во всём сознаться, молчать, извиниться или предоставить право выбора. На такие предположения мой внутренний голос не соглашался, будто ожидая невероятного чуда и «эффекта саморассасывания». Спустя несколько утренних часов незатейливых раздумий я отправился на работу, чтобы уладить выскочившие вопросы и, вдохновившись концентрацией гениев в одном офисе, найти решение на главный из них.

Упав в продавленное за пять лет кожаное кресло, я собрал совещание с заместителями, не переставая думать о Мелек. Весь день я нагружал себя разнородной работой: следил за сотрудниками по камерам, искал новые технологии, появившиеся в мире, рассматривал стартапы для инвестирования, ковырялся в электрической проводке и проверял финансовую отчётность благотворительного фонда. Немного устав к девяти часам, я открыл на ноутбуке срочные новости, среди которых мой глаз подсознательно выхватил слово «балет». Пролистав как ненужное, я стал читать об обрушении многоквартирной высотки в центре Москвы, вспыхнувшем пожаре в Сибири и очередной эскалации международного конфликта из-за сомнительного территориального куска, который всё никак не поделят. Уснув под ночь в рабочем кресле, я быстро проснулся от череды телефонных звонков знакомых, партнёров и даже врагов. Недоумевая от внезапного пробуждения, я не стал отвечать и попросил секретаршу сварить мне какао.

Но спустя несколько минут вместо любимой чашки, расписанной специально для меня Славочкой, заплаканная и чуть дрожащая Татьяна вошла ко мне в кабинет с валидолом. Она долго молчала, будто изнутри наглухо затворив рот, а потом показала на компьютере срочную новость о падении балерины Большого в оркестровую яму. Пальцы окаменели, и я, не попадая по клавишам, не мог поверить в то, что речь шла о моей жене. Судорожно пролистывая пестрящие заголовки и одновременно прослушивая голосовые сообщения от сочувствующих приятелей, я всё будто не мог поверить в произошедшее. Проверяя тексты авторитетных изданий один за другим, я звонил Лизочке и верил в то, что она возьмёт трубку. Но вместо её истеричного голоса я слышал лишь монотонные гудки. Та слава, о которой Лизочка всегда грезила, наконец, щедро хлынула на неё тогда, когда она совсем не ждала. Если по-настоящему о чём-то мечтать, то, возможно, у задуманного есть шанс сбыться. Но не стоит забывать, что опасаться нужно не только страхов, но и желаний, запрятанных в наших душах где-то по соседству с клаустрофобией или боязнью змей.

Всю ночь, как в незамысловатых трагедиях, я ходил по больничному коридору из стороны в сторону. Врач неумело намекнул мне, что шансов у Лизочки на жизнь мало, но я продолжал крепко верить, что она будет жить. За ночь имя Элизы очутилось на устах всей Москвы: в социальных сетях её преданные подписчики выставляли отрывки многочисленных выступлений, а единственная фотография, на которой она улыбалась, переливалась из одного новостного сайта на другой. Даже в больнице я ненароком услышал детали жестокого дискурса проходящих мимо меня медсестёр. Они поспорили на пятьсот рублей, доживёт ли моя жена до утра. Одна из девушек поставила на предрассветную смерть, другая уверяла, что Элиза умрёт через пару дней. Но прошла неделя, и Лизочку перевели из реанимации в отдельную палату, которую я, подкупив половину медперсонала, украсил плакатами с её изображением, овечками из бордового пластилина, слепленными Славкой в садике, атласными подушками с бахромой и её любимым лимонным деревом в ярко-бирюзовом горшке. К моменту нашей встречи она уже знала и про компрессионный перелом позвоночника, и про тяжёлую травму спинного мозга, и даже про необратимый паралич. Тихо войдя в палату с ощущением внутренней неуютности, я попытался завязать диалог. Элиза молчала, таращась на меня стеклянными глазами, порой отведёнными на стену с фотографией в балетной пачке. Спустя время мы стали говорить о снегопаде, новом ресторане наших друзей и успехах Славки в садике, масштаб которых мне поистине казался вселенским. Затем Элиза протяжно вытянула из лёгких наружу весь углекислый газ, неожиданно спросив:

– Где мне нужно подписать?

– Лиза, я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, – неуверенно уточнил я.

– Ты же пришел, чтобы не затягивать с разводом. Передай, пожалуйста, документы. Я хоть и поломала себя, но ручку, уж поверь, в состоянии держать.

– Ты никогда не будешь ходить, однако сейчас почему-то думаешь о нашем разводе, – бестактно произнёс я.

– Я не смогу танцевать, а это намного трагичнее, чем невозможность передвигаться. Да и к чему унывать? Мне столько людей высказали слова поддержки, что я отнюдь не считаю себя инвалидом. И количество подписчиков у меня теперь почти в два раза больше, чем у примы. Полмира говорит обо мне, а утром на почту даже пришло сообщение из Ла Скала. О большем я не могла и мечтать. Меня узнал почти весь мир. Под окнами дежурят журналисты, вся пресса трещит об этом инциденте.

– А я уже тут надумал, что балет для тебя важнее, чем слава. Но произошедшее – не овации и триумф. Скоро их жалкие посты в соцсетях исчезнут, а потом какой-нибудь народный артист сломает ногу, и про тебя все снова забудут. Известность может вмиг отвернуться от человека, найдя нового друга. Поэтому сейчас тебе нужно думать лишь о своём здоровье. Я нашёл для тебя несколько реабилитационных центров в Швейцарии и Штатах и даже уже списался с некоторыми врачами.

– Лучше дай мне выделенные для лечения деньги на SMM-специалиста и таргетолога. И ещё я планирую в ближайшее время открыть свою школу балета. Заодно и её распиарим, не зря же я пошла на это… – восторженно взболтнула она.

Оказалось, что Элиза осознанно и умышленно прыгнула в оркестровую яму. Она так хотела стать центром внимания, хоть раз отведя от примы прикованные зрительские взгляды, что была готова попрощаться с жизнью, как Миронов, на сцене. Ей казалась это романтичным, возвышенным и окутанным символом одарённости. Но тем не менее парализованная Лизочка казалась гораздо счастливее, чем раньше. Она не осознавала бремя, которое взяло на себя лелеянное ею тщеславие под эгидой мечты о славе. А может, она была готова ради общественного признания отказаться от собственных ног, над бездарностью которых порой подшучивали балерины и хореографы. Мне было трудно представить, как здравомыслящий и успешный человек, обладающий всем, чего большинство землян так рьяно желает, может пойти на столь неоправданный риск ради популярности и стоустой молвы?

Презрительное недоумение, бурлящее в моем сознании, наводило на меня гнев и тоску. Я перестал сострадать Лизе, начав переживать за Славу. Мне было жаль нашу дочь, так как ни один из её родителей не заслуживал иметь столь светлого ребёнка. В тот день я лишь убедился в том, что Элиза безжалостно выковырит внутренний стебель неподдельной доброты Славы, но я не мог лишить неразумного инвалида прав на собственное дитя точно так же, как был не в силах заставить дочь уничтожить неразрывную связь с матерью. Мне было стыдно за необратимое чувство сожаления, что Славу родила Элиза, а не Мелек, которая, к слову, вновь стала ненавидеть меня из-за всплывшей правды про жену и ребёнка.

Заехав в турецкую лавку после больницы, я купил Мелек медовые сладости, татлысы из айвы и тыквы, кюнефе с козьим сыром и пишмание, напоминающее по вкусу знакомую нам с детства сладкую вату. Приехав в Кратово, я услышал, как Мелек играет на арфе мелодию, написанную у берега моря в Стамбуле специально для меня. Своей игрой она будто безутешно скорбела по мне, чтя бережно хранимую память нашего общего прошлого, о котором я боялся ей задавать вопросы. Я видел, как она скучает по Павлу, но что-то мешало мне сознаться в том, что я и есть он.

К вечеру похолодало: ветер бесцеремонно задувал в оконные скважины и даже разожжённый в гостиной камин; шерстяные носки и глинтвейн с клюквой и чёрной смородиной не спасали от ощущения леденящего кровь замка. Внезапно мне послышался звук включённых полицейских мигалок, на который я не обратил должного внимания. Спустя несколько минут мой дом окружила полиция, положившая на пол охранников и кухарку. Прижавшись к моей руке, Мелек истошно тряслась, пока не увидела вошедшего в дом Хафиза, около которого стоял одетый в приталенный бронежилет представитель закона. Он нацепил на меня оцинкованные наручники и сказал:

– Давид Кришан, вы арестованы за похищение человека и незаконное лишение его свободы.

10

Арест души

Нечем вам хвалиться. Разве не знаете, что малая закваска квасит всё тесто? Итак, очистите старую закваску, чтобы быть вам новым тестом <…> Посему станем праздновать <…> не с закваской порока и лукавства, но с опресноками чистоты и правды.

Из Первого Послания к Коринфянам Св. ап. Павла

Обняв Мелек исступлённым взглядом, я направился к выходу, как вдруг турчанка оттолкнула от себя собственного мужа и стала кричать:

– Давид не похищал меня. Я давно хотела уйти от Хафиза, но не решалась это сделать на родине из-за уважения к нему. Дело в том, что я влюбилась в Давида с первого взгляда, тогда на бое. Мы сразу же прониклись друг к другу симпатией и решили жить вместе вдали от города и людей, ведь Давид, как и я, находится в браке. Выбросив телефон, я надеялась, что Хафиз догадается о моем намерении разойтись, но, видимо, как любящий муж он подумал иное. Прошу прощения, уважаемые полицейские, за ложный вызов.

– Но почему тогда в доме несколько вооружённых охранников?

– Я весьма богат и успешен, а мой бизнес уже около пяти лет является сладкой приманкой для многих, поэтому я позволяю себе оплачивать личную охрану, – бесчестно оправдался я.

Хафиз ещё около десяти минут старался убедить полицейских в том, что я несомненно виновен. Однако всем в доме казались бессмысленными обвинения приезжего турка, который на самом деле был прав. Когда полиция уехала, лекарь постарался насильно забрать Мелек с собой, но она вяло отталкивала мужа, а затем, что-то шепнув на ухо, и вовсе попросила уйти. Хафиз яростно смотрел на меня, стараясь взглядом повелевать моими решениями. Молча сверля, он будто внушал мне необходимость заставить Мелек вернуться с ним в Турцию, однако он не догадывался, что у меня давно сформировался иммунитет к его угнетающей энергии.

Оставшись наедине с Мелек и расплавляясь в лаве мнимой эйфории, я стал делиться с ней пришедшими в голову идеями. Пока Мелек молчала, я строил планы полететь с ней в Лондон, а затем в Ирландию, устроить свадьбу на озере Комо, после чего обустроить детскую комнату для второго ребёнка. Мелек растерянно улыбалась, но по-прежнему ничего не произносила вслух. С утра она приготовила завтрак и попросила у меня разрешения отправиться в Москву за покупками без охраны. Влюблённо согласившись, я протянул деньги, от которых Мелек в свойственной себе горделивой манере отказалась, а потом сморщилась и, прикоснувшись губами к моему лбу, отдала послание, на котором было написано время прочтения.

Когда Мелек уехала, я ждал положенные три часа, чтобы раскрыть конверт и, наконец, узнать о её чувствах ко мне. Выпив бренди в приподнятом настроении, я поиграл с охранником на бильярде и, уединившись в рабочем кабинете, начал читать письмо. «Не стану с тобой здороваться, ведь я собралась прощаться. Ты, наверное, думал, что я тебя не узнаю, и поэтому, как всегда, оказался прав. Я бы продолжала тебя считать незнакомцем, если бы не заметила в твоём доме Ногти Ангела, тот самый фимиам, который мы покупали вместе в Стамбуле. Все шесть лет твоего отсутствия я жила с Хафизом в идеальной до жути, нервирующей стабильности, монотонно укоряя себя за то, что ты покончил с собой. Я не видела тебя в толпе, нигде не ощущала твой запах, вспоминала не каждый день, однако всё же сумела простить за то, что ты выстрелил в сердце моего брата, попав в моё. Я выучила русский язык, чтобы читать оставленные тобой потёртые книги с замятыми страницами. Говорят, интуиция любящей женщины не подводит. Но моя навязчиво твердила мне, что ты мёртв, возможно, потому что от тебя прошлого совершенно ничего не осталось. А теперь я даже не знаю, кого на этот раз выбрало бьющееся внутри существо из твоих ускользающих внутренних «я». И хоть забыть мы друг друга не сможем, нам не следует больше встречаться. Я останусь со своим мужем, продолжив жизнь без похищений, тайн и убийств, а ты вернёшься к жене, чтобы вырастить ребёнка без травм, бед и уныния. Пусть от меня останутся те картины, спрятанные в запертой комнате, о которой никто, кроме тебя, правда, и не знал. И чтобы тебе ни говорило твоё новое отражение в зеркале, верь, что я тебя не люблю».

Я не ожидал того, что Мелек так спокойно и непринуждённо уйдёт. Мне верилось, что мы, наконец, сможем быть вместе, воспитывать Славу, рожать детей, пить банановое какао по утрам, а вечерами смотреть комедии. Жалел ли я о том, что украл её? Нет, ведь спустя шесть лет многолюдного одиночества я испытал то, о чем сочиняют поэты и мечтают девушки перед сном. Мне пришлось смириться с решением Мелек и, перестав жить, начать снова существовать.

После прочтения прощального письма, я поехал в больницу к Элизе, которая вдруг осознала серьёзность случившегося. Войдя в палату, она едва заметно вытерла слёзы шёлковым бирюзовым платком и начала говорить:

– Как прекрасно, что ты пришел. Я кое в чём должна признаться тебе.

– Если ты передумала разводиться, то нет смысла вести любовные беседы. Я буду всегда заботиться о тебе, но вместе жить мы больше не сможем.

– Речь пойдёт о нашем ребёнке. Слава – не твоя дочь.

Сказав крайнюю фразу, Элиза вновь разревелась. В тот момент я почувствовал, как будто за все содеянные грехи жизнь снова дала мне под дых. Тот день забрал у меня не только любимую женщину, но и не менее любимую дочь. В каждом движении Славки я искал себя, наверное, потому что желал найти. Я верил в то, она взяла лишь лучшее от меня и своей матери, но она была столь добра и честна лишь потому, что не являлась отродьем чудовищ в человеческом воплощении. Заплакав в унисон с Элизой, я присел на кушетку и продолжил слушать исповедь парализованной балерины.

– Ты, как всегда, был в отъезде, а я выбирала вязаные пинетки для малыша. Пока ты колесил на сафари в Африке, на восьмом месяце в Москве я чуть не потеряла ребёнка. Но в тот день ты не позвонил, не было звонка и на следующий. Мне хотелось признаться, однако я не позволила своей совести, вспомнив, что за рождение ребёнка ты должен был купить мне место примы в Большом. Я легла в роддом, затем родила, но взглянув на ребёнка, осознала его ничтожность, граничащую с абсолютной бездарностью.

– Ты же сказала, что Слава – не наша дочь. Но где тогда наш биологический ребёнок? Или же он умер? – дрожащим голосом вымолвил я.

– Во время беременности, если ты помнишь, я сходила с ума от безделья и обострённого ощущения себя бесполезным трутнем. Когда меня пригласили преподавать в академию, я сразу же согласилась. В группе была одна очень талантливая девушка, выполнявшая в свои девятнадцать завораживающие арабески, но потом спустя месяц моего преподавания она внезапно пропала. Через пару недель я увидела её рыдающую около деканата со слегка округлившимся животом. Оказалось, что она была дочкой бедного деревенского священника, запретившего ей делать аборт. Но девушка осознавала свою танцевальную уникальность, поэтому не могла вернуться к коровам и сену вместе с ребёнком, напрочь забыв о карьере. Я поддержала, а после родов, увидев того вылезшего из меня тщедушного, хилого окровавленного ребёнка, я решила воспользоваться твоим отсутствием и сдать его в детский дом. За сумму в шесть нулей я купила у той юной студентки нашу Славочку, желая каждый день прикасаться к частице Бога, оставленной на земле. И поверь, мне было совершенно нетрудно сдать нашего мальчишку в приют, ведь я знала, что Слава хотя бы наполовину будет состоять из одарённой балерины, а не такой посредственности, как я. Я готова навсегда отдать тебе Славу, однако только если ты заставишь её надеть пуанты. Переданный ею от матери дар не должен прозябнуть в холодном офисе, пахнущим застывшим клеем и горелыми проводами.

На протяжении недели я старался по разбросанным московским связям отыскать своего ребёнка в разных детских домах. Подняв все знакомства, мне ничего не удалось. Я сердился на Элизу за то, что она не помнила или вовсе изображала вид, что забыла, где находится тот дом малютки. В конце месяца я заказал личный борт для перевозки Лизочки в швейцарскую клинику. Попрощавшись около терминала, Славка достала из шерстяной варежки тёплую ручку и подарила Элизе сплетённые для неё бусы. А спустя пару часов мне позвонили из авиакомпании и сказали, что в полёте у Лизочки оторвался тромб, и она умерла. Славка так надрывно плакала, стоя на коленях перед иконами в нашей комнате. Пятилетняя девочка, которая, как многие думали, легко перенесёт трагедию в столь раннем возрасте, верила в Бога, но совершенно отказывалась принимать то, что она больше никого не назовёт мамой. Она не озлобилась на весь мир, однако начала, не скрывая, завидовать дочке домработницы Сельви, у которой была мать, в отличие от неё. В комоде Элизы я нашёл сотни непрочитанных писем из её родного села от отца и матери, с которыми мне, наконец, удалось познакомиться на похоронах. Несмотря на всю простоту, они оказались глубокомыслящими и сострадающими людьми, у которых, как казалось, отняли гораздо больше, чем кров или жизнь. Она прятала родителей, от которых появилась на свет, и также скрывала про тромб, затихший в её голове ещё задолго до нашего знакомства, от которого и погибла в воздухе. Всё, что мы отводим от всеобщего обозрения, способно как породить нас, так и уничтожить. И в тех жутких днях, от которых я до сих пор желаю отмыться, мне удалось, наконец, осознать, что надо радушно и гордо принимать любую правду, от которой многие глупцы, как я, убегают.

Родители любили Элизу, которая прятала их от застрявшего в юности стеснения, поэтому я решил подарить им квартиру на Патриарших и выплачивать ежемесячное содержание. Они мечтали вырастить Славку, и в этом я не мог отказать двум потерявшим единственную дочь людям. Они не подозревали, что их истинный внук скитается в одном из детских домов, пока они случайно называют именем умершей дочери внучку.

Отдав Славку бабушке и дедушке, я сел в свой самолёт и улетел в Стамбул. По прилёте я налегке отправился в полицейский участок и признался, что много лет назад убил Метина Кая.

11

Последний закон

Ни одна душа не понесёт чужого бремени.

Коран (6: 164)

Три недели заточения в одиночной камере ползли с терзанием долго. Я ждал наступления новорождённой секунды, превратившись в караульного часового самого себя. Каждый день меня пытали согласно установленному между собой расписанию: в понедельник морили жаждой, а затем обливали раздробленным холодным льдом на матрасе, из ткани которого я потом высасывал впитавшуюся вместе с ночным липким потом пресную воду; по вторникам раздевали догола, привязывая к половому органу верёвку, за которую резко тянули, как канат на школьной спартакиаде, после чего до следующей такой процедуры мне было нестерпимо больно выпускать мочу; в среду били фалакой по оголеённым пяткам, а затем угощали густой масляной солянкой с протухшей свининой, от которого я выворачивал ночью кишки, захлёбываясь в собственных рвотных массах. На утро вместо медицинской помощи я слышал гортанный издевательский смех, за которым следовала клизма с перемолотым чилийским перцем, вызывающим непрекращающийся зуд, жжение в кишках и внутрианальные покалывания, которые были похожи на выбивающих закрытые окна мух. В пятницу мои руки и ноги растягивали по полу, избивая палкой с выпуклыми гвоздями брюшную полость, фасции шеи и солнечное сплетение, вызывая воспалённые раны, загнивающие к субботе, в которую меня с мешком на голове засовывали в узкий шкаф, где я не только задыхался, но и терял всякую ориентацию во времени и пространстве. А когда меня оттуда вытаскивали почти полуживым без сознания, надзирающие насильники начинали курить дешёвые сигареты, которые тушили о мою ороговевшую кожу. После удушений мои лёгкие молили о глотке свежего воздуха, вместо которого я до тошноты вдыхал приторный табачный дым, разъедающий мои осушенные ноздри и альвеолы. В последний день недели мои обнаженные соски били электрошоком, напрочь лишая чувствительности, однако из всех мучительных деяний это казалось мне наиболее страшным, ведь по воскресеньям меня навещала Мелек.

В первую неделю пребывания в сизо она принесла мне по моей просьбе Евангелие, которое недолго зачитывала в свой каждый приход. Я оберегал подаренную ею книгу под толстенной подушкой из гусиных перьев, вспоминая то, как Мелек рассказывала мне про воскрешение Лазаря. Однако Библию я так и не сумел открыть.

Почти не думая о своих смертных грехах, но всё же запоздало раскаиваясь, я видел и даже чувствовал кожей, как другие утопают в своевольных неслыханных злодеяниях. Я не ощущал себя угнетённой окровавленной жертвой, пострадавшей стороной или мучеником, осознавшим необходимость искупать невольную вину. Я старался получать наслаждение и от вонявшей тухлыми яйцами и старым железом воды, и от сломанных дубиной рёбер, и от затвердевшей манной каши с комочками, и даже от скрипучей кушетки военного времени, которая будила меня при каждом лёгком движении тела. Под арестом мне пришлось заново учиться жить, будто повторяя давно пройденный, но забытый материал. Периодами я лишь волновался за то, что обо мне переживает Мелек, которая на фоне стресса и ослабленного иммунитета захворала простудой, столь несвойственной для жаркой Турции. К тому же, к моему удивлению, она вовсе не снилась мне в тюрьме, в отличие от моего биологического ребёнка, которого я так и не смог найти. Он был похож на меня в детстве, того настоящего сибиряка Павла, которого я заживо закопал, выставив согрешившим самоубийцей.

На третьей неделе заключения меня перевели в камеру с тремя другими убийцами. На их изувеченных телах было также много гематом и ран, наверное, поэтому они сжалились надо мной, забыв про «тёмную» для новенького заключённого. Они были так уязвимы и бесплодны, что мне даже вздумалось подружиться с неблагополучными сокамерниками. Один из них был наёмным киллером, и, как позже выяснилось, его растил турецкий мафиозный клан с детства. Вместо прекрасной поры школьных уроков и занудной геометрии Волкан уже в восемь лет посещал занятия по борьбе, психологии, оказанию первой помощи, стрельбе из огнестрельного оружия по живым людям, провинившихся перед его дедом, выращиванию марихуаны и даже трансплантации органов. Глаза Волкана казались глубоко израненными: он пыхтел от гнева из-за любого косого взгляда, но по ночам вырезал из дерева ёлочные игрушки для сирот. Он не жалел, что убивал людей, однако и не боялся приговора суда в виде пожизненного заключения. Мы с Волканом вместе курили, и порой я даже проигрывал ему в длинную. Но если я и становился победителем, Волкан сбрасывал с пола нарды, переворачивая и круша всё вокруг. К моему неожиданному удивлению, он даже изредка почитывал книгу. Правда, это был незаурядный детективчик одного местного писателя, который я даже попробовал однажды начать. После второго абзаца я не смог продолжить вдумываться в неразборчивую ахинею, в отличие от другого моего сокамерника, погрузившегося в эту книжонку с абсолютным самозабвением. Его звали Савас, но мы называли его Молчуном, ведь за неделю совместной, так скажем, жизни этот парень почти не изъяснялся. Подсчитав, что он не проронил ни слова за пятьдесят четыре часа с момента моего подселения, я решил заговорить с ним первый и, как оказалось, не зря. Савас тоже был грешен, ведь он намеренно убил человека, лишившего жизни его родителей и младшую тринадцатилетнюю сестру. Долго готовясь к справедливому возмездию, Савас перерезал сонную артерию врагу на глазах у стариков и деревенских детей. Свято веря в то, что его пример будет поучительным для подрастающего поколения, он не каялся и даже не пробовал просить у Аллаха прощения. Савас был несчастен, но с воздаянием и одновременно щемящей ранимостью принимал то, к чему он наверняка не готовился. Руки третьего сокамерника также были вымазаны в чужой крови, однако, он это отчаянно отрицал. Кюрт убивал женщин, являясь существом низкого разума и также низменных принципов. Он был жалок и труслив, лебезил перед охранниками, которым за нашими спинами выливал все подслушанные им разговоры в комнате. Кюрт подобно озверевшему животному стремглав съедал всю полученную пайку, чтобы его часть никому не могла достаться, а по ночам он спал с незаточенным кухонным ножом, который передала ему для защиты румынская подельница-проститутка, с дочкой которой он воровал до тюрьмы. Кюрт был невысокого роста с широким животом, похожим на скороспелую дыню, глаза его были тусклыми и замутнёнными, а под ногтями был набит скопившийся тёмно-синий чернозём, выдававший его происхождение и профессию. И смотреть, и слушать его считалось в нашей камере омерзительно непристойным занятием, поэтому он ублажался своей пронырливой хищной улыбкой в одиночестве и покое. Порой, не сдерживаясь, Кюрт выбалтывал, что скучает по менструальному запаху и красивым молоденьким кишкам, тогда Волкан, не умея обуздать свой гнев, избивал его до багровых гематом.

Выпив свернувшийся ягодный кисель, который считался тюремным деликатесом, я задремал, однако ненадолго. Пробудившись от грубых толчков, я увидел перед собой нахмурившегося надзирателя, который, сказав, что я свободен, отдал неизвестное мне письмо. Не успел я распечатать его, как меня швырнули к выходу, где вернули одежду и выпустили на свободу. С трудом осознавая происходящее, я присел на жестяную скамейку и начал читать написанные от руки строки: «Один из законов жизни заставляет нас выучить трудно осознаваемую теорему: когда у одного что-то, наконец, появляется, то это что-то должны забрать у кого-то другого. Так гласит выведенное мною правило баланса и равновесия, которое тебе следует заучить. Если ты на свободе, значит, я её уже лишён. Вчера мне удалось убедить следователя в том, что почти семь лет назад я в одиночку убил Метина Кая, брата своей законной супруги. Я не приносил себя в жертву и не провозглашал мучеником. Решение, давшееся мне без всепоглощающих раздумий, было принято твёрдо и бесповоротно. Ты, наверное, захочешь вернуться в тюрьму, предстать перед судом и с оставшейся крупицей честь взять вину на себя, но, увы, этим ты не поможешь заснувшей в себе совести пробудиться. В ту ночь я знал, что брат Мелек, как всегда, задержится в офисе, чтобы начертить новый архитектурный шедевр. В свои двадцать лет Метин стал уважаемым архитектором Турции и, казалось, был поцелован и Аллахом, и Иисусом Христом, и будто всеми богами мира. Я знал, что твоим нажавшим на курок пальцем я закреплю вызубренное правило баланса и равновесия, забрав так же, как когда-то отняли у меня. В шестнадцать лет у автора этого письма родился ребёнок от необычайно красивой беженки Майи. Она была христианкой из Греции, желавшей покрестить ребёнка от мусульманина в православной стамбульской церквушке. Я не любил её так жадно и приторно, как родную сестру Эсен, но очень ждал появления на свет дочери или сына. Однако правило баланса и равновесия настойчиво навязывалось в мою жизнь: Майя вместе с ребёнком умерла при родах. В это я верил одиннадцать лет, пока повитуха не покаялась мне, что девочка осталась жива. Получив образование и начав работать врачом, я узнал, что моего ребёнка украла главная акушерка – Серенай Кая, законная мать Мелек и Метина. Решив вернуть уже взрослую дочь и отомстить, я использовал тебя как орудие смерти для чужого ребёнка и приманку для своего. Я убил твоими руками их родное дитя, чтобы, наконец, вернуть себе положенную кровь. Ведь это всего лишь закон баланса и равновесия. Я знал, что ваше общее горе с Мелек объединит вас и поможет разделить его пополам. А когда вы полюбили друг друга, я подумал, что сумел сполна искупить вину перед людьми, чьи судьбы я разрушил. Но мне было этого недостаточно, ведь я хотел, чтобы дочка принадлежала лишь своему отцу. И для этого вновь мне понадобилось вспомнить жестокий закон. Чтобы стать важной частью Мелек, надо было лишь избавиться от тебя. Мне даже не пришлось ничего рассказывать, ведь твоя совесть сделала это за меня. Я знал, что ты сбежишь, а я женюсь на собственной дочери, буду с ней всегда рядом и отпущу любящую меня Эсен, позволив ей стать матерью и женой. За шесть лет совместной жизни с Мелек я, ни разу не прикоснувшись к ней, баловал её и оберегал, как дочь. И так бы было всегда, если бы полгода назад я не заметил на ключице Мелек такую же ямочку, как у Серенай. В тайне сделав тест ДНК, оказалось, что у меня вовсе нет родства с Мелек, а значит, седая повитуха ошиблась. Отправившись в Израиль, мне удалось вернуть подаренный тем детям на рынке кулон с волосом брата Мелек, и, повторив тест на отцовство, я осознал, что в ту ночь, за которую ты столько времени провёл под арестом, я убил чужими руками своего сына, даже не заметив, что у Метина были мои глаза, волосы и прищур. Не справившись с мучительно нарастающей болью, я отвёз Мелек в Москву на бой, который ты столь часто посещал с покойной супругой. Пока ты был уверен, что перехитрил весь мир, перекроив лицо, подделав документы и сыграв «на отлично» самоубийство и похороны прямо в канун нашей свадьбы с Мелек, я не переставал следить за твоими передвижениями. Но правило баланса и равновесия всё продолжало действовать. Я выправил свою жизнь, как мне казалось, воссоединившись с дочерью, но тут же мою судьбу решили подкинуть другому. От тебя скрыли твоё дитя, нагло отняв возможность стать отцом. Я знал, что Элиза сдала вашего биологического ребёнка в дом малютки и купила у начинающей балерины дочь. Твоего настоящего сына хотели усыновить складирующие сирот ради пособия наркоманы, но не позволив этого, я сделал так, чтобы Эсен увезла малыша в Катар и стала лишь на время матерью для него. Она назвала его в честь меня Хафизом, наверное, чтобы суметь полюбить его, как родного… И у неё получилось.

Все эти молниеносно промелькнувшие годы я присматривал за твоим сыном, поэтому не забудь ухаживать за могилой моего. Ведь сегодня я в очередной раз подтверждаю закон баланса и равновесия. Я лишаю себя свободы, чтобы вы с Мелек, наконец, её обрели».

Выйдя из тюрьмы с затуманенной головой, я увидел улыбающуюся Мелек, которая крепко держала светлого мальчика в шапочке с динозаврами за руку. Это был мой сын Хафиз. Он подбежал ко мне, с серьёзностью и восторгом начав рассматривать мой шрам. Мелек отнюдь не накрашенная с волнистыми, как утренний прибой, локонами и тем кулоном на шее обняла нас и произнесла:

– Я забронировала билеты в Россию и собрала все вещи.

– Мы остаёмся в Стамбуле, чтобы больше не бежать от себя. Это исключение из правила баланса и равновесия…

* * *

1

Чай по-тувински (хан-чай) – традиционный тувинский напиток, представляющий собой горячее молоко с добавлением черного или зеленого чая, соли и топленого масла или экзотического сала (например из гиссарской курдючной овцы). – Прим. ред.

2

Фимиам – благовонное вещество для курения, а также дым, поднимающийся при таком курении. – Прим. ред.

3

Элвис Пресли (1935–1977) – американский певец и актёр, один из самых коммерчески успешных исполнителей популярной музыки XX века. Также известен как «король рок-н-ролла». – Прим. ред.

4

Englishman In New York – песня исполнителя Sting. – Прим. ред.

5

Нисан – в еврейском календаре первый месяц библейского и седьмой гражданского года. – Прим. ред.

6

Даниэль Глаттауэр – австрийский писатель и журналист. – Прим. ред.

7

АСТ, 2017 г. – Прим. ред.

8

Гуинплен – герой романа Виктора Гюго «Человек, который смеется» (1860-е), лицо которого в детстве было изуродовано компрачикосами (преступное сообщество торговцев детьми). – Прим. ред.

9

Барри Уайт (1944–2003) – американский чернокожий певец – исполнитель собственных песен в стиле ритм-энд-блюз и диско, а также продюсер. – Прим. ред.

10

Социальные сети Facebook и Instagram запрещены на территории Российской Федерации на основании осуществления экстремистской деятельности.

11

Яша Хейфец (1901–1987) – американский скрипач российского происхождения. Считается одним из величайших скрипачей XX в. – Прим. ред.

Content

Алина Данилкина
Лёд одинокой пустыни. Не заменяй себя никем

1 Из Тывы в Доху

2 Верблюжьи скачки, или джетлаг

3 Эргуван

4 Шрам

5 Мцыри

6 (Смена повествователя) Ночь хны

7 Баядерка

8 Увези меня, волчок

9 Прямо в яму

10 Арест души

11 Последний закон

1