Питер А. Левин

Травма и память. Влияние травмирующих воспоминаний на тело и мозг

Peter A.Levine

TRAUMA AND MEMORY: Brain and Body in a Search for the Living Past: A Practical Guide for Understanding and Working with Traumatic Memory

Copyright © 2015 by Peter A. Levine.

Published by arrangement with NORTH ATLANTIC BOOKS (USA) via Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

Научный редактор Ксения Барке, психотерапевт, клинический психолог

© Евгения Цветкова, перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Отзывы специалистов в области медицины, науки и здравоохранения о книге «Травма и память»

«Еще один новаторский труд Питера Левина, в котором он представляет нам тщательный разбор того, что такое травматическая память, тем самым делая эту сферу нашей личности доступной для исцеления и трансформации. Он помогает нам – и терапевту, и пациенту – перейти от ограничивающего нас прошлого к наделенному силой настоящему, к которому мы, собственно, и принадлежим в реальности».

Габор Мате, автор книг «В царстве голодных призраков: Близкие встречи с зависимостью»[1] и «Когда тело говорит «Нет». Цена скрытого стресса»[2]

«Возможно, большая часть нашей жизни лежит во власти автоматического мозга, что лишь все усугубляет для тех, кто пережил тяжелую травму. Мастер своего дела психотерапевт Питер Левин, с такой глубиной и пониманием пишущий о психобиологической динамике процедурной памяти, предлагает психотерапевтам важные инструменты для трансформации травматической памяти. Более того, обилие примеров и доступный язык позволяют и профессионалам, и непрофессионалам извлечь выгоду из мудрости данной книги».

Стэн Таткин, д-р психологии, автор книги «Созданы для любви»[3]; основатель Института PACT

«Этой книгой доктор Левин вносит еще один значительный вклад в лечение травмы. Опираясь на авторитетные данные нейронауки, он в ясных и доступных терминах объясняет, что такое различные виды памяти, каковы их неврологические основы и их роль в лечении травмы. Эта книга бесценна для клиницистов, желающих улучшить свои навыки, для непрофессионалов, желающих глубже понять, как наши разум и мозг создают и исцеляют травму, а также для ученых, желающих понять, как современная нейронаука может быть использована для лечения травмы с помощью телесно-ориентированной психотерапии».

Питер Пейн и Марди Крейн-Годро, доктор философии, исследователи Медицинской школы Гейзеля в Дартмутском колледже

Благодарности

Память – писарь нашей души.

АРИСТОТЕЛЬ

В своей борьбе со сложной темой травматической памяти, в попытке сделать ее понятной и практически применимой я выражаю свою глубокую и особую признательность Лоре Регалбуто, моему главному редактору. Ее вклад, однако, выходит далеко за рамки этой ее профессиональной роли, поскольку она много раз бросала мне вызов и подталкивала меня в направлении ясности, согласованности и простоты. Лора, ты была партнером и попутчиком на этом долгом пути открытий, постижений и общения. Джастину Сневли, чья работа творится за кулисами: я благодарю Вас за Вашу потрясающую техническую помощь и помощь с иллюстрациями.

Я хотел бы поблагодарить моих партнеров из издательства North Atlantic Books, в частности Эрин Виганд, руководителя проекта. И хотя иногда мы спорили по поводу буквально каждой редакторской поправки, это всегда была командная работа, наполненная взаимной доброй волей и уважением. Кроме того, я выражаю признательность Лорен Харрисон за ее копирайтинг, а также художественному персоналу NAB за их помощь в дизайне обложки и макете.

И наконец, Ричарду Гроссингеру, основателю издательства North Atlantic Books: Вы всю жизнь шли по пути продвижения высококачественных книг, посвященных теме исцеления. Я надеюсь, что Вы и NAB продолжите двигаться в этом независимом и новаторском направлении. Многие из книг, которые когда-то считались «периферийными», теперь являются частью обновленного мейнстрима во многом благодаря вашему ви́дению и приверженности своему делу.

Предисловие

Изучение травматических воспоминаний имеет долгую и солидную историю в психологии и психиатрии. Она восходит по меньшей мере к Парижу 1870-х годов, когда Жан-Мартен Шарко, основатель неврологии, увлекся вопросом о том, что же вызывало паралич, различные судорожные движения, внезапные обмороки и потерю сознания, неистовый смех и драматические рыдания у пациентов с истеричными расстройствами личности в палатах больницы Сальпетриер. Шарко и его ученики постепенно пришли к пониманию того, что эти странные движения и позы, принимаемые телом во время судорог, являлись физическими отпечатками травмы.

В 1889 году ученик Шарко Пьер Жане написал первую книгу о том, что мы сейчас назвали бы ПТСР, – «Психический автоматизм»[4], в которой он утверждал, что травма хранится в процедурной памяти – в автоматических действиях и реакциях, ощущениях и установках – и что травма воспроизводится и повторяется как висцеральные ощущения (тревога и паника), движения тела или визуальные образы (кошмары и воспоминания). При работе с травмой Жане ставит проблему памяти во главу угла: событие становится травмой только тогда, когда невыносимые подавляющие эмоции мешают правильной обработке события в памяти. Впоследствии пациенты с травмой в анамнезе реагируют на напоминания о травме чрезмерными реакциями, соответствующими первоначальной угрозе, которые совершенно неадекватны в текущий момент, – например, в панике ныряют под стол, когда на пол падает стакан с водой, или впадают в ярость, когда ребенок начинает плакать.

В течение более чем столетия мы понимали, что отпечатки травмы хранятся не как рассказы о плохих вещах, которые произошли когда-то в прошлом, а как физические ощущения, которые переживаются как непосредственная угроза жизни прямо сейчас. За прошедшие годы мы постепенно пришли к пониманию того, что разница между обычными воспоминаниями (историями, которые меняются и могут стираться со временем) и травматическими воспоминаниями (повторяющимися ощущениями и действиями, которые сопровождаются сильными негативными эмоциями страха, стыда, ярости и даже обмороком) является результатом сбоя систем мозга, которые отвечают за создание «автобиографических воспоминаний»[5].

Жане также отметил, что люди, которые пережили травму, застревают в прошлом: они становятся одержимы ужасом, который они сознательно хотят оставить позади, но продолжают чувствовать и вести себя так, как будто этот ужас все еще продолжается. Не в силах оставить травму позади, они тратят всю свою энергию на то, чтобы удерживать свои эмоции под контролем, в ущерб своим потребностям в настоящем. Жане и его коллеги на горьком опыте узнали, что травмированных женщин, находящихся под их опекой, нельзя вылечить рассуждениями или пониманием сути вопроса, изменением поведения или наличием наказания, но они реагируют на гипнотическое воздействие: травму можно устранить, пережив события в состоянии гипнотического транса. В безопасных условиях прокручивая в уме давнее событие, а затем выстраивая воображаемое удовлетворительное его завершение – то, что они не смогли сделать, когда событие произошло первоначально, поскольку были слишком подавлены своим чувством беспомощности и ужасом, – пациенты могли полностью осознать, что на самом деле пережили травму и выжили в ней, после чего начать свою жизнь заново.

Когда около двадцати пяти лет назад я впервые встретил Питера Левина, я думал, что встретил реинкарнацию одного из тех древних магов, чьи работы я так хорошо знал по древним рукописям, которые как-то обнаружил на стеллажах старых больничных библиотек. Только вместо галстука-бабочки и вечернего костюма, как на фотографиях в тех самых древних рукописях, Питер был одет в шорты и футболку с Бобом Марли и стоял на лужайке Института Эсален в Биг-Суре, штат Калифорния. Питер продемонстрировал свое полное понимание того, что травма запечатлевается в теле и что для того, чтобы исцелиться, нужно создать безопасное состояние транса, из которого можно было бы безопасно наблюдать ужасное прошлое. Он добавил к этому один критически важный элемент – исследование тонких физических отпечатков травмы, а также сосредоточился на воссоединении тела и разума.

Я был тут же заинтригован. Начиная с самых ранних исследований травматического стресса и включая новейшие исследования в области нейронауки, ученые отмечали критическую связь между телесными действиями и памятью. Переживание становится травматичным, когда человеческий организм подвергается невыносимой перегрузке и реагирует беспомощностью и парализованностью – когда вы абсолютно ничего не можете сделать, чтобы изменить ход событий, вся система рушится. Даже Зигмунд Фрейд проявлял живой интерес к связи между травмой и физическим действием. Он предположил, что причина, по которой люди продолжают воспроизводить свои травмы, связана с их неспособностью полностью вспомнить, что произошло. Поскольку память вытеснена, пациент «обязан повторять вытесненный материал как актуальный опыт, вместо того чтобы… вспоминать его как нечто принадлежащее прошлому»[6]. Если человек не помнит, он, скорее всего, будет это разыгрывать:

«Он воспроизводит это не как воспоминание, а как действие; он повторяет это, не зная, разумеется, что он это повторяет… и в конце концов мы понимаем, что это его способ помнить»[7]. Но Фрейд не понимал, что люди могут вернуть себе власть над собой, только если им помогут чувствовать себя внутренне спокойно и безопасно.

Питер понимал, что для того, чтобы преодолеть травму, вы должны справиться с физическим «параличом», волнением и беспомощностью и каким-то образом постараться предпринять телесные действия, чтобы вернуть себе свое право на жизнь. Даже рассказ о том, что произошло, уже является действенной мерой, изложение истории, которое позволяет вам и окружающим узнать, что случилось. К сожалению, многие люди, пережившие травму, застревают в ней настолько, что не имеют возможности выразить свою версию произошедшего.

По мере того как я узнавал Питера, мне постепенно открывалось, насколько хорошо он понимал критическую роль физических ощущений и телесных действий в излечении травмы. Он показал, что посттравматические действия представляют собой не только вспышки грубого поведения, когда, например, вы взрываетесь и набрасываетесь на любого, кто вас оскорбил, или состояние парализованности, когда вы напуганы, но и едва заметную задержку дыхания, напряжение мышц или сжатие сфинктера. Он показал мне, что весь организм – тело, разум и дух – застревает во времени и продолжает вести себя так, как будто существует явная и реальная опасность. Питер изначально учился на нейрофизиолога, а затем изучал работу с телом в Эсалене у Иды Рольф. Когда я стал свидетелем того, как он применяет свои знания на практике, мне вспомнился Моше Фельденкрайс, который утверждал, что не существует чисто психических (то есть ментальных) переживаний: «Идея двух жизней, соматической и психической… изжила себя»[8]. Наш субъективный опыт всегда имеет телесный компонент, так же как все так называемые телесные переживания содержат в себе компонент ментальный.

Мозг программируется ментальными переживаниями, которые проявляются в теле. Эмоции передаются через выражение лица и в позах тела: гнев переживается сжатыми кулаками и стиснутыми зубами; в напряженных мышцах и поверхностном дыхании коренится страх. Изменения в мышечном напряжении сопровождают наши мысли и эмоции, и для того, чтобы изменить привычные паттерны, нужно изменить соматические контуры, связывающие наши ощущения, мысли, воспоминания и действия. Таким образом, основная задача психотерапевтов состоит в том, чтобы видеть эти соматические изменения и справляться с ними.

Когда я был студентом Чикагского университета, Юджин Джендлин пытался обучать меня тому, что он называл «телесно-ощущаемым чувствованием», – то есть осознанию себя в пространстве между мыслью и действием, но я тогда не до конца понимал, что это такое, пока не увидел, как Питер использует телесную осознанность в качестве ключа к обучению. То, как он работает с прикосновениями, очень помогло мне. Прикосновения были строго запрещены в рамках моего обучения работе с пациентами, но работа Питера с прикосновениями помогла мне лучше осознать мои внутренние переживания и заставила меня понять огромную силу прикосновения, которая помогает людям находить комфорт и физиологическую безопасность друг у друга.

Осознание внутренних ощущений, наших первозданных чувств позволяет нам получить доступ к непосредственному переживанию нашего собственного живого тела по шкале от удовольствия до боли, к проживанию чувств, которые возникают не в коре головного мозга, а рождаются на самых глубинных уровнях стволовой его части. Это так важно понять, потому что люди, пережившие травму, пребывают в ужасе от того, что происходит у них внутри. Одна просьба сосредоточиться на дыхании может вызвать у них паническую реакцию; простая просьба о том, чтобы они оставались неподвижными, часто только усиливает их нервное возбуждение.

Мы можем наблюдать нейронное следствие этого отчуждения от своего физического «я» при сканировании мозга: области мозга, которые посвящены самосознанию (медиальная префронтальная кора) и осознанию тела (островок головного мозга), у людей с хроническим ПТСР зачастую сокращаются – тело/разум/мозг научились отключаться. Такое отключение имеет огромную цену: те же области мозга, которые являются проводниками боли и страданий, отвечают и за передачу чувств радости, удовольствия, цели, а также за наши межличностные связи и отношения.

Питер показал мне, и в этой книге показывает нам всем, как негативное суждение о себе или других заставляет умы и тела пребывать в постоянном напряжении, делая познание и освоение новых навыков невозможным. Чтобы исцелиться, люди должны чувствовать себя свободно, только тогда они смогут исследовать и узнавать новые способы полноценно жить. Только тогда их нервная система сможет перестраиваться и формировать новые паттерны взаимоотношений с миром. Это может быть сделано только путем освоения новых навыков движения, дыхания и взаимодействия, и этого невозможно достигнуть путем предписания конкретных действий, направленных на «закрепление».

В следующих главах Питер Левин объясняет, что травматические воспоминания являются имплицитными, выраженными неявно, и проявлены в теле и мозге как лоскутное одеяло из ощущений, эмоций и поведения. Травматические импринты тайно влияют на нас, и не столько как истории или сознательные воспоминания, сколько как эмоции, ощущения и «внутренние регламенты» – вещи, которые тело выполняет автоматически, как психологический автоматизм. Если травма проигрывается в рамках регламентного автоматизма, исцеление не может быть достигнуто ни советом, ни лекарствами, ни пониманием или закреплением навыка, а скорее открытием доступа к врожденной жизненной силе (моя формулировка), которую Питер называет «нашим врожденным стремлением к упорству и триумфу».

В чем это состоит? Узнавать себя, чувствовать свои физические импульсы, замечать, как напрягается и сжимается ваше тело, как возникают эмоции, воспоминания и импульсы по мере того, как растет осознание вашего внутреннего мира. Сенсорные импринты травмы могут оказывать мощное влияние на все наши последующие реакции, поведение и эмоциональные состояния. Привыкнув постоянно быть настороже, чтобы не позволить демонам из прошлого проникнуть в наше сознание, теперь вместо этого мы должны научиться просто безоценочно замечать их и видеть в них то, чем они по сути являются: сигналами для активации врожденных моторных программ для тех или иных действий. Следование их естественному курсу поможет перестроить наши отношения с самими собой. Однако это осознанное самонаблюдение довольно легко подавляется, что приводит к панике, взрывному поведению, ступору или даже обмороку.

Одной из фундаментальных концепций, позволяющих преодолеть эту уязвимость к возможному срыву, является концепция Питера о «маятнике»: прикоснуться к своим внутренним ощущениям и учиться переносить их, замечая, что вы способны их переносить и живете при этом дальше, но затем сознательно вернуться к более безопасным методам. Это не о разрядке, или, как я люблю это называть, «выблевывании своей травмы». Это о том, как научиться аккуратно получать доступ к своему «телесно-ощущаемому чувствованию», чтобы это открыло нам возможность распознавать те сигналы опасности, что скрываются глубоко внутри нас, и получить над ними власть. Прежде чем для вас будет безопасно почувствовать ощущения, связанные с ужасом и уничтожением, вы сначала должны соприкоснуться с тем, что такое внутренняя сила и здоровая агрессия.

Одно из самых блестящих и оригинальных рассуждений в этой книге – это объяснение Питера, что для того, чтобы справиться с экстремальными трудностями, нужно активировать в мозгу как системы мотивации, так и системы действия. Система мотивации управляется дофаминовой системой мозга, а система действия – норадренергической системой. Для того чтобы решать большие задачи, не теряя цели и фокуса, в ходе психотерапевтического процесса необходимо активизировать и ту и другую системы. Это необходимое условие того, чтобы противостояние демонам прошлого и их трансформация изменились с беспомощной капитуляции на компетентное и мудрое владение собой.

Эффективная психотерапия состоит в том, чтобы научиться прибегать к помощи телесно-ощущаемого чувствования, не будучи подавленным тем, что оно в себе несет. Самые важные предложения в любой психотерапии – «обратите внимание на это» и «обратите внимание на то, что происходит дальше». Давая себе возможность наблюдать за своими внутренними процессами, вы активируете нейронные пути, которые соединяют рациональную и эмоциональную части мозга, и это единственный известный путь, с помощью которого человек может сознательно перестроить систему восприятия мозга. Чтобы быть в контакте со своим «я», вы должны активировать переднюю островковую кору большого мозга, важнейшую область мозга, ответственную за то, как вы относитесь к своему телу и к себе. Левин отмечает, что в большинстве духовных традиций были разработаны дыхательные, двигательные и медитативные техники, призванные облегчить переносимость и усвоение глубоких эмоциональных состояний и сенсорного опыта.

Неспешное, скрупулезное, вдумчивое внимание метода соматического переживания к внутренним ощущениям и их тонким проявлениям очень отличается от большинства методов экспрессивной психотерапии, которые обычно фокусируются на действии, направленном вовне, а не на телесно-ощущаемом чувствовании. Внимание к внутренним переживаниям раскрывает «процедурные» движения, которые, в отличие от преднамеренных, волевых действий, как правило, являются непреднамеренными и рефлекторными и которые скорее задействуют другие системы мозга, такие как мозжечок и экстрапирамидная система.

Эта работа также резко контрастирует с теми психотерапевтическими подходами, которые побуждают переживших травму переживать ее вновь и вновь, в мельчайших деталях, рискуя создать условия, при которых в людях, переживших травму, постоянно поддерживаются сильный страх и физиологическое возбуждение, вследствие чего страдание прошлого вполне может усилиться. Если такое происходит, травматическое воспоминание может слиться с этими новыми состояниями ужаса, что лишь усилит чувство невозможности выносить свой внутренний мир.

В этой книге приведены несколько историй болезни, а также подробные описания того, как применять принципы соматического переживания при работе не только с жертвами травматических событий, но и с новорожденными, малышами, детьми школьного возраста и даже с солдатами – участниками боевых действий. Соматическое переживание – это не «отучение» от приобретенных реакций на травму путем их переосмысления, а создание новых переживаний, которые противостоят подавляющему чувству беспомощности, заменяя его чувством контроля над собственными физическими реакциями и ощущениями.

Эта работа позволяет наконец избавиться от стыда, горя, ярости и чувства потери, застрявших внутри, помогает прекратить и привести к своему разрешению подрывную деятельность травмы в отношении тела. Работа Питера помогает нам преодолеть то, что он называет «побуждением к деструктивному объяснению», и сформировать внутреннее чувство контроля над ранее неконтролируемыми ощущениями и реакциями. Для этого нам нужно сформировать опыт телесного действия, противоположный беспомощной капитуляции или неконтролируемой ярости. Только после того, как мы научимся смотреть со стороны, оценивать себя, снижать интенсивность наших ощущений и эмоций и активировать наши врожденные физические защитные реакции, мы сможем научиться изменять наши укоренившиеся дезадаптивные автоматические реакции выживания и тем самым избавимся от преследующих нас воспоминаний.

Бессел А. ван дер Колк

Кэбот, Вермонт, 26 июля 2015 г.

Введение

Реалии

Нет ни настоящего, ни будущего, одно только прошлое, которое повторяет себя снова и снова.

ЮДЖИН О’НИЛ

Тирания прошлого

На протяжении веков людей мучили воспоминания, которые наполняли их страхом и ужасом, чувством беспомощности, ярости, ненависти и мести, а также невыносимым чувством невосполнимой потери. В античной литературе шумеров и египтян, в эпических трагедиях греков, а также в сотнях современных книг о травме, в ночных выпусках новостей и признаниях знаменитостей, травма была и остается в эпицентре человеческого опыта.

Несмотря на кажущуюся безграничной склонность человека причинять страдания и травмы другим, мы также способны выживать, адаптироваться и в конечном итоге трансформировать травматические переживания. Опытные психотерапевты используют эту врожденную способность к устойчивости и исцелению как основу для своей работы с теми, кто страдает от последствий опасных для жизни или сокрушительных событий. Эти события включают в себя (ни в коей мере не ограничиваясь ими): войну, разбойное нападение, сексуальное насилие, жестокое обращение, несчастные случаи, инвазивные медицинские процедуры, стихийные бедствия, присутствие при серьезной катастрофе или аварии, а также внезапную смерть близкого человека. Все эти потрясения, испытанные организмом, могут изменить биологическое, психологическое и социальное равновесие человека до такой степени, что память об одном конкретном событии начинает доминировать над всеми другими переживаниями, искажая их, а равно и влияя на оценку настоящего момента. В результате тирания прошлого мешает нашей способности эффективно фокусироваться как на новых, так и на знакомых ситуациях. Когда внимание человека поглощено воспоминаниями о своем прошлом, сон становится врагом, а жизнь становится бесцветной.

Вероятно, нигде в области травмы нет такой путаницы, как в том, какова роль травматической памяти как в патологии, так и в процессе исцеления. Действительно, исследования, проводимые различными лабораториями, часто противоречат друг другу. Кроме того, клиницисты и ученые из разных областей редко взаимодействуют и обмениваются опытом друг с другом – и это довольно плачевное положение дел. Самое главное – это то, что травматическая память принципиально отличается от других видов памяти, создается большая путаница и, как следствие, неправильное применение терапевтических методов.

Хотя данная книга предназначена для психотерапевтов, которые работают с травматическими воспоминаниями своих пациентов, она также написана для людей, пытающихся разобраться в своих собственных навязчивых воспоминаниях и желающих узнать, как они могут создать с ними устойчивое мирное сосуществование. Она также предназначена для тех, кто интересуется научными и клиническими достижениями в вопросе того, какую роль играет память в управлении их жизнью, в ее хитросплетениях, ее запутанных неопределенностях и что нужно, чтобы разобраться во всем этом.

Мы начнем это исследование с необходимости понимания того, что существует несколько форм памяти – форм, которые принципиально различаются как по структуре, так и по своим функциям. В то же время для нашего эффективного функционирования и благополучия важно, чтобы эти различные системы памяти (задействующие различные части мозга) работали совместно. Эта книга о том, как научиться дружить с нашими призраками и как освободиться от их тирании.

Большинство современных психотерапевтов живут в длинной тени Фрейда и его последователей или же следуют различным когнитивно-поведенческим подходам. Однако эти способы облегчения человеческих страданий при работе с травмой и лежащими в ее основе импринтами памяти имеют довольно ограниченную ценность. Хотя обе эти терапевтические традиции действительно затрагивают определенные дисфункции, определяемые травмой, они не способны достичь ее центрального ядра. Они обращают недостаточно внимания на основные механизмы тела и мозга, которые затрагивает травма. Увы, это оставляет базовую человеческую потребность, основное его стремление – исцеление, в значительной степени неудовлетворенной.

Травма шокирует мозг, оглушает разум и замораживает тело. Она сокрушает своих несчастных жертв и швыряет их в бушующее море мучений, беспомощности и отчаяния. Для психотерапевта видеть подобное отчаяние своих клиентов равносильно непреодолимому призыву к эффективному облегчению таких страданий. Это приводит к тому, что постепенно становятся известными, преподаются и практикуются различные методы (и их ответвления), и все чаще психотерапевтам приходится работать с травматическими воспоминаниями. Эти различные методы появились приблизительно в таком хронологическом порядке: гипноз, психоанализ, экспозиционная терапия, соматическое переживание (SE), десенсибилизация и повторная обработка движением глаз (EMDR) и различные «энергетические психологии» (например, точечное простукивание (таппинг)).

Многие терапевты-психоаналитики понимают, что они должны работать с тем, как прошлое их пациентов проявляется в их настоящем. Тем самым они помогут им обеспечить более здоровое, более целенаправленное, эффективное и яркое будущее. Однако без четкого понимания того, как травма, в виде импринтов памяти, запечатлевается в теле, мозге и уме, а также в психике и душе, психотерапевт наверняка заблудится в лабиринте причин следов памяти и следствий. Для эффективной терапии очень важно понять, каким образом травма встраивается в инстинктивные реакции организма на воспринимаемую угрозу; как она встраивается в определенные эмоции, особенно в эмоции страха, ужаса и ярости, равно как и в укоренившиеся аффективные состояния, такие как депрессия, биполярное расстройство и потеря жизненных сил; и наконец, как она проявляется в различных видах саморазрушительного и повторяющегося поведения.

Без четкого понимания многомерной структуры травматической памяти, того, как травматические воспоминания сохраняются в мозге и удерживаются в теле, психотерапевту зачастую приходится барахтаться в болоте двусмысленности и неопределенности. В самом деле, неправильные представления о так называемых подавленных воспоминаниях привели к множеству ненужной боли и страданий пациентов и их семей, а также вызвали путаницу и неуверенность в себе во многих лечащих психотерапевтах.

Возможно, больше, чем мы хотели бы то признать, на многих психотерапевтов влияют распространенные заблуждения о природе памяти. Традиционно как академические, так и клинические психологи стремились изучать то, что было названо «вербально доступной памятью». Эта декларативная форма памяти бывает востребована и получает свое подкрепление в начальной, средней и старшей школе, а также в бакалавриате и аспирантуре. Поэтому неудивительно, что психологи и психотерапевты, будучи продуктом научных кругов, склонны непроизвольно идентифицироваться в своей работе с этим конкретным видом сознательной памяти. Однако сознательная, эксплицитная память – это лишь общеизвестная верхушка очень глубокого и могучего айсберга, который скрыт от наших глаз. Эта верхушка лишь едва намекает на скрытые слои первичного имплицитного опыта, который движет и мотивирует нас таким образом, что сознательному уму нужно очень и очень постараться, чтобы это представить. Однако подумайте, что мы должны это представить, и мы понимаем, что должны это сделать, если мы хотим эффективно и мудро работать с травмой и ее следами памяти как в уме, так и в теле.

1

Память: дар и проклятие

Память – лишь набор образов; одни из них мимолетны, другие неизгладимо впечатываются в мозг. Каждый образ – как нить… и все нити сплетены вместе, создавая гобелен весьма замысловатого плетения. Гобелен рассказывает историю. И эта история – наше прошлое… Как и другие до меня, я наделена даром видеть. Но правда меняет цвет в зависимости от освещения. И завтра все может видеться четче, чем вчера.

КАСИ ЛЕММОНС, СЦЕНАРИЙ ФИЛЬМА «ПРИСТАНИЩЕ ЕВЫ»

Иллюзия памяти

В начале 2015 года Брайан Уильямс, очень уважаемый журналист и звезда радиовещания, вынужден был со стыдом ретироваться из-за «лжи» и преувеличения угрозы, которой он подвергался во время своих репортажей с фронта. Теперь мы знаем эти факты: Уильямс летел позади вертолета, в который попала реактивная граната. Со временем его история мутировала в версию, в которой он рассказывал, что летел в вертолете, попавшем под обстрел. Общественность, ведущие и комментаторы были поражены тем, как он мог так рисковать своей репутацией ради показного героизма и самопиара. Мы все спрашивали себя, как нас мог так обмануть этот искренний и серьезный репортер.

Однако рассмотрим другие подобные «оплошности» общественных деятелей: Хиллари Родэм Клинтон однажды заявила, что она была под снайперским огнем в Боснии, только чтобы позже признать, что она «ошиблась в своих фактах». Чтобы не быть пристрастными, давайте не будем забывать, что Митт Ромни припомнил юбилей Детройта, состоявшийся за девять месяцев до его рождения! Являются ли все эти известные люди откровенными лжецами, или тут имеет место что-то еще? Реальный ответ заключается в том, что такого рода искажения памяти, особенно возникающие во времена сильного стресса и опасности, – это то, к чему мы все очень склонны. Если мы не будет предвзяты, то вполне сможем отождествить себя с воспоминаниями Ромни о том, что было «до его рождения», поскольку многие из нас порой включали увиденное на семейной фотографии или часто повторяемую историю в наши «фактически воспроизведенные» личные воспоминания. В самом деле, смысл, который мы придаем конкретному событию, может оказать значительное влияние на содержание этого воспоминания. По словам психоаналитика Альфреда Адлера, «из множества числа впечатлений, которые встречаются человеку, он выбирает те, которые, какими бы мрачными они ни были, имеют отношение к его ситуации».

Аристотель считал, что люди рождаются как tabula rasa – чистый лист – и что мы являемся продуктом жизни, запечатлеваемой в виде серии воспоминаний точно так же, как в воске делается отпечаток. Однако в отношении памяти это совершенно далеко от истины; нам придется жить с неудобным признанием того, что память на самом деле не является чем-то конкретным, окончательным и воспроизводимым, как видеозапись, которую можно проиграть по желанию. Напротив, она скорее эфемерна и постоянно меняется по форме и содержанию. Память – это не дискретное явление, не фиксированная конструкция, прочно закрепленная на каменном фундаменте. Скорее это больше похоже на хрупкий карточный домик, неустойчиво ютящийся на зыбучих песках времени, весь во власти интерпретаций и вымыслов. В самом деле, память – это непрерывная реконструкция, более похожая на своенравные, непредсказуемые электроны в принципе неопределенности Гейзенберга.

Литература и кино давно уже зачарованы темой обманчивости памяти. Хрупкость и присущая памяти субъективность блестяще изображены в фильме Акиры Куросавы 1950 года «Расемон», в котором воспоминания четырех персонажей об одном и том же событии резко контрастируют друг с другом. Как и в фильме, память подобна мимолетному сну: как только человек пытается ухватить ее, память ускользает, оставляя нам в утешение очевидность, что постоянно меняющийся взгляд созерцателя может быть единственным по-настоящему надежным определяющим качеством воспоминания. Итак, можем ли мы наблюдать наши воспоминания, не изменяя их в процессе воспоминания? Короткий ответ – нет.

Философы и кинематографисты, наряду с растущим числом современных когнитивных нейробиологов, ставят под сомнение достоверность воспоминаний как таковых. Марк Твен однажды признался: «Я старый человек, и я знавал множество невзгод, большинство из которых никогда не случались». Другими словами, его непосредственные и текущие страдания заставили его «вспоминать» (то есть конструировать) события, которые на самом деле никогда не происходили. Действительно, недавние исследования убедительно демонстрируют, что память – это процесс реконструкции, в ходе которого непрерывно выбирается, добавляется, удаляется, перестраивается и обновляется информация, – и все это для того, чтобы служить непрерывному адаптивному процессу жизни и выживания.

В следующих главах мы рассмотрим последствия изменчивости памяти, а также попытаемся понять, какие типы памяти имеют непосредственное отношение к травме. Центральный тезис, который мы будем рассматривать в данной работе, состоит в том, что существующее на данный момент состояние наших чувств может являться основным фактором, определяющим, что и как мы помним о конкретном событии. Более того, изменение нашего текущего состояния чувств является первым непременным условием эффективной работы с травматическими воспоминаниями. Что недостаточно хорошо понималось при клинической работе с травматическими воспоминаниями, так это то, что наше нынешнее настроение, эмоции и соматические ощущения (возникшие по тем или иным причинам) глубоко влияют на то, что именно мы «вспоминаем». Вспоминаемые образы и мысли, появляющиеся в поле нашего сознания, вызываются и (бессознательно) отбираются в соответствии с нашим текущим эмоциональным состоянием. Наши текущие настроения и ощущения играют ключевую роль в том, как мы вспоминаем конкретное событие, – они структурируют наше подвижное отношение к этим «воспоминаниям», а также то, как мы восстанавливаем их в памяти и справляемся с ними.

Ключ к исследованию полезности и надежности памяти лежит в изучении ее биологических корней, а также ее психологических, эволюционных и социальных функций. Если память неуловима и призрачна, то какова ее ценность и каковы присущие ей ограничения? Когда памяти можно доверять, а когда она предаст, оставив нас барахтаться в море двусмысленности и неопределенности? Более того, в каких случаях память является фальсификацией, созданной «магами», будь то психотерапевты, члены семьи, юристы или политики? В каких случаях это искажение истории, вызванное коллективным бессознательным обществ, племен или кланов? И когда действия этих «магов» и сил преднамеренны, а когда нет?

Что касается трансформации травмы, то многие психотерапевтические методы, по-видимому, неправильно понимают или даже игнорируют основные вопросы, связанные с этим: при каких условиях память может быть целительной силой, а когда деструктивной? Когда она может вызывать боль и ненужные страдания? В конечном счете, и это самое главное, как определить разницу?

Прогулка по переулкам памяти

Воспоминания формируют саму основу нашей идентичности и помогают определить, что значит быть человеком. Пусть не вполне точные или неизменные, воспоминания – это магнитный компас, который проводит нас сквозь новые жизненные ситуации. Они помогают нам создать контекст для нового возникающего переживания, чтобы мы могли уверенно планировать наши следующие шаги, одновременно выстраивая связные истории о траектории нашей жизни. Короче говоря, именно с помощью воспоминаний мы находим свой путь в этом мире. Проблемы и трудности, возникающие при занятиях новыми хобби, изучении новых танцевальных па, при общении с незнакомыми людьми и в понимании новых концепций, могут быть напрямую связаны с отсутствием у нас ранее установленных шаблонов, вокруг которых мы организуем новую информацию и новый опыт.

Если свести все к самой жизненно важной ее функции, память связана с обеспечением будущего: она выбирает из прошлого и опирается на то, что зарекомендовало свою эффективность, не повторяя при этом тех реакций, которые были опасными или причинили вред, – короче говоря, обеспечивает будущее, на которое наша история влияет, но не слишком его ограничивает. С помощью памяти мы поддерживаем нить непрерывности, связывая настоящее с прошлым. В непрестанном процессе сравнения сходств и различий, периодов угроз и периодов безопасности и удовольствия, важных достижений и неудач мы сортируем и затем реорганизуем эту информацию, чтобы сформировать наш нынешний и предстоящий выбор. Таким образом, мы стремимся создать будущее, более адаптивное, полноценное и благоприятное, чем наше прошлое. В словах кантри-певца Винса Гилла звучит определенная доля правды: «в прошлом нет будущего».

Воспоминания, например, о чудесной прогулке в лесу в ясный, многоцветный день, когда вы подбрасываете в воздух груды листьев и делитесь сокровенными мыслями и чувствами с близким другом, всегда с радостью приветствуются нашим сознанием. Может, и несколько отдаленные, эти воспоминания часто наполнены слабыми чувственными впечатлениями: запах прелых листьев, шорох, когда их подбрасывают в воздух, пощипывание морозного воздуха, изысканные цвета осенней листвы. Такими же хорошо знакомыми для нас являются и неприятные воспоминания, от которых мы отмахиваемся и предпочли бы забыть. Эти негативные воспоминания часто очень сильно захватывают наше внимание. Когда, например, нас отвергает любимый человек или когда на ожидаемую должность назначают другого, мы никак не можем выбросить эти события из головы. Они могут задерживаться там, горькие и мучительные, в течение многих лет, и когда мы вспоминаем их, иногда кажется, что они ранят так же, как и тогда, когда только-только произошли. Любые запахи, виды, звуки и ощущения, связанные с этими воспоминаниями, могут быть неприятными и даже отталкивающими, тревожить и раздражать. Такие реакции заставляют нас избегать как добровольного, так и бессознательного контакта с любыми подобными напоминаниями. Тем не менее порой мы обнаруживаем, что делимся этими болезненными воспоминаниями с друзьями или психотерапевтами как относительно разумными и логичными историями – независимо от того, описываем ли мы приятный или тревожный опыт прошлого. Обычно мы способны размышлять над этими воспоминаниями, извлекать из них уроки и двигаться дальше по жизни. В общем и целом мы становимся внутренне богаче и сильнее благодаря нашим ошибкам и неудачам, а также как большим, так и маленьким триумфам и достижениям.

Самые яркие из наших воспоминаний наполнены ощущениями и чувствами, хорошими или плохими, радостными или грустными, злыми или теплыми. На самом деле именно эмоциональное воздействие, связанное с памятью, в значительной степени отвечает за инициирование и закрепление обучения. Действительно, то, что мы называем обучением, на самом деле является процессом импорта паттернов, аффектов, поведения, восприятий и конструкций, записанных в результате предыдущего опыта (то есть энграммы памяти[9] для удовлетворения потребности текущей задачи). Короче говоря, прошлые импринты влияют на настоящее и планирование будущего, часто вне радаров сознательного их осознания. В отличие от повторяющегося новостного ролика, наши воспоминания изменчивы, много раз формируются и переделываются на протяжении всей нашей жизни. Они постоянно находятся в движении, постоянно находятся в процессе формирования и изменения.

Травматическая память

Нет, хуже нет!

ДЖЕРАРД МЭНЛИ ХОПКИНС

В отличие от «обычных» воспоминаний (как хороших, так и плохих), которые изменчивы и динамически меняются с течением времени, травматические воспоминания фиксированы и статичны. Это отпечатки (энграммы) прошлых ошеломляющих переживаний, глубокие впечатления, вырезанные в мозгу, теле и психике. Эти жесткие и застывшие импринты не поддаются изменениям и не так-то легко уступают обновлению текущей информацией. Жесткая «фиксированность» импринтов мешает нам формировать новые стратегии и извлекать новые смыслы. Нет никакого свежего, постоянно меняющегося здесь и сейчас, никакого реального потока в жизни. Таким образом, прошлое живет в настоящем; или, как писал Уильям Фолкнер в «Реквиеме по монахине»: «Прошлое не умерло. Оно даже не прошло». Точнее сказать, оно живет как множество разнообразных страхов, фобий, физических симптомов и болезней.

В резком контрасте с приятными или даже неприятными воспоминаниями, которые обычно формируются и далее могут пересматриваться в виде последовательных повествований, «травматические воспоминания», как правило, представляют собой фрагментированные осколки зачаточных и сложных для переработки ощущений, эмоций, образов, запахов, вкусов, мыслей и т. д. Например, у автомобилиста, пережившего ДТП, при котором загорелась машина, внезапно начинает бешено колотиться сердце, когда он в какой-то момент, позже по времени, заправляясь на бензоколонке, почувствует запах бензина: он испытает абсолютный ужас и отчаянную потребность бежать. Эти беспорядочные фрагменты не поддаются повествовательному воспоминанию как таковому, но постоянно «воспроизводятся» и повторно переживаются как непрошеные и бессвязные вторжения в течение нашей жизни или как физические симптомы. Чем больше мы пытаемся избавиться от таких «воспоминаний», тем больше они преследуют, терзают и высасывают из нас нашу жизненную силу, серьезно ограничивая нашу способность жить настоящим.

Травматические воспоминания также могут принимать форму бессознательного «отыгрывающего» поведения. Это могут быть, например, неоднократные «несчастные случаи» или «случайное» попадание в опасные ситуации. Речь может идти о проститутке, которая, подвергшись в детстве сексуальному насилию, теперь ищет связей с жестокими мужчинами или занимается незащищенным сексом; или о ветеране войны, «пристрастившемся» к острым ощущениям и чувству опасности, который сразу же после увольнения из армии подает заявление в команду полицейского спецназа.

«Переживаемые заново» травмирующие воспоминания вспыхивают непроизвольно, как необработанные обрывки опыта, внезапно навязывая себя незащищенному страдальцу. Эти осколки, кажется, появляются из ниоткуда, врываясь в жизнь своих жертв, будь то наяву или во сне. Быть травмированным – значит быть обреченным на бесконечный кошмар, постоянно воспроизводя эти невыносимые муки, а также быть жертвой различных навязчивых идей и импульсивных желаний. Травмированные люди будут тормозить свою жизнь до тех пор, пока каким-то образом не обработают эти вторжения, не ассимилируют их и не сформируют наконец связные повествования о своем опыте, которые помогут положить конец этим воспоминаниям; или, говоря по-другому, пока они не примирятся со своими воспоминаниями. Такая завершенность восстанавливает преемственность между прошлым и будущим и открывает в жизни дорогу к мотивированному упорству, реалистичному оптимизму и движению вперед.

Оглядываясь назад

Роль травматических воспоминаний в лечении «неврозов» была камнем преткновения психоанализа начала двадцатого века. Хотя Фрейд едва ли был первым, кому пришлось иметь дело с такими патогенными и скрытыми («вытесненными») воспоминаниями, он стал самым известным из них. По правде говоря, он стоял на широких плечах гигантов, предшествовавших ему, в особенности Жан-Мартена Шарко и Пьера Жанета, работавших в Сальпетриере в Париже. Они действительно были первыми, кто понял, как травматическая память может быть отгорожена от сознания механизмами, которые они назвали вытеснением и диссоциацией, а затем открыли, что терапия состоит в том, чтобы вывести эти отколовшиеся части в область сознания. Их новаторский вклад, должно быть, вдохновил Фрейда, оказав влияние на его раннюю теорию травмы.

Однако, когда Фрейд отказался от признания происхождения травмы как результата подавляющих (внешних) событий и обратился к внутренним махинациям эдипова и других инстинктных конфликтов, грандиозный вклад Жане оказался в глубокой тени. Харизматичное доминирование Фрейда и грязная реальность семейного насилия и сексуального растления привели к тому, что тема травмы, полученной в результате подавляющих внешних событий, почти исчезла с радаров психологии – до тех пор, пока контуженные солдаты Первой мировой войны не стали возвращаться домой. Общество и психология предпочитали следовать новому курсу Фрейда, в фокусе которого лежали внутренние конфликты (такие, например, как эдипов комплекс), при этом уклоняясь от мрачной и тревожной семейной динамики сексуального насилия над детьми, имевшего место даже в викторианских домах респектабельных врачей, юристов и банкиров. К счастью, глубокое понимание травмы, ее этиологии и последствий для исцеления человека, оставленное нам Жане, вновь вернулось в свет научного рассмотрения несколько столетий спустя благодаря авторской статье Бессела ван дер Колка и Онно ван дер Харта, посвященной столетию знаковой книги Жане «Психический автоматизм», впервые опубликованной в 1889-м[10],[11]. Эта фундаментальная монография о понимании и лечении травмы элегантно и со всем уважением трактуется в недавней исчерпывающей книге ван дер Колка «Тело помнит все».

Войны за память: правда о ложных воспоминаниях и ложность правдивых воспоминаний, несвятой Грааль «стирания памяти»

Память – это историческое накопление лжи… Как и память, хорошее художественное произведение должно иметь определенные даты и время; тогда это будет казаться правдой.

ДАНИЕЛЬ ШМИД, ШВЕЙЦАРСКИЙ КИНОРЕЖИССЕР

На рубеже XX и XXI веков память стала неуловимым Святым Граалем современной когнитивной нейронауки, отхватив даже Нобелевскую премию по физиологии в 2000 году[12]. В противоположность этому пятнадцать лет назад тема ключевой роли памяти в лечении травм способствовала ожесточенному расколу, виртуальной войне за память. По одну сторону этого крайне поляризованного столкновения находились психотерапевты, которые яростно подталкивали своих клиентов к «восстановлению» давно забытых, диссоциированных или подавленных воспоминаний о растлении и насилии в детстве. Это мучительное извлечение воспоминаний обычно сопровождалось повторными драматическими абреакциями[13] и часто насильственным катарсисом. Эти сильно заряженные, экспрессивные методы лечения часто применялись в группах, где участников поощряли (или часто заставляли) кричать о своих страданиях и ярости, когда они «восстанавливали» одно ужасное воспоминание за другим.

Многие из этих пациентов были студентками колледжа, которые страдали депрессией, тревогой и паническими расстройствами и отчаянно пытались найти причину своих страданий и, благодаря этому, найти лекарство от них. Переживаемые ими жестокие муки заставляли их отчаянно искать выход, отпущение грехов во временном облегчении, которое давали им эти интенсивные абреакции. Эти «восстановленные» воспоминания, воспринимаемые ими как достоверные, помогали им объяснить себя и обрести якорь спасения для своих состояний глубокого страдания. Эти катарсисы также стимулировали высвобождение адреналина и потока эндогенных опиоидов (эндорфинов)[14], вызывающих сильную зависимость. Этот биохимический коктейль, наряду с мощными групповыми связями (также опиоидно опосредованными), образуемыми в результате обмена похожими историями, являл собой чрезвычайно убедительную силу[15]. Действительно, у многих из этих страдальцев в анамнезе были семейные истории жестокого обращения и всяческих ужасов, которые вышли на поверхность с помощью этих методов лечения. К сожалению, часто они были путаными или неточными. Но даже будучи точным, это часто не обеспечивало глубокого и прочного исцеления. Во многих случаях эти «буровые» работы причиняли огромное количество ненужных страданий. Многие из ведущих психотерапевтов полностью и безоговорочно верили в правдивость и терапевтическую ценность этих «восстановленных» воспоминаний, даже если иногда это означало веру в то, что произойти не могло, а также отрицание пагубных последствий так называемого выздоровления для жизни пациентов и их семей.

По другую сторону этого ширящегося противостояния находилась группа исследователей канонической памяти, которые столь же яростно утверждали, что эти «восстановленные» воспоминания зачастую были ложными – что они являются фантазиями. Свой вывод они основывали в основном на экспериментах, в ходе которых они успешно внедряли травматические воспоминания о событиях, которые были достоверно ложными. Самый впечатляющий из этих экспериментов заключался в том, что испытуемых студентов заставляли поверить в намеренно внушенные ложные воспоминания о том, как они в детстве заблудились в торговом центре. Эти «воспоминания» часто включали в себя четкие образы того, как их нашел незнакомец, а затем отвез к родителям. Однако интервью с родителями студентов, которые проводились до начала эксперимента, однозначно свидетельствовали, что подобных событий на самом деле никогда не происходило. Критически анализируя данный эксперимент, Бессел ван дер Колк указывает, что испытуемые студенты не проявляли висцерального расстройства, которое, безусловно, сопровождало бы воспоминание о таком ужасающем эпизоде из детства[16]. Тем не менее эксперименты, подобные этому, привели многих исследователей памяти к выводу, что многие, если не большинство, воспоминания, восстановленные в процессе психотерапии, являлись следствием бессознательного – а в некоторых случаях и умышленного – внушения со стороны психотерапевта. Но сначала – история Бет.

Бет

Мать тринадцатилетней Бет была найдена мертвой при подозрительных обстоятельствах: она утонула в семейном бассейне. Убитую горем девочку наверняка также мучила мысль о том, что ее мать покончила с собой. Через два года после этого сокрушительного потрясения Бет лишилась также и своего дома. Низовой пожар уничтожил его, пощадив другие здания в их квартале.

Представьте себе ошеломленную девочку, лишившуюся матери, стоящую у своего горящего дома и прижимающую к груди ободранного плюшевого мишку. Согласно одному свидетельству, она была особенно обеспокоена исчезновением своего дневника. Больше всего она боялась не того, что он погиб в огне, а того, что он может попасть в руки другого человека[17]. Можно только представить, какими воспоминаниями и личными секретами делилась эта уязвимая девочка со своим дневником.

Какие выводы сделала Бет из этой чудовищной потери? Как она справлялась с присутствием этих затаившихся призраков, периодически преследующих ее? Как ей удалось примириться с неопределенностью по поводу смерти матери, за которой последовали внезапная гибель ее семейного дома? Как и содержание ее дневника, мы никогда не узнаем ответов на эти вопросы. И все же со временем направление взрослой жизни Бет стало рассказывать свою собственную историю мужества, стойкости, упорства и целеустремленности: Элизабет Лофтус выросла и стала известным экспертом по вопросам памяти.

В течение многих лет профессор Лофтус боролась против психотерапевтических методов лечения, использующих «восстановленные» воспоминания, одержимая желанием доказать, что многие из этих вызванных в ходе терапии воспоминаний о перенесенных ужасах и страданиях являются ложными. Затем она сосредоточилась на исследованиях, посвященных возможности стирания памяти, и начала с исследования, посвященного отношению студентов к устранению тревожных воспоминаний. Студентов спросили, захотят ли они принять препарат, блокирующий память, в случае если их ограбят или изобьют. Почти половина заявила, что хотели бы получить право на доступ к такому средству. Однако только 14 процентов заявили, что действительно воспользуются лекарством[18]. В аналогичном исследовании только 20 процентов из группы пожарных, которые были самыми первыми спасателями, прибывшими во Всемирный торговый центр 11 сентября 2001 года, сказали, что хотели бы получить таблетку, чтобы стереть свои ужасные воспоминания. Сказать, что профессор Лофтус была удивлена этими данными, – это не сказать ничего. По ее собственным словам, она бы «приняла наркотик, если бы пережила насилие»[19]. Разумеется, хотя она, похоже, не совсем поняла связь, Бет уже «подверглась насилию» – это были ужасные потери ее матери и дома ее детства.

Независимо от того, как сильно травмированный ребенок, такой как юная Бет, хочет убежать от своих воспоминаний, они все равно будут преследовать его, коварные призраки, скрывающиеся в тени. Кто бы не хотел искоренить эти призраки из хранилищ своей памяти? Но с какими рисками и какой ценой для нашей уникальной человеческой сущности? Мы увидим с вами, что существуют более конструктивные и жизнеутверждающие способы приблизиться к нашим трудным воспоминаниям и привлечь их на свою сторону.

Болезненные воспоминания формируют нашу жизнь таким образом, о котором мы даже не подозреваем. Подобно многоголовой Гидре (даже при нашей тщетной, на грани краха, борьбе за то, чтобы отрубать ей голову за головой), эти воспоминания вернутся, чтобы впиваться в нас, преследовать нас и формировать нас, вне зависимости от того, насколько сильно мы стремимся устранить, отрицать или вычистить их. Как мы можем работать вместе с ними, а не против них, получая доступ к заключенной в них спрессованной энергии, и, используя ее, освободиться от их мертвой хватки?

Давайте признаем, что в конечном счете оба этих взгляда на память ошибочны, особенно в отношении той роли, которую память играет в исцелении травм и других ран психики и души. Оба лагеря и их средства доказательства, по сути, сталкиваются со своими собственными неразрешенными травмами, психодинамическими проблемами, научными предубеждениями, предрассудками и избирательным подходом при отборе данных в поддержку своих жестких позиций. Это похоже на то, как если бы каждая группа рассматривала другую сторону как изначально нечестную или, хуже, предполагала, что все убеждения и данные другой стороны автоматически ошибочны, даже если исследования или клинические наблюдения проводились методично и результаты соответствовали другим данным. На мой взгляд, обе группы занимали излишне оборонительную позицию и совершенно не желали учиться друг у друга. К сожалению, их разногласия сталкивались друг с другом не в научных аудиториях, в свете объективности и открытого рассмотрения, а больше в судах, бульварной прессе и борьбе за общественное мнение – зачастую через подачу от медиазнаменитостей.

Но еще большим краеугольным камнем всех этих «войн за память» является широкое непонимание природы самой памяти.

2

Фабрика памяти

Воспоминания из этого и состоят…

СТРОКА ИЗ ПЕСНИ

Чтобы понять природу травматической памяти, необходимо отступить от обрывистого края «войны за память» и начать прикасаться к различным нитям, которые, сплетаясь вместе, образуют многофактурную ткань того, что мы называем памятью. Если говорить в общем, существует два типа воспоминаний: эксплицитные и имплицитные, причем первые являются сознательными, а вторые относительно бессознательны. Это две системы памяти, каждая из которых имеет по крайней мере две широкие подкатегории, выполняют разные функции и опосредованы различными нейроанатомическими структурами мозга. Обе они служат для того, чтобы направлять нас (см. рис. 2.1) и помогать ориентироваться в различных жизненных ситуациях и проблемах.

Рис. 2.1. Типы воспоминаний.

Эксплицитная память: декларативная и эпизодическая

Да, я заявляю!

СКАРЛЕТТ О’ХАРА, «УНЕСЕННЫЕ ВЕТРОМ»

Декларативная память является наиболее известной подкатегорией эксплицитной памяти. Она представляет собой каталог подробных данных: эдакие «списки покупок» и всякие иные «списки» и «перечни» в мире памяти. Декларативная память позволяет нам сознательно запоминать что-то и рассказывать об этом сравнительно достоверные истории – истории с началом, серединой и концом. Большинство непрофессионалов, как, собственно, и многие психотерапевты, думая о памяти, обычно имеют в виду именно эту конкретную ее форму. Только этот один конкретный тип памяти мы можем активно и сознательно вызывать или декларировать. Общая роль декларативной памяти заключается в передаче отдельных фрагментов информации другим людям. Эти семантические, «содержательные» воспоминания объективны и лишены чувств и эмоций. Без декларативной памяти не было бы автомобилей, самолетов, компьютеров, электронной почты, смартфонов, велосипедов, скейтбордов и даже ручек. Разумеется, не было бы и книг. Без нее огнем, вероятно, так и не стали бы пользоваться, это знание не распространилось бы по всему миру, а мы все еще беспомощно ютились бы в сырых, темных пещерах. Короче говоря, цивилизации в том виде, в каком мы ее знаем, не существовало бы.

Декларативные воспоминания относительно упорядочены и аккуратны, как высокоорганизованная кора головного мозга, которую декларативная память использует в качестве жесткого диска и своей операционной системы. Хотя декларативная память является наиболее сознательной и произвольной из всех систем памяти, она, безусловно, мало чем может заинтересовать, и с психотерапевтической точки зрения там мало чем можно поживиться.

Для целей углубленного психодинамического подхода сами по себе декларативные воспоминания редко имеют терапевтическую значимость. Однако для многих когнитивных и поведенческих вмешательств они, напротив, играют базовую роль.

Если о декларативной памяти можно говорить как о «холодной» фактической информации, то эпизодическую память – вторую форму эксплицитной памяти – напротив, можно назвать «теплой» и рельефной. Эпизодические воспоминания часто наполнены оттенками чувств и витальностью, будь то со знаком плюс или минус, наш личный жизненный опыт закодирован в них основательно и богато. Они образуют динамический интерфейс между рациональной (эксплицитной/ декларативной) и иррациональной (имплицитной/эмоциональной) сферами. Эта посредническая функция способствует формированию связных повествований, ярких историй, которые мы рассказываем себе и другим и которые помогают нам осмыслить нашу жизнь.

Установление связей, обработка чистых эмоций, нюансов чувств, фактов и коммуникаций с отдельными людьми играет важную роль в том, чтобы выйти из травмы, где будущее едва отличается от прошлого, – к будущему открытому, построенному на новом опыте, информации и возможностях.

Воспоминания о прошлом

Эпизодическую память (иногда называемую автобиографической) нельзя вызвать сознательно: эпизодические воспоминания возникают довольно спонтанно – как репрезентативные вставки из нашей жизни. Эти воспоминания обычно содержат в себе смутный оттенок чувств и некий эффект «как бы во сне». В иерархии осознанности эти автобиографические воспоминания являются менее осознанными, чем декларативные воспоминания, представляющие собой нечто вроде «списка покупок», но, как мы увидим далее, являются более осознанными, чем имплицитные воспоминания. По сравнению с декларативными (фактическими) воспоминаниями эпизодические воспоминания в целом содержат больше нюансов и несут в себе некоторую неоднозначность. Когда мы направляем наше внимание на какое-то эпизодическое воспоминание, мы можем лениво дрейфовать в его смутной дымке, входя и выходя из него. Хотя порой эти воспоминания туманны и расплывчаты, в других случаях они могут быть рельефными, яркими и реалистичными. Эпизодические воспоминания более спонтанные, интересные и живые по сравнению с декларативными «списками» и «перечнями». Нередко они оказывают важное, хотя зачастую скрытое влияние на нашу жизнь.

Поделюсь личным примером эпизодического воспоминания. В свой первый день в пятом классе в школе № 94 в Бронксе я шел домой со своими друзьями. Я помню, как разговаривал с ними о том, какой ужасной была моя новая учительница. Легкое похлопывание по моему правому плечу прервало поток моих несколько преувеличенных и преждевременных претензий. Моя душа ушла в пятки, когда я повернулся и увидел перед собой седовласую миссис Курц. «Ты считаешь, что я действительно настолько плоха?» – спросила она, склонив голову набок и вопросительно глядя на меня. У этой истории счастливый конец, так как миссис Курц оказалась лучшим учителем из тех, что были у меня в начальной школе, и я приветствую это эпизодическое воспоминание с грустной нежностью. И хотя мне трудно вспомнить что-либо еще о моем пятом классе, это воспоминание для меня каким-то образом заключает в себе и отражает весь тот поворотный год. Разумеется, душа моя уже не уходит в пятки, как тогда, как когда я впервые почувствовал ее руку на своем плече.

Как я уже сказал ранее, если оглядываться на тот год, то, кроме этого единственного воспоминания о миссис Курц, у меня почти нет других воспоминаний о нем, которые я мог бы вызвать волевым усилием. У меня осталось лишь несколько разрозненных воспоминаний с первого по шестой класс, и большинство из них очень неприятные. Все остальные мои учителя были на редкость скучными, а некоторые даже жестокими, порой до садизма. Вместо воплощения смысла латинского корня в слове «образование» (educare: воспитывать или побуждать) мой базовый школьный опыт («модель») сводился к тому, что предметы запихивают тебе в глотку. Я ненавидел школу, а школа ненавидела меня!

Эпизодические воспоминания о миссис Курц превратились в неотъемлемую часть моего личного автобиографического повествования. Они стали тем, как я понимаю этот период своей жизни и как я рассказываю о нем другим. Хотя поначалу я этого не видел, воспоминание о миссис Курц стало действовать как своего рода переломный момент, точка поворота, уводящая меня от восприятия моего опыта «обучения» как гнетущего и унылого. Оно послужило катализатором создания нового сложносоставного воспоминания, в котором обучение могло быть позитивным и даже веселым. Это позволило создать новую систему убеждений, которая распространилась на мое будущее образование, на сегодняшнее мое призвание и на то, чем я занимаюсь.

Во временном промежутке от окончания пятого класса и до окончания средней школы (в Бронксе – опасном и жестоком месте, наводненном вооруженными бандами) я все же нашел четырех учителей, которые больше других вдохновляли меня в моих занятиях естественными науками и математикой. Затем, в колледже, я нашел еще нескольких интересных наставников, которые поддержали мой интерес к исследовательской деятельности. Это продолжилось и в аспирантуре, где у меня было несколько видных наставников как в стенах, так и за пределами Калифорнийского университета в Беркли, где я делал свою дипломную работу. Среди этих интеллектуальных мужей были Дональд Уилсон, Николас Тинберген, Эрнст Гелхорн, Ганс Селье и Раймонд Дарт – все они взяли меня под свое крыло. Впоследствии на протяжении моего пути в качестве психотерапевта, интересы которого распространялись на сферу взаимодействия тела и ума, я был одарен заботой более щедрых и нетривиальных учителей и терапевтов, среди которых необходимо отметить Иду Рольф и Шарлотту Селверс. И теперь я вижу, что мы поменялись местами, поскольку теперь я являюсь наставником для сотен студентов. А они, в свою очередь, будут наставниками для своих учеников, которые распространят свое целительное влияние на тысячи других.

Спасибо, миссис Курц. Спасибо вам за вашу теплоту, ваш юмор, вашу радость и воодушевление по поводу процесса обучения, а также за то, что подарили мне такие жизненно важные эпизодические воспоминания, которые привлекли меня к моим наставникам, а их ко мне. Я убежден, что ваше нежное, дружеское прикосновение к моему правому плечу более шестидесяти лет назад помогло изменить направление моей жизни; и оно изменилось таким образом, что теперь я смотрю на это с удивлением и благодарностью. Именно так эпизодическая память может сыграть свою важную роль в созидании нашего позитивного будущего. Каждый раз вызывая в памяти какое-то воспоминание, мы обогащаем нашу память, делая это воспоминание еще более значимым. Такое естественное обновление – это то, как память должна функционировать, это то, как она должна выполнять свои функции, взбадривая нас и придавая нам жизненных сил, делая это зачастую за порогом нашего осознания.

Эпизодическая память помогает нам ориентироваться во времени и пространстве, извлекая информацию из прошлого и проецируя благоприятные результаты на будущее. Большая часть того, что мы знаем об этом виде памяти, исходит, конечно же, из устных сообщений людей, таких как мой рассказ о миссис Курц. Однако даже «скромная» сойка демонстрирует убедительные доказательства эпизодической памяти. Клейтон и Дикинсон в своих экспериментах с западной кустарниковой сойкой[20] смогли продемонстрировать, что эти птицы обладают системой эпизодической памяти, которая обеспечивает им определенное преимущество в выживании. Эти птицы совершенно определенно не только могли вспомнить, где они прятали различные виды пищи, но и могли различать свои запасы. Это касалось, например, времени, прошедшего с момента припрятывания того или иного вида еды, от чего соответственно зависело, испортился данный вид еды или нет. Они могли вспомнить «что, где и когда» конкретных прошлых событий, могли извлекать и использовать эту информацию в более позднее время. Такие действия, по мнению этих и других исследователей, соответствуют четким поведенческим критериям эпизодической памяти. Аналогичное исследование было проведено на колибри, и оно продемонстрировало, что те могли вспомнить не только местоположение тех или иных цветов, но и как давно они их посещали. Таким образом, они могли максимально эффективно достигать своей цели – добывать самый свежий нектар. Наличие того же типа эпизодической памяти у нескольких различных видов животных было продемонстрировано в ряде других исследований, например у крыс, медоносных пчел, дельфинов, слонов и, разумеется, у различных приматов[21]. Как и многие иные виды поведения, которые мы считаем чисто человеческими, эпизодическая память, как оказалось, имеет довольно обширные эволюционные корни. То есть такого рода воспоминания доступны не только для размышлений поэтов или таких, как я, в знак признательности вспоминающих своего учителя пятого класса.

Обычно считается, что наши самые ранние эпизодические воспоминания относятся к возрасту трех с половиной лет, когда гиппокамп становится в значительной мере более активным. Однако есть свидетельства того, что в некоторых случаях они могут восходить к еще более раннему времени. Опираясь на подтверждение моей матери, я могу с уверенностью сказать, что мое самое раннее эпизодическое воспоминание относится к тому времени, когда мне было около двух с половиной лет: я сидел у окна возле своей детской кроватки, в лучах света, пронзающих спокойную тишину комнаты. Танцующие пылинки искрились в полупрозрачных лучах. Я помню, как моя мать внезапно открыла дверь и прервала мое мечтательное созерцание мерцающего каскада света[22]. Конечно, я не знал, что такое пылинки, каскад света или мерцание. Только много позже я узнал эти слова и их значения. Однако это чувство зачарованной задумчивости в каскаде солнечных лучей все еще обладает волшебным, живительным качеством, которое придает мне сил и по сей день. Именно неисчерпаемое богатство этого мистического воспоминания побуждает меня задерживаться в том моменте, в пространстве света и покоя, когда я вспоминаю его в моменте настоящем. Оно, как камертон моего духовного пути, говорит мне, где я нахожусь на нем, и я обновляюсь с каждой подобной единовременной встречей с моим глубинным внутренним «я».

Имплицитная память: эмоциональная и процедурная

Радикально отличаясь как от «холодных» декларативных, так и от «теплых» эпизодических воспоминаний, имплицитные воспоминания – это воспоминания «горячие» и очень убедительные. Помимо эксплицитных воспоминаний (включая сюда и декларативные, и эпизодические воспоминания), существует широкая категория имплицитных воспоминаний. Эти воспоминания нельзя вызвать намеренно, они недоступны в отличие от мечтательных воспоминаний. Вместо этого они возникают как коллаж ощущений, эмоций и поведенческих реакций. Имплицитные воспоминания появляются и исчезают тайно, обычно вне пределов нашего сознания. Они в основном организованы вокруг эмоций и/или навыков, или «процедур» – того, что тело делает автоматически (иногда мы называем это паттернами, или моделями, поведения). Несмотря на то что на самом деле эмоциональные и процедурные воспоминания переплетаются, я вначале разделю эти два типа имплицитных воспоминаний с целью пояснения. В то время как эмоциональные воспоминания безусловно оказывают мощное влияние на наше поведение, процедурные воспоминания – к лучшему или к худшему – часто оказывают еще более глубокое влияние на формирование траектории нашей жизни.

Эмоциональные рули

Эмоции, согласно обширным данным из наблюдений Дарвина, являются универсальными инстинктами, общими для всех млекопитающих, клубом, к которому мы принадлежим (хотя мы не всегда признаем эту принадлежность) и из которого мы заимствуем сходные инстинкты. Эти «универсальные для млекопитающих» эмоции включают в себя удивление, страх, гнев, отвращение, печаль и радость. Я хотел бы смиренно предложить включить в это собрание безусловно-рефлекторных (неосознанных) эмоций также любопытство, возбуждение, радость и триумф.

Функция эмоциональной памяти состоит в том, чтобы отмечать и кодировать важные переживания для немедленного и эффективного обращения к ним и использования в дальнейшем. Подобно отметкам в книге, эмоции – это заряженные сигналы, которые выбирают определенное процедурное воспоминание из сборника имеющихся моторных воспоминаний. Они подсказывают темы для действий. Таким образом, эмоциональные воспоминания взаимодействуют, значительно ниже уровня осознанного восприятия, с процедурными (телесными) воспоминаниями. (См. рис. 2.2) Эмоции снабжают нас как релевантными данными о выживании, так и данными, основанными на социальных факторах, для обоснования соответствующих реакций в любой конкретной ситуации, особенно в тех случаях, когда попытка понять это умом заняла бы слишком много времени и была бы, скорее всего, ошибочной. Как таковые, эти воспоминания жизненно важны для нашего индивидуального благополучия и выживания как вида. Очень важно понимать, что эмоциональные воспоминания переживаются в теле как физические ощущения. Действительно, на рис. 2.3 мы видим четкие соматические паттерны для каждой из первичных эмоций.

Рисунок 2.2. Взаимосвязь между системами памяти.

Рисунок 2.3. Проявление эмоций в теле (источник: Lauri Nummenmaa, Enrico Glerean, Riitta Hari, and Jari. K. Hietanen, “Bodily Maps of Emotions,” Proceedings of the National Academy of Sciences 111, no. 2 (January 2014): 646–651, http://www.pnas.org/cgi/doi/10.1073/pnas.1321664111).

Эмоциональные воспоминания обычно вызываются особенностями текущей ситуации, в которой присутствуют сходные типы эмоций и сходная их интенсивность. В прошлом эти эмоции вызывали процедурные воспоминания, то есть действия, основанные на необходимости выживания (фиксированные поведенческие паттерны). Хотя такие действия часто являются успешными стратегиями, в случае травмы они решительно и трагически безуспешны. Такие дезадаптивные, безусловные реакции оставляют человека в состоянии неразрешенной эмоциональной тревоги, замешательства и разлада с самим собой. Однако давайте сначала взглянем на ту важную роль, которую играют положительные эмоции в нашей общей социальной жизни как человечества.

Как ты знаешь, что я знаю о том, что я знаю о тебе…

Если ваша повседневная практика будет состоять в том, чтобы открыться своим эмоциям, всем людям, с которыми вы встречаетесь, всем ситуациям, с которыми вы сталкиваетесь, не закрываясь от них, веря, что вы можете это сделать, – тогда это приведет вас настолько далеко, насколько вы в состоянии дойти. И тогда вы постигнете все учения, которые когда-либо до этого пытались постичь.

ПЕМА ЧОДРОН, БУДДИЙСКИЙ УЧИТЕЛЬ

Начиная задолго до Дарвина и вплоть до настоящего времени было создано, продвинуто, подвергнуто сомнению и в конечном итоге отброшено бесчисленное количество теорий об эмоциях. Все эти схемы содержат в себе самые различные философские, биологические, эволюционные, психологические и социологические гипотезы. Проще говоря, однако, социально обусловленные эмоции служат двум основным целям: первая – сигнализировать другим, что мы чувствуем и в чем нуждаемся, и вторая – сигнализировать самим себе, что мы чувствуем и в чем нуждаемся. Эта двойная функция позволяет двум людям соучаствовать в чувствах друг друга. Это интимный обмен внутренними мирами, который иногда называют интерсубъективностью. Такой вид эмоционального резонанса позволяет мне знать, что чувствуешь ты, а также то, что чувствую я сам. Мы ощущаем эту связь, так как лицевые и телесные проявления наших эмоций сигнализируют о нашем состоянии другим, но также и потому, что паттерн обратной связи с нашим мозгом, поступающей от рецепторов, расположенных в задействованных мышцах нашего лица и тела (наряду с обратной связью от нашей вегетативной нервной системы), обеспечивает нам внутреннее ощущение этих проявлений.

Как функции более высокого порядка, эмоции позволяют нам делиться тем, что мы чувствуем друг к другу, ощущая потребности друг друга и управляя нашим интерактивным взаимодействием. От первых криков и улыбок младенца до радостного возбуждения и приступов детского гнева малыша, от флирта подростка до интимных разговоров взрослого человека, эмоции – это лаконичная форма обмена отношениями, форма первичного знания. Следовательно, центральная роль социальных эмоций состоит в том, чтобы облегчать наши отношения с самими собой и с другими. Социальные эмоции – это также то, как мы взаимодействуем друг с другом и как мы транслируем социальные нормы.

Эмоции способны связать нас с сокровенными частями самих себя; они – часть той нашей внутренней подсказки, которая говорит нам, что нам нужно. Они являются основой того, как мы относимся к себе и познаем себя. Они являются важной частью связи с нашим внутренним знанием, нашим внутренним голосом, нашей интуицией – с тем, кто мы есть на самом деле. Эмоции связывают нас с самой сутью того, как мы воспринимаем самих себя, с нашей витальностью, жизнеспособностью и целенаправленным движением в жизни. Действительно, одним из самых неприятных психологических состояний является алекситимия, или неспособность связываться с нашими эмоциями, называть их и сообщать о них. Это тревожащее состояние часто связано с травмой[23] и часто ввергает своих страдальцев в состояние деморализующего оцепенения, как если бы они были «ходячими мертвецами».

Давайте теперь обратим наше внимание на самые глубокие слои памяти, встроенный в нас пласт процедурных воспоминаний.

3

Процедурная память

То, что забыл ум, не забыло тело… к счастью.

ЗИГМУНД ФРЕЙД

В то время как эмоциональные воспоминания являются маркерами-разделителями, процедурные воспоминания – это импульсы, побуждения, движения и внутренние ощущения нашего тела, которые отвечают за «как» в различных наших действиях, навыках, влечениях и антипатиях. Процедурную память можно разделить на три широкие категории. Первая включает в себя то, что связано с освоением моторных действий. Сюда включаются, но не ограничиваются ими такие навыки, как танцы, катание на лыжах, езда на велосипеде и занятия любовью. Практикуя тот или иной навык, высшие области мозга могут корректировать эти паттерны действия, как, например, при изучении и синхронизации новых шагов танго или при совершенствовании сексуального опыта путем включения в него большей чувственности и сдержанности, как учат в различных тантрических практиках.

Вторая категория процедурной памяти связана с безусловными защитными реакциями, которые взывают к нашим основным инстинктам выживания перед лицом угрозы. Эти жесткие модели поведения включают в себя напряжение, сжатие, отступление, борьбу, бегство и оцепенение, а также установление и поддержание территориальных границ. Эти императивные инстинктивные защитные реакции играют решающую роль как в формировании, так и в разрешении травматических воспоминаний[24].

Третья категория процедурной памяти – это фундаментальные тенденции реагирования организма[25]: приближение или избегание, притяжение или отталкивание. Мы физически приближаемся к тому, что может послужить источником питания и роста, и избегаем источников травм и пагубного воздействия. Механизмы избегания включают в себя такие моторные проявления, как оцепенение, втягивание и сжатие. С другой стороны, механизмы приближения предполагают расширение, увеличение и стремление вовне. Паттерны притяжения включают в себя, например, стремление к близкому человеку или движение к тому, чего мы хотим в своей жизни. Паттерны отталкивания – это, например, отказ от продуктов, которые плохо пахнут или имеют «неправильный» вкус, или избегание людей, которые кажутся нам «эмоционально токсичными».

Эти двигательные паттерны, приближения и избегания, формируют основные базовые мотивационные рычаги нашей жизни. Они являются схемой действий всех живых организмов, от низших амеб до наших сложных человеческих взаимодействий с миром и друг с другом. Таким образом, они являются компасом, который ведет нас по жизни. Мы можем представить себе эти основные функции (иногда называемые гедоническими валентностями) в виде светофора с желтым (предупреждение и оценка), зеленым (приближение) и красным (избегание) светом. Ниже описывается пример того, что за подобными внутренними сигналами зачастую стоят скрытые мотивации, и как мы используем их, чтобы обойти препятствия и приблизиться к тому, что нас питает.

Арнольд и я

Пожалуйста, простите меня еще за один личный пример. Следующая зарисовка иллюстрирует, как переплетаются между собой процедурная, эмоциональная, эпизодическая и декларативная функции памяти в ткани нашей жизни.

Около двадцати пяти лет назад я навещал своих родителей в Нью-Йорке. После целого дня прогулок по музеям я сел на поезд, идущий в центр города. Был час пик, и вагон был плотно набит отцами семейств, облаченными в разные оттенки серого. Большинство из них держали под мышкой аккуратно сложенные газеты. Один особенно высокий мужчина привлек мое внимание. Взглянув на него, я испытал смутное внутреннее чувство тепла и сверхъестественную непринужденность по отношению к этому незнакомцу. Я ощутил это как некое особое расширение пространства в своей груди и животе вкупе со слабым желанием приблизиться к нему. Мы оба сошли с поезда на 205-й улице, последней остановке в Бронксе. Я поддался странному импульсу, возникшему вдруг в моих ногах, и подошел к нему и вдруг обнаружил, что касаюсь его руки. Мы смотрели друг на друга со взаимным любопытством. Имя Арнольд совершенно внезапно сорвалось с моих губ. Я не знаю, кто из нас был более удивлен: в течение нескольких мгновений мы стояли озадаченные, глядя друг на друга. Именно тогда я понял, что мы с Арнольдом были одноклассниками в первом классе – примерно за сорок лет до этой случайной встречи в поезде.

Когда мне было шесть лет, я был самым маленьким ребенком в классе. У меня были непропорционально большие уши, и меня часто травили. Арнольд был единственным ребенком, который дружил со мной, несмотря ни на что. Таким образом, именно тогда мы заложили основу наших прочных эмоциональных отношений. Сохраненный импринт его отношения и поддержки оставался дремлющим в моей эмоциональной и процедурной памяти в течение десятилетий; то есть до тех пор, пока мгновенные подсказки-распознавания его лица и позы не заставили меня приблизиться к нему и обнаружить контекст нашей общей истории, получившей теперь свое новое развитие.

Поднимаясь вверх по улице к дому родителей, я почувствовал, как мой позвоночник удлинился, как будто невидимая струна мягко вытянула мою голову к небу. Мой шаг пружинил. Я был тронут потоком образов и чувств, связанных с моим первым классом. Наряду с уже описанными эпизодическими воспоминаниями и сопутствующими ощущениями простора в моей груди, я смог припомнить и некоторые моменты страданий.

Я вспомнил, как из-за моих больших ушей мои одноклассники дразнили меня «Дамбо» (по имени слона в диснеевском мультфильме).

Затем, как только я вошел в многоквартирный дом своих родителей, я почувствовал явное физическое ощущение силы в ногах и руках и растущую гордость в груди. С этим процедурным осознанием затем материализовалось еще одно эпизодическое воспоминание: я вспомнил, когда на меня в последний раз напали, около шестидесяти с лишним лет назад. Меня загнали в угол два самых жестоких хулигана, братья-близнецы. Я все еще помнил их злые, насмешливые лица, когда они вытолкнули меня на Ган-Хилл-роуд, прямо навстречу потоку машин. К нашему обоюдному изумлению, я начал дико размахивать руками, при этом вызывающе двигаясь на них. Они встали как вкопанные. Выражения их лиц быстро сменяли друг друга, от насмешки и презрения к испугу и страху, когда они уже убегали. Это был последний раз, когда надо мной издевались. После этого ко мне относились с уважением, и другие дети звали меня с ними играть.

Этот эпизод иллюстрирует непреходящую важность процедурных и эмоциональных воспоминаний как внутренних ресурсов, которые доступны для использования на протяжении всей нашей жизни. Когда я впервые заметил Арнольда в поезде, мое забрезжившее «воспоминание» было слабым имплицитным воспоминанием – странное очарование этим человеком, совершенно лишенное содержания или контекста. Затем процедурное воспоминание проявило себя – в виде пристального взгляда, легкого расширения моей груди, удлинения позвоночника, а затем ощущения тепла и пространства в моем животе. Однако, когда я приблизился к нему и его имя слетело с моих губ, я начал переходить от имплицитной, процедурной памяти (телесные ощущения, телесные позы, моторные импульсы) к эмоциональной памяти (удивление, любопытство), а затем к эпизодической памяти, в которой я мог дрейфовать и размышлять. (См. рис. 2.2 на цветной вкладке.)

Когда дверь в прошлое приоткрылась, я смог более сознательно вспоминать фрагменты, то есть вызывать эпизодические воспоминания событий того года: как из-за моего возраста я присоединился к классу лишь в середине года; как впервые ощутил дискомфорт, чувствуя себя в классе не в своей тарелке; свои чувства от поддержки Арнольда, который помогал мне обрести уверенность в себе и собственные силы, и наконец, свою победу, когда я противостоял школьным хулиганам и добился признания других детей. В какой-то момент среди этих эпизодических воспоминаний, представляя, как сражаюсь с хулиганами, я почувствовал силу в своих руках и плечах и возможность защищать себя. Именно в этот момент моя эпизодическая память вновь вызвала процедурные аспекты защиты, силы и самозащиты. Смело и энергично поднимаясь по лестнице в квартиру, я чувствовал тепло, благодарность и гордость. И теперь я мог бы описать это эпизодическое воспоминание как связную историю в декларативной, повествовательной форме.

По сравнению с моим первоначальным процедурным притяжением к Арнольду в поезде, когда я шел к дому моих родителей, мои воспоминания о первом классе уже были воспоминаниями эпизодическими. Они рассматривались на относительно сознательном уровне, хотя в основном были спонтанными. Подобно печенью Мадлен в книге «В поисках утраченного времени» у Пруста, мое сверхъестественное (процедурное) притяжение к Арнольду было вызвано скрытым, имплицитным триггером. В случае Пруста этим триггером был вкус печенья, обмакнутого в чай. При этом он не думал: «О, это пирожное напоминает мне о том времени, когда я был ребенком и моя мать давала мне чашку чая с печеньем, и это напомнило мне о моей дороге в школу». Скорее, сенсорное переживание «чай плюс печенье» запускало процедурные, эпизодические и эмоциональные процессы, которые в значительной степени были бессознательными. Для меня триггером явилось дистанционное и имплицитное распознавание контуров лица Арнольда, его позы и движений. Не осознавая этого, я каким-то образом перебрал сотни тысяч лиц, тел, поз и походок, с которыми я сталкивался на протяжении своей жизни, а затем экстраполировал эти модели из своего детства на сорокашестилетнего мужчину! Единственная причина, по которой это было возможно, заключалась в том, что Арнольд – почти сорок лет назад – оказал на меня сильное физическое, эмоциональное и социальное воздействие.

Если, став взрослыми, мы случайно встретим на улице знакомых из детства, есть большая вероятность, что сознательным образом мы не узнаем их. Тем не менее мы вполне можем испытать определенный оттенок чувства и ощутить контекст отношений: радость, если они дружили с нами, или страх, если они издевались над нами. Другими словами, мы сможем различить, друг это или враг, но при этом не будем иметь ни малейшего понятия относительно их имен, откуда мы могли их знать и даже знали ли их вообще, – и так до тех пор, пока эмоциональная процедурная память не превратится в калейдоскоп эпизодов, а затем не перейдет в декларативную форму. Даже самые сложные суперкомпьютеры и их суперпрограммисты не способны распознавать эмоциональные оттенки, образы и паттерны и пользоваться ими так, как это делают люди и животные. Это – проявление безусловной силы, заложенной в имплицитной памяти, способной регистрировать малейшие эмоциональные оттенки реляционных переживаний и непрерывно, на протяжении всей нашей жизни, вычислять, что они означают.

Способность перемещаться между имплицитной и эксплицитной памятью, от менее осознанного к более осознанному (и наоборот) также является важной темой в интеграции травматического опыта и в общем изучении того, кем мы были, кем мы являемся и кем мы становимся. Мои воспоминания об Арнольде демонстрируют ценность такой когерентной связи между имплицитными и эксплицитными системами памяти. Именно подвижные связи между ощущениями, чувствами, образами и действиями позволили мне сплести новое взрослое повествование, которое усилило мое ощущение контроля, успеха, жизненной силы и самости. Для меня эта новая уверенность, это чувство собственной силы и свободы воли были как нельзя более вовремя. Я считаю, что это как раз подтолкнуло меня к тому, чтобы отказаться от изматывающей «стабильной работы» и обрести наконец свободу, необходимую для раскрытия моего творческого потенциала. Возможно, это даже придало мне уверенности в моем решении искать финансовое самообеспечение за пределами академических и отраслевых коридоров. Это стремление к независимой организационной форме моей работы активизировало мои занятия в области стратегий психотерапии, что в дальнейшем оформилось в метод соматического переживания – работу всей моей жизни. Воистину это путешествие иллюстрирует важность процедурных воспоминаний как глубоко содержательных ресурсов, движущих вперед нашу жизнь.

Сколько таких людей, как Арнольд, «живут» в нашей психике, усиливая наши эмоции или неотступно преследуя нас, контролируя наши телесные реакции? Хотя мы чаще всего мало отдаем себе отчет в их существовании, их тень тем не менее падает на нас, к добру или к худу. В самом деле, активация этих имплицитных воспоминаний происходит, как правило, ниже радара нашего сознания и обычно тогда, когда мы меньше всего ожидаем или желаем, чтобы они проявились. Чтобы разрушить эти негативные «комплексы» (довольно часто связанные с нашими родителями) и усилить позитивные, нам необходимо развить способность к самоисследованию и рефлексивному самосознанию. Моя история об Арнольде – пример того, как мы можем открыться навстречу такому любопытству к исследованию своей жизни, как это может оживить нас и наделить силой.

Следующий пример – еще одна иллюстрация решающего значения эмоций, процедур и повествований для осмысления нашего мира, но в нем вы увидите, как это важное интеграционное переплетение имплицитной и эксплицитной памяти оказалось полностью разрушено. Дэвид – пациент неврологического профиля; его поведение показывает нам, что происходит, когда различные системы памяти недоступны друг другу – когда они отсутствуют, отключены или когда между ними нет связи, как это в той или иной степени и бывает в случае травмы.

Дэвид на необитаемом острове

Дэвид, страдающий тяжелым повреждением лимбической системы мозга, большую часть своей взрослой жизни прожил в доме для умственно отсталых. Смотрители в учреждении начали замечать интересную особенность в поведении Дэвида: все еще сохраняя вкус к еде и другим чувственным удовольствиям, он часто просил других пациентов дать ему сигаретку или что-нибудь вкусненькое. Персонал заметил, что он, казалось, всегда тяготел к определенным постояльцам клиники, а его обращения к этим конкретным людям, казалось, становились все более частыми. Наблюдая за ним время от времени, персонал также отметил, что тело Дэвида вздрагивало и замирало, когда, идя по коридору, он случайно сталкивался с определенным, недружелюбно настроенным человеком. Затем он резко отворачивался и шел дальше, как будто ничего не случилось.

Если бы мы просто отвлеченно наблюдали за повседневным поведением Дэвида, он выглядел бы вполне нормальным: он приближался к людям, которые в прошлом были к нему дружественно настроены, и избегал тех, которые не были. Казалось бы, у него была неповрежденная способность распознавать намерения людей и реагировать соответствующим образом. Однако, несмотря на свою кажущуюся способность узнавать разных пациентов и либо часто подходить к ним, либо избегать их, всего несколько мгновений спустя он не мог вспомнить, с кем он только что общался, или сознательно узнать их лица. Но, по-видимому, его тело помнило, потому что он, казалось, менял свое поведение, приближаясь или избегая, в четкой зависимости от конкретного человека, каким-то образом сохраняя в памяти результат каждой предыдущей встречи.

Всевозможные интеллектуальные тесты показали, что интеллект Дэвида был выше среднего. Фактически его способность рассуждать интеллектуально, когда это не связано с эмоциональной или реляционной ассоциацией, была полностью сохранена. В этом отношении Дэвид казался совершенно нормальным, возможно, даже необычайно умным и обладал высоким IQ. Однако более сложные тесты показали, что способность Дэвида выносить моральные суждения (которые требуют тонких эмоциональных и социальных оттенков) была сильно нарушена.

Антонио Дамасио, известный невролог-консультант, провел один интересный эксперимент под названием «хороший полицейский, плохой полицейский», который должен был оценить поведение Дэвида и работу его мозга[26]. Дамасио попросил различных сотрудников клиники вести себя всякий раз одинаково по отношению к Дэвиду, когда тот приближался к ним. Одна группа отвечала ему только дружеской улыбкой и всегда готова была ему услужить. Члены второй группы были недружелюбны и говорили разные неприятные ему вещи. Третья группа оставалась к нему нейтральной.

Затем Дэвида попросили принять участие в фотографическом «опознании», в ходе которого при просмотре четырех фотографий – одного дружелюбного человека, одного недружелюбного, одного нейтрального и одной фотографии человека, которого он никогда раньше не видел, – он был совершенно не в состоянии ни выбрать человека, с которым только что взаимодействовал, ни назвать его имя. Как будто в его жизни эти люди никогда не существовали. Однако, несмотря на эту удивительную неспособность к сознательной идентификации лица (о чем свидетельствовал эксперимент с опознанием людей на фотографиях), в реальной социальной ситуации он и его тело двигались навстречу человеку, который был дружелюбен, в то же время явным образом избегая недружественных участников эксперимента. Подобный результат повторялся более чем в восьмидесяти процентах случаев. Кроме того, одной из тех, кто был выбран в качестве недружественной фигуры, была молодая, красивая и от природы приветливая женщина, научный сотрудник клиники. Дэвид, который всегда был не прочь позаигрывать и которого всегда влекло к хорошеньким женщинам, редко обращался к ней с какими-либо просьбами. В восьмидесяти процентах случаев он выбирал ничем не примечательного внешне мужчину, который был неизменно дружелюбен к нему.

Что же позволяло Дэвиду выбирать определенных людей, если он (сознательно) не мог узнать ни одного их лица или опознать их по имени? Очевидно, его процедурная память о предыдущих встречах с этими людьми была не затронута. И такая запись явно проявляла себя в его решительном выборе подходить к данному человеку или избегать его – тело Дэвида совершенно определенно помнило, хотя он сам не имел сознательной памяти о предыдущих встречах. Выбирая доброту и избегая болезненного отвержения, его тело каким-то образом направлялось определенными (имплицитными) чувственными процедурами, этими валентностями приближения/избегания.

В результате тяжелой черепно-мозговой травмы в области височных долей у Дэвида была потеряна функция средних отделов мозга – тех отделов, где мы регистрируем эмоции и отношения. Его травма повредила значительную часть его височных долей, включая миндалину и гиппокамп, две структуры, связанные с эмоциями и кратковременной (пространственно-временно́й) памятью и обучением. Этот специфический недуг поместил Дэвида на необитаемый остров, где он оказался отрезан от своего прошлого и будущего, неспособный выносить моральные суждения и формировать отношения, выходящие за рамки непосредственного настоящего времени. Это был кошмарный сценарий, о котором он, судя по всему, «к счастью», не знал.

Несмотря на все свои нарушения, Дэвид каким-то образом мог просчитать и выполнить сложное поведенческое решение – приблизиться или избежать, – хотя совершенно его не осознавал. Из-за его неповрежденной способности избирательно приближаться или избегать мы можем предположить, что эти «решения» должны были происходить в верхнем отделе ствола головного мозга, включая таламус, мозжечок и экстрапирамидную двигательную систему. Эти процедуры и протоэмоции были просчитаны ниже уровня действия эмоционального мозга (который больше не существовал из-за его тяжелой травмы) и полностью вне досягаемости его (рассуждающего) неокортекса. Эта бессознательная, исходящая из верхнего ствола мозга решимость приблизиться или избежать была к тому же достаточно сильной, чтобы подавить его «блудные» импульсы по отношению к симпатичной, но неприятной для него женщине из эксперимента.

Весьма маловероятно, что решение Дэвида обратиться к конкретному дружелюбному члену персонала возникло в его (полностью функционирующей) коре головного мозга. Обычно, когда мы видим чье-то лицо, многие из нас могут наивно предположить, что сначала мы анализируем его в уме, а затем, основываясь на наших сознательных наблюдениях, думаем и оцениваем, будет этот человек дружелюбным или недружелюбным, а затем реагируем соответствующим образом. Если бы различение Дэвидом дружелюбного и недружелюбного человека и его «решение» приблизиться к тому, а не избегать его происходило в сознательном неокортексе, у него была бы надежная декларативная память о своих встречах и, несомненно, он смог бы правильно выбрать людей с фотографий Дамасио. Очевидно, это было не так.

Решение Дэвида приближаться или избегать не могло также сформироваться и в его эмоциональной (височно-лимбической) области мозга, поскольку вся эта область не могла функционировать из-за обширных повреждений. Таким образом, единственной оставшейся частью его мозга, которая могла бы принимать эти сложные решения, была стволовая часть мозга, мозжечок и таламус. Однако без посредничества лимбического мозга (ответственного за эмоции и отношения) он не мог «загрузить» информацию из рудиментарной стволовой части мозга (телесно обоснованные валентности приближения и избегания) в лимбический мозг, который регистрировал бы качество ощущений и контекст отношений Дэвида с участниками эксперимента. Здесь информация хранилась бы в виде эмоциональной памяти. Затем эта лимбическая (эмоциональная) память, в свою очередь, загружалась бы в лобную кору головного мозга, где она обычно записывается, бывает доступна и компилируется в виде эпизодических и декларативных воспоминаний, содержащих имена и лица. Однако у Дэвида подобная последовательная обработка полностью отсутствовала и не достигала коры головного мозга не из-за какой-либо функциональной недостаточности собственно коры (которая не была повреждена, о чем свидетельствует его IQ значительно выше среднего), а потому, что он не мог записывать эмоциональные воспоминания, основанные на его (точных) стволовых процедурных валентностях приближения или избегания.

Единственный разумный вывод, который можно здесь сделать, заключается в том, что в верхнем стволе мозга и таламусе существует сложная способность к оценке, которая последовательно обеспечивает неоспоримую, восьмидесятипроцентную точность и высокодифференцированный спектр решений для принятия имплицитного выбора между приближением (получение пищи и заботы) и избеганием (угроза). Такое очевидное принятие решений на уровне ствола головного мозга противоречит общепринятым представлениям о человеческой памяти и сознании.

Центральной темой этой книги является то, что существование процедурных воспоминаний, лежащих значительно ниже уровня нормального бодрствующего сознания, является ключом к клинической работе с травматическими воспоминаниями.

4

Эмоции, процедурные воспоминания и структура травмы

Данная глава начинается с рассмотрения того, как процедурные воспоминания формируют основу наших ощущений, а также многих наших чувств, мыслей и убеждений. Кроме того, мы обсудим, как получить доступ к процедурным воспоминаниям для «пересмотра» травмы, будь то деструктивная «большая» травма или, казалось бы, несущественная, «маленькая» травма.

Вы помните из главы 3, что критически важная подкатегория имплицитной памяти, называемая процедурной памятью, включает в себя паттерны движения. Эти программы действий включают в себя: 1) приобретенные моторные навыки; 2) валентности приближения/избегания[27]; и 3) реакции выживания. Последние два пункта, в свою очередь, включают в себя врожденные двигательные программы (модели поведения), которые запрограммированы эволюцией на выполнение действий, необходимых для нашего выживания и благополучия.

Именно постоянство, сила и долговечность процедурных воспоминаний делают их критически важными при выборе любого психотерапевтического метода. Важно отметить, что из всех подсистем памяти те, которые связаны с инстинктивными реакциями выживания, являются наиболее глубокими, наиболее влиятельными и во времена угрозы и стресса, как правило, перекрывают другие, как имплицитные, так и эксплицитные подтипы памяти. (См. рис. 4.1.)

Рисунок 4.1. Взаимосвязь между эксплицитной и имплицитной системами памяти при планировании и прогнозировании будущего (продвижение вперед по жизни).

Давайте для начала рассмотрим работу процедурной памяти как приобретение моторного навыка. Обучение езде на велосипеде может показаться трудной, если не пугающей задачей, но при доброжелательной поддержке родителей или старших братьев и сестер мы овладеваем фантастическими силами гравитации, скорости и инерции движущегося тела. Мы делаем это процедурно, без каких-либо явных знаний физики или математики. Мы учимся управлять этими силами в основном методом проб и ошибок, и кривая освоения необходимого нам опыта, в силу обстоятельств, довольно крута. Поговорка о том, что человек никогда не забывает, как ездить на велосипеде, верна для большинства процедурных воспоминаний, будь то к лучшему или к худшему. Поэтому, если во время одной из наших ранних попыток езды на велосипеде мы, к несчастью, наткнемся на рыхлый гравий и, завязнув в нем колесами, упадем, это может помешать процессу приобретения необходимых адаптивных и сбалансированных движений и положений тела. Затем, когда мы наконец опять «в седле» и едем, мы, возможно, будем делать это нерешительно, что приведет к нестабильному движению или, другой вариант, к безрассудной беспечности и контрафобии. Происходит отмена того, что должно было развиться как двигательный навык, выученный во всех тонкостях, и вместо этого возникает обычный, основанный на выживании реактивный паттерн, состоящий из напряжения и рефлекторного сокращения или чрезмерной компенсации с помощью контрафобического риска; оба варианта являются менее чем оптимальными результатами и печальными примерами долговечности процедурной памяти. В самом деле, постоянные дезадаптивные процедурные и эмоциональные воспоминания формируют ключевой механизм, лежащий в основе всех травм, а также многих проблем в личных отношениях и в социальном взаимодействии.

Со временем, методом проб и ошибок, успехов и неудач, наши тела понимают и узнают, какие двигательные стратегии работают, а какие нет. Например, к каким ситуациям мы должны приближаться, а от каких отступать? В каком случае мы должны бороться или бежать, а когда должны замереть и остаться неподвижными? Конкретный пример стойкости дезадаптивных процедурных воспоминаний (включая реакции приближения/избегания и выживания) мы видим в Ане, которая, подвергшись в детстве сексуальному насилию со стороны своего дедушки, теперь, став взрослой женщиной, застывает, сжимается и, в конце концов, падает в обморок от страха и отвращения, когда ее ласкает любящий муж.

Деморализующая ее путаница между безопасным и опасным человеком усугубляется обоснованной выживанием склонностью предполагать опасность даже там, где существует только самое поверхностное сходство, – в данном случае совмещенные триггеры мужчины и прикосновений. Таким образом, травма Аны – сознательно или нет – заставляет ее совершать печальную ошибку, воспринимая угрозу насилия со стороны ее самого дорогого, самого заботливого друга.

Во время работы с психотерапевтом Ана чувствует физическое побуждение отстраниться от мужа, что наводит на мысль о незавершенной реакции, базирующейся на выживании. Это хранится в памяти как процедурное воспоминание, лишенное содержания, однако воспроизводящее себя так, будто она находится в тисках своего дедушки. Более глубокое погружение в ощущение того, как ее тело напрягается и сжимается, порождает спонтанный образ дедушки, и ей воспоминается запах его прокуренного дыхания. Затем Ана испытывает желание оттолкнуть его.

Сосредоточившись на этом импульсе, она чувствует в своих руках робкое ощущение силы, ей приходит сострадательное осознание того, что она не могла оттолкнуть его тогда, в детстве. Затем она чувствует прилив гнева и обретенную силу, с которой она теперь отталкивает его (образ). После Ана чувствует, как подступает тошнота, ее лоб покрывается испариной. Эта автономная реакция является необходимым завершением ее стремления оттолкнуть дедушку; это важная часть проработки первоначальной прерванной реакции на процедурное воспоминание о попытке убежать от него. За этой автономной реакцией следует полный, глубокий вдох, тепло, которое распространяется по ее рукам, а затем неожиданное спокойствие. Ана с благодарностью отмечает, что теперь она с нетерпением ждет возвращения домой. Во время своего следующего визита она сообщает, что смогла насладиться прикосновениями мужа и почувствовала себя в безопасности в его объятиях. Она просит, чтобы теперь мы поработали над тем, чтобы постепенно подготовить ее к исследованию сексуальности с ее любимым мужем.

Друг или враг?

Как мы сказали в главе 3, умеренные эмоции и тонкие чувства выполняют динамическую функцию формирования и поддержания отношений во времена относительной безопасности. Они делают это, передавая важную социальную информацию другим людям, а также нам самим. Функция этих эмоциональных чувств, отражающих окружающие условия, – руководить нами в социальных ситуациях и при создании внутригрупповой сплоченности. Делают они это с помощью своего широкого спектра, особенно с помощью тех чувств, которые, как мы знаем, являются позитивными, или эвдемоническими, таких как радость, забота, сопричастность, целеустремленность, сотрудничество и миролюбие. Когда мы встречаем друга, которого давно не видели, мы наполняемся радостью и весельем. Или, если кто-то, кто нам дорог, уходит или умирает, мы можем сначала горевать, а затем нас начинает наполнять очищающая печаль и нежные воспоминания[28].

Иногда, когда что-то мешает построению отношений или выполнению каких-то задач, низкий или умеренный уровень гнева звучит для нас как предупреждение. Затем – хотелось бы надеяться – этот гнев направляет нас, мотивирует и дает нам силы устранить препятствие, тем самым восстанавливая отношения или наше поступательное движение вперед. Эмоции умеренной интенсивности могут сигнализировать о возможной опасности. Мы передаем информацию об этой возможности другим людям через язык тела – через наши позы и выражение лица. Будучи социальными животными, почувствовав опасность в окружающей среде, мы напрягаемся, готовясь к действию, одновременно предупреждая других, чтобы затем, возможно совместно, предпринять защитные, уклончивые, оборонительные или агрессивные действия.

Интенсивный уровень страха, гнева, ужаса или ярости заставляет нас мгновенно и недвусмысленно действовать с полной силой, бессознательно выбирая и пробуждая к действию конкретные процедурные воспоминания для борьбы или бегства. Если мы не можем выполнить эти действия во всей полноте, или слишком подавлены, или ошеломлены происходящим, мы замираем или впадаем в беспомощную неподвижность, сохраняя нашу энергию до тех пор, пока вновь будет безопасно. Таким образом, когда мы имеем высокий уровень активации и сильные эмоции берут верх, они могут «переключить» нас на процедурные программы выживания в режиме «убей или будешь убит» (бей-или-беги) или обессилить нас до состояния полной обездвиженности, стыда, поражения и чувства беспомощности.

Как правило, умеренные или высокие уровни подкорковых интенсивных негативных эмоций, особенно страха и гнева, сигнализируют нам об опасности и побуждают нас найти ее источник, оценить ее реальную угрозу, а затем предпринять действия, необходимые для обороны или защиты себя и других. Однако этот вариант действий можно будет назвать (закономерно) спорным, если наша оценка выдаст нам отсутствие опасности. В этом случае в идеале мы возвращаемся в текучее состояние расслабленной бдительности.

Кто из нас не испытывал мгновенного необъяснимого страха и оцепенения, когда был напуган непривычным звуком или движущейся тенью, но всего за несколько секунд легко определял потенциальную «опасность», оценив ее реальную значимость и риск? Чаще всего это эмоционально заряженное, привлекающее внимание событие является чем-то вполне безопасным: внезапно открытая дверь или хлопающая на ветру занавеска. Если у нас сбалансированная, устойчивая нервная система, то наше «здесь и сейчас» – наблюдающее эго / префронтальная кора – говорит эмоционально заряженному миндалевидному телу: «Остынь. Расслабься. Это просто дверь, которую открывает твой друг Джон, который приехал пораньше на вашу встречу». Таким образом, когда мы можем отстраниться, понаблюдать и уменьшить интенсивность этих эмоций, нам предоставляется возможность также выбирать и изменять непосредственно сами реакции выживания.

По интригующему совпадению, когда мы с Лорой (моим редактором) работали над этой самой главой, нам понадобился перерыв, чтобы поразмяться, поэтому мы неспешно прогулялись вдоль озера в Митенквай, одном из многочисленных красивых парков Цюриха. Мы бродили среди детей, плескавшихся в неглубоких детских бассейнах, качавшихся на качелях и игравших в детских городках, расслаблялись в мягком тепле солнечного света, открываясь нежным чудесам дня, получая удовольствие от нашей богатой сенсорными ощущениями среды. Затем почти в унисон мы остановились, пораженные, на мгновение затаив дыхание. Одновременно мы быстро огляделись вокруг и сфокусировались на зарослях высокого бамбука. Быстро заметив, что несколько длинных стеблей необъяснимым образом изгибаются и дрожат, мы стояли настороже, напрягшись и сконцентрировавшись, пытаясь определить источник угрозы и готовясь немедленно ретироваться. Ничто, кроме движения бамбука, не занимало нашего сознания. Диафрагма нашего сенсорного поля резко сузилась, и роскошные удовольствия парка практически исчезли для нас.

Для наших далеких предков в густых джунглях такие характерные движения стеблей и шорох вполне могли быть знаком того, что там крадется тигр. Однако эта отточенная временем инстинктивная реакция была явно нелепой, учитывая, что это было наименее вероятное место на Земле, где можно было столкнуться с подобной угрозой! Действительно, внимательно присмотревшись, мы поняли, что это была просто группа детей, которые не подчинились установленным нормам швейцарского порядка, а вместо этого решили прятаться в густом бамбуке и играть в Тарзана, будто в джунглях. Они радостно пытались сгибать до земли самые высокие стебли; было очевидно, что нет никаких причин для тревоги, просто один смех. Такая преувеличенная, вызванная страхом реакция на максимально благоприятную ситуацию является примером того, что технически называется ложноположительной реакцией. Поначалу мы реагировали «положительно», как будто трясущийся бамбук был реальной угрозой, хотя (в данном случае) это оказалась просто ложная тревога, а наша реакция – ложноположительной.

Ложноположительное предубеждение

В природе, как и в парке в Цюрихе, последствия ложноположительной оценки относительно незначительны. На самом деле ничего не было потеряно, кроме нескольких лишних калорий, когда мы приняли озорных детей за воображаемого тигра в парке Митенквай. С другой стороны, ложноотрицательное реагирование – как будто что-то неопасно, когда на самом деле это опасно – может быть фатальным и потому с точки зрения эволюции несостоятельно. Если мы не будем обращать внимания на шорох в кустах, мы можем стать легкой добычей для горного льва или голодного медведя. Следовательно, лучше, чтобы любая неопределенность или двусмысленность воспринималась как угроза (то есть у нас есть сильная врожденная склонность к ложным реагированиям), а затем, позже, после первоначального испуга, могла быть правильно идентифицирована как неопасная; ничего не приобретено, ничего не потеряно. Поэтому, когда вместо преследующего нас хищника мы обнаруживаем, что источником испугавшего нас шума являются играющие дети или взлетающая стая птиц, с эволюционной точки зрения все же лучше сначала автоматически предположить, что это была смертельная угроза. Другими словами, в случае сомнения всегда отдавайте предпочтение худшему сценарию[29]. Наши резкие или усиливающиеся эмоции испуга и страха учат нас немедленно обратить внимание на то, что их вызвало, и быть наготове.

Однако, когда эти интенсивные эмоции и сопутствующие им двигательные реакции (процедурные воспоминания) становятся хроническими, те же самые эмоции, которые предназначены для того, чтобы служить нам, направлять наши действия и защищать нас, могут стать для нас деструктивными и обернуться против нас – против нашего «я». На данном этапе крайне важно понять, как работать с этими дезадаптивными эмоциями и процедурными энграммами. Пересмотр – это средство разрешения таких травматических воспоминаний путем мягкого высвобождения хронических эмоций и творческой перестройки дисфункциональных реакций. Это дает нам возможность вернуться к нашей дотравматической способности к равновесию и благополучию.

Пересмотр травмы

Пересмотр травмы – это не просто повторное переживание травмирующего опыта. Это скорее дозированное, постепенное возвращение к различным сенсомоторным элементам, составляющим конкретную энграмму травмы, и их рассмотрение. Пересмотр происходит главным образом за счет доступа к процедурным воспоминаниям, связанным с двумя разрегулированными состояниями вегетативной нервной системы (ВНС) – гипервозбуждением/подавлением или гиповозбуждением/выключением и беспомощностью, – а затем восстановлением и завершением связанных с ними активированных реакций. По мере прохождения этого процесса клиент переходит от гипо- или гипервозбуждения к равновесию, расслабленной бдительности и ориентации «здесь и сейчас». (См. рис. 4.2 и 5.2 на цветной вкладке.) По сути, пересмотр как терапевтический процесс меняет последовательность биологического ответа в ответ на угрозу. И наконец, для завершения терапевтического процесса пересмотренные процедурные воспоминания связывают с пересмотренными эпизодическими и нарративными воспоминаниями.

Рисунок 4.2. Возрастание уровня угрозы (левая сторона) приводит к травматическим состояниям. Мы «пересматриваем» угрозу, двигаясь вверх от состояния травмы к готовности к действию, ориентации и равновесию (правая сторона).

Таким образом, эмоциональное возбуждение в ответ на угрозу представляет собой некий континуум с резкими всплесками в определенных точках спектра. Такие эмоции служат сигналами, которые вызывают врожденные (готовые) программы двигательной активности. Этот континуум начинается с легкого возбуждения (любопытства) в ответ на некую новизну окружающей среды, плавно движется сквозь удовольствие/неудовольствие и доходит до резкого перехода в страх, ярость и ужас. Последовательность вызываемых при этом двигательных паттернов и связанных с ними эмоций выглядит следующим образом:

1. Остановиться и насторожиться – связано с любопытством.

2. Замереть и сориентироваться – связано с концентрацией внимания, интересом и готовностью.

3. Оценка – связана с интенсивным интересом, дружелюбием или антипатией. Эта оценка основана на том, что хранится в нашем «банке» генетической памяти, а также на нашем личном опыте.

4. Приблизиться или избежать – связано с удовольствием и неудовольствием.

В состояниях более интенсивной активации происходит резкий сдвиг в сторону сильных, непреодолимых эмоций – страха, ярости и ужаса, которые выливаются в действие, задействующее все возможные ресурсы, или в обездвиживание, или полный коллапс:

5. «Бей-или-беги» – переживается как страх.

Когда этим активным реакциям что-то помешало проявиться, мы:

6. Цепенеем («как вкопанный») – ассоциируется с ужасом.

7. «Сворачиваемся в клубок», падаем, теряем сознание – ассоциируется с беспомощностью/ужасом безнадежности.

Во время нашего происшествия в джунглях парка Митенквай мы с Лорой прошли первые три фазы описанной выше последовательности. Как только источник возможной угрозы был идентифицирован и с легкостью оценен как не представляющий угрозы, наша ответная реакция была – общее веселье. Из этого соответственно можно увидеть, что, когда вероятная угроза минимальна, эти ранние фазы будут проходить естественно и легко, возвращая организм (в данном случае и Лору, и меня) в состояние расслабленной бдительности. Однако, когда эти начальные фазы реагирования на потенциальную угрозу снижают тревогу недостаточно, призыв к действию резко усиливается. В самом деле, если бы причиной шелеста бамбука был преследующий нас хищник, наше эмоциональное состояние резко активизировалось бы и в полной мере мобилизовало бы наши двигательные реакции в определенной, биологически предопределенной последовательности, необходимой для выживания (фазы 5, 6 и 7).

В общем и целом эмоции, обоснованные чрезвычайной ситуацией (фазы 5, 6 и 7), запускают нарастающую в своей интенсивности последовательность процедурных двигательных программ, причем их интенсивность увеличивается градиентно, от чувства опасности при реакции «бей-или-беги» до острого страха при оцепенении, а затем, в конце концов, до беспомощного ужаса и «последней» реакции по умолчанию – коллапса и отключения. Эти врожденные процедурные реакции имеют ярко выраженные соответствия в вегетативной нервной системе (ВНС). Фаза 5, «бей-или-беги», поддерживается симпатоадреналовой системой, таким образом мобилизуя нас для реагирования на чрезвычайную ситуацию. Затем, если угроза не устранена или наши оборонительные/защитные действия не активизировались, вступает в силу фаза 6 – оцепенение. Это сопровождается усилением уже активированного симпатоадреналового возбуждения, что приводит нас к гипервозбуждению и одновременной неподвижности; мы становимся «как вкопанные». Как только угроза начинает восприниматься как неизбежная или смертельная, мы переходим к фазе 7, «сворачиваемся», впадая в глубокое состояние беспомощности и безнадежности. Наши тело и дух начинают разрушаться, в то время как наши метаболические процессы (включая пищеварение, дыхание, кровообращение и выработка энергии) замедляются. Это состояние отключения опосредуется так называемой примитивной (немиелинизированной) ветвью парасимпатической нервной системы через блуждающий (десятый черепной) нерв[30].

В таком состоянии, когда и акселератор, и тормоз полностью задействованы, вегетативная динамика такова, что мы можем почти мгновенно переключаться между симпатическим и парасимпатическим (вагусным) доминированием (гипер- и гиповозбуждением); (см. рис. 5.2)[31]. Когда люди «застревают» в этой нестабильной фазе, они оказываются в самой середине ада травмы, парализованные ужасом, испытывая вспышки слепой ярости, но лишенные стабильной энергии для действия.

Чтобы пересмотреть травму, нужно развернуть последовательность защит, сначала занявшись завершением соответствующих процедурных воспоминаний фаз 5, 6 и 7. Мы делаем это, приводя к разрешению эти высокоактивированные состояния и восстанавливая более активную реакцию там, где имело место замирание и оцепенение. При этом мы последовательно движемся по цепочке: от 7 к 6, от 5 к 4, от 3 к 2 и к 1[32]. При таком последовательном пересмотре человек вернется к ориентации «здесь и сейчас» с углубленной способностью к саморегулированию и восстановив свой внутренний баланс. Завершенность процесса подтверждается восстановлением ВНС в диапазоне динамического равновесия и переходом к расслабленной бдительности. (См. рис. 4.2 на цветной вкладке.)

Модель ЧОПЭС

С психотерапевтической точки зрения пересмотр и трансформация конкретизируются и направляются картой внутреннего опыта человека. Модель ЧОПЭС – это модель, включающая в себя нейрофизиологические, соматические, сенсорные, поведенческие и аффективные аспекты опыта человека, будь то травматический опыт или, наоборот, ситуации успеха. В нетравмированном состоянии все элементы ЧОПЭС (аббревиатура: чувственное восприятие, образ, поведение, эмоция и смысл) формируют текучую, непрерывную и последовательную реакцию, соответствующую текущей ситуации. Таким образом, связные повествования развиваются из первичной сенсомоторной обработки информации.

Однако там, где есть неразрешенная травма, элементы модели ЧОПЭС либо слишком тесно связаны между собой (чрезмерно взаимосвязаны), либо диссоциированы и фрагментированы (недостаточная взаимосвязь. Концепция ЧОПЭС и ее использование при пересмотре травмы подробно описаны в главе 7 моей книги In an Unspoken Voice[33].

Чувственное восприятие

Это интероцептивные, физические ощущения, которые возникают внутри тела; в их числе (от наиболее сознаваемых до наименее сознаваемых):

• Кинестетические – паттерны мышечного напряжения.

• Проприоцептивные – осознание нашего положения в пространстве.

• Вестибулярные – ускорение и замедление.

• Висцеральные – ощущения, идущие от внутренних органов (кишечника, сердца и легких) и кровеносных сосудов.

Образ

Образ относится к внешним чувственным впечатлениям, которые включают в себя: зрение, вкус, обоняние, слух и осязание (тактильные ощущения).

Поведение

Поведение – это единственный канал восприятия, который психотерапевт может наблюдать непосредственно. Терапевт может сделать заключение о внутреннем состоянии клиента, прочитав язык его тела, то есть оценив следующее:

• Произвольная жестикуляция.

• Мимика/выражение эмоций.

• Поза – как положение, из которого инициируется внутреннее движение; обычно имеет отношение к позвоночнику.

• Вегетативные сигналы – относятся к сердечно-сосудистой и дыхательной системам. Частоту пульса можно определить по сонной артерии, которая расположена на шее.

• Висцеральное поведение – изменения в пищеварительной системе можно «наблюдать» по изменениям звуков в кишечнике.

• Архетипическое поведение – непроизвольные жесты или изменения позы, которые несут в себе универсальный смысл.

Эмоции

Имеются в виду категориальные эмоции: страх, гнев, печаль, радость и отвращение, а также контуры чувств. Контуры – это оттенки чувств притяжения и избегания, «добра» и «зла», которые основаны на чувственном восприятии (телесно-ощущаемое чувствование) и направляют нас на протяжении всей нашей жизни. Это «рули» и «подшипники», двигающие нас вперед.

Смысл

Смыслы, или значения, – это ярлыки, которые мы прикрепляем к совокупному опыту, полученному от чувственного восприятия, образов, поведения и эмоций. Включают в себя определенные травмой фиксированные убеждения. Психотерапевт помогает клиенту получить свободный доступ ко всему спектру формирования ощущений и чувств для создания новых смыслов, тем самым позволяя старым когнитивным убеждениям о «плохом» трансформироваться в рамках процесса пересмотра.

Использование ЧОПЭС в практике: ситуационное исследование

Ниже приводится простой пример использования модели ЧОПЭС при работе с клиентом с целью устранения триггера, связанного с относительно незначительной травмой. Луиза любит природу, парки, луга и холмы, заросшие высокой травой; однако каждый раз при запахе свежескошенной травы она чувствует тошноту, беспокойство и головокружение. Ее фиксированное убеждение (С) состоит в том, что у нее может быть аллергия на траву, и потому ее лучше избегать. Обонятельный и зрительный образ (О), запах и вид скошенной травы, ассоциируются с ощущениями тошноты и головокружения, исходящими от ее висцеральной и вестибулярной систем. Она понятия не имеет, почему это происходит; она просто знает, что у нее сильная неприязнь (С) к скошенной траве. Пока Луиза исследует свои ощущения и образы, «внутренним взором» созерцая скошенную траву и вдыхая ее запах, она одновременно детально изучает свои телесные ощущения. При этом у нее вдруг возникает новое для нее ощущение – будто ее раскручивают в воздухе, держа за левое запястье и левую лодыжку. Это ощущение является как вестибулярным (Ч), так и проявляется как ощущение давления на запястье и лодыжку (О). Затем у нее возникает тактильный и визуальный образ своего брата-хулигана, который насильно держит ее за запястья и вопреки ее воле крутит ее на фоне (свежесрезанной) лужайки перед их домом, ей при этом года четыре или пять. Она чувствует, как ее тело пытается сжаться в комок, чтобы нарушить вращательный импульс. Когда в ней проявляется эта активная защитная реакция, у нее появляется еще один импульс (Ч) – вонзить ногти своей правой руки в плоть брата. Представляя, как она делает это, она чувствует силу в своих руках и груди (Ч).

Луиза чувствует кратковременный страх (Э), она дрожит и часто дышит, но страх быстро уходит, когда она понимает, что ей больше не угрожает опасность. Она открывает глаза и ориентируется (П), оглядывая кабинет, в котором сейчас находится. Затем, повернув голову еще немного, она видит открытое, доброжелательное лицо своего терапевта и приветствует его спокойной улыбкой (П). Чувствуя себя невредимой в этой новообретенной безопасности, она успокаивается. Затем она делает глубокий, спонтанный вдох (П) и сообщает, что теперь где-то внутри своего живота она ощущает, что в безопасности (Ч), это ее новое висцеральное осознание. Она делает паузу, а затем замечает, что вокруг запястья ее как будто что-то тянет (Ч). Она отмечает в себе желание высвободить руки (Ч, кинестетическое). Чувствуя, как внутри нее поднимается волна гнева (Э), она кричит: «Стой!» – используя двигательные мышцы голосовых связок (П). Она вновь успокаивается и начинает испытывать тактильное удовольствие от того, что лежит на мягкой свежескошенной траве, наслаждаясь теплом летнего солнца (О). Свежая трава больше не сочетается с неприятными ощущениями (старый С); зеленая, свежая, ухоженная трава хороша, парки – замечательные места, и «все хорошо» (новый С и связный нарратив).

Как только мы поймем процесс пересмотра и задействуем его преобразующую силу, в дело вступает биология и начинает продвигать этот опыт вперед. Из этого естественным образом следует, что, когда телесные реакции клиента тщательно прорабатываются и осознаются в безопасной среде настоящего момента, нарушенные процедурные воспоминания подвергаются внутреннему корректирующему опыту и происходит разрешение травмирующего опыта.

Поэтапная последовательность при работе по пересмотру травмы, как мы видели это на примере сеанса с Луизой, способствует постоянному укреплению функции критического наблюдателя, что означает способность оставаться в настоящем и отслеживать различные тревожные ощущения, эмоции и образы – встречать их без того, чтобы они вас подавляли. Данная функция, в свою очередь, способствует примирению всех аспектов памяти.

С этим базовым пониманием того, что такое пересмотр, в следующей главе мы изучим трансформацию травмы Педро, его обряд посвящения и личный путь героя, во время которого он обретает контроль над своими воспоминаниями, давая им возможность постепенно эволюционировать из процедурной/эмоциональной памяти в последовательное повествование.

5

Путь героя

Первичные ощущения обеспечивают непосредственное переживание собственного живого тела: бессловесные, беспримесные, не связанные ни с чем, кроме существования как такового. Эти первичные ощущения отражают текущее состояние тела в различных измерениях… по шкале от удовольствия до боли; возникают они на уровне ствола головного мозга, а не его коры. Все ощущаемые эмоции – это сложные музыкальные вариации на тему первичных ощущений.

АНТОНИО ДАМАСИО, «ОЩУЩЕНИЕ ТОГО, ЧТО ПРОИСХОДИТ»

Трансформация процедурных воспоминаний, от неподвижности и беспомощности к гипервозбуждению и мобилизации и затем, наконец, к чувству успеха и овладению ими, – это последовательная траектория, наблюдаемая у тысячи травмированных людей, с которыми я работал в течение последних сорока пяти лет. Педро – пример такого возрождения.

Педро

Педро – пятнадцатилетний подросток, страдающий синдромом Туретта, тяжелой формой клаустрофобии и паническими атаками, а также периодическими проявлениями астматической симптоматики. Его привела на одну из консультаций, которые я иногда провожу во время своих занятий, его мать, Карла. Это было в Бразилии. Педро явно чувствовал себя очень неуютно при мысли о разговоре с психотерапевтом, особенно в присутствии целой группы других людей. Однако его желание избавиться от смущения и стыда по поводу своих тиков и приступов паники помогло ему преодолеть нерешительность. Его тики представляли собой миоклонические подергивания и судороги мышц шеи и лица, вызывающие резкие движения челюсти вбок и серию повторяющихся поворотов головы вправо.

Взяв историю болезни у его матери, я узнал, что в детстве у него были серьезные падения, с ударами головой. Краткий отчет об этих инцидентах выглядит следующим образом.

В возрасте семи месяцев Педро вывалился из своей кроватки с высоты около метра и приземлился на пол лицом вниз. Няня ребенка решила не придавать значения испуганным, приглушенным крикам младенца, заверив его мать, что с ребенком все в порядке. Хотя Педро еще не умел ползать, ему удалось пробраться к закрытой двери спальни. Пятнадцать или двадцать минут спустя его мать, поддавшись наконец настойчивому материнскому внутреннему голосу, попыталась открыть дверь и обнаружила, что ее ребенок прижимался к ней, жалобно хныча. По словам Карлы, от падения у него образовалась большая гематома. Она сказала, что схватила ребенка с пола и в панике выкрикнула оскорбительный упрек няне. Эта понятная реакция заставила Карлу пренебречь потребностью ребенка в немедленном нежном и тихом успокоении и, по всей видимости, еще больше напугала ребенка.

В возрасте трех лет Педро снова упал, забравшись на стремянку, которую его старший брат по небрежности оставил без присмотра. Когда Педро добрался до третьей ступеньки, стремянка рухнула, отбросив его назад на землю. Последствия в этот раз были двоякими: затылком он ударился об пол, а тяжелая лестница ударила его по лицу.

И наконец, в возрасте восьми лет Педро снова упал. На этот раз его выбросило из машины, двигавшейся со скоростью примерно сорок километров в час. Он получил еще одну травму головы, а также глубокие ссадины на обоих плечах. Серьезность этого падения привела к недельному пребыванию в больнице, причем три первых дня он провел в отделении интенсивной терапии. Тики появились у Педро через два месяца после этого третьего падения.

Когда мы начали сеанс, мне стало очевидно, что Педро чувствовал себя неуютно в присутствии целой группы посторонних людей: он ерзал и украдкой оглядывал комнату.

Я заметил, что он периодически сжимает кулак, и обратил его внимание на этот жест. Я попросил его посмотреть, сможет ли он начать чувствовать свои ощущения от сжимания кулака, «вложив свой разум прямо в кулак». Эта формулировка помогла Педро научиться видеть разницу между думанием о своей руке и фактическим наблюдением за физическими ощущениями в ней. Такой сдвиг перспективы поначалу может показаться практически незначительным, но часто вдруг ощущается как мини-откровение. Эта новая точка зрения приносит с собой волнение, как если бы вы изучили новый для себя язык и впервые можете общаться с местными жителями; однако здесь иностранным языком был интероцептивный (внутренний) ландшафт тела, а местным жителем было глубинное, изначальное (аутентичное) «я».

Я заметил, как в Педро зародилось любопытство, и попросил его медленно сжать руку в кулак, а затем медленно раскрыть ее, при этом вкладывая свое непосредственное (чувственное) осознание в это непрерывное движение[34].

– Итак, Педро, – спросил я, – как это ощущается: когда рука сжимается в кулак и когда потом ты ме-е-е-е-е-едленно кулак разжимаешь?

– Хм, – ответил он. – Мой кулак чувствует себя сильным, как будто я могу постоять за себя.

– О'кей, – ответил я, – это здорово, Педро; а теперь как ты себя ощущаешь, когда кулак разжимается?

Сначала мой вопрос озадачил Педро, но потом он улыбнулся:

– Такое чувство, что я хочу получить что-то для себя… что-то, что именно я хочу. Такое чувство, что я хочу побыстрее преодолеть свои панические атаки, чтобы поехать в Диснейленд.

– И как для тебя ощущается это твое хотение прямо сейчас? – спросил я.

Он помедлил какое-то время, а затем сказал:

– Забавно, мой кулак чувствует, что у него есть сила, необходимая мне, чтобы справиться с моими проблемами. А потом, когда моя рука раскрывается, мне кажется, что я могу использовать эту силу, чтобы получить то, что я хочу для себя.

Я спросил:

– В твоем теле есть еще какое-то место, в котором ты чувствуешь такую же силу или такое же желание протянуть руку, чтобы получить желаемое?

– Ну, – сказал он после небольшой паузы, – что-то такое я чувствую в своей груди… там тепло и как будто стало больше места, чтобы дышать.

– Ты можешь показать мне рукой, где ты это чувствуешь? – попросил я.

Рука Педро сделала медленное круговое движение по его груди. Он не останавливался, и по мере того, как он это делал, я заметил, что круг постепенно расширялся, становясь спиралью, движущейся от центра к краям.

– Итак, Педро, – сказал я, – ты чувствуешь, как тепло распространяется?

– Да, – ответил он. – Ощущение, будто это теплое солнце.

– А какого оно цвета?

– Желтое, как солнце… Ого! А теперь, когда я раскрываю свой кулак, тепло проникает в мои пальцы, и они начинают покалывать.

– Хорошо, Педро. Теперь, я думаю, ты готов встретиться со своей проблемой.

– Да, – ответил он. – Да, я знаю.

– И откуда ты это знаешь? – спросил я, вопросительно склонив голову.

Он хихикнул:

– О, это легко – я чувствую это в своем теле.

– Тогда ладно! – ободряюще ответил я. – Тогда давай продолжим.

На рис. 5.1 мы видим, что именно наше настоящее («здесь и сейчас») соматическое состояние определяет базис и отношения для пересмотра травматической процедурной памяти. Эта первоначальная работа по развитию осознанности, которую я только что описал с Педро, теперь стала наглядной основой для дальнейших изысканий. Результат всего сеанса был заложен здесь, в этом первоначальном внутреннем исследовании «здесь и сейчас». Привлечение внимания к кулаку Педро может показаться тривиальным; однако именно чувствование этого малозаметного внутреннего движения, растущее осознание того, как это движение на самом деле ощущается изнутри, подготовило почву для остальной части сеанса. Эта соматически обоснованная, ресурсная платформа сделала для Педро дальнейшую обработку его сложных процедурных воспоминаний достаточно безопасной, а затем в конечном счете и смогла поддержать их трансформацию. Невозможно переоценить важность того, как телесно ощущаемое чувствование открывает физиологический доступ к процедурным воспоминаниям. Это важнейшие имплицитные воспоминания, которые когнитивные подходы просто не затрагивают, а катартические методы часто блокируют и подавляют.

* Включают в себя: мышечное напряжение; сжатие; вибрацию; дрожание; слабость; учащенное (или замедленное) сердцебиение; повышение кровяного давления; понижение кровяного давления (головокружение); обморок или предобморочное состояние; холодные, потные руки; поверхностное или тяжелое дыхание.

Рисунок 5.1. Соматические маркеры. Приведенный выше график иллюстрирует, как наше текущее интероцептивное состояние связано с эмоциональными и процедурными воспоминаниями, воспроизводящими аналогичные состояния. Наша текущая физическая/физиологическая и эмоциональная реакция бессознательно определяет тот тип воспоминаний и ассоциаций, которые будут вызваны в памяти; текущее состояние страха вызывает воспоминания, основанные на страхе, а те, в свою очередь, усиливают наше текущее возбужденное состояние. Это может привести к положительной («убегающей») обратной связи, которая приводит к усилению дистресса и к возможной ретравматизации.

Рисунок 5.2. Окно саморегуляции. На приведенных выше диаграммах показано изменение состояний гипервозбужде ния (ошеломленности) и гиповозбуждения (отключения) при восстановлении диапазона саморегуляции и динамического равновесия.

Фундаментальной концепцией соматического переживания (СП) является принцип маятника, используемый для разрешения имплицитных травматических воспоминаний. Термин «маятник», который я ввел, имеет в своей основе непрерывный первичный ритм организма – сжатие и расширение. Травмированные люди застряли в хроническом сжатии; в этом состоянии фиксации им кажется, что ничего никогда не изменится. Эта фиксация на невозможности выхода заманивает травмированного человека в ловушку, где правят чувства крайней беспомощности, безнадежности и отчаяния. Действительно, ощущения сжатия кажутся настолько ужасными и бесконечными, без какого-либо обозримого облегчения, что люди делают почти все, чтобы избежать ощущения своего тела. Тело стало врагом. Эти ощущения воспринимаются как страшный предвестник повторения травмы. Однако именно это избегание удерживает людей в состоянии замороженности, они «застревают» в своей травме. При мягком руководстве они могут обнаружить, что если «затронуть» эти ощущения всего на несколько мгновений, то они в состоянии пережить этот опыт, – так они понимают, что этот опыт их не уничтожит.

В то время как выход из оцепенения и отключения часто поначалу вызывает всплеск острого беспокойства, при деликатной, но твердой поддержке люди могут на время прекратить свое сопротивление и дать место своему любопытству, чтобы попробовать. Затем, когда этих болезненных ощущений касаются – на мгновение и очень постепенно, сжатие сменяется расширением, затем естественным образом сменяемым сжатием. На этот раз, однако, сжатие ощущается как менее застывшее состояние, менее зловещее, постепенно приводя к спонтанному переживанию спокойного расширения. С каждым циклом – сжатие, расширение, сжатие, расширение – человек начинает испытывать внутреннее ощущение потока и растущее чувство расслабления. С этим чувством внутреннего движения, свободы и потока он постепенно освобождается от ужасающих, сжимающих «тисков» травмы.

Еще одним краеугольным камнем в этом психотерапевтическом исследовании на ранних стадиях терапии является контакт как с внутренней силой человека, так и с родственной ей способностью к тому, что я называю здоровой агрессией[35]. Для Педро такой первый контакт произошел, когда он почувствовал силу в своих кулаках, а затем открытость в своих руках. Вместе это составило новый опыт здоровой агрессии: способность постоять за себя, мобилизовать и направить свою силу на получение того, что ему нужно, тем самым открывая для себя новые возможности. Таким образом, имея такой надежный, прочный фундамент, Педро теперь был готов противостоять драконам, которые управляли его жизнью, и двигаться вперед по жизни. Так что же произошло дальше?

Я привлек Педро к выполнению серии медленных, повторяющихся, постепенных, дозированных движений: он должен был постепенно открывать рот до точки сопротивления, а затем мягко его закрывать[36]. Эти упражнения дублировали его более раннее упражнение на сжатие и расширение и прервали навязчивую последовательность «чрезмерно взаимосвязанных» нервно-мышечных сокращений Педро в голове, шее и челюсти.

Пауза между каждым циклом открывания и закрывания рта позволяла ему отдыхать и успокаивать периодически возникающее нервное возбуждение. По мере продвижения сквозь этот постепенный процесс Педро вначале испытывал резкие толчки в шее и плечах, а затем более мягкую дрожь («разрядку») в ногах во время фазы покоя[37]. Он также сообщил о неприятном и жгучем сильном жаре, шедшем от верхней части его плеч. Эта «память тела», как позже рассказала его мать, проявлялась там, где рваные раны от его третьего падения в детстве оставили значительные шрамы. Еще после нескольких циклов «микродвижение/разрядка/отдых» тики Педро значительно уменьшились, он явно стал больше присутствовать «здесь и сейчас», более открыт для взаимодействия как со мной, как его «проводником», так и с классом, который он рассматривал уже как своих союзников, поддерживающих его.

Когда тики утихли, Педро сообщил, что чувствует себя гораздо спокойнее. Затем я спросил его, чего он больше всего ждет от наших встреч. Он сказал, что очень надеется избавиться от своих клаустрофобических страхов, чтобы полететь со своей семьей из Бразилии в Диснейленд на весенние каникулы. Он рассказал мне, что ранее у него как-то случился приступ паники, когда он находился в жарком, душном самолете, вылет задержали, и самолет простоял в ожидании взлета более тридцати минут с закрытыми дверями. Я спросил его, что он заметил в себе, когда подумал о том, что ему придется находиться в самолете.

– Страх, – пробормотал он.

– А что ты почувствовал в своем теле?

– Как будто я действительно не могу дышать… как будто грудь сдавливает какая-то повязка… Я действительно не могу дышать.

Я поставил свою ногу рядом с ногой Педро, сначала спросив, можно ли это сделать.

– Да, – ответил он, – это помогает мне не улететь.

Обеспечив это дополнительное «заземление», я спросил Педро, стало ли напряжение в его груди сильнее или слабее, осталось прежним или сменилось на что-то другое.

Эти открытые вопросы вызвали в Педро любопытство. Он помолчал несколько мгновений, а затем сказал:

– Определенно становится лучше. Такое чувство, что я могу сделать вдох.

– Ты еще что-нибудь замечаешь?

– Да, – ответил он, – я снова чувствую тепло в груди… и оно начинает распространяться по моему лицу[38].

– Да, – добавил он, – действительно распространяется, перемещается по всему моему телу… это действительно приятно, как теплое покалывание или нежная дрожь… внутренняя дрожь… это действительно забавно… как будто паника ушла, как будто она ушла… как будто она действительно исчезла!

Я спросил Педро, может ли он вспомнить еще один недавний опыт, связанный с его клаустрофобической паникой. Он описал случай, произошедший годом ранее в бассейне. Там был большой шар, в который можно было попасть через отверстие на молнии. Как только человек оказывался внутри, шар можно было закрыть изнутри, потянув за молнию. Затем человек мог катить мяч по поверхности воды за счет перемещения своего веса. Этот шар должен был дарить веселье и радостные эмоции. Педро, однако, было не до веселья. Вместо этого в закрытом шаре ему стало душно, и он упал навзничь. Это воссоздало ужасающий интероцептивный опыт его предыдущих падений, а также панику от удушья, которое он испытал в самолете. Когда Педро не смог открыть шар, он запаниковал. Хотя он не мог кричать из-за своего сбившегося дыхания, его сдавленные стоны услышала его мать. Расстегивая молнию на шаре снаружи и высвобождая сына из его плена, она испытывала страдания, похожие на те, которые в свое время вызвали в ней сдавленные стоны ее выпавшего из кроватки семимесячного ребенка. Когда Педро выбрался из этого пластикового кокона, он снова увидел испуганное лицо своей матери. Испуганное выражение ее лица опять напугало его, усиливая чувство страха и поражения.

Когда Педро закончил свой рассказ об этом последнем случае паники, я заметил, что он обмяк в своем кресле. Он будто несколько сгорбился, его плечи опустились и подались вперед, средний отдел позвоночника как бы обрушился на диафрагму. Эта поза отражала унизительный стыд, отчаяние и подавляющее неверие в свое спасение – как в подростковом, так и в младенческом возрасте. Увидев этот момент как возможность помочь Педро ощутить некоторую свободу воли в своем теле, я вновь обратил его внимание на кулак, который он снова подсознательно открывал и закрывал. «Хм, – сказал он, – я чувствую некоторую силу; она возвращается. Это напоминает мне начало нашего сеанса». Затем я мягко направил его так, чтобы он ощутил свою позу и несколько углубил свой наклон вперед. Его оседание в кресле прекратилось, а затем он спонтанно начал постепенно выпрямляться вверх. Я поощрял его просто замечать свои ощущения по мере того, как распрямлялся и вытягивался его позвоночник, а голова поднималась вверх. Это сознательное физическое действие вызвало неожиданное чувство гордости или даже триумфа, которое он признал следующими словами:

– Вау, так намного лучше: как будто я могу держать голову высоко и смотреть вперед; это позволяет мне чувствовать себя более уверенно.

Чтобы использовать это растущее радостное возбуждение, я спросил Педро, не хочет ли он вернуться к своему последнему моменту поражения. Он согласился. Я предложил ему представить себя внутри шара. Он, казалось, был готов участвовать в этой сложной соматической визуализации. Он описал, как вошел в шар, закрыл молнию, а затем потерял равновесие и начал падать назад. Когда он вспоминал эту серию событий, его образное воображение вызвало повторное ощущение головокружения. Это головокружение ранее спровоцировало начальную фазу панической реакции, в том числе сжатие в груди и гипервентиляцию. Это, в свою очередь, усилило его паническое чувство удушья. Однако теперь он мог испытать все это без ощущения того, что это подавляет его. Я попросил его еще раз обратить внимание на специфические ощущения сжатия вокруг груди, его дыхание постепенно успокоилось, и он сделал несколько спонтанных медленных и легких вдохов с полным выдохом.

Затем мы исследовали его ощущения во время его падения назад. Я осторожно поддерживал руками верхнюю часть спины и голову Педро, одновременно поощряя его не сопротивляться и поддаться ощущению падения. Он тут же сказал, что ему «нужно немедленно выбраться!».

В ответ на это я спокойно спросил:

– И как ты можешь это сделать?

На это он ответил:

– У меня ощущение, что я покидаю тело.

– Понятно, – ответил я. – Теперь давай посмотрим, куда ты при этом идешь.

Он признался, что боялся поддаться «этому странному плавающему чувству». Сделав паузу, чтобы подбодрить его, я мягко призвал его обратить внимание на эти плавающие ощущения и спросил, куда он может плыть. Когда происходит такого рода диссоциация, важно не задавать вопросы, связанные с языком тела, скорее нужно принять этот диссоциативный опыт и следовать ему. Педро поколебался, а затем сказал:

– Вверх – вверх из шара.

– Ну, вполне неплохое место, – сказал я.

Затем он описал, как смотрел на шар сверху вниз, зная, что одновременно находится внутри его.

Я спросил:

– Понятно, и что бы тебе хотелось сделать оттуда?

Он ответил:

– Я хотел бы спуститься и открыть молнию.

Несмотря на то что Педро был частично диссоциирован, он был в состоянии представить и выполнить в своем воображении эту активную (моторную) стратегию выхода из ситуации. Раньше, чтобы выйти из затруднительной ситуации, ему приходилось полагаться на свою мать, что вряд ли являлось вдохновляющим опытом, особенно для подростка. Этот «пересмотр» привел к дальнейшему уменьшению его тиков.

Затем Педро вспомнил более раннее время, когда у него был подобный опыт. Он рассказал мне, что, когда ему было пять лет, дверь в его спальню заела и не открывалась. Он помнил, как дергал ее изо всех сил, но безрезультатно. Он также вспомнил, что это вызвало ужасающую паническую реакцию, похожую на ту, что произошла в самолете.

Глядя на этот терапевтический процесс со стороны, мы можем видеть, что это было «воспроизведением», эхом его самого раннего опыта боли, беспомощности и одиночества, который случился в возрасте семи месяцев. Падение из кроватки, неспособность добраться до матери, а затем пребывание в одиночестве в течение двадцати минут (вечность для ребенка) впечатали в него этот жестокий и стойкий эмоциональный и процедурный импринт.

Таким образом, паническая гиперреакция пятилетнего Педро на застрявшую дверь спальни, скорее всего, связана с этим более ранним падением (в возрасте семи месяцев), повлекшим за собой серьезную травму вкупе с крайней беспомощностью и бесплодными попытками привлечь к себе внимание. Тем не менее, даже имея в своем активе один-единственный успешный выход из ситуации, который был выполнен в образном воплощении побега из шара, и плюс к тому ощущение расслабленной решимости в челюсти в результате упражнения по осознанному вниманию, когда он сжимал и разжимал челюсти, я чувствовал, что теперь Педро сможет завершить свой побег из спальни, который ему не удалось выполнить в пятилетнем возрасте. Я чувствовал, что он проявит должное упорство и на этот раз не потерпит поражения.

Я попросил Педро продолжать представлять, как он дергает за дверную ручку, и при этом чувствовать все свое тело, когда он прилагает эти усилия. Когда я спросил о мимолетной улыбке, промелькнувшей на его лице, он смело описал, как он тянул, тянул, пинал дверь и, наконец, сломал ее. Затем он широко улыбнулся, и я спросил его, где он чувствует в себе эту улыбку Чеширского Кота.

– О, – ответил он, – я чувствую это в своих глазах, руках, груди, плечах, ногах и даже здесь, – сказал он, указывая на свой живот. – В самом деле, по всему моему телу. Я чувствую себя суперсильным и могущественным, как супергерой… мое тело может защитить меня, – торжествующе заключил он.

Мать Педро рассказала, что ее, как и многих родителей, беспокоит чрезмерное увлечение сына компьютером и Интернетом; оказалось, что его увлечение было чрезмерным и обсессивным. Через два дня после нашего сеанса она сообщила, что Педро попросил ее купить ему кое-какие художественные принадлежности. В детстве он любил рисовать, но после того, как его симптомы ухудшились и затронутыми оказались лицо, голова и шея, он потерял всякий интерес к рисованию и прилип к компьютеру. Это погружение в виртуальный мир, казалось, только усугубляло его симптомы. И теперь она была более чем довольна его возвращением к художественному творчеству. А затем, к ее полному удивлению, он взял на себя смелую инициативу и присоединился к классу пения в своей школе. Там он почувствовал мощную связь между челюстью и диафрагмой. Педро также сообщил матери, что у него есть новый план относительно своего будущего обучения в школе, заявив, что он хочет заниматься исследованиями в области психологии вместо инженерного дела, которое он выбирал ранее. Он был заинтригован тем, что происходило в его собственном мозгу, и ему не терпелось сделать сканирование головного мозга, которое они откладывали годами из-за его сильнейшей клаустрофобии. Педро теперь выражал живейший интерес по поводу планировавшейся семейной поездки в Диснейленд. Опасения относительно долгого перелета, казалось, исчезли. Это, безусловно, был его новый, многомерный взгляд на будущее – будущее, которое сильно отличалось от его прошлого. Итак, давайте теперь подведем итог и кратко сформулируем те шаги по пересмотру травмы, которые привели Педро к его обновленным воспоминаниям, позволили ему оставить позади свое прошлое, и, вооружившись новыми силами, самостоятельно двигаться вперед.

Итак, можно сказать, что базовые шаги по пересмотру травматической памяти, как правило, включают в себя следующие процессы:

1. Создайте у клиента ощущение относительно спокойного присутствия здесь и сейчас, ощущение собственной силы и заземленности. В этом состоянии клиента знакомят с тем, как чувствовать свои положительные телесные ощущения, а также сложные ощущения, основанные на его прошлых травмах.

2. На базе этой стабильной образной платформы клиент должен постепенно переключаться между положительными, приземленными ощущениями и более сложными.

3. Благодаря этому сенсорному отслеживанию травматическая процедурная память проявляется в своей травматической, усеченной форме. Терапевт продолжает проверять, не находится ли клиент в чрезмерно активированном (или недостаточно активированном) состоянии. Если это так, терапевт возвращается к первым двум шагам.

4. Получив доступ к усеченной форме процедурной памяти, терапевт, распознав «моментальный снимок» неудавшейся (то есть неполной) реакции, поощряет дальнейшее, основанное на чувственном фокусировании исследование и развитие этого защитного действия до его надлежащего, содержательного и результативного завершения.

5. Это приводит к перезагрузке основной регуляторной системы, восстановлению баланса, равновесия и расслабленной бдительности[39]. (См. рис. 7.1)

6. И в завершение: процедурные воспоминания связаны с эмоциональными, эпизодическими и нарративными функциями памяти. Это позволяет воспоминанию занять свое законное место там, где ему и место, – в прошлом. Травматические процедурные воспоминания больше не активируются в своей дезадаптивной форме, но теперь трансформировались в наделенную силой, здоровую свободу воли и ощущение успеха. Вся структура процедурной памяти была изменена, что способствовало появлению новых (обновленных) эмоциональных и эпизодических воспоминаний.

Ключевая особенность работы с травматическими воспоминаниями заключается в том, что мы открываем их постепенно и с точки зрения текущего состояния, которое не является ни состоянием гиперактивации и ошеломленности, ни состоянием отключения, коллапса и стыда. Психотерапевтов может немного сбивать с толку то, что люди, находящиеся в состоянии отключения, могут казаться спокойными.

Как правило, при работе с процедурными воспоминаниями лучше всего сначала работать с воспоминаниями, наиболее приближенными к настоящему моменту. В действительности, однако, все процедурные воспоминания со сходными элементами и сопутствующими состояниями сознания имеют тенденцию сливаться в одну составную процедурную энграмму. Эксплицитное воспоминание Педро о том, как он оказался запертым в шаре, позволило ему получить доступ к процедурной энграмме «беспомощность, будучи закрытым», а затем разработать вариант активного побега. Полный пересмотр составной энграммы был выполнен, так сказать, ретроспективно. Это позволило Педро проработать ее, сначала выбравшись из шара в подростковом возрасте, а затем, открыв дверь в пятилетнем возрасте. Эти две неявные фазы его сеанса также помогли проработать сложную энграмму, которая включала в себя его всеобъемлющее чувство беспомощности в детстве. Таким образом, его первичные младенческие страдания также были в некоторой степени нейтрализованы во время успешной переработки его подростковой травмы и травмы в пятилетнем возрасте.

То же ощущение силы и предчувствие успеха, что и у Педро, проявились также в сеансе, который я проводил однажды с чемпионкой по марафону, которая пыталась справиться с проблемами в интимной сфере, связанными с сексуальным насилием в детстве со стороны дяди. Во время сеанса у нее появилось желание дать ему отпор и пнуть его в гениталии. Она также признала (с растущим самосостраданием), что он полностью подавил ее волю, когда ей было всего четыре года. Когда она представила, как протягивает руки, отгораживаясь от его действий, она почувствовала, как к ней возвращается сила. В конце сеанса она сообщила, что чувствует себя так, словно пробежала марафон. Я спросил ее, каково это, на что она ответила:

– Мне показалось, что я дошла до того состояния, что мои ноги вот-вот откажут; мне казалось, что я едва могу стоять, не говоря уже о том, чтобы продолжать бежать… а потом что-то случилось. Как будто я услышала голос в своей голове, говорящий: «Просто продолжай двигаться… продолжай двигаться».

Я спросил ее, является ли это обычным состоянием для бегунов на длинные дистанции.

– Да, – ответила она, – но во время нашего сеанса я чувствовала это изнутри, внутри всей себя, а не только в ногах. Теперь я могу защитить себя; я знаю, что у меня есть силы выдерживать большие испытания и преодолевать препятствия.

Неделю спустя она сказала мне, что стала приоткрываться навстречу возможности сексуальной близости, – и это, добавила она, «ее величайшая победа над ним [ее дядей]».

О воле к упорству

Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе.

ЭРНЕСТ ХЕМИНГУЭЙ

Вы обретаете силу, мужество и уверенность благодаря каждому опыту, в котором вы действительно перестаете смотреть страху в лицо. Вы можете сказать себе: «Я пережил этот ужас. Я могу принять следующее, что грядет». Вы должны сделать то, что, как вам кажется, вы сделать не в состоянии.

ЭЛЕОНОРА РУЗВЕЛЬТ, «ВЫ УЧИТЕСЬ, ЖИВЯ: ОДИННАДЦАТЬ КЛЮЧЕЙ К БОЛЕЕ ПЛОДОТВОРНОЙ ЖИЗНИ»

Сорок пять лет моей клинической работы подтверждают наличие фундаментального и универсального инстинкта, направленного на преодоление препятствий и восстановление внутреннего равновесия: инстинкта стойкости перед ошеломляющими событиями и потерями и способности восстанавливаться после них. Кроме того, я подозреваю, что данный инстинкт имеет физические корни, и стойкость перед лицом вызовов и невзгод, воля к победе над ними биологически обоснованы. Любой психотерапевт, достойный своего гонорара, не только признает эту первичную способность человека справляться с неблагоприятными жизненными проблемами, но и понимает, что его основная терапевтическая роль заключается не в том, чтобы «консультировать», «лечить» или «исправлять» своих клиентов, а скорее в том, чтобы поддержать это врожденное стремление выстоять и победить. Но как нам помочь этому инстинкту проявиться?

Я охотно признаю, что этот внутренний поиск трансформации, проиллюстрированный терапевтическим опытом Педро, отражает некое стремление, о природе которого я размышлял в течение многих лет. Недавно мой немецкий коллега Йоахим Бауэр, зная о моих исследованиях, передал мне малоизвестную журнальную статью, посвященную лечению нескольких пациентов с эпилепсией. Однако, прежде чем мы обсудим эту интересную статью, позвольте мне сначала предложить вам краткий обзор нейрохирургического способа лечения эпилепсии.

Начиная с новаторской работы выдающегося невролога середины двадцатого века Уайлдера Пенфилда, процедура лечения тяжелой эпилепсии, симптомы которой не контролируются медикаментозно, заключалась в том, что поврежденные клетки мозга вырезались для предотвращения этих сильных «нервных возмущений». Однако, прежде чем приступить к этому хирургическому удалению, нейрохирург должен сначала установить, что же контролирует или обрабатывает пораженная область мозга. Это делается для того, чтобы хирурги случайно не вмешались в функцию, жизненно важную для данного человека. Поскольку в головном мозге нет болевых рецепторов, процедуру легко выполнить, когда пациент полностью бодрствует и способен реагировать, когда хирург стимулирует эти очаговые области электродным зондом.

До недавнего времени бо́льшая часть этих электрических стимуляций ограничивались поверхностью мозга и были связаны с конкретными функциями. Например, если стимулируются соматосенсорные области, пациенты обычно сообщают об ощущениях в различных частях своего тела. Или если стимулируется двигательная зона коры головного мозга, то в ответ на электрический стимул движется часть тела, например палец. Пенфилд также сообщил, что были некоторые «ассоциативные» области (включая гиппокамп), которые он стимулировал, и тогда человек сообщал о неких воспоминаниях, похожих на сновидения. Примерно шестьдесят пять лет спустя после этих первоначальных исследований были разработаны протоколы для размещения электродов в различных глубоких структурах мозга, также с целью лечения тяжелой эпилепсии.

В провокационном исследовании, переданном мне моим немецким другом, группа исследователей из Стэнфорда опубликовала статью с интригующим названием «Воля к упорству, вызванная электрической стимуляцией поясной извилины человека»[40]. В статье сообщалось о неожиданном результате, которую дала глубокая стимуляция мозга в той его части, который ранее не была исследована ни Пенфилдом, ни другими нейрохирургами. Эта область мозга известна как передняя поясная кора (ППК).

Пациенты в этом исследовании испытали нечто совершенно замечательное. Точные слова пациента номер два при стимуляции у него этой области мозга были: «Я бы сказал, что это вопрос… не беспокойство, как что-то негативное… это было скорее что-то позитивное, как… давить сильнее, давить сильнее, давить сильнее, чтобы попытаться пройти через это… если я не буду бороться, я сдамся. Я не могу сдаться… Я (буду) продолжать». Пациент номер один описал свой опыт с помощью такой метафоры: «Это похоже на то, как вы ведете машину в бурю и… одна из шин наполовину спущена… и вы проехали только полпути, и у вас нет пути назад… вы просто должны продолжать двигаться вперед». Оба пациента в этом исследовании рассказывали о чувстве вызова или беспокойства (которое ощущалось скорее как предчувствие), но при этом оставались мотивированными и готовыми к действию, осознавая, что они преодолеют этот вызов. Вот это да!

Во время стимуляции авторы исследования отмечали у этих пациентов увеличение частоты сердечных сокращений, в то же время пациенты сообщали о различных вегетативных проявлениях, включая «дрожь» и «приливы жара» в верхней части груди и в области шеи. Воистину для меня это прозвучало как гром среди ясного неба, поскольку большинство моих клиентов сообщали об очень похожих автономных ощущениях, когда они работали со своими травматическими процедурными воспоминаниями и двигались от страха через возбуждение и внутреннюю мобилизацию к победе. В то же время у моих клиентов наблюдались незначительные изменения в позе: например, выпрямление позвоночника и расширение грудной клетки.

С физиологической точки зрения на уровне ППК существует функциональная конвергенция (опосредованной дофамином) системы мотивации и (норадренергической) системы действия. Чтобы видеть все в перспективе, давайте не будем забывать, что в течение тысяч лет, задолго до появления нейробиологии, такая триумфальная конвергенция мотивации и действия, сосредоточенности на цели и воли выстоять была описана во всех многочисленных мировых мифах, проявляясь также и в нашей повседневной жизни. С мифологической точки зрения эти исследователи и их отважные пациенты, возможно, обнаружили неврологическую основу «пути героя».

В своей эпохальной и знаковой книге «Тысячеликий герой» выдающийся мифолог Джозеф Кэмпбелл прослеживает возникновение этого мифа во всем мире и во всей письменной истории человечества. Он убедительно доказывает, что именно примирение со своей судьбой – через принятие серьезного вызова (внешнего или внутреннего), а затем через преодоление его, целенаправленно, с мужеством и настойчивостью, – лежит в основе этого универсального архетипа, мифа о герое/героине. Эта настойчивость в преодолении экстремальных невзгод является также основой многих шаманских ритуалов инициации. Воля выстоять, обряд посвящения или испытание огнем – возможно, именно этим, судя по всему, и «дирижирует» этот кусочек мозговой ткани – ППК. Воистину она может являться частью той базовой нейронной архитектуры, которая помогает нам одержать победу над невзгодами, квинтэссенцией человеческого бытия. С клинической же точки зрения нам необходимо решить важный вопрос о том, как данная часть мозга стимулируется в отсутствие эпилепсии и глубинных электродов.

Текущие исследования ППК показывают, что эта область мозга активируется при наличии стимулов сильной аффективной значимости, как положительных, так и отрицательных. Она имеет четкие нейронные связи с участками головного мозга, расположенными в островке, миндалевидном теле, гипоталамусе, стволе мозга и таламусе. ППК, наряду с кортикальным слоем островка, получает свою первичную информацию от сенсорных рецепторов, расположенных внутри тела. Кроме того, это единственная часть коры головного мозга, которая действительно может ослабить реакцию миндалевидного тела на страх[41]. Итак, этот контур, состоящий из таламуса, островка, передней поясной извилины и медиальной префронтальной коры, получает интероцептивную информацию, то есть непроизвольные внутренние ощущения тела, и влияет на подготовку к действию через экстрапирамидную двигательную систему. Это тот самый материал, из которого сделаны процедурные воспоминания[42]. (См. рис. 7.1)

Не прибегая к помощи многомиллионного сканера мозга, мы можем свободно рассуждать о двусторонней связи между мозгом и телом Педро по мере того, как его внутренние телесные ощущения меняются от страха и беспомощности к чувству триумфа и контроля. С этой целью я хочу заручиться существованием важнейшего инстинкта: врожденного соматического стремления преодолевать невзгоды и двигаться вперед по жизни. Действительно, без этого первичного инстинкта психотерапия травмы была бы ограничена одиночными прозрениями и когнитивно-поведенческими вмешательствами, в то время как с включением в картину данного инстинкта становится возможна трансформация по мере того, как клиент постепенно встречается со своей травмой и начинает принимать ее. Я хочу также пойти далее и предположить, что этот инстинкт действует через активацию скоординированных, основанных на процедурах систем мотивации, вознаграждения и действия. Эту конвергенцию систем мотивации и действия (дофамина и норадреналина) я назвал «здоровой агрессией».

Несколько примеров глубокой стимуляции мозга у пациентов с эпилепсией вряд ли можно считать доказательством существования инстинкта настойчивости в преодолении невзгод и достижения победы. Тем не менее совокупность клинических доказательств (которые я описал в книге In An Unspoken Voice), а также свод мировых мифов, ритуалов, художественных фильмов и письменной литературы говорят об универсальности воли преодолевать и побеждать препятствия и проблемы, лежащей в основе всех человеческих усилий. Думается, что это глубоко укорененное в нас стремление к трансформации не только говорит о нашей человечности, но и связывает нас с нашими предками, как с людьми, так и с животными.

Действительно, на сеансе с Педро мы увидели, как доступ к его процедурным воспоминаниям и их довершение явились психотерапевтическим путем к противостоянию его демонам, к их преобразованию, а затем и к «мифическому» выполнению им обряда посвящения, когда он трансформировал эти процедурные воспоминания себя как беспомощного ребенка в уверенного в своих силах взрослого. Таким образом, он начинает принимать на себя мантию своей судьбы как сильный и самостоятельный молодой человек.

Островок, ППК и экстаз – духовная сторона трансформации травмы

Федор Достоевский, страдавший от эпилептических припадков, писал о своем опыте словами, которые могут показаться фантастическими: «Счастье, немыслимое в нормальном состоянии и невообразимое для тех, кто его не испытал… Тогда я нахожусь в совершенной гармонии с собой и со всей Вселенной». Эти ощущения, казалось, легли в основу его эпического романа «Идиот», главный герой которого, князь Мышкин, говорит о своих припадках: «Я отдал бы всю свою жизнь за одно это мгновение».

Насколько широки в своем диапазоне эти пиковые переживания у других страдальцев, всегда было трудно установить, зачастую оттого, что люди боятся, что их сочтут сумасшедшими. Однако некоторые неврологи обнаружили, что то, что называют «эффектом Достоевского», является увлекательной и вполне законной областью исследования. При лечении эпилепсии, аналогичном стимуляции ППК, применявшейся Стэнфордской группой, неврологам из Университетской больницы Женевы в Швейцарии, по-видимому, удалось локализовать первичный очаг у подгруппы своих пациентов с экстатическими припадками[43]. Используя мощные технические средства картирования головного мозга для определения местоположения происходящей в мозгу активности, они сообщили, что островок Рейля, по всей видимости, является фокальной областью. Стимулируя переднюю островковую долю, они смогли вызвать чувство «духовного восторга» у нескольких своих пациентов. Примечательно, что, когда одной из пациенток сказали, что ее, вероятно, можно вылечить от эпилепсии, если бы она отказалась от своих экстатических состояний, она смело и решительно отклонила это предложение. Даже с ее тяжелой эпилепсией «это того не стоило».

Островок Рейля состоит из задней и передней части. Похоже, что задняя часть регистрирует необработанные («объективные») ощущения, как внутренние, так и внешние. Передняя часть (которая связана с ППК), напротив, по-видимому, обрабатывает более тонкие, нюансные и субъективные ощущения и эмоции, основанные на чувствах. Крейг[44], Критчли[45] и другие предположили, что передняя островковая доля головного мозга в значительной степени отвечает за то, как мы относимся к своему телу и к себе. Кроме того, они отмечают, что левая сторона островка связана с положительными чувствами, а правая – с отрицательными. Опять же, это та часть мозга, которая получает информацию от интероцептивных (внутренних) датчиков тела. В связи с этим различные духовные традиции разработали дыхательные, двигательные и медитативные техники для пробуждения духовных состояний, а также дают рекомендации о том, как справляться с полярностью этих эмоциональных и чувственно-обусловленных состояний: после того как человек испытал духовный экстаз, происходит последующий упадок, откат в негативную область.

При пересмотре травмы с помощью соматического переживания мы используем метод маятника, то есть переключение телесных ощущений или эмоций между ощущениями расширения и ощущениями сжатия. Подобный ритм позволяет постепенно интегрировать эти полярности. Именно удержание этих полярностей вместе способствует их глубокой интеграции и часто поистине «алхимической» трансформации.

Далее в главе 6 приводится текстовая и визуальная демонстрация роли процедурных воспоминаний в разрешении травмы, взятая из видеозаписей сеансов с двумя клиентами. В первом примере мы встретимся с малышом по имени Джек, четырнадцати месяцев от роду. Из-за его возраста и соответствующей степени речевого развития работа с ним касается только процедурной и эмоциональной памяти. Однако, когда два с половиной года спустя он возвращается для последующего наблюдения, мы видим, что процедурная память превратилась в эпизодическую.

Вторая сессия – это работа с морским пехотинцем по имени Рэй, который получил контузию в результате взрыва двух самодельных взрывных устройств в Афганистане после того, как его лучший друг умер у него на руках. После того как он прорабатывает процедурные воспоминания о взрыве (шоковая травма), он получает доступ и может проработать свои эмоциональные, эпизодические и нарративные (декларативные) воспоминания, в результате чего примиряется со своей виной выжившего, горем и утратой социальных связей.

6

Два практических кейса: близкое знакомство

Малыш Джек

Воссоединение матери и ребенка

Джек – смышленый и энергичный малыш, но в то же время болезненно застенчивый и необщительный. Его направил ко мне коллега в связи с тем, что Джек пережил очень трудные роды и теперь испытывал последствия после этого. Помимо ягодичного предлежания, пуповина была трижды обернута вокруг его шеи, а голова упиралась в самую верхушку матки. Каждый толчок крошечными ступнями и ногами загонял его голову еще больше в тугой клин, одновременно сильнее сжимая пуповину вокруг его горла; это была ситуация «без выхода», вызывающая первобытный ужас удушья, нечто, что довольно трудно понять большинству взрослых[46]. Во время экстренного кесарева сечения врачи отметили серьезное состояние Джека: количество сердечных сокращений резко упало, что было явной угрозой его жизни. В дополнение к кесареву сечению потребовалось время, чтобы освободить голову Джека от вершины матки. Его появление в этом мире было окружено многочисленными врачами, которые тыкали и подталкивали его, занимаясь своим ремеслом во всеоружии необходимых для этого средств: уколов, внутривенных вливаний, агрессивных обследований и срочных вмешательств.

Теперь, когда Джеку исполнилось четырнадцать месяцев, его готовили к еще одной инвазивной процедуре – исследованию в связи с эпизодическим гастроэзофагеальным рефлюксом. Его мать, Сьюзен, послушно следовала рекомендациям педиатра, и эндоскопия была назначена через две недели со дня нашего первого сеанса. Хотя она ценила скрупулезность педиатра, Сьюзен надеялась, что может быть другое решение, которое не было бы инвазивным и потенциально травмирующим. Вооруженные этой надеждой, она и ее маленький сын прибыли на мой порог поздней осенью 2009 года.

Джек сидел верхом на бедре матери, когда я открыл дверь, опередив ее второй стук. Она выглядела несколько смущенной, переступая порог в мой кабинет. Справившись с собой и половчее перехватив сына, она представилась сама и представила Джека. Когда они входили в прихожую, я заметил какую-то неловкость в общем балансе матери и сына. Я мог бы отмахнуться от этого как от вполне объяснимой неловкости перед новым окружением, незнакомцем и неизвестностью того, что будет происходить. Однако это казалось чем-то более фундаментальным; в их парном движении был некий изначальный диссонанс.

Часто считается, что при наличии разрыва связи между ребенком и матерью именно со стороны матери не была обеспечена благоприятная среда, необходимая для установления связи. Это не всегда так, что было очевидно в случае со Сьюзен. Она искренне и с любовью обеспечивала комфорт, поддержку и внимание своему ребенку. Скорее это были травматические роды, которые послужили толчком, разделившим их при рождении. Последующая «ударная волна» нарушила их взаимную способность участвовать в самых интимных моментах друг друга, сближаться друг с другом и формировать взаимную привязанность.

В моем кабинете, пока его мать рассказывала о его симптомах и предстоящей процедуре, Джек осматривался. Соглашаясь с ее сомнениями и рассказывая ей о том, как я работаю, я одновременно настраивался на процесс «здесь и сейчас» ее сына. Проследив за его взглядом, я увидел, что он был заинтригован красочным набором игрушек, музыкальных инструментов, кукол и фигурок, которыми были заполнены полки над моим столом.

Я выбрал бирюзовую погремушку из тыквы-горлянки и начал медленно потряхивать ею, чтобы семена в ней зашуршали. Стараясь вовлечь в ритм погремушки ребенка и его маму, я посмотрел в глаза Джеку и позвал его по имени.

– Привет, Джек, – произнес я в такт погремушке.

Джек неуверенно потянулся к погремушке, и я медленно протянул руку, чтобы вручить ему рукоятку погремушки. В ответ на мою пробную инициативу он отстранился.

Затем он снова потянулся к погремушке открытой ладонью, но, только прикоснувшись к ней, оттолкнул ее и повернулся к матери, слабо и горестно вскрикнув.

Она ответила тем, что покрепче перехватила его и быстро отвернула от взаимодействия. Он отвлекся, отвел взгляд и затих. Я начал разговор с Джеком о его трудном рождении, говоря так, как будто он мог понимать мои слова. Мои интонационные модуляции, казалось, давали ему некоторое утешение и уверенность, передавая ему, что я был его союзником и некоторым образом понимал его тяжелое положение.

Успокоившись, он снова с любопытством протянул руку и указал на стол.

– Яблоко, яблоко, – сказал он, протягивая левую руку к тарелке с тремя гранатами на ней.

Я поднял тарелку и протянул ему. Джек потянулся к гранатам, дотронулся до одного и оттолкнул его. На этот раз его толчок был более сильным.

– Тебе нравится толкать, да? – спросил я, снова общаясь не только словами, но и ритмом и тоном. – Я хорошо понимаю, как тебе хочется толкать после того, как все эти странные люди тыкали в тебя и причиняли тебе боль.

Желая усилить его толкающий импульс и его силу, я протянул ему палец; он протянул руку, чтобы оттолкнуть его.

– Да, это здорово, – сказал я, передавая ему свои чувства ободрения, тепла и поддержки. – Ты действительно хочешь оттолкнуть это от себя, правда?

Джек издал еще один всхлип, словно соглашаясь.

Сьюзен села на диван и начала снимать с Джека башмачки. Он казался испуганным и отвернулся от нас двоих, когда мы говорили о его рефлюксе желудка и возможном медицинском вмешательстве в его легкие. Когда Сьюзен упомянула, что детский хирург предлагает эндоскопию, Джек, казалось, проявил беспокойство – его лицо тревожно нахмурилось и он крикнул: «Мама». Джек, казалось, понял смысл наших слов (или, возможно, уловил беспокойство своей матери), и через миллисекунду его спина напряглась.

Он повернулся к матери, а я осторожно положил руку ему на спину: положил ладонь на его сократившиеся, напряженные мышцы, вытянув пальцы вверх между лопатками.

Джек снова захныкал, а затем повернулся и посмотрел прямо на меня. Учитывая, что он поддерживал наш зрительный контакт, я понял, что продолжать физическое прикосновение было безопасно. Пока его мать рассказывала историю его симптомов, лечения и медицинского обследования, Джек продолжал общаться со мной зрительно.

Внезапно Джек сильно оттолкнулся от бедра матери ногами, что подтолкнуло его вверх к ее левому плечу. Это движение дало мне моментальный снимок его незавершенных, не приведших к желаемому результату движений во время родов. Это были инстинктивные движения (процедурные воспоминания), которые загнали его в вершину матки и обмотали его горло пуповиной, усугубляя его страдания и в то же время еще больше активизируя его стремление толкать, что, в свою очередь, приводило к еще большим страданиям. Словно следуя некоему драматическому хореографическому сценарию, Джек еще дважды сильно надавил на ноги матери, что снова подняло его к ее плечам.

Это было завершение процесса его толканий при родах, но в данном случае важным было то, что они происходили без последующего удушения, сжатия черепа и ощущения «тщетности», вызванной тем, что его голова вклинилась в верхушку матки. Это позволило ему успешно «пересмотреть» – «здесь и сейчас» – процесс своего рождения. Его процедурные воспоминания поменялись с неадаптивных и травмирующих на успешные, дающие уверенность в себе. В этом «пересмотре» крайне важно было поддерживать низкий или умеренный уровень активации. Я тихо убрал руку с его спины и дал ему время успокоиться.

Его мать ответила на его толчки тем, что посадила его к себе на колени. В то время как я сохранял мягкое присутствие и внимательный, заинтересованный взгляд, Джек смотрел прямо на меня с яростной напряженностью, которая, казалось, выражала его неистовую решимость. Его спина вытянулась, он казался более прямым и в то же время настороженным[47].

Я вновь коснулся середины спины Джека и успокаивающе сказал:

– Я хотел бы, чтобы у нас было больше времени для игры, но так как они планируют эту процедуру через пару недель, я хочу посмотреть, сможем ли мы чем-то помочь тебе.

Джек снова напрягся и сильно оттолкнул мою руку своей рукой. Он поморщился и бросил на меня гневный взгляд, одновременно убирая руку и готовясь к еще одному серьезному оборонительному толчку.

Я оказал Джеку некоторое сопротивление, положив большой палец в центр его маленькой ладони. Соразмерив свою силу его силе и позволив ему оттолкнуть меня с той силой, которая у него была, я заметил, что по мере того, как его рука вытягивалась, он смог использовать полную силу средней части своей спины и выполнить сильный толчок. Мы поддерживали зрительный контакт, и я ответил на его выражение агрессии, широко раскрыв глаза от удивления и радостного возбуждения, в которых одновременно было ободрение и приглашение.

Когда он оттолкнул мою руку, его ответ казался ликованием. Я отразил ему его великую победу над незнакомцем, в котором воплощался для него его самый ранний опыт угрожающего и враждебного мира.

Джек отдернул руку и отпустил ее с тихим всхлипом, но продолжал смотреть мне в глаза, давая понять, что хочет продолжения.

Его плач усилился, когда он еще раз сильно толкнул мой большой палец. Он взвыл с явной болью, замешательством и яростью.

Его плач усилился, став более спонтанным после того, как я положил руку ему на спину. Тогда звук стал проникать через его диафрагму как глубокие рыдания. Когда он оттолкнул мою руку, я снова заговорил с ним обо всех тех людях, которые трогали и тыкали его, и о том, как сильно он, должно быть, тоже хотел оттолкнуть их[48].

Джек прервал наш зрительный контакт впервые за все время, что мы «толкались», и повернулся к своей маме.

Через несколько секунд он повернулся, чтобы восстановить наш зрительный контакт, хотя его плач усилился. Я реагировал на его плач поддерживающим «Да… да», гармонизируя его боль с успокаивающим ритмом своих слов.

Джек впервые сделал глубокий и спонтанный вдох, повернувшись грудью к маме, затем оглянулся через плечо, чтобы снова встретиться со мной взглядом.

Я объяснил Сьюзен, как важно поощрять Джека дышать в грудной отдел его спины. Я положил свою руку на ее руку и затем положил ее руку ему на спину, показывая ей, как поддерживать его в этой области, тем самым одновременно направляя и фокусируя там его сознание. Я объяснил, что его привычка сжиматься и зажиматься в этой области может быть в значительной степени ответственна за его проблемы с рефлюксом желудка – и это в самом деле было так! Джек продолжал плакать, но оставался относительно расслабленным. Мы ненадолго остановились, так как я видел, что Сьюзен обуревало множество ее собственных мыслей и чувств.

Сьюзен глубоко вздохнула и с изумлением посмотрела на сына.

– Он никогда не плачет, – сказала она. – А если плачет, то с легкими всхлипываниями, но никогда так, как сейчас!

Я заверил ее, что этот плач был плачем глубокого эмоционального освобождения.

– Я имею в виду, я не помню, когда в последний раз действительно видела слезы, бегущие по его лицу, – добавила она с удивлением и благодарностью.

Джек вытянул руку из своего положения, в котором он угнездился, и настойчиво вытолкнул мой палец за пределы своей территории. Я объяснил Сьюзен, как, должно быть, его сильно беспокоило, что незнакомые люди зондируют его всеми этими трубками и иглами, каким маленьким и беспомощным он, должно быть, чувствовал себя. Когда Джек попытался глубже зарыться в ее колени и грудь, Сьюзен соответственно подстроила под него свою позу.

Джек стал как-то по-новому устраиваться на коленях матери. До того он так не встраивался в нее. Встраивание – это когда младенец уютно и тесно устраивает свое тело относительно плеч, груди и лица матери. Это основной компонент связи матери и ребенка – интимный танец, который позволяет ребенку знать, что он в безопасности, любим и защищен. Я считаю, что такое положение также воспроизводит сходное замкнутое положение плода в утробе матери и дает ребенку аналогичные первичные физические ощущения безопасности и благополучия.

– Я не вполне уверена, что с этим делать, – сказала она, указывая подбородком на прижимающуюся к ней фигуру сына.

Мы оба замолчали на мгновение, чтобы по достоинству оценить этот создавшийся деликатный контакт между ними двумя.

– Ого! – сказала она, нарушая тишину. – Какой он горячий.

Я ответил, что жар был частью разрядки вегетативной нервной системы наряду с его плачем и эмоциональной разрядкой. Джек постепенно успокоился, пока мать мягко покачивала его, поддерживая полный, податливый контакт грудь к груди.

Он сделал легкий, полный вдох и полный, глубокий выдох, который прозвучал одновременно и экстатично, и облегченно. Сьюзен тоже немного расслабилась, отбросив сомнения и поверив, что эта новая возникшая связь была «настоящей».

Сьюзен посмотрела на сына, который продолжал все глубже вжиматься в ее грудь и плечо. Она наклонилась вперед, чтобы подстроиться к нему также лицом и головой. Можно сказать, что эти двое «пересматривали свои отношения».

Сьюзен продолжала нежно укачивать сына, сохраняя их связь. В нем еще происходили процессы регуляции, которые проявлялись легкой дрожью, а затем он сделал несколько глубоких, спонтанных вдохов с полными, шумными выдохами.

Сьюзен откинула голову назад в упоении от их контакта и близости. Джек выглянул из своей «норки» и встретился со мной взглядом. Я понял, что на сегодня с него хватит, и начал заканчивать сеанс. Сьюзен подтвердила, что сеанс закончен, но ей нужно было поделиться своими чувствами удивления и надежды от пережитого процесса.

С озадаченным и несколько испуганным выражением лица она заметила:

– Я просто никогда не видела его таким неподвижным. – Затем она спросила Джека: – Ты спишь? Такой милый, какой же милый, – как будто впервые узнавала своего ребенка.

Я попросил Сьюзен в течение следующей недели записывать все новое в поведении Джека, уровне его активности, режиме сна, симптомах рефлюкса желудка и так далее. Джек выглянул из своего безопасного гнезда и на короткое мгновение одарил меня широкой улыбкой. Я также ответил ему улыбкой и сказал несколько располагающих слов. Через пару секунд еще одна легкая улыбка скользнула по его спокойному лицу.

Перед окончанием сеанса мы с Джеком несколько минут играли в прятки-переглядывания; однако он ни разу не покинул свое безопасное гнездышко на коленях своей матери. Она уткнулась носом в его макушку и сказала:

– Это действительно по-другому. Обычно он быстро обнимает меня и уходит.

Она как бы вдохнула запах своего малыша и, притянув его к груди, тоже шумно выдохнула и расплылась в широкой улыбке.

– Это так странно, – тихо пробормотала она. – Он ласковый, но никогда не сидит спокойно… Обычно он никогда не остается со мной… Ему всегда надо что-то постоянно исследовать.

Продолжая прижиматься друг к другу, они одновременно улыбнулись. Их абсолютный взаимный восторг был виден и осязаем. Ее ребенок вернулся домой, и они вместе праздновали это воссоединение.

На нашем следующем сеансе неделю спустя у Сьюзен наготове было несколько забавных случаев, которыми она хотела поделиться. Ее радостное возбуждение и спокойное любопытство Джека были заразительны. Они сели вместе на диван, Джек положил голову на грудь матери. Я подался вперед в своем кресле, желая услышать ее отчет. Она начала с рассказа об эпизоде, который произошел в ночь после нашего первого сеанса.

– Он проснулся посреди ночи и крикнул: «Мама», – сообщила она, добавив, что, как обычно, пошла к нему. Джек тихо сел к ней на колени и зарылся в нее головой. – Когда я взяла его на руки, он сделал вот так, – добавила она, указывая подбородком на то, как он уютно встроился в нее.

Я наблюдал за ними с одобрительной улыбкой:

– Мне кажется, он наверстывает упущенное, – заметил я.

Она продолжила свой рассказ:

– Ну… а потом он сказал: «Яблоко, яблоко». Я подумала, что он хочет что-нибудь поесть, но обычно в такие моменты он вырывался из моих рук и бежал на кухню. Поэтому поняла, что он, должно быть, говорил о «яблоках» – о гранатах на вашем столе.

Она объяснила, что после их последнего сеанса со мной, в конце недели, у них была встреча с педиатром, которая очень расстроила Джека. После нее, пока они ехали домой в машине, он продолжал кричать Сьюзен со своего сиденья: «Пита, пита, яблоко, пита».

– Тогда я тоже подумала, что он голоден, – продолжила Сьюзен, – и в ответ спросила его, не хочет ли он пиццы. «Нет, – ответил он. – Пита, пита, яблоко!» И я поняла, что он говорит о вас, пытаясь сказать «Питер». Удивительно, не правда ли, что он понял и захотел поговорить о переменах, которые он почувствовал? – спросила она, взглядывая на меня для подтверждения[49].

Я улыбнулся с благодарностью и признательностью, а затем спросил об активности Джека.

– Он был гораздо более разговорчивым, гораздо больше взаимодействовал. Он показывал нам много разных вещей, а затем хотел получить от нас обратную связь. Его, кажется, гораздо больше теперь увлекает и интересует то, чтобы мы играли с ним. – Она наклонилась и поцеловала его в голову, когда он свернулся калачиком у нее на коленях.

– На самом деле, пожалуй, это и есть самое большое изменение, – сказала она. – Я не могу вам передать… Для него сидеть и просто обниматься – это полная перемена, совершенно другое. Это не он… это… это новый он.

– Или, может, это новые «мы», – сказал я.

Сьюзен застенчиво наклонила голову и очень тихо сказала:

– Для меня это чудо.

Большую часть оставшегося времени этой сессии мы с Джеком играли. Я понял, что основная часть родовой травмы и прерванной связи с матерью была устранена, что его системы социального взаимодействия пробуждались и с удовольствием в это взаимодействие включались. Как отмечалось ранее, отсутствие привязанности слишком часто объясняют тем, что якобы мать недоступна для своего ребенка и у нее отсутствует сонастройка с ним. Но, как вы можете видеть в этом примере, именно их общая травма нарушила их естественный совместный ритм и взаимное стремление к близости.

«Встраивание», которое произошло во время первого сеанса, является важным компонентом взаимной связи, физиологическим «призывом и ответом» между матерью и ребенком. Пересмотр отношений Джека и Сьюзен, которые были так сильно подорваны трудными родами и непростым неонатальным уходом, произошел после того, как Джек обнаружил свою способность к самообороне и установлению границ. Наряду с этим он затем полностью проявил важные для него толкающие движения, которые во время родов не смогли быть им проявлены и остались для него «замороженным» действием.

Предполагается, что у нас крайне ограниченная память на ранние довербальные события. Однако «скрытые» следы памяти реально существуют (в форме процедурных воспоминаний) уже во втором триместре внутриутробного развития и уже явно наличествуют в период рождения[50]. Эти импринты могут оказывать мощное влияние на наши последующие реакции, поведение, эмоциональные состояния и чувственное восприятие. Однако эти перинатальные энграммы становятся видимыми только в том случае, если мы знаем, где и как их искать. Вот вам полезная аналогия того, как искать эти глубокие перинатальные и родовые импринты, которые могут быть не видны за более поздними энграммами: представьте, что вы сидите на пляже, наблюдая за океаном. Сначала вы видите волны и белые барашки на них. Но если бы вы нырнули, чтобы поплавать, на вас бы оказали свое действие отбойное и иные течения. И они, по всей видимости, окажут на вас гораздо большее воздействие, чем волны, за которыми вы наблюдали. Кроме того, на много порядков более мощным, чем любая из этих сил, является едва заметное глазу действие приливов. Чтобы просто увидеть, что они существуют, нам пришлось бы сидеть и наблюдать за уровнем воды в течение многих часов, но мощность, которую мы могли бы получить от их силы, могла бы осветить целый город.

Поиск мощных перинатальных и родовых энграмм под более свежими импринтами памяти требует, чтобы мы, клиницисты, использовали ту же расслабленную бдительность пациента, что и при наблюдении за волнами, течениями и приливами. Как сказал Йоги Берра: «Можно многое увидеть, просто наблюдая». У Джека эти ранние, первородные приливные силы можно было видеть, например, когда он всем телом отталкивался от ног матери вверх, в то время как его спину поддерживала моя рука. Это действие было свидетельством внутреннего стремления Джека завершить родовые движения, которые не смогли быть тогда успешно проявлены, поскольку он оказался зажат в ловушке, в верхней части матки своей матери; и чем больше он толкал, тем больше оказывался зажат. Долгосрочный результат успешного пересмотра его родовых травм мы наблюдали и закрепили во время их контрольного визита пару лет спустя.

Джек: визит последующего наблюдения

Чтобы с некоторым опозданием отпраздновать четвертый день рождения Джека, я пригласил Сьюзен привести его ко мне для кратковременного осмотра. Я был взволнован, увидев их обоих, как в связи с теми деликатными моментами, что мы пережили когда-то все вместе, так и, откровенно говоря, из-за моего любопытства, как проявят себя его процедурные воспоминания.

Общепринятое понимание неврологического развития предполагает, что, когда я впервые увидел Джека в возрасте четырнадцати месяцев, он был слишком мал, чтобы сформировать какие-либо эпизодические или сознательные воспоминания. Более того, существование чего-либо, напоминающего автобиографическую и нарративную память, считалось в этом возрасте невозможным. Когда они вошли в мою дверь, я снова представился Джеку и Сьюзен.

Она спросила, помнит ли он меня. Он решительно сказал:

– Нет!

Однако Сьюзен усмехнулась и сказала:

– Когда мы подошли к двери, он спросил меня: «Мама, а он положит мне руку на спину?»

Очевидно, у Джека произошел кратковременный доступ к процедурной (телесной) памяти о той нашей встрече, когда ему было четырнадцать месяцев.

Вспомните, что на своем первом сеансе мы работали с Джеком над тем, чтобы развить в нем импульс устанавливать границы и больше не чувствовать себя беспомощным, и нам это удалось. Тогда, обнаружив, что он может толкать и успешно продвигать себя через родовой канал, на этот раз не застревая, он обрел новую уверенность относительно своего процесса рождения. Вслед за плачем и разрядкой вегетативной нервной системы (волны тепла и спонтанное дыхание) раскрылось врожденное взаимное биологическое влечение его и его матери, что привело к его «встраиванию» в мать и формированию их глубокой объединяющей связи. Вся полнота этого его опыта получила свое воплощение в образе граната («яблока»). Это, казалось, укрепило его связь с нами троими. Позже он смог призвать себе на помощь этот образ и мое имя («Пита»), чтобы успокоиться после того, как его напугал визит к доктору.

Теперь, у моей двери, процедурная память Джека в возрасте четырех с половиной лет превратилась в эмоциональную – ощущение того, что произошло, – и в желание большего количества таких чувств. Трансформацию его энграмм памяти, от процедурных к эмоциональным и эпизодическим, можно увидеть в его вопросе-ожидании: «А он положит мне руку на спину?»

Сьюзен рассказала также, что Джек оказался очень спортивным мальчиком, а также одним из самых умных детей в своем дошкольном классе. И это неудивительно, так как его интерес ко многим предметам в моей комнате был неиссякаем. Она также отметила, что теперь он редко сворачивался калачиком у нее на коленях, только когда ему было грустно, страшно или он устал – что совершенно нормально для ребенка его возраста.

– Итак, Джек. Какой твой любимый вид спорта? – спросил я.

– Бейсбол, – ответил он с улыбкой.

– А на какой позиции ты играешь? – спросил я.

– О, мне нравится быть питчером и игроком второй базы, а еще могу быть кетчером, – ответил он, улыбаясь и явно гордясь своей способностью запомнить все эти позиции.

Сьюзен сказала, что он всегда играл со своими сверстниками и стал довольно самостоятельным, хотя при этом добавила:

– Ему все еще нравится, когда я его время от времени обнимаю и прижимаю к себе.

Словно по сигналу, Джек забрался к матери на колени и уткнулся в нее головой и плечами, как и три года назад. И точно так же, как тогда, на губах и в глазах его матери появилась улыбка. Это было будто путешествием во времени, и мы совместно праздновали наше воссоединение. Затем Сьюзен сказала озадаченно:

– Это странно – Джек всегда такой общительный и обычно предпочитает чем-то заниматься или играть со своими друзьями.

Итак, какой вывод мы можем сделать из всего этого? Я совершенно уверен, что Джек помнил меня не «сознательно» (то есть как декларативное воспоминание), но тогда откуда взялся вопрос? Какая часть его памяти побудила его спросить: «А он положит мне руку на спину»? В самом деле, использовал ли Джек более сознательную часть своего мозга/ума, чтобы получить доступ к первичным ощущениям (процедурным воспоминаниям), которые оставались скрытыми, пока они не были активированы на пороге моего дома?

Четырехлетнее тело Джека начало воспроизводить его имплицитный опыт трехлетней давности, но на этот раз свой телесный опыт он смог выразить словами, поставить вопрос о том, положу ли я руку ему на спину. А затем, поддерживаемый знакомой обстановкой, он воспроизвел процедурное воспоминание о безопасном покое в объятиях матери.

Уткнувшись в ее плечо, спиной ко мне, он тем самым предложил мне положить руку ему на спину, чтобы я снова нежно помассировал его теперь уже сильную, спортивную спину, пока он таял в объятиях матери.

И в довершение всего он устроился поудобнее, крепко ее обняв.

Джек живет и здравствует, и я благодарю его и его мать за то, что они позволили мне разделить с ними их путешествие.

Рэй: излечить в себе войну

Преуспевший на войне заслужил право преуспеть в мире.

РОБЕР БРАУНИНГ

Пролог

Голые факты: ежедневно происходит более двадцати самоубийств военнослужащих. Общие цифры превышают число убитых за все войны в Ираке и Афганистане. Этот показатель более чем в два раза превышает число подобных случаев среди обычного населения. Рэй, чей случай мы будем здесь рассматривать, служил во взводе морской пехоты, где показатель самоубийств один из самых высоких.

От двух до трех миллионов военнослужащих возвращаются с фронтов, привозя с собой скрытые следы войны. Они привозят домой невидимую болезнь, их травматические раны «заражают» их семьи и в конечном счете их общины. Если бы миллион человек вернулся с фронта с чрезвычайно опасной формой туберкулеза, в стране было бы объявлено чрезвычайное положение. Немедленно к решению вопроса привлекли бы внимание и опыт ученых и врачей по всей стране. В данном же случае мы вместо этого закрываем глаза и беспомощно ждем надвигающееся цунами из травм, депрессий, насилия, самоубийств, изнасилований, разводов и наркомании, которое обрушится на нас. Отсутствие эффективного лечения психического здоровья наших солдат есть, по сути, не что иное, как широкомасштабный отказ от нашей коллективной ответственности как нации, в особенности – со стороны психотерапевтов и врачей. Пренебрежение этими обязательствами почти гарантирует заразную эпидемию страданий, которая в конечном счете затронет всех нас.

Какими бы ни были наши личные убеждения относительно какой-либо конкретной войны, как общество мы обязаны этим вернувшимся воинам, которые подвергли себя опасности во имя нас: мы обязаны дать им исцеление, восстановить для нормальной гражданской жизни, которую они так заслуживают. Рэй – один из таких исключительных молодых ветеранов. Вот его история.

Рэй и его взвод были дислоцированы в Афганистане, в провинции Гильменд. 18 июня 2008 года они наткнулись на засаду, в результате чего несколько солдат взвода были убиты, а его лучший друг умер у него на руках. Позже в тот же день во время патрулирования рядом один за другим взорвались два самодельных взрывных устройства (СВУ). Эти взрывы в непосредственной близости от Рэя буквально подбросили его в воздух. Две недели спустя он очнулся в военном госпитале в Ландштуле, Германия, не в состоянии ни ходить, ни говорить. Очень постепенно, на чистой силе воли он смог заново овладеть этими базовыми навыками. Когда я впервые увидел Рэя, примерно шесть месяцев спустя, он сильно страдал от симптомов посттравматического стрессового расстройства (ПТСР), ЧМТ (черепно-мозговая травма), хронической боли, тяжелой бессонницы, депрессии и того, что было диагностировано как синдром Туретта. Он принимал коктейль из мощных психотропных препаратов, включая бензодиазепины, «Сероквель» (антипсихотический препарат), разные СИОЗС и опиоидные обезболивающие.

В декабре 2008 года Рэй был приглашен участником в консультационную группу, занятия с которой я проводил в Лос-Анджелесе (сессия 1). После этого первого сеанса мы провели еще три сеанса у меня дома (сеансы 2, 3 и 4). А затем, в 2009 году, я пригласил его принять участие в пятидневном семинаре, который я проводил в Институте Эсалена в величественной обстановке живописного побережья Калифорнии в Биг-Суре (сеансы с 5-го по 10-й). Это сделало возможным продолжение нашей совместной работы и дало Рэю возможность взаимодействовать с другими людьми в безопасной и благоприятной социальной среде.

Сессия 1

Рэй начал с того, что перечислил мне дюжину или около того мощных, оглушающих психотропных и наркотических препаратов, которые он принимал для лечения множества своих диагнозов. Функционально его патология состояла в судорожных подергиваниях головы и шеи, которые начинались с глаз и челюсти, а затем переходили ниже, на шею и плечи. Во время этого первого интервью он отвел взгляд и уставился в пол, не в силах смотреть в глаза, выражая тем самым всеобъемлющее чувство стыда и поражения.

Когда Рэй попытался установить со мной зрительный контакт, я заметил одно из этих судорожных сокращений. Эти сокращения происходили с интервалом примерно в полсекунды и, вероятно, явились причиной того, почему ему поставили диагноз «болезнь Туретта». Однако с точки зрения соматического переживания эта последовательность быстрых мышечных сокращений рассматривается как незавершенные ориентировочный и защитный рефлексы. В момент первого взрыва уши, глаза и шея Рэя должны были (едва заметно) повернуться в сторону источника события. Эти премоторные подготовительные реакции активируются в сетях первичного реагирования ствола головного мозга[51]. Однако до того, как это действие было выполнено, почти тут же произошел второй взрыв, и сила обоих взрывов подбросила Рэя в воздух. В этот момент его голова и шея должны были резко втянуться в туловище (так называемый черепаший рефлекс), в то время как все остальное тело начало сворачиваться в клубок (или, говоря технически, сработал сгибательный рефлекс). Все вместе это дает нам моментальный снимок последовательности, состоящей из неполного ориентировочного рефлекса и неполной защитной реакции, подавленных и «застрявших» в результате ошеломляющего события.

Это неполное процедурное воспоминание (фиксированный паттерн действия) приводит к настойчивым тикоподобным спазмам, сходным со спазмами Туретта.

Я заметил, что челюсть Рэя сжимается первой, за долю секунды до полной судороги, которая охватывает шею и плечи. Чтобы прервать эту последовательность, я заставил его очень, очень медленно открывать и закрывать челюсть: открывать до того момента, когда он начнет чувствовать сопротивление или страх, а затем позволить своему рту закрыться, совсем чуть-чуть. Мы проделали это снова, открывая рот до того момента, как он начинал чувствовать сопротивление, и с каждым разом постепенно открывая рот все шире. Я заставил его повторить это упражнение на осознанность несколько раз. Мы видели, что с каждым разом у него получалось открыть его немного больше. Это упражнение позволило его судорогам проявить себя на гораздо более ослабленном уровне и нарушило «чрезмерное сцепление» последовательности спазмов. Рэй внезапно открыл глаза, с любопытством огляделся и сказал, что ощущает приятное покалывание, распространяющееся от челюстей к рукам.

Затем я попросил Рэя следить глазами за моим пальцем. (Время, затраченное на следование за моим пальцем, составляло от 5 до 6 секунд.)

Движения глаз являются жизненно важной частью ориентировочного рефлекса. Если раздается громкий звук (или даже слабый звук шагов, или треск ветки в лесу), наши глаза пытаются определить источник, нарушивший тишину. Я искал в этом упражнении то, где именно его глаза, следовавшие за моим пальцем по горизонтальной и вертикальной линиям, а также по круговой оси, застыли, «подпрыгнули» или стали «стеклянными». Глаза Рэя должны были бы начать ориентировочную реакцию на источник первого взрыва, но затем не успели зафиксировать и идентифицировать источник угрозы, поскольку его подбросило в воздух. Очевидно, его нервная система была не в состоянии переварить эту совершенно ошеломляющую серию событий, последовавших сразу вслед за обстрелом и смертью его дорогого друга. Диссоциация движений глаз зажала мышцы его челюсти, которые я уже определил в качестве инициирующего фактора в его последовательности нервно-мышечной судороги (процедурная память), над излечением которой мы работали.

Изучая его визуальную реакцию, я увидел, что его глаза замерли на уровне 5–10 градусов в левом квадранте, укрепляя меня в моем подозрении, что взрыв произошел слева от него. Я останавливал движение пальца в тех местах, где глаза Рэя застывали или становились «стеклянными». Эти реакции представляли собой моменты сжатия и диссоциации соответственно. Когда я наблюдал какую-либо из этих реакций его глаз, я останавливался и позволял этой активизации успокоиться. Эта комбинация воздействия, инициированной реакции, успокоения и стабилизации способствует поступательному движению процедурной памяти в направлении окончательной переработки эпизода[52]. По мере того как я сопровождал этот процесс, делая интервалы, осторожно следуя сквозь циклы активации/деактивации, глаза Рэя постепенно начинали следить за моим пальцем все более «гладко», конвульсивные подергивания смягчились, их последовательность стала прослеживаться четче. Рэй сообщил, что чувствует себя более спокойно.

Затраченное время ~ 10 секунд

Отдохнув пару минут, дав его активизации успокоиться, я продолжил упражнение на слежение глазами. На этот раз конвульсивные судороги активизировались всего на минуту. Затем Рэй сделал свой первый легкий (спонтанный) вдох, и его сердцебиение замедлилось примерно со 100 до 75 ударов в минуту. Я заметил это, наблюдая за сонной артерией на его шее. Он описал чувство сильного расслабления, которое он почувствовал в своих руках, а также «покалывание и тепло, распространяющиеся по всему телу». Довольное выражение на моем лице отражало удовлетворение от нашего совместного рабочего опыта, приведшего Рэя к ощущению приятного спокойствия. Затем Рэй непроизвольно вытянул руки. Я попросил его взять свой ум в руки и по-настоящему почувствовать (интероцептивно), как это ощущается изнутри. По мере того как Рэй проделывал это, он постепенно раскрывал свои руки все шире и шире. Это помогло ему установить более тесный контакт с его внутренними динамическими исцеляющими ритмами «маятника», пульсации и потока.

Затраченное время ~ 5 секунд

Сессия 3

На третьем сеансе, у меня дома, я попросил Рэя оценить его прогресс на данный момент времени по шкале от одного до десяти, где один – это состояние, в котором он был до нашей первой сессии в Лос-Анджелесе, а десять – состояние, где он полностью ощущает себя самодостаточным, уверен в себе и живет той жизнью, которую он хочет. Он сообщил, что он на четверке. Затем я спросил, может ли он заглянуть в будущее и посмотреть, где, по его мнению, он будет в ближайшие недели и месяцы. Он широко развел руки, а затем сказал, что видит себя на шестерке… а затем на восьмерке. Как его наставник/тренер, я не скрывал своего энтузиазма по поводу его веры в свой собственный исцеляющий внутренний импульс. Такая «количественная» оценка является полезным упражнением, поскольку помогает продемонстрировать клиенту, что он явным образом выходит из состояния травматического шока/отключения, в котором он не мог себе представить, что у него будет будущее, отличное от его (травматического) прошлого. Как метко выразился Рэй: «Теперь я вижу, что у меня есть светлое будущее».

Сессия 5

Следующие сеансы с Рэем состоялись во время недельного семинара в Институте Эсалена в Биг-Суре, Калифорния.

Во время этого сеанса я попросил Рэя издавать особый непрерывный звук «ву-у», а также открывать и закрывать челюсти[53]. Это должно было помочь соединить его центр жизненной энергии, располагающийся в животе, с чувством решительной агрессии, выражаемой его челюстью. В начале упражнения Рэй сообщил, что испытывает покалывание во всем теле, которое заставляет его чувствовать себя более живым. Однако он был не в состоянии долго поддерживать в себе это живительное чувство и начал замыкаться в себе, что выдавали его осанка и стесненное дыхание. Я подозреваю, что такое отключение определялось его подавляющей виной выжившего, которую немедленно вызвало испытанное им ощущение себя живым. Мы ясно видим на фотографии, что его голова наклонена вниз. Чтобы исследовать это чувство вины, я попросил его произносить следующие слова, замечая, что происходит в его теле, пока он их произносит: «Я жив… Я здесь… Я выжил… не все выжили». Это исследование по четко определенному сценарию позволило Рэю как признать эту вину, так и взглянуть в лицо своей ярости. В конце концов, эта ярость позволила ему обнаружить свою глубокую скорбь по поводу потери братьев по оружию[54].

Чтобы помочь Рэю справиться со своей яростью и получить доступ к своим глубинным чувствам потери, уязвимости и беспомощности, я попросил двух членов группы помочь ему в том, чтобы сдерживать ярость и направлять ее. Я хотел, чтобы он мог проявить свое движение, рожденное яростью, направляя его в большую подушку, а не катарсически взрываясь вместе с ним. Из-за глубокого страха, что его гнев и ярость могут стать причиной того, что он причинит боль другим, он обычно сдерживал свой порыв нанести удар. Этот импульс ударить и уничтожить активизировал его передние мышцы. Почувствовав это непреодолимое (но неприемлемое) побуждение, он одновременно напрягал мышцы внешней стороны рук и мышцы плеч, чтобы предотвратить проявление этого запретного импульса на уничтожение других людей. Однако это нервно-мышечное торможение блокировало его тело и похоронило более мягкие его чувства в своего рода мышечной «броне».

Затраченное время ~ 30 секунд

Теперь сдерживающую функцию «взяли на себя» два члена группы: они помогали Рэю локализовать и направлять удар так, чтобы он мог чувствовать и двигаться, не подавляя свой импульс, но безопасно и постепенно. Это позволило ему в полной мере испытать свою «здоровую агрессию» и связаться со своей «жизненной силой», своей elan vital. Он повторил это направленное действие три раза, после каждого движения вперед давая успокоиться активации и вызванным ею ощущениям.

После третьего раза я спросил его, какие ощущения он замечает в своих руках. Он ответил:

– Они чувствуют себя действительно сильными… в хорошем смысле… как будто я могу двигаться вперед в своей жизни. Я чувствую в себе силы получить то, что я хочу от своей жизни сейчас, одновременно отдавая дань памяти своим друзьям, которые пали.

Это движение вперед в своей жизни и есть суть «здоровой агрессии».

В этот момент мы сели рядом. Рэй описал, каково ему было, когда он смотрел, как его лучший друг умирает у него на руках: чувство полной беспомощности и потери. При моей поддержке и поддержке всей группы он сделал это размеренно, с милосердием, спокойствием и – самое главное – с достоинством. Слезы навернулись на его глаза, когда он спокойно признал свою боль и поделился ею со всей группой. Эта составляющая – «мягкие чувства» – является кульминацией органичного шестифазного последовательного процесса, включающего в себя: (1) разрешение шоковой реакции в ответ на взрывы; (2) представление будущего, отличного от прошлого; (3) преодоление вины и ярости с помощью групповой поддержки и сдерживания; и (4) контакт с его здоровой агрессией и внутренней силой, что (5) позволило ему наконец спокойно примириться со своими более глубокими чувствами горя, беспомощности и потери и (6) сориентироваться в настоящем моменте, здесь и сейчас. Рэй, который всегда был застенчив в присутствии группы, начал смотреть на меня и оглядывать комнату так, как будто видел других членов группы в первый раз. Он мог быть со своими глубокими чувствами потери и одновременно быть с другими людьми. Возможно, для него это была своего рода «переходная семья», связь с гражданской жизнью и миром чувств.

Через несколько месяцев после сессии в Эсалене Рэй женился на Мелиссе, и у них родился сын Натаниэль.

В 2012 году они договорились приехать ко мне для проверочного осмотра туда, где я был в то время, – в Энсинитас, штат Калифорния.

Рэй рассказал, как был «взвинчен» в ночь перед этим сеансом, поскольку сильно волновался. С помощью некоторых упражнений, которым я его научил, он смог быстро расслабиться. Затем мы вместе сделали звук «ву-у» и движения челюстями. Он описал состояние расслабления и «волны тепла», которые сопровождались также «волнами радости».

Я спросил Рэя, как шли дела в его жизни. Он описал свой опыт иппотерапии и то, как удивили его лошади – животные неосуждающие и готовые доверять.

Публикуется с разрешения Центра лечения наркомании Медоуз© 2012.

Я попросил Рэя заглянуть внутрь себя и заметить, может ли он почувствовать ту же самую непредвзятость, что чувствовал с лошадьми, а затем заметить, где в своем теле он испытывает это внутреннее чувство. Когда он начал соединяться с этими чувствами самосострадания, я спросил, может ли он теперь посмотреть на Мелиссу и заметить, что он чувствует к ней и от нее. Они молча смотрели друг на друга и мягко улыбались.

Мелисса рассказала, как она научилась давать мужу пространство и не принимать на свой счет, когда тому требовалось побыть наедине с собой.

У Мелиссы на глазах появились слезы, когда она стала говорить, как она рада, что они смогли достичь такого состояния в их отношениях, когда их взаимная связь не прерывается даже тогда, когда Рэю нужно какое-то время побыть в одиночестве.

Это важное умение для ветеранов и их семей (и всех нас, если уж на то пошло!) – быть способным не вмешиваться в пространство ветерана, когда он в нем нуждается (и помогать им чувствовать себя в безопасности), а для ветерана важно поддерживать связь с членами семьи в такие моменты, сообщая им о своих потребностях и чувствах, в том числе о необходимости побыть некоторое время одному.

В комнату ворвался Натаниэль, их сын, Мелисса радостно приветствовала его, а Рэй в это время любовался женой и сыном.

Мелисса сказала Рэю, как она тронута тем, что он все больше и больше открывается ей. Она добавила, что, хотя иногда все бывает непросто, именно подобные моменты помогают поддерживать их связь друг с другом.

Сессия закончилась приятным общением, которое включало в себя отзеркаливание и шутливые взаимодействия различного рода.

Видео, где можно посмотреть многое из того, что было представлено здесь, можно найти онлайн по адресу: www.youtube.com/watch?v=bjeJC86RBgE.

Эпилог и обсуждение

В январе 2015 года бывший морской пехотинец Дэвид Дж. Моррис опубликовал статью в «Нью-Йорк таймс» под названием «После ПТСР еще больше травмы»[55]. В этой статье он описывает, как в 1998 году был уволен в запас из Корпуса морской пехоты, а затем с 2004 года работал репортером в Ираке, пока в 2007 году чуть не был убит самодельным взрывным устройством. После этого события он обратился за помощью в Клинику по делам ветеранов в Сан-Диего, где его лечили методом длительной экспозиции (ДЭ), одним из предлагаемых добровольных методов лечения при ПТСР. При этой форме психотерапии пациентов заставляют снова и снова переживать все ужасы своего военного опыта; теоретически, пересказывая историю своей травмы своим психотерапевтам, пациенты «разучаются» проявлять ту травматическую реакцию, которую обычно они проявляют на эти конкретные воспоминания.

Событием, на котором Моррис решил сосредоточиться при терапии, было столкновение с засадой противника и сработавшее самодельное взрывное устройство; он пережил это в 2007 году, когда вел репортаж в Южном Багдаде.

«В ходе наших сеансов мой психотерапевт заставлял меня пересказывать эту историю десятки раз, – пишет Моррис. – Я закрывал глаза и возвращался в «Хаммер», где сидел патруль из Первой армейской пехотной дивизии, возвращался в свой бронежилет, возвращался в звук взрывающихся самодельных взрывных устройств, возвращался в дымовую завесу, которая угрожала окутать нас всех навсегда. Это была слишком тяжелая, эмоционально опустошительная сцена, чтобы пересматривать ее снова и снова». Он надеялся, что со временем, после достаточного количества повторений, он избавится от своего ужаса. Вместо этого после месяца терапии у него начали возникать более острые проблемы: «Я чувствовал тошноту, кровь кипела в моих венах. Никогда не мог похвастаться хорошим сном, но теперь я стал страдать серьезной бессонницей. Я не мог читать, не говоря уже о том, чтобы писать… Это было так, будто мое тело воевало само с собой».

Когда психотерапевт Морриса отмахнулся от его сомнений и беспокойства по поводу эффективности ДЭ, Моррис ушел, назвав это лечение «безумным и опасным».

Моррис также критикует ДЭ за фиксацию на одном событии, что, как он прозорливо заметил, эквивалентно тому, «как если бы вы по одной сцене из боевика строили свою оценку всего фильма». Это краткое наблюдение подчеркивает очень важный момент как относительно ДЭ, так и относительно других катартических методов лечения: эти драматические методы лечения работают исходя из скрытого убеждения, что каждое травматическое воспоминание – это изолированный остров, очень специфическая «опухоль», которую нужно вырезать, удалить ее. Такой иллюзорный взгляд на травматическую память как на вещь, которую нужно многократно переживать и, таким образом, резецировать ее, отвергает естественное единство тела, ума и мозга, интегрирующее всю совокупность встреч индивида со стрессом и травмой, а также со счастьем, добром и успехом – в рамках полной эволюции развития всей его жизни. Именно здесь, как мне кажется, виды терапии, применяющие длительную экспозицию, не достигают цели. И хотя они, несомненно, помогают кому-то одному, другим они только вредят. Это подтверждается чрезвычайно большим процентом отсева тех, кто, как Моррис, решил не продолжать терапию из-за растущего стресса и проблем с самочувствием. Но давайте рассмотрим краткую историю абреакции и травмы.

Абреакция – слово, производное от немецкого Abreagieren, – означает повторное переживание некоего опыта, чтобы очистить его от эмоциональных крайностей[56]. Терапевтическую эффективность этого метода можно уподобить «вскрытию фурункула». Прокалывание нагноения высвобождает гной, что далее позволяет ране зажить. Точно так же как процесс вскрытия фурункула является процедурой болезненной, лишнее и повторное переживание травмы может быть очень неприятным для пациента. Хочется надеяться, что вскрытая рана, согласно нашей аналогии, сможет зажить. Однако это не уберегает от повторного заражения: к сожалению, такое может произойти, и Моррис умело это описал. И хотя соматическое переживание, подход, который я использовал с Джеком и Рэем, работает гораздо мягче с процедурными воспоминаниями, ни одна терапия не даст гарантированную защиту от подобной возможности. Но я бы сказал, что более медленный и постепенный процесс при соматическом переживании дает больший диапазон безопасности, что снижает вероятность повторной травматизации по сравнению с ДЭ и другими катартическими методами лечения. Я искренне надеюсь, что психотерапевты, работающие с методом конфронтации, будут использовать некоторые из описанных здесь инструментов для собственной информации и совершенствования своей терапевтической практики.

В конце концов Фрейд, видимо, понял, что подавленные эмоции, связанные с травмой, могут быть высвобождены простым разговором о них; эта «разрядка» травматического аффекта может быть достигнута путем привлечения «фокусированного внимания к определенному моменту или проблеме»[57]. Этот метод стал основой подхода Фрейда к лечению (так называемых) симптомов истерических конверсионных расстройств[58]. Ко времени Второй мировой войны гипноз и фенобарбитал (наркоабреакции) использовались для того, чтобы вызвать интенсивный эмоциональный катарсис. Однако в конечном итоге от этих методов отказались, поскольку результаты часто оказывались пагубными или по меньшей мере недолговечными. Интересно, что одним из пациентов военно-морского госпиталя Бальбоа в Сан-Диего в 1943 году был писатель-фантаст Л. Рон Хаббард, который позже основал саентологию. Хаббард утверждал, что «клиринг» (абреакционное очищение травматических событий методами саентологии) был открытием, которое он сделал сам, после ранения в бою[59]. Неудивительно, что нет никаких упоминаний о той психотерапии (которая, безусловно, была катартической), которую он получил в военно-морском госпитале Сан-Диего в 1943 году.

Следующим в этой квазиэволюции катартической психотерапии стоит Джозеф Вольпе, который в 1950-х годах ввел в экспозиционную терапию принцип постепенности[60]. Эта форма терапии первоначально была разработана для лечения простых фобий, таких как страх высоты, змей или насекомых. Во время процедуры человеку показывали паука или заставляли представлять его несколько раз, с каждым разом приближаясь все ближе к «объекту страха», и так до тех пор, пока заряд не «сбрасывался». Длительная экспозиционная терапия, разработанная Эдной Фоа и ее коллегами из Пенсильванского университета в 1980-х годах, была построена на базе метода Вольпе для лечения простых фобий. Однако, стремясь лечить ПТСР и другие самые разнообразные травмы, ДЭ взялась за очень сложный и принципиально иной феномен, чем тот, что проявляется в простых фобиях, а именно: после травматических переживаний, таких как засады с самодельными взрывными устройствами, теракты, авиакатастрофы и сексуальное насилие, выжившие могут «слишком хорошо выучить» уроки этого события, позволяя страхам, возникающим из-за травмы, диктовать свое поведение в повседневной жизни.

Я считаю, что перепрофилирование психотерапии, первоначально разработанной для простых фобий, для лечения травмы, которая гораздо сложнее, может оказаться неадекватным применением этих ранних методов, и это внушает определенную тревогу.

История Рэя: эпилог

Некоторые полагают, что ты становишься сильнее, держась за что-то, но сильнее становишься, только отпустив.

ГЕРМАН ГЕССЕ

Человек, когда он не скорбит, едва ли существует.

АНТОНИО ПОРШЕ

Должны быть те, среди кого мы можем сидеть и плакать и все равно считаться воинами.

АДРИЕННА РИЧ

Как мы видели на примере Рэя, существуют и другие методы лечения травм, которые гораздо менее «насильственны», чем ДЭ, и действуют совершенно иначе. Соматическое переживание, подход, который я здесь использую, заключается в первую очередь не в «отучении» от чрезмерно заученных результатов травмы путем их переосмысления, а в создании новых переживаний, которые опровергают эти подавляющие чувства беспомощности[61],[62]. Трансформация Рэя – это нечто гораздо большее, чем просто отучение или понимание его реакции на травму и его мыслительного процесса. Речь шла о завершении (и, таким образом, «пересмотре») цикла шока от взрыва, который пережило его тело, а затем «оттаивании» и последующей обработке замороженных эмоций ярости, горя и потери, которые хранились глубоко в его психике и душе.

Как было продемонстрировано выше, работа над разрешением его «застрявшей» реакции шока/отключения включала в себя постепенный пересмотр (и завершение) его включившихся на взрыв ориентировочного и защитного рефлексов. Эти врожденные защитные реакции включали в себя уклонение в сторону, нагибание и группировку. Если бы мы стали тут же работать исключительно с его чувством вины, гневом и горем, это было бы в лучшем случае непродуктивно, а в худшем случае – контрпродуктивно: тогда бы мы с большой долей вероятности вновь активировали и усилили бы его шоковую реакцию, провоцируя обескураживающую череду его тиков и судорожных подергиваний. Работа с процедурными и эмоциональными воспоминаниями требует тщательного отслеживания телесных реакций человека. Эти реакции включают в себя жесты, микромимику лица (указывающую на перемену эмоционального состояния), изменение позы, а также вегетативные признаки, такие как кровообращение (сужение и расширение сосудов, которые проявляются изменениями в цвете кожи), частота сердечных сокращений (определяемая по наблюдению за пульсом сонной артерии) и спонтанные изменения дыхания.

Первоначальная сессия представляла собой важную последовательность наблюдений и взаимодействия. Первая фаза заключалась в том, чтобы заметить, что его взгляд был направлен в сторону от меня и вниз, на пол. В этот момент было важно не принуждать его к зрительному контакту и даже не приглашать к нему. Это, вероятно, вызвало бы еще большее расстройство, отключение от реальности, стыд и прерывание контакта. Во время второй фазы, пока он постепенно знакомился с ощущениями своего тела, я направлял его, не позволяя этому опыту перерасти в подавляющий. Третья фаза включала в себя расцепление казавшейся беспорядочной серии нервно-мышечных сокращений, которые на самом деле были результатом последовательных сокращений его глаз, шеи и плеч в ответ на взрыв. Эти сокращения были следствием попытки его тела сначала сориентироваться, а затем защититься от ударных волн двух взрывов. Защитная реакция выражалась в сокращении всех мышц – сгибателей тела, рефлекс, унаследованный, вероятно, от наших древесных предков: свернувшись в тугой клубок, детеныши приматов защищают себя, когда они падают с деревьев. У взрослых такой рефлекс может защитить от ударов в живот.

Переходом между второй и третьей фазами служило упражнение на сжимание и разжимание челюстей, а затем внимательное отслеживание глаз Рэя, когда он следил за моим пальцем. После этих очень простых упражнений на осознание он почти сразу почувствовал покалывание и тепло в теле, глубокое расслабление и задышал свободно. Третья фаза заняла четыре последующие сессии. К четвертой сессии стартл-реакция («синдром Туретта») почти прошла, и можно было готовить доступ и начинать работать с его эмоциональными воспоминаниями, связанными с виной, яростью, горем и потерей. Заключительная фаза выполнялась как работа в группе, в Институте Эсалена. Там Рэй при поддержке членов группы научился как направлять, так и сдерживать свою ярость. Этот опыт позволил ему перенаправить и преобразовать свою ярость в силу и здоровую агрессию – другими словами, в энергию и способность двигаться к тому, что ему нужно в жизни. Этот сдвиг открыл наконец порталы для его более мягких чувств переживания горя и потери, а также желание устанавливать эмоциональную связь с другими людьми.

Если бы я вызвал в Рэе абреакцию на взрыв СВУ со всеми звуками, дымом и хаосом (как в случае с длительной экспозиционной терапией Морриса), это просто усилило бы его стартл-реакцию и заставило его еще глубже запереться в своем теле. Действительно, в 2014 году в программе «60 минут» была показана группа солдат, проходящих ДЭ. В конце, когда солдата спросили, улучшилось ли его самочувствие, он, скорее всего, не желая оскорблять авторитетную фигуру, ответил что-то вроде: «Думаю, да». Однако для любого, кто читает язык тела, было очевидно, что он находился в состоянии значительного дистресса и «отключения» от реальности.

Если бы я заставил Рэя попытаться справиться с его гневом, виной и печалью прежде, чем занялся его основополагающей стартл-реакцией и разрешил ее, вполне вероятно, что его и так сильные эмоции были бы усилены еще больше, что, скорее всего, привело бы к ретравматизации. Следовательно, тщательно координируемая последовательность действий сначала ослабляет реакцию шока-испуга, а затем постепенно, при тесном контакте и поддержке со стороны группы, помогает Рэю получить доступ к своим чувствам и примириться с ними. Именно эта последовательность позволила Рэю перенести свою преданность и чувства привязанности на свою семью, а также на других ветеранов, с которыми он соприкасался. Эти новые связи с людьми стали его новым служением. Спасибо тебе, Рэй, истинный морской пехотинец, за достойное выполнение долга, военного и гражданского.

7

Ловушка истинности и ловушка ложных воспоминаний

Обращайся к прошлому, но только если собираешься из него что-то построить.

ДОМЕНИКО ЭСТРАДА

Помните тот случай со мной и Лаурой в парке Mythenquai из главы 4, когда мы приняли озорников, играющих в бамбуке, за неизвестного, преследующего нас хищника? Тогда мы стали жертвами нашей эволюционной склонности к ложноположительным выводам, когда наше восприятие настроено прежде всего на опасность, даже когда эта опасность крайне маловероятна. По своей сути, как это было в той ситуации с зарослями бамбука, последствия ложноположительной оценки относительно незначительны. По этой причине мы запрограммированы на изначальное восприятие опасности, какой бы вероятной или маловероятной она ни была.

Принимая во внимание эту предубежденность в сторону ожидания опасности, легко понять, почему мы оцениваем серьезность угрозы по интенсивности связанной с ней негативной эмоции. Проще говоря, чем сильнее эмоция страха или гнева, тем больше мы запрограммированы на то, чтобы считать нашу оценку угрозы истинной, а опасность – реальной, такой, на которую мы должны реагировать, включив на полную все наши основные реакции выживания «бей-или-беги». Другими словами, мы отождествляем достоверность с эмоциональной интенсивностью. Наши чувства формируют наши убеждения; наши убеждения укрепляют наши чувства. Эта петля положительной обратной связи, ловушка достоверности, особенно важна, чтобы понять возможность генерирования ложных «восстановленных» воспоминаний во время терапии. Более того, эта ловушка крепнет благодаря устойчивой тенденции нашего ума «предлагать» образы, которые, как нам кажется, каким-то образом «объясняют» нам то, что мы чувствуем. Так, например, если в детстве человек прошел через ужасающую медицинскую процедуру и теперь подвержен реакциям и чувствам ужаса и ярости, он может (ошибочно) представить это первоначальное вмешательство в свое тело как пытку или изнасилование. Эта путаница может возникнуть, если его поток сильных эмоций будет сочетаться либо с интерпретациями психотерапевта, либо, например, с темами жестокого обращения, обсуждаемыми в групповой терапии. Клиент, скорее всего, ухватится за эти предлагаемые темы, лежащие на поверхности, получит фантазийный «флешбэк» (вызывающий еще больший поток эмоций), а затем зарегистрирует это толкование как достоверное или фактическое. Поскольку, когда мы испытываем сильные эмоции, у нас снижена способность отстраняться, наблюдать и оценивать, мы легко поддаемся потенциально ложным определениям. Затем мы становимся все более и более уверенными в том, что эти вещи действительно происходили с нами, иногда даже невзирая на невероятность этого.

Наличие таких ловушек предупреждает нас о том, что подобные ошибки определения могут привести к тому, что терапия становится вредной и разрушительной. Образы и истории, которые мы связываем с эмоционально заряженными переживаниями, не только предрасполагают нас к ложным воспоминаниям, но и могут затруднить наше движение вперед по жизни. Разумеется, мы должны также понимать, что жестокое обращение с детьми действительно имеет место и довольно широко распространено; в этом нет никаких сомнений. И все же при проведении психотерапии вопрос о том, правдивы воспоминания или нет, не должен быть главной заботой. Важно понять, что клиент застрял в энграмме, запечатленной в мозге и теле, – процедурной и эмоциональной памяти, которая доминирует над его эмоциями, настроением и поведением. Поэтому в любом случае, независимо от того, является ли определение истинным или превратно истолкованным, мы должны понимать, что опыт, его смысловое наполнение и его влияние, содержит в себе истину и ценность. Мы обязаны, как терапевты и целители, помочь нашим клиентам высвободить огромную энергию выживания, которая заперта в их нервной системе, вне зависимости от специфики травмы, чтобы они могли расшириться, обретая большую внутреннюю свободу и чувство спокойствия.

Ловушка достоверности

Далее последует довольно знакомая нам иллюстрация на тему ловушки достоверности и ее пагубных последствий в повседневной жизни. Вспомните, когда в последний раз вы были участником по-настоящему неприятного спора с супругом или знакомым, а возможно, наблюдали за кем-то, кто в пылу словесной дуэли «жаждал крови». Непредвзятый свидетель, наблюдающий со стороны, может быстро заметить, как по мере того, как разгорается спор, каждый из участвующих в нем все более укрепляется в своей позиции по мере давления со стороны оппонента. Эта нарастающая спираль эмоциональной горячности убеждает каждого из антагонистов в том, что он прав, а другой совершенно не прав; что то, что он чувствует, – истинно, а потому то, что чувствует другой (или во что верит), абсолютно ложно и вследствие этого опасно. Именно эта поляризующая тенденция верить в исключительную истинность наших убеждений, особенно когда они сопровождаются эмоциями высокой интенсивности, является фундаментальной сутью праведного негодования. Для иллюстрации «эффекта достоверности» достаточно просто включить ток-шоу на радио или политические телеканалы, будь то левого толка или правого. Эти комментаторы, проповедуя своей пастве, используют силу гнева, чтобы продать свой политический товар.

Давайте рассмотрим совершенно другой пример того, как часто воспринимаемая достоверность ситуации или стойкость убеждения пропорциональна интенсивности связанной с ней эмоции. Хотя мы обсуждали эту динамику для проблемных эмоций страха, ужаса, гнева или ярости, она также может быть верна для интенсивно переживаемых положительных эмоций, таких как возбуждение или экстаз. В самом деле, это может являться темной стороной религиозного рвения: когда человек испытывает религиозный экстаз (часто вызываемый групповыми ритуалами, включающими в себя интенсивное дыхание и определенные телодвижения), люди могут считать свою общую веру единственно верной, то есть «истиной». Как следствие, «верующие» (особенно когда ими руководит харизматический лидер) предрасположены к тому, чтобы воспринимать все другие религии (секты, группы и т. д.) как изначально плохие, представляющие для них экзистенциальную угрозу. Разве мы не видели достаточно жестоких крестовых походов и войн, вызванных подобным пылким, эмоциональным рвением?

Таким образом, крайне важно понять клинические последствия эволюционно выигрышной предрасположенности к ложноположительной оценке и то, как воспринимаемая истинность события сочетается с интенсивными эмоциями. В контексте психотерапии, как и в случаях религиозного экстремизма и эволюционной биологии, чем сильнее эмоция, тем больше она подтверждает подлинность наших убеждений. Следовательно, любые образы, предположения или убеждения, которые сопровождаются одновременным переживанием сильных эмоций, будут казаться истинными, то есть фактическими. Терапия «восстановленной памяти», включающая в себя интенсивный эмоциональный катарсис, часто обнаруживает тот же тип трансформации. По этой причине сплав вызванных воспоминаний (то есть ощущение плюс эмоция, плюс образ) часто будет восприниматься как истинный и фактический вне зависимости от его подлинности. Если это «восстановленное» воспоминание носит ужасающий характер, то происходит крайняя интенсификация текущего эмоционального состояния. Эта приверженность к воспринимаемой истинности события особенно вероятна, когда другие члены группы выражают свои собственные ужасающие переживания, страхи и ярость. Мы также можем быть особо чувствительны к своевременному, наводящему на размышления намеку или наводящему вопросу, который предлагает нам психотерапевт[63]. Кроме того, чем больше образов и предположений нам предлагают, тем более острым становится страдание. Эта повторяющаяся эмоциональная эскалация может затем, в свою очередь, привести к пробуждению еще более, казалось бы, «истинных» воспоминаний. Чем интенсивнее связанные с этим ощущения и эмоции, тем больше мы привязываемся к (кажущейся) достоверности воспоминания и тем больше защищаемся, если это подвергается сомнению. Эти определения могут принимать форму практически религиозного верования, напрямую мешая терапевтическому разрешению и движению человека вперед в жизни. Именно по этой причине к травматическим воспоминаниям следует подходить с точки зрения относительно спокойного, заземленного и текущего (здесь и сейчас) опыта. Несмотря на их очевидность, эти требования являются настолько мощным и часто игнорируемым аспектом в психотерапии травмы, что их значение трудно переоценить.

Сказав все это, важно также признать, что число случаев сексуального насилия тревожно велико, а его долгосрочные последствия разрушительны. Сегодня в Соединенных Штатах Америки насчитывается более 39 миллионов взрослых (всех рас и социально-экономических статусов), которые пережили сексуальное насилие в детстве. Очевидно, что это событие нередкое, и оно представляет собой глубокое и сложное предательство, которое должно быть чутко и во всей полноте рассмотрено во время проведения психотерапии. Исцеление этой сакральной раны в конечном счете включает в себя восстановление способности к удовольствию, интимной сексуальной радости[64].

О манипуляциях с памятью

В 1989 году меня попросили встретиться с молодым человеком, Брэдом, который пережил серьезную депрессию после лечения у психотерапевта, практикующего «восстановленные» воспоминания. После предварительной оценки она быстро диагностировала его как жертву ритуального насилия. Она сказала ему в точности следующее: «Мне жаль, что приходится вам это говорить, но ваши симптомы почти идентичны симптомам моих пациентов, подвергшихся ритуальному насилию». В течение года после ее «диагноза» Брэд участвовал в групповой терапии с этим клиницистом. Переживая сильные эмоциональные разрядки, он восстановил множество «воспоминаний», очень похожих на воспоминания других членов группы, которым был поставлен аналогичный диагноз.

При нашей совместной работе я познакомил Брэда с тем, что такое осознание своего тела, и научил его некоторым базовым упражнениям на «заземление» и сосредоточение[65]. Затем я показал ему, как отслеживать ощущения, возникающие в его теле. Освоив эти новые навыки и доверившись успокаивающим заверениям в том, что мы не будем копаться в воспоминаниях, мы продолжали исследовать его телесные ощущения здесь и сейчас. Вместе мы узнали о многих нюансах его интероцептивного мира. После пятнадцати или двадцати минут такого сенсорного отслеживания я обратил его внимание на изгиб в нижней части его спины, который я заметил. Когда он направил свое внимание на эту особенность его позы, он сообщил об очень тревожном, пугающем ощущении, которым это сопровождалось. Наряду с сопутствующим произвольным втягиванием таза, он сообщил, что его гениталии «онемели». И вполне вероятно, что, если бы в этот момент Брэду задали наводящий вопрос, это легко вызвало бы у него ложные воспоминания.

Вместо этого я посоветовал Брэду сначала почувствовать свои конечности (руки и ноги), а затем попеременно переключать свое внимание между этими периферийными ощущениями в руках и ногах (ощущениями, которые казались ему нейтральными и даже приземляющими) и тревожащими его ощущениями в гениталиях. Этот процесс дал ему достаточно «дистанции», чтобы неприятные ощущения не подавляли его. Переключение между заземляющими ощущениями в конечностях и тревожным сжатием гениталий и их онемением повысило его терпимость к дискомфорту. Это дало ему возможность оставаться сосредоточенным на ощущениях своего тела.

Интероцептивное движение взад-вперед также позволило раскрыться ощущениям, сопровождающим изгиб и втягивание спины. Внезапно перед глазами возник четкий образ смущенной матери Брэда, неловко и довольно грубо стаскивающей бинты с его пениса. Затем он вспомнил, как она бесцеремонно обработала и перевязала его рану после необходимого по медицинским показаниям обрезания в возрасте двенадцати лет. Конечно, нет никакого способа узнать с абсолютной точностью, было ли это событие и вправду фактическим, вызвавшим его депрессию, но я не стал подвергать сомнению возникший образ. Скорее, мы интегрировали этот новый образ с тем, как изогнулась его спина.

Я попросил Брэда продолжать отслеживать его защитное движение – втягивания таза – и теперь переключать свое внимание между этим движением и убедительным образом сердитого и в то же время смущенного лица его матери. Этот импульс втягивания продолжал усиливаться, пока не достиг своей кульминации и завершения. Затем Брэд почувствовал мощную волну разрядки и облегчения. Это сопровождалось дрожью и глубоким, прерывистым вдохом, за которым последовал полный, спонтанный выдох. Наконец-то он смог защитить себя – как от жестокого обращения своей матери, так и от последствий ошибочных манипуляций своего бывшего психотерапевта. На этот раз вместо жестких способов разрядки и отреагирования, которые он неоднократно испытывал при групповой терапии, его печаль, гнев и облегчение выразились одной-единственной скатившейся слезой. Теперь он смог связать свою «память тела» с соответствующим последовательным повествованием, которым он мог поделиться с другим человеком. В конечном счете он смог поделиться этим повествованием с государственным должностным лицом, и в качестве акта вполне оправданного воздаяния (и как дальнейшее завершение его самозащиты) он дал свои показания на слушании о халатности, после чего лицензия его бывшего психотерапевта была отозвана.

Возвращаясь вкратце к силе ложных воспоминаний, которые можно посчитать за истинные, даже если фактически можно доказать их ложность, давайте рассмотрим особенно зловещий пример преднамеренного внедрения ложных воспоминаний: используя (злоупотребляя) агрессивное давление высокой интенсивности и вселяя крайний страх в подозреваемых, которых они допрашивают, полиция может намеренно ввести в историю подозреваемого какой-то элемент, который, как они знают, является ложным (или, по крайней мере, непоследовательным). Затем, когда подозреваемого допрашивают позже, он иногда может рассказать версию следователя, полагая, что это его собственная версия и что это правда.

Во многих случаях явно ложные воспоминания настолько глубоко укореняются у подозреваемых, что их несоответствие в контексте других показаний затем используется прокурорами для получения во многих случаях ложных обвинительных приговоров. Удивительно, но значительная часть этих невинных людей приходит к убеждению, что они были виновны. Их новые, внедренные ложные воспоминания могут сохраняться всю жизнь, хотя некоторые невинно осужденные понимают, что их обманули, к сожалению, слишком поздно и только тогда, когда доказательства в результате проведенных ДНК-тестов или отзыв свидетелями своих ложных показаний окончательно доказали их невиновность[66].

Это поистине ужасающее применение злоумышленных полицейских методов допроса является ярким примером преднамеренного внедрения ложных воспоминаний. Однако, как уже отмечалось, ложные воспоминания, столь же мощные и длительные, как у Брэда, могут также быть непреднамеренно внедрены даже самой незначительной установкой психотерапевта. Иногда в тот момент, когда человек испытывает, например, чувства, которые могут быть связаны с каким-то опытом надругательства или жестокого обращения, может прозвучать безвредный на первый взгляд намек, выраженный в виде, казалось бы, безобидного вопроса – например, «Не могли бы вы немного рассказать мне о ваших отношениях с отцом?». Эти психотерапевтические ошибки чаще всего обычно имеют место, когда клиенты находятся в состоянии сильного возбуждения и особенно когда они испытывают интенсивные (неконтролируемые/несдерживаемые) переживания страха/ужаса или гнева/ярости.

Склонность к генерированию ложных воспоминаний часто также в значительной степени вызвана отчаянной потребностью людей, находящихся в расстроенном состоянии, объяснить себе, почему они испытывают эти глубоко тревожащие их ощущения и эмоции. Это «компульсивное побуждение к объяснению» проистекает из нашей обоснованной инстинктом выживания потребности искать в наших банках памяти любую предшествующую информацию, которая могла бы обеспечить соответствующие моторные стратегии (то есть более ранние успешные энграммы из процедурной памяти) для обеспечения текущего выживания.

В психотерапии тревожное состояние нашего клиента требует решения проблемы, связанной с его ощущением угрозы. Эта потребность в решении также заставляет его прочесывать свои банки памяти в поисках любых ранее успешных стратегий, которые могли бы нейтрализовать аналогичные конфигурации угроз. Эта встроенная в нас мощная «поисковая система» ухватится за любое ощущение, образ или поведение (соматические маркеры и энграммы), которые каким-то образом соответствуют нынешнему опыту клиента. Как упоминалось ранее, это биологическое побуждение предназначено для того, чтобы можно было привлечь и задействовать успешную стратегию, которая служила бы связующим звеном между человеком и его текущим состоянием дистресса (воспринимаемой угрозой). Однако в отсутствие четких защитных и оборонительных действий эти соматические маркеры продолжают постоянно реактивироваться. Вместо того чтобы благодаря эффективным действиям состояние возбуждения спадало, ощущения и образы продолжают все сильнее реактивировать состояние дистресса, образуя самоусиливающуюся петлю положительной обратной связи нарастающей активации, что очень напоминает писк микрофона в результате положительной обратной связи, когда звук с выхода попадает обратно в микрофон. (См. рис. 5.1 на цветной вкладке.) Без руководства знающего психотерапевта этот повторяющийся процесс может продолжаться до тех пор, пока человека не затянет во все усугубляющийся цикл страдания, ярости, ужаса, подавленности и отчаяния. Не имея выхода (при отсутствии эффективных действий), человек погружается в бесконечное переживание травмы.

Вырываясь из черной дыры травмы

Как было показано в главах 5 и 6, первый шаг, призванный помочь клиенту выскочить из водоворота травмы и выйти из этого разрушительного «компульсивного побуждения к объяснению», заключается в снижении текущей активации до значительно менее тревожного уровня. Второй шаг состоит в том, чтобы после этого поработать со своими ощущениями для получения доступа к своей неполной сенсомоторной реакции и начать переживать ее завершение в интероцептивно обоснованном действии и ощущениях. Эти два элемента – относительное спокойствие и воплощенное действие – разрывают связь петли положительной обратной связи с ее негативными последствиями ретравматизации. Повторяюсь, когда мы можем отстраниться, наблюдать и уменьшать интенсивность наших ощущений и эмоций, нам предоставляется возможность также выбирать и изменять сами наши реакции выживания.

Соматическое переживание депотенцирует (деактивирует) тревожные, связанные с травмой имплицитные и процедурные воспоминания посредством постепенных и дозированных интероцептивных переживаний, которые поддерживают индивидуума и расширяют его возможности. Психотерапевт и клиент вместе уменьшают и регулируют экстремальные состояния возбуждения, что способствует завершению биологических защитных реакций. В безопасном и поддерживающем контексте сессии, созданном для клиента психотерапевтом, тот способен завершить прерванную защитную реакцию с помощью образов и тонких (внутренних) движений. Это часто сопровождается автономной разрядкой в виде ощущения тепла, легкой дрожи, слез и других спонтанных проявлений. Как только происходит проприоцептивное переживание биологического завершения, воспоминания теряют свой интенсивный заряд (депотенцируются). Теперь они могут интегрироваться в гиппокампальную (автобиографическую) временную шкалу, как обычные воспоминания. (См. рис. 7.1.)

Рисунок 7.1. Де-потенцирование эмоциональных и процедурных травмообоснованных воспоминаний[67].

Далее необходимо рассмотреть, что нужно, чтобы разорвать разрушительную петлю обратной связи, которая взяла в плен Брэда во время его терапии «восстановленной» памяти. Этот обзор будет представлять собой краткое резюме ключевых особенностей «пересмотра» его цикла дистресса. На нашем сеансе нам с Брэдом удалось поработать более спокойно, сосредоточенно и последовательно, что позволило ему принять глубоко тревожащие «воспоминания», преследовавшие его. Стоит отметить, что еще до своего группового опыта с «восстановленными» воспоминаниями Брэд страдал от депрессии. Это было его изначальным стимулом, чтобы обратиться за лечением. Однако депрессия, которую он испытывал в течение года терапии «восстановленной» памяти, усилилась и переросла в хроническую.

Новые результаты Брэда стали возможными благодаря тому, что мы сначала достаточно плотно поработали с его телесными ощущениями «здесь и сейчас», сдерживая его стремление немедленно определить источник травмы. Эта первоначальная концентрация на своем теле и деактивация страха/возбуждения позволили ему затем начать постепенное исследование своих более глубоких, тревожных ощущений без того, чтобы быть подавленным и затянутым в черную дыру травмы, как это было много раз во время его сеансов с «восстановленными» воспоминаниями. Таким образом, его нынешнее интероцептивное осознание (его соматических маркеров) позволило ему обнаружить новые телесные действия, с которыми затем можно было продуктивно работать (см. рис. 7.1). Вспомните, что, осознав, что он втягивает таз и гениталии, он начал испытывать некоторое ощущение свободы воли в отношении неловкого и болезненного обращения матери с его плотью, поврежденной в результате обрезания. Это соматически обусловленное чувство расширения собственных возможностей могло быть пережито вне зависимости от того, было ли это воспоминание связано с грубыми и бесчувственными действиями его матери или с другими формами сексуального насилия. И снова именно стабилизация его переживания «здесь и сейчас» позволила ему проникнуть в процедурную память, скрытую за этими тревожными ощущениями и образами, и обнаружить защитные действия, которые необходимо выполнить, чтобы перейти от страдания к расширению собственных возможностей. Это яркий пример того, что рассматривалось мною ранее в главе 4 в отношении «пересмотра».

Несвоевременное признание

Я должен признаться, что виновен в бессовестном внедрении ложных воспоминаний. Мой личный опыт с манипулированием памятью случился, когда мне было около десяти лет. Я только что наблюдал шоу иллюзионистов и был очарован не только трюками, но и удивительными гипнотическими навыками фокусника. Меня заинтриговала его способность вводить женщину в «транс» и заставлять ее делать всевозможные вещи: по его приказу она целовала мага в щеку и кудахтала, как курица. На мой следующий день рождения я, конечно же, попросил набор фокусника. Когда на той же неделе приехала наша няня Мишель, чтобы позаботиться обо мне и моих братьях, я решил попрактиковаться в своих новых навыках. Я начал «гипнотизировать» ее так же, как это делал фокусник. Я дал Мишель «постгипнотическое внушение», что она будет кудахтать, как курица, и разденется. Отсчитав от десяти до нуля, я приказал ей открыть глаза. Она растерянно огляделась по сторонам, а мы с братьями подтвердили, что она действительно совершила эти вопиющие деяния. Она выглядела ужасно смущенной, хотя все же остается вероятность, что она просто насмехалась над нами. Однако я думаю, что, к сожалению, нет. Казалось совершенно очевидным, что мои братья и я, к большому огорчению, на самом деле внедрили достаточно щекотливое ложное воспоминание.

В любом случае работа Элизабет Лофтус и ее коллег (упомянутая в главе 1) демонстрирует, что внедрение ложных воспоминаний, а также «травматических ложных воспоминаний» сравнительно легко осуществить с помощью множества различных методов внушения. В то время как терапевты должны быть бдительны в отношении возможного создания ложных воспоминаний, Лофтус тем не менее, похоже, не понимает решающей природы и важности (и фиксированности) процедурных воспоминаний при травме. И, возможно, также она не в полной мере осознает терапевтические последствия того, что воспоминания по своей сути находятся в постоянном потоке, переписываясь снова и снова, по нескольку раз за жизнь, двигаясь к большему расширению возможностей и спокойствию. Истинный вопрос заключается в следующем: с какой целью и кем переписываются воспоминания?

8

Молекулы памяти

Функция мозга состоит в том, чтобы выбирать из прошлого, приуменьшать его, упрощать, но не сохранять.

АНРИ БЕРГСОН, «ВОСПОМИНАНИЕ НАСТОЯЩЕГО И ЛОЖНОЕ УЗНАВАНИЕ» (1908)

Реконсолидация: Алхимия памяти

В 1950-х годах известный психолог-экспериментатор Дональд О. Хебб попытался описать нейронные механизмы памяти, выразив их символической и уже довольно затасканной фразой: «Нейроны, которые возбуждаются вместе, соединяются вместе»[68]. Каждое воспоминание возникает как изменение связи между клетками мозга. Чтобы память существовала, ранее независимые клетки должны стать более чувствительными к активности других клеток. Когда это происходит, предположил Хебб, нейронам легче общаться, передавая свое электрическое возбуждение через химически опосредованный синапс (межсинаптическую щель) к дендритам (рецепторам) соседнего граничащего нейрона[69].

Начиная с 1970-х годов исследования прояснили молекулярные механизмы синаптической передачи, что особенно видно в работах Эрика Канделя, получившего Нобелевскую премию. В ходе своих исследований простой «гигантской» нервной клетки скромного морского моллюска (аплизии) он обнаружил, что рефлексы моллюска можно изменять посредством различных методов обучения. Это обучение заключалось в изменении того, как нервные клетки передают друг другу информацию. Кандель изучал как краткосрочную, так и долгосрочную память в нейроне моллюска. Благодаря этому исследованию он начал приоткрывать завесу тайны, что же происходит, когда кратковременные впечатления (сенсибилизация) становятся следами долговременной памяти (потенциацией). Он обнаружил, что при кратковременном воздействии происходят кратковременные неустойчивые изменения синаптической проводимости между клетками, но без заметных анатомических изменений. С другой стороны, долговременная память включает в себя устойчивые функциональные и структурные изменения, которые являются результатом роста новых синаптических связей. Эти изменения включают в себя добавление новых рецепторов в (постсинаптическом) дендрите смежного нейрона. Они также приводят к росту высвобожденных нейромедиаторов, используемых нервными клетками для коммуникации. Нейроны могут даже отращивать новые проводящие ионные каналы по длине своих аксонов. Эти новые каналы позволяют им генерировать большее напряжение, что приводит к увеличению скорости проводимости и высвобождению большего количества нейромедиаторов в межсинаптическую щель. Взятые вместе все эти анатомические и функциональные изменения приводят к долговременной потенциации, то есть к долговременной памяти. Это представляет собой то, что называется фазой консолидации памяти[70].

Рисунок 8.1. Базовый синапс.

Примерно через сорок лет после этой знаковой работы Канделя молодой аспирант Карим Надер, работая в лаборатории нейробиологии у Джозефа Леду (известного исследователя, который ввел термин «эмоциональный мозг»), начал исследовать память под другим углом. Он сосредоточился не только на том, что происходит при формировании памяти, но и на том, что происходит после того, как воспоминание уже сформировано и мы пытаемся получить к нему доступ (то есть «вспомнить»). Из более ранних исследований Надер знал, что для создания воспоминаний требуются специфические белки, и он задавался вопросом, создаются ли аналогичные белки, когда позже к долговременным воспоминаниям обращаются и их вспоминают. Для проверки этой гипотезы он временно заблокировал синтез белка консолидации памяти в живом мозге лабораторной крысы, чтобы посмотреть, повлияет ли это на воспроизведение воспоминаний.

Леду весьма скептически отнесся к исследованиям своего ученика, утверждая, что, даже если Надер заблокировал синтез белка у крыс во время вспоминания, исходная система межнейронных связей все равно останется нетронутой; следовательно, память также останется нетронутой. Далее, рассуждал он, если бы Надер вызвал амнезию, блокируя синтез белка во время вспоминания, это была бы в лучшем случае временная амнезия. Как только блокировка синтеза белка прекратится, память вернется, так как исходная анатомическая структура и биохимические изменения (сформированные во время долговременной потенциации) останутся незатронутыми.

Во время своего революционного эксперимента Надер научил несколько крыс устанавливать ассоциацию между определенным (нейтральным) звуком и последующим болезненным ударом электрического тока.

Вырабатывая у крыс условный рефлекс в связи с переживанием чувства страха в течение нескольких недель, Надер затем подверг крыс воздействию звука без последующего удара электротоком. Крысы так же замерли в страхе перед ударом током, демонстрируя те же физиологические реакции возбуждения, которые выработал у них Надер. Сам по себе этот вполне «обычный» павловский условный рефлекс не содержал в себе ничего удивительного. Но Надер снова повторил воздействие условно-рефлекторного раздражителя (только звуковое воздействие), на этот раз после введения специфического химического вещества, которое подавляет синтез белка непосредственно в миндалевидном теле крыс (центр страха в эмоциональном мозге)[71]. Ни он, ни его степенный наставник не могли поверить в то, что произошло, когда он включил звук в этот раз. По словам Надера, «память о страхе исчезла; крысы все забыли». Акцент, который Леду (и Кандель) делали на парадигме памяти фиксированных анатомических структур и статической биохимии, был опровергнут четкой демонстрацией Надером изменяемости воссоздания воспоминания в процессе его воспроизведения в памяти. Вопреки тому, что предсказывал поверженный Леду, относительное отсутствие страха в ответ на звуковое воздействие сохранялось еще довольно долго после того, как действие инъекции прекратилось. Надер действительно полностью и навсегда стер воспоминание о страхе!

Решающим компонентом феноменального результата Надера было точно рассчитанное время между инъекцией ингибитора белка и пробуждением воспоминаний. Кроме того, крысы забыли только уникальное воспоминание (специфический звук), то, которое их заставили вспомнить в промежуток времени, когда они находились под воздействием ингибитора белка. Страх, обусловленный другими звуками, не был затронут, как и другие несвязанные воспоминания. Стирание действительно касалось только этого конкретного звука. Проще говоря, если новые белки не могли создаваться во время акта вспоминания, то исходная память переставала существовать!

Ошеломляющий вывод революционного исследования Надера заключается в том, что воспоминания не формируются, сохраняясь затем в первозданном виде, как предполагалось ранее. Скорее воспоминания формируются, а затем каждый раз реконструируются заново, когда к ним обращаются, то есть когда их вспоминают. В статье 2012 года, посвященной исследованиям Надера, Иона Лерер пишет: «Каждый раз, когда мы обращаемся к прошлому, мы деликатно преобразуем его клеточный образ в нашем мозге, изменяя лежащие в его основе нейронные схемы»[72]. Новообращенный наставник Надера, Леду, смиренно разделил следующее меткое утверждение: «Мозг не заинтересован в том, чтобы иметь набор совершенных воспоминаний о прошлом… Вместо этого память обладает естественным механизмом обновления, который позволяет нам убедиться, что информация, занимающая ценное пространство в нашей голове, все еще полезна. Возможно, это делает наши воспоминания менее точными, но, безусловно, делает их более актуальными для настоящего и будущего [то есть делает их адаптивными]»[73].

Основная идея, которую нам нужно вынести для себя из этих захватывающих исследований, состоит в том, что цель самого акта вспоминания состоит в том, чтобы предоставить молекулярную возможность обновить память на основе новой информации. Это суть не только того, как прошлое сохраняется в настоящем, но и того, что настоящее обладает потенциалом изменения того, что было прошлым. Изменяя наши ощущения и образы настоящего времени, воспоминания, к которым мы получаем доступ, обретают больше силы. Это было наглядно продемонстрировано в историях о Педро в главе 5 и малыше Джеке и Рэе в главе 6, а также в истории о Брэде в главе 7. Когда датский философ Серен Кьеркегор сказал: «Даже Бог не может изменить прошлое», он мог просто ошибаться, в то время как Анри Бергсон в 1908 году был прав, утверждая, что «функция мозга состоит в том, чтобы выбирать из прошлого, приуменьшать его, упрощать, но не сохранять», то есть обновлять его. Основным становится вопрос о том, как использовать естественные методы, чтобы помочь людям изменить свои воспоминания и примириться с ними.

Резюмируя, можно сказать, что важнейшим ингредиентом в действиях по стиранию памяти является точный выбор времени введения препарата, ингибирующего белок, наряду с одновременным вызовом определенного воспоминания. Представляется вероятным, что именно в этот промежуток времени это конкретное воспоминание также будет чувствительно к изменению, трансформации и усвоению с помощью естественных, соматических и поведенческих вмешательств. При этих нефармакологических подходах вместо того, чтобы восстанавливаться и удаляться, воспоминания постепенно извлекаются, последовательно пересматриваются, перерабатываются, обновляются, из них извлекаются уроки. Эта натуралистическая «алхимия памяти», скорее всего, использует ту же временную биологическую возможность, которую мы видели при введении препаратов для стирания памяти. Результат, однако, резко контрастирует с результатом стирания, когда в структуре воспоминаний может остаться пробел или дыра. Это удаление воспоминания может в конечном счете ослабить основу и связи последовательного повествования и чувства целостности собственного «я».

С другой стороны, в натуралистической модели в течение вышеупомянутого критически важного периода вспоминания и реконсолидации, внутренние силы и способности в форме переработанных процедурных воспоминаний (которые были подавлены или отсутствовали во время первоначальной травмы) доступны, проявлены, активированы и могут быть полностью завершены и выражены. В самом деле, разве не именно этот процесс мы наблюдали с Педро, малышом Джеком и Рэем в главах 5 и 6? Для Педро это случилось, когда он впервые осознал силу в своей руке – сжимая кулак, чтобы собраться с силой, и разжимая его, чтобы открыться и принять. Такие безусловно-рефлекторные динамические ресурсы имеют тенденцию проявляться, если их должным образом задействовать, поддерживать и упорядочить, они представляют собой жизненно важный фактор, которым пренебрегают методы, направленные на стирание воспоминаний, а также многие другие формы терапии травмы.

Когда мы можем «оглянуться назад» на травмирующее воспоминание с позиции собственной силы, воспоминание будет обновлено, как если бы эта сила была доступна и функционально активна во время образования травмы. Этот новый закрепленный опыт затем становится новым обновленным воспоминанием, где (усиленный) соматический опыт, полученный в настоящем времени, глубоко изменяет (прошлое) воспоминание. Эти проявленные ресурсы становятся связующим звеном между прошлым и настоящим – вспоминаемым настоящим.

Рисунок 8.2. Золотая чаша.

Это обновление памяти никоим образом не уводит нас от той истины, что конкретное травмирующее событие действительно произошло, что оно причинило вопиющий вред и что горе и гнев могут быть важными компонентами восстановления собственного достоинства и глубокого уважения к себе. Опираясь на эту платформу самосострадания, укорененную в настоящем, воспоминания можно постепенно смягчить, переработать и заново встроить в ткань вашей личности. Это напоминает древнее японское мастерство, когда старинные разбитые фарфоровые изделия ремонтируют путем соединения осколков золотыми швами. Склеенные таким образом разбитые осколки создают изысканно преображенное произведение искусства точно так же, как исцеление травматических ран вызывает к жизни естественный мир, в котором есть приливы и отливы, где восстанавливаются силы, гармония, сострадание к себе и достоинство. Что может быть прекраснее и ценнее?

Терапевтическое значение выбора времени. Краткий обзор

1. Время, когда вы вызываете воспоминание, имеет решающее влияние на результат или же на изменение воздействия этого воспоминания на человека.

2. При применении психотерапевтических методов, где клиенты повторно переживают свои травмы (например, длительная экспозиционная терапия или дебрифинг стресса критических инцидентов), создаются условия, при которых, когда человек находится в физическом состоянии возбуждения вследствие переживаемого страха или дистресса при воспоминании о травмирующем событии (событиях), мучительное воспоминание восстанавливается и вполне может усилиться, потенциально приводя к ретравматизации (вторичной травме).

3. Когда травматическое воспоминание всплывает в обстановке психотерапевтического сеанса, возникает временное дерево решений. Корректирующий опыт (желаемый результат) требует, чтобы индивид пришел в состояние достаточной эмоциональной стабильности, отдавал отчет в своих действиях и обладал достаточной внутренней силой, прежде чем он начнет работать непосредственно с травматическими воспоминаниями. После того как такая стабилизация обеспечена, успешное пробуждение корректирующих реакций будет зависеть от времени и ритма вызова процедурных воспоминаний. Кроме того, по-прежнему важно, чтобы психотерапевт в течение всего сеанса продолжал управлять активацией клиента, а также ассимиляцией клиентом связанных с этим эмоций.

4. Имейте в виду, что адаптивная функция пробуждения того или иного воспоминания заключается в обновлении памяти путем внесения новой, актуальной информации, в содействии формированию способности выживать и навыков оперативного реагирования при наступлении будущих жизненных вызовов. С точки зрения травматических воспоминаний, которые по большому счету являются процедурными и эмоциональными, ключ к положительному обновлению воспоминания лежит в эмпирическом включении эффективных, жизнеобеспечивающих моторных реакций, которые были подавлены в исходной ситуации и которые в то время привели к неудаче в самозащите. Другими словами, в критически важный момент вспоминания есть возможность не стереть воспоминание, а предотвратить его восстановление в первоначальной дезадаптивной форме. Это делается путем введения нового возможного телесного опыта, как это было продемонстрировано в случаях с Педро, малышом Джеком и Рэем, морским пехотинцем. Реконсолидация – это основательная возможность превратить травматическую неудачу в воплощенный успех. В этом суть эффективного натуралистического подхода к трансформации травматических воспоминаний.

Далее мы рассмотрим пример того, как своевременное обновление воспоминаний служит адаптивному требованию эволюции постоянно повышать наши способности и навыки с тем, чтобы мы могли перехитрить наших хищников или обойти грядущие опасные для жизни обстоятельства. В восхитительном фильме BBC от National Geographic о природе есть сцена, где лев гонится за тремя детенышами гепарда. Едва избежав гибели, вскарабкавшись на дерево, детеныши терпеливо и бдительно ждут, когда лев уйдет из поля видимости. Затем один за другим они спускаются вниз, а затем по очереди преследуют друг друга, как это делал лев. Однако зрителя поражает то, что во время этой игры детеныши пробуют множество стратегий и вариантов того, как можно успешно убежать от хищника. Таким образом, они не только сбежали определенным образом в данном конкретном случае, они еще улучшили свои навыки и возможности побега при будущих столкновениях хищника/жертвы.

Точно так же изнасилованная женщина мало чему может научиться, многократно переживая свой ужас и беспомощность. Однако, развив в себе внутреннюю силу и способность к действию, она научается распознавать, какие сигналы и возможности для бегства она, возможно, упустила, ошеломленная и сломленная той первоначальной травматической встречей. Кроме того, для нейтрализации сохраняющегося чувство страха, безнадежности и подавленности ее можно подвести к переживанию «здесь и сейчас», различных полезных адаптивных инстинктивных реакций. И тогда она уже больше не жертва, теперь она становится человеком, наделенным навыками выживания.

Было замечено, что если женщина выставляет вперед руки и уверенно кричит «Стой!», обозначая четкую границу, то насильники, по их собственному признанию, с большой долей вероятности оставят ее в покое. В ставшем уже классическим исследовании ученые попросили осужденных по статьям о насилии посмотреть видео, на котором видно, как пешеходы идут по оживленной улице в Нью-Йорке. В течение нескольких секунд преступники могли указать на пешеходов, на которых они нацелились бы. Еще более обескураживало единодушие среди заключенных относительно своих потенциальных жертв – при этом размер, пол, раса или возраст, казалось, не имели значения. В то время как преступники не осознавали, что именно заставляло их выбирать определенных людей в качестве целей, оставляя в покое других, исследователи смогли идентифицировать несколько невербальных сигналов, которые говорили о том, насколько легко будет подчинить себе пешехода, включая сюда позу, длину шага, темп ходьбы и осознание окружающей среды. В своей статье 2009 года об этом исследовании Чак Хастмайр и Джей Диксит пишут: «Одним из основных показательных факторов, повлиявших на выбор, был стиль ходьбы, в котором отсутствует «синхронность действий» и «органичность». Преступники замечают человека, в походке которого есть некая рассогласованность и отсутствует плавность движения. Преступники считают таких людей менее уверенными в себе – возможно, потому, что их походка говорит о том, что они менее приспособлены к окружающей среде (и, вероятно, более травмированы), – и потому их будет гораздо легче использовать в своих нуждах»[74].

Возвращаясь к человеку, пережившему изнасилование (упомянутому выше) и получившему новые навыки выживания, мы видим теперь, насколько важно не быть «замороженным», диссоциированным и дезориентированным. Таким образом, разрешение травмы посредством телесно-ощущаемого чувствования, завершение неразрешенных (то есть таких, которые были сорваны или которым воспрепятствовали) процедурных воспоминаний на тему защиты восстанавливает жизненно важные импульсы самозащиты, ориентацию «здесь и сейчас», цельность и уверенное ощущение (и выражение) состояния потока. Тут можно предположить определенное сходство между детенышами гепарда, расширившими свои стратегии спасения от хищников, и жертвой изнасилования, обретшей уверенность в способности защитить себя.

Виды воспоминаний и клинические проявления

Повторное переживание

Некоторые методы психотерапии, такие как дебрифинг стресса критических инцидентов (ДСКИ) или длительная экспозиционная терапия, поощряют повторное переживание травмирующего события, предполагая, что это «снижает чувствительность» пациента к эмоциям, связанным с этим событием. Однако серьезные исследования ДСКИ показывают, что применение этого подхода непосредственно после травмирующего события, когда человек еще эмоционально возбужден, фактически усиливает воздействие инцидента и может привести к длительному дистрессу и повторной травматизации[75],[76]. Такой тип повторяющейся экспозиции может вызвать компульсионное стремление к отыгрыванию и повторному переживанию[77], т. е. к созданию привычного цикла, который может строиться на аддиктивной рестимуляции нейрохимических веществ, отвечающих за гипервозбуждение (адреналин) и/или диссоциацию (опиоиды).

Стирание воспоминаний

Данный процесс представляет собой стирание воспоминания путем блокирования фазы реконсолидации воспоминания путем химического ингибирования синтеза белка. Это может привести к пробелу, разрыву в структуре эмоциональной памяти. Таким образом, может произойти потеря ситуативной ориентации, которая обычно обеспечивается процедурными воспоминаниями и ассоциированными эмоциями. Метод стирания предоставляет ограниченные возможности для создания новых реакций и связных повествований, сплетение которых обеспечивает согласованность различных элементов индивидуальности человека и чувство свободы воли. То, что остается после стирания, – это вероятное существование неизвестных триггеров бессознательных процедурных воспоминаний, которые остаются без изменений в психическом и телесном паттерне клиента, вызывая постоянные страдания и проявляясь непредсказуемыми симптомами травматического опыта.

Пересмотр

(Натуралистический подход)[78]

Когда человек приходит на сеанс психотерапии, и его беспокоят травматические воспоминания, он либо находится в активированном состоянии (гипервозбуждение), либо чувствует себя «выключенным» и беспомощным (гиповозбуждение). (См. рис. 5.2 на цветной вкладке.)

Психотерапевт подтверждает наличие данного воспоминания и спрашивает клиента, готов ли тот «отложить» это воспоминание на некоторое время и сначала поработать в настоящем времени («здесь и сейчас») с телесными ощущениями. Уровень активации или отключения уменьшается, и способность к саморегуляции немного восстанавливается. Затем, на этой новой основе, внимание вновь возвращается к воспоминанию, оно просматривается и затрагивается так, чтобы клиент не оказался перегружен.

Исходя из нового, обретенного опыта защищенности, спокойствия и внутреннего потенциала клиента, его аккуратно направляют так, чтобы он возвращался к своему воспоминанию и пережитому опыту постепенно, одна часть воспоминания за один раз (дозирование).

За каждым прикосновением к воспоминанию («повторным рассмотрением») следует дальнейшая нормализация состояний возбуждения, а также расширение навыков реагирования.

Новый выработанный телесный опыт включается в исходный опыт, формируя «новое», актуализированное процедурное воспоминание. Это новое воспоминание теперь реконсолидировано, а старое воспоминание о подавленности и беспомощности «на молекулярном уровне» заменено обновленной расширенной версией[79].

Имея в своем арсенале новоиспеченные процедурные и эмоциональные воспоминания, содержащие свободу воли и способность действовать, терапевт приглашает клиента сориентироваться здесь и сейчас и постепенно вступить с ним в зрительный контакт. Различные элементы воспоминания теперь исследуются и обсуждаются ими совместно.

Происходит интеграция эмоциональной, эпизодической и декларативной памяти, формирующих единое связное повествование. (См. рис. 8.3.) Этот процесс повышает способность клиента к саморефлексии и самосостраданию.

Рисунок 8.3. Интеграция систем памяти

Основной движущей силой натуралистического процесса трансформации является наше мощное, врожденное стремление к целостности, полноте и компетентности, эволюционно обусловленные стремление к успеху и упорство, как видно из исследований по стимулированию ППК (см. главу 5).

Изменение воспоминаний: прошлое, настоящее и будущее

За последние пару десятилетий мы стали свидетелями широкого применения методов дебрифинга стресса критических инцидентов и длительной экспозиции при значительных противопоказаниях и с серьезными осложнениями после применения. В то время как натуралистические средства работы с воспоминаниями сейчас становятся жизнеспособной альтернативой, для получения эффективных результатов и для того, чтобы считаться фактически обоснованным стандартом медицинской помощи, они требуют тщательной и целенаправленной подготовки врачей, а также фактического обоснования в ходе дальнейших исследований. Возможность стереть воспоминания «дешево и сердито», с помощью химии, – это соблазнительная приманка, продвигаемая «большой фармой» и «точными науками». Давайте теперь посмотрим, к чему может привести такое будущее лечение.

Стирание памяти – блажь дураков?

Чудесен жребий девственниц земных —

Забыты миром, мир забыл про них!

Сиянье вечное

Чистого ума.

АЛЕКСАНДР ПОУП

Блаженны забывчивые, ибо они берут верх даже над своими промахами.

ФРИДРИХ НИЦШЕ

Те, кто не помнит прошлое, обречены повторять его.

ДЖОРДЖ САНТАЯНА

Мы живем во времена, когда стирание травматических и других болезненных воспоминаний – вполне реальная возможность[80]. Однако препараты для «стирания памяти», как мы увидим, содержат в себе ловушки и скрытые течения в дивном новом мире молекулярной медицины памяти. Это неизведанный мир, изобилующий неисчислимыми рисками и непредвиденными последствиями. Не последняя из этих проблем заключается в том, что, даже когда память была (экспериментально) стерта с помощью вмешательств на молекулярном уровне, оказывается, что энграмма памяти уже проложила свои пути в несколько разных сегментов мозга – настоящий лабиринт мест, где части воспоминания были складированы и припрятаны[81]. Как мы увидим (ниже), именно эти скрытые энграммы памяти могут быть источником больших проблем.

Давайте исследуем некоторые проблемы и серьезные этические дилеммы, связанные со стиранием памяти, на примере пророческого фильма 2004 года «Вечное сияние чистого разума». Фильм начинается с того, что оба главных героя, Джоэл и Клементина, которых играют Джим Керри и Кейт Уинслет, ожидают один и тот же поезд, направляющийся в Монтаук, Лонг-Айленд. Кроме их двоих на платформе никого нет.

Они моментально замечают друг друга и, кажется, испытывают странное влечение друг к другу наподобие того, как меня тогда в нью-йоркском метро подсознательно потянуло к моему другу по первому классу Арнольду (без какой-либо двусмысленности). Два «незнакомых человека» входят в один и тот же вагон поезда с противоположных концов. Они сидят на некотором расстоянии друг от друга, исподтишка разглядывая друг друга, и начинают свой «танец» приближения-избегания. Клементина со своего места вдруг инициирует разговор (приближение). Его нерешительный ответ на «Ты со мной говорила?» встречен насмешливым «Кто ж еще?» (избегание). Клементина продолжает свои провокационные заигрывания, продвигаясь все ближе и ближе к тому месту, где он сидит (приближение), в то время как болезненно застенчивый Джоэл пытается уклониться от ее попыток вступить в общение (избегание). Помимо своей воли Джоэл поддерживает разговор (приближение). Их странное притяжение принимает форму амбивалентного соревнования, в котором каждый участник попеременно то приближается, то избегает. Когда мы наблюдаем за ними, кажется, что эти двое каким-то образом разыгрывают знакомые роли в заранее согласованной дуэли, как будто читают сценарий, при этом не осознавая этого, – сценарий, основанный на их процедурных воспоминаниях друг о друге, что мы вскоре и обнаруживаем.

Что изначально неизвестно зрителю, но эксплицитно известно этим двум людям, так это то, что они действительно знают друг друга – и близко! Мы узнаем, что ранее они были вовлечены в мучительные любовные отношения, которые закончились очень плохо. Оба испытали такую мучительную боль при разрыве этих отношений, что каждый из них, независимо от другого, обратился за процедурой стирания памяти в клинике с говорящим названием «Лакуна»[82], к доктору Говарду Мерзвяку (которого играет Том Уилкинсон), который, возможно, имел самые благие намерения помочь им. В неврологической клинике Клементину и Джоэла (оба не знают, что другой также являлся пациентом) просят принести все свои памятные вещи: фотографии, подарки и сувениры – словом, все, что напоминает каждому из них о бывшем возлюбленном. Когда они рассматривают одну за другой эти эмоционально заряженные памятные вещи, компьютер регистрирует их мозговые волны и вычерчивает график электрической активности, связанной с этим конкретным эмоциональным воспоминанием. Позже специалист по стиранию использует полученный график для внедрения электромагнитных импульсов в определенные части мозга в то время, пока они невинно спят в своих кроватях. Этот процесс, по-видимому, стирает болезненные воспоминания – навсегда. Секретарь клиники Мэри подводит итог ожидаемому результату, когда говорит: «Это позволяет людям начать все сначала, без этого коктейля из печали и фобий». И доктор Мерзвяк добавляет: «Хотя это и разрушает клетки мозга, в реальности это не вреднее, чем ночь запоя».

В коротком флешбэке в конце фильма мы узнаем, что первая сцена картины – встреча Клементины и Джоэла в поезде – на самом деле является финалом сюжетной истории. Мы, зрители, постепенно приходим к осознанию того, что, несмотря на то что у обоих персонажей стерлись болезненные воспоминания, остается какое-то «роковое влечение», магнетическое притяжение, которое сближает «знакомых незнакомцев» – даже если они не осознают этой близости.

В какой-то момент во время процесса стирания Джоэл во сне на мгновение осознает, что, возможно, совершил большую ошибку. Он каким-то образом решает сосредоточиться на слове Монтаук, так как именно здесь они с Клементиной впервые встретились, когда их в свое время, каждого по отдельности, пригласили на вечеринку.

Ни один из главных героев сознательно не вспоминает это слово – потенциальный триггер, но у обоих есть неуловимая подсознательная ассоциация, таинственным образом их сближающая. Джоэл, очевидно не помнящий ничего об их предыдущей совместной жизни, говорит Клементине в поезде: «Я сегодня бросил работу… сел на поезд до Монтаука. Я не знаю почему. Я не импульсивный человек». Слово «Монтаук» оставалось глубоко в подсознании каждого из них – бессознательная нить их связи, которая не была уничтожена. Однако, поскольку все их сознательные воспоминания были стерты, у них не было эксплицитных воспоминаний друг о друге. Они действительно были (не)идеальными незнакомцами, будто бы впервые повстречавшимися в поезде[83].

И все же, оказавшись в поезде, они странным образом притягиваются и отталкиваются друг от друга через свои имплицитные процедурные воспоминания. Еще более глубинный «магнит» заложен в их индивидуальных, неразрешенных имплицитных и процедурных воспоминаниях детства – первообраз (импринт, след памяти или энграмма) их ранней детской привязанности к родителям, а также других травм развития в детстве и подростковом возрасте. Большинство терапевтов наблюдали вносящий сумятицу в отношения перенос у своих клиентов (если не у самих себя), когда те выбирают партнера, похожего на кого-то из родителей, или превращают своего партнера в этого родителя. Пол Экман метко заметил: «Это похоже на то, как если бы многие из нас носили с собой сценарий пьесы, драмы, которую мы постоянно проецируем на ситуации, как только получаем возможность это сделать. Как это сделал бы режиссер фильма, мы подбираем людей, с которыми мы сталкиваемся, на разные роли, которые нам нужны, чтобы вновь и вновь воспроизвести один и тот же сценарий. Как и различные настроения, эмоциональные сценарии заставляют нас неправильно воспринимать мир»[84]. Зритель узнает, что неловкость Джоэла большей частью происходит из детства, когда он подвергался издевательствам и насмешкам со стороны своей истеричной матери. Тем временем Клементина комплексует от своей внешности, что проявляется в ее отношениях с куклой. Становится понятно, что дефицит внимания и заботы в детстве (закодированный в виде процедурных воспоминаний приближения/избегания) является тем самым «магнитом», который одновременно притягивает их друг к другу и в то же время отталкивает, заплетая их в гордиев узел амбивалентности. Узел запутывается все больше, затягиваясь все туже и туже, пока клубок не становится настолько невыносимо тугим и давящим, что у них обоих, кажется, нет другого выбора, кроме как удалить друг друга из своих банков памяти. Но, увы, они должны заплатить за свою «сделку с дьяволом».

Трудность, которую переживает большинство из нас (и это начинают понимать Джоэл и Клементина), состоит в том, что мы не способны создавать эффективные отношения с другими, пока мы сохраняем глубоко травмированные отношения с самими собой. Обладая скудными навыками самопознания, мы ищем свою идентичность в зеркале другого, как когда-то искали ее в глазах наших родителей. Неся свое бремя и незажившие раны, мы стремимся к гавани, которая кажется нам безопасной, ждем, что напитаемся в объятиях другого, который, в свою очередь, ищет у нас такого же утешения. Такая проекция на «волшебного другого»[85] является (дез)адаптивной стратегией, которая в конечном итоге приведет к взрыву, взаимным обвинениям и разочарованиям.

Именно это произошло с Джоэлом и Клементиной. То есть до тех пор пока им наконец не была предоставлена возможность осознать свои проекции и научиться видеть друг друга такими, какие они есть на самом деле, а не просто как замену энграммы своих родителей и их непростого прошлого. И если бы Клементина и Джоэл не нашли друг друга заново, они, несомненно, нашли бы других исполнителей на эти роли. Безусловно, их неразрешенные эмоциональные и процедурные импринты все равно загнали бы их в бездну их неудовлетворенных потребностей и травмированного детства. Если мы не извлекаем уроков из своих эмоциональных ошибок, мы обречены бесконечно повторять прошлое с теми, с кем нам приходится столкнуться. Сколько романов и браков начинаются как «блаженство» и заканчиваются тем, что однажды влюбленные втайне мечтают вычеркнуть друг друга из своих банков памяти?

Клементине и Джоэлу удается переделать и возобновить свою совместную жизнь, когда им удается заполучить в свои руки «файлы памяти» и аудиозаписи их интервью в клинике. Записи (предоставленные Мэри, презираемой всеми секретаршей) содержат в себе весь их опыт общения друг с другом: их влечения и антипатии, их обиды, проекции и интроекции. Например, на одной записи Клементина говорит Джоэлу: «Я не концепция… слишком многие парни думают, что я концепция: что я их дополняю или верну их к жизни, а я просто затраханная девушка, которая ищет свой кусочек мира в своей душе. Не приписывай мне своего. Честно».

Джоэл и Клементина поначалу неохотно идут на сотрудничество друг с другом, но постепенно осознают всю грандиозность предоставленной им возможности использовать эту эмоционально заряженную информацию. Они осознают, что могут извлечь уроки из своих ошибок, выйти за рамки своих детских страданий, своих предрассудков и амбивалентностей. Эта открывшаяся им как нельзя более кстати возможность подводит их к принятию и пониманию потенциала того, что можно принимать себя и любить друг друга (как другого) свободно и во всей полноте. Именно здесь Ницше и Поуп ошиблись, а Сантаяна выразил все точно! Без связных, когерентных воспоминаний мы не исправим свои ошибки – мы обречены повторять их.

Что же это такое, что продолжает жить в Джоэле и Клементине и толкает их друг к другу, когда их воспоминания предположительно полностью стерты? В самом деле, почему женщину, подвергшуюся насилию со стороны дяди, по-прежнему тянет к жестоким мужчинам, даже если она, возможно, не помнит о первоначальном насилии? И если бы она восстановила память о дяде и одновременно проглотила препарат для стирания памяти (просматривая эмоционально заряженное воспоминание), то, подобно Джоэлу и Клементине, она вполне могла продолжать испытывать навязчивое влечение к жестоким мужчинам благодаря своим скрытым процедурным воспоминаниям. Как и в «Вечном сиянии чистого разума», стирание памяти может привести к чудовищным последствиям, когда человек будет обречен повторять свои болезненные ошибки без какой-либо пользы для сознательного размышления и обучения. До тех пор пока они не восстановили свои некогда нежелательные воспоминания, Джоэл и Клементина не могли сформировать новое внутреннее повествование, которое согласованно связывало бы вместе прошлое, настоящее и будущее.

В том же пророческом фильме мы видим также, что стирание памяти может быть использовано в злонамеренных целях. Наш бывший доктор Мерзвяк крутил роман со своей секретаршей Мэри. Позже он в своей клинике «Лакуна» (без ее ведома) удалил ее воспоминание об этом романе.

Мэри заново узнает об этой истории только тогда, когда жена доброго доктора ловит ее на том, что она снова начинает «соблазнять» доктора. Жена доктора советует своему распутному мужу «пощадить ребенка» – и посвятить Мэри в историю стирания ее памяти и компульсивного повторения ее действий.

Существуют и другие потенциально злоумышленные способы стирания памяти, которые отнюдь не являются вымышленными и вполне могут иметь место, тем более что эти вещества для стирания воспоминаний в конечном итоге станут широкодоступными, попав, наряду с виагрой, на черные рынки Интернета. Возьмем, к примеру, сценарий, созданный одним из моих студентов, Нилом Уинблаттом, который он представил во время обсуждения в блоге статьи о препаратах для стирания памяти. Представьте, что вы испытываете сексуальное влечение к жене вашего лучшего друга. Выпивая вместе в местном баре, вы вовлекаете его в беседу, в ходе которой заставляете его рассказать обо всех прекрасных воспоминаниях, которые у него связаны с его женой. Однако без его ведома вы сначала подсыпали ему в напиток препарат для стирания памяти. На следующей неделе, когда вы будете в том же баре, вы направите разговор на все недостатки его жены. Но на этот раз вы подсунули ему усилитель памяти. Подумайте: когда его хорошие воспоминания удалены, он чрезвычайно податлив к воздействию негативных воспоминаний. Следовательно, сочетание стирания памяти и улучшения памяти предоставляет вам (злодею) прекрасную возможность манипулировать ситуацией в своих интересах и получить романтический доступ к его когда-то любимой, а теперь презираемой жене.

Но давайте вернемся к дегуманизирующему аспекту стирания памяти. Эрика Канделя, лауреата Нобелевской премии за работу над памятью, спросили, хотел бы он стереть какие-либо из его болезненных воспоминаний. Поскольку многие из этих воспоминаний были связаны с его невообразимыми страданиями в детстве во время холокоста, его ответ может вас удивить:

У меня нет никаких затруднений касаемо улучшения памяти. Удалить память сложнее… залезть в голову и вытащить воспоминание о неудачном любовном опыте – это плохая идея. Вы знаете, в конце концов, мы те, кто мы есть. Мы все являемся частью того, что мы пережили… Хотел бы я, чтобы у меня отняли венский опыт [холокоста]? Нет! Это было ужасно. Но это, что тебя формирует»[86].

Главная проблема с устранением болезненных воспоминаний заключается в том, что очень часто боль является нашим самым эффективным учителем. Зрелость – это умение учиться на своих ошибках и бедах. Действительно, подлинная мудрость не свободна. В датском языке есть замечательное слово, которое особенно подходит для описания этого процесса: gennemleve, что приблизительно можно перевести как «прожить что-то до конца, осознавать и быть в контакте с процессом, а затем наконец примириться с ним».

Поскольку крупные фармацевтические компании уже продвигают исследования препаратов для стирания памяти (стирающие страхи и фобии пациента), нет никаких оснований полагать, что они не потратят еще сотни миллионов (если не миллиарды) долларов на производство и маркетинг этих продуктов. Вполне предсказуемо, что в Конгрессе будут лоббироваться минимальный контроль и регулирование для таких препаратов, а реклама на телевидении и в Интернете будет привлекательной – и все это несмотря на потенциальные побочные эффекты и возможность злоупотреблений. Нельзя ни сбрасывать со счетов, ни отмахиваться от возможных массовых манипуляций в политических и экономических целях.

В романе Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» правительство манипулирует населением с помощью комбинированного препарата бензодиазепин/«Прозак» под названием «СОМА», который эффективно используется для усмирения масс. Можно содрогнуться от ужаса, если подумать о массово используемых наркотиках для стирания памяти, когда коварные политики будут манипулировать воспоминаниями, стирая то, что им неугодно, чтобы люди помнили, или усиливая воспоминания, им выгодные. Научная фантастика? В двадцатом веке – может быть, но уж точно не в двадцать первом. Стирание памяти, возможно, свидетельствует также о склонности нашей культуры к лени: она ищет решения исключительно с помощью лекарств, будь то антидепрессанты, стимуляторы, успокаивающие или снотворные препараты и т. д., но никак не через использование нашей собственной творческой способности к саморегуляции и жизнестойкости.

Что больше всего беспокоит в процедуре стирания, так это отсутствие целостного понимания природы и функций различных систем памяти, а также отношений между несколькими системами памяти: эксплицитной (декларативной и эпизодической) и имплицитной (эмоциональной и процедурной). На самом деле самая большая проблема, показанная в «Вечном сиянии чистого разума», заключается в том, что «успех» представляется в основном как стирание большинства декларативных, эпизодических и эмоциональных воспоминаний, при этом процедурные остаются нетронутыми, спящими в ожидании, готовые проявить себя при малейшем (бессознательном) триггере или провоцировании.

Мы можем стереть память о жестоком обращении с нами, но без цельного ви́дения, восстановления внутреннего потенциала и свободы действий у нас по-прежнему будет меньше возможностей эффективно реагировать на подобные ситуации в будущем. Без этого нас может «необъяснимым образом» притягивать к опасным ситуациям и повторяющимся неудачным отношениям, которые мы могли бы исправить с помощью межличностного понимания, а затем подкрепить новыми навыками, рефлексией и ощущением внутренней силы и целостности. Даже если мы сможем удалить процедурные воспоминания, есть риск непреднамеренно создать беззащитных людей, которые оторваны от своих инстинктов, ошибочно приближаются к тому, что опасно, и избегают того, что полезно. Подобное отсутствие ориентации и путаница между приближением и избеганием – это то, что мы часто встречаем у тех, кто пережил растление и жестокое обращение.

Прежде чем вольно или невольно прыгнуть в дивный новый мир стирания памяти[87], давайте признаем, что невнимание к сложным механизмам травматической памяти может закончиться катастрофой. С другой стороны, если ученые и клиницисты объединятся вместе в атмосфере сотрудничества и доверия, это может обеспечить продвижение понимания значимости травматической памяти, что, в свою очередь, поможет облегчить ненужные страдания.

9

Трансгенерационная травма: призраки

Я склонен думать, что все мы призраки… В нас живет не только то, что мы унаследовали от наших отцов и матерей, но и всевозможные мертвые вещи… они не то чтобы даже живы, но все равно крепко сидят в нас.

ГЕНРИК ИБСЕН, «ПРИВИДЕНИЯ»

Как далеко во времени и пространстве?

Когда я опубликовал свою первую книгу, «Пробуждение тигра»[88], один из ее последних разделов я озаглавил «Как далеко во времени и пространстве?». В начале 1990-х годов, когда эта глава была написана, идея передачи травмы из поколения в поколение казалась в лучшем случае совершенно ненаучной, если не фантастической. Однако исследования, проведенные за последние несколько лет, не только подтвердили существование такого рода передачи, но и продемонстрировали некоторые эпигенетические, молекулярные и биохимические механизмы, ответственные за нее.

В одном из ключевых экспериментов[89] мыши подвергались воздействию нейтрального (а можно даже сказать – и приятного) запаха цветущей вишни. За этим нейтральным запахом следовал вызывающий отрицательную реакцию электрический разряд. После нескольких таких последовательных воздействий, когда в клетку мышам подали запах, но за ним не последовал электрический разряд, мыши все равно в страхе замерли. Это неудивительно, поскольку является типичным примером условного рефлекса Павлова. Удивительным в этом эксперименте было то, что тот же самый устойчивый условный рефлекс сохранялся у потомства этих мышей на протяжении по крайней мере пяти поколений. Другими словами, при воздействии запаха цветущей вишни праправнуки мышей, участвовавших в эксперименте, замирали в страхе, как если бы их самих приучали к тому, что после запаха вишни последует удар тока. Кроме того, когда этих потомков подвергли воздействию нескольких других нейтральных запахов, реакции не последовало – в точности так же, как это было в случае их прапрародителей. Кстати, этот трансгенерационный перенос был значительно более выражен по мужской линии.

Этот факт проявления условного рефлекса на один конкретный запах при игнорировании всех остальных запахов имеет потрясающее значение в вопросе передачи травмы у людей. Например, я работал с несколькими пациентами, которые являлись детьми тех, кто пережил холокост. Во время своих сеансов они были поражены и напуганы, почувствовав тошнотворный запах горящей плоти. Это сопровождалось сильнейшей тошнотой, переживанием ужаса и предчувствием того, что произойдет что-то ужасное. Некоторые из этих клиентов испытали такое отвращение к этому запаху, что впоследствии стали строгими вегетарианцами. Хотя я, конечно, не могу предложить это в качестве доказательства поколенческой травмы, вряд ли можно отрицать важность трансгенерационной передачи запаха, особенно учитывая результаты эксперимента с мышами.

В статье-интервью под названием «Травма проходит через поколения»[90] израильский исследователь психоэмоциональных травм Захава Соломон заканчивает диалог размышлениями о своем собственном наследии. Дочь переживших холокост, она описывает свои очень теплые отношения с родителями. Ее мать рассказывала ей истории о мужестве своих братьев и сестер, которое они проявляли в тот период, и о том, как рождение Захавы было лучом надежды, ее триумфом над нацистами. Соломон завершает интервью следующим заявлением: «Насколько я могу судить, это [опыт моих родителей] повлияло на меня [только] позитивным образом». Однако «у меня на самом деле много вопросов по поводу агрессии; я также очень тревожна», откровенно признается она.

Рэйчел Иегуда, один из ведущих исследователей нейробиологических последствий трансгенерационной травмы – и особенно у детей тех, кто пережил холокост, продемонстрировала четкие изменения уровня кортизола и других физиологических маркеров тревоги в этой группе людей[91]. Эти относительно неспецифические эффекты, конечно, могут передаваться в результате особенности их воспитания в младенчестве. Однако во время моей собственной клинической работы с детьми и внуками людей, переживших холокост, я часто замечал и отслеживал симптомы генерализованной тревоги и депрессии. Я также отметил, что эти люди часто описывают удивительно конкретные и часто ужасающие образы, ощущения и эмоции, связанные с событиями, которые казались им вполне реальными, но не могли с ними произойти. Я смог удостовериться, что многие из этих вполне конкретных событий действительно произошли с родителями пациентов и никак не могли произойти с их детьми. Однако дети переживали травмирующие воспоминания своих родителей, как если бы они были их собственными. Примечательно, что большинство родителей, бабушек и дедушек изначально не делились этими воспоминаниями со своими детьми.

В нескольких индейских племенах существует поверье, что страдания отцов ложатся на четыре последующих поколения[92], на детей и детей этих детей. Действительно, Библия, по-видимому, с этим тоже согласна, поскольку мы читаем в Исходе 34:7: «Наказывающий вину отцов в детях и в детях детей до третьего или четвертого рода». Возможно, «грехи» – это метафора тех травм, что евреи получили во времена своего египетского рабства и от которых не так легко было избавиться даже после их исхода в Святую землю. Я сильно подозреваю, что многие афроамериканцы все еще страдают от остаточного темного облака, зловеще следующего за историей рабства. Фактически отсутствие адекватных возможностей для получения образования в гетто США сегодня, а также массовое лишение свободы миллионов чернокожих мужчин и мальчиков усиливает это трагическое наследие травмы поколений.

Шаман племени навахо, которого я однажды встретил во Флагстаффе, штат Аризона, сказал мне, что трансгенерационное влияние травмы особенно сильно в случае войн и во времена социальных потрясений. Примером, которым он поделился, были дети, которых забрали из их семей, деревень и племен и переселили в школы-интернаты Бюро по делам индейцев Министерства внутренних дел США. Наряду с этой вынужденной ссылкой и разлукой с близкими, они подвергались постоянному унижению, были лишены своего чувства достоинства, языка и какой-либо связи со своим духовным наследием. Шаман также описал некоторые особые обряды, выполняемые воинами, когда они возвращаются домой после битвы, – ритуалы, которые помогают уменьшить их травму, до того, как она может передаться их семье и последующим поколениям. Затем он пригласил меня принять участие в сильном по своему воздействию ритуале, который проводился, когда отважные «шифровальщики» вернулись со Второй мировой войны, и который затем (в 1979 году) было предложено провести навахо-ветеранам, возвращающимся с войны во Вьетнаме. Это был важный обряд посвящения, которому нам не мешало бы научиться, чтобы приветствовать, почитать и «очищать» раны наших воинов, возвращающихся из Ирака и Афганистана.

Внутреннее знание поколений

Песни наших предков – это также и песни наших детей.

ФИЛИП КАРР-ГОММ, ВЕРХОВНЫЙ ДРУИД ГРАФСТВА САССЕКС

Никакое обсуждение трансгенерационной травмы не было бы полным без признания по крайней мере одного интригующего аспекта травматического переноса, который, как кажется, не поддается объяснению: наследование информации, относящейся к выживанию. В частности, я имею в виду важную, даже спасительную для жизни передачу имплицитной информации, которую можно проследить на протяжении истории нескольких поколений семьи или племени.

В 1990 году меня попросили встретиться с молодой женщиной по имени Келли, которая выжила в авиакатастрофе в Су-Сити, штат Айова (на основе этой истории в 1993 году режиссер Питер Уир снял свой невероятно честный фильм «Бесстрашный»). Рейс United 232, DC-10, следовавший из Денвера в Чикаго 19 июля 1989 года, потерял задний двигатель в результате взрыва. Это сделало самолет практически неуправляемым. Поврежденный самолет накренился и рухнул вниз под таким крутым углом, что штопор казался неизбежным. Каким-то чудом пилот Эл Хейнс и инструктор по аварийным полетам Денни Фитч, который случайно оказался на борту, не позволили самолету войти в штопор и смогли совершить аварийную посадку на взлетно-посадочную полосу небольшого регионального аэропорта. При ударе самолет взорвался и раскололся на части. Куски горящего, расплющенного фюзеляжа были разбросаны по всем окрестным кукурузным полям[93]. Келли была одной из тех, кому посчастливилось выжить. Она выбралась из своей разрушенной секции самолета, пробравшись через запутанный лабиринт металла и проводов к дыре в фюзеляже, и вышла на дневной свет.

Пока мы работали, Келли вспоминала ужас и панику среди пассажиров, когда двигатель взорвался в первый раз, а затем снова, когда самолет с силой ударился о землю. Постепенно, когда она сосредоточилась на ощущениях своего тела, ее ужас значительно уменьшился. Это позволило обратиться к критической процедурной памяти и вспомнить то, как она ползла на четвереньках к «точке света». Затем она вспомнила, как слышала голоса своего отца и деда, кричащих: «Не жди! Иди сейчас же! Иди на свет! Выбирайся, пока не случилась огненная вспышка!» И она повиновалась.

Затем Келли сообщила, что видит, как она сидит на кукурузном поле рядом со взлетной полосой и чувствует тепло солнца на своем лице. Испытав теплую волну облегчения, она поведала, что почувствовала мощные волны благодарности за то, что она жива, и за «спасательный круг», поданный ее отцом и дедом. И отец, и дед Келли пережили каждый по отдельности крушение самолета (один – коммерческого, другой – военного). Оба мужчины едва избежали смерти, покинув разбившуюся машину, как только самолет коснулся земли. Конечно, вполне возможно, что Келли слышала истории своего отца и деда о пережитом, и слышанное вполне могло подсказать ей, что делать, когда самолет упал. С другой стороны, возможно, дело было не просто в припоминании историй, а в том, что основные выводы оказались запечатлены в ее психике и в памяти ее тела.

Прямая передача процедурных воспоминаний вполне может служить эволюционной задаче обеспечения выживания в ситуациях, когда возможность сознательного обдумывания ограничена, если не бесплодна. В этом направлении наша некоммерческая организация, Институт соматического переживания травмы, работала в Таиланде после землетрясения и цунами в Юго-Восточной Азии в 2004 году. Многие жители деревень рассказали нашей команде, что слоны и другие дикие животные бежали на возвышенность в момент землетрясения и оставались там вплоть до вызванного этим землетрясением цунами; так же поступили и многие племенные общины. В то время как истории о предыдущем мегацунами, передававшиеся из поколения в поколение на протяжении трехсот лет, могли служить правдоподобным объяснением ухода племен на возвышенности, мы не можем одной лишь ссылкой на мифы, предания или рассказы объяснить мгновенные «инстинктивные» реакции диких животных, по крайней мере насколько мы понимаем язык этих видов.

Как ученый-биолог, верящий в эволюцию как основной механизм изменений, мой взгляд на передачу во времени и пространстве травматических процедурных (телесных) воспоминаний таков: я рассматриваю передачу травмы из поколения в поколение как необходимую оборотную сторону, «побочный эффект» способности передавать и получать жизненно важную информацию, способствующую выживанию. Эта информация может спать, а затем внезапно проявиться в виде убедительного процедурного воспоминания, когда возникнет аналогичная ситуация, даже спустя много поколений, – так же как это произошло во время мегацунами в Юго-Восточной Азии или когда Келли, услышав голоса своих покойных отца и деда, начала действовать, пробравшись в безопасное место через запутанный лабиринт кусков разорванного фюзеляжа, таким образом избежав «огненного шара», который, несомненно, обрек бы ее на неминуемую смерть в огне. Очевидно, что эти трансгенерационные подсказки спасли Келли жизнь.

Гомеопаты уже давно признали этот вид обмена информацией между поколениями благодаря своему представлению о миазмах. Миазм – термин, обозначающий некий феномен, обладающий заразной силой, который живет своей собственной независимой жизнью, и лечение его состоит в воздействии на энергетическое/информационное поле пациента. Эти миазмы могут распространяться из поколения в поколение. Эволюционный биолог Руперт Шелдрейк провел широкий спектр провокационных экспериментов, предполагающих сходные эффекты в трансгенерационном поле благодаря тому, что он называет «морфическим резонансом»[94],[95].

В одном из ранних экспериментов Шелдрейка родственную группу мышей научили бегать по лабиринту; это было в Сиднее, в Австралии. Затем мышам той же родственной группы, родившимся и выросшим в Нью-Йорке, которых никогда не перевозили между континентами, дали пробежать через идентичный лабиринт, но уже в лабораториях Рокфеллеровского университета в Нью-Йорке. Удивительно, но они изучили лабиринт в статистически значительно более быстром темпе. Конечно, можно было бы пошутить, что в Нью-Йорке все происходит быстрее. Однако когда последовательность эксперимента поменяли и мышам сначала дали изучить лабиринт в Нью-Йорке, тогда наступил черед их братьев в Сиднее заявить о своем превосходстве. Если такие очевидные эффекты существуют у биологически родственных мышей, когда дело касается изучения простого лабиринта, то предположение о вероятности передачи эмоционально значимой информации о выживании между людьми в пространстве и времени – особенно когда происходит нечто настолько жестокое, как авиакатастрофа, цунами или война, – может быть клинически значимым.

Трансгенерационная передача – это интригующая возможность, которую мы не можем и не должны игнорировать. И хотя основное направление науки склонно игнорировать выводы Шелдрейка, так как они не вписываются в известные парадигмы, следует отметить, что он успешно провел множество подобных экспериментов с аналогичными результатами. Кроме того, группа меценатов предложила значительное денежное вознаграждение любому, кто сможет опровергнуть любое из его экспериментальных открытий. Желающих не нашлось до сих пор.

А пока, читатели и коллеги-исследователи, я оставлю дальнейшие объяснения Роду Серлингу и «Сумеречной зоне», но не без того, чтобы задаться вопросом, насколько далеко в пространство и время на самом деле простираются паттерны травматического шока и как так случается, что войны, репрессии, уничтожения и другие катастрофические события повторяются, часто с ошеломляющей регулярностью. Выяснить, как именно эти «информационные пакеты», специфичные для травмы, передаются из поколения в поколение в виде энграмм – как процедурные и эмоциональные воспоминания, – есть жизненно важная «кармическая» загадка, внушающая мистический трепет, которая остается для разгадки будущим поколениям.

И напоследок

Развивающаяся наука о памяти совершенно ясно показала, что наше «разумное» понимание памяти как неизменной данности в корне неверно. Далее, когда мы вызываем в памяти импринт (энграмму) пережитого опыта, мы обнаруживаем, что эти воспоминания находятся в постоянном движении, меняясь так или иначе по своему содержанию и структуре на протяжении всей нашей жизни.

Так какова же тогда роль памяти в нашем понимании травмы и в ее лечении? Возможно, мы можем почерпнуть некоторую подсказку в непреходящей мудрости мифа. В частности, мудрое поучение содержится в древнеегипетской легенде об Исиде и Осирисе, из которой мы узнаем, что враги великого царя Осириса убили его и расчленили его тело на множество частей, захоронив их в разных дальних уголках царства. Однако Исида, вооруженная силой своей великой любви к Осирису, искала, пока не нашла все части его тела, после чего собрала их воедино. В этом воссоединении и возрождении «членов» (members) его тела она «вспомнила» (re-membered) его.

Если внимательно прослеживать, казалось бы, несопоставимые симптомы, признаки и синдромы, разбитые осколки и фрагменты воспоминаний, которые проявляют травмированные люди, в них можно обнаружить подсказки, которые можно использовать для запуска процесса исцеления. Чтобы расшифровать все эти симптомы, нам нужно понять, что происходит с телом и мозгом, когда человек цепенеет от страха. Многие из этих симптомов представляют собой разрозненные части конкретного переживаемого опыта – зачаточные физические ощущения, которые переполняли этих людей в прошлом и, подобно убитому Осирису, были разорваны на отдельные фрагменты. Терапия, направленная на то, чтобы «собрать воедино» эти разрозненные ощущения, была бы сродни тому, что мифологическая египетская богиня Исида сделала с расчлененными частями тела своего мужа Осириса, когда она выкопала их из потаенных мест, где их схоронили его враги. Символически, соединив затем все его члены в единый организм (re-membered), она тем самым «восстановила», или «вспомнила» (remembered), его. В терапии это бы означало мягко убедить людей начать чувствовать и терпимо относиться к тем ощущениям, которые когда-то переполняли их. Это позволяет травматическим воспоминаниям воссоединяться, сливаясь в единое целое, и трансформироваться.

Наконец, как, по слухам, сказал Генри Уорд Бичер: «Несчастье приходит к нам не для того, чтобы огорчить нас, а для того, чтобы отрезвить; не для того, чтобы заставить нас сожалеть, а для того, чтобы сделать мудрыми». В заключение я выражаю надежду на то, что эта работа в какой-то мере внесет свой вклад в нашу коллективную мудрость и в понимание того, как нам поладить с нашими тяжелыми воспоминаниями и чувствами.

Об авторе

Питер А. Левин, доктор наук, обладатель докторских степеней в области медицинской биофизики и в психологии. Основатель метода соматического переживания – подхода к исцелению травмы, основанного на осознании телесных ощущений, – доктор Левин был консультантом НАСА по вопросам стресса при разработке проекта «Спейс шаттл», являлся членом Оперативной рабочей группы психологов Института мировых проблем, работавших над вопросами социальной ответственности при разработке мер реагирования при крупномасштабных катастрофах и этнополитических войнах. Бестселлер Питера Левина «Пробуждение тигра – исцеление травмы» переведен на двадцать четыре языка. Впервые вклад Левина в области телесно-ориентированной психотерапии был отмечен в 2010 году, когда он получил премию за прижизненные достижения от Ассоциации телесной психотерапии Соединенных Штатов (USABP). Он также получил благодарность за свои достижения в области детской и младенческой психиатрии от кафедры Рейса-Дэвиса.

Более подробная информация о тренингах, проектах и книгах доктора Левина доступна на сайтах: www.traumahealing.com и www.somaticexperiencing.com.

Приложение

Воссоединение матери и ребенка: Сьюзен и Джек.

Рэй, бравый морской пехотинец. Эта фотография была сделана в 2005 году, когда Рэй только поступил на службу.

Рэй и Мелисса с любовью разделяют момент совместной заботы о своем сыне, в то время как Натаниэль наслаждается комфортом этого теплого внимания.

* * *

Примечания

1

Ориг. название: Gabor Maté. In the Realm of Hungry Ghosts: Close Encounters with Addiction.

2

Издана в изд-ве «Портал» в 2021 г.

3

Издана в изд-ве «Манн, Иванов и Фербер» в 2021 г.

4

Пьер Жане. Психологический автоматизм. – Наука, 2009. – (Прим. авт.)

5

Ван дер Колк Бессел. Тело помнит все: какую роль психологическая травма играет в жизни человека и какие техники помогают. – Бомбора, 2020. – (Прим. авт.)

6

Зигмунд Фрейд. По ту сторону принципа удовольствия. – Фолио, 2013. – (Прим. авт.)

7

Зигмунд Фрейд. Воспоминание, повторение и проработка: Собрание сочинений в 26 томах. – Восточно-Европейский Институт Психоанализа, СПб, 2019. – Т. 10–11. – с. 71. – (Прим. авт.)

8

Moshe Feldenkrais. Body and Mature Behavior. – Berkeley: North Atlantic Books, 2005, 191. – (Прим. авт.)

9

Энграммы – это физические или химические отпечатки (импринты), которые воспоминания оставляют в мозге. См., например: X. Liu, S. Ramirez, P. T. Pang, C. B. Puryear, A. Govindarajan, K. Deisseroth, and S. Tonegawa, «Optogenetic Stimulation of a Hippocampal Engram Activates Fear Memory Recall». – Nature 484, no. 7394 (March 2012): 381–85, doi: 10.1038/nature11028.

10

van der Kolk Bessel A., van der Hart Onno. «Pierre Janet and the Breakdown of Adaptation in Psychological Trauma». – American Journal of Psychiatry 146, no. 12 (December 1989): 1530–40.

11

Жане Пьер. Психический автоматизм. – Наука, 2009.

12

Эрик Кандель получил премию за свои исследования физиологических механизмов обучения на базе нейронных цепей морского моллюска (Aplysia). – (Прим. авт.)

13

Абреакция возникает вследствие применения метода, при котором человек осознает и «переживает» травматическое событие, которое было подавлено. – (Прим. авт.)

14

Levine Jon D., Gordon H., Fields H. «Analgesic Responses to Morphine and Placebo in Individuals with Postoperative Pain». – Pain 10, no. 3 (June 1981): 379–89.

15

van der Kolk B., Greenberg M.S., Boyd H., Krystal J. et al. «Inescapable Shock, Neurotransmitters, and Addiction to Trauma: Toward a Psychobiology of Post-Traumatic Stress». – Biological Psychiatry 20, no. 3 (March 1985): 414–25.

16

ван дер Колк Бессел. Тело помнит все: какую роль психологическая травма играет в жизни человека и какие техники помогают. – М.: Бомбора, 2020.

17

Saletan William. «Removable Truths: A Memory Expert’s Indestructible Past». – Slate.com, May 25, 2010.

18

Saletan William. «The Future of the Past: Cleansing Our Minds of Crime and Vice». – Slate.com, June 2, 2010.

19

Там же.

20

Clayton N.S., Dickinson A. «Episodic-like Memory during Cache Recovery by Scrub Jays». – Nature 395 (September 1998): 272–44.

21

Suddendorf T. «Foresight and Evolution of the Human Mind». – Science 312, no. 5776 (May 2006): 1006–1007.

22

Это подтвердила моя мать. Она хорошо это помнит, потому что именно столько лет мне было, когда мы переехали в новую квартиру, где у меня была своя комната. И она помнит, как видела меня, сидящего в лучах света. – (Прим. авт.)

23

Кристал Генри. Интеграция и самоисцеление. Аффект – Травма – Алекситимия. – Институт общегуманитарных исследований, 2017.

24

Хотя исторически это не классифицировалось как процедурная память, широкий клинический опыт подтверждает идею о том, что выживательные паттерны в чрезвычайных ситуациях вполне допустимо рассматривать в данной категории. Действительно, эти фиксированные поведенческие паттерны (ФПП) поддаются модификации селективным подавлением из областей мозга более высокого порядка (медиально-лобной области), так что они могут демонстрировать особенности обучения, характерные для других процедурных воспоминаний. – (Прим. авт.)

25

Организм определяется как сложная живая система, свойства и функции которой определяются не только свойствами и отношениями ее отдельных частей, но и характером целого, которое они составляют, и отношениями частей к целому. – (Прим. авт.)

26

Damasio Antonio. «Descartes’ Error: Emotion, Reason, and the Human Brain». – New York: Penguin, 2005.

27

Whalley Katherine. «Neural Circuits: Pain or Pleasure?» – Nature Reviews Neuroscience 16, 316 (2015), doi: 10.1038/nrn3975.

28

У бразильцев есть название для этого нежного чувства: саудаде. Это слово можно определить как чувство потери кого-то дорогого вам, но вы все еще храните его в своем сердце так, что он никогда как бы не уходит, а пребывает с вами вечно. – (Прим. авт.)

29

Любой новичок в медитации замечает эту врожденную склонность, когда пытается отклонить навязчивый поток обсессивного беспокойства и негативных мыслей, надеясь успокоить ненасытный «обезьяний ум» под руководством сострадательного и опытного учителя. Именно наша эволюционная склонность к ложноположительному может серьезно повлиять на способность медитировать, поскольку она побуждает ум привычно блуждать в направлении страха и беспокойства. – (Прим. авт.)

30

Порджес Стивен. Поливагальная теория: Нейрофизиологические основы эмоций, привязанностей, общения и саморегуляции. – Мультиметод, 2020.

31

Levine Peter A. «Accumulated Stress Reserve Capacity and Disease». – PhD thesis, University of California, Berkeley, 1977.

32

Следует отметить, что эта последовательность ни в коем случае не является прямолинейной и часто требуется несколько заходов, чтобы произвести пересмотр травмы. – (Прим. авт.)

33

Levine Peter A. «In an Unspoken Voice: How the Body Releases Trauma and Restores Goodness». – Berkeley, CA: North Atlantic Books, 2010.

34

Акцент на медленное, намеренное, осознанное внутреннее движение контрастирует с тем, что часто требуется в различных видах экспрессивной психотерапии, таких как психодрама или некоторые виды гештальттерапии. Эти методы лечения, как правило, акцентируют внимание на явном внешнем движении, а не на внутреннем, чувствуемом движении. Эти внутренние движения более непроизвольны и задействуют различные системы мозга, включая ствол головного мозга, мозжечок и экстрапирамидные системы. – (Прим. авт.)

35

Слово «агрессия» происходит от латинского глагола aggredi, который может означать среди прочего «приближаться», «иметь цель», «воспользоваться возможностью» или «желать». – (Прим. авт.)

36

Levine Peter A. «In an Unspoken Voice: How the Body Releases Trauma and Restores Goodness». – Berkeley, CA: North Atlantic Books, 2010, Chapter 12.

37

Payne Peter, Levine Peter A., Crane-Godreau Mardi A. «Somatic Experiencing: Using Interoception and Proprioception as Core Elements of Trauma Therapy». – Frontiers in Psychology, February 4, 2015, http://journal.frontiersin.org/Journal/10.3389/fpsyg.2015.00093/. Очень рекомендую к прочтению данную статью.

38

Этому явно соответствовало легкое расширение сосудов в его горле и на лице, о чем свидетельствовала его порозовевшая кожа. – (Прим. авт.)

39

Там же.

40

Parvizi Josef, Rangarajan Vinitha, Shirer William R., Desai Nikita, Greicius Michael D. «The Will to Persevere Induced by Electrical Stimulation of the Human Cingulate Gyrus». – Neuron 80, no. 6 (December 2013): 1359–67.

41

Sotres-Bayon Francisco, Bush David E., LeDoux Joseph E. «Emotional Perseveration: An Update on Prefrontal-Amygdala Interactions in Fear Extinction». – Learning and Memory 11, no. 5 (September-October 2004): 525–35.

42

Payne Peter, Crane Godreau Mardi A. «The Preparatory Set: A Novel Approach to Understanding Stress, Trauma, and the Bodymind Therapies». – Frontiers in Human Neuroscience, April 1, 2015, http://journal.frontiersin.org/article/10.3389/fnhum.2015.00178/abstract.

43

Gschwind Markus, Picard Frabienne. «Ecstatic Epileptic Seizures – The Role of the Insula in Altered Self-Awareness». – Epileptologie 31 (2014): 87–98.

44

Craig A. D. «How Do You Feel? Interoception: The Sense of the Physiological Condition of the Body». – Nature Reviews Neuroscience 3, no. 8 (August 2002): 655–66.

45

Critchley H. D., Wiens S., Rotshtein P., Ohman A., Dolan R. J. «Neural Systems Supporting Interoceptive Awareness». – Nature Neuroscience 7, no. 2 (February 2004): 189–95.

46

Вдыхание высоких концентраций углекислого газа может стимулировать первобытную панику удушья, вызывая сильный ужас даже у людей без миндалевидного тела (так называемое ядро страха головного мозга). См. Justin S. Feinstein, et al, «Fear and Panic in Humans with Bilateral Amygdala Damage». – Nature Neuroscience 16, no. 3 (March 2013): 270–72.

47

В своей клинической практике я наблюдал, что у детей, родившихся с помощью кесарева сечения, часто не хватает сил, когда они впервые пытаются встать в раннем возрасте. Затем, став взрослыми, они часто испытывают трудности с инициацией действий. – (Прим. авт.)

48

Хотя, конечно, маловероятно, что Джек понимал точный смысл моих слов, я считаю, что общение так, будто он их понимал, доносило до него больше, чем непосредственно сами слова; это было отражением его страдания и признанием того, что я «понимал его». – (Прим. авт.)

49

Я думаю, что рассказ Сьюзен – это демонстрация формирования предлогических ассоциативных сетей (энграмм процедурной памяти), которые, как мы увидим, остались на своем месте, когда Сьюзен и Джек вернулись через два года на «проверочный осмотр», когда Джеку было четыре с половиной года. – (Прим. авт.)

50

Levine Peter A. «Stress», in Michael G. H. Coles, Emanuel Donchin, and Stephen W. Porges, Psychophysiology: Systems, Processes, and Applications. – New York: The Guilford Press, 1986.

51

Payne Peter, Levine Peter A., Crane-Godreau Mardi A. «Somatic Experiencing: Using Interoception and Proprioception as Core Elements of Trauma Therapy». – Frontiers in Psychology, February 4, 2015, http://journal.frontiersin.org/Journal/10.3389/fpsyg.2015.00093/.

52

Чтобы избежать путаницы, этот процесс визуальной активации пространственно-временного квадранта шоковой реакции никоим образом не связан с движениями пальцев, используемыми в методе ДПДГ (десенсибилизация и переработка через движение глаз). – (Прим. авт.)

53

Описание этого упражнения см. в книге In an Unspoken Voice. – (Прим. авт.)

54

Такого рода эмоциональная переработка не могла бы произойти без предварительного достаточного разрешения шоковых реакций (вследствие взрывов). Такое разрешение произошло главным образом в ходе моих первых трех сессий с Рэем. Тем не менее периодически мы продолжали наведываться к ослабленным остаткам этих шоковых реакций, поскольку время от времени эти отголоски давали о себе знать. – (Прим. авт.)

55

Morris David J. «After PTSD, More Trauma». – Opinionater (blog), New York Times, January 17, 2015.

56

Jaffe Lee. «How Talking Cures: Revealing Freud’s Contributions to All Psychotherapies». – London: Rowman & Littlefield, 2014, 19.

57

Freud, quoted in Salman Akhtar, ed., Comprehensive Dictionary of Psychoanalysis. – London: Karnac Books, 2009, 1.

58

Брейер Йозеф, Фрейд Зигмунд. Истерия. История женского безумия. – Алгоритм, 2021.

59

Коридан Бент, Хаббард Рон. Маньяк или мессия? – У-Фактория, 2004.

60

Wolpe J. «Reciprocal Inhibition as the Main Basis of Psychotherapeutic Effects». – Archives of Neurology and Psychiatry 72, no. 2 (August 1954): 205–26.

61

Levine Peter A. «In an Unspoken Voice: How the Body Releases Trauma and Restores Goodness». – Berkeley CA: North Atlantic Books, 2010.

62

Peter Payne, Peter A. Levine, and Mardi A. Crane-Godreau, «Somatic Experiencing: Using Interoception and Proprioception as Core Elements of Trauma Therapy», Frontiers in Psychology, February 4, 2015, http://journal.frontiersin.org/Journal/10.3389/fpsyg.2015.00093/.

63

Для практикующих гипнотерапию (или гипноанализ) часто существует такой внутренний фактор внушаемости. Гипноз иногда как раз и определяется как состояние повышенной внушаемости. Следовательно, этот вид психотерапии требует большой подготовки, навыков и осторожности. – (Прим. авт.)

64

Levine Peter A. «Sexual Healing». – Transforming the Sacred Wound. – Louisville, CO: Sounds True, 2003.

65

Levine Peter A. «In an Unspoken Voice: How the Body Releases Trauma and Restores Goodness». – Berkeley, CA: North Atlantic Books, 2010. См. также: Levine, Healing Trauma: A Pioneering Program for Restoring the Wisdom of Your Body. – Louisville, CO: Sounds True, 2008.

66

См. подробнее на эту тему телесериал «Ошибки прошлого» (Rectify, SundanceTV). – (Прим. авт.)

67

Payne Peter, Levine Peter A., Crane-Godreau Mardi A. «Somatic Experiencing: Using Interoception and proprioception as Core Elements of Trauma Therapy». – Frontiers in Psychology, February 4, 2015, http://journal.frontiersin.org/Journal/10.3389/fpsyg.2015.00093.

68

Данная редакция этого высказывания была сформулирована Карлой Шатц в 1992 году.

69

Последние исследования показали, что ассоциативное обучение происходит на уровне одного нейрона; например, между (изображением) лица и местоположением. См.: Matias J. Ison, Rodrigo Quian Quiroga, and Itzhak Fried, «Rapid Encoding of New Memories by Individual Neurons in the Human Brain». – Neuron 87, no. 1 (July 2015) 220–230, doi: http://dx.doi.org/10.1016/j.neuron.2015.06.016.

70

Кандель Эрик. В поисках памяти. – Corpus, 2021.

71

Nader K., Einarsson E. O. «Memory Reconsolidation: An Update». – Annals of the New York Academy of Sciences 1191 (March 2010) 27–41, doi: 10.1111/j.1749–6632.2010.05443.x.

72

Lehrer Jonah. «The Forgetting Pill Erases Painful Memories Forever». – Wired.com, February 17, 2012. http://www.wired.com/2012/02/ff_forgettingpill/.

73

Там же.

74

Hustmyre Chuck, Dixit Jay. «Marked for Mayhem». – PsychologyToday.com, January 1, 2009. https://www.psychologytoday.com/articles/200812/marked-mayhem.

75

Mcnally Richard J. «Psychological Debriefing Does Not Prevent Posttraumatic Stress Disorder». – Psychiatric Times, April 1, 2004. www.psychiatrictimes.com/ptsd/psychological-debriefing-does-not-prevent-posttraumatic-stress-disorder-0.

76

Morris David J. «Trauma Post Trauma». – Slate.com, July 21, 2015. http://www.slate.com/articles/health_and_science/medical_examiner/2015/07/prolonged_exposure_therapy_for_ptsd_the_va_s_treatment_has_dangerous_side.html.

77

van der Kolk Bessel A. «The Compulsion to Repeat the Trauma, Re-enactment, Revictimization, and Masochism». – Psychiatric Clinics of North America 12, no. 2 (June 1989): 389–411.

78

For a full description of this type of approach see Peter A. Levine, In an Unspoken Voice: How the Body Releases Trauma and Restores Goodness. – Berkeley, CA: North Atlantic Books, 2010.

79

Некоторые любопытные исследования на животных подтверждают наличие способности формировать новые позитивные воспоминания. В одном исследовании исследователи продемонстрировали, что искусственная стимуляция положительных воспоминаний может заставить мышей (самок мышей – в случае данного исследования) оставить свое депрессивное поведение. В этом недавнем исследовании клетки мозга, хранящие положительные воспоминания, были помечены, а затем повторно активированы после того, как мыши подверглись стрессу. Активация позитивных воспоминаний всего на несколько минут привела к тому, что вместо того, чтобы впасть в депрессию, как это было до стимуляции хороших воспоминаний, все признаки депрессии у мышей исчезли. (Steve Ramirez, Xu Liu, Christopher J. MacDonald, Anthony Moffa, Joanne Zhou, Roger L. Redondo, and Susumu Tonegawa, Activating Positive Memory Engrams Suppresses Depression-like Behavior, Nature 522 (June 2015) 335–339, doi:10.1038/nature14514.) – (Прим. авт.)

80

Meloni Edward G., Gillis Timothy E., Manoukian Jasmine, Kaufman Marc J. «Xenon Impairs Reconsolidation of Fear Memories in a Rat Model of Post-Traumatic Stress Disorder (PTSD)». – PLoS One 9, no. 8 (August 27, 2014), doi: 10.1371/journal.pone.0106189.

81

Ryan Tomás J., Roy Dheeraj S., Pignatelli Michele, Arons Autumn, Tonegawa Susumu, «Engram Cells Retain Memory Under Retrograde Amnesia». – Science 348, no. 62387 (May 29, 2015): 1007–1013, doi: 10.1126/science.aaa5542.

82

«Лакуна» означает «недостающая часть, пробел или парадоксальным образом зияющая рана». – (Прим. авт.)

83

Вспоминается пациент Дамасиоса Дэвид (из главы 3): Дэвид тяготел к тем, кто ранее был с ним дружелюбен, и держался подальше от тех, кто был к нему недобр, хотя был даже не в состоянии вспомнить их. – (Прим. авт.)

84

Ekman Paul. «Emotional Awareness: Overcoming the Obstacles to Psychological Balance and Compassion». – New York: Times Books, 2008, 75.

85

Холлис Джеймс. Грезы об Эдеме: В поисках доброго волшебника. – Когито-Центр, 2016.

86

Kandel Eric, interview by Dreifus Claudia. «A Quest to Understand How Memory Works». – New York Times, 5 March 2012. http://www.nytimes.com/2012/03/06/science/a-quest-to-understand-how-memory-works.html?_r=0.

87

Следует отметить, что существуют фармакологические подходы, которые вместо того, чтобы пытаться стереть воспоминания, пытаются ослабить острый стресс с помощью лекарств, используемых для снижения кровяного давления. (См.: Pitman et al., “Effect of Acute Post-Trauma Propranolol on PTSD Outcome and Physiological Responses During Script-Driven Imagery,” CNS Neuroscience and Therapeutics 18, no. 1 (January 2012): 21–27.) Эти препараты использовались (хотя и с ограниченным эффектом), когда людей доставляли в отделение неотложной помощи после несчастных случаев или изнасилований. Поистине само нахождение в приемном отделении «Скорой помощи» может быть травмирующим опытом. Но даже в этом случае медсестер «Скорой помощи», парамедиков и врачей можно обучить простым методам первой эмоциональной помощи, а также успокаивающим и поддерживающим методам взаимодействия с людьми, чтобы помочь им пережить этот эмоционально напряженный период. Этому действительно стоило бы поучиться!

88

Левин Питер. Пробуждение тигра – исцеление травмы. —М.: АСТ, 2007.

89

Dias B. G., Ressler K. «Parental Olfactory Experience Influences Behavior and Neural Structure in Subsequent Generations». – Nature Neuroscience 17 (2014): 89–96.

90

New Scientist, February 7–13, 2015. http://www.newscientist.com/article/mg22530070.200-trauma-of-war-echoes-down-the-generations.html.

91

Yehuda Rachel, et al. «Phenomenology and Psychobiology of the Intergenerational Response to Trauma». – in Yael Danieli, Intergenerational Handbook of Multigenerational Legacies of Trauma (New York: Plenum, 1998).

92

Некоторые племена говорят о четырех поколениях, другие – о семи. В эксперименте с мышами, описанном выше, перенос происходил по меньшей мере на протяжении пяти поколений. – (Прим. авт.)

93

Кадры этого драматического события доступны на YouTube: www.youtube.com/watch?v=GhSoyUWDmt0; позже Фитч рассказал свою историю режиссеру-документалисту Эрролу Моррису в его телевизионном шоу «От первого лица». – (Прим. авт.)

94

Sheldrake Ruper. «The Presence of the Past: Morphic Resonance and the Habits of Nature». – 4th ed. (London: Park Street Press, 2012).

95

Sheldrake Rupert, Resonance Morphic. «The Nature of Formative Causation». – 4th ed. London: Park Street Press, 2009.

Content

Питер А. Левин
Травма и память. Влияние травмирующих воспоминаний на тело и мозг

Отзывы специалистов в области медицины, науки и здравоохранения о книге «Травма и память»

Благодарности

Предисловие

Введение Реалии

Тирания прошлого

1 Память: дар и проклятие

Иллюзия памяти

Прогулка по переулкам памяти

Травматическая память

Оглядываясь назад

Войны за память: правда о ложных воспоминаниях и ложность правдивых воспоминаний, несвятой Грааль «стирания памяти»

Бет

2 Фабрика памяти

Эксплицитная память: декларативная и эпизодическая

Воспоминания о прошлом

Имплицитная память: эмоциональная и процедурная

Эмоциональные рули

Как ты знаешь, что я знаю о том, что я знаю о тебе…

3 Процедурная память

Арнольд и я

Дэвид на необитаемом острове

4 Эмоции, процедурные воспоминания и структура травмы

Друг или враг?

Ложноположительное предубеждение

Пересмотр травмы

Модель ЧОПЭС

5 Путь героя

Педро

О воле к упорству

Островок, ППК и экстаз – духовная сторона трансформации травмы

6 Два практических кейса: близкое знакомство

Малыш Джек

Рэй: излечить в себе войну

История Рэя: эпилог

7 Ловушка истинности и ловушка ложных воспоминаний

Ловушка достоверности

О манипуляциях с памятью

Вырываясь из черной дыры травмы

Несвоевременное признание

8 Молекулы памяти

Реконсолидация: Алхимия памяти

Терапевтическое значение выбора времени. Краткий обзор

Виды воспоминаний и клинические проявления

Изменение воспоминаний: прошлое, настоящее и будущее

Стирание памяти – блажь дураков?

9 Трансгенерационная травма: призраки

Как далеко во времени и пространстве?

Внутреннее знание поколений

И напоследок

Об авторе

Приложение

Примечания