Кристофер Керр

Смерть – лишь сон. Врач хосписа о поискенадежды и смысла жизни на пороге смерти

Christopher Kerr, Carine Mardorossian

DEATH IS BUT A DREAM:

FINDING HOPE AND MEANING AT LIFE’S END

This edition published by arrangement with Avery, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC

© 2020 by William Hudson, LLC

© Ю. Б. Капустюк, перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Моей опорой в жизни были сильные женщины. Тайный сговор старых и молодых, тех, кто вырастил меня, и тех, кого вырастил я. Эта книга для них.

Моей бабушке Вайолет, которая прошла через трудности своего времени и выбралась, облагороженная шрамами. Она не терпела глупых мужчин, ни охотно, вообще никак. Внуки запомнили ее бабушкой с изумительным чувством юмора и безграничным гуманизмом.

Моей матери Ширли, чьи глаза подмечают все потребности и нужды окружающих. Она часто бунтует и многого достигает. Спасибо тебе за то, что ты громко рассмеялась, когда моя учительница в первом классе заявила: «Не ждите от него слишком многого». И тогда, и сейчас ты делала все возможным, а мир превращала в чудо.

Моей дочери Бобби, которая в три года указала на Луну и спросила: «Эту фтуку сделал ты?» Я ответил «нет», и ты расстроилась. Потом я показал тебе кое-что получше – лошадь. В тот момент, когда ты коснулась гривы, конь коснулся твоего сердца, и вы вместе начали путешествие, ведущее к страсти и цели вашей жизни. Иногда ты мне больше нравишься верхом, но каждый день – отныне и навсегда – я буду любить тебя до самой этой «фтуки» и обратно.

Моей дочери Мэдди, которая научила нас, что настоящий приз получает не победитель гонки или любого другого соревнования. За доброту медаль не дают. Действительно, хорошие люди просто становятся нашими героями. Ты – мой герой.

Никто никогда не говорил мне, что вы сильные женщины. В этом не было необходимости. Я всегда это знал.

Введение

Изучая болезнь, мы узнаем больше об анатомии, физиологии и биологии.

Изучая человека, мы узнаем больше о жизни.

Оливер Сакс

Тому было всего сорок, когда он попал в хоспис Буффало с терминальной стадией СПИД. В отличие от большинства моих пациентов, его не окружали близкие: за все время его не навестила ни одна живая душа. Вел пациент себя довольно стойко, и я подумал, а не является ли отсутствие посетителей его выбором, а не показателем одиночества. Что если это его способ лишить смерть публичности?

Меня это озадачило, но, уважая его частную жизнь, я не стал расспрашивать. Даже по изможденному телу Тома было видно, что прежде он был накачан и имел атлетическую фигуру. Он сохранил форму и был молод, что подпитывало мою надежду. Учитывая возраст и физическую силу, я считал, что у его организма есть все шансы положительно отреагировать на лечение, призванное продлить пациенту жизнь. Вскоре после того, как он поступил к нам, я отправился на сестринский пост и заявил:

– Думаю, мы сможем подарить Тому немного времени. Внутривенные антибиотики и физраствор должны помочь.

Старшая медсестра Нэнси на тот момент работала в хосписе Буффало гораздо дольше меня. Она хорошо знала свое дело, и все украдкой подглядывали за ней. К тому же она была остра на язык. Тем не менее ее ответ меня огорошил:

– Слишком поздно. Он умирает.

– Правда? – удивился я.

– Ага. Ему снилась его умершая мать, – ответила она.

Я неловко усмехнулся, то ли из недоверия, то ли это была защитная реакция.

– Не припомню такого урока в медицинской школе, – заметил я.

– Сынок, ты, должно быть, пропустил несколько классов, – парировала Нэнси в ту же секунду.

На тот момент я был 30-летним специалистом-кардиологом и заканчивал специальную подготовку, а в хосписе Буффало подрабатывал по выходным, чтобы оплачивать счета. Нэнси была выдающейся медсестрой-ветераном, у которой не всегда хватало терпения в общении с молодыми врачами-идеалистами. Она сделала то, что делала всегда, когда кто-то не врубался в ситуацию, – закатила глаза.

Я занимался своими делами, прокручивая в голове все способы, которыми современная медицина могла бы подарить Тому еще несколько недель или даже месяцев. Его организм был пропитан инфекцией, поэтому мы вводили антибиотики. Он был сильно обезвожен, и я назначил пациенту капельницу с физраствором. Как врач, я делал все, что мог, чтобы продлить ему жизнь. Но Том не продержался и двух суток.

Нэнси оказалась права. Она четко определила точку на наклонной плоскости, в которой находился пациент. Но как она узнала? Был ли это просто пессимизм или бесценный опыт, накопленный годами наблюдений за смертью? Неужели именно сон пациента подсказал ей, сколько ему осталось? Нэнси проработала в хосписе более двух десятилетий. Она была настроена на ту волну смерти, на те ее аспекты, о которых я ничего не знал, а именно – на субъективные измерения. В моем медицинском образовательном учреждении никто не рассказывал, как пациенты переживают болезнь, а особенно процесс умирания.

Как и многие врачи, я никогда не думал, что смерть – это нечто большее, чем враг, с которым нужно бороться. Я знал о слепых вмешательствах (когда делается все возможное, чтобы люди оставались в сознании и продолжали дышать), но не учитывал того, что любой отдельно взятый индивидуум может желать умереть, как не учитывал и той неизбежной истины, что смерть в конечном итоге неминуема. Меня этому никто не учил, и у меня не получалось увидеть, какое отношение я как врач имею к субъективному опыту смерти.

В конечном счете именно поразительная частота предсмертных снов и видений уходящих пациентов заставила меня осознать значимость этого явления, как на клиническом, так и на общечеловеческом уровне. Как врач хосписа, я побывал у постели тысяч пациентов, которые перед лицом смерти говорили о любви, высшем смысле и благодати. Они признавались, что за пределами лечения часто скрывается надежда, нужно только перестать концентрироваться на терапии и перейти к размышлениям о смысле жизни. Болезнь прогрессирует, благодать и мужество сталкиваются и даруют новое понимание как самим умирающим, так и тем, кто их любит. Понимание, которое, как ни парадоксально, часто оказывается жизнеутверждающим. Данный опыт включает в себя предсмертные сны и видения, которые становятся предвестниками периода самопознания для пациента. Это мощные и волнующие переживания в последние дни или часы жизни, представляющие собой моменты подлинного озарения и гибкой смены фокусировки. Эти переживания часто оказываются маркером четкого перехода от горя к принятию, чувству покоя и целостности. Почти все пациенты называют эти переживания «более реальными, чем сама реальность», и каждое из этих чувств настолько же уникально, как и сам человек.

В центре этих предсмертных переживаний лежат личные истории, понимание себя, конкретные отношения и отдельные события. Они состоят из образов и примеров, произрастающих из жизненного опыта каждого человека, а не из абстрактных попыток осмыслить великое запредельное. Это прогулки по лесу с еще живыми любящими родителями, путешествия на автомобиле или поездки на рыбалку с родными, или кажущиеся незначительными детали, такие как текстура или цвет одежды любимого человека, ощущение бархатистой морды лошади или шелест листьев тополя на заднем дворе дома, где прошло детство. Давно потерянные близкие возвращаются, чтобы принести успокоение; прошлые раны исцеляются; свободные концы завязываются; конфликты, которые длились всю жизнь, пересматриваются; прощение достигается.

Ради своих пациентов врачи обязаны внедрить эти знания в практику. Конец жизни следует рассматривать как свидетельство жизнеутверждающей и вдохновляющей устойчивости человеческого духа. Это доказательство врожденной, естественной и глубоко духовной способности человека к самоподдержке и самоисцелению, благодати и надежде. Они помогают заново обрести смысл в конце жизни и вернуть умиранию статус процесса, в котором пациент имеет право голоса. Они также приносят пользу тем, кто переживает утрату, кто скорбит и испытывает облегчение, видя, что любимый человек покидает этот мир с чувством покоя и умиротворения, решив для себя все спорные моменты.

Этот субъективный опыт умирания также служит мощным напоминанием о том, что красота и любовь в человеческом существовании часто проявляются тогда, когда мы меньше всего этого ожидаем. Пациенты, наблюдающие утешительные видения в конце жизни, истерзаны симптомами отказывающегося служить тела, которое с каждым днем подчиняется им все меньше. Они максимально хрупки и уязвимы, их состояние – это непрерывное страдание: у них ломит кости, им не хватает воздуха. Катетеры, капельницы и таблетки становятся неотъемлемой частью их повседневной жизни, иногда функционируя буквально как продолжение их тел под ежедневным медицинским контролем. Такова их новая реальность, их необратимая участь. Все пациенты в разной степени страдают от когнитивного, психологического и душевного диссонанса. Но даже несмотря на то, что неумолимый ход времени берет свое, ослабляя тело и разум, у многих появляются предсмертные сны и видения, в контексте которых они демонстрируют удивительную осознанность и остроту ума.

В этом и заключается парадокс умирания: несмотря на физическую немощь пациенты часто остаются эмоционально и духовно живыми, даже просветленными. Эти трансформации сродни чуду. Отдать должное предсмертному опыту, значит учесть парадокс, который заключается в том, что смерть и умирание выходят далеко за рамки физического упадка и трагедии и включают в себя духовное пробуждение, красоту и благодать. Или, как выразился персонаж знаменитой книги «Вторники с Морри»: «Знаешь, старение – это не просто распад. Это рост. Это нечто большее, чем неприятные мысли о том, что ты вот-вот умрешь»[1]. Это справедливо и для процесса умирания, который не просто знаменует собой конец, а часто выполняет функции подведения итогов, кульминации и вершины жизни и позволяет признать и провозгласить нашу человеческую природу во всей ее сложности и во всем ее величии.

Я надеюсь, что эта книга станет источником полезной информации и поддержки для неизлечимо больных пациентов, а также членов их семей и тех, кто о них заботится. На этих страницах оживают истории об исключительных людях, которые, готовясь совершить окончательный переход, не отказались поделиться своими снами, мыслями и чувствами. Эта книга предназначена тем, кто рано или поздно «переступит порог вечности», то есть всем нам. Это книга о жизни и для жизни.

Вы узнаете историю храбрецов вроде Кенни, вышедшего на пенсию директора похоронного бюро и отца пятерых детей, которого перед смертью в возрасте 76 лет навестила его любимая мать. Он потерял ее, когда ему было всего шесть. Чем ближе к смерти, тем чаще он видел себя во сне маленьким мальчиком и слышал убаюкивающий голос матери, которая снова и снова повторяла: «Я люблю тебя». Он даже признался, что чувствует в больничной палате отчетливый аромат ее духов.

Или историю 91-летней Деб, бывшей работницы розничной торговли, которую за восемь дней до смерти от ишемической болезни сердца посетили «чрезвычайно утешительные» образы шести умерших членов семьи, включая ее отца, который «ждал ее». На следующий день она увидела, как ее увозит друг детства Леонард, а покойная тетя Марта призывает ее «бросить все и уйти».

Другая пациентка, 28-летняя Сьерра, не в силах вынести мысль о том, что ее 4-летний сын останется без матери, по понятным причинам отрицала серьезность своего состояния. Из онкологической больницы ее отправили в хоспис, поскольку «там ей будет удобнее» – метафорический оборот, который она интерпретировала со всем оптимизмом юности. «Я справлюсь с этой болезнью», – шептала она нашим растерянным сотрудникам всего за несколько дней до смерти. Однако ее умерший дедушка, который явился ей во сне и сказал, что не хочет ее огромных страданий, наконец, позволил ей признать ситуацию и дал ей и ее скорбящей семье силы отпустить. Она больше не боялась небытия и мирно скончалась на руках у своей матери.

А потом была 13-летняя Джессика, которая на-учила меня, как смириться с немыслимым – с уходом ребенка. Когда я спросил, какие из ее снов наиболее значимы для нее, она ответила: «Что меня любят. Что у меня все будет хорошо». Бывают случаи, когда пройти через невыносимое можно лишь с невинностью ребенка.

* * *

Современное медицинское образование до того напичкано предрассудками, что неспособно считать смерть чем-то иным, кроме как неудачей и провалом. Эти же предрассудки обесценивают успокаивающую силу предсмертных переживаний пациентов. Проще говоря, врачи часто считают, что происходящее в конце жизни больного не имеет отношения к их профессии. Студентов-медиков и врачей учат отбрасывать от себя все, что нельзя измерить, разглядеть на рентгеновском снимке, подвергнуть биопсии или удалить.

Верно и то, что быть врачом комфортнее, если ты имеешь дело с вопросами, рожденными мозгом, а не душой, поэтому слова и переживания умирающих принято игнорировать, считать бессвязными высказываниями людей с когнитивными нарушениями или, возможно, страдающих от побочных эффектов лекарств. Сегодняшняя медицинская модель отражает ограниченный взгляд на всю совокупность переживаний в процессе умирания.

При переходе от лечения болезни к уходу за умирающим медицинскому персоналу следовало бы руководить процессом, а не отрицать эти мощные предсмертные переживания, а уж тем более не подавлять их с помощью медикаментов. В пациентах и членах их семей следует поддерживать стремление открыто говорить о снах и видениях с врачами и другими медицинскими работниками. Это будет способствовать психическому благополучию больного, а врачам поможет лучше заботиться о подопечных. Медикаментозное управление симптомами должно быть также направлено на достижение психологического и душевного благополучия умирающих, а также на сохранение достоинства пациента в конце жизни.

Как достичь такого баланса? Я считаю, что на этот вопрос не может и не должен отвечать никто, кроме пациента. Мало какие исследователи напрямую спрашивали людей, оказавшихся на пороге смерти, что конкретно они переживают, что значат для них их сны и видения, как они влияют на их физическое и психическое состояние. Опять же, это во многом связано с тем, что будущим врачам внушают, что их основная цель – бросить вызов смерти. Я сам был там и прошел этот процесс с медсестрой Нэнси и нашим пациентом Томом, и я знаю, для того, чтобы убедить моих коллег изменить свои взгляды, нужно перевести опыт последних дней жизни на понятный им язык, то есть язык научно обоснованных исследований. Для сбора подобных доказательств мы провели структурированные интервью. Мы предоставили количественно измеримые данные. Множество данных. Но тогда я не знал того, что знаю сейчас, а именно, что одних данных и статистики недостаточно, чтобы совершить своего рода революцию в нашем подходе к лечению умирающих. Революцию, которая пойдет на благо пациентам и их родным.

Эта книга – призыв: нужно вернуть врачей к постели больного, к их истокам, когда главной их задачей считалось утешение умирающих. Нужно, чтобы медики перестали быть просто техническими специалистами, пытающимися продлить жизнь любой ценой. Для этого необходимо в рамках ухода за пациентом изучать предсмертные видения и признавать их важность с медицинской точки зрения. Исследования показали, что, несмотря на ценность и положительное значение этих переживаний, пациенты не хотят их обсуждать, так как боятся насмешек[2] и вопросов относительно их законности, с точки зрения медицины. И поскольку многие терапевты предпочитают с пациентами их не обсуждать, это невнимание приводит к еще большей изоляции умирающего[3]. Внутренние переживания важны для больных. Следовательно, они должны быть существенны и для врачей. Осознание их клинической значимости и универсальности ликвидирует пробел между предоставляемым и требуемым уходом.

Медицинская наука развивается так бурно, что мы уже и забыли, что медицина – это искусство. Медицине, которой все менее комфортно с субъективным, проще опровергнуть невидимое, чем переоценить его значение. Обращение к человеческим эмоциям, недоступным науке, подразумевает обращение к другим дисциплинам. Это особенно верно в отношении процесса умирания, времени, когда природа присваивает себе свою законную роль и медицина больше не может сопротивляться смерти. Как прозорливо заметил философ XVI века Мишель де Монтень: «Если вы не знаете, как умирать, не беспокойтесь: природа обучит вас в одно мгновение, полностью и в достаточной мере. Она все сделает за вас. Так что не утруждайтесь». Он был прав. Когда мы не относимся к процессу умирания как к медицинской проблеме, а уважаем и признаем предсмертные переживания во всех их физических и духовных проявлениях, процесс умирания уже становится не о смерти, а о жизнестойкости.

Самые насыщенные, содержательные и громкие дискуссии на тему процесса умирания пришли из гуманитарных наук, из классической литературы – от писателей, поэтов и философов Древней Греции, а также от буддийских и исламских текстов до свидетельств из Китая, Сибири, Боливии, Аргентины, Индии и Финляндии. Содержательные предсмертные сны и видения были признаны в религиозных и священных традициях индейцев и других коренных народов мира. Они упоминаются в Библии, в «Республике» Платона и средневековых писаниях, например в «Откровениях божественной любви» английского богослова и мистика XIV века Юлианы Нориджской. Они появляются в картинах эпохи Возрождения и в пьесе Шекспира «Король Лир». Их можно найти в американских и британских романах XIX века, в стихах Т. С. Элиота и, наконец, в размышлениях Далай-ламы о смерти. Как бы то ни было, медикализация смерти затемнила тот язык, который всегда был доступен и благодаря которому мы осознавали свою конечность. Язык, являвшийся неотъемлемой частью культурной потребности человечества поддерживать связь с ушедшими.

В отличие от давней одержимости мыслителей-гуманистов субъективными аспектами умирания, антропологи, социологи, психоаналитики, ученые и медицинские работники стали подробно изучать финал жизни лишь с начала XX века. Эти дисциплины в основном нацелены на описание и более или менее объективное доказательство гипотез. Без сомнения, в нашем подходе к процессу умирания есть место для всех этих точек зрения, но различия имеют решающее значение при попытке исправить чрезмерное присутствие медицины в конце жизни умирающих в нашей современной жизни. Это объясняет, почему сами пациенты и те, кто о них заботится, чаще всего используют творческий подход и воображение для осмысления окончания жизненного пути.

В 1926 году Уильям Барретт, профессор физики Королевского колледжа науки Ирландии в Дублине, похоже, создал первый научный труд по этому вопросу. В основу «Видений на смертном одре» легли наблюдения его жены, акушерки, которая описала ощущения женщины, умершей в родах[4]. Но и здесь изучение явления, в первую очередь, сосредоточено на доказательстве гипотезы (будь то видения загробной жизни или паранормальные явления) и часто не рассматривает точку зрения пациента, тот единственный голос, который по-настоящему важен. На Западе предсмертные сны и видения в последнее время считались проявлением разных феноменов, от работы нейронов умирающего мозга до последствий кислородного голодания. Данный подход, как и все предыдущие, не принимает во внимание «взгляд из постели», то есть видение самого пациента. А это здесь самое важное.

В свете ограничений науки, когда дело доходит до представления субъективных измерений процесса умирания, не удивительно, что Атул Гаванде (днем – хирург, а ночью – писатель, озабоченный темой общественного здравоохранения) решил сослаться на литературный текст, представляя свое виртуозное исследование старения, смерти и медицины. Его книга «Все мы смертны» начинается с чтения повести Льва Толстого, художественного текста, повествующего о страданиях умирающего главного героя Ивана Ильича[5]. Посмертные мемуары нейрохирурга Пола Каланити о жизни и смерти от рака своим названием «Когда дыхание растворяется в воздухе»[6] обязаны литературному источнику, стихотворению «Caelica 83» (1633 г.), написанному поэтом елизаветинской эпохи, бароном Брук Фулк Гревиллом. Наконец, не менее важно и то, что, когда 37-летней Нине Риггс, поэтессе и маме двоих детей, поставили смертельный диагноз «рак груди», она тоже обратилась к литературе, чтобы «проживать каждый день в комнате со смертью и рассказывать об этом всем».

Снова и снова пациенты, а также те, кто за ними ухаживает, обращаются к стихам, пьесам или романам, чтобы осознать и объяснить конечность жизни. Когда кажется, будто физические симптомы и упадок сил вытесняют все мирские размышления, часто именно художественная литература и творчество, а не документальные отображения реальности, затевают с неизлечимо больным глубокий и звучный разговор. Умирающие пациенты, возможно, больше, чем кто-либо другой, жаждут разобраться в своих предсмертных переживаниях. Этот опыт как будто выходит за рамки разума, но в конечном итоге выводит на новый уровень понимания.

* * *

В 2015 году я выступил на заседании международной организации TEDxBuffalo с речью о том, что значит собрать данные, основанные на прямых свидетельствах умирающих пациентов. Вслед за этим работа была представлена в таких изданиях, как New York Times, Hufngton Post, Psychology Today, Scientifc American Mind и Atlantic Monthly. Затем к нам обратилась съемочная группа документальных фильмов, и в течение первой недели короткий рекламный ролик фильма набрал более 600 тыс. просмотров в Facebook. Стало очевидно, что широкую общественность данная тема привлекает гораздо больше, чем врачей. Это несоответствие является символом разрыва между предполагаемыми и реальными потребностями пациентов и их близких.

Отзывы были просто ошеломляющими. Рассказы членов семьи и друзей, которые дежурили у постели умирающего любимого, становясь свидетелями его предсмертных снов и видений, выявили огромную необходимость обращения к такому опыту в рамках ухода за смертельно больными пациентами.

Как снова и снова демонстрирует работа в хосписе, когда для пациента создаются комфортные условия, а в остальном ему позволяют следовать естественному ходу вещей, процесс умирания становится более поучительным, а не просто периодом, когда человека постепенно поглощает тьма. Трагедия человеческого существования заключается не в смертности, неизбежности страданий или неумении им противостоять, а в неспособности переосмыслить процесс умирания, придать ему иное значение и перестать считать просто периодом, когда «постепенно меркнет свет». Говоря словами философа Алана Уотса, «когда такие факты присутствуют, мы кружим, гудим, извиваемся и вертимся в водовороте, пытаясь вырвать “Я” из этого опыта»[7]. Для меня переписывание «Я» пациента в завуалированную историю конечности человеческой жизни означает превратить субъективный опыт процесса умирания в важную часть терапии с медицинской точки зрения.

Сегодня прожить дольше проще, зато умереть хорошо – труднее. Мы заблудились на пути осмысления смерти и процесса умирания. Большинство американцев хотят уйти дома в окружении близких, но многие умирают в учреждениях, часто в одиночку или на попечении незнакомцев. Чаще всего вместо смерти, которую им хочется, люди получают ту, которую боятся больше всего: умирание, наполненное процедурами санитарной обработки и почти напрочь лишенное достоинства. Среди нынешнего безумства медицинских излишеств существует потребность в духовном обновлении, которое в одиночку медицина предоставить не в состоянии. Изучая нефизический опыт процесса умирания, можно его переосмыслить и смягчить, перевести из безнадежно мрачной реальности в опыт, содержащий богатство смыслов как для пациентов, так и для их близких. Книга «Смерть – лишь сон» иллюстрирует альтернативную чуткость и такой подход к неизлечимо больным пациентам в конце жизни, в котором больной находится на первом месте.

Позволив пациентам объяснить нам, в чем они нуждаются и что для них наиболее ценно, мы сделаем процесс завершения жизненного цикла более гуманным. Приведу цитату поэта Райнера Марии Рильке: «Я не говорю, что человеку следовало бы любить смерть; но надо до того великодушно любить жизнь, без всякого расчета и не выбирая, чтобы человек спонтанно включался в нее и начинал любить и смерть (часть жизни, которую удалось избежать) […] А потому, что мы исключаем смерть, не думаем о ней […] она все больше превращается во что-то инопланетное… что-то враждебное»[8].

И действительно, чего больше всего боятся умирающие, так это не потери способность дышать, а потери жизни, которую они могут признать своей, того, что «делает саму жизнь достойной того, чтобы жить».

Предсмертные переживания свидетельствуют о нашей самой большой потребности – любить и быть любимыми, ощущать поддержку и чувствовать связь, чтобы нас помнили и прощали. Они обеспечивают неразрывность и целостность жизней. Судя по содержанию этих снов, самое важное для человека – прощение и любовь – исходят от семьи. Как врачи, мы обязаны поддерживать наших пациентов и их способность к самоисцелению и самовоспитанию. Иногда для этого нужно постоять в стороне, чтобы такие люди, как Том, воссоединились с давно потерянными матерями и получили от них утешение, а такие скорбящие матери, как Мэри, с которой я вас позже познакомлю, в очередной раз подержали на руках своих умерших детей.

Я врач, и все мои пациенты умирают. В этих словах скрыта огромная потеря. Однако во мраке процесса умирания все равно скрывается свет, поскольку большинство пациентов находят путь к подтверждению любви, которую они чувствуют, отношениям, которые они лелеяли, и жизни, которую они вели. Эта книга – их история.

Глава 1

Оттуда сюда

Не думайте, что тот, кто пытается утешить вас, сейчас живет спокойно среди простых и тихих слов.

В его жизни также может быть много печалей и трудностей, которые остаются далеко за пределами вашей жизни.

Если бы это было иначе, он бы никогда не смог найти правильные слова.

Райнер Мария Рильке

Становление врача – процесс, у которого есть начало, середина и нет окончания. Студенты-медики покидают залы своих учебных заведений с огромным количеством информации и знаний, которыми они будут охотно пичкать своих пациентов. Входя в больницу для прохождения очередного этапа обучения, они знают все о заболевании и еще ничего о болезни: ведь заболевание живет в органах; а болезнь – в людях. Последний и самый важный этап их обучения будет длиться всю жизнь. Это тот случай, когда учить будет пациент, а юные врачи, надеюсь, будут готовы слушать и окажутся достаточно скромны, чтобы слышать. Вот когда они узнают, что порой лучший способ вылечить слабое человеческое сердце – это убрать стетоскоп и спросить, что важно для пациента, а не как он себя чувствует. И однажды, когда они решат, что овладели медицинской наукой, им встретится больной, который сподвигнет их ухаживать за душой. Пациент преподнесет этим врачам урок сочувствия, который они никогда не забудут, первый из череды многих, пройдя которые они откроют для себя истинное богатство призвания. Для меня первым пациентом, который провел через этот рубеж, была Мэри.

Мэри – 70-летняя художница, мать четверых детей и одна из моих первых пациенток в хосписе Буффало. Однажды я вошел в палату, когда там собралась вся ее «банда», как она ее называла. Родственники стояли вокруг кровати и распивали бутылку вина. Это были скромные семейные посиделки, и Мэри, казалось, наслаждалась обществом своих потомков, хотя то приходила в себя, то вновь куда-то уплывала. Вдруг произошло нечто странное. Ни с того ни с сего Мэри начала прижимать к себе младенца, видеть которого могла только она. Она сидела на больничной койке, будто потеряв связь с действительностью и проигрывая сцену из спектакля: целовала воображаемого ребенка у себя на руках, что-то ворковала ему, гладила по головке и называла его Дэнни. Еще более поразительно то, что этот непостижимый акт материнства, казалось, привел ее в состояние блаженства. Ее дети в растерянности уставились на меня, наперебой произнося что-то вроде: «Что происходит? У нее галлюцинации? Это все из-за таблеток, да?»

Я хотя и не мог объяснить, что происходит и почему, но понял, что единственный выход на тот момент – воздержаться от какого-либо медицинского вмешательства. Пациентку не мучили боли и не было никаких видимых проблем, которые нужно было срочно решать. Передо мной сидел человек, испытывающий прилив незаметной, но осязаемой любви, выходящей за рамки моего врачебного понимания.

В случае с Томом никто иной, как медсестра Нэнси рассказала мне о его предсмертных снах и видениях. Я сам их не наблюдал и не мог подтвердить. В то же время у Мэри я наблюдал безусловное ощущение комфорта и легкости, с которыми она приближалась к концу своего жизненного пути. И я не мог это ни опровергнуть, ни объяснить. Я с трепетом наблюдал за ней, как и ее взрослые дети. Оправившись от первого шока, они стали испытывать самые разные эмоции, которые родились в том числе благодаря облегчению, испытанному при виде безмятежного состояния матери. Она не нуждалась в их вмешательстве, равно как и мне не было необходимости что-то делать или говорить, чтобы как-то изменить ход ее последних мгновений. Мэри подключилась к внутреннему ресурсу, о котором никто из нас не знал. Нас охватило безмерное чувство благодарности и умиротворения.

Сестра Мэри приехала на следующий день из другого города и сорвала покров с этой тайны. Задолго до появления на свет своих четверых детей Мэри родила мертворожденного ребенка, которого назвала Дэнни. Она была охвачена горем, но никогда не говорила об этом, поэтому никто из ее выживших отпрысков о Дэнни не знал. Но на пороге смерти те переживания вернулись к женщине, подарив ей тепло и любовь и тем самым, возможно, как-то компенсировав потерю. Перед смертью она пересмотрела свою прошлую травму, будто облаченную не в те одежды. Она достигла ощутимого уровня принятия и даже помолодела на глазах. Физические недуги Мэри были неизлечимы, но оказалось, что у нее имеются и душевные раны. Вскоре после этого примечательного эпизода Мэри ушла, но не раньше, чем превратила этот процесс в то, что я называю «мирным умиранием». В этом было что-то естественное, природное, сам процесс не только обладал терапевтическим эффектом, но и происходил независимо от тех, кто за ней ухаживал, в том числе врача.

* * *

От меня не ускользнула ирония того, что я забочусь о пациентах, которым духовная поддержка требуется в такой же степени, в какой и медицинская помощь. Через всю учебу в мединституте я пронес глубокое отвращение к нефизическим аспектам умирания. А все из-за того, что в детстве потерял одного из родителей.

Последний раз я видел отца, когда мне было двенадцать. Помню, как мать вышла из его больничной палаты, чтобы поговорить с моим дядей, и оставила меня наедине с умирающим отцом. Он начал возиться с пуговицами на моей куртке, говоря, чтобы я подготовился, потому что он собирается отвезти меня на рыбалку на нашу дачу на севере Канады. Я знал, что с этим планом что-то не так, но также я знал, что все, что он переживает – нормально. Меня утешало то, что он выглядел умиротворенным, что мы были вместе и что он собирался отвезти меня на рыбалку. Также я интуитивно чувствовал, что вижу его в последний раз. Когда я потянулся к нему, чтобы обнять, вошел священник и оттащил меня. «Твой отец бредит. Тебе нужно уйти». Отец умер позднее той же ночью. Я был слишком юн, чтобы найти слова и выразить чувство потери, которое останется со мной до конца моих дней.

Я никогда не упоминал, а уж тем более не обсуждал то, что увидел у постели отца. Прошло всего полжизни, прежде чем я почувствовал в себе готовность выступить в системе TED Talk с докладом о предсмертных снах и видениях. Ирония происходящего поразила меня до глубины души. В некотором смысле работа всей моей жизни началась с того яркого события из детства, а я ни разу так и не соединил эти точки.

Как и мой отец, я стал врачом. Как бы странно это ни звучало, если у вас есть отвращение к смерти, медицинский ВУЗ станет для вас безопасным местом: слово смерть здесь упоминается редко, не говоря уже о переживаниях, которые пациенты испытывают перед уходом. В этих заведениях учат бороться со смертью, а если побороть не получается, ее начинают, по сути, полностью или частично отрицать. Впервые я это осознал во время прохождения ординатуры, когда ухаживал за умирающими пациентами. В мои обязанности входило совершать «предварительный обход», то есть переходить от постели к постели, обычно в пять утра, и собирать информацию о пациенте перед официальным утренним обходом главного ординатора, который он совершал час спустя. Слово «резидент»[9] было выбрано как нельзя лучше. Эта должность подразумевала, что врач буквально проживает в больнице, работая по 80–100 часов в неделю.

В то время я молча и с тревогой наблюдал за практикой «списания» – условного обозначения момента, когда врачи перестают вести пациента с терминальной стадией. Мы не просто бросали тяжелобольных людей, а делали это, произнося худшие слова, какие человек может сказать тому, кто страдает и отчаянно нуждается в помощи: «Мы сделали все, что могли». Это значит, что с медицинской точки зрения не осталось ничего, что можно диагностировать или лечить; а с позиции проходящего практику врача не осталось ничего, чему можно научиться. Так я узнал, как медики отказываются от пациента на бумаге, как бросают умирающих пациентов в медицинских учреждениях, и это являлось неотъемлемой частью моего обучения. Однажды я пойму, что можно еще многое сделать: воскресить утраченное искусство медицины «у постели больного», искусство ухода за умирающими, искусство находиться рядом и облегчать страдания. А это гораздо эффективнее любого обезболивающего, когда никакое лечение больше не помогает.

После ординатуры в отделении терапии я стал проходить стажировку в кардиологии. Шел 1999 год, сразу несколько факторов привели к тому, что я вышел на неполный рабочий день в хоспис Буффало. Я был аспирантом, у меня было двое детей и семья, в которой я являлся единственным источником дохода. Мы едва сводили концы с концами, и, чтобы оплачивать счета, я всегда подрабатывал, в основном в реанимации. Пейджер был при мне постоянно, и в экстренном случае меня могли в любой момент выдернуть обратно в больницу.

Однажды бессонной ночью я листал газету и в разделе объявлений заметил вакансию врача в хосписе Буффало. Я подумал: «Кому пришло в голову разместить объявление о поиске врача?» А более уместный вопрос, который на тот момент у меня не возник, звучит так: «Какому доктору придет на ум откликнуться на объявление в газете?» Я даже не знал, чем занимается врач хосписа, что входит в его обязанности, ведь я успешно подал ходатайство о том, чтобы не проходить практику в хосписе, когда был в ординатуре. Из студентов-медиков лишь единицы осваивают курсы гериатрии или паллиативной медицины. Они всячески избегают встречи со смертью и в своем идеализированном представлении о профессии стремятся заниматься лишь исцелением. Я не был исключением. Во многих отношениях я совершенно не думал о смерти, хотя видел ее воочию, часто в больнице. Я почти ничего не знал о том, что значит быть врачом умирающего пациента.

Сегодняшняя модель медицинской помощи направлена на предотвращение смерти. Эта модель непреднамеренно подкрепляется рынком платных услуг здравоохранения, основанным на немедленных, а не среднесрочных результатах, и скорее на объеме, нежели на ценности. Уход за пациентом частично определяется оплачиваемыми продуктами и услугами, предоставляемыми в виде рентгенов, лабораторных анализов и процедур. Зачастую в таком контексте проще получить компьютерную томографию, чем практическую помощь на дому. Это симптом несоответствия между требуемой заботой и предоставляемыми услугами. Сама конструкция нашей системы часто неспособна распознать умирающих пациентов, которым требуется обычное внимание в виде присутствия, ухода и комфорта, а не в форме каких-то «манипуляций» или оплачиваемых процедур. Вот почему современный ритуал смерти заставляет многих людей проводить свои последние дни в реанимациях и палатах интенсивной терапии: именно там современная медицина признает их пациентами. «Почти мертвые» приговорены к медицинскому конвейеру абсурда, включающему в себя рентгеновские снимки, которые дают ненужную информацию, и приему препаратов, стимулирующих работу сердца, которому не позволяют остановиться, даже когда тело уже давно сдалось.

Умирание в больнице – дорогое удовольствие, которое по иронии судьбы не ведет ни к более продолжительной, ни к более комфортной жизни. Проблема налицо, ведь большинство американцев утверждают, что не хотят умирать в медучреждениях, но многие из них именно так и делают. Половина всех пациентов на грани ухода обращается в отделение неотложной помощи в течение последнего месяца жизни, даже если было доказано, что медицинское вмешательство никак не повлияет на течение или исход их болезни[10]. Точно такой же уровень ухода и гораздо более высокую степень комфорта они могли бы получить у себя дома.

В интернатуре, а затем в ординатуре я все сильнее разочаровывался в госпитальной медицине, которая обращалась с живыми людьми как с бумажными. Разумеется, я встречал преданных своему делу врачей, но также работал со многими, кто потерял интерес к пациентам как к людям; они просто выполняли какие-то задачи, заполняли формы и надиктовывали заметки. Растущая бюрократическая пропасть отделяла врачей от кровати пациента, так что многие из моих коллег перестали находить для себя смысл в своей работе. Каждый час общения с пациентами – это 2 часа совещаний и бумажной волокиты. Их поглотила экономика медицины. Я никогда не возражал против выдвигаемых докторам требований, но наблюдать, как рушится профессиональная деятельность людей, действительно созданных для работы врачами, было невыносимо.

Я осознал, насколько прав был мой коллега, когда предупреждал: «Сегодня исцеление заменяется лечением, забота – управлением, а искусство слушать – технологическими процедурами»[11]. Доктор Бернард Лаун, заслуженный профессор кардиологии в Гарвардской медицинской школе, написал это более двух десятилетий назад, а тенденция к безличной и технологической медицине только нарастает. Слишком часто исцеление продолжает приноситься в жертву лечению. А когда терапия больше не помогает, врачи часто отказываются и от исцеления.

Тогда я понял, что для того, чтобы выжить и преуспеть в медицине, мне придется испытать это на более непосредственном и подлинном уровне. Так, не владея почти никакой информацией, я связался с хосписом Буффало и договорился о собеседовании по поводу работы на выходных. Я осознавал, что, по иронии судьбы получив эту работу, буду ухаживать за пациентами, от которых я «отписался» на своей другой работе. Я не совсем понимал, какова роль врача в хосписном центре, поэтому пошел на интервью с некоторым предубеждением против работы, внушенным моим медицинским образованием. «Какой врач станет работать в хосписе?» – думал я.

В конце собеседования, которое вылилось в двухчасовую беседу, я спросил своего интервьюера доктора Роберта Мильча, одного из основателей хосписа Буффало, какие качества необходимы врачу, чтобы оказывать паллиативную помощь на должном уровне. Он ответил: «Праведное негодование». Я нагрянул туда невежественным и несколько амбивалентным. А вышел оттуда просвещенным и сильно мотивированным и никогда не оглядывался назад.

Когда я сообщил кардиологическому отделению, что ухожу, чтобы продолжить карьеру в хосписе Буффало, мнения разделились. Одни озадаченно отнеслись к моему решению, но были готовы оказать всяческую поддержку, а другие откровенно насмехались. Один врач сказал, что в хоспис нужно уходить, когда ты устал. Другой посоветовал обратиться за помощью к психотерапевту. Большинство считали этот карьерный поворот концом моего профессионального роста. И правда: сотрудниками хосписа Буффало в основном были добровольцы и пенсионеры, но помимо этого они были обыкновенными мужчинами и женщинами, которые становились необыкновенными у постели больного. Я то и дело наблюдал, как суровые и угрюмые старшие коллеги превращаются в деликатных и внимательных медбратьев, ухаживая за умирающими пациентами. Я вошел в эту организацию тогда, когда разочаровался в бюрократическом и безличном характере медицинской профессии, и эти мужчины и женщины помогли мне восстановить связь с более гуманистической медициной. Медициной, которую практиковал мой отец.

Вот одно из самых ранних и ярких детских воспоминаний: я ерзаю, сидя в зале ожидания отделения неотложной помощи, и с нетерпением жду, когда отец закончит смену: мы собирались пойти на хоккейный матч. Смотровой кабинет был прямо за углом, и я услышал часть его разговора с больным. Он говорил так, что я решил: его пациент наверняка какая-то большая шишка. Я не видел, как пациент входил в кабинет, и не думал об этом, пока из него не вышел пожилой мужчина, продолжая благодарить отца за потраченное время. Взлохмаченная седая борода, липкая от комков глубоко въевшейся грязи. Мужчина был явно смущен и обескуражен столь добрым отношением. Этот бездомный никогда не знал, что ждет его за углом, но в этом переполненном отделении неотложной помощи его уязвимость оказалась разделенной и относительной.

Болезнь – великий уравнитель общества, и в тот день я увидел медицину такой, как она есть: как жизнь, изо всех сил пытающуюся позаботиться о себе. Я был слишком молод, чтобы понять значение этого момента, но его влияние на меня оказалось неоспоримым. Незамысловатое проявление заботы моего отца было реальностью, в которую я мог верить. Это помогло понять, почему папа считал, что быть врачом – большая привилегия. То, чему я стал свидетелем, оказалось куда более увлекательным, чем хоккейный матч, который я пропустил тем вечером. Точно такую же разновидность терапии предоставлял хоспис, в который я так жаждал попасть.

* * *

Переход на новую должность прошел непросто. Я был новичком в команде преданных своему делу и давних сотрудников службы поддержки, среди которых мне еще предстояло найти свою роль и доказать свою ценность. Хоспис – это движение, координируемое медсестрами; отчасти оно опровергает традиционную медицину, в которой правят врачи, поэтому медсестры, оказывающие паллиативную помощь, встречали докторов вроде меня с некоторым подозрением. В конце концов, именно медсестрам приходилось просиживать у постели больного, снова и снова становиться свидетелями ненужных страданий, порой вызванных недостатками традиционной медицины. Именно медсестры осознавали, что потребности умирающих выходят далеко за рамки физических проблем, видели, что предмет заботы – не просто пациент, а человек в контексте его жизни и семьи. И наконец, именно медсестры оставались у постели умирающего и подпитывали своим сочувствием тех, для кого «больше ничего нельзя было сделать». Когда я присоединился к команде, некоторые медсестры ясно дали понять, что врачам здесь отведена второстепенная роль. Важное символическое значение имел тот факт, что белые халаты здесь были под запретом. Люди с чрезмерным эго отсекались прямо на пороге.

Но испытаниям мое эго подвергали не только медсестры. Одним из первых пациентов хосписа оказался Питер, бывший ректор университета, у которого диагностировали рак поджелудочной железы. Он так резко похудел, что его прежде высокое давление и уровень сахара в крови сильно снизились. Неизлечимый рак больше не требовал агрессивной терапии, больной остался почти без медицинского надзора, а принимаемые им препараты давно не пересматривались и не корректировались. В результате Питер ослаб до предела и больше не мог заниматься приятной и привычной для него деятельностью: ему пришлось оставить политические дискуссионные группы, которые он посещал в центре. Его рост составлял почти 188 см, что в сочетании с безмерным измождением и последствиями неадекватного лечения делало его похожим на скелет.

После несложной корректировки медикаментов к Питеру вернулась энергия, он смог снова наслаждаться своими интеллектуальными собраниями, обрел чувство собственного достоинства. Болезнь вызывала множество проблем и симптомов, которыми можно было управлять, это доказывало, что симптомы болезни должны требовать того же внимания, как и сама болезнь. Урок был ясен: необходимость ответственного медицинского ухода не отпадает с прекращением лечения рака.

Питер был не единственным пациентом, для которого смертельный диагноз стал помехой, поскольку затруднял коррекцию других состояний, на самом деле поддающихся терапии. При переходе на «удобную» модель лечения пациент мог страдать и даже умереть от такого в принципе подконтрольного состояния, как инфекция мочевыводящих путей или анемия. Трагедия в том, что переход к паллиативной помощи часто интерпретируется как отказ от какой-либо помощи.

Питер продолжал наслаждаться высоким качеством жизни, даже когда обусловленная опухолью боль требовала медикаментозного вмешательства. Это оспаривает идею о том, что боль – лишь порог между страданием и наркотическим забвением. Доктор Сисли Сондерс, создатель и организатор хосписов, удачно охарактеризовала этот момент, указав, что не существует такой вещи, как «несговорчивая боль», хотя она и «встречала несговорчивых врачей». На протяжении всей болезни Питера и пациент, и врач узнавали, что в процессе умирания можно продолжать хорошо жить, что лечение и исцеление не обязательно исключают друг друга.

Когда я начал ухаживать за пациентами хосписа на дому, абсурдность разделения их на диагностические категории стала еще более явной. Как и мое осознание совокупности их потребностей. Умирающие возвращались к родным и близким, в знакомое окружение, но при этом часто воспринимали выписку из больницы как то, что их будто бросили, оставили, от них отказались. Настойчивый медицинский уход, постоянный мониторинг и квалифицированное лечение заболеваний, которыми они пользовались в больнице, вдруг прерывались, и их передавали на попечение любящих, но озадаченных родственников. Пациенты и их семьи не понимали, что происходит и чего ждать. Они чувствовали себя так, будто оказались в медицинском чистилище. Их освободили от традиционных методов медицины, но не показали, что существует альтернатива.

Итак, страх быть покинутым является самым значимым. За ним следует страх перед неизвестностью. Его испытывают и сами умирающие, и их близкие. Это поразительно, когда пациенты и члены их семей приходят к вам из больниц, где известна стоимость кофе в кафетерии или место парковки, но они ничего не знают о том, как и когда наступит смерть. Корректное и честное общение часто бывает первой ступенью при переходе пациентов от агрессивного лечения к комфортному уходу в конце жизни, и отсутствие информации часто является пропастью, наполненной страхом и ужасом.

Подавляющее количество данных показывает, каким был медицинский прогноз для этих выписанных пациентов: большинство из них умерли, мучаясь от боли или других изнурительных симптомов, которые, вероятно, можно было облегчить, но они были проигнорированы ввиду надвигающейся смерти. Как и в случае с Питером, проблема заключалась не в том, что на симптомы было невозможно повлиять, а в том, что сделать это не пытались вовсе или пытались вполсилы. Пациенты страдали не от неудач терапии, а от отказа от лечения. Это огромная разница. И не будем забывать о близких, которые внезапно остались один на один со свалившимся на их плечи непонятным уходом за умирающим, наряду со страхом перед неизвестным и неописуемым горем. Кто позаботится о человеке, который заботится об умирающем?

Дел предстояло много. Паллиативная помощь требует внимания, которому по значимости и интенсивности нет равных. Невозможно выполнить эту работу, не осознавая, что то, что в конечном итоге определяет человеческое состояние – это уязвимость к обстоятельствам, смерти и друг к другу. Это требует, чтобы человек, осуществляющий уход за умирающим, действительно присутствовал и был рядом, а не был вовлечен в бюрократию и бесконечное ведение документации, которые отвратили от этой работы так много моих коллег по медицинской практике. Как ни странно, для меня ухаживать за умирающими пациентами означало научиться останавливаться, сидеть, слушать и чувствовать.

Как сказал доктор Фрэнсис Пибоди, преподававший в Гарвардской медицинской школе в начале XX века: «Секрет правильного ухода за пациентом – в заботе о нем»[12]. Человек страдает целиком, а не по частям. Если сами больные не отделяют друг от друга физические, эмоциональные, психологические и социальные источники страданий – а они этого не делают, – то этого не стоит делать и нам, тем, кто за ними ухаживает. Настоящий целостный подход к уходу должен также включать в себя уважение и облегчение субъективных переживаний пациентов. В результате процесс умирания перестанет быть ситуацией исключительно физического упадка и превратится в историю духовного возвышения. Как и жизнь, процесс умирания возникает из богатого внутреннего мира, красота и размах которого выходят далеко за рамки тела и медицины в целом.

Чтобы иметь возможность заботиться о таких пациентах, как Мэри, когда ей привиделся ее мертворожденный ребенок, или Питер, когда он боролся за свой интеллект, мне пришлось расширить свое понимание того, что для больных важно, что и кого они любили и потеряли. Процесс, вызвавший это осознание, также заставил меня задуматься о следующем: то, что мы, врачи, приносим к постели больного, сформировано не только нашими знаниями, но и тем, кто мы есть, как мы любим и кого потеряли. В конечном итоге это осознание может оказаться решающим в стремлении оставаться гуманными.

В детстве смерть отца оставила меня разбитым на куски, но также папа подал мне великолепный пример, и в его последние минуты я остался один на один с вопросом о значении этого процесса. Данная книга – моя попытка ответить на этот вопрос.

Глава 2

Спотыкаясь, выходим за ворота

Ты не понимаешь.

Дело не в том, что он думает, а в том, что он чувствует.

Бетти, жена солдата

Я был интерном и совершал утренние обходы, когда в один прекрасный день вошел в палату пациентки по имени Бобби. Она была женщиной средних лет обычного телосложения и умела так пристально смотреть на людей, что им приходилось опускать взгляд. Мне она нравилась. Она ничему и никому не позволяла себя запугать. Я спросил, как у нее дела.

– Хорошо, если не считать этих чертовых розовых пауков на стене. Ты их видишь? – ответила Бобби.

Я замер, проверил стену, посмотрел на нее и снова повернулся лицом к стене. Помешкав, я рискнул и ответил отрицательно.

– Отлично. Это я тебя проверяла, – усмехнувшись сказала она.

На следующий день я совершал обход со старшим ординатором, и настала его очередь осведомиться о ее здоровье.

– Хорошо, но меня беспокоят эти чертовы розовые пауки на стене. Ты их видишь? – снова сказала пациентка.

Он остановился, ненадолго задумался и решил подыграть.

– Да, да. Вижу.

– Ну, тогда беги к врачу. Потому что ты спятил, – посмотрев на него, сказала Бобби.

Это воспоминание о тесте Бобби до сих пор вызывает у меня улыбку. Не могу не восхищаться человеком, способным изменить отношения врач-пациент посредством столь жестокого чувства юмора, будучи привязанным к кровати с катетером и капельницей. Однако на другом, более серьезном уровне, эта история затрагивает тему входа в параллельные миры. Это позволяет выявить трудности, с которыми сталкиваются врачи, вынужденные интерпретировать внутренние переживания своих пациентов. И действительно, если эти переживания для нас невидимы, диагноз оказывается продиктован нашей ограниченной способностью оценить ситуацию и нашими склонностями. Мой коллега решил, что у пациентки галлюцинации и что с ней важно согласиться. И он был прав. Ведь разрушая реальность того, кто испытывает видения, можно вызвать у него психическое расстройство и нарушить самоощущение, что порой приводит к самым тяжким последствиям. Я же, напротив, решил, что пациентка над нами подшучивает, и тоже не ошибся. Бобби оставалась самой собой – остроумной и дерзкой, но она не бредила. В тот момент значение имело не то, верна наша интерпретация или нет, а то, чувствует ли пациент себя спокойно и ощущает ли поддержку врача. Бобби пришлось создать такой тест в стиле детектора лжи, чтобы определить, кто ее самый надежный адвокат.

Определение когнитивного состояния Бобби – это аналог своего рода оценочной работы, которую должны выполнять врачи, часто на месте, когда пациенты делятся своими предсмертными переживаниями. Необходимо попытаться понять невидимую внутреннюю жизнь больных. Здесь интерпретация также находится в глазах смотрящего и зависит от того, как часто мы становимся свидетелями надвигающейся смерти, а также от того, насколько нам комфортно в этой точке наблюдения. Непосвященные ошибочно принимают сны и видения, посещающие умирающих в конце жизни, за состояния спутанного сознания, последствия болезни или галлюцинации от приема лекарств. Это оценка, диагноз, медицинский ярлык, который не всегда влечет за собой осознание или понимание.

Через несколько недель после начала работы в хосписе Буффало я сидел в библиотеке, пытаясь откопать информацию о процессах, которые наблюдал каждый день. В медицинской литературе не нашлось почти ничего, что доказывало бы наличие у умирающих предсмертных видений. Нэнси была права лишь отчасти: я не прогуливал занятия в медицинском вузе; просто там такую тему, как процесс умирания, не затрагивали.

Именно тогда я обнаружил, что в то время, как современная медицина упрямо избегает тему ухода в мир иной, гуманитарные науки (ворота в субъективное измерение человеческого опыта) только об этом и твердят. Я был уверен, что кто-то другой уже описал предсмертные сны и видения, но с историями на эту тему по-прежнему была большая проблема. Казалось, что в основном эти переживания играют роль приглашения, что это чистый холст для наблюдателей, которые могут взять кисть и навязывать свои убеждения и объяснения, основываясь на собственных философских, профессиональных или духовных воззрениях. Исследователи парапсихологии считали их свидетельством паранормальной активности, вторжений призраков или явлений загробной жизни. Фрейдисты интерпретировали их как выражение подавленных желаний, а юнгианцы – оптимистичных; религиозные люди видели в них доказательство существования Бога. Большинство писателей считали такие сны и видения неуловимой замочной скважиной, через которую они могли ответить на важнейшие вопросы: что таится глубоко в душе и далеко за ее пределами? Всех так волновали проблемы этиологии, что мало кто интересовался значением предсмертных переживаний для умирающего. А даже если кого-то это и интересовало, почти никто не знал, как получить доступ к этому знанию. Часто в поисках ясности люди обращались к случайным наблюдателям, а не к самим умирающим.

Количество клинически обоснованных трудов, появившихся на эту тему за последние 50 лет, можно пересчитать по пальцам[13]. Тем не менее таких отчетов недостаточно не только из-за неизбежной предвзятости их исследователей, но и из-за методологий. В основе наблюдений лежали либо отчеты об отдельных случаях, либо опросы лиц, ухаживающих за умирающими, в основном медсестер и врачей.

Отчеты об отдельных случаях не могут соответствовать критериям научной доказательности, и, следовательно, их нельзя считать аксиомой. А что касается опросов тех, кто осуществляет уход за больным, то разве может материал, воспринятый на столь субъективном уровне, быть адекватно отражен в отчетах от третьего лица? Представьте себе, что вы изучаете депрессию или боль, оценивая наблюдателя, а не пациента. Это скорее слухи, чем серьезный анализ. Роясь в библиотеке, я осознал острую необходимость исследования непосредственно у постели больного.

В то время я также работал со студентами-медиками университета в Буффало, ординаторами и научными сотрудниками, для которых клинические исследования являлись частью обучения. Я пытался поделиться с ними своими мыслями о том, что мы упускаем из вида точку зрения умирающего пациента. Однажды я проводил обход вместе с блестящим молодым онкологом-стажером по имени Майя. Я попробовал объяснить ей, как мы с коллегами рассматриваем и оцениваем предсмертные видения пациентов в хосписе Буффало, но увидел, что ее это мало интересует. Она сообщила, что станет онкологом, то есть будет бороться со смертью, а не облегчать переход в нее. Она как будто опешила, когда я взял на себя смелость напомнить, что иногда пациенты действительно умирают от рака. Последовало тревожное молчание. День обещал быть долгим.

Через несколько минут мы навестили первого пациента, Джека. Это был пожилой ветеран Второй мировой войны, который переживал яркие сны и видения своего боевого опыта. Его жена Бетти, тот еще персонаж ростом метр сорок, дежурила в коридоре возле его палаты. Она стояла на страже, чтобы убедиться, что его душевное состояние будет правильно истолковано, хотела защитить мужа от любых фармакологических вмешательств. Женщина знала, что у него сны, а не бред, что он прорабатывает важные эмоции и для этого ему требуется пространство.

Майя проделала то, чему ее учили, то есть оценила когнитивное состояние пациента, задав ему вопросы в стиле «кто у нас сейчас президент», «какой месяц на дворе» и т. п. Раздраженная Бетти вставила, что Джек долгие годы не следил за президентами. «Да кого это волнует?» – спросила она. На что моя молодая коллега ответила, что это позволит ей понять, насколько ясно он мыслит. А Бетти снова сотрясла сухую клиническую оценку очередным вдохом своей человечности: «Вы не понимаете. Дело не в том, что он думает, а в том, что он чувствует». После войны Джек страдал от посттравматического стрессового расстройства. Ему снились тревожные сны. Однако в последнее время он все чаще рассказывал о снах, которые действовали на него успокаивающе. Ему снилось, что он, наконец, смог отдохнуть в окопе, пока другие несли караул. Бетти знала, что сны подводили его к более мирному концу, и была полна решимости любой ценой сохранить для него это священное пространство.

В конце дня я спросил Майю, верит ли она теперь, что умирающих действительно посещают сны и видения.

– Я поискала соответствующую информацию и не нашла никаких доказательств, подтверждающих эти наблюдения, – ответила она.

Доктор считала, что если предсмертные сны и видения действительно имеют место, то они вызваны вполне определенными биологическими или химическими причинами. Она точно не знала, чем они спровоцированы – неисправной работой мозга или медикаментозными галлюцинациями, – но была уверена, что должно существовать какое-то объяснение помимо мистического. Я сочувствовал ее непреклонности, поскольку и сам в прошлом разделял ее точку зрения. Ее реакция являлась волнующим напоминанием о том, что мы живем в мире, где видеть – значит верить и где методично собранные данные и доказательства являются необходимыми для любого человека с научным складом ума. Она была права: нет никаких исследований, которые удовлетворяли бы строгим требованиям доказательной медицины. Большинство ученых, скорее, стремились подтвердить существование жизни после смерти. Не было никаких исследований на основании данных, которые могли бы изменить отношение врачей к процессу ухода и заставили бы их иначе заботиться об умирающих.

Я понял, что, если бы студенты-медики и ординаторы серьезно относились к предсмертным снам и видениям, нам бы пришлось медикализировать это явление[14]. Так мы и сделали, начали собирать поддающиеся количественной оценке данные, а не отрывки из отдельных историй болезни. Мы их собрали, позаботившись о том, чтобы все данные исходили непосредственно от пациентов, а не от наблюдателей. Этот пробел нужно было срочно заполнить. Но чтобы прийти к окончательным выводам, нам пришлось исключить вероятность того, что эти сны и видения являются проявлениями галлюциногенных состояний.

Даже быстрый просмотр литературы по этой теме в Интернете покажет, как часто предсмертные сны и видения путают с измененными психическими состояниями. Практикующие врачи, незнакомые с предсмертными переживаниями, ошибочно принимают их за вызванные препаратами галлюцинации, а также за лихорадку или бредовые состояния. При этом они намекают на то, что эти переживания не имеют особой ценности. Но между предсмертными снами или видениями и измененными психическими состояниями – пропасть. Пациенты с расстройством сознания по определению демонстрируют дезорганизованное мышление и неспособность интерпретировать окружающую обстановку, что часто приводит к возбуждению, беспокойству и страху[15]. Напротив, предсмертные сны и видения обычно посещают пациентов с ясным сознанием и повышенной остротой восприятия. Эти люди отдают себе отчет в том, где находятся и что с ними происходит. Их переживания отличаются от галлюцинаций или бреда прежде всего характером вызываемых ими реакций, включая душевное спокойствие, принятие, субъективное понимание и ощущение надвигающейся смерти[16]. Различие имеет значение, потому что несоответствующее медицинское вмешательство может нарушить способность человека переживать и говорить об этом, тем самым усилить изоляцию умирающих.

Часто пациенты в хосписе видят предсмертные сны и видения в то же самое время, когда испытывают неустойчивые бредовые состояния, то есть непосредственно перед уходом. Однако если медицинский персонал проинформирован о различиях между ними, то отличить предсмертные видения от бреда не составит труда. Я помню Бренду, неизлечимо больную пациентку нашего отделения. Она прибыла в тяжелом психологическом состоянии и никак не могла успокоиться. У нее не прекращались галлюцинации: на стене ей мерещился свирепый медведь, который скалил зубы и мучил ее, и это было действительно бредовое состояние. Видение было для нее таким ужасным, что каждый раз, когда опасный зверь появлялся снова, она начинала задыхаться. Но во сне Бренда видела и утешительные сцены: умерших и вернувшихся за ней близких и родных, и эти спокойные сны сменялись бредом. Она все время повторяла: «Я должна идти одна». Это был взрыв боли, и мы не знали, как его интерпретировать. Чтобы Бренда расслабилась, нам пришлось назначить ей дозу успокоительного, такую, чтобы пациентка смогла отдохнуть, но при этом не лишалась возможности пережить утешительные предсмертные видения. Бренде требовались уход и лекарства в нужной дозировке, разной на каждой стадии процесса умирания. Но несведущий врач решил бы, что ее диагноз – исключительно бредовое состояние.

Предсмертные сны и видения – это не бредовое состояние, но их легитимность подвергается сомнениям из-за того, что при переходе от жизни к смерти пациенты обычно испытывают оба этих состояния. Нейробиологи и врачи часто ограничивают происходящие в конце жизни процессы последними несколькими минутами или часами пациента, а именно в этот период бредовые состояния наиболее вероятны. Из-за недостатка кислорода и изменений в нейрохимии мозг может функционировать неправильно. Но эти эпизоды проявлений измененного мозга, в основном ограниченные последними минутами или часами жизни, не являются совокупностью предсмертных переживаний каждого больного. Главное здесь – точка отсчета.

Оснащенный новыми знаниями об уходе за пациентами в конце жизни, я создал грубый набросок плана исследования предсмертного опыта. Я знал, что эту работу необходимо выполнить и что, правильно это или нет, для формирования доверия к результату эту работу должен выполнить врач. Я также знал, что потребуется одобрение институционального наблюдательного совета – органа университета, отвечающего за согласование исследовательских проектов с участием людей. Нас предупредили, что нам вряд ли разрешат проводить эксперимент с участием умирающих пациентов, чья предполагаемая уязвимость всегда находится в центре любых дебатов, касающихся заботы о смертельно больных. Существует естественная тенденция «защищать» умирающих до такой степени, что исключается любое взаимодействие с ними. Это трагедия, ведь в результате для многих, если не для большинства неизлечимо больных, процесс умирания превращается не просто в прогрессирующую изоляцию, но в полное одиночество. Почти всех умирающих пациентов оставляют в покое смотреть в потолок. Вероятно, этот спасительный покой гораздо губительнее любой формы взаимодействия.

Как и ожидалось, мы столкнулись с проблемой при отправке нашего предложения в институциональный наблюдательный совет университета для его утверждения, и меня вызвали на его защиту. Ряд исследователей, движимых исключительно благими намерениями, выразили глубокую озабоченность потенциальным вредом, который могут нанести умирающим пациентам расспросы об их предсмертных переживаниях. Я обратился к ним с мольбой, убеждая, что вопреки мнению врачей, неизлечимо больные рады общению на последних этапах жизненного пути. Я подчеркнул, что лично у меня не было ни одного пациента, который бы на пороге смерти возражал против того, чтобы кто-нибудь сел рядом и поговорил с ним. Комиссия замолчала.

По дороге из университета в Буффало находится государственная тюрьма, где хоспис Буффало поддерживает программу, в которой заключенные добровольно ухаживают за умирающими сокамерниками. Здесь смерть – импровизация, гораздо менее контролируемая и состоящая из чистого человеческого переживания. Эту альтернативную версию процесса умирания лучше всего описать словами одного из сотрудников хосписа:

Я записался на программу по уходу в хосписе два года назад, потому что знал, что пора что-то менять. Я не хотел быть тем, кем был на улице, – человеком, который заботился только о себе. Люди, которые меня обучали, сказали, что от меня ждут сострадания, сочувствия и мягкости. От меня? Ни за что. Гнев и возмездие – вот мои верные спутники. Но постепенно я изменился. Там был один брат [умирающий заключенный], который попросил меня сделать невозможное: раскрасить картинку. Раскрасить? Я никогда в жизни не раскрашивал. Я не люблю это занятие. И вот я обнаружил себя за раскрашиванием картинок Микки Мауса и Кота Феликса! Мой брат никогда не видел своих внуков и хотел послать им раскрашенные собственноручно картинки (что-то, что он непременно сделал бы вместе с ними, будь он «снаружи»). Он был слишком слаб, чтобы раскрашивать самому, поэтому попросил меня сделать это за него и вместе с ним. За тридцать дней до его смерти родственники, давно списавшие его со счетов, прислали две фотографии внуков, и он не сводил глаз с этих снимков до самой своей смерти.

Ближе к концу некогда суровый мужчина, ухаживающий за больными, тихонько сидел у постели своего «брата» и давал ему возможность просто выплакаться. Интуитивно он понимал, что большая часть страданий, а также возможность их сократить, таится глубоко во внутреннем мире умирающего. Эти заключенные, сильно травмированные и несчастные, облагораживали и смягчали смерть так, как не мешало бы всем нам. Они показывают, что человек может дать мощное и достойное утешение другому, лишь просто находясь рядом.

После долгих раздумий члены комиссии дали нам зеленый свет для продолжения исследования. Это было самое легкое. Настоящий вызов заключался в том, чтобы сократить разрыв между врачом и пациентом, профессором и заключенным и, возможно, продемонстрировать, что есть способы даровать умирающему успокоение, и что эти способы просты как дважды два.

Глава 3

Взгляд с больничной койки

Пусть молодые [врачи] знают, что они никогда не найдут более интересной, более поучительной книги, чем сам пациент.

Джорджио Бальиви

Преклонный возраст и слабость Фрэнка резко контрастировали с удивительной живостью его разума. Он поступил с тяжелой сердечной недостаточностью, но в 95 лет все еще полностью осознавал свое окружение и ценил хорошую беседу. Он всю жизнь собирал энциклопедические обрывки знаний о бейсболе так, как другие собирают драгоценности, и мог говорить об игре, как никто другой. Он рассказывал о развитии спорта с самого начала профессиональной лиги; вспоминал игроков, команды, сезоны и инциденты в истории игры. Он помнил первую телевизионную игру Высшей лиги бейсбола 1939 года и мог перечислить все легенды, в том числе и не очень известные; он хвастался точностью характеристик, которые разработал для сезонов, в которые игроки еще не сыграли. Страсть к спорту явно поддерживала Фрэнка с самого детства, и он до сих пор получал от него огромнейшее удовлетворение.

Однако, несмотря на энергичность и отличную память, стоило ему закрыть глаза, чтобы отдохнуть, как его палата «наполнялась» мертвыми родственниками, которых мог видеть только он. Это явление повторялось, и я знал, что лучше не принимать его за проявление больного разума.

Я помню день, когда меня вызвали к постели пациента, потому что он потребовал дать лекарства, которые позволят ему отдохнуть. Тем утром он поприветствовал свою медсестру Пэм криком: «Где мой проклятый доктор?» Больной был так взволнован, что, прежде чем я вошел в палату, Пэм предупредила меня, что он сегодня особенно капризный. Фрэнк работал слесарем-сталелитейщиком и привык подчинять все вокруг своей воле, в том числе и меня. Я вошел спросить, как у него дела, а он подскочил в постели и воскликнул: «Я не могу спать! Послушайте, доктор, было здорово повидать моего дядюшку Гарри, но я бы хотел, чтобы он заткнулся». Оказывается, этот дядя Гарри умер 46 лет назад.

На последних стадиях процесса умирания тяга ко сну обычно особенно сильна, глубока и действует умиротворяюще как никогда. Нерегулярные, случайные моменты бодрствования, которые время от времени прерывают сон, больше напоминают забытье. Иногда эта тенденция принимает неожиданный оборот. Медленный дрейф прекращается, поскольку состояние «сон-бодрствование» переполняется интенсивными и реалистичными снами и видениями. Изможденный пациент не всегда готов к такому повороту и может отреагировать на него самым удивительным образом. Как это сделал Фрэнк.

За три дня до смерти он то дремал, то снова приходил в себя, как вдруг удивленно воскликнул: «Я в 1927 году! Я мальчик! Как они это сделали?» Его видения были настолько реалистичны, что ему не терпелось узнать, какие закулисные действия привели к появлению магического трюка, создавшего эту иллюзию путешествия во времени. Он не сомневался: то, что он видел, произошло на самом деле. И предположил, что для того, чтобы это стало возможным, были задействованы какие-то хитрые приемы. Его тело отключалось, но разум еще не потерял точку опоры в сознании. Пациент помнил, кто он и где находится, но продолжал считать то, что видит, дополнительной реальностью. То есть он существовал попеременно в двух мирах, только один из которых был у нас общим.

Со временем внутренние переживания вернули Фрэнку то, что он ценил в жизни больше всего: любовь жены. Чем чаще она ему снилась, чем больше он ощущал ее присутствие, тем спокойнее становился. В конце концов он потребовал, чтобы мы прекратили лечение. С медицинской точки зрения, его решение отказаться от терапии было оправданным. Часто пациенты осознают тщетность медицинских манипуляций задолго до самого врача, и в некотором смысле это освобождает его от обязательств, которые больше не могут быть выполнены. Фрэнк хотел воссоединиться с «Руфью на небесах». Мы помогли ему обрести утешение во время этого долгожданного воссоединения, и он умер с той целостностью, с которой жил и творил.

Вовсе не одобрение, выданное университетским наблюдательным советом, а именно встречи с такими пациентами, как Фрэнк, окончательно убедили меня в том, что сбор свидетельств о переживаниях в конце жизни является моим моральным долгом. Умирающим нужно, чтобы их голоса были услышаны; им нужно пространство для описания их внутренней жизни и мира, который скрывается в их слабеющих телах и остается невидимым для окружающих. Их опыт должен быть признан с медицинской точки зрения. Возможно, собранная информация устранит, наконец, сомнения в важности предсмертных снов и видений как источника, который дарует умирающему успокоение, новый смысл и самоинтеграцию. Возможно, эти данные предоставят доказательства, которые отсутствуют в медицинской литературе и которые, мы надеемся, помогут практикующим врачам распознать важность жизненного опыта. Техническая сторона медицины достойна восхищения лишь в той мере, в какой она поддерживает самооценку пациента и его эмоциональное состояние в конце жизни, реальность, которую четко демонстрируют предсмертные переживания.

Путь был свободен, и я приступил к работе вместе с доктором Энн Банас, научным сотрудником Университета Буффало, которая незамедлительно и недвусмысленно проявила энтузиазм в области изучения предсмертных переживаний. Мы разработали параметры и детали моего исследовательского предложения. Цель заключалась в том, чтобы применять объективный подход, оставаясь верным точке зрения пациента. Действительно, за исключением нескольких отчетов, в предыдущих работах основное внимание уделялось точке зрения наблюдателя. Например, первое крупномасштабное исследование переживаний умирающих пациентов, проведенное исследователями-парапсихологами Карлисом Осисом и Эрлендуром Харальдссоном и изложенное в книге «В час смерти: новый взгляд на доказательства жизни после смерти», было основано исключительно на опросах и интервью врачей и медперсонала[17]. Безусловно, их выводы бесценны. Они не только помогли подробно описать предсмертный опыт, но и отделили галлюцинации от предсмертных снов. Однако авторы всерьез рассматривали гипотезу о загробной жизни и не могли предоставить право голоса пациентам. В 2008 году вышла книга «Искусство умирать: путешествие в другие места», в которой два доктора, Питер Фенвик и Элизабет Фенвик, в своих исследованиях также рассматривали гипотезу о загробной жизни. Их опросы и анализы случаев из практики тоже основывались на перспективе медицинских работников и врачей, а не самих пациентов[18].

Подобные систематические исследования предсмертных переживаний – безусловно, об умирающих, но не обязательно для них. Когда предсмертные сны и видения используются в качестве линзы для придания смерти смысла, сами пациенты часто отходят на задний план, хотя их угол зрения должен быть на первом месте и в центре любых обсуждений предсмертного опыта. Перед нами стояла крайне простая цель: во-первых, продемонстрировать, что предсмертные сны и видения существуют и происходят регулярно, а во-вторых, изучить их распространенность, содержание и значение, основываясь на точке зрения пациента.

Чтобы задокументировать предсмертные видения, описанные самими пациентами, мы использовали стандартный опросный лист в сочетании с большим количеством открытых вопросов[19]. Первая часть включала однозначные вопросы, связанные с наличием или отсутствием снов и видений в конце жизни: случались ли эти видения во время сна или в момент бодрствования, успокаивали они или, напротив, причиняли дискомфорт и какие образы в себя включали. Каждому участнику мы задавали одни и те же вопросы о содержании снов или видений, их частоте и степени реалистичности. Мы использовали нумерованную шкалу, поэтому полученные ответы можно было подсчитать и сравнить.

Для участия в исследовании пациент должен дать согласие и понимать значение и последствия участия, и эти требования в соответствии с рекомендациями институционального наблюдательного совета были подробно изложены на многих страницах. Документ нужно было прочитать и подписать в присутствии свидетеля. Мы не включали в работу пациентов, у которых обнаруживался хоть малейший намек на когнитивные нарушения, такие как слабоумие, бредовое состояние или спутанность сознания.

Опрос участников проводился почти ежедневно до самой их смерти. В отличие от предыдущих ученых, собиравших данные случайно и стихийно буквально на пороге смерти пациента, мы рассматривали уход, как процесс, длящийся от нескольких дней до нескольких месяцев. Мы не только собирали данные, но и снимали пациентов на видео. Это решение было принято в надежде еще лучше подтвердить и представить точку зрения больного. Эти видео также должны были окончательного опровергнуть представления о том, что предсмертные переживания – это лишь проявления когнитивных нарушений или спутанности сознания. Мы хотели показать, что умирающие не всегда такие, какими их часто представляют – бледные, апатичные и часто измученные временем люди в больничных пижамах, слишком немощные, чтобы функционировать или думать. Напротив, все они такие же разные, как и живые; могут быть тревожными, созерцательными, вдумчивыми или интуитивными, молодыми или старыми, трудоспособными или инвалидами. Каждый из них по-своему уникален.

Вскоре каждому члену нашей команды стало очевидно, что, хотя мы, возможно, и инициировали методический и объективный подход, легший в основу исследования, его движущей силой являлись не мы, а пациенты. Те самые умирающие, которые толкали нашу работу вперед, да так стремительно, как мы порой и сами не ожидали. Большинству участников исследования было приятно, что их вообще слушают. Многим было отрадно узнать, что их предсмертные сны и видения требуют серьезного изучения, в то время как для других это был шанс внести свой вклад. Когда съемочная группа обратилась в хоспис Буффало с просьбой снять документальный фильм, основанный на исследовательском проекте, все пациенты, с которым мы работали, это поддержали и с этим согласились. Они все ценили возможность быть частью чего-то значимого, выходящего за рамки их повседневного столкновения с опытом умирания. Кроме того, они больше не были одни. Нас всегда встречали с интересом, часто с облегчением, а порой даже с благодарностью. Вопрос «Хотите сказать, что вы не считаете меня сумасшедшим?» стал своего рода мантрой. Наши пациенты были не объектами изучения; они были соавторами, комментаторами, соисследователями, испытуемыми и звездами в одном флаконе.

Изначальной мотивацией работы было предоставить доказательства, необходимые для того, чтобы убедить коллег-медиков в клинической значимости предсмертных переживаний. Но мы все неправильно поняли. Каким бы научно обоснованным ни было наше исследование, его результаты абсолютно не впечатлили и не заинтересовали моих коллег. Более того, нашей аудиторией оказались не представители медицинских профессий, а те, кто ухаживает за умирающими: матери и отцы, братья и сестры, тети и дяди, взрослые дети и все остальные, кому приходится справляться с потерей любимого человека; другими словами – живые. И да, к категории живых людей относятся и врачи, но некоторые из них – лишь после того, как снимут белый халат и вернулся домой к тем, кого любят.

Наше исследование предназначалось пациентам и семьям, для которых предсмертные переживания влекли за собой либо страх насмешек, либо опасение прослыть сумасшедшим. Это были люди, которые имели все шансы в один прекрасный день достучаться до своих врачей – и научить их – точно так же, как они научили меня.

Я помню Бриджит, 81-летнюю беззаветно преданную вере бабушку-лютеранку с хронической обструктивной болезнью легких. Женщине было настолько тяжело выносить свои видения, что она становилась все более и более тихой, что для нее крайне нехарактерно. Когда ее сны достигли такой яркости, что стали сливаться с состоянием бодрствования, она неоднократно спрашивала: «Почему я это вижу? Я что, схожу с ума?» Ее дочь не знала, что ответить, поскольку и сама не понимала, что происходит. Бриджит рассказывала, что ей раз за разом снится сон о двух умерших тетушках, которые стоят и наблюдают за ней. Затем она каждый раз видела свою мать, одетую в длинное светящееся белое платье: та сидела за обеденным столом и вязала крючком. Мать молчала, но была такой ощутимой, что казалась реальной. Бриджит никак не могла смириться с тем, что называла «мои видения». Они создали своего рода кризис веры, потому что в конце жизни она не могла примирить то, что видела, с заповедями своей религии. Она ожидала увидеть ангелов, а не мертвецов.

Тяжесть мира упала с плеч Бриджит, когда мы объяснили ей, насколько распространены эти предсмертные видения. И то, что с ней происходит, не является ни странностью, ни чудачеством, но явлением признанным и изученным. Мы озвучили ей результаты своего исследования: подавляющее большинство пациентов (более 80 %) во время участия в нашей работе сообщали, по крайней мере, об одном предсмертном видении. Начиная с этого момента, Бриджит стало так комфортно обсуждать свои видения, что, почувствовав мое недоверие к сверхъестественному, она принялась подтрунивать надо мной, повторяя, что духи любят преследовать живых, особенно недоверчивых врачей.

Когда пациенты видят, что их предсмертные сны и видения признаны и подтверждены, их последние дни могут стать путешествием, в результате которого будет достигнуто ощущение заново обретенной полноты. Наше исследование подтвердило, что предсмертные переживания помогают пациентам обрести себя и воссоединиться с теми, кого они любили и кто любил их. Эти эмоции становятся способом сохранения или возрождения целостности личности. Через рассказы умирающих просвечивали истории с более глубоким смыслом. Мы наблюдали их внутреннюю трансформацию, которая выявляла суть личности, исцеляла раны и восстанавливала узы. Для многих это означало оказаться вместе с теми, кто любил их больше всего и в ком они больше всего нуждались.

Подобно Бриджит, Райан, 51-летний протестант с метастатическим колоректальным раком, поначалу беспокоился: «Я теряю разум? Некоторых из этих людей я не видел много лет». Но когда его сны и видения прекратились в связи с клиническими улучшением, он вздохнул: «Я вернулся к реальности. Теперь скучаю по всему тому, что видел».

Райан никогда не был женат и всю жизнь прожил в районе, в котором вырос. По любым меркам, он не добился большого успеха в своей карьере, но находил огромную радость в простых жизненных удовольствиях и надежных связях. У него была компания преданных друзей, большинство из которых он знал с детства. Он любил 1970-е, музыку и культуру времени, сформировавшие его юность, и не проявлял никакого желания двигаться дальше этого десятилетия. Его точка отсчета осталась в безопасном месте, там, где он бросил якорь, в прошлом рок-н-ролла. Образовалась как бы виртуальная капсула времени. Сейчас же, умирая, он видел в своих снах живых и ушедших друзей и вместе с ними ходил на все концерты, которые когда-либо посещал; он видел еженедельные гаражные распродажи, по которым просто бродил, в основном в поисках старых альбомов; он отправлялся на рыбалку на ближайшую речку. В остальное время он «путешествовал с родственниками», хотя и не знал, куда они едут. В такие моменты он чувствовал себя живым среди заветных воспоминаний, не обремененным ограничениями, которые накладывала на него болезнь. Физические осложнения, сопровождающие процесс умирания, стали для Райана настоящим огорчением, поскольку поставили под угрозу его социально активный образ жизни. Чтобы прийти к принятию, он переживал в своих предсмертных снах ощущение свободы. Теперь, несмотря на физическую слабость, он снова чувствовал тепло близких людей, спокойной и радостной жизни, наполненной друзьями, музыкой и маленькими приключениями.

Наши исследования показали, что по мере того, как пациенты приближаются к смерти, акцент в их сновидениях смещается с живых на умерших. Мы заметили закономерность: чем ближе смерть, тем чаще предсмертные видения пациентов и тем больше в них умерших близких, а не живых. Оказывается, медсестра Нэнси была права, когда ругала меня за неверие; она действительно могла предсказать приближение смерти, когда узнала, что Тому начала сниться его покойная мать. И хотя Фрэнк оставался относительно бодрым до самого конца, все более явное нарушение его сна из-за появления все большего числа мертвых персонажей предупредили нас, что конец близок. Судя по всему, сны умирающего очень значимы, и на их основании можно делать прогнозы, подмечая изменение их частоты и содержания по мере приближения смерти.

Примечательно то, что предсмертные видения с участием умерших родственников и друзей как правило дарят пациентам наибольший комфорт. В нашей культуре принято ассоциировать смерть с горем, грустью и борьбой, но цифры говорят сами за себя: в среднем пациенты оценили уровень комфорта при виде умерших на 4,08 балла из 5 (где 5 – самый высокий показатель) и в среднем на 2,86 из 5 – при виде живых. В предсмертных видениях, которые они чаще всего называют успокаивающими, фигурировали умершие друзья и родственники (72 %). За ними в порядке уменьшения следуют ныне живые близкие люди, умершие домашние питомцы или другие животные, значимые события прошлого и, наконец, религиозные фигуры. Эти данные свидетельствуют о том, что процесс умирания включает в себя необычный, но встроенный механизм, который убаюкивает наши страхи, населяя наш внутренний мир теми, кого мы любили и потеряли. Странно, но наибольшее успокоение пациенты получали, переживая самые базовые и фундаментальные потребности и отношения, а также моменты, отражающие удивительную простоту повседневной жизни.

Одним из последних сновидений Розмари была семейная встреча, на которую собрались родственники, чтобы выпить, поесть и повеселиться. Однако эта вполне рядовая сцена радостного воссоединения с семьей также включала в себя видение ее дочери Бет. Бет готовилась к поездке. Вечеринка подходила к концу, Розмари и остальные члены семьи наблюдали за тем, как Бет собирает чемодан. Она упаковывала в него свои вещи, в том числе набор красивых шелковых шарфов с цветочным рисунком, которые она шила и продавала. Контраст между радостным воссоединением семьи и неминуемым отъездом красноречиво свидетельствует о двойственном отношении Розмари к концу своего жизненного пути, которое она часто передавала словами. Она ощущала поддержку от теплой семейной встречи, но также представляла себе разлуку, хотя мысли о ней ее не травмировали. Вот так обыкновенный сон порой отражает самые сложные чувства, те самые, что стремятся примирить горе с принятием, радость с тоской и единение с прощанием.

В другом исследовании мы выделили отдельные тематические категории[20]. Например, большая группа пациентов описывала умерших друзей и родственников в своих снах так: они «меня ждут», «просто стоят там», «молчат и находятся рядом», и это ощущение похоже на самые крепкие объятия. В их бдительном молчании нет осуждения, лишь чистая любовь и готовность помочь. Бриджит не сомневалась в поддерживающем характере своего видения, когда ей явились две умершие тети, которые просто стояли и молча смотрели на нее, пока она спала. Так она почувствовала их любовь.

Более трети участников назвали путешествия или подготовку к отъезду частой темой своих снов и видений. Что интересно, как и в случае с Райаном, отсутствие пункта назначения в путешествии обычно успокаивало, а не тревожило. Снова и снова пациенты описывали, как они и другие люди садятся в самолеты и поезда, едут в машинах и автобусах, такси и других видах транспорта и при этом чувствуют успокоение. Джули, 71-летняя больная раком поджелудочной железы, была прикована к постели, но это не помешало ей видеть сны о путешествиях. Напротив, более чем вероятно, что именно обездвиженность и явилась катализатором таких снов. Как и Райан, она не знала, куда ее приведут эти путешествия, и ей было все равно. За тринадцать дней до смерти она неоднократно сообщала, что видела у постели свою мать и своих двух умерших сыновей, которые говорили ей, что «пришли забрать ее наверх». За неделю до смерти Джули больше не могла ни говорить, ни двигаться, но тем не менее пыталась встать с постели. Она знала, что ей нужно куда-то идти.

Существует множество разных тем и категорий, которые встречаются во всех предсмертных видениях и о которых мы продолжили публиковать статьи. Однако такие пациенты, как Нэнси и Роуз Мэри, в конечном итоге научили нас тому, что, как ни парадоксально, то, что «считается важным», опровергает наши созданные из лучших побуждений тематические категории, а также упрощенные или статистические оценки.

Почти все пациенты, которых мы спрашивали о предсмертных снах, отвечали, что эти сны «отличаются» от «нормальных». Вот некоторые из наиболее распространенных заявлений, которые мы записали: «Обычно я не запоминаю сны, но эти были какими-то особенными»; «Они казались более реальными, чем сама реальность» и «Все как будто происходило на самом деле». Больные подчеркивали, что их сны не просто похожи на жизнь, а что они и есть реальность. Когда их спросили о степени реалистичности предсмертных видений, большинство оценили их на 10 из 10, независимо от того, видели они их во сне, в период бодрствования или и то, и другое. То, что мы привыкли называть «сновидениями», поскольку они происходят во сне, сами пациенты называют «видениями» так же настойчиво, как и те, кто утверждает, что видел мертвых людей с открытыми глазами. Фактически, согласно нашему опросу, 45 % предсмертных видений приходит во время сна, 16 % – в период бодрствования и более 39 % – в обоих случаях. Такая статистика отражает постоянную смену состояний, типичную для процесса умирания. Пациенты то наблюдают реалистичные, осознанные видения, понимая, что это им чудится, то видят сны, похожие на бодрствование. Однако во всех этих случаях люди описывали свои предсмертные переживания, как самые реальные и настоящие из всех, что у них когда-либо были. Хотя это может осложнить исследователям задачу поиска определения состоянию бодрствования в конце жизни, умирающий не осознает этой неоднозначности своих состояний, поскольку его видения такие яркие и ощутимые, будто происходят на самом деле. Если не ярче.

Когда 91-летнюю Анну поместили в стационар с диагнозом «застойная сердечная недостаточность», ее посещали такие четкие видения давно умершей сестры, что после пробуждения днем она оглядывалась и спрашивала: «Где Эмили?» Эмили умерла 16 лет назад, но Анна видела ее так же отчетливо, как своего врача. Впоследствии пациентку поместили в наше отделение с острым респираторным дистресс-синдромом: в стационаре она проснулась, уставилась в потолок и вела себя так, будто видела то, чего там нет. В какой-то момент она села в кровати и протянула руки к потолку, будто обнимая кого-то. Она спросила у своих родственников: «Я сейчас умру?» Когда ее состояние улучшилось, она проснулась, огляделась и снова спросила, где ее сестра, объяснив, что все это время Эмили была здесь и сидела рядом с ней на кровати. Анна также рассказала, что ей часто снится Эмили в юности и то, как она «занимается обычными домашними делами». Она могла описать внешность сестры в деталях: волевой подбородок, светло-русые волосы, собранные в высокий свободный пучок, растянутое трикотажное платье в горошек, рукава небрежно закатаны до локтей. Иногда Анна прикрывала рот рукой и хихикала, прежде чем перейти к ответам на следующие вопросы. В ее снах почти не было слов, но сны были трогательными и воодушевляющими, и Анна часто видела себя молодой, собирающейся с сестрой на прогулку. Она была одной из пяти братьев и сестер, но самая тесная связь у нее установилась с Эмили, которая ее вырастила. «Я пойду не одна, Эмили будет со мной», – повторяла она.

Я не мог видеть того, что видела Анна, но был благодарен, что пациентка не ощущает одиночества, что она нашла утешение и умиротворение. На следующий день Анна продолжала видеть сны о сестре, и через два дня после того, как ее состояние стабилизировалось, а сон восстановился, ее выписали домой. Как и у большинства пациентов, замедление ее физического упадка совпало с прекращением предсмертных видений, и, как и Райан, она сожалела, что у нее их больше нет. Анна мирно скончалась дома примерно через месяц, и, хотя меня в этот момент рядом не было, я убежден, что она ушла не одна.

Еще одна поразительная особенность предсмертных видений – они способны восстанавливать или редактировать воспоминания. Знаменательные моменты, часто заимствованные из детства, сжимаются, видоизменяются и переформатируются, чтобы удовлетворить самые насущные потребности пациентов. Тима, 73-летнего чернорабочего с терминальной стадией рака толстой кишки, посещали предсмертные видения, которые одновременно пробуждали и преобразовывали его детские воспоминания, так что он мог освободить их от болезненной бедности, в которой вырос. Сначала он встречал своих родителей, дедушек и старых друзей, которые «твердили мне, что у меня все будет хорошо». За четыре дня до смерти сны вернули его в годы раннего подросткового возраста. Он рос в трагичный период Великой депрессии в рабочем районе Южного Буффало, где беспомощно наблюдал за тем, как ломается и рушится жизнь семьи. Его отец брался то за одну, то за другую низкооплачиваемую работу, изо всех стараясь поддержать семью. Как и у многих, кому довелось пережить те тяжелые времена, его самым главным страхом, затмившим счастье, был страх, что они не смогут свести концы с концами. Вся семья была вовлечена в борьбу за выживание и отчаянно пыталась найти среди этой безысходности надежду и смысл.

Предсмертные сны Тима помогли облегчить бремя незащищенности, рожденное тем поворотным периодом в его жизни. Он увидел себя мальчишкой, увидел, как проходит через свой дом и выходит из него – метафора его детского пути. Сначала он прошел кухню, откуда краем глаза увидел мать, стоявшую на коленях в молитве. Смысл был ясен: Тим описал преданность своей матери Богу как источнику силы их семьи. Затем он увидел себя: он выходит из дома и встречает лучшего друга, жившего по соседству. Парень держал бейсбольную биту и мяч, звал Тима поиграть. Примечательно, что этот парень останется его лучшим другом на всю жизнь и однажды даже станет его шурином. Наконец, он увидел, как его отец толкает тачку, и это означало, что он нашел работу, а с ней вернул себе чувство собственного достоинства. Старые психологические раны затянулись; теперь его мир был безопасным, надежным и полным.

Когда Тим пересказывал свой сон, я больше не видел хилого, умирающего человека. Я видел блестящие глаза ребенка, который заново открыл для себя ту раннюю любовь, что питала и согревала его жизнь. То, что вначале напоминало отдельные сцены трехактного спектакля (мама в молитве, друг играет в мяч, отец уходит на работу), собралось в единое видение самых значимых людей в его ранней жизни, вариации на ту же тему любви. Это были яркие и взаимосвязанные образы многослойных отношений, которые в детстве имели для него наибольшее значение и сделали его тем, кем он был. Они предложили многогранную и выразительную версию воображаемой, но жизненно необходимой реальности в ответ на самые глубинные страхи и потребности. Сам Тим истолковал свой сон как архетипическое решение, которое вернуло ему чувство целостности и покоя. Он ощутил глубокую связь, а это чувство, как и у многих других пациентов, оказывается важнее слов. В предсмертных переживаниях может быть мало сказано, но много понято.

Сновидения Тима сжимали, переупорядочивали и переупаковывали важные события прошлого, чтобы вернуть ему связь с наиболее надежными и воодушевляющими аспектами прошлой жизни. Для других пациентов это преобразование реальности влечет за собой гораздо более радикальный процесс редактирования, который отбирает ровно столько, сколько и вычеркивает.

Беверли, 89-летней пациентке, умирающей от хронического обструктивного заболевания легких, предсмертные сновидения помогли восстановить связь с прошлыми источниками любви и поддержки, стерев из памяти человека, который отказывал ей в любви. Беверли растила эмоционально недоступная и жестокая мать, которая заставляла ее часами выполнять бессмысленную домашнюю работу, например чистить мебель зубной щеткой. На пороге смерти видения Беверли вернули ее в детство, но теперь там не было матери, из-за которой она чувствовала себя ненужной. Во сне пациентке снова было 9 лет, и рядом не оказалось никого, кроме единственного источника безусловной любви, который она в то время знала – ее отца. В своих видениях она переживала традицию, которая поддерживала ее все детство. Она с нетерпением ждала, когда закончатся уроки в школе, чтобы присоединиться к отцу, доставляющему почту. Она выучила наизусть все его маршруты и точно знала, когда он появится на поляне на опушке леса, вдали от их дома. Она радостно подбежит к нему, возьмет за руку и будет сжимать ее всю оставшуюся часть маршрута. Смертный час был близок, прошедшие десятилетия размылись за ненадобностью, неприятные воспоминания исчезли, и все, что имело значение, это теплота отцовской любви, которая выдергивала Беверли из настоящего и возвращала в прошлое и обратно.

Мы разрабатывали свое исследование, полагая, что терапевтическое значение предсмертных видений заключается в облегчении процесса умирания. Мы понятия не имели, что их сила распространяется на травмы, генез которых можно проследить до самого детства. Предсмертные переживания касаются не только финального перехода; они обращаются к жизни во всей ее целостности. Иногда они делают это, вырезая пагубное прошлое или предлагая альтернативный вариант. Средства столь же разнообразны, сколь последовательна цель: превратить то, что прежде калечило, в то, что исцеляет.

Примером может послужить мой 88-летний пациент Скотт. Он рос одним из восьмерых детей в обедневшей семье представителей рабочего класса Буффало во время Великой депрессии. Предсмертные видения воскресили его прошлое, когда пришло время вернуться к самой большой травме в жизни. В возрасте 10 лет Скотт, прыгая на поездах с друзьями, лишился правой руки. Все детство его преследовали насмешки, а жизнь превратилась в борьбу. В столь нежном возрасте у него неожиданно возникли трудности с выполнением самых базовых повседневных задач. Ему стало трудно мыться и переодеваться. Он больше не мог играть с друзьями, они считали его странным. Даже любовь матери сменилась страхом. В те времена стать мужчиной означало найти работу, ведь только так можно было обеспечить себе пропитание, а на работу брали исключительно здоровых. В своих опасениях мать зашла так далеко, что отправила подростка Скотта в приемную семью, чтобы он «получил лучшее образование». Это решение лишь усугубило его стыд и укрепило его сомнения в том, что он когда-либо сможет жить независимо или быть любимым. Позднее он нашел постоянную работу в сфере обслуживания, но его продолжали преследовать последствия детской травмы, роль жертвы, от которой он так и не смог избавиться. Его страх вырос и вышел далеко за пределы опасений потерять работу, перекинувшись на всю его личность.

Однако незадолго до смерти Скотт начал видеть сны о «хороших временах на работе». Предсмертные видения демонстрировали, что он хорошо выполняет свою работу и решает проблемы как никто другой. Там, где раньше его одолевали сомнения, теперь он показывал наилучший результат. Ему даже стали сниться бывшие коллеги, уверяющие, что он «прекрасный работник и друг». Чтобы освободиться от старых травм, как физических, так и психологических, почувствовать себя цельным, ему потребовалось переписать события прошлого. Непоправимые последствия телесных и душевных травм юности были исправлены на последнем витке жизни.

Подобный процесс определил предсмертные видения обвешанного медалями ветерана войны, которого госпитализировали в наш стационар с жалобами на постоянную бессонницу. У Джона диагностировали терминальную стадию сердечной недостаточности, но не это мешало ему спать по ночам. Когда я вошел в палату, меня поразил этот широкоплечий ветеран с измученным лицом человека, который слишком много видел. Джон участвовал в битве, которую генерал Эйзенхауэр назвал Великим крестовым походом Второй мировой войны – битве в Нормандии. Когда я спросил о его самочувствии, он резюмировал его двумя словами: «Военная проблема». Затем позволил своим родным объяснить мне, в чем дело.

Родственники Джона рассказали, что, хотя он никогда прежде не упоминал о своем военном опыте, последние несколько недель он не может сомкнуть глаз, не пережив невообразимую бойню в День «Д»[21]. Ему постоянно снились кошмары, он просыпался в холодном поту. Предсмертные видения являлись Джону для того, чтобы примирить с навязчивыми воспоминаниями о войне. Он продолжал делиться со мной подробностями прошлого, которое держал в тайне от семьи. Может, он хотел уберечь близких от агонии и кошмаров, наполнявших его беспокойный сон. А может, не мог подобрать слова, чтобы описать этот ужас.

Джону было всего двадцать, когда он поступил артиллеристом на корабль «СС Джеймс Л. Акерсон», который вошел в Нормандию рядом с американским военным кораблем «Техас». Он был и навсегда останется гордым техасцем, верным своему военному долгу и идеалам страны. 7 июня 1944 года Джон входил в состав стрелковой дивизии, отправленной на берег в Омаху – этот кусочек суши стал одним из самых кровавых берегов Дня «Д». Задачей подразделения было вернуть солдат, отрезанных от остальных сил на берегу. Миссия оказалась успешной, и десант вернулся с ранеными рейнджерами, за которыми его послали. Тем не менее Джону никогда не удастся стереть из памяти залитый кровью пляж, усыпанный изуродованными телами и плавающими конечностями, которые он увидел при приземлении. Этот военный опыт преследовал его всю оставшуюся жизнь.

Когда он лежал, умирая, в хосписе, на него обрушились кошмары о павших американских солдатах, которых он не сумел спасти: «Здесь нет ничего. Только смерть. Вокруг – одни мертвые солдаты». Мне и прежде доводилось видеть людей в состоянии страха, но Джон был не просто напуган; он был в ужасе. Его ужас был ощутим. Я не представлял, что может чувствовать молодой человек, который столкнулся с реальностью войны и осознал, что может погибнуть в самом начале жизни. Но наблюдая за тем, как Джон возвращается в то страшное место во второй раз уже стариком, я не находил слов. Он описывал свои кошмары до того натуралистично, что я как будто проживал их вместе с ним. Он не мог превозмочь свою боль, и его сны это отражали.

Вот почему так удивительна полная трансформация, которая произошла с ним через несколько дней. Я пришел его навестить, пациент чувствовал себя хорошо и даже как будто успокоился. Улыбаясь, он признался, что может спать. Он считал, что такой приятной переменой обязан двум своим последним снам. В первом утешительном сне он снова пережил тот день, когда, наконец, получил бумаги на увольнение из армии. Его второй сон больше походил на кошмар, но для него он таковым не являлся. Снилось, что к нему подошел солдат, который был убит на Омаха-Бич, чтобы сказать: «Скоро они за тобой придут». Джон инстинктивно знал, что «они» – это его сослуживцы и что это сон о воссоединении с товарищами, а не о том, что его будут судить. Наконец-то все закончилось. Он мог закрыть глаза и отдохнуть.

Предсмертные переживания Джона не отрицали его реальности или его войны, но они изменили их, чтобы подарить ему заработанный тяжким трудом мир. Душа этого отважного 20-летнего парня, который 67 лет сражался с призраками войны, наконец освободилась от чувства несправедливости и непосильного долга. История Джона иллюстрирует, как даже самые тяжелые сны приносят умирающему пациенту психологический или душевный комфорт. Для него мучительные воспоминания о смертоносных атаках в День «Д» превратились в средоточие того самого военного товарищества, которое, как он думал, он предал. Ему нужно было освободиться от обязательств, которые он не смог выполнить, и от непреодолимого стыда, от которого не мог убежать. Самое главное, ему нужно было простить себя за неспособность спасти собратьев по оружию. К счастью, его предсмертные сны и видения позволили это сделать.

Предсмертные сны и видения помогают удовлетворить уникальные потребности каждого пациента, будь то прощение, любовь или примирение. Для некоторых их тоска настолько всеобъемлюща, что влияет не только на содержание сновидений, но и на их внешнюю реальность. Мы часто слышим об умирающих, которые ждут определенной годовщины, дня рождения или какого-то особого гостя, чтобы спокойно испустить дух. До работы в хосписе Буффало я полагал, что этот феномен не что иное как слухи, которые распространяются по больницам и происхождение которых столь же туманно, как и свидетельства в их пользу. Затем я встретил Мэйси, 98-летнюю родоначальницу семьи, которая отказывалась умирать, пока в больницу не приедет ее сын Ронни.

Мэйси не видела сына восемь лет. Возможно, причина крылась в межличностном конфликте или просто в незаметно пролетевшем времени: есть вопросы, которые лучше не задавать. Несколькими днями ранее она перестала есть и разговаривать, так что мы понимали, что она балансирует на пороге смерти. Родственники собрались вокруг ее постели и разговаривали обо всем подряд – не с ней, потому что она как будто лежала без сознания, но, конечно, о ней, женщине, которая за свою жизнь воспитала более сотни приемных детей. Они не знали, что она их слышит. Кто-то упомянул о том, что они обратились в полицию с просьбой найти ее биологического сына Ронни из Орегона и что он заказал рейс в Буффало. Теперь они боялись, что он опоздает и не увидит ее. На следующий день Мэйси открыла глаза, села в кровати и выкрикнула имя мужа.

– Амос! Мой Амос! – произнесла она и добавила, – я не могу прийти к тебе сейчас, скоро приедет мой сын.

Ронни прибыл в тот же день; 24 часа спустя Мэйси навсегда закрыла глаза. Я мог бы дать подробное объяснение случившемуся, рассказать, что позволило Мэйси затормозить процесс, управлять которым ей было, очевидно, не под силу. Это могло быть связано с режимами сна и тем, как они связаны с умиранием. Я мог бы объяснить, что уход из жизни – это прогрессирующий сон, и что для того, чтобы спать крепко, нужно уметь расслабляться и отпускать. Я мог бы доказать, что в затягивании человеком момента своей смерти замешаны определенные биологические процессы, но это даже близко не опишет того, что наблюдаю я и остальные. Разум Мэйси не мог обрести покой, пока не появится Ронни. В конечном счете смерть, как и жизнь, – это любовь, которая продолжается несмотря ни на что и находит способы оставаться вплетенной в наше существование.

Для некоторых пациентов мир и понимание, обретенные в конце жизни, достигаются через сны и видения. Они вызывают образы и эмоции, которые успокаивают и умиротворяют. Другим новое видение открывается через осознанные размышления, которыми они сопровождают свои сны и видения. Это пациенты, увлеченные попытками понять таинственный процесс, посредством которого смерть странным образом превращается в знакомого, даже желанного друга в конце жизни. Так было, например, с Патрисией. Она всеми силами старалась помочь в наших исследованиях. Сделанные нами выводы были поистине замечательными, но потребовалось множество пациентов вроде нее, чтобы придать им человеческое лицо. У Патрисии было настолько исключительное понимание своих предсмертных снов и видений, что она стала одним из наших самых богатых источников для понимания умиротворения и комфорта, приносимых этим предсмертным опытом.

Прибыв в хоспис Буффало, 90-летняя Патрисия взяла его штурмом. Ни ее прошлое, ни ее физическое состояние, ни внешний вид не предвещали встречи с энергичным, внимательным и остроумным человеком, которым она оказалась. У нее был распространенный фиброз легких, и она часто испытывала затруднения в дыхании в состоянии покоя, хотя была постоянно подключена к переносному баллону с кислородом. Состояние Патрисии было настолько тяжелым, что она не могла ходить по комнате и не задыхаться, однако, общаясь, восполняла все то, чего не могло достичь ее обездвиженное тело. Она разговаривала непрерывно, и слова лились из нее бурным и быстрым потоком, как у аукциониста. Поговорив с ней некоторое время, человек неизбежно переставал замечать ее физическую слабость или подключенное к ней медицинское оборудование. Однажды кто-то даже пошутил, что она носит назальную трубку, как аксессуар. Она держалась настолько спокойно и уверенно, что все, что связано с ее телом, искусственное или иное, казалось ее продолжением и ничем не отличалось от очков в роговой оправе или шпилек-бабочек, которые она носила. Она была интеллектуально развитой и любознательной, и мы обнаружили, что воспринимаем ее, скорее, как собеседницу, нежели как пациентку. Патрисия сохраняла желание участвовать в жизни и самовыражаться вплоть до самого конца, даже когда болезнь прогрессировала до такой степени, что ей хотелось умереть.

Ее мать умерла от пневмонии, когда Патрисии было 9 лет, уже в 13 она начала заботиться о своем отце, которому поставили тот же диагноз, что и ей сейчас, – фиброз легких. У них не было доступа к социальным услугам, которые теперь предоставляются тяжелобольным пациентам и их семьям, поэтому уход за ним целиком и полностью лег на плечи девочки. Это была работа на полную ставку. Патрисия рассказывала, что во времена после Великой депрессии раннее взросление являлось обычным делом, а не роскошью, как для более поздних поколений американских подростков.

– Я была очень, очень юной, когда мне пришлось стать сиделкой. Справиться с этой ролью трудно в любом возрасте, а особенно, когда тебе тринадцать. Однако я никогда не обижалась за это на судьбу, пока меня не стали посещать эти безумные сны.

«Безумные сны» Патрисии, как она их называла, восхищали ее. Она много писала о них в своем дневнике и с готовностью обсуждала их с нами. Она была рада, что вокруг люди, которые не просто воспринимают ее сны всерьез, но и пытаются познать их необычную природу.

– Так значит, дело не в морфии? – спросила она, когда мы впервые затронули эту тему.

Патрисия испытала облегчение, узнав, что переживания, которые были для нее так важны, не просто вызванные наркотиками галлюцинации. И попросив меня не преувеличивать то, что с ней происходит, она добавила:

– То есть у этой штуки есть свой шаблон, своя закономерность? Я привыкла быть властной и всюду совать свой нос, поэтому задам вам трудный вопрос: есть ли способ узнать, где на этой шкале я?

Она поняла, что существует связь между частотой сновидений и близостью конца, и ничто не могло помешать ее аналитическому уму попытаться нащупать логику в изменяющейся структуре снов. Привыкшая с юных лет управлять своей жизнью, теперь она старалась контролировать свои последние дни и даже прогнозировать час своего ухода. Она заметила, что покойники в ее снах как будто «остаются в своих категориях». То есть в одном сне она видела своих церковных друзей, в другом – своих невесток, но люди из разных социальных кругов никогда не смешивались. Она заметила, что декорации не столь важны: «Иногда я нахожусь в своей старой комнате, в которой прожила шестьдесят лет. В другой раз я в месте, которое, как я знаю, принадлежит мне, но я его не помню. Окружающая обстановка как будто не имеет значения». Также она быстро определила разницу между предыдущими сновидениями и теми, какие были у нее сейчас: «Во время стресса мне снится, что вода охватывает меня и уносит как шторм или торнадо, но эти сны появляются у меня уже много лет, и они не имеют никакого отношения к этим предсмертным делам». Я помню, как задумался и решил, что ослышался, когда она назвала свое состояние «этими предсмертными делами». Своим посетителям она говорила, что хочет умереть, писала об этом стихи и повторяла об этом в наших с ней разговорах:

– Да, я готова. Да, я умираю. Надеюсь, это и есть то, чего я хочу, потому что я готова. Если бы был механизм, позволяющий все это ускорить, я бы это сделала… Не самоубийство, нет, ни в коем случае. Но я бы готовилась к смерти, как некоторые аборигены Южной Америки. Они умеют это делать. Они просто думают: «Здесь я все сделал» – и уходят. Если бы существовали такие медитации или что-нибудь в этом роде, я бы их попробовала.

Ее стихотворение «Размышления в красной зоне» повторяет эту идею:

Как это устроено – мне неизвестно,

С интересом думаю об этом, честно.

Может, призрак за мной придет,

За руку возьмет и уведет?

А вот те огни, которые все видят?

Засияют ли они и для меня?

Каждый день принять это готова я.

Патрисии становилось все хуже, однако в последний год жизни она начала рисовать и писать стихи. Чем слабее она становилась, чем больше отказывало ее тело, тем отчаяннее она искала способы самовыражения и создания смыслов. Она написала коллекцию пейзажей, которую раздарила друзьям и родственникам. Если они хоть как-то показывали, что ценят ее искусство, она даже вставляла свои картины в рамки, после того, как подарит их, потому что не хотела обременять их настенным креплением без согласия новых хозяев. Она всю жизнь вела дневники и до самого конца оставалась, как она выразительно описала в одном из стихотворений, «писакой, дилетантом, матерью, женой».

По мере того, как состояние ухудшалось, она все чаще говорила о смерти как об избавлении. Она повторяла это так упрямо, что ее взрослым детям становилось неловко, и они попросили ее воздержаться от таких речей в их присутствии. Я не мог их за это винить. Перед ними лежала их любимая мама и говорила о своей смерти, которая являлась потерей для них, как о чем-то незначительном, как об очередном пункте из списка дел. Им казалось, что она обсуждает свои предсмертные сны так, будто проводит лабораторный эксперимент.

Я был осведомлен лучше их и знал, что означает эта одержимость смертью. Патрисия всю жизнь заботилась о других. Она ухаживала за умирающим отцом в том возрасте, когда большинство детей мечтают сбежать на прогулку или украсть курево; она пережила войну и карточную систему. Она в страхе ждала своего жениха, не зная, вернется ли он из армии. Она воспитывала детей в семье, где ей приходилось «носить брюки». Всю жизнь она управляла собой и близкими и теперь готовилась к собственному уходу, как ради себя, так и ради них. В конце концов, травмировать может только неожиданное, поэтому подготовка к смерти была для нее одним из способов уберечь от травмы и себя, и своих любимых. Патрисия всю жизнь переживала за них и не собиралась резко менять курс в конце. Тем более что с возрастом черты характера становятся более ярко выраженными. Лучше всего это иллюстрирует отрывок из ее дневника, который она однажды мне зачитала: «Я теперь никому не нужна, и я ненавижу об этом думать. Мне необходима помощь, чтобы со всем этим разобраться, и я уверена, что будет только хуже. Вот почему я говорю: давайте с этим смиримся. Я очень люблю тех, кто еще здесь, но я не могу ничего сделать ни для кого из них, а хуже всего то, что им приходится за меня переживать. Поэтому сегодня утром мне хоть и хочется плакать, но я не плачу. Мне бы хотелось, чтобы моя мама сказала, что это нормально. Я хочу проснуться и подойти к Чаку [мужу], взять его за руку и уйти в вечный закат, но это уже другая история, другое дыхание, другой день».

Патрисия металась между страхом неизвестности и ощущением неудачи, маскируя и то, и другое безразличием и небрежностью, которых на самом деле в ней не было. Это был фасад, призванный утешить и ее, и других. В конце концов, она не из тех, кто любит привлекать внимание к своим проблемам.

– Проблемы есть у всех, – говорила она. – Я никогда не выйду в коридор и не начну жаловаться, потому что всегда есть кто-то, кому еще хуже, чем мне.

Конечно, случались эпизоды сильной одышки, которые совпадали с чувством крайней подавленности и сопровождались мольбой о быстрой смерти, но до последней недели эти мольбы звучали скорее раздражительно, нежели убежденно. На смертном одре, за несколько дней до конца, она призналась:

– Ты изо всех сил стараешься поправиться, потому что от тебя зависит так много людей, но теперь я рада просто оставить все как есть. Это понимание пришло совсем недавно.

Именно тогда она каким-то чудом нашла в себе силы вспомнить и процитировать знаменитый монолог «Гамлета»: «Умереть – уснуть. Уснуть. Но сновидения… Вот препона: Какие будут в смертном сне мечты». Патрисия словно заставляла меня выполнять домашнее задание, как в период учебы в колледже. Мне снова пришлось прибегнуть к Google, чтобы вспомнить, что волновало Гамлета в загробной жизни. Я сделал это позднее в тот же день и улыбнулся, вспомнив, как несколькими неделями ранее Патрисия извинилась за то, что случайно прервала меня, когда я раздавал инструкции персоналу. «Будь осторожнее, а не то я скоро займу твое место», – сказала она. Я знал, что буду по ней скучать.

Для несчастного и покинутого героя Шекспира тот факт, что мы не знаем, что лежит по ту сторону, «когда мы вытащили этот смертный жребий», – то, что заставляет нас так надолго растягивать страдания. Я подозреваю, что ничто иное как любовь заставляла Патрисию цепляться за жизнь несмотря на нарастающую боль и ее уверения в обратном: любовь ее семьи и исследовательской команды в хосписе Буффало. Я также благодарен ее предсмертным переживаниям за то, что они помогли ей, одной из самых бескорыстных пациенток, которых я знал, снова обрести контакт со своей сущностью.

Предсмертные переживания связаны с удовлетворением потребностей пациентов, будь то прощение, руководство, успокоение или просто любовь. Одной из самых серьезных проблем для Патрисии на протяжении всей ее жизни была преждевременная смерть ее матери.

– Моя мама умерла, когда мне было девять. За девять дней до Рождества. У нее была пневмония, и они ничего не могли сделать.

По тому, как она описывала эту трагическую утрату, становилась очевидной глубина нанесенной ей душевной раны. Она навсегда запомнила свои последние слова, адресованные умирающей матери. Наверное, это самая нелепая и неуместная фраза, брошенная человеку на пороге смерти: «Я сегодня получила пятерку по арифметике». Она пояснила мне:

– Не знаю почему, но именно эта фраза на все эти годы застряла у меня в голове. Я никогда ее не забывала. Думаю, это меня кое-чему научило. Я знала, что это для нее очень много значит. И для меня это значило очень много. Это был единственный подарок, который я могла ей преподнести, и я чувствовала, что справилась. Той ночью она умерла.

Продолжая рассказывать о содержании того сна, Патрисия заметила:

– Порой кажется, что мои дети вообще меня не знают.

Она произнесла это мимоходом и, казалось бы, не к месту. И как будто сразу пожалела о сказанном. Но я понял, что она имела в виду. Нам, родителям, неловко признаваться в том, что сны иногда превращают нас в детей. Для взрослых детей умирающих родителей уже тяжело то, что приходится мириться с потерей любимого родителя. Но именно это и происходит в конце жизни. Патрисия вновь и вновь прокручивала во сне последнюю фразу, которую произнесла своей матери, будучи девочкой. Ей снова было 9 лет.

– Мама лежит в постели, и вот она повернула ко мне голову. У нее на лице такая старомодная кислородная маска. Она смотрит на меня, машет рукой, и что-то подсказывает мне, что это за гранью того, что я могу сделать. Они улыбаются мне и говорят: «Скажи «привет»», и моя мама говорит: «Привет». Я отвечаю. Я это помню.

Пациенты часто описывают присутствие близких в своих видениях и снах так: они «просто находятся там», смотрят на них, не разговаривая и не вступая в контакт. Однако даже при отсутствии слов, записанных или произнесенных, больные испытывают глубокое чувство связи и единения. Тем не менее никто из нас не удивился, когда Патрисия вместо этого пересказала свой сон со столь подробным сценарием и диалогом. В ее жизни все было уникально, так разве могло быть иначе в смерти? Патрисия все время пыталась определить, что означает для нее жизнь, которую стоит прожить, предвосхищая последствия своих слов и действий и заботясь о других. И это нашло отражение в ее предсмертных видениях.

Понаблюдав за успокаивающей ролью предсмертных переживаний, мы вскоре обнаружили, что умирающий часто испытывает нечто большее, чем ощущение комфорта. Недавнее исследование подтвердило роль, которую предсмертные сны и видения играют в самом посттравматическом росте, а также росте, который человек переживает после преодоления стрессовых событий в жизни, таких как болезнь или травма[22]. Иными словами, происходит адаптация – существенная, духовная, но при этом познавательно значимая; механизм, благодаря которому в пациенте в процессе умирания происходят положительные психологические изменения. Так случилось и с Патрисией, пережившей личностный рост, и с пациентами вроде Фрэнка, развитие которого было более духовным по своей природе.

Умирающие люди часто становятся немощными в физическом плане, но эмоциональная и духовная идентичность и связь, которую они проявляют в снах и видениях, остаются непоколебимыми и вездесущими. В этом плане предсмертные видения не отрицают нашу конечность, а лишь трансформируют физическую сущность смерти, обеспечивая пациентам более осмысленный переход. Они даруют терапевтический эффект и исцеление за пределами медикаментозного лечения.

Во время одной из моих последних встреч с Патрисией я спросил ее:

– Кого бы ты хотела увидеть в твоих будущих снах?

Хотя уже знал ответ. Как и предполагалось, она сказала:

– Я бы хотела увидеть маму, потому что мне так и не довелось ее узнать.

В последний раз я навестил Патрисию перед ее смертью. Она уже не могла говорить и как будто ни на что не реагировала. Я наклонился к ней и шепотом спросил, увидела ли она свою мать. Честно говоря, получить ответ я не надеялся. Но она улыбнулась, кивнула и указала вверх. Она ничего не сказала, но все было понятно без слов.

Глава 4

Последняя отсрочка

Тебе не надо ползти на коленях сотни миль по пустыне, каясь.

Мэри Оливер

Я пишу эту книгу не для того, чтобы показать, что смерть непременно приходит под видом теплых объятий или что сны и видения обязательно послужат нам утешением. Предсмертные сны не всегда успокаивают умирающих. До 18 % сновидений наших пациентов являлись тревожными по своей природе[23]. Пережившие травму порой возвращались к ней в предсмертных снах, в то время как на других накатывало сильнейшее чувство вины.

В хосписе Буффало был пациент по имени Эдди, чьи предсмертные переживания сильнее всего подорвали идею о том, что такие сны всегда несут с собой мир. Эдди – 69-летний бывший офицер полиции, страдавший раком легких на последней стадии. В процессе лечения он находился то в нашем учреждении, где его посещало множество повторяющихся предсмертных снов и видений, то у себя дома. К сожалению, из-за изнурительной одышки большую часть дня Эдди проводил в кресле. Он жил с Ким, своей взрослой дочерью от второго брака, которая изо всех сил старалась удовлетворять все его потребности, но ей все равно требовалась помощь. Свою жену Селин, свою «королеву красоты», он потерял четырьмя годами ранее. Она скончалась от рака молочной железы.

Как ни странно, его история с нами началась с New York Times. Яна Хоффман, репортер отдела науки этой газеты, связалась с нами по поводу статьи о преобразующей силе предсмертных видений. Когда она приехала в хоспис Буффало, готовая взять интервью, двое из пациентов, с которыми она должна была встретиться, оказались заняты другими делами. Я обратился к персоналу с просьбой подобрать других больных, желающих обсудить свои сны. Медсестра-ветеран по имени Донна рассказала мне об Эдди, чьи предсмертные видения не давали ему спать по ночам. Убедившись в том, что он не против дать интервью, она организовала для репортера встречу с пациентом. Естественно, в свете наших разговоров г-жа Хоффман ожидала увидеть иллюстрацию того, какое положительное воздействие оказывают на больных их предсмертные сны и видения. Вместо этого она получила Эдди.

Отставной следователь называл себя «негодяем с раннего детства» и признавался, что «все время боролся с дьяволом». По его словам, своенравный характер наложил отпечаток на все аспекты его прошлой жизни, в том числе на все «гадости», которые он сотворил. И в качестве следователя, и злоупотребление алкоголем, и измены в браке. Чем сильнее прогрессировала его болезнь, тем больше тревожили его сны. Сны и видения заставляли его снова и снова переживать свое сомнительное прошлое и предосудительные поступки, и он все чаще испытывал укоры совести. Он стал избегать сна в надежде оградить себя от страха и мучений, с которыми, как он знал, он столкнется, едва закрыв глаза. Подтверждая мысль о том, что мы умираем так же, как живем, предсмертные переживания мужчины были такими же тяжелыми, как и его жизнь.

Видения Эдди были настолько ужасающими, что, когда его спросили, не хочет ли он принять участие в исследовании сновидений, пациент отказался, потому что «никому не следует знать о том, какой кошмар я переживаю, закрывая глаза». А поскольку он умудрялся замечать смешное в любой трагедии, то поспешно добавил: «Я все равно слишком занят, мое время расписано по минутам». Хотел ли он бросить нам вызов или просто шутил, Эдди боролся со смертью. В конце концов он передумал насчет участия в исследовании, в основном из-за непреодолимой потребности скинуть с себя бремя. Его стресс все нарастал, а говоря об этом, он успокаивался.

В день интервью перед бывшим следователем стояла двойная задача: и найти, и высказать свою правду. Эдди не утаил ничего. По словам его сестры Мэгги, он с детства был «честен до крайности», хотя «иногда о каких-то вещах лучше умолчать». Во время интервью он и не думал щадить свою ни о чем не подозревающую новую аудиторию, а именно журналистку газеты New York Times, и изъяснялся в грубой и колючей манере, которой пользовался всю жизнь. Может быть, Эдди чувствовал, что передовица – достойная платформа, чтобы выставить напоказ то, что он привык считать своими грехами.

Итак, мисс Хоффман встретила человека, назойливые предсмертные видения которого представляли собой клубок из чувства вины и сожалений, а вовсе не из утешения. Эдди признался, что был «грязным копом». Он пересматривал уродливые сцены своих прошлых проступков: случаи, когда он, следователь, фабриковал и подкидывал улики, избивал подозреваемых или не защищал беззащитных, не вмешивался, оказавшись свидетелем нападения. В других снах его ранили пулей или ножом, он не мог дышать. То, что он видел в своих снах, расстраивало до такой степени, что успокоиться он потом мог лишь с помощью лекарств.

Муки Эдди не ограничивались его работой в полиции. Он боролся с алкогольной зависимостью и отказался от пагубной привычки, лишь когда очутился в шаге от того, чтобы потерять все: работу, жену и рассудок. Он также чувствовал огромную вину за свои супружеские измены, неоднократно мечтая извиниться перед женой Селин, но она либо не отвечала на его мольбы, либо напоминала, что он разбил ей сердце. Эдди жил в страхе от мысли, что его «королева красоты» может не ждать его там, с другой стороны. Простит ли она его когда-нибудь? Любит ли она его по-прежнему? На пороге смерти покойная жена продолжала оставаться источником его глубочайшего сожаления и величайшего счастья.

Эдди признался, что его преследовали навязчивые мысли о самоубийстве: «У меня нет планов покончить с собой, но эти мысли меня не оставляют». В частности, сезон отпусков вернул его к воспоминаниям о Селин и воссоединению семьи и поверг в тяжелое депрессивное состояние. За два года до смерти он указал на дробовик и канистру с боеприпасами, которые лежали в пределах его досягаемости, и умолял вызвать полицию для конфискации оружия: «Позвоните в 9-1-1, и они просто приедут и заберут это». В другой раз его дочь, вернувшись домой, застала его с пистолетом во рту, готового спустить курок. Она позвала на помощь, и Эдди пришлось придумывать отговорки. Тогда он был госпитализирован, так как существовала угроза того, что он претворит в жизнь свои самые мрачные намерения. Эдди хотел умереть, но вовсе не из-за своей болезни. Его существование отравляли именно те самые «тревожные воспоминания» о том, как он жил.

После интервью с Эдди обескураженная мисс Хоффман пришла в мой кабинет. Она «эдданулась», такой нежный термин придумал персонал для обозначения нефильтрованной манеры общения нашего пациента. Она принялась рассказывать мне, что не знает, что делать с услышанной историей и стоит ли ей вообще писать эту статью. Его признания не только оказались «тревожными и пугающими», но и шли вразрез с тем, что она надеялась услышать, а именно о жизнеутверждающих свойствах предсмертных переживаний. Во всяком случае, настаивала она, его сны и видения лишь еще больше терзали, а не успокаивали «измученную душу». Она спросила меня, знаю ли я о несоответствии между направлением нашего исследования и заявлениями Эдди.

Правда заключалась в том, что я отправил ее на встречу вслепую. А теперь все перевернулось, и Эдди оказался исключением, грозившим дискредитировать правило. Мы так усердно работали, чтобы рассказать другим об исцеляющем потенциале предсмертных процессов, и теперь, когда наконец привлекли внимание крупного новостного агентства, все развалилось. Я позвонил Донне, той самой медсестре, и спросил, о чем она думала, когда рекомендовала Эдди для интервью. Она ответила ударом на удар: «Вы просили назвать пациента, которому снятся сны, а не пациента, которому снятся радуги и розовые единороги. В следующий раз, когда вам понадобится Мэри Поппинс, так и скажите». Я поблагодарил ее и повесил трубку.

В конце концов вышла статья под названием «Новый взгляд на сновидения умирающих». В ней описывались как утешительные, так и печальные сны[24]. Г-жа Хоффман предпочла не высказывать своего мнения о каких-либо потенциальных противоречиях между ними. Когда она упомянула Эдди, то сделала это мимоходом, назвав его «измученной душой». Она сосредоточилась на пациентах, истории которых являются примером положительного воздействия предсмертных снов. Например на 84-летнем Люсьене Майорс, который, умирая от рака мочевого пузыря, с восторгом рассказывал о своем сне, в котором он «мчал по Клинтон-стрит с моей лучшей подругой Кармен и тремя сыновьями-подростками». Он не общался с Кармен более 20 лет, а его сыновьям было около шестидесяти, но эти сны дарили ему радость и безмятежность, которые и оставались его верными спутниками до самого конца.

Для меня публикация статьи стала своевременным напоминанием о том, что нам следует лучше изучить роль и влияние тревожных снов в конце жизни. Призрак Эдди висел надо мной, когда я изо всех сил пытался примирить его опыт с опытом более типичных пациентов. В конце концов, добросовестность нашей работы зависит от уважения к тому пути, который проходит больной, независимо от того, подтверждает он выводы, которые мы извлекли из наших открытий, или нет. Так через три года после смерти Эдди я вернулся к медицинским записям о пациенте, чей предсмертный опыт являлся исключением из общей концепции исцеляющей природы последней жизненной стадии. От меня не укрылась ирония того, что бывший следователь сподвигнул нас провести более тщательное детективное расследование.

Эти записи позволили открыть новые грани человека, которого мы знали. Я обнаружил, что офицер полиции, в обязанности которого когда-то входило получение признаний, в конце жизни сам стал серийным исповедником: в беседах с сотрудниками хосписа о своем здоровье он безжалостно разоблачал свое прошлое. Эдди рассказывал всем и каждому о тех временах, когда в рамках своей должности действовал аморально и даже преступно. И неважно, кто в тот момент был рядом – врач, медсестры, священники, уборщики или посетители. Пренебрежительно называя стыд «земной проблемой», он продолжал делиться неприемлемым и признаваться в недопустимых действиях. Он выставил свою жизнь напоказ целиком, без остатка. Эдди не просто ждал осуждения, а искал его, одержимо и целенаправленно.

Все это время он с иронией повторял свою мантру: «Нужно оставить прошлое в прошлом. Изменить его я не в силах, так зачем на нем зацикливаться?» Хотя именно это он и делал – зацикливался. Возможно, подобное самобичевание на закате жизни являлось своего рода покаянием. Или выкупом, который ему пришлось заплатить, чтобы вернуть себе мир, отнятый у него мучительными предсмертными снами. Он оглядывался назад, но иногда и заглядывал вперед. Он говорил, что пытается отгадать, какого рода наказание его ждет в загробной жизни. В его неотвратимости он не сомневался: «Вряд ли Бог осудит меня вечным проклятием за то, что я слишком много пил или ходил по бабам. Я никого не убил или что-то в этом роде. Черт, да я даже ни разу не дрался. Но все-таки он наверняка отправит меня в чистилище, ненадолго». Чем больше отказывало его тело, тем сильнее он чувствовал необходимость позаботиться о своей душе. Времени оставалось все меньше, поэтому он торопился все рассказать. Эдди всеми силами пытался примирить противоречивые аспекты своей личности. Он был человеком, который боролся за закон и порядок, но одновременно это был человек, способный вести себя возмутительно.

Предсмертные переживания Эдди, отражая его самораскрытие, включали в себя внушительную долю абьюза, как применяемого им, так и применяемого к нему.

Сны и видения вернули его к случаям сексуального домогательства, которые он испытал в подростковом возрасте со стороны брата своего отца. С последствиями этой травмы Эдди так и не справился. Он продолжал корить себя за произошедшее, потому что «извлек выгоду» из этого насилия: «Он разрешал мне кататься на его автомобиле, покупал шмотки и давал денег». Как человек, у которого украли силу самоопределения в самом начале взрослой жизни, теперь он делал то, что делают многие жертвы, восстанавливая равновесие, а именно списывал всю ответственность на себя молодого, на себя-жертву. Так или иначе, подобное самобичевание предполагает наличие этого «я», которое человек обвиняет, поэтому косвенно этот процесс помог восстановить чувство личности, подорванное насилием, если не уничтоженное в пух и прах. Для юного Эдди самобичевание также являлось единственным выходом, поскольку о том, чтобы признаться, не могло быть и речи: «Я бы не смог сказать об этом отцу: он бы мне не поверил».

За фасадом Эдди, безнравственного полицейского и истерзанной души, скрывался травмированный маленький мальчик. Мы продолжали открывать в этом человеке что-то новое. Не было видно ни конца, ни края. Нам еще столько всего предстояло о нем узнать! Прошли годы, прежде чем я смог встретиться с оставшимися в живых членами его семьи в надежде собрать больше информации о его предсмертных переживаниях, на этот раз от скорбящих родственников. Двое из четветрых детей Эдди, Ким и Райан, любезно согласились встретиться и поговорить о покойном отце. Райану было за сорок, и он растил двоих детей, в то время как 30-летняя Ким посвятила себя музыкальной карьере. Ким была той самой дочерью, которая жила с Эдди на момент его смерти.

Встреча с Ким и Райаном заставила меня понять, что мы еще не раскопали всю историю предсмертных переживаний Эдди и не полностью осознали, как они работают. Человек, тревожные сны которого когда-то сбивали нас с толку, был уже несколько лет как мертв, но продолжал приводить нас в замешательство. Райан и Ким ознакомились со статьей в New York Times, и на нашу встречу отчасти согласились ради того, чтобы внести свои поправки. В частности, Ким объяснила, что не стала бы называть своего отца «истерзанная душа». Да, он испытывал сожаления, взволнованно объяснила она, но лишь потому, что у него была совесть, травмирующее прошлое и жизнь, оборвавшаяся из-за изнурительной болезни. Со слезами на глазах она принялась защищать память отца. Она делала это трогательно и красноречиво, как будто обнимая и принимая его со всей его человеческой сущностью, как грешника с его грехами, очаровательного остряка и насмешника, депрессивного пациента. Она говорила о любви, пережившей все невзгоды. Ким описала человека своего времени, для которого честь означала уйти на пенсию в 51, хотя он этого и не хотел, а сделал это лишь потому, что чувствовал, что состояние легких не позволяет хорошо выполнять свою работу. Он рассуждал так: вдруг он начнет задыхаться, поднимаясь по лестнице, чтобы кого-то спасти? Или его партнер попадет в беду из-за того, что Эдди скрыл от всех свой недуг? Он бы никогда себе этого не простил. Итак, он вышел на пенсию. Хотя по-настоящему никогда не уходил из отряда, по крайней мере морально. Ким вспомнила, как через 15 лет после своего последнего рабочего дня ее отец продолжал общаться с бывшими членами подразделения и посещать вечеринки для пенсионеров. Да, у Эдди имелись недостатки и неоднозначное прошлое, но также он был прекрасным отцом, всеми любимым следователем и человеком, который ошибался, обижал, любил, раскаялся и сполна заплатил за свои грехи.

Наконец-то я встретил любящего Эдди, который, по словам родственников, «был готов отдать последнюю рубашку»; Эдди – «лучшего на свете папу», чьей бдительной и безусловной поддержкой его дочь объясняла свое счастливое детство. И последнее, но не менее важное: я открыл для себя Эдди – любимого младшего брата, воспитанного его сестрой Мэгги, которая нежно заботилась о нем в конце жизни. И может быть, виной тому его врожденное обаяние или открытость, с которой он нес бремя вины, но еще был Эдди, который полюбился всему персоналу хосписа. Некоторые, например, Донна, до сих пор с любовью вспоминают о нем как о ненасытном болтуне с отличным чувством юмора, любившего после выписки хвастаться тем, что он «окончил» хоспис в Буффало.

Эдди не был идеальным и временами действовал предосудительно, даже преступно, но это был человек, способный на искреннюю любовь, верность и понимание. И что интересно, несоответствия и противоречия всего, что его определяло, отразились на его предсмертных видениях. Незадолго до кончины Эдди крепко проспал целых 36 часов и проснулся посвежевшим, в состоянии необъяснимой эйфории. Последовала серия телефонных звонков близким родственникам. Он связался со своими двумя сыновьями, чтобы сообщить, что любит их и гордится их достижениями. Он позвонил Мэгги, которая направлялась на чьи-то поминки, и сообщил ей, что скоро ей придется съездить еще на одни – его собственные. «С Господом я все уладил», – добавил он. Он устроил сакраментальную исповедь со своим бывшим священником отцом Галлахером, заявив Мэгги: «Я понимаю, насколько это для тебя важно, поэтому я хотел, чтобы ты об этом знала». Я не мог не задаться вопросом, являлось ли это признание признаком обновленной веры или он просто пытался порадовать сестру.

Ким вспомнила, как ее ошеломил его проблеск озарения, а также поворот к религии. Это произошло сразу после резкого снижения когнитивных способностей и дыхательной функции, из-за чего он прежде, чем уснуть, терял сознание. Она не могла понять, как он нашел телефон, не говоря уже о том, как ему удалось набрать номер, чтобы восстановить связь с членами семьи. Она призналась, что ей бы хотелось, чтобы в тот момент она знала все, что знает теперь о конце жизни, ведь тогда она приняла бы его временное просветление за то, чем оно являлось на самом деле: последней передышкой, а не признаком клинического улучшения или откладывания смерти. Через несколько часов Эдди повернулся к Ким, улыбнулся и просто сказал: «Сейчас я увижу твою маму». И поплыл навстречу смерти, спокойно, под звучание слов, которые (его дочь это знала) хотел услышать: «Она ждет тебя, папа».

Пациент, которого мы считали ярчайшим примером тревожных видений, в конце концов пережил безмятежный переход от жизни к смерти. Он обрел покой и утешение несмотря на все травмы и возрастающее психологическое напряжение, сотрясавшие его жизнь и сны. Его последнее путешествие стало не исключением, а вариацией на тему. В его истории заключался прогресс, который я полностью упустил из виду, но это пролило новый свет на наше понимание предсмертного опыта. Эдди, который так сильно беспокоился о том, как его грехи повлияют на его статус в загробной жизни, на пороге смерти вдруг поставил потребности других людей выше своих собственных. Смерть требовала от него исключительной честности, подлинной заботы и искренности, которых он ранее избегал. Вместо того, чтобы тревожиться о масштабах наказания, уготованного ему адом, он протянул руку и пожелал счастья тем, кого любил. Он отходил все дальше, к могиле, но делал это после принятия правды, которая включала в себя боль, сожаление, смысл и, в соответствии с его католической верой, покаяние. А самое главное то, что данный опыт позволил ему стать лучше.

Вся мощь и все чудеса медицины не сумели бы вырвать такого пациента как Эдди из злобного отчаяния и подарить ему близкую к эйфории безмятежность, как это сделала его внутренняя жизнь за несколько часов до смерти. Нет таких антидепрессантов и психотерапевтических приемов, которые сравнятся с поразительной способностью человеческой души исцелять саму себя и находить смысл, прощение и мир в конце жизни. Кому-то захочется непременно определить суть этого явления, понять, что это – молитва, медитация, сон или ночной кошмар? Что именно поднимает умирающих пациентов на более высокий уровень сознания? Но гораздо важнее не источник этой трансформации, а ее почти чудодейственное и магическое воздействие на последний этап жизни.

Примечательно не то, что происходит и как, а то, что это вообще происходит. Умирание – процесс, смысл которого нет необходимости раскапывать, если его не открывают сами пациенты. Нет необходимости искать ответы, в основном потому, что то, что происходит в конце жизни, не вызывает вопросов. Конец жизни – это ответ сам по себе, самостоятельный, вдохновляющий и содержательный, не требующий ни вмешательства, ни предположений, а лишь присутствия. В конце жизни происходит процесс, который повторяется снова и снова, независимо от культурных, расовых, сексуальных, образовательных, национальных, экономических или духовных характеристик, которые, как принято считать, разделяют умирающих. Это явление универсальное. И оно всегда о любви.

Мы никогда не узнаем, что происходило в тихих закоулках разума Эдди за 36 часов до смерти и чем этот сон отличался от ночи ужаса, когда он проснулся и решил покончить с собой. Разговаривал ли он со своими ушедшими близкими, со своими «лучшими ангелами» или, может быть, с самим Богом? Был ли он прощен? Чувствовал ли себя любимым? Об этом можно только догадываться. Мы даже не уверены, что ему вообще снились сны. Однако мы не сомневаемся, что произошедшее случилось, когда он лежал, закрыв глаза и обратившись внутрь себя. Ему больше не нужно было рассказывать и пересказывать свою историю, чтобы объяснить, оправдать, признаться, раскаяться или предугадать наказания, поджидающие его на том свете. Не нужно было призывать окружающих, чтобы они обратили на него внимание или высказали свое мнение. Но именно в эти моменты внешней тишины, когда физически он был близок к смерти, во внутреннем мире Эдди произошел радикальный сдвиг, который позволил ему прожить последние часы в согласии со своим высшим Я.

Последние 36 часов Эдди изменили его, но нельзя упускать из виду тот факт, что им предшествовали месяцы подведений итогов и внутренний конфликт длиною в жизнь. Мы все были свидетелями внешних страданий Эдди. Его глубоко закопанные чуткость и человечность требовали перемещения назад во времени. Благодаря этому стало возможным взглянуть на его жизнь в целом, его глазами, а также глазами его родных, чтобы осознать весь масштаб его предсмертного опыта. История Эдди показала, что предсмертные переживания никогда не представляют собой единичные события. На них нельзя смотреть ни как на снимок, ни глазами постороннего человека; для них требуются самые широкие линзы. Это извилистые, запутанные, взаимосвязанные, длительные и порой недоступные процессы, через которые достигается ощущение мира и покоя, например через сновидения, измененные в положительную или отрицательную сторону. Извилистый путь Эдди порой совершал повороты через страдания, путь других пациентов – через утешение, но у этого пути все равно имелось направление и пункт назначения. Для человека вроде Эдди простых ответов не существует, ведь его жизнь бросает вызов нашему пониманию добра и зла. Но в том, что он прошел осознанный, содержательный путь, сомнений нет.

В своей наивности мы, опираясь на первоначальное исследование, создали бинарную модель, в которой тревожные и утешительные сны представляли собой две разные категории. Но, конечно, в реальности предсмертные переживания наполнены несочетаемыми оттенками и фактурами. Благодаря таким пациентам как Эдди мы поняли, что мучительные предсмертные сны вовсе не обязательно делают процесс умирания разрушительным и напряженным. В глубине таких снов часто таится величайшая возможность обрести смысл, прощение и мир. Они могут быть противоположны по содержанию, но не по результату.

Это было незадолго до того, как отголоски и узоры ухабистого, но полного искупления последнего пути Эдди стали прослеживаться в предсмертных переживаниях других пациентов. По иронии судьбы, именно в истории преступника и наркомана проявилось наибольшее сходство с трудным переходом полицейского следователя от вины к утешению. Во многих смыслах Дуэйн был альтер-эго Эдди: этот 48-летний пациент, всю жизнь злоупотреблявший наркотиками, умирал от рака горла. Дуэйн – вор и криминальный элемент, уже успевший отсидеть в тюрьме. Предсмертные переживания преступника и следователя оказались поразительно схожи. Думаю, что и сам Эдди посмеялся бы, услышав историю, объединяющую их.

Как и Эдди, Дуэйн, которого мы поместили в больничное отделение хосписа, был загадкой: очаровательный, веселый, общительный, теплый, добрый и совершенно не вспоминающий о преступной жизни, от которой болезнь дала ему возможность отдохнуть. Он жил «в бегах и на разрыв», как он выразился, но, как ни странно, вел себя как человек, совесть которого абсолютно чиста. Никто не считал его жестоким несмотря на то, что в целях самообороны он убил двоих мужчин. И хотя суд в обоих случаях его оправдал, было непросто примирить его прошлые поступки с небрежным безразличием, ставшим теперь его торговой маркой. Он действовал так, будто его действия не определяли того, кем он являлся.

Несмотря на слабость, он старался вставать для рукопожатия всякий раз, когда мы входили в его палату. Шаркая, он бегал по коридору, даже если ему для поддержки приходилось опираться на медицинские ходунки. Он говорил что-то вроде: «Все будет хорошо, чувак; Бог любит тебя» или «Мы в ударе, чувак; нам горы по плечо». И с неподражаемой веселой сияющей улыбкой добавлял: «Только принесите мне еще чего-нибудь холодненького». Я быстро догадался, что на самом деле эта его легкомысленная манера – механизм выживания. Дуэйн выглядел беззаботным и как будто витал в облаках из шуток и прибауток, но не потому, что ему было все равно; такой роскоши он себе позволить не мог. Он всю жизнь прожил на улице. Чтобы противостоять стрессу, страху и боли, которые шли с ним рука об руку, он принимал тяжелые наркотики. Наркозависимым он стал в 16 лет. Единственное, что для парня имело значение, так это следующая доза и попытки избежать ломки и возбуждения, которые возникают, когда действие наркотиков заканчивается.

Чтобы справиться с существованием, наполненным лишениями и насилием, Дуэйн попробовал наркотики, но это было так давно, что он уже не мог назвать точный момент, когда зависимость взяла над ним верх. Как и большинство наркоманов, он не знал, как прием наркотических средств превратился в средство избежать физических и психических пыток, вызванных их отсутствием. Он попал в плотную петлю воровство-наркодилер-употребление наркотиков, и в этой петле у него не было времени остановиться, подумать и почувствовать. Застряв в режиме выживания, он не мог позволить себе замедлиться и обратить внимание на то, какие страдания и вред он причиняет другим и себе.

Вынужденная детоксикация, вызванная неизлечимой болезнью, не изменила взглядов Дуэйна на жизнь. Его инстинкты выживания оставались на пике, тем более что он боялся, что его отправят обратно на улицу. «Улица» оставалась для Дуэйна чем-то зловещим, и он говорил о ней с опасением. Слушая его рассказы, я невольно думал о том, насколько его опыт далек от моего. Для меня улица – это просто место, куда можно выйти, ничто иное как средство достижения цели. Но для пациента улица была домом. Местом, где он жил, но ничем не мог пользоваться как своим и где никогда не чувствовал себя в безопасности. Не он владел улицей, а улица владела им. Он никогда не говорил «моя улица»; а всегда «та улица». Для него это было место, наводненное злобными и жестокими людьми, постоянными угрозами, несправедливостью, преступлениями, страхом и чистым ужасом. Это то место, где он воровал, чтобы утолить свою давнюю героиновую зависимость, где опасался за свою жизнь и где дважды убил, чтобы выжить.

Дуэйн, прибывший в хоспис Буффало, не мог оглядываться назад. Воскрешение прошлого было слишком рискованным занятием для мужчины, оказавшегося, наконец, в безопасном месте и достигшего физического комфорта. Это бы означало проработку всего, с чем нельзя примириться – брошенности, голода, несправедливости и убийств. Дуэйн переживал конец жизни так же, как и жил, всеми силами избегая своих демонов. Как и Эдди, Дуэйн хотел выработать иммунитет к прошлому. Основной его задачей было защититься от стыда и вины, которые одолевали его, когда он оглядывался на свои неудачи и преступления. Как и в случае с Эдди, в конечном итоге именно тревожные предсмертные переживания принесли ему необходимое пробуждение, хоть и в самый последний момент.

В своих самых ужасных снах Дуэйн видел, как его хватают и бьют ножом в то место, где у него была опухоль: «Это был кошмар. Как будто я с кем-то дрался. Я, наверное, кому-то навредил в прошлом на улице, и теперь они догнали меня и узнали, чем я болею. Они как будто крутили нож, пытаясь вырезать мне то место на шее, где у меня рак. Вот как я себя чувствовал. Потом все кончилось, но я все еще не мог опустить плечи. Мне было больно». Этот жестокий сон Дуэйн переживал как покушение на свою жизнь.

Когда он рассказал медсестре о своем пронзительном ночном кошмаре, она заверила его, что это ничего не значит, что «многие разговаривают во сне». Но Дуэйн ей не поверил. «Нет, это было на самом деле», – настаивал он. Медсестра спросила, нужно ли ему какое-нибудь лекарство, и он кивнул, «потому что от этого кошмара у меня болит шея». Его описание реальных последствий раны, нанесенной во сне, было жуткой иллюстрацией принципа «тотальной боли», описанной пионером хосписов, доктором Сисли Сондерс: концепции, которая включает в себя не только психологические или эмоциональные потрясения, но и физическую боль. Предсмертные переживания задают в умирающем пациенте такой аккорд, что сама грань между телесной реальностью и миром грез оказывается размытой.

Как и в случае с Эдди, повторяющиеся сны и видения Дуэйна привели к радикальному изменению его поведения и отношения в конце жизни. Это стало отчетливо заметно, когда больного сняли в документальном фильме о предсмертных переживаниях. Он был в прицеле камеры и уже собирался рассказать о своем повторяющемся сне, как вдруг разрыдался. У нас на глазах рыдал человек, чья танцующая походка и шутки стали в хосписе Буффало легендой. Дуэйна, которого мы знали, как человека, которого как будто ничего не тревожило и все для него было поводом для смеха, но вот он, неузнаваемый, ранимый плачет, дрожит и трясется, вываливая на нас непрерывный поток слез и слов, который мы не могли ни прервать, ни услышать. И если Эдди шокировал нас содержанием своего сна, то здесь ошеломляющим оказалось страдание, которое испытывал Дуэйн, описывая свои предсмертные видения.

Дуэйн впервые в жизни позволил себе столкнуться со своими проблемами, а не уклоняться от них. Теперь он был душой, ищущей искупления. Он говорил о своем раке как о кармическом наказании, и сожалел о жизни, которую провел «в бегах и на разрыв».

– Я знаю одно: я многим причинил боль, и от осознания этого мне плохо, знаете, очень плохо, и я просто надеюсь и молюсь, что они простят меня, потому что увидят, что я в то время был не в себе. Не хочу, чтобы они до самой могилы вспоминали меня как «того засранца», простите за мой французский. «Теперь он выправился и думает, что мы забыли, но давайте покажем ему, на что мы способны». Я не собираюсь лгать: в прошлом я употреблял наркотики. Это нехорошо, чувак, ох как нехорошо. Я не хочу возвращаться к тому образу жизни. Это не хорошо для тебя, это не хорошо для меня, это может быть хорошо для кого-то другого, но не для мистера Джонсона, потому что я знаю, куда меня это приведет. И я просто молюсь высшим силам, чтобы они удержали меня от этого с помощью хосписа. Знаете, на улице у меня друзей нет. У меня не было друзей, потому что от девяноста пяти до девяноста восьми процентов моих «друзей» занимались тем же, чем и я.

Дуэйн был убежден, что его ждет расплата. Он продолжал видеть вариации своего навязчивого сна и рассказывал, что теперь «тот парень льет кислоту мне на шею, выжигая дыру. Я чувствовал, будто это происходит со мной на самом деле. Я мог описать этого парня. Пытаюсь отбиться от него, помешать ему причинить мне боль, но он старается сделать еще больнее. Это мое прошлое возвращается ко мне из-за неправильных поступков. Я не собираюсь рассказывать, что я идеальный парень, куда уж там, ведь я нападал и грабил, причиняя вред людям, хотя не должен был этого делать». Дуэйн не сомневался, что эти предсмертные переживания являются его платой за прошлые ошибки и проступки, и он был готов заплатить любую цену за возможность возместить ущерб, нанесенный человеку, которого любил больше всего – своей дочери Бриттани.

Дуэйну оставалось жить около двух недель, и его последним желанием было повидаться с дочерью. Он все просил и просил вызвать ее; он нуждался в ее прощении, и его беспокойство выросло во стократ, когда он узнал, что она в тюрьме. Риск подсесть на наркотики у детей наркоманов крайне высок, и его дочь не избежала этой участи. Мысль о том, что он не сможет увидеть своего ребенка, повергла Дуэйна в тяжелую депрессию.

Лечащий врач Меган Фаррелл подала прошение, чтобы Бриттани выпустили из тюрьмы, и отец и дочь провели его последние дни вместе. К счастью, ее прошение было удовлетворено. Мы решили держать Дуэйна в неведении о наших планах на случай, если что-то пойдет не так. Бриттани выпустили с монитором на щиколотке, и она прибыла без предупреждения. Дуэйн уже вышел на свою медленную, но ежедневную прогулку по территории больницы. Он шаркал, слегка наклонившись вперед над корпусом ходунков и опираясь на сиделку, и выглядел удрученным, когда приехала его дочь.

– Привет, старик, – вот и все, что сказала Бриттани.

Дуэйн застыл, поднял взгляд и расправил плечи. Он узнал голос дочери, и его лицо озарилось широкой улыбкой. Он повернулся, отодвинул ходунки в сторону, отдернул руку от медсестры и подошел к своему ребенку с распростертыми объятиями, светясь от счастья. Как будто мощный электрический заряд внезапно пробежал по его телу, мобилизуя и наполняя новой энергией и силой. Отец и дочь обнимались и плакали, вцепившись друг в друга. Они стояли так дольше, чем когда-либо. Они говорили и смеялись сквозь слезы. И во всем госпитале не было ни одного человека, кто бы не всплакнул, глядя на них.

Дуэйн без конца извинялся перед дочерью. Из него выплескивались годы непризнанной вины, которую он подавлял, чтобы выжить. Он был вынужден посмотреть своему прошлому в глаза и признаться: «Это я, это я взял твои вещи. Я не хотел тебя обидеть», – повторял он своей дочери, у которой чего только не крал (даже талоны на питание), чтобы покупать наркотики.

Ответ Бриттани растопил бы самые ожесточенные сердца:

– Меня это не волнует. Я хочу лишь, чтобы ты поправился. Это все материальные вещи, и среди них нет ничего, чего я не могла бы вернуть. А вот вернуть тебя я не смогу. Ты причина, по которой я здесь. Я приехала ради тебя.

В течение следующих четырех недель (конечно, Дуэйн уговорил смерть дать ему на две недели больше, чем прогнозировалось) Бриттани навещала его ежедневно и просиживала у него часами, приносила воздушные шары, украшала его комнату и фотографировала. Они обсуждали подробности дня, наслаждались настоящим моментом, шутили о прошлом и играли. За этот месяц Дуэйн исправил свои прошлые проступки, одновременно выразив благодарность за свое нынешнее везение, которое считал благословением:

– То, что я оказался здесь, в хосписе, чертовски многому меня научило. Это научило меня тому, что к людям нужно относиться так, как ты хочешь, чтобы они относились к тебе. Я взрослый и должен был все это знать. Я как будто сидел в темной кладовке и не видел ничего вокруг, ничто меня не волновало, и я думал исключительно о Дуэйне Джонсоне и о том, чего он хочет. А оказывается, мир не только об этом. Есть не только я. В глубине души я знаю, что у меня есть сердце. Мне просто нужно было вытащить это из себя, ту светлую сторону, я знаю, что она у меня есть. Если я не вытащу ее из себя, если буду продолжать ее скрывать, я не вырасту. Я увязну на одном месте. Я могу остаться в одном месте и думать, что двигаюсь вперед, хотя на самом деле никуда не иду. Это время многому меня научило, и теперь я знаю, какой я хочу видеть свою жизнь, как я хочу, чтобы все повернулось к лучшему. И чтобы мне самому стало лучше, ты понимаешь. Я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы изменить свой образ жизни. Это все, что я собираюсь сделать. Хочу, чтобы на меня смотрели так, будто я все еще тот самый Дуэйн, но уже на другой странице. Да, на другой странице.

Дуэйну оставалось жить всего несколько недель, и он это знал, однако смог найти в себе силы, чтобы на пороге смерти заговорить о росте. Сказать, что мы склонили головы в знак уважения – не сказать ничего. Это и близко не опишет тот эффект, который его слова и обнажившаяся ранимая душа оказали на каждого из нас. Для Дуэйна встреча с дочерью стала кульминацией длительного процесса искупления, инициированного его предсмертными переживаниями. Бриттани, ничего не знавшей о его удручающих снах, это помогло вернуть лучшие стороны отца, которого она любила несмотря на все его недостатки. Она говорила, что ему «больнее из-за того, что он чувствует, из-за того, что он с ней сделал, чем из-за болезни». Это воссоединение также заставило ее изменить собственную жизнь. В один прекрасный день она решила завязать с наркотиками.

Воссоединившись с дочерью, Дуэйн обрел смысл, защиту и милосердие, в которых ему отказывала его собственная мать. Джоанн, в свои 72 года продолжавшая употреблять наркотики, воровала у сына его обезболивающие, чтобы немного развлечься, когда его болезнь продвинулась настолько, что он оказался прикован к постели. Человек, который должен был любить его больше всех, оказался тем, кто причинял ему страдания, точно такие же, какие причинял он своей дочери, обкрадывая ее. Этот неестественный цикл был окончательно разорван, когда он в слезах молил о прощении и получил его. Его дочь любила его в ответ и видела в нем нечто большее, нежели сумму его ошибок.

Искупление – это не просто понятие или идея, но и действие. Трансформация Дуэйна могла быть запущена его предсмертными переживаниями, но состоялось его спасение именно через Бриттани. Он нуждался не только в Божьем прощении, но и в прощении своего ребенка. Его дочь стала посредником, через которого он достиг мира и развязки своих конфликтов. Она подарила ему чувство безопасности в тот момент, когда он был больше всего напуган и растерян. Без нее его предсмертные переживания не смогли бы воплотиться в любви; без нее он бы умер в одиночестве. Как и Эдди, Дуэйн нуждался в том, чтобы его дочь проявила к нему милосердие прежде, чем он отойдет в мир иной. Это также может являться частью жизненного цикла: именно люди, которых мы приводим в этот мир, часто помогают нам покинуть его.

К тому времени как пациент уехал от нас, в хосписе Буффало возник его настоящий фан-клуб. Доктор Фаррелл, прекрасно понимавшая, что его матери-опекуну нельзя доверять его лекарства, приняла меры, чтобы он оставался в нашем учреждении до конца. Она также оплатила счет. Как и большинство сотрудников, доктор Фаррелл не просто заботилась о Дуэйне – она за него переживала. Позже я узнал, что при входе в другую клинику Буффало, услугами которой пользовался Дуэйн, благотворительная организация «Друзья полуночников», которая помогает бедным, бездомным и обездоленным, повесила фотографию Дуэйна в рамке. Я не удивился. Дуэйн Эрл Джонсон оставлял свой след везде, куда бы ни пошел. Доктор Фаррелл выразила это лучше всего, описав его так: «Это удивительный человек, уникальный и харизматичный. Кто бы мог подумать, что пациент с его происхождением и обстоятельствами жизни заставит всех нас задаться вопросом о нем и о том, как он повлиял на мир, в котором он жил, и мир, в котором живем мы? Эти два мира разделены, но им так хочется переплестись».

Процесс умирания лучше всего определить как время, когда миры, когда-то разделенные, сходятся в одну точку. Дуэйн всю жизнь был наркоманом, но умер человеком совестливым, а также, как сказала доктор Фаррелл, влиятельным. Уличный вор, который никогда не получал счетов на свое имя, не имел дома, машины и даже водительских прав, человек, потерявший все, умер, имея все это. Он скончался, став лучшей версией самого себя, любимым отцом и человеком, которым восхищались, потому что, как проницательно заметила его дочь: «Возможно, из-за наркотиков он и совершал плохие поступки, но они не изменили того, кем он был».

Конец жизни – это часто время, когда добро и зло обнажены и размыты, поскольку жизнь сужается в сторону своего окончания. Осуждение испаряется, когда мы познаем человеческую природу во всех ее великолепных формах и противоречиях. Когда органы отказывают и жизнь подходит к концу, мы снова видим человека целиком, на виду у всех. И Эдди, и Дуэйн, полицейский и преступник, тяжело переживали предсмертный опыт, который привел их к судному дню. Занимая привилегированное место у изголовья их кроватей, я внимательно рассмотрел их миры, опознал и определил их – и нашу – общую человеческую природу.

Глава 5

Как живем, так и умираем

Есть земля живых и земля мертвых, а мост – это любовь, единственное выживание, единственный смысл.

Торнтон Уайлдер «Мост короля Людовика Святого»

Наши пациенты снова и снова демонстрируют, в чем на самом деле заключается процесс умирания – в воскрешении самых глубоких уз и новом подтверждении любви, как подаренной, так и полученной. Через свои предсмертные переживания умирающие часто восстанавливают связь с теми, кто был для них важнее всего. В такие моменты даже пациенты с раздробленными и поломанными жизнями находят свой путь к чувству связи и принадлежности.

Вот почему я был поражен, встретив Дорис, 83-летнюю пациентку, которую после насыщенной и бурной жизни с семью братьями и сестрами, после трех браков и шестерых детей, посещали на редкость безличные повторяющиеся предсмертные видения. Похоже, перед нами снова возник человек, история которого представляет собой исключение из правил. Наша первоначальная категоризация предсмертных видений (как утешительных, так и тревожных) рухнула, не в силах объяснить всю сложность, свидетелями коей мы стали. Я все больше осознавал, что «раскусить» таких пациентов как Эдди, Дуэйн и Дорис, получится, лишь задокументировав их истории болезни или предоставив теорию, которая раз и навсегда объяснила бы действие предсмертного опыта. Для этого требовалось выслушать их рассказы.

Большинство наших пациентов в своих предсмертных снах и видениях встречались с умершими близкими. Однако Дорис была как будто освобождена от этих уз. Ей снилось, как она летит, парит над толпами людей и зданиями, беспрепятственно и не чувствуя страха. Это было одно из самых волнующих ощущений, которое она когда-либо испытывала. Это заставляло ее чувствовать себя настолько сильной, что в голове невольно всплывали образы супергероев.

– Я лечу! Могу просто оттолкнуться ногой и взлететь, поэтому я сказала всем вокруг: «Все, что вам нужно, так это иметь веру с горчичное зерно, и вы тоже сумеете летать». Но я была единственным человеком в мире, который может летать. Я могла взлететь на вершину гор, куда угодно, и смотреть вниз на всех этих людей в этих зданиях.

Дорис мечтала ощутить невесомость среди безликих толп, и это состояние дарило ей столько радости, что она «не хотела просыпаться». В конце сна она увидела крылатого ангела, пролетающего через витражное окно церкви к огромному изумлению толпы.

Безличности ее сна уже было достаточно, чтобы меня удивить, но Дорис посмотрела мне прямо в глаза и заявила, что не знает, каково это – любить. Это чувство не просто было ей чуждо, а вообще не находило отклика. Она никогда не испытывала любви и без колебаний повторяла это снова и снова, будто это самая естественная вещь на свете.

– Любовь – вот с чем у меня проблемы. Я делаю то, что должна. Я могу произносить слова, но не чувствую их. Я все время наблюдаю любовь по телевизору и думаю: «Как это происходит? Почему они закрывают глаза, когда целуются?» Возможно, это просто не для меня. Я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом: что заставляет этих людей влюбляться?

Я пришел, чтобы поговорить о ее снах, но их содержание и ее высказывания о любви, или скорее отсутствие оной, остановили меня на полпути. Я подумал, что, должно быть, именно так Яна Хоффман, репортер New York Times, чувствовала себя, когда брала интервью у Эдди. Она ожидала, что перед ней пациент, который подтвердит жизнеутверждающие свойства предсмертных снов, а он поделился историями о безнравственности и порочности. Я ожидал увидеть заботливую бабушку, а получил странницу, яркую и независимую личность, которая утверждала, что не чувствует любви. Она была очаровательной и абсолютно уникальной. Что тут скажешь: пациенты не дают нам расслабиться.

Такую необычную, отрывистую манеру говорить, как у Дорис, я редко встречал у людей ее поколения. Я привык к тонкой, сдержанной и даже уклончивой манере изъясняться, которой пользуются пожилые люди, в основном из уважения к другим. С Дорис все было иначе. Она переходила прямо к делу – точнее, к ее делу – и говорила как есть. Если, по словам Уинстона Черчилля, тактичность является «способностью сказать кому-то идти к черту таким образом, чтобы они с нетерпением ждали поездки», Дорис была наделена талантом отправлять людей туда же, независимо от того, ждут они этого с нетерпением или не ждут. Она привыкла говорить без обиняков. Я помню, как рассказывал ей о нашем исследовании сновидений пациентов, и в ответ услышал: «Да что же вы за врач? Какое отношение имеют мои сны к моему дыханию?» Я улыбнулся. Знал, что для того, чтобы ей это объяснить, потребуется целая книга.

Она напомнила мне Патрисию. Она была так же красноречива и прямолинейна, энергична и жизнерадостна, что ты моментально забывал о ее физической слабости. У нее было заболевание легких, вызывавшее при малейшей физической нагрузке изнурительные приступы кислородной недостаточности. Но на этом их сходство заканчивалось. Фактически, если Патрисия проверяла себя, пыталась предугадать, шокируют ее слова или оскорбят, Дорис оставалась раскованной. Ее откровенность и прямолинейность могли бы казаться резкими, не будь она столь искренней и остроумной. Помню, как Дорис ни с того ни с сего начала излагать подробности своей необыкновенной жизни. Вскоре я понял, что ее предсмертные переживания могли быть нетипичными, поскольку не дарили ей ни утешения, ни радости, зато идеально соответствовали тому, как она жила.

Ее история оказалась настолько необычной, что отдельные фрагменты нашли свое отражение в книге The State Boys Rebellion обладателя Пулитцеровской премии по литературе Майкла Д’Антонио. В этой книге ее жизнь использовали как пример убеждений и верований той эпохи. Автор подробно описал, как путь Дорис пересекся с шокирующим внедрением сетей американской евгеники в государственных школах[25]. Евгеника – это так называемая наука об улучшении качества человеческой популяции посредством контролируемого разведения и создания желаемых наследуемых характеристик. В середине XX века Дорис насильно отправили в одну из американских государственных школ, в которой детей держали взаперти во имя биологического совершенства.

Я каждый раз поражался, слушая, как небрежно Дорис описывает события своего детства, которые пересеклись с постыдным знаковым эпизодом в истории нашей страны. Так я, наконец, пришел к пониманию своего загадочного пациента и смог оценить трагические обстоятельства, способные привести человека к отречению от любви. Для Дорис любовь была не просто чувством, которое она не могла испытать, но и реальным препятствием в борьбе за выживание.

Дорис выросла в небольшом городке Ньюберипорт, штат Массачусетс, в бедной семье, в которой помимо нее было еще семеро детей. Ее отец Томас был боксером-любителем с внушительным уголовным прошлым и серьезными проблемами с алкоголем. Он вел себя агрессивно, особенно в отношении ее матери Рут, скромной женщины, которую Дорис назвала «слишком напуганной, чтобы сопротивляться». Пациентка вспоминала, как просыпалась посреди ночи под звуки ударов, когда их отец избивал и насиловал маму: «Мы точно не знали, что происходит, но были уверены, что он причиняет ей боль и что ей это не нравится». Дорис молча сидела в темноте, ожидая окончания насилия и крепко обнимая братьев и сестер. Односпальная кровать, которую она делила со своими братьями, кишмя кишела вшами и блохами. Они жили в полном «убожестве», в грязи, с крысами и даже человеческими экскрементами, которые иногда по несколько дней валялись на полу. Снаружи их деревянный дом выглядел заброшенным.

Дорис отчетливо помнила тот день, когда их поймали при попытке собрать уголь во дворе какой-то государственной компании. Рут велела им залезть под забор и набрать комки угля, чтобы обогреть дом. Все они были арестованы, и Дорис надолго запомнила травмированный взгляд мамы, когда судебные чиновники упрекали удрученную женщину за «неопрятность», «лень» и неспособность должным образом заботиться о детях. По щекам Рут текли слезы, и Дорис до сих пор видела глубокие борозды, которые те оставляли на покрытом коркой грязи лице матери. Возможно, поэтому дочери было проще осуждать не мать, которая не смогла ее защитить, а саму любовь. Ту самую, которую без конца восхваляли в человеческих отношениях, на телевидении и в фильмах, но которая не смогла ее уберечь. Через несколько дней, когда родителей дома не было, к ним заявились представители государственных органов опеки. Они уговорили детей пойти с ними, пообещав бесплатные рожки мороженого. Позднее Дорис попала в одну приемную семью, в то время как двое из ее братьев, Альберт и Роберт, были распределены в другую. Ей было 8 лет. Она больше никогда не увидит свою мать, и пройдут годы, прежде чем она встретится с этими двумя братьями, единственными, с которыми она смогла воссоединиться.

Возможно, материнская любовь и стала первой любовью, которая подвела Дорис, но приемные семьи, в которые государство разместило Дорис и ее братьев, оказались не более безопасными, чем дом, из которого их забрали: дети годами подвергались жестокому обращению от рук совершенно незнакомых людей. В конечном итоге их перевели в Государственную школу Уолтера Э. Фернальда, заведение, в котором она провела четыре года, с 12 до 16 – самый важный период формирования. Это та самая государственная школа, которую Д’Антонио выделяет в книге The State Boys Rebellion, обсуждая ужасы американской евгеники, и к которой я обратился в поисках подсказок о загадочных предсмертных переживаниях Дорис.

Я обнаружил, что «Фернальд», как стали называть это заведение, был основан в 1848 году с целью помогать людям, признанным необучаемыми, овладеть навыками, необходимыми для самостоятельной жизни. Но к тому времени, когда Дорис и ее братья прибыли сюда в 1940-х годах, школа давно оставила свою благотворительную миссию и стала проповедовать цели и устремления евгенического движения. Это было время, когда люди «со слабым интеллектом» считались уже не проверкой нашего гуманизма, а угрозой для него. Псевдоученые перенесли принципы селекционного разведения с животноводства на человеческих особей, так что тест на дефектные гены превратился в способ разделять людей на достойных и всех остальных. Интеллект считался унаследованной и неизменной характеристикой, подобной цвету глаз. А такие слова, как дебил, идиот и имбецил, применялись в качестве медицинских терминов.

Я испытал шок, читая об этой главе американской истории, в которой эксперты предпочитали игнорировать неопровержимые доказательства, демонстрирующие, какую роль играют в развитии детей хаотическая среда и недостаток образования. Так было и у Дорис и ее братьев и сестер, семейная жизнь которых была отмечена алкогольной зависимостью, домашним насилием, безработицей и нищетой. Эти дети считались попросту «умственно отсталыми». Пребывание в такой школе, как «Фернальд», означало, что Дорис была окружена авторитетными фигурами, которые не верили в то, что она способна развиваться и расти, не говоря уже о том, чтобы обучаться, меняться и интегрироваться обратно в общество. По прибытии в школу Дорис прошла тест на умственную отсталость. Для детей, выросших в такой среде, как она, результат был предопределен. Она ярко и живо рассказывала о том, что для нее, 12-летней девочки, проходить тест у психолога, «женщины, которая пришла с тростью, подволакивая ногу», было ужасающим опытом. Она вспомнила, как тряслась всем телом, пытаясь сосредоточиться на задачах. Ее попросили определенным образом сложить бумагу и поработать с кубиками. О том, что провалила тест, она могла только догадываться, поскольку после этого ее отвели в отделение в доме для девочек. Там она увидела детей, обычных подростков из бедных и неблагополучных семей, таких же, как она. Однако все они тоже считались умственно неполноценными.

Дети, с которыми она разделила эту судьбу, не просто сидели как в тюрьме, а подвергались издевательствам, нечеловеческому обращению, физическому и сексуальному насилию со стороны обслуживающего персонала и старших сокамерников. Некоторых использовали в качестве подопытных в экспериментах. Позднее брат Дорис Альберт вспоминал, что его выбрали в «научный клуб», юных членов которого, без их ведома, кормили горячими хлопьями с примесью радиоактивного кальция. Это было частью эксперимента, спонсируемого Гарвардским университетом, Массачусетским технологическим институтом, Комиссией по атомной энергии и пищевым конгломератом Quaker Oats. Другие формы медицинских процедур, проводимых без согласия человека в этих учреждениях, включали лоботомию, электрошоковую терапию и хирургическую стерилизацию.

В конце концов Дорис попала в ряды воспитанников, которым, экономии ради, поручали выполнять какие-то работы. Ей приходилось убирать и заботиться о младших и менее дееспособных детях. Самым невыносимым для нее оказалось заботиться о проживающих в здании детях с тяжелой инвалидностью. Дорис вспоминала, как кормила их с ложечки через клетки решеток. Открыть дверцу она боялась, так как думала, что они попытаются ее схватить. Некоторые дети выглядели до того уродливыми, что она забывала, что они люди, и нервничала, опасаясь, как бы болезнь, из-за которой их здесь держат, не оказалась заразной. Она не знала, почему их приговорили к содержанию в клетке, была парализована страхом и переживала, что может стать следующей.

Претерпев ужасы «Фернальда» на протяжении 4 лет, Дорис почувствовала, что пора сделать выбор между семьей и выживанием, верностью и побегом. Она решила бежать, чтобы выжить. Во время очередной встречи со своими братьями она сообщила им, что планирует побег, и пообещала, что однажды вернется за ними. Эта дата останется в ее памяти навсегда: первое воскресенье июля 1952 года. Она вернулась в свою комнату и переоделась для долгого путешествия так, как это мог сделать только подросток – натянула шорты и футболку. Увидев, что путь свободен, она выскользнула. Дорис работала горничной в доме надзирателя и находилась под менее строгим надзором. Она вышла на главную дорогу и подняла вверх большой палец. Запрыгнула в первую остановившуюся машину. Конечным пунктом назначения молодого водителя был Буффало, город, о котором она ничего не знала. Она не колебалась. Где бы она ни оказалась, там будет лучше, чем в «Фернальде».

Когда они прибыли в приграничный город, молодой человек, солдат, набросился на нее, но, к счастью, оставил в покое, услышав ее твердое «нет». Он объяснил, что едет в Канаду и не может взять ее с собой. Документов у нее не было, а он не хотел рисковать и боялся неприятностей с властями. Он высадил девушку у Моста мира, который соединяет Буффало с фортом Эри, Онтарио. Дорис осталась одна, без гроша в кармане. В месте, где она ничего и никого не знала, она тем не менее впервые почувствовала себя свободной.

После всех ужасов, предшествовавших побегу, слушая рассказ Дорис о ее пребывании в Буффало я испытал облегчение. Я почему-то ожидал, что она скажет что-то вроде «а потом я жила долго и счастливо». Я подумал, что она испытала уже достаточно душевной боли. Конечно, теперь судьба, жизнь или случай наконец-то подарят ей передышку. Но Дорис как будто самой судьбой было предначертано всю жизнь испытывать гораздо больше несчастий, чем можно было предположить. Иногда, когда одна травма порождает другую, еще большую, жизнь начинает казаться менее правдоподобной, чем выдумка.

В тот роковой июльский день, когда ее высадили в центре города Буффало, Дорис была настолько бедна, что забрела в первую попавшуюся на глаза церковь. Это была католическая церковь, священник которой пообещал найти ей место в доме для девочек под названием «Дом доброго пастыря». Там монахини выслушали ее рассказ и, не поверив ей, отправили на обследование в местную психиатрическую больницу. Дорис чувствовала, что у нее нет выбора, кроме как подчиниться. Ее сочли вменяемой. Местные специалисты в области здравоохранения связались с властями Массачусетса, чтобы узнать, не следует ли вернуть ее обратно. Последовал утвердительный ответ, но, к счастью, Дорис по закону штата Нью-Йорк достигла совершеннолетия и могла сама принимать решения. Она предпочла остаться в Буффало. Ее устроили домработницей к пожилой слепой женщине, за сына которой Дорис в конечном итоге вышла замуж, когда ей исполнилось 18. Ему было 35.

Дорис вспомнила, как травмировала ее первая брачная ночь: «Я ничего не знала [о сексе]. У меня никогда не было молодой жизни». Позже она обнаружила, что ее суженый бесплоден, что в конечном итоге послужило основанием для аннулирования брака. Через какое-то время она встретила своего второго мужа Джеймса, работника автомобильной промышленности, от которого родила шестерых детей. К сожалению, второй брак Дорис оказался не более счастливым, чем первый. Джеймс не давал ей денег, даже на ведение домашнего хозяйства, поэтому она решила стать сертифицированным государственным опекуном для умственно отсталых людей, за которыми могла бы присматривать у себя дома. Мало того, что ей нужно было зарабатывать на хлеб себе и детям, так еще и муж запрещал ей работать вне дома. Любовь, во имя которой она повторно вышла замуж, снова оказалась ложью.

В течение 20 лет она терпела эмоциональное насилие со стороны мужа, пока не достигла точки невозврата. Она пригласила его на ужин и в безопасном окружении публики ресторана сообщила, что уходит от него. Младшему ребенку тогда было 12, то есть он находился в том самом возрасте, в котором Дорис выдернули из приемной семьи и отправили в учебное заведение. Она не оглядывалась назад и не думала о том, что повторяет сценарий брошенности, который пережила сама, будучи ребенком. Это потребовало силы и авторитета, которых у нее никогда не было. Она снова вошла в режим выживания.

Несколько лет спустя в следующих отношениях Дорис было столько физического насилия, что судья по семейным делам, который занимался ее случаем, вызвал ее на скамью и посоветовал купить пистолет и научиться им пользоваться, если она хочет остаться в живых. Справедливость восторжествовала, лишь когда рак, наконец, забрал третьего мужа Дорис всего через несколько недель после постановки диагноза.

Прошлое Дорис было отмечено такими непрекращающимися трагедиями, что ее неспособность любить, поначалу показавшаяся мне едва ли не абсурдной, теперь представлялась неизбежной. Доверие, то есть основа, на которой зиждется любовь и способность чувствовать, было разрушено целой чередой предательств. Пережитое регулярное насилие, брошенность и заточение исходили от людей, которые дали обет любить ее, от опекунов, которые в конечном итоге ее подвели. Даже ее самые крепкие семейные узы, сначала с матерью и братьями, а позднее и с собственными детьми, состояли сплошь из зияющих дыр. Дорис призналась, что ее неспособность развить эмоциональную привязанность определяла и ее отношения с собственными детьми. Будучи молодой матерью, она чувствовала, что исполняет долг. Она кормила детей, заботилась о них и обращалась с ними хорошо, но выполняла эти функции как автомат. Она знала, что нужно сказать «я тебя люблю», но не чувствовала этого. Она была вся в делах. В ее отношениях с малышами не хватало основополагающего ингредиента.

Я больше не задавался вопросом, почему она такая, а не другая, или почему ее предсмертные переживания столь безликие. По ее собственным словам, Дорис «не могла отдать обратно» то, чего «не получила». Возможно, дело не только в том, что любовь ее подвела; может, она чувствовала, будто и сама подвела любовь. Несмотря на данное братьям обещание, Дорис так и не смогла за ними вернуться. Возвращаться в Массачусетс было слишком страшно. К тому времени, когда она гораздо позже встретилась со своими братьями и сестрами, поезд уже ушел. Они были не семьей, а чужими людьми. А после того как она ушла от второго мужа и отказалась от воспитания детей, дети от нее отдалились. Когда я встретил Дорис, их отношения возобновились, но сама Дорис считала их натянутыми.

Я снова спросил пациентку о ее снах. Я надеялся, что у нее появились новые и что их обсуждение позволит ей воссоединиться с тем, что для нее дорого. Предсмертные сны и видения гораздо более разоблачительные, чем можно судить по фразе «Как живем, так и умираем». Они не выделяют события прошлого целиком. При входе на знакомую территорию они вырезают неприятные моменты, приукрашивают обнадеживающие и обеспечивают умирающего теми видениями и переживаниями, которые ему требуются для совершения мирного перехода. Они могут инсценировать повторное переживание травмы, но обычно так, чтобы позволить преодолеть ее пагубные последствия.

Именно тогда Дорис поделилась своим недавним сном, который дал ответ на волновавший меня вопрос: как может человек идти по жизни без чувства любви? Оказывается, что не может и не идет. Сама Дорис этого не осознавала, но ее первый сон, о полетах, был связан с двумя наиболее важными, однако в то же время парадоксальными потребностями: освободиться от всего, что она знала, и быть любимой. Жизнь, вероятно, не предоставила ей средств для удовлетворения этих двух противоречащих друг другу импульсов. Зато это сделали ее предсмертные видения, которые даже вызвали ангела как символ любви, от которой она прежде отказалась.

Дорис не хотела умирать раньше, чем «я буду точно знать, что спасена благодатью. Прежде чем я уйду, я хочу убедиться, что спасена». Я спросил ее, как она об этом узнает. «Потому что так сказано в Библии», – с апломбом ответила она. Возродившаяся христианка Дорис считала, что ее первый сон «в некотором роде подготавливает. Это вроде как предупреждение, чтобы я была готова», потому что «я вижу сны с тех пор, как заболела». И с озорной миной, которой она сопровождала все свои серьезные заявления, добавила: «Дьявол меня не хочет, поэтому меня должен взять Господь. Видите ли, он со мной, он рядом, и я знаю, что он меня любит; я знаю, что он любит меня». Дорис произнесла эти слова энергично, возбужденно размахивая руками, как если бы танцевала в ритме своих слов. В новом состоянии она, наконец, смогла определить источник любви в своей жизни. Это была разновидность абстрактного чувства, но это все равно была любовь – та, которую она наконец решила, что заслужила.

Я спросил Дорис, как она истолковала свой первый сон. Она ответила:

– Я не знаю, что он означает. Кто остальные люди? Одни незнакомцы, я никого из них не знаю. Я сказала им: не бойтесь, я просто здесь пролечу над вами.

Затем она предложила возможную интерпретацию:

– Я часто переезжала, так что, возможно, я снова перееду. Я никогда не задерживалась в одном месте надолго. Мол, я хочу отсюда уехать. Почему я чувствую, будто должна все время переезжать? Почему не чувствую себя как дома? Осесть в одном месте? Знаете, как будто это дом.

Я спросил у нее, когда она впервые увидела сон о полете («Не так давно») и сколько ей лет во сне.

– Я там моложе, чем сейчас. Точно не скажу, но знаю, что я там не такая старая. Я всегда убегала; я хотела быть свободной. Но свободной от чего? У меня шестеро детей!

Казалось, Дорис, как и меня, ошеломил глубинный смысл ее переживаний. Она отвергла идею о том, что в ее сне речь идет о свободе в какой-то момент ее жизни, когда она не могла отказаться от материнских обязанностей. И хотя значение сна оставалось для нее туманным, его воздействие было ощутимым. Важно не то, что означал сон, а чувство, которое он вызывал. Когда я наконец спросил, ощущалось ли это видение как реальное, она ответила:

– Во время видения я думала, что все это на самом деле. Я бы хотела, чтобы это было так. Я лежала и думала, что это реально.

Возможно, она не знала, что означал сон, но знала, что это такое. Ей было комфортнее оставаться отстраненной и освобожденной от жестоких обещаний человеческих отношений. Не связанная требованиями мирской любви, она умирала, как жила, убегая; только теперь она обрела пристанище в своих религиозных убеждениях.

Ее второй повторяющийся сон был еще более мучительным. Снился Ричард, ее последний партнер, с которым у нее сложились длительные отношения, и единственный мужчина, который не оскорблял ее ни физически, ни словесно. Они сошлись ни с того ни с сего. Он был «созерцателем», всегда следил за своим внешним видом и элегантно одевался. Они оба с легкостью бы поклялись, что их отношения основаны на обыкновенном физическом влечении. Отсутствие обязательств сохраняло их связь легкой и воздушной, и они провели вместе 14 лет, в игре и без особой ответственности, но также в болезни и здравии. Дорис и не заметила, как пролетели годы. Однажды Ричард предложил кардинально изменить условия их отношений: попросил ее руки и сердца. Дорис не только отказалась: она сделала то, что делала всегда – сбежала. Однако на этот раз она сказала своему партнеру, который был с ней более 10 лет, что они скоро переедут в новый дом, и это обещание он принял за прелюдию к супружеской жизни. Дорис поселила его в «их» новой квартирке в маленьком городке Батавия, штат Нью-Йорк, в часе езды от своего дома, и исчезла, не оставив адреса. Некоторое время он пытался связаться с ней, но безуспешно.

Теперь, спустя более 20 лет после того, как она оставила его, и 5 лет после того, как узнала о его кончине, Дорис видела сны о Ричарде. Мужчина, которого она ранее описывала как чрезмерно интересующегося модой, с причесанными волосами и выщипанными бровями, теперь смотрел на нее во сне так, как никогда прежде. Он был нежным и выдерживал ее взгляд с выражением мольбы, которое трогало ее до глубины души. Он шел к ней с распростертыми объятиями, готовый принять ее в самые сердечные объятия. Он выглядел «так, будто и правда хотел меня, как будто хотел меня по-настоящему», объяснила она тоном, в котором сквозило как недоверие, так и откровение. Она слышала, как он шепчет: «Я люблю тебя».

Человек, которого она когда-то отвергла из-за недоверия, теперь требовал ее любви. Ее предсмертные видения многократно подчеркивали и усиливали проблеск той любви, которую она когда-то получила от мужчины, чей живой двойник грешил явной эгоцентричностью. Но в ее снах он извинялся; они разговаривали, смеялись, танцевали и снова общались, и он в этом общении не был похож на себя живого. Она просыпалась, ощущая море тепла, а ее сердце билось возбужденно и радостно, и ей хотелось поскорее снова уснуть, чтобы возобновить свой вспыхнувший роман.

Благодаря своим предсмертным переживаниям Дорис получила второй шанс, последнюю возможность отдаться уязвимости, без которой невозможна любовь. В реальности Дорис любви было мало, но ее предсмертные сны, наконец, дали ей то, в чем отказали жизненный опыт и отношения. И в тот период гораздо важнее была ее вновь обретенная способность испытывать любовь, нежели точное соответствие между чувствами Ричарда при жизни и теми, что она представляла сейчас. Какая разница, похожа ли любовь, которую она нафантазировала в своих снах, на ту, что была на самом деле. Что имело значение, так это то, что она наконец прислушалась к ее зову и продемонстрировала тягу к привязанности, чего не могла позволить себе раньше, поскольку боялась рисковать. Предсмертные сны и видения удовлетворили ее эмоциональные потребности, оставшиеся неудовлетворенными в реальной жизни. Она освободилась от болезненной привязанности, ограничений и насилия в одних снах и смогла, наконец, испытать любовь в других.

В жизни Дорис так и не справилась с неспособностью доверять и строить отношения, но после этих снов рискнула заявить, что «Ричард, возможно, был первым человеком, который по-настоящему меня любил. И желал мне добра». Наконец, она смогла восстановиться и взглянуть на себя как на человека, достойного любви, которую отталкивало ее юное Я. Мы были знакомы достаточно хорошо, чтобы понимать, что еще никогда она не была так близка к признанию в любви. В конце концов, получаемая любовь – неизбежный предвестник подаренной.

Я не знал никого, кто бы с такой драматичностью, как Дорис в конце жизни, использовал разрозненные фрагменты невыносимого прошлого, чтобы по кусочкам собрать себя до цельного состояния. Она воссоздала любовь, которую не познала в жизни, но которую все это время могла ощущать, хотя и настойчиво это отрицала. Она смягчила свои глубокие раны и сделала больше для их заживления и личностного роста в последние месяцы жизни, чем когда-либо в ходе своего долгого существования. Ее путь, как и путь Дуэйна, позволяет предположить, что отличительная особенность нашей человеческой природы заключается в этих невероятных возможностях трансформации в конце жизни, борьбы с несправедливостью, исцеления старых ран и восстановления любви, когда-то разрушенной или не отданной.

Для меня Дорис также была пациенткой, чьи сны наиболее четко продемонстрировали важность признания предсмертных переживаний как процесса, который происходит в контексте чьих-либо прошлых и настоящих отношений, а не изолированно от них. Предсмертные сны и видения – не отдельные сущности с изолированным и неизменным смыслом. Это не ингредиент, который можно добавлять находящимся при смерти пациентам для достижения определенного результата. Они неотделимы от отношений и траектории, характеризующей жизнь каждого человека. Их смыслы и эффекты уникальны для каждой прожитой жизни. То, что один человек испытывает, как освобождение, для другого может быть мучительным. Так было, например, с моей подругой Пэтти. Ее предсмертные сны о полете и движении были столь же тревожными для нее, сколь освобождающими они были для Дорис.

Не только ее сослуживцы из полицейского управления Буффало были убиты горем, когда офицера Пэтти Парете ранили при исполнении служебных обязанностей. Этот случай потряс все сообщество Буффало. Инцидент произошел в ночь на 5 декабря 2006 года, когда Пэтти и ее партнер Карл Андолина выехали на вызов – драка в магазине. На месте происшествия в них выстрелил 18-летний юноша. Он боялся, что его отправят в тюрьму, ведь он достиг совершеннолетия и больше не имел статуса несовершеннолетнего правонарушителя. В Пэтти он выстрелили дважды в упор. Первая пуля попала в бронежилет, а вторая прошла сквозь подбородок и застряла в позвоночнике. Женщину парализовало ниже шеи. Ей был 41 год.

После стрельбы сотрудники полицейского управления Буффало дежурили у ее больничной койки, а сообщество северных регионов штата Нью-Йорк собрало более полумиллиона долларов на ее лечение. Пэтти прошла восстановление в Институте реабилитации Кесслера в городке Уэст-Ориндж, штат Нью-Джерси, но после 9 месяцев физиотерапии все еще не могла шевелить ни руками, ни ногами. В 2009 году в округе Ниагара для нее был построен новый дом, спроектированный по индивидуальному проекту и приспособленный для людей с ограниченными физическими возможностями. Город Буффало заключил беспрецедентную сделку по выплате зарплаты и пособия для ее спутницы жизни и опекуна Мэри Эллен.

Чтобы постоянно заботиться о Пэтти, Мэри Эллен пришлось бросить любимую работу медсестрой в отделении интенсивной терапии. Все друзья сплотились, чтобы предоставить паре всю необходимую помощь и ресурсы. После выписки Пэтти из больницы совершенно незнакомые люди, в том числе знаменитости, часто просили ее о встрече, чтобы выразить признательность и поддержку. Нельзя сказать, чтобы Пэтти не испытывала благодарности за эти излияния и за эмоциональную и материальную поддержку. Она все ощущала и в светлые промежутки жизни даже выражала благодарность. Проблема была в том, что ее хорошие дни случались так редко, а интервал между ними оказывался таким громадным, что, в отличие от Дорис, она хотела умереть. Точнее, как она повторяла мне снова и снова, она не хотела жить, но боялась умереть.

Больше всего Пэтти боялась не самой смерти, а того, что случится, если она решит не продолжать жить. Несмотря на то, что ее вера резко пошатнулась из-за ужаса, который ей пришлось пережить, Пэтти была одержима загробной жизнью. Будет ли она обречена ли вечное проклятие? Застрянет ли ее душа в Чистилище? Как может Бог, если он существует, не знать, что ее терпение на пределе? Что если она, напрочь утратившая надежду, никогда не получит прощения?

Ее физическое состояние было настолько тяжелым, что меня попросили взять ее в качестве пациентки. Ее физическая боль, с которой по глубине могли конкурировать разве только ее душевные страдания, была невыносима. Она не чувствовала себя ниже шеи, но испытывала фантомные ощущения, которые, с медицинской точки зрения, считались центральным болевым синдромом. По ее словам, ее «как будто окунают в горящее масло».

Даже в свои лучшие дни Пэтти жестко относилась к медикам, поэтому поначалу я считал, что в основе решения назначить меня ее врачом лежал чистый расчет. Я говорю это со всем уважением и любовью: Пэтти была на редкость трудной и упрямой пациенткой. Она не позволяла никому себя опекать, даже профессионалу, от опыта которого зависели ее жизнь и комфорт. В начале наших отношений Пэтти стала называть меня «мой доктор». Я был тронут. Фраза звучала интимно, почти мило. Но вскоре Пэтти начала указывать, что мне делать, чего не делать и как именно делать. Я догадался, что выражение «мой доктор» было скорее притяжательным утверждением, нежели проявлением нежности. Она владела мной и ясно давала это понять. В каком-то смысле она позволила мне быть ее врачом. И как бы в доказательство этого однажды меня уволила, а потом наняла обратно, из каприза и по прихоти, прямо заявив, что я «смотритель».

Пэтти неоднократно переживала боль из-за того, что ее как бы «бросали», когда врачи приходили и уходили, не в силах справиться с ее характером. После особенно неприятного случая, одного из многих, вспыхнувшего из-за глубоко укоренившихся в ней подозрительного отношения и недоверия к людям, я, наконец, нацарапал на листке бумаги несколько строк и протянул ей наш новый «контракт». Он гласил: «Я, ваш доктор, не брошу вас, Пэтти Парете. Никогда». Пэтти хранила эту записку в ящике прикроватного столика и всегда брала ее с собой, когда ей нужно было ехать в больницу. Это были зафиксированные на бумаге, но не проговоренные условия наших отношений, и никто из нас никогда не испытывал надобности к ним возвращаться.

Пэтти страдала так, как не страдал ни один мой пациент и как не должен страдать ни один человек на Земле. Я делал все, что мог, чтобы облегчить ее состояние, а она делала все, что могла, чтобы положить всему конец. Она постоянно умоляла меня, медсестер и спутницу жизни помочь ей умереть. Степень физической и душевной боли, которую ей пришлось вынести, была настолько экстремальной, что привела к высокой текучести кадров как среди наемных помощников, так и среди врачей. Нельзя недооценивать вторичную травму, которую получает тот, кто осуществляет уход, в присутствии пациента в столь тяжелом состоянии. К сожалению, отказ Пэтти интересоваться жизнью за пределами своей комнаты в конце концов оттолкнул ее партнершу Мэри Эллен. К ней переехала Полли, ее любящая подруга на протяжении долгих лет, чтобы взвалить на себя эти труднейшие обязательства по обеспечению ухода за Пэтти.

Пациентка все больше боролась с возрастающей зависимостью от аппарата искусственной вентиляции легких, который регулировал ее дыхание по ночам. Ритуал подключения к этой машине перед сном вызывал наибольший дискомфорт, как физический, так и психологический, и схватки между больной и персоналом обострились. Уровень кислорода у Пэтти падал, срабатывала сигнализация, появлялась острая потребность в аппарате для поддержания жизни, а Пэтти все это время орала и требовала, чтобы ее оставили в покое.

В течение многих лет ее сны не приносили облегчения. Они становились источником новых страданий, и женщина просыпалась еще более расстроенной и измученной, чем была до этого. В своих снах она часто видела себя здоровым и активным человеком, которым она больше никогда не будет. Ей снилось, как она прыгает с парашютом и парит в воздухе, бросая вызов гравитации. Она ощущала порыв холодного ветра, который врывался в самолет непосредственно перед прыжком, смотрела на раскинувшийся под ней пейзаж, и по ее рукам и шее бежали мурашки. А еще чаще ей снилось, как она катается на своем любимом мотоцикле. Она чувствовала под собой его мощь, когда набирала скорость и неслась по широким проселочным дорогам. Она наслаждалась запахом деревьев, травы, сена и выхлопных газов, снова переживала подпитываемое адреналином эмоциональное состояние, которое приносило это катание. Однако затем она просыпалась и сталкивалась с противоречивой реальностью, созданной ее травмой и жуткими ограничениями. Масштаб ее страданий не поддается описанию, ведь женщина снова и снова возвращалась к столкновению между тем, что переживала с открытыми глазами и что – с закрытыми.

К своим обстоятельствам Пэтти так и не адаптировалась. Она рассматривала ограничения, как нарушение ее права выбирать, жить, быть и даже свободно дышать. Принять это не представлялось возможным. Она категорически отказывалась согласиться с тем, что ее тело полностью отключено. Дело не в том, что у нее не хватало на это умственных сил, просто не было ни воли, ни желания. Травму и вынужденный компромисс она воспринимала как оскорбление и прямое нарушение всего, за что она выступала. На протяжении жизни она обладала отменной физической формой, компетентностью и независимостью и не собиралась это переосмысливать.

Пэтти страстно любила природу, бег и свой мотоцикл Harley-Davidson V-Rod: он действительно был ее отражением. Его изготовили по индивидуальному заказу – с изображением пламени на фиолетовом фоне, – чтобы такой был только у нее. И хотя ей нравилась таинственность Harley, она на этот крючок не попалась. Женщина решила обменять свой Harley 883 Sportster на юбилейную модель V-Rod того года выпуска, которая, по мнению многих поклонников, на самом деле не ощущалась и не звучала как Harley. Но Пэтти было все равно. Она не чувствовала необходимость кому-то что-то доказывать, даже сообществу Harley, которое любила. Она каталась на мотоцикле с избранной группой женщин («Не проси, присоединиться не смогу») вверх и вниз по улицам Буффало, да так, что от рева ее мотора на припаркованных автомобилях запускалась сигнализация.

Пэтти была не из тех, кто отказывался от своей силы. Ее твердость временами переходила в жесткость, но также являлась своего рода моральным принципом, который заставлял ее быть честной и несгибаемой. Она бы никогда не позволила обстоятельствам умалить ее бесстрашную решимость, если бы это не произошло из-за жуткой травмы позвоночника, разрушившей ее жизнь.

Женщина поступила на службу в полицию в 2001 году в возрасте 36 лет. В течение следующих пяти лет, благодаря непревзойденной приверженности своему делу и целеустремленности, она поддерживала наилучшую физическую форму. Мало кто из ее коллег мог похвастать «почти нулевым процентом жира в организме», как у нее. Как и Эдди, который уволился из полиции по болезни, она отлично осознавала, что ее физическая форма или ее отсутствие могут повлиять на ее способность исполнять свой долг в качестве офицера полиции. Она считала, что физическое состояние – это главное, что позволяет ей выполнять свою работу и делать это хорошо.

В трагический период после выстрела, который считала роковым, разделившим ее жизнь на «до» и «после», Пэтти тем не менее оставалась тем же человеком, каким была всегда. Порой невыносимой, но очаровательной, нежной, но жесткой, скупой на слова, но остроумной. Она часто бывала отстраненной, даже равнодушной, но всегда оставалась включенной. Она следила за повседневными подробностями жизни, вникала в заботы и радости своих друзей и гордилась их достижениями. У нее всегда было свое мнение обо всех и обо всем, начиная от человеческих отношений и заканчивая стилем одежды окружающих. Она не стеснялась слов и выражений, была способна оценить человека, бросив на него один острый взгляд. Я помню ее озорное, даже хулиганское чувство юмора и все еще вижу ее пиратскую улыбку. Никогда не забуду тот день, когда предложил ей назвать ее нового чихуахуа Крисом в честь меня, или «Сиджеем» для «Криса-младшего». Пэтти просто улыбнулась и медленно произнесла, что подумает. Через несколько недель я спросил, как поживает ее собака. Она подарила мне одну из своих хитрющих улыбок и сказала: «Ты имеешь в виду Джерри? Он был у ветеринара, лечился». Я был сбит с толку, а ее это позабавило.

Животные оказывали на нее особое воздействие. За последние два года своей жизни Пэтти выезжала из дома всего три раза и дважды приезжала на мою коневодческую ферму. Мы оставляли ее одну в стойле с жеребцом по имени Канцлер. Он не отходил от нее ни на шаг и стоял рядом, почти не шевелясь. Мы клали сено ей на колени, и Канцлер брал его, осторожно и по чуть-чуть. Как и многие лошади, Канцлер перед тем, как прожевать, любил макать сено в воду. Мы намеренно ставили ведро с водой рядом с инвалидным креслом Пэтти. Она закрывала глаза, откидывала голову назад и чувствовала, как капли воды падают ей на лицо, как великолепный и нежный конь стоит рядом и ест. И молчала. Никогда Пэтти не выглядела более умиротворенной, чем в дни, проведенные в моей конюшне. Она установила крайне важную для себя связь. Для меня это тоже было важно. Канцлер был не обычной лошадью. В свои 17 лет он был огромен, красив и являлся внуком самого крупного жеребца из всех – Секретариата. Как и все великие лошади, Секретариат, «конь, которого создал сам Бог», знал, что он особенный. Он был ярким и храбрым и скакал быстрее любой лошади, когда-либо жившей на этом свете. Он бегал, потому что любил бегать; и это было правильно, потому что это было в нем. Пэтти была такой же. Смелой, бескомпромиссной, красивой и живой, и ярче всего это проявлялось, когда она находилась в своем лучшем физическом состоянии.

С течением времени здоровье Пэтти ухудшалось. Теперь она зависела от механического вентилятора легких даже днем. По мере приближения смерти ее страхи по поводу одиночества, страданий и загробной жизни исчезли. В своих снах она перестала видеть жизнь до травмы и постоянно прокручивать в голове невосполнимую утрату. Она больше не просыпалась от невообразимого ужаса. Ее мысли вернулись к новой заботе о других. Она открыто говорила о людях, пожертвовавших столь многим ради того, чтобы ухаживать за ней столько лет. Мэри Эллен и Полли, дар любви которых она не могла потушить. Страх смерти почти ушел, уступив место островкам любви, которые были похоронены в глубине ее страданий. В своих предсмертных снах Пэтти наконец-то встретилась и обнялась с той, кто любил ее первой и будет любить последней – со своей мамой Доротеей. Она не переставала оплакивать потерю мамы и часто выражала желание поскорее воссоединиться с родителем, которого потеряла тремя годами ранее. И если прежде сновидения о былой физической активности причиняли боль, то ощущение материнских объятий при пробуждении обволакивали и наполняли душу, и эти ощущения она стала переносить на другие свои отношения. Теперь Пэтти была в состоянии оценить глубокую преданность и активную поддержку друзей. В их готовности жертвовать она видела не бремя, а знак их милосердия и человечности; и она могла озвучить глубокую благодарность, которую ощущала теперь всем сердцем. Мне вспомнились красивые слова капеллана хосписа Кэрри Иган: «Первой и обычно последней классной комнатой любви является семья». Предсмертные переживания Пэтти вернули ее к знакомой семейной любви, в которой она нуждалась, чтобы преодолеть трагические обстоятельства и достичь, наконец, принятия и любви.

Болезнь, возможно, и заставила ее заглянуть внутрь себя, но на пороге смерти Пэтти, всю жизнь боровшаяся с проявлениями нежности, видела боль других, в том числе и мою. Перед смертью она подозвала меня к себе, как всегда слегка сменив выражение лица. Когда я подошел и склонился над ней, чтобы лучше слышать, она поцеловала меня, своего доктора, «моего доктора», и сказала: «Я люблю тебя». Она не столько прощалась, сколько выражала свою симпатию, и я как врач был тронут до глубины души. В тот вечер Пэтти умерла.

С того ужасного дня, когда прогремел выстрел, Пэтти была окружена любовью и беспрецедентной дружбой. Мне посчастливилось стать свидетелем удивительной доброты и преданности, с которыми ее близкие самоотверженно делали все, чтобы облегчить ее страдания. Каждый день кто-то нежно причесывал ее волосы, целовал в щеку и сжимал бесчувственную руку. Ее никогда не бросали, никогда не оставляли в одиночестве. С помощью таких моментов и, казалось бы, простых жестов добро и любовь восторжествовали над трагедией. Из немыслимой утраты стало возможным вынести уроки дарения, сочувствия и необычайной любви, выходящей за рамки травмы и вызванных ею ограничений. Мы узнали, что люди продолжают быть ценными, даже перестав быть такими, как когда-то. Пэтти лелеяли до конца. Друзья дарили ей безусловную любовь, и Пэтти в конце жизни сумела это признать. Воссоединение с давно ушедшей материю стало для нее утешением и последним проявлением жизненной справедливости, которую другие искали в возмездии.

Когда Хелен Келлер[26] сказали, что смерть – не что иное, как переход из одной комнаты в другую, она подчеркнула: «Но, знаете ли, для меня разница есть, поскольку в этой комнате я должна иметь возможность видеть». Надеюсь, что Пэтти тоже нашла «ту комнату», в которой снова могла почувствовать себя цельной.

В конце жизни истории людей часто всплывают на поверхность неожиданным образом. Я был свидетелем того, как Дорис и Пэтти освободились от ограничений и заточения, прежде чем достичь любви и целостности. Дорис вырвалась и воспарила над безжалостным миром и, в конце концов, ощутила присутствие любви, в которой ей было отказано. Пэтти проработала свои травмы, вернувшись к знакомой материнской любви. Теперь она не только беспокоилась о своих трагических обстоятельствах, но и испытывала благодарность за поддержку и присутствие друзей. Обе женщины освободились от суровых рамок, сдерживавших их существование, но не без борьбы.

Если в смерти и заключено достижение, то оно трансцендентально, но не в духовном и религиозном плане. На мой взгляд, духовная смерть – это то, что пережили Дорис и Пэтти. Это смерть, потребовавшая больших усилий и мужества. Возможно, это и правда наш единственный путь к обретению целостности и счастья в конце жизни. Это процесс, который происходит в сердце, и через жизненный опыт выводит нас за пределы известных границ, создавая открытость там, где ее не было. Этот процесс знаменует, скорее, не конец жизни, а ее подтверждение и принятие.

Глава 6

Любовь не знает границ

Любовь часто не знает меры, но свыше всякой меры разгорается.

Любовь не чувствует бремени, о трудах не помышляет; на что нет силы, и того стремится достигнуть.

Фома Кемпийский

Рукоположенный в сан священника Фома Кемпийский, создававший в XV веке большой религиозный труд, хотел дать определение уникальной любви Христа к человечеству. Ему вторит влиятельный персидский поэт XIII века Руми: «Любить – значит достичь Бога». У постели умирающих пациентов я обнаружил, что безграничность, которую эти богословы приписывают божественной любви, идентична тому, как мои пациенты выражают и испытывают любовь в своих предсмертных снах. Иногда любовь пациентов к своей умершей «лучшей половине» является настолько определяющей чертой их личности, что продолжает быть вплетенной в повседневную жизнь и после смерти партнера. Более того, становится лейтмотивом их предсмертных снов и видений. Это часто касается тех пар, которые уходят одновременно после десятилетий совместной жизни. Такая разновидность безграничной любви стойко переносит смерть любимого, и история об этом переходит из поколения в поколение через семейные предания и рассказы, мифы, стихи и книги, подобные этой.

Размышляя о романтических чувствах, мы редко представляем себе любовь пожилых пар. Отношения, которые обычно называют вершиной романтики, всегда связаны в нашем понимании с молодостью, энергичностью и кратковременностью. Вспомните Ромео и Джульетту Шекспира, несчастных влюбленных, символ возвышенной любви. Как однажды отметила моя пациентка Патрисия, самопровозглашенный поклонник великого поэта (по ее словам), Ромео на момент встречи было 16 лет, Джульетте – 13; зная друг друга всего четыре дня, они решили провести остаток жизни вместе или умереть, пытаясь этого добиться. Однако жизни пожилых пар, не говоря уже об умирающих, редко приходят на ум, когда мы размышляем о романтической любви.

Тем не менее воплощение любви можно увидеть, когда пожилые пары, женатые более 50 лет, идут, держась за руки и обмениваясь любящими взглядами. Смерть умеет перенести фокус на силу человеческой любви, и немногие истории отношений могут похвастать такой степенью романтичности, как истории двух старых душ, которые больше не договаривают друг за друга предложения, потому что в этом нет необходимости. Я узнаю об этом, когда прошу их рассказать свою историю (все они достойны того, чтобы написать по ним бестселлер), и получаю рассказ о настоящей любви, той, что живет и после смерти, пронизывает их предсмертные видения и просачивается в их бодрствование. В предсмертных переживаниях умирающего часто можно увидеть любовь в чистом виде.

* * *

– Моя память начинается с него и заканчивается им.

Эти слова произнесла жена пациента хосписа, с которой я познакомился около 15 лет назад. Ализе было 74 года, и она ухаживала за умирающим мужем, с которым прожила 54 из них. В хосписе я видел много печальных лиц, но ее черты, отмеченные всепоглощающей болью и шоком, заставили меня остановился.

– Я не знала жизни без него, – прошептала она.

Я до сих пор помню, где она стояла, когда произнесла эти слова. Помню ее кротость и глаза, взгляд, наполненный мольбой и отчаянием. Утратив дар речи, я слушал Ализу. Она рассказывала о том, как познакомилась с Натаном, как они любили друг друга. Их жизнь вполне могла бы найти свое отражение как в книгах по истории, так и в повести от первого лица.

Все началось 21 октября 1942 года в польском городе Щебжешин в роковой день Второй мировой войны, когда немцы стали сгонять всех евреев в одно место. Ализе было 13, ее семью и всех соседей выгнали из дома и приказали собраться на рыночной площади. Сотни мужчин, женщин и детей, ошеломленных и пораженных страхом, выстроились в очередь, чтобы их распределили в ряды. Сквозь крики и перестрелки девушка с трудом понимала сюрреалистический сценарий, разворачивавшийся у нее на глазах. Ее друг детства Натан, 15-летний соседский мальчик, стоял в переулке и с ужасом смотрел, как забирают тех, кого он любит.

Краем глаза Ализа заметила, что Натан бежит к ней. Он схватил ее за руку и выдернул из очереди. Она инстинктивно почувствовала, что он тащит ее в безопасное место, и каким-то чудом в этом хаосе им удалось уйти незамеченными. По ее словам, они вдвоем как будто двигались в параллельной Вселенной, где время остановилось.

Своих родных Ализа больше не видела и лишь спустя время узнала об их ужасной кончине в лагере смерти Белжец. Это была судьба, от которой ее спас Натан. Два подростка пережили войну в бегах. Позже их взяли приемные американские семьи, и спустя годы они снова встретились. Наконец, они поженились и зажили полноценной жизнью. Собранные вместе эти фрагменты двух уничтоженных семей восстановили ощущение целостности, разрушенное геноцидом войны. Теперь, когда Ализа сидела у постели Натана и держала его за руку, она не могла представить себе жизни без него. Для нее он был всем. Нитью, связывавшей ее с прошлым, которое никто, кроме него, не мог понять. Он был ее жизнью.

Все, что я мог им предложить, – свое присутствие. Я прекрасно знал, что в этой ситуации даже сочувствие будет казаться мелким. Внутренняя жизнь Натана содержала в себе глубину трагедии и силы за гранью моего понимания и служила резким напоминанием о том, что некоторые раны, особенно старые, нельзя ни исцелить, ни успокоить. Ализа являлась воплощением их общей истории и неразлучности, и предсмертный опыт Натана проживался внешне через нее.

Как врач, я мало чем мог помочь Натану, но чувствовал себя обязанным утешить его жену. Наблюдая за тем, как она о нем заботится, я в который раз убедился в том, что люди, обладающие даром любви, никогда не умирают в одиночестве. Такие случаи наглядно демонстрируют, что позаботиться об умирающем можно, окружив заботой того, кого он любит. Я не мог достучаться до него, но знал, что она может. В детстве он рисковал жизнью, чтобы спасти 13-летнюю девочку от верной смерти, и я понимал, что его душа, заключенная теперь внутри старого и умирающего тела, утешится, зная, что утешилась Ализа.

Насмотревшись на смерть как на зло, Ализа ни за что не смогла бы представить ее себе, как мирный процесс, если бы Натан не научил ее это делать. Он в очередной раз стал тем человеком, который вел ее через непостижимое. Он показал ей, что можно видеть сны, умирая, как когда-то показал, что можно продолжать жить, скорбя. Чем ближе к концу, тем чаще Натан в своих сновидениях возвращался не к травме молодости, а к успокаивающим воспоминаниям о его потерянной семье. Его далекое прошлое вернулось после жизни, в течение которой он всеми силами пытался подавить все воспоминания о нем. Пережить холокост означало одно: не оглядываться назад и не позволять себе горевать. Единственный выживший из всей семьи, он чувствовал, что его жизнь одновременно и подарок, и бремя, напоминание о неотвратимой ответственности перед теми, у кого эту жизнь отняли. Он двигался вперед лишь потому, что шел медленно, шаг за шагом, а рядом всегда была Ализа. Теперь, когда он лежал и умирал, эта ноша была снята, и его разум безопасно переключался на нежные укромные уголки прошлого, на времена невинного детства, до наступления зверских времен. Мертвые родственники возвращались целыми и невредимыми. И он смог разделить свои предсмертные переживания с Ализой, единственным человеком, который понимал тяжесть такого прошлого. Натану пришлось умереть, чтобы заново познакомиться со своей семьей и всем, что когда-то было знакомо. А Ализа, видя мир и безмятежность, с которыми Натан подошел к концу жизни, обрела утешение.

Согласно древнекитайским преданиям, существует «красная нить судьбы», объединяющая людей, которым суждено встретиться, независимо от времени, места или обстоятельств. Порой она растягивается или путается, но никогда не обрывается. Жизнь и благополучие Ализы были так плотно переплетены с Натаном, а их связь настолько ощутима и сильна, что я бы не удивился, если бы обнаружил вокруг их лодыжек шелковую нить, которой, как говорят в китайской мифологии, бог любви связывает определенные пары.

Как врач, я обладаю одной из величайших привилегий: возможностью наблюдать за тем жизненным этапом, который вскрывает в людях все лучшее, качества, о которых они зачастую не подозревают: смелость, силу, благородство и самоотверженность перед лицом утраты. Это похоже на электрокардиограмму, снятую во время физических упражнений с нагрузкой, которая измеряет не биологические функции, а раскрывает неизмеримую глубину способности любить. Этому тесту не требуются электроды для того, чтобы обнаруживать и передавать ритмы и размах романтики длиною в жизнь. Смерть умеет определять и показывать глубину этих чувств с такой яркостью, какой вы не обнаружите ни в одной книге. Однако ее можно заметить, наблюдая за моими пациентами. Это касается и замечательной истории Ализы и Натана, а также истории овдовевших пациентов, чьи отношения длиною в жизнь, хотя и прерванные смертью любимого человека, остаются для них самым надежным источником поддержки в процессе умирания. Эти истории раскрывают неординарных людей и неповторимые моменты в, казалось бы, ничем не примечательной жизни. Да, мои пациенты не молоды и не горячи, но меня истории любви Патрисии и Чака, Бенни и Глории, Джоан и Сонни, Беверли и Билла, с которыми вы скоро встретитесь, потрясают не меньше, чем любые романтические отношения пылких юношей и девушек. Эти пары не менее трогательны и романтичны, чем самые известные в истории любовники.

Для пожилых пар, о которых я заботился в хосписе Буффало, разделение смертью после целой жизни, проведенной вместе, просто не вариант. Потеряв вторую половину, выживший партнер будет делать все, чтобы оставаться целым: сохранять своего любимого живым, сознательно или неосознанно, через рассказы и воспоминания и, возможно, наиболее ярко через предсмертные сны. Каждый день, без остановки.

Когда Патрисия вспоминала или видела во сне своего покойного мужа Чака, то вовсе не как 90-летнего умирающего с неизлечимой болезнью и ограниченной подвижностью. Это был восторженный молодой человек, беззаботный, способный ходить и с энтузиазмом глядящий в будущее.

– Я хочу проснуться, подойти к Чаку, взять его за руку и уйти с ним в вечный закат.

Они познакомились, когда Патрисии было всего 15, а ему – 19 лет. Через два месяца он ушел на войну.

– Уже через пару недель после знакомства я знала, что выйду за него замуж. Знаю, это похоже на сказку, – объясняла она. – Я любила его больше жизни. Мы знали, что в конечном итоге будем вместе и никогда не рассматривали в качестве спутника жизни кого-то другого. Я по сей день люблю его больше, чем кого-либо. Он был замечательным, веселым, умным, забавным, идеальным, добрым и милым.

По мере того, как Патрисия приближалась к концу жизни, мужчина ее мечты ожидаемо превратился в мужчину из ее снов. Как и большинство предсмертных видений, видения Патрисии заключали в себе суть их отношений, хотя слова почти отсутствовали. Эти сны стали простой, но красивой данью уважения их совместной жизни.

– Я каждый день ходила плавать в бассейн Казеновия, – вспоминает она, – а муж гулял в ботаническом саду Южного парка. Он приходил домой первым, и каждый день к моменту моего возвращения он уже пил чай и разгадывал кроссворд. Он всегда носил белые футболки с рукавами. Белоснежные футболки. Как-то раз он стоял, и я помню, как сказала: «Боже, ты до сих пор красивый парень». А он просто улыбнулся и сказал: «Привет». После этого картинка стала размываться. Я провела с ним минуту или две, мне было приятно. Это счастливые сны. В них я чувствую себя чудесно. Они возвращают меня к чему-то реальному. Это любовь. Крошечная мелочь, но любовь.

Именно в контексте этой «крошечной мелочи», называемой любовью, Патрисия чувствовала себя наиболее устойчивой. Поэтому неудивительно, что предсмертные сны постоянно возвращали ее к обычным повседневным делам, например к разгадыванию кроссвордов с Чаком.

– Чак читал задания, а я давала ответ, и он его записывал. Я никогда об этом не задумывалась. Он тоже иногда отвечал (я позволяла ему). Я не стремилась ответить на все вопросы. Он был умным человеком и мог бы разгадать много загадок, но ему было легче писать, чем думать. Какой ты притворщик, Чак.

Я был особенно тронут, когда Патрисия обратилась к покойному мужу по имени. В тот момент она не была в забытье и не спала. Каждый из нас наверняка ловил себя на том, что произносит вслух что-то, что вроде бы подумал про себя. Произнесенная мимоходом ремарка Патрисии была трогательным свидетельством близости, которую она все еще испытывала к мужу спустя годы после его смерти. Ее любовь не имела временных границ. По ее словам, после полудня она «побыла с ним пару минут». Умирание – это жизнь во вневременном мире грез, где видения ушедших более реальны, чем реальность, продолжающая существовать без них. Это мир, в котором, чтобы почувствовать любовь, не нужно ее воплощать и исследовать, чтобы любить безусловно.

Скорбящие пациенты, столкнувшиеся со смертью, не боятся ее и не преклоняются перед ней; они ее просто ждут. Каждый из нас слышал историю о какой-нибудь пожилой паре, умершей чуть ли не в один день. Я знавал много таких историй. Я встречал людей, которые умирали вслед за своим партнером без каких-либо медицинских предпосылок. Мы знали, что это случалось из-за «разбитого сердца», и это не метафора и не романтизированная оценка. Сейчас уже установлено, и это медицинский факт, что «разбитое сердце» может иметь весьма реальные кардиологические последствия. В медицине есть название для этого диагноза: синдром разбитого сердца, стрессовая кардиомиопатия такоцубо. Обычно это происходит незаметно, исподтишка, тайком, без лишних слов.

Именно синдром разбитого сердца мы наблюдали у 90-летнего Бернарда (близкие называли его Бенни) вскоре после кончины его жены Глории. На момент смерти Глории Бенни пребывал в добром здравии. В 87 он был активным, общительным и независимым, окруженным друзьями и родственниками. Он любил водить машину и ежедневно колесил по Буффало, городу, в котором прожил всю жизнь. После скоропостижной кончины Глории от инфекционного заболевания он был безутешен, желал умереть как можно скорее и умолял Господа позволить ему воссоединиться со своей «Гло». Бенни каждый день приходил на кладбище, иногда по три раза в день. Там он сидел или становился на колени перед надгробием жены, молился и разговаривал с ней, воскрешая ее в своей памяти. Его дочь Морин пыталась его отговорить, но он неизменно возражал: «Каждому свое».

В День святого Валентина 2016 года, ровно через 2 месяца после смерти Глории Бенни был полон решимости придерживаться своего распорядка дня, несмотря на отрицательные температуры. Когда Морин прибыла на кладбище, то не могла удержаться от вопроса, ответ на который слишком хорошо знала.

– Чего ты добиваешься? Хочешь убить себя?

– Как бы я этого желал! – выпалил Бенни в ту же секунду.

Это был тот же человек, который нашел в себе силы сказать умирающей жене, что «все нормально, что она может уходить». Но для него это не было нормально, ни тогда, ни сейчас, ни когда-либо.

В тот роковой день, когда температура упала до -15, Морин нашла своего отца прогуливающимся вокруг могилы Глории. Он будто ходил по кругу, решительно и упрямо, с трудом прокладывая себе путь по снегу. Издалека она решила, что двигаться его заставляет холод, но вскоре заметила, что он ходит осознанно и повторяет свои шаги, стараясь ступать в одно и то же место. Подойдя ближе, она увидела, что в снегу вокруг могилы Глории он вытоптал сердце. Каждый раз после поездки на кладбище Бенни обычно выглядел серьезным и задумчивым. Только не в тот вечер. Он почувствовал одышку и дискомфорт. В последующие 48 часов ему стало хуже, и к тому времени, когда его доставили в отделение неотложной помощи, его состояние оценивалось как тяжелое. Врачи диагностировали сердечный приступ, который произошел в последние несколько дней. В День святого Валентина сердце Бенни буквально разбилось.

Из-за того, что помощь была оказана не сразу, у него возникло необратимое патологическое состояние, потребовавшее лечения в хосписе. За двое суток Бенни превратился из совершенно независимого человека в абсолютно недееспособного. Ему пришлось переехать к дочери. Он больше не мог посещать могилу Глории, поэтому стал навещать ее во сне. Или как выразилась его дочь: «Сейчас он живет в своих снах». По ночам она слышала, как он поет своей любимой Глории на польском, их родном языке. Этот некогда общительный человек просыпался ненадолго лишь для того, чтобы поесть. Он спешил вернуться в постель, чтобы закрыть глаза и снова увидеть жену.

Пожилым парам есть чему нас научить в плане настоящей любви. Для их союза не требуются ни громкие заявления, ни испытания верности, ни драматические концовки. Их союз требует лишь одного – времени. Он раскрывает и наполняет каждую клеточку их существа, так что они уже не понимают, как без этого жить. Вот они и не живут. Они проходят через жизненные испытания с уверенностью в своей связи. Они продолжают чувствовать ее и верить в нее даже тогда, когда человек, с которым эта любовь возникла, их покидает. Для пожилых пациентов их любовь ко второй половине – это то, кем они являются. Работа, амбиции, хобби, ипотека и планы приходили и уходили. Что оставалось и что имело значение, так это отношения, которые они поддерживали, лелеяли и подпитывали на протяжении всей жизни маленькими жестами симпатии, любящими взглядами и юмором, общими историями и прощением ошибок.

Не исключено, что наши культурные представления о романтической любви не соответствуют действительности. Любовь в своем лучшем, самом глубоком и сильном проявлении – это не о молодости, пылкости, драме или отчаянии. Речь идет о постоянстве, терпении, доверии, прощении и непрерывном принятии. Это о том, чтобы отпускать живых и не отпускать мертвых.

После 57 лет брака любовь Джоан и Альфреда раскрашивала все сны и видения Джоан в течение двух месяцев, предшествовавших их воссоединению после смерти. Джоан и мужчина, которого она ласково прозвала Сонни, также родились в семье польских иммигрантов первого поколения. Их семьи поселились через улицу друг от друга в рабочем пригороде Буффало, где они росли бок о бок. Джоан было всего 11, когда Сонни подарил ей в качестве символа дружбы пластиковое кольцо, которое она будет считать самым памятным подарком среди своих наиболее ценных вещей. Она рассталась с этим кольцом только тогда, когда почувствовала, что ее внучка Аллисин, трудно переживавшая подростковый возраст, больше нуждается в его особенной силе, чем она.

Это была пара, которая после того, как онкологический диагноз не оставил им надежды на выздоровление, продолжала благодарить судьбу за то, что позволила им двигаться к концу жизни вместе. Было удобно, что они вступили в программу хосписа с разницей в несколько месяцев и получали помощь одновременно у себя дома. Они признали и приняли тот факт, что их время пришло, и разработали небольшие ритуалы любви, окутав ими процесс управления симптомами их заболеваний. После полуночи они встречались на кухне, вместе пили таблетки и делились результатами лечения. Дочь Лиза часто видела их за кухонным столом: они болтали и смеялись, будто пара влюб-ленных подростков. Они спали на стоящих рядом койках, держась за руки. Оказавшись в конце концов прикованными к постели, они засыпали, все еще держась за руки через перила больничных кроватей, которые Лиза, работавшая медсестрой, заказала для своего дома.

Несмотря на тяжесть своего состояния, Сонни никогда не жаловался на боль от опухоли или мучивший его ревматоидный артрит. Он волновался только за свою родственную душу. Когда страдания стали настолько невыносимыми, что лечение пришлось прекратить, его единственным желанием было уйти первым, потому что он не мог представить себе жизни без нее. В конце концов, у Сонни появились симптомы, которые потребовали его перевода из дома в стационар хосписа. Они оба были ослаблены, но взаимозависимы, и ни один из них не мог функционировать без помощи другого, поэтому Джоан перевели в стационарное отделение вместе с ним. В нарушение протокола муж и жена были размещены в одной палате на соседних кроватях, что позволяло им и впредь держаться за руки.

Годовщина свадьбы была для Джоан и Сонни священным праздником. Дата должна была наступить через несколько дней после того, как Сонни попал в стационар хосписа, и Джоан с тревогой думала о том, что они отпразднуют ее в последний раз. Она особенно настаивала на желании отметить эту дату, и, как обычно, муж к ее желанию прислушался. В день их годовщины, 3 июня 2016 года, друзья и родные собрались в хосписе, чтобы отпраздновать это событие. К ним присоединился и персонал. После завершения торжественной части Джоан попросила оставить ее наедине с мужем. Когда ее дочь вернулась в комнату, Джоан плакала. Она призналась Лизе, что сказала Сонни: «Теперь мы можем уйти».

После этого Сонни не прожил и суток, умер спокойно спустя 57 лет после того, как поклялся чтить, любить и дорожить своей невестой «пока смерть не разлучит нас». Но на этом история не заканчивается. После смерти Сонни здоровье Джоан начало быстро ухудшаться, и ее последующие предсмертные сны и видения помогли как ей, так и ее семье, справиться с глубокой раной от утраты Сонни. Вернувшись из стационара хосписа, Джоан начала видеть в своих снах живого мужа. В течение многих ночей Лиза и члены ее семьи слышали, как Джоан кричит ему: «Приходи и забери меня. Я скучаю по тебе! Сонни, приди и забери меня!» Эти сны были такими мощными, что вскоре Джоан, пребывая в совершенно здравом уме, стала утверждать, что видит Сонни в комнате.

История Джоан и Сонни демонстрирует уникальность и напряженность, с которой предсмертные сны и видения переживаются как место единения. Джоан пережила Сонни на два месяца, но не прожила без него ни дня. Она звала его каждую ночь и видела его каждый день.

Как и Джоан, 89-летняя Беверли видела предсмертные сны, которые вернули ее к мужу, ее «сообщнику и единомышленнику» на протяжении 49 лет. Ей было двадцать, когда она впервые заметила щеголеватого шотландского иммигранта, красота которого сбила ее с ног. Это была любовь с первого взгляда, Беверли и Билл поженились меньше, чем через год. Ее муж увлекался музыкой и танцами, и вскоре они с головой ушли в бальные танцы – страсть, которая длилась до конца их супружеской жизни. Дочь Беверли Сьюзен с гордостью вспоминала, что ее родители были такой слаженной парой, что толпы на соревнованиях по танцам расступались, чтобы полюбоваться тем, как они скользят по залу. Через танец ее родители воссоздавали, хотя и в более яркой форме, атмосферу тесного партнерства и любящего соучастия, определявшую их семейную жизнь.

В конце жизни сновидения Беверли вернули ее в защищенное пространство танцпола, где она и Билл выступали как команда. Она увидела себя в тесных объятиях своей второй половинки, скользящей под завораживающий ритм музыки. Даже пересказывая этот сон, Беверли выглядела счастливой. Я до сих пор улыбаюсь при мысли о ней, как о скромной матери и секретарше днем и страстной и яркой танцовщице ночью. Это была своего рода мечта, перевоплощение и погружение в тайную жизнь, которую люди ищут в фильмах.

Тем не менее полное значение снов и видений Беверли ускользнули бы от меня, если бы Сьюзен не поделилась еще одной важной деталью о прошлом пациентки. Собственная мать Беверли отличалась чрезмерной требовательностью и издевалась над дочерью за то, что у нее «обе ноги левые». В свете этой истории позора очевидно, что сны Беверли о танцах также были связаны со стремлением исправить эту свою особенность. Некогда пухлая и неповоротливая девушка превратилась в элегантную и уверенную в себе женщину, которая, по ее словам, «в объятиях Билла чувствовала себя принцессой». Мир танца не только проявил любовь, которую она разделяла со своим партнером, но и символизировал восстановление уважения и любви к себе, подорванной унизительными комментариями матери. Как и в случае с кроссвордами в сновидениях Патрисии, сны Беверли о танцах были снами о совместной любви, послужившей катализатором гармонии и уверенности в себе. Лучшее в любви – это когда чувство к другому совпадает со способностью любить вместе. Предсмертные переживания Патрисии и Беверли восстановили их контакт с такого рода настоящей любовью, той самой, что воплощает лучший из миров.

Билл, возлюбленный Беверли, умер относительно молодым, в 68 лет. Овдовев, Беверли всю оставшуюся жизнь возмущалась и говорила, что чувствует себя «ограбленной». Но теперь, когда она лежала на смертном одре, пустота, которую она ощущала на протяжении двух десятилетий, наконец наполнилась привычной любовью. Чувство одиночества уступило место радостному воссоединению. Предсмертные сны вернули ее к мощнейшему источнику привязанности и поддержки, который она знала. На этом волновой эффект ее предсмертного опыта не прекратился. Моя старая подруга Патрисия правильно назвала это «каплей, пускающей рябь по поверхности пруда». Иногда это ребенок, иногда родитель, чья любовь вдохновляет взглянуть за пределы себя и увидеть, что важно и что находит отклик для других. Предсмертные переживания определяют связь между жизнями и через жизни. Любовь, которую сны и видения наших пациентов делают видимой, – это чувство, что выходит за рамки тех, кто ее вызвал, и расширяется из мира снов в реальность и обратно.

Любовь может быть чем-то, что изначально происходит между двумя людьми, но она этим не ограничивается. Она просачивается в другие жизни и поколения и не останавливается на живущих. Это достигается сотнями ежедневных актов взаимной заботы, самоотверженных жестов любви и проявления беспокойства, совокупная сила которых делает нас такими, какие мы есть, за тысячи дней, составляющих жизнь.

Для Сьюзен любовь, которую она испытывала к матери, замкнула для ее родителей полный цикл судьбы. После того, как годом ранее Беверли поставили смертельный диагноз, ей стали обеспечивать хосписный уход в доме ее дочери, и близость, которую разделили эти две женщины в последние месяцы, стало одним из самых очевидных наследий истории любви Беверли и Билла. Эта связь была для Сьюзен тем более значимой, что эта жизненно важная связь между матерью и дочерью не была биологической. Обнаружив, что они не могут иметь детей, Билл и Беверли решили усыновить ребенка. Они прибыли в католический благотворительный приют Кливленда, где проживали в то время. Их переполняла радость и нетерпение, но также интерес. Как выбрать ребенка, который станет воплощением их надежд и чаяний? Как и все родители (так уж устроена человеческая природа), они мечтали, что у них будет большеглазый, румяный, здоровенький и активный ребенок. Их отобрали как приемную пару, одобрили, и через несколько недель они вышли из приюта с пухленьким, щекастеньким, улыбающимся младенцем, который вырастет и станет братом Сьюзен – Скоттом.

Беверли была в восторге от перспективы вырастить столь желанного и долгожданного ребенка, но ее продолжали преследовать те глаза, которые не привлекли ее в приюте, глаза больных и отвергнутых. Она чувствовала себя виноватой за то, что сделала выбор, основанный на чертах внешности, над которыми ни один ребенок не властен. У них с Биллом и в доме, и в сердце было место еще для одного ребенка, и к тому времени, когда Скотту исполнилось 3 года, они вернулись в детский дом с новым намерением – выбрать самого больного ребенка в палате, который нуждался в их любви больше всего. Этим ребенком оказалась Сьюзен.

Сьюзен родила 17-летняя девушка. Ее изнасиловали, и она пыталась вызвать выкидыш, моря себя голодом. В результате Сьюзен родилась преждевременно и с множеством медицинских проблем. В первый же год жизни она перенесла две полостных операции. Малышка побывала в нескольких приемных семьях, но никто не хотел оставлять у себя ребенка со столь сложной медицинской историей. Сьюзен до сих пор помнит рассказ своей умирающей матери об удочерении. Мне также посчастливилось присутствовать, когда Беверли вспоминала, как сказала мужу:

– Давай возьмем вон ту, с пустыми глазами. Мы ей нужны.

Затем она остановилась и, указывая на Сьюзен, добавила:

– А теперь она нужна мне.

Меня тронула простота, с которой она распознала смену ролей в этой истории взаимозависимости, как будто это самая естественная вещь на свете. Так оно и было. Сьюзен достала фотографии семьи вскоре после удочерения. На одном особенно примечательном снимке Беверли держит озорного 3-летнего Скотта в ковбойской шляпе и бесстрастную Сьюзен, чей пустой взгляд идет вразрез с теплотой материнских объятий. Показывая мне эту фотографию, женщина отметила, что получила так много любви, что у нее не осталось никаких негативных последствий от детской травмы и брошенности. Она всегда считала себя «самой счастливой дочкой в мире».

Пока Сьюзен описывала окольные пути, по которым она познала дар семьи, я размышлял о счастливых случайностях. О тех моментах, когда жизнь делает знаковый поворот. По воле судьбы Сьюзен и ее брат оказались на пути Беверли и Билла в нужное время и в нужном месте. Та же самая судьба запустила события 1942 года, когда мальчик в раздираемой войной Польше схватил за руку девушку и тем самым спас. Пресловутый полный цикл судьбы также стал определяющим для истории Беверли: она умерла, окруженная любовью и заботой некогда болезненного ребенка, которого когда-то удочерила. Ее самоотверженный поступок вернулся ей в виде тепла, которое она получила в конце жизни, и это предоставило ей защищенное пространство, в котором она нуждалась, чтобы в полной мере прожить свои сны и видения.

Предсмертные переживания предлагают план для деятельности той любви, которую они запускают, инсценируют и восстанавливают. Они олицетворяют собой приспособления, которые не останавливаются на живых или мертвых, если уж на то пошло. Предсмертные переживания кристаллизуют бесконечный процесс человеческого взаимодействия, осознание того, что размах любви не ограничивается теми, кто это чувствует и разыгрывает, как и не имеет срока годности.

Как однажды заметила Лиза, дочь Джоан и Сонни, предсмертные видения ее матери сохраняли Сонни живым как для нее, так и для ее скорбящей семьи. На самом деле лишь после смерти Джоан Лиза окончательно оплакала и отгоревала потерю своего отца. Чувство утраты в ней вызвала не фактическая смерть отца, а уход матери, которая сохраняла память о нем. Тем не менее спустя много времени после ухода Сонни и Джоан именно длящиеся последствия предсмертных снов Джоан помогли семье пройти через осознание скорби. Понимание того, что ее родители никогда по-настоящему не разлучались ни в жизни, ни после смерти, помогло Лизе справиться с чувством утраты.

Как и Лиза, дочь Бенни Морин кое-что знает о любви, которой наполнены забота, сотрудничество и горевание. В течение нескольких лет ей доводилось ухаживать за родственниками со стороны мужа, своей умирающей матерью Глорией тремя годами ранее и, наконец, за своим убитым горем отцом. Я помню, как навещал Бенни после его переезда к дочери и зятю. «Бенни спит», – сказала Морин, открыв мне дверь и как будто извиняясь. Тепло и доброжелательность, которыми был пропитан ее дом, глубоко тронули меня. Она явно переставила мебель, чтобы вместить все вещи отца. Я видел такое и раньше. Гостиные или гостевые комнаты часто перекраиваются коренным образом ради удобства и комфорта умирающего члена семьи, а декор и дизайн приносятся в жертву функциональности. Иногда мебель сдвигают в углы для обеспечения доступа инвалидным коляскам. Гостиная может быть захламлена любимыми вещами или нагромождением несочетающихся друг с другом кушеток. Или, как в случае Джоан и Сонни, в самом центре комнаты для гостей появлялись одна или две больничные койки, занявшие стратегическую позицию напротив телевизора.

Для Морин перестановка также включала в себя необходимость разместить по всей комнате фотографии ранней жизни Бенни. Получилась настоящая галерея воспоминаний конца 1940-х и 1950-х, украшающая все доступные поверхности. На фотографиях была в основном жена Бенни Глория, улыбающаяся на своем первом причастии, на их свадьбе, во время крещения их первого ребенка, на привычных семейных портретах, воспроизведенных в разных позах в разные периоды времени. Это были воспоминания Бенни, а не Морин. Ее свадебное фото висело на стене за отцовским стулом, вне поля его зрения, и отображало яркие цвета и современные наряды более молодого поколения.

Можно наблюдать смену ролей, которая происходит при уходе за пожилыми родителями, в конце жизни становящимися похожими на детей. Данный процесс требует того, чтобы как лица, осуществляющие уход, мы не только занимали позицию родителя по отношению к нашему умирающему родственнику, но и ставили его в центр своей жизни. Морин знала это лучше, чем кто-либо другой. Она понимала, что когнитивные способности отца подорваны болезнью и слабостью. Прошли те времена, когда он мог формировать новые воспоминания и получать новый опыт, на который можно опираться. Вместо этого у него оставались воспоминания о событиях, случившихся несколько десятилетий назад, и предсмертные переживания, в которых он чувствовал себя живым. Он мог не вспомнить, что ел на завтрак, но помнил цвет платья своей жены в день знакомства. Возможно, он не осознавал себя в настоящем, зато продолжал жить в прошлом, и его самоощущение все больше сближалось с тем, что было тогда, чем с происходящим сейчас. Возникла своего рода временная капсула, поместившая его в эпоху, в которой он чувствовал себя более непринужденно и где ему были доступны преимущественно воспоминания о далеком прошлом.

Вот почему Морин окружила отца фотографиями и мебелью из его прошлой жизни. Они позволяли ему заземлиться. Заменив все предметы вокруг на старинные, она воссоздала единственную реальность, которую он теперь признавал – время его молодости и женитьбы. Она совершила путешествие во времени не только для того, чтобы контекстуализировать его окружение, но также позволяя ему заново пережить то, что было по-прежнему знакомо. Она поняла, что поступила правильно, когда однажды увидела, как он взял одну из фотографий ее матери и заговорил с ней, как если бы Гло стояла рядом и могла ответить. Морин помогла отцу вернуться в то время и место, где он был кем-то большим, а не просто старым умирающим человеком.

Для Морин защищенное место заботы также стало возможностью найти себя и сосредоточиться на себе. Она была благодарна судьбе за то, что лучше узнала своего отца, человека, «который верил в то, что нужно использовать шансы, любить жизнь, усердно трудиться и относиться к людям с добротой». Она могла заново познакомиться с его прошлым, репутацией и легендарной порядочностью. В то же время забота о Бенни потребовала от нее переоценки собственных ценностей. Она познала непрерывность любви, а также усвоила важность ежедневных задач и распорядка, которыми она так умело жонглировала, стараясь обеспечить ему наилучший уход. Она с гордостью рассказывала, что, хотя врачи давали ему не более полугода, он прожил гораздо дольше – 3 года.

Некоторые люди так привыкли к ткани любви, из которой соткана структура их семьи, что как будто не осознают исключительности уз, формирующих их жизнь. Требуется взгляд другого человека, чтобы увидеть необычное в основе обыденного и теплоту сердца, вытоптанного в снегу. Предсмертные переживания также позволяют осознать возможность благодати, когда, как выразилась Патрисия, «настоящее становится концом», потому что они создают контекст для любовных историй длиною в жизнь, которые простираются в вечность и обратно.

В самом важном смысле жизнь – это «крошечная мелочь», которую мы испытываем к тем, кого любим – матери, отцу, ребенку, супругу или домашнему питомцу, – и любовь, которую получаем обратно. И неважно, сколько лет прошло с тех пор, как эта любовь была выражена – восемьдесят или двадцать, – но то, как мама говорила нам «пока!» или как отец ждал нас каждый день после школы, имеет значение, в котором мы редко отдаем себе отчет. Предсмертные видения подсвечивают моменты из нашего прошлого, которые много значили, но которые мы воспринимали как нечто само собой разумеющееся, как часто бывает, когда мы слишком заняты построением других планов. Они помогают переосмыслить смерть, сместить фокус с последних слов и потерянной любви на укрепление самих себя и неразрывных уз между жизнями и через жизни. Джоан, Беверли, Патрисия и Бенни были не просто овдовевшими старичками и старушками на закате жизни, а реализовавшимися людьми с внутренней жизнью, наполненной любовью, преданностью и связью. Их предсмертные сновидения вывели их за пределы физической немощи и доставили в место, где любовь вечна и «пытается делать то, что ей не под силу».

Глава 7

Детский язык смерти

Вера ребенка нова,

Как его принцип – целостна

И – как рассвет – широка.

Со взглядом невинным детства —

Всегда без тени сомнения[27].

Эмили Дикинсон

Когда я познакомился с Джессикой, ей было 13, и я понятия не имел, как помочь ребенку умереть. И, откровенно говоря, не хотел этому учиться. «Ребенок в хосписе» – какое жуткое сочетание слов, какая жестокая нелепость жизни, которая вот-вот оборвется в самом начале. Добавьте сюда мое сильнейшее неприятие педиатрии. Попавшие в беду дети всегда заставляли меня чувствовать себя бездарным и бессильным. Чувство усугублялось тем, что я – отец двух девочек. Поэтому, когда пришло время встретиться с Джессикой лицом к лицу, я сомневался, что являюсь подходящим человеком для этой задачи, а уж тем более подходящим врачом. У Джессики была саркома Юинга, редкая и злокачественная форма рака костей. С момента постановки диагноза прошло три года, и она была моей первой «пациенткой из педиатрии хосписа». Этой формулировкой врачи пытались смягчить невообразимую реальность – умирающего ребенка.

Я знал, что моя реакция будет интуитивной, и боялся, что никакая медицинская компетентность не компенсирует мои страхи. Я не ошибся. Компетентность страхи не компенсировала. Это оказалось не нужным. Когда я вошел в ее комнату, пытаясь быть доктором, в котором, по моему мнению, она нуждалась, я быстро понял, что никакой уровень медицинской экспертизы не сравнится с ее невинной мудростью.

Я готовился к мучительному разговору. Вместо этого я увидел девочку-подростка с ясными глазами, которой не терпелось обсудить то, как прошел ее день, а также ее маму, домашних питомцев и ее сны. Джессика не останавливалась и не начинала оплакивать ту жизнь, которую ей не суждено было прожить. Она не говорила ни о карьере, ни о детях, которых у нее никогда не будет. У нее не было сожалений, поводов погоревать, упущенных возможностей или любых соображений, которые часто омрачают сознание взрослого. Она была слишком занята жизнью здесь и сейчас и оставалась такой же энергичной и ласковой маленькой девочкой, маминой дочкой, несмотря на болезненные симптомы и побочные эффекты лечения. Она была слишком очарована райским миром, который являлся ей во сне. Миром, в котором ее недавно умерший пес Тень был снова здоров и счастлив. Она была сосредоточена на том, чтобы перейти в девятый класс – это была ее личная цель. Она хотела оставаться ребенком, который делает то же, что и другие дети. Если она и говорила о смерти, то случайно и мимоходом.

Но все было гораздо глубже. У детей мало ориентиров для смерти; им не хватает языковых средств для определения конечности жизни, не говоря уже о «борьбе» с этой конечностью. Метафора войны, которая так часто используется для описания жизни с неизлечимой болезнью, совсем не подходит к детскому опыту умирания. Дети не борются со смертью. Они проживают каждое мгновение не как последнее, а так, будто оно будет длиться вечно. Принятие – не то состояние, для достижения которого им приходится трудиться. Оно им свойственно, и они воплощают его каждую минуту.

Ни Джесс, ни ее мать Кристин не получили никакого прогноза выживаемости на момент постановки диагноза, да они и не спрашивали. Джессика умирала – то есть жила, полностью осознавая приближающуюся смерть, – но никто никогда не говорил ей об этом напрямую. Она просто знала. Дети обладают интуитивной способностью понимать, когда смерть неминуема. Отрицание для них настолько же чуждо, насколько естественно для взрослых. Итак, как и большинство умирающих детей, Джессика понимала больше, чем говорила, или чем говорили ей. Ей сообщили об этом ее сны и видения, которые играли с ней в игру «покажи-не-расскажи». Она видела сны в разных тонах и текстурах, и они не только создавали осознание ее надвигающейся смерти, но и укрепляли ее в любви.

В предсмертных видениях детей, как и в видениях других пациентов, появляются близкие, которые умерли и возвращаются к ним. Однако в отличие от взрослых дети часто не знают кого-то, кто уже умер. В результате умершими, которые любили их больше всего и возвращаются к ним перед смертью, часто оказываются их питомцы. В своих снах Джесс видела собаку Тень, а также Мэри, покойную подругу мамы. В отличие от взрослых, которые осознают, что век домашних животных короток, дети воспринимают их как спутников на всю жизнь. Часто питомец появляется в доме до рождения ребенка и, следовательно, является неотъемлемой частью семьи. Различие между человеком и животным не находит отклика в их сознании, или в их бессознательном. Именно через отношения с питомцами они часто учатся взаимодействовать с окружающими, заботиться и любить и также впервые в жизни сталкиваться со смертью. То, как Джессика описывала своего пса, иллюстрирует, что он был для нее членом семьи: «Мы были близки, хотя половину времени он меня раздражал, потому что всегда ходил за мной по пятам, но я его все равно любила». Тень был ленивой попрошайкой и зачастую назойливым 30-килограммовым черным лабрадором, который являлся для Джессики ее скалой, ее опорой наряду с матерью.

В моей памяти навсегда отпечаталось, как эта сдержанная, волевая девушка сидит на диване, скрестив ноги, положив руки на колени и сухо отвечая на мои вопросы.

– Сны, которые я сейчас вижу – хорошие, – объясняла Джессика в своей обезоруживающе прямолинейной манере.

Она никогда не отклонялась от простой формы выражения, даже когда увидела съемочную группу, приехавшую снимать наш разговор для документального фильма. Мои вопросы были предсказуемы: я всегда спрашивал о ее здоровье, распорядке дня, сне и душевном состоянии. Все равно Джесс сидела, как мастер дзэн, одаряя меня своим безраздельным вниманием. Затем осторожно и вдумчиво ответила на каждый вопрос.

– Мне снится мой старый пес Тень, который уже умер. Он в хорошем месте; он бегает, веселится, но потом убегает, и я его больше не вижу. Я чувствую, что это его способ попрощаться. Иногда он навещает меня, и я чувствую, что он здесь, чтобы сказать, что все в порядке, что я в безопасном месте.

Джессика быстро расценила возвращение Тени в ее сне как «проявление любви». Он был разведчиком, а не носильщиком гроба, и он вернулся с целью принести ей любовь и поддержку, в которых она нуждалась, чтобы отправиться в последний путь. Трудный разговор о смерти, которого я когда-то опасался, стал совершенно неуместным. На самом деле все необходимое было у нее и в ней, в ее предсмертных снах, и они уже предоставили ей все ответы, которые она искала и в которых нуждалась.

До встречи с Джессикой я предполагал, что для того, чтобы ребенок понял смерть, мне придется нарисовать для нее картину. Я помню, как продумывал целую стратегию, как готовился использовать простой язык и образы, а также отсылки, соответствующие возрасту. Но все это оказалось лишним и свидетельствовало о неуместном снисхождении, а вовсе не отражало реальности детского опыта умирания. Я был ошеломлен, узнав, что эта девочка лучше осознает свою смертность, чем я мог себе представить. То, что взрослые сначала переживают как горе, Джессика уже преобразовала в чувственные образы радости, цвета, тепла и безопасности; что мы воспринимаем как разлуку, она переживала как любовное воссоединение под руководством Тени. Возвращение пса в ее сны сигнализировало о том, что конец близок, но не вызывало никакого страха перед неизвестностью. Напротив, это подарило ей утешение и комфорт и наполнило сознанием того, что она окажется на уютной, безопасной и знакомой территории в компании пушистого друга. Смерть ребенка может быть невообразимой для взрослых, но это пища для благодатного детского воображения.

Как и большинство умирающих детей, Джессика не умела четко отделять реальный мир от воображаемого мира сновидений. Она жила скорее своими повторяющимися снами, как будто они и были реальными картинками. Она не всегда могла сказать, что перед ней.

– Обычно я просто лежу на спине и пытаюсь воспроизвести этот сон. И думаю о том, что только что меня разбудило, но боюсь, потому что вижу, как темно в моей комнате. Однажды ночью здесь появилось что-то длинное и черное: это был пес Тень возле моей кровати. Я опустилась на пол [погладить его], и он как будто поднял голову, а потом исчез.

Увиденное казалось настолько реальным, что она протянула руку, чтобы коснуться пса. Я помню, как пытался облачить ее видения в слова. Я описал ей это как сон, который, когда она открыла глаза, слился с реальностью. Она смотрела на меня озадаченно, как будто не уверенная в моей правоте. Я продолжал объяснять разницу между сном и бодрствованием, но это никак не сочеталось с яркими переживаниями в ее снах. Когда я спросил, разговаривал ли ее пес Тень с ней когда-нибудь, она ответила: «Что за чушь?» Затем закатила глаза, как любят делать подростки, и добавила: «Собаки не разговаривают».

Для Джессики стирание границы между реальным миром и миром ее грез не повлекло за собой упущений в логике или в ее способности к рассуждению. Со временем я усвоил следующий урок: нужно меньше говорить. Вместо этого я сидел и с благоговением слушал, как Джессика делится впечатлениями и переживаниями, свидетельствующими о процессе ее болезни, – у меня не было слов.

Ей продолжала сниться Мэри, лучшая подруга ее мамы. Мэри умерла в 35, когда Джессике было всего 8 лет.

– Мэри – одна из лучших подруг моей мамы. Она умерла от лейкемии. Думаю, я была близка с ней, а она была близка с мамой. Я любила ее. Она была хорошая. Я видела ее в маминой комнате. Я поднималась по лестнице, направляясь в комнату, и остановилась, увидев краем глаза, как кто-то играет с занавесками моей мамы. «На ней была ее любимая рубашка». Так сказала моя мама после того, как я рассказала ей, что на Мэри была фланелевая рубашка в серо-синюю клетку.

Меня несколько удивил стоицизм ее внутреннего «Я» во сне в присутствии ходячего мертвеца. Я спросил, была ли там ее мама.

– Да, была. Мэри на меня не смотрела. Я чувствовала, что, если позову ее по имени, она посмотрит на меня, а я не хотела пугать маму.

Джессика была единственным ребенком в семье матери-одиночки, и после того как ее тревога по поводу смерти развеялась, неопределенность вызывал лишь один вопрос: «Что я буду делать без мамы?»

Образ этой материнской замены, лучшей подруги матери, в комнате мамы принес ей невероятный покой. Она почувствовала «облегчение и счастье».

– Мэри была очень сильным человеком, и я знаю, что я тоже сильная. Мама все время твердит мне, что я на нее похожа, – продолжила девочка.

Кристин, не отходившая от дочери ни на шаг, напомнила ей:

– Ты все время говорила: «Мама, я видела ангела», – а потом смогла уснуть.

– Да, – Джессика кивнула. – Я смогла заснуть. Это видение меня успокоило, и я совсем не боялась.

Поначалу дочь не хотела рассказывать Кристин о том, что ей снится Мэри. Она боялась, что мама расстроится или испугается. Это невероятная самоотверженность на пороге смерти часто встречается среди умирающих детей. Я почти не видел детей, которые бы уходили из этого мира, не пытаясь пощадить или защитить тех, кто оставался жить. Сны девочки представляли собой двухактный спектакль, который и воплощал, и решал загадку умирания. Сначала ее пес «вернулся ко мне, а это значит, что у меня все хорошо, что я не одна». Затем возникла новая проблема: как признать надвигающуюся смерть, а именно как остаться без мамы. Джессика не была знакома с миром, в котором бы не было ее мамы. Их отношения действительно можно назвать симбиозом, и из-за болезни эта связь только укрепилась. Зависимость Джессики от матери определяла ее самоощущение до такой степени, что больше всего ее душа боялась существовать без матери. Это было источником глубочайшего беспокойства, которое она не могла полностью сформулировать. Но именно эту тревогу затрагивал и одновременно решал ее второй сон о Марии.

Будучи взрослыми, мы часто полагаем, что принятие в конце жизни означает принятие своей смерти. Поэтому многие считают, что моя работа как врача паллиативной помощи заключается в том, чтобы направлять умирающих к этому моменту, помогать им смириться с представлением об их конечности. Но так бывает не всегда. Знание о смерти никогда не является концом дискуссии в хосписном уходе, а лишь ее началом. Мы спрашиваем у пациента «Как ты себя чувствуешь?»; «Тебе лучше?»; «У тебя на душе спокойно?» не просто потому, что ответ имеет значение, а потому, что важен процесс. И предсмертные сны больных играют в прохождении этого процесса большую роль. Они не являются ни концом, ни целью. Это инструменты, которыми мы пользуемся, даже если, а точнее именно потому, что изготовили их не мы.

До Джессики я не представлял себе, что у детей есть доступ к собственному набору инструментов в процессе умирания. Я считал, что молодой разум не годится для разговоров о конце жизни, и никак не мог продумать все изощренные способы, как эти разговоры провести. У Джессики было невероятное понимание смерти, превосходящее все, что я мог вообразить. Она создавала связи, абстракции и делала выводы, которые я был не в состоянии ей предоставить, и ее выводы не требовали ни слов, ни комментариев. Мне оставалось только слушать. Невинность ребенка бесконечно глубже невежества. Предсмертные переживания Джессики (втайне от нее самой) учили ее, а также тех, кто за ней ухаживал, справляться с немыслимым. Что наиболее важно для Кристин, они запустили процесс, к которому она не могла прийти осознанно – процесс отпускания. Но Кристин отпустила вовсе не свою дочь (она никогда не смогла бы этого сделать), а отрицание.

Чтобы понять друг друга, матери и дочери не нужно было говорить. Между ними существовала духовная связь, сохранившаяся по сей день. Шесть лет спустя после смерти дочери Кристин по-прежнему ощущает присутствие Джессики. Она до сих пор украшает свой дом на каждый праздник, потому что «так сделала бы Джесс». Она продолжает заботиться о Лулу, избалованной и толстой рыжей кошке, продолжающей носить нелепое украшение, которое Джесс когда-то прикрепила к ее ошейнику. Она все еще помнит, в чем была дочь в понедельник, 13 сентября 2010 года, в день, когда они услышали страшный диагноз. И улыбается, пролистывая в голове воспоминания, накопленные за драгоценные два года, шесть месяцев и четыре дня, которые провела с дочерью после постановки диагноза.

Кристин, возможно, и отпустила, но не сдвинулась с места. Ей это не было нужно. Как и ни одному родителю. Принятие этого не требует и не оправдывает. В наших отношениях с детьми нет ничего такого, от чего нам пришлось бы дистанцироваться после смерти. Нет ничего, чем можно было бы заменить или вытеснить его. Для Кристин особенно не было никакого движения дальше того наследия силы и великодушия, которое оставила после себя Джесс, а только движение с ней. Когда я встретил женщину годы спустя, она удивилась собственной необъяснимой силе и тому, что сумела произнести речь на похоронах дочери, хотя после смерти ее малышки прошло так мало времени.

– Разве какая-то мать так сделает?! – воскликнула она.

– Мама Джесс, – без колебаний ответил я. – Часто именно наши дети превращают нас в родителей, какими мы и не ожидали себя увидеть.

Это верно и в отношении Мишель, еще одной матери-воина, которая не подозревала, сколько в ней скрыто сил, пока эти силы не потребовались для ухода за больным ребенком. Метафора войны, какой бы неуместной она ни была по отношению к людям с неизлечимой болезнью, имеет огромное значение, когда речь идет о родителях умирающих детей. Я встречал родителей, которые, испытывая горе, нашли в себе мужество помочь своему ребенку жить полноценной жизнью, насколько это возможно в пространстве, отделяющем умирающего от смерти. Я видел, как они противостоят медицинской системе, которую лихорадит при переходе от того, умрет ли пациент, к тому, как он умрет. Я наблюдал за упорством таких родителей в тяжелой битве, успехи которой измеряются улыбками и вехами, а не победами.

Когда я впервые встретил Вирджинию Роуз, или Джинни, она выглядела вдвое меньше своего возраста. Задержка роста являлась лишь одним из побочных эффектов лучевой терапии мозга, которую ей проделали 10 лет назад для лечения лейкемии. Другим непреднамеренным следствием такой терапии стала опухоль головного мозга, которую сначала ошибочно диагностировали как медленно растущий рак. Ей было 14,5 лет, и ее семья готовилась отмечать десятую годовщину исцеления Джинни от лейкемии.

С мужеством, всегда отличавшим ее, мать Джинни Мишель приготовилась к очередной затяжной битве против второй волны рака. Через несколько месяцев она поняла, что ее ребенок теряет силы быстрее, чем она ожидала, и не могла понять, что происходит. Было неясно, связано ли ухудшение неврологического состояния девочки с болезнью или с лечением, и какие симптомы постоянны, а какие обратимы. Она не знала, так ли выглядит эта болезнь с непроизносимым названием. Мишель не знала (не хотела знать), действительно ли ее ребенок умирает. Материнский инстинкт мог многое ей подсказать, но по-настоящему ей никто ничего не объяснил. Она оставалась в замешательстве относительно того, когда что случится и как. Она потерялась в этом путешествии без маршрутной карты, горевала, сбитая с толку современной медициной, не способной обеспечить открытую и честную коммуникацию, в которой Мишель нуждалась больше всего.

В конце концов, Мишель отвела свою слабеющую дочь в больницу и решительно заявила: «Я не уйду, пока кто-нибудь не скажет мне, что происходит с моим ребенком». Она была одной из многих встречавшихся мне родителей, которые, будучи изможденными незнанием и неуверенностью, доставили своего умирающего ребенка в отделение неотложной помощи в поисках ответов, а не вмешательства. Такие родители страдают не от столкновения с правдой, а от отсутствия информации и плана действий.

В тот роковой день, когда Мишель привезла Джинни, ее законное право требовать информацию от имени своего ребенка было встречено негодованием лечащего врача. Неуверенная в результатах диагностики отчаявшаяся мать давила так сильно, что рассерженный доктор запустил в нее медицинской картой. В то время как она жаждала – и заслуживала – сочувствия и конструктивной беседы. Она подобрала медицинские бумаги и стала копаться в них, продираясь сквозь дебри профессионального жаргона. Ей открылась ужасная правда, с которой ни один родитель не должен сталкиваться в одиночку: изначальный диагноз врачей оказался неверным. У Джинни был другой тип опухоли мозга, а именно глиобластома, неизлечимая форма рака мозга. Хотя патология может быть запутанной, иметь много тонкостей, второй диагноз грозил перевернуть всю их жизнь. Мишель исходила из того, что ее дочь страдает от потенциально управляемого состояния, а в итоге узнала, что ее болезнь неизлечима.

Здравоохранение часто напоминает конвейер высокотехнологичных и специализированных медицинских процедур, некоторые фрагменты которых приводят скорбящие семьи в недоумение. Хирург и писатель Атул Гаванде пишет об этом в своей книге «Все мы смертны»: «Медицинская наука отбросила многовековой опыт, традиции и формулировки о том, что все мы смертны, и создала новую проблему для человечества: как умереть»[28]. Услуги здравоохранения сегодня оказываются дробно, частями, зачастую игнорируя организм человека в целом. Органы лечатся по частям, в то время как на пациента целиком просто не обращают внимания. Наша продвинутая медицина часто не находит времени, чтобы объяснить родителям, что происходит с их умирающим ребенком, как облегчить последние моменты жизни или даже как распознать эти моменты.

За тот период времени, что отделял два диагноза Джинни (один обнадеживающий, а другой смертельный), она перенесла несколько операций на головном мозге. Это привело к растущей потере неврологической функции, включая полный паралич левой стороны тела. В черепной коробке развилась послеоперационная инфекция, это нарушило процесс заживления. Иммунная система не работала, и несколько курсов антибиотиков не помогли становить распространение инфекции на кожу головы.

Та Джинни, что страдала от этих мучительных симптомов, о которых я читал в медицинских записях, была не той Джинни, с которой я познакомился. Джинни, которую мы помним и любим, не вписывалась в рамки рака и инфекции, которой ее тело не могло сопротивляться, а также в рамки инвалидного кресла, в котором она сидела. Джинни, при воспоминании о которой мы до сих пор улыбаемся и плачем, была девочкой, которая, несмотря на болезненные осложнения, обвисшее лицо и инфицированную рану на голове, сохранила детскую способность удивляться. Это та Джинни, что сохранила, по словам Мишель, «упрямое желание учиться», несмотря на нарушение когнитивных функций, ставшее еще одним побочным эффектом облучения мозга. Эта Джинни, как и любой подросток ее возраста, любила популярные песни и артистов, стремилась знать все о кумирах подростков и быть в курсе развлекательных новостей. Это была Джинни, чьи красочные банданы на голове превратили опухшую рану, источник ее каждодневных страданий, в своего рода моду. И Джинни, которая в ответ на мой вопрос «есть ли что-то, что я должен знать о ее состоянии» одаряла меня своей самой лучезарной улыбкой, а затем просто и бесстрастно произносила: «Да, ты должен знать, что я красивая».

Я помню уютный загородный домик, в котором Джинни жила с мамой, отчимом, братьями и сестрами. Ее комната была типичной для американского подростка, за исключением больничной койки, металлического подноса с лекарствами и передвижного туалета в углу. У нее был аквариум с двумя домашними рыбками и коллекция плюшевых морских животных из диснеевского мультфильма «В поисках Немо». Стены ее спальни были обклеены плакатами мальчишеской группы One Direction. Она любила распевать хиты покорителей подростковых сердец и была особенно неравнодушна к Джастину Биберу и Шону Мендес. Я журил ее за любовь к канадцам. Она улыбалась, потому что знала, что я тоже канадец.

Джинни рассказала мне о тенях, которые иногда мелькали и кружились вокруг нее, когда она просыпалась ночью. Поначалу они ее пугали, но после одного особенного сновидения она начала находить в них утешение. Переломный момент случился во время процедуры МРТ, когда она задремала внутри аппарата и увидела свою любимую тетю Мими, которая недавно умерла. Как и у Джессики, в арсенале Джинни не было сложных слов для определения смерти, поэтому она придумала новую реальность, основанную на доступных ей языковых средствах и образах. Во сне она увидела свою тетю в замке «с младенцем в окне, сквозь которое проникало солнце». Более красивой и спасительной метафоры возрождения в мире, свободном от боли и проблем, и придумать было нельзя. Тепло и свет наполняли этот образ, цель которого заключалась в том, чтобы подарить опору и защиту. Джинни описала этот замок как «безопасное место» для тети Мими, а также для бабушки Роуз, которая тоже умерла не так давно. Девочка чувствовала, как Мими обнимает ее и шепчет на ухо: «Тебе нужно вернуться туда и бороться». До болезни Джинни любила плавать, и поэтому в ее замке был бассейн. Благодаря этому она снова могла заниматься тем, что доставляло ей радость, когда она была здорова. Свои сны девочка также заполнила животными, которых знала, любила и которых потеряла. Собаки, кошки и птицы по очереди появлялись и воскресли в ее видениях, здоровые и невредимые. После МРТ она очнулась почти в эйфории и объявила своей маме: «Со мной все будет в порядке. Я не одинока».

И Джинни, и Джесс создали внутренние миры, которые дали им то, чего не мог дать реальный мир, а именно возможность снова стать цельной. Присутствие умерших и возвращенных к жизни животных служило предвестником возвращения здоровья и позволяло им чувствовать себя в безопасности, легкомысленными и любимыми.

Джинни, как и Джесс, уже знала, что покинет реальность живых людей и отправится в место, населенное мертвыми. Об этом ей говорили ее сны. По мере того, как болезнь прогрессировала, ее сны множились, как и умершие животные и домашние питомцы, которые теперь наслаждались здоровьем и свободой в «замке». В этом альтернативном мире знание о неминуемой смерти интегрировалось в опору и любовь в другом измерении, свободном от болезней. В своих снах она ощущала безусловную любовь и принятие ее домашних питомцев. Девочка не нуждалась во взрослых словах, хотя, должно быть, догадывалась, что они нужны нам, поскольку давала нам их косвенно, через свои любимые песни.

Когда я спрашивал, какую музыку она любит, Джинни заваливала меня названиями, которые четко демонструют мою полнейшую неосведомленность в сфере музыкальных вкусов ее поколения. Через полтора года после ее смерти я послушал одну из ее любимых песен – «Швы» Шона Мендеса, песню о душевных ранах, нанесенных безответной любовью. Эту песню Джинни знала наизусть. Когда до меня наконец стало доходить, что на самом деле означает текст песни, я догадался, что для девочки не было ничего метафорического в физических и медицинских терминах, используемых Мендесом:

Я думал, что раньше мне бывало больно,

но никто никогда не оставлял меня с таким горем.

Теперь мне нужно, чтобы кто-то вернул меня к жизни,

Такое ощущение, что я ухожу.

Мне понадобятся швы.

Я спотыкаюсь.

Мне больно, я умоляю тебя: приди на помощь.

Припев был еще более душераздирающим:

Иголка и нить,

Чтобы выкинуть тебя из моей головы.

Иголка и нить,

Чтобы умереть.

Я был ошарашен. Снова задумался о зачатках детского мыслительного процесса и осознал, насколько ограничено мое понимание этого процесса. В 16 лет Джинни оказалась зажата между детством и взрослостью, поэтому язык, с помощью которого она пыталась проработать тему смерти и конечности жизни, принадлежал обеим сферам. Ей снились небесные замки, а пела она о реальной боли. Она продолжала мечтать о тех временах, когда, чтобы залечить рану, было достаточно наложить швы.

Мишель никогда не говорила с дочерью о смерти. Ей это было не нужно. За шесть недель до своего ухода Джинни написала маме сообщение из своей комнаты: «Я хочу умереть. Я уже никогда не поправлюсь». Она ясно осознавала то, что с таким остервенением пыталась отрицать ее мать. Она прорабатывала правду в нескольких сценариях. Песни или сны помогали порой сделать невообразимое приемлемым, как для взрослых, которые не могли этого принять, так и для нее самой, уже принявшей это. На протяжении нескольких дней перед смертью Джинни подзывала к себе мать почти каждые 15 минут. Однажды Мишель вернулась на кухню, где стояла радионяня, всегда находившаяся в комнате дочери. Она услышала, что Джинни погружена в оживленную беседу. Она вернулась в комнату дочери, чтобы спросить, с кем она разговаривает.

– Я разговаривала с Богом, – ответила Джинни. – Он старый, но вроде как милый.

Это странно и необычно для ребенка, которого не воспитывали в религии и не водили в церковь. Как будто чтобы успокоить маму, Джинни добавила:

– Я не буду болеть. Ты же знаешь, куда я иду. В замок, тот самый.

После разговора с Богом Джинни перестала непрерывно звать маму. Источником утешения для нее стал ее богатый внутренний мир, содержанием которого она когда-то делилась, но теперь в этом не было необходимости. Я видел Джинни на следующий день, и она выглядела тихой и умиротворенной. Через четыре дня она умерла.

Я часто думаю о Джинни, но воспоминания о ней никогда не преследовали меня так яростно, как когда я встретил Сандру, 16-летнюю сирийскую девушку, недавно переехавшую в Соединенные Штаты со своей семьей. Родители Сандры подали заявление о предоставлении статуса беженцев 13 лет назад. Теперь, менее чем через шесть месяцев после их прибытия в свой долгожданный новый дом, их единственную дочь перевели в стационар хосписа с диагнозом рака кости и с метастазами по всему телу. Несмотря ни на что, Марин и Ханна, мать и отец Сандры, надеялись, что переезд в Соединенные Штаты поможет спасти их девочку. Глубоко религиозные, они видели в своей иммиграции в одну из самых развитых с медицинской точки зрения стран в мире знак того, что их молитвы были услышаны.

В хоспис Буффало Сандру направили из онкологического центра Розуэлл-Парк для облегчения ее невыносимых болей. Она мучилась, опухоль прогрессировала, и уход на дому при таких условиях был неуместен. В хосписе Сандра, уставшая терпеть боль, продолжала просить «дать побольше обезболивающего». Я был ошеломлен продвинутой стадией ее болезни и неэффективностью предыдущих мер аналгезии, что я, к сожалению, слишком часто наблюдаю у умирающих пациентов, особенно у детей, которые зачастую не хотят принимать лекарства.

Как и многие страдающие пациенты, Сандра была травмирована своей болью, и ее состояние мало отличалось от посттравматического стрессового расстройства. Она существовала в условиях повышенного страха и теперь ждала приступа боли от каждого движения. По понятным причинам она утратила уверенность в том, что медицина облегчит ее страдания. Несмотря на это, Сандра бесконечно благодарила всех за заботу, которую ей оказывали в чужой стране и которую она никогда не получила бы у себя дома. Тайком от родных Сандра просила назначить ей самые сильные седативные препараты. Она призналась, что хочет пощадить мать и отца, избавить их от необходимости наблюдать за ее страданиями, по-этому просила дать ей лекарство, «чтобы я просто спала». Она была истерзана болезнью и изо всех сил старалась оставаться бодрой и занятой, но ей так хотелось уменьшить страдания ее родных, что ради этого она готова была отказаться от последних мгновений бодрствования.

Мы разработали план, как справиться с болью Сандры. Назначенное лекарство оказалось эффективным и подарило ей ощущение комфорта. Тогда она перестала просить ввести ее в бессознательное состояние и стала умолять, чтобы ее оставили в хосписе Буффало: «Я не хочу домой». В отличие от своих родителей, Сандра свободно говорила по-английски. Учитывая то, сколько ей пришлось страдать, она мечтала остаться там, где познала комфорт. Дом теперь был для нее местом, где жила боль, которую невозможно преодолеть. И эта боль затмевала любовь.

Так я впервые понял, что она знала. Она знала, хотя ее родители делали все, что в их силах, чтобы скрыть от нее правду. Они не хотели, чтобы она думала, что умирает. Глубоко верующие католики, они даже отклонили предложение капеллана приехать к их девочке. Это могло непреднамеренно дать ей ключ к разгадке ее состояния. У их маленькой девочки не было откровенных разговоров, духовных советов или примирения. Они хотели, чтобы их яркая и живая дочь продолжала верить в лечение, в возможность чудесного исцеления. Я интуитивно понимал истоки такой настойчивости. Сандра была бойцом, воплощением силы природы, и увидеть, как она смиряется с трагической судьбой, означало бы потерять ее дважды. Они не могли лишить ее надежды, не оставив свою. Невозможно было требовать этого от родителей, которые пожертвовали всем, чтобы дать дочери лучшую жизнь, прожить которую у нее не будет шансов.

Мама и папа по очереди дежурили у постели Сандры, а Тони и Реми, друзья их семьи, приходили так часто, как только могли, чтобы поработать переводчиками. Тони и Реми предоставили семье Хаддад дом по их прибытии в Соединенные Штаты, и Сандра была для них как дочь. Они говорили о ней с такой гордостью, как если бы были ее родителями. И ее братья в один голос соглашались с тем, что она умнее, чем они оба вместе взятые.

Мне было некомфортно из-за невозможности поговорить с ее родственниками напрямую, но я оценил готовность друзей семьи переводить для меня. Также я знал, что интерпретации требует не все. В переводе с одного языка на другой не нуждалась ни трагедия этой девушки и ее семьи, ни любовь, которая передавалась от родителей к ребенку, от брата к сестре, ни то, что несмотря на слабость, Сандра думала о каждом из них.

В краткие периоды без боли пациентка снова напоминала беззаботную девушку, которую когда-то знали ее друзья и родные, жизнерадостность и самоотверженность которой были такими интенсивными, что в мире без нее стало гораздо темнее. Это была Сандра, зажатая меж двух культур и двух языков, которая танцами и молитвами проложила себе путь в обе культуры и оба языка. Сандра, которая рассказывала мне, на какие вечеринки она ходила в Сирии, говорила о фотографиях, к которым по-прежнему имела доступ через социальные сети; Сандра, которая, готовясь к эмиграции, выучила английский, а попав в онкологическую клинику, обучила медсестер всем арабским танцевальным движениям, которые знала. Это была девушка, которая однажды, возвращаясь с лечения, встала в кабриолете Тони, раскинула руки в стороны и закричала так радостно, что и Тони мысленно перенесся в безрассудные и свободные времена; девушка, которая, будучи прикованной к постели, кричала жене Тони Реми, чтобы она пришла поиграть с ней в карты: «Реми, мне дали морфий. Мы можем поиграть». Сандра, чьи видео документируют этот удивительный парадокс: девушка танцует на каждом мероприятии, под любую песню, на скамейках, в коридорах, на глазах у толпы, а также в уединении у себя дома, несмотря на неподвижную руку, бандану на голове и бледность, которую не спутать ни с чем.

Как Джесс и Джинни, Сандра была достаточно взрослой, чтобы знать, и слишком юной, чтобы умирать. И, как и в их случае, именно ее повторяющиеся сны помогли раскрыть правду, которую мы намеревались скрывать. Девушке снова и снова снилось, что она карабкается по склону горы, пока люди внизу пытаются стащить ее обратно и не дать ей добраться до ангелов на небе. На вершине горы она видела крест, а добравшись, наконец, до него, перестала ощущать боль. Это была повторяющаяся последовательность снов, о которой она часто и многим рассказывала. Видения отличались такой четкостью и яркостью, что она терялась во время рассказа. Все земное было наполнено для нее нестерпимой болью, и ее сны о небе обещали свободу от боли и жизнь без страданий. Это помогло ей создать собственный путь за рамками медицинского ухода и духовного руководства, которым она была благодарна, но которые не могли ее вылечить. Через свой предсмертный опыт она создала мир, который помог ей чувствовать себя легкой, необремененной, свободной от сомнений и тяжести тела.

Сандра происходила из религиозной культуры, из глубоко набожной семьи, вполне ожидаемо, что ее предсмертные сны и видения проявлялись в пределах символизма веры. Но, какими бы разными ни были образы и отсылки, конец истории оказался таким же, как для Джесс и Джинни. Это были схожие жизнеутверждающие истории об обещании, здоровье и теплоте, так что и Сандра в конце концов почувствовала, что смирилась с «волей Божьей». Это была история, смысл которой не требовал объяснения большинству из нас, кто бы оказался у постели больного. Услышав это, Тони, друг семьи, сразу понял, что родители Сандры не способны взглянуть правде в глаза. Он был настолько убежден в неизбежности ее смерти, что ради блага ее родителей был намерен заняться тем, о чем они не могли себя заставить даже подумать, а именно организацией похорон.

За неделю до смерти Сандра без ведома своей семьи попрощалась со всеми в Facebook. Она объявила сирийским друзьям, что «на какое-то время» это будет ее последний пост. Но то, что она оставила на своей стене в Facebook, было ничем иным, как элегией, смысл которой не теряется и в переводе: «Это правда, что я еще слишком молода, чтобы рассказывать о своем жизненном опыте, но из-за болезни у меня есть ощущение, что я многому научилась и высоко поднялась по шкале зрелости. Я узнала, что мы все должны делать все возможное, чтобы распространять радость, даже если страдаем или несчастны. Не нужно думать, планировать или работать на потом. Живите изо дня в день. Живите настоящим. Эти моменты не вернутся, а замысел Бога настигнет вас все равно». Сандра сделала то, чего не могло сделать большинство из нас. Она попрощалась, на свой манер, на своем языке и в пространстве своего времени. При этом она поделилась мудростью, которую накопила за свою короткую жизнь и за время болезни. Она подчеркнула важность веры, способность испытывать благодарность за каждый прожитый миг и делиться радостью.

Умирающие дети – образ до того немыслимый, что кажущееся безмятежным отношение детей к смерти повергает в шок. Но у них все происходит так же, как и у взрослых: их предсмертные сны и видения наполнены событиями, людьми и питомцами, которые помогают приблизиться к смерти с достоинством и миром. Тем из нас, кому посчастливилось знать Джессику, Джинни и Сандру, после их смерти пришлось столкнуться с чувством бессмысленной потери. Смерть в детстве подобна невыполненному обещанию, и это всегда трагедия. Но умирающие дети уходят без сомнений и сожалений, с которыми приходится сталкиваться взрослым. Дети не разделяют наше отчаяние и мирскую боль. Проще говоря, наши страхи не являются их страхами. Они не говорят о готовой оборваться жизни как о прерванном полете. Где мы видим потери, они видят замки, ангелов и верных животных; чувствуют тепло и встречаются со старыми друзьями; слушают музыку. Дети находят свой язык, который нам непонятен. Они принимают неотвратимость смерти, погружаются в место, где обитают разные формы надежды и освобождения и где дается непоколебимая любовь.

На пороге смерти дети преподносят нам уроки стойкости и благодатного принятия. Тем не менее для нас, столкнувшихся с этой потерей, пустых и страдающих, смерть ребенка остается за гранью понимания. В такие моменты нам не мешало бы вспомнить, что, в отличие от взрослых, дети в конце жизни не увязают в бесконечных поисках смыслов или прощения. Как красиво написала Эмили Дикинсон: «Вера ребенка нова», и они проживают свои последние дни так, будто «у них никогда не было сомнений». Они видят «радуги, как правило». Так что, возможно, лучше смягчить наше чувство бессмысленности благоговением и трепетом, которые мы испытываем перед тремя юными девушками, обретшими в своих снах то, чем не могла их обеспечить наша общая реальность: окончательный мир.

Глава 8

У каждого свой разум

За пределами представлений о правильных и неправильных действиях есть поле. Я встречу тебя там.

Руми

Страницы этой книги звучат множеством голосов: голосами детей и родителей, голосами супругов, братьев и сестер, полицейских и преступников, забытых и брошенных. Каждый раскрывается по-своему, независимо от прожитой жизни и опыта. Последние мгновения жизни человека не сводятся к пассивному распаду плоти. Напротив, конец жизни – это активный и яркий внутренний процесс, который зачастую выводит умирающих на новый психологический и духовный уровень. А как насчет людей, разум которых функционирует иначе? Лиц с когнитивными нарушениями, пациентов с изменением восприятия из категории умственно отсталых, сумасшедших, инвалидов или «нейротипичных», чьи голоса и истории часто скрыты и маргинализированы в жизни? Те ярлыки и предубеждения, которые так часто ограничивали их в повседневности, продолжают делать это на пороге смерти, не позволяя им принять участие в сложной духовной трансформации. Трансформации, которая происходит с другими пациентами и которой посвящена данная книга.

Опыт умирания и возможность роста в конце пути – это аспект нашей человеческой природы, который еще больше упускается из виду, когда речь заходит о людях с когнитивными нарушениями или особенностями развития. И неважно, является ли расстройство мягким, как в случае Мэгги, или более тяжелым, как в случае запущенной деменции.

Болезнь диагностировали у Мэгги в раннем детстве. Детский церебральный паралич – неврологическое нарушение, вызванное повреждением головного мозга, нанесенным либо внутриутробно, либо во время родов. Заболевание неизлечимо, но с возрастом симптомы усугубляются не всегда, и Мэгги вела долгую и насыщенную жизнь, осознавая, что отличается от других, и уверенная в том, что ее любят. В 75 она поступила в наше стационарное отделение хосписа после того, как решила прекратить химиотерапию для лечения рака груди. Это решение ее муж, проживший с ней пятьдесят лет, не одобрял. Он хотел, чтобы она продолжала бороться, а она хотела продолжать жить без тяжелых побочных эффектов лечения, которое считала бесполезным. Решение она приняла так, как всегда – не задумываясь. В хосписе Буффало она начала возвращаться к своим детским воспоминаниям о чистом семейном счастье и воспитании в стиле «чтобы вырастить ребенка, нужна целая деревня», которым она наслаждалась, когда росла в рабочем районе Буффало. Родители Мэгги Дороти и Джордж – польские иммигранты в первом поколении. Девочка росла в окружении любви, музыки, традиций, радости и смеха. Ее история неразрывно связана с иммигрантским сообществом и их статусом «синих воротничков» в то время, когда нехватка возможностей для карьерного роста и финансовых средств привела к взаимовыручке и поддержке.

Мэгги росла без преимуществ, которые получили американцы благодаря Закону об инвалидах, без соответствующих услуг или широкого признания того, что люди с ограниченными возможностями представляют собой лишенное гражданских прав население. Но этот недостаток политики, официальной практики и процедур также означал отсутствие какой-либо классификации, которая бы отделяла ее от других. Мэгги росла, чувствуя, что ее ценят за то, какая она есть, а не определяют ее тем, кем она не является. Она росла с чувством собственного достоинства, целиком и полностью осознавая свою личность. Физические проблемы, такие как нарушение речи и неспособность к обучению, не ограничивали ее жизнь. Независимо от языковых навыков или манеры общения ее голос слышали и ценили. Ее отличительные особенности стали фрагментом разноцветного гобелена, который представляло собой сплоченное сообщество иммигрантов. Из всех рассказов Мэгги сквозило счастье, не только внутрисемейное, но и уличное, дворовое. Ее «деревня» не превратила ее в ярлык, а признавала и принимала ее человеческую природу во всей ее сложности.

Я всегда испытывал смущение при встрече с людьми, которые, обремененные физическими трудностями и ограниченными возможностями, воплощают собой счастье. Передо мной сидела Мэгги, умирающая, но сияющая беззубой улыбкой, по-прежнему игривая, щедрая и радостная; она была тайной и чудом, сплетенными в одно целое. В жизни ей удалось добиться всех истинных успехов, благодаря подаренной и полученной любви, и она это знала.

Я не удержался и спросил: «Как тебе жилось в детстве с церебральным параличом?» Мэгги подробно рассказала о «сырном автобусе», так школьники называли маленький автобус, перевозивший детей с ограниченными возможностями. Мэгги было всего 12, когда она впервые отказалась ездить на сырном автобусе. Она решила ходить в школу и обратно пешком, 45 минут в один конец и в дождь, и в снег, и в слякоть. Она выросла с чувством принадлежности, несовместимым ни с чем, что могло бы отметить ее как «не такую, как все». Сырный автобус – это было не для нее. Прогулка являлась той ценой, которую она была готова заплатить за свое достоинство, и каждый шаг ее пути того стоил. Мэгги не нужно было и не хотелось быть такой, как все. Она лишь стремилась сохранить дар, предоставленный ей в детстве – чувство идентичности, основанное на различиях, а не на недостатках. В 12 лет она вносила свой вклад в создание мира, в котором различия прославляются и где независимость не исключает взаимозависимости.

Неудивительно, что сырный автобус не появился и в предсмертных снах Мэгги. Этот щекотливый вопрос она решила в детстве раз и навсегда. Зато во сне ей пришлось пережить один из самых счастливых моментов детства – один из школьных дней в восьмом классе, когда одноклассники жестом подозвали ее к окну класса. Там вдалеке она увидела, как ее дедушка играет на аккордеоне и развлекает большую толпу зрителей. Люди хлопали в ладоши и танцевали, и толпа все росла и росла. Для юной девушки, которая никогда не получала призов, это была самая большая победа из всех: она была внучкой доброго и талантливого старика, развлекавшего толпы и близких, и чужих. Это были «ее люди, ее народ», и она ощущала огромную гордость. Именно эту сцену она чаще всего видела в предсмертных снах, всегда получая и низменно испытывая удовольствие и чувство целостности. Как напоминание о том, что она всегда была неотъемлемой частью общества и по-прежнему имела значение.

В предсмертных видениях Мэгги отражалась не только ее жизнь в окружении семьи и сообщества, но и легкость и игривость, с которыми она шла по жизни. Будучи взрослой замужней женщиной, Мэгги прославилась в своем районе как бабушка Му-Му, в основном из-за своей любви к коровам. Однако на этот раз она выбрала новый ярлык. Ее дочь Бернис вспоминала, как соседские дети «бежали к бабушке Му-Му, едва завидев ее» и желая ее объятий. Мэгги все время держала для них «фруктовое мороженое в холодильнике» и любила быть «мамой для всех соседей».

Жизнерадостность, характеризовавшая жизнь женщины, нашла свое отражение в юморе, с которым она передала содержание другого своего сна. Я помню тот момент, когда она начала описывать свое повторяющееся видение пролетающего по комнате одеяла. В конце концов, оно зацепилось, обнажив ее умерших родителей. Независимо от того, как часто Мэгги описывала этот сон, это всегда было весело. Отчасти из-за перепуганного лица ее папы в этом сне. Он подносил указательный палец к губам и шептал: «Ты не должна нас видеть», – и заверял, что они вернутся за ней, «когда придет время». Мэгги думала, что это видение было бунтом. И хотя содержание сна можно назвать нелепым, это не влияло на ее позитивный настрой и невозмутимость. В конце она оставалась такой же уверенной в любви и в том, что жизнь имеет смысл, как и в раннем детстве.

Покойные родители Мэгги, а также ее любимая сестра Бет стали приходить к ней довольно рано: за несколько недель, а не дней до кончины. В мире ее предсмертных видений близкие служили проводниками, задавая направление и даря поддержку, которую не мог дать большой мир. Они сообщили ей: «Твое время еще не пришло, – и добавили – Мы вернемся за тобой». Поразительно, но к тому факту, что они умерли, Мэгги относилась безразлично. Важно то, что их любовь и поддержка по-прежнему находили у нее отклик. Для Мэгги эти чувства были несомненно реальными. В отличие от таких пациентов, как Патрисия, Мэгги не говорила о своих предсмертных снах объективно. Она не оценивала их критически. Для нее эти события были пережиты и взлелеяны изнутри. И если ее разум немного отставал, то уж точно не сердце. Оно билось яростно и страстно. Яркость и сила, с которыми она переживала свои предсмертные сны и видения, стали особенно заметными во время интервью, которое было снято на пленку.

Когда Мэгги начала описывать свой сон о возвращении умершей сестры Бет, ее беззаботность исчезла, ее переполнили эмоции. Она описала это так: «Я лежала в постели, когда ко мне пришла моя сестра – та, которая умерла». Продолжая описывать события во сне, Мэгги казалась обеспокоенной, встревоженной и тяжело дышала. Как и у многих других пациентов, которые описывают свой внутренний мир, грань между воображаемым миром и реальным в ее повествовании была размыта. В своем сне Мэгги умоляла сестру: «Останься со мной, не покидай меня». Бет ответила: «Я просто не могу; я не могу оставаться с тобой». И даже произнося эти слова, Мэгги заплакала, изо всех сил пытаясь найти свой голос. Она вспомнила, как снова умоляла сестру: «Бет, ты собираешься остаться со мной? Я одна, останься со мной».

Когда Мэгги переживала эту сцену, расстояние и время не имели значения. И так же, как ее родители с нежностью заверяли ее в своей любви, сестра ответила: «Я не могу. Не сейчас. Скоро мы будем вместе». Сон закончился успокаивающей мольбой Бет: она хотела, чтобы ее умирающая сестра «просто лежала». Когда Мэгги повторила последнюю просьбу сестры, к ней вернулось самообладание, и она перестала плакать. Она больше не грустила.

Впечатлило меня тогда и продолжает впечатлять сейчас то, что предсмертный сон Мэгги не только бросает вызов нашим общепринятым представлениям о смерти, но и переворачивает их. С нашей точки зрения, большинство людей легко отождествляют себя с увещеванием поэта Дилана Томаса «Не гасни, уходя во мрак ночной <…> Встань против тьмы, сдавившей свет земной»[29]. Описанное здесь чувство красиво и лирично, но оно не является точным рассказом об умирании. В то время как Томас лишь представлял себе уход, Мэгги действительно его переживала. Для нее смерть не имела абсолютно ничего общего с гневом. Она боролась не «против угасания света»; ее борьба заключалась в том, чтобы вернуться в дом ее детства в Буффало.

Для Мэгги смерть была неотделима от того места, где она выросла, жила, заболела и где она умрет, все в одной эмоциональной сети, сплетенной ее любящей семьей. Она никогда не бывала одна, ни в умирании, ни в жизни. Ее предсмертные видения не только уменьшили страх ухода, но и восстановили чувство взаимосвязанности и принадлежности.

Махатма Ганди однажды описал счастье как состояние, при котором «то, что ты думаешь, говоришь и делаешь, находится в гармонии». Это заявление не могло более точно описать исключительную женщину, коей была Мэгги. В то время как внешний мир чаще всего замечал несоответствие между тем, кем она была и кем должна была быть, ее внутренняя жизнь и ее проявление в предсмертных снах показали, насколько она настроена как на себя, так и на других.

К сожалению, многие пациенты с более серьезными когнитивными нарушениями подходят к концу жизни без того выравнивания внутреннего и внешнего «я», которое определяло жизнь Мэгги. Такие пациенты оказываются отчужденными от своего ядра личности. Утрата когнитивных функций, часто называемая болезнью Альцгеймера, – крайний пример такого состояния. Болезнь непоправимым образом отделяет нас от нас самих или от того, что невролог Оливер Сакс назвал «внутренним состоянием». В отличие от других патологических состояний, болезнь Альцгеймера создает мир, в котором когнитивные способности распадаются, но эмоции и чувства остаются нетронутыми.

Людей с деменцией обычно исключают из официальных исследований, поскольку для предоставления информированного согласия пациент должен обладать ненарушенными когнитивными способностями. Но если мы стремимся охватить всю полноту предсмертного опыта, необходимо учитывать и пациентов с деменцией. И, конечно же, говоря о мире людей с деменцией, необходимо обратить внимание на лицо, которое осуществляет уход, от кого они зависят и кто позволяет им ориентироваться в непонятном для них мире.

Исследование деменции обычно приводит к непропорциональному сосредоточению клинического внимания на проблемном поведении пациента и управлении им в ущерб скрытым психологическим состояниям человека. Клиническая номенклатура заболевания становится валютой, с помощью которой мы обсуждаем пациентов, поскольку становимся чрезмерно зависимы от оценки неспособности людей повторять цифры или вспоминать имена прошлых президентов. При этом мы игнорируем взгляд изнутри, богатство субъективных состояний слабоумия. Мы не учитываем жизненный опыт людей с деменцией, потому что позволяем нашим знаниям об их состоянии заслонять их личность.

Хотя детали и факты значительной части их предыдущих жизней действительно могут быть утеряны, определяющее эмоциональное богатство прожитого часто сохраняется во внутреннем мире тех, у кого имеются расстройства мозга. Пациенты с болезнью Альцгеймера нередко вспоминают кличку собаки из своего детства, но не знают, какой сейчас день недели. А все потому, что деменция снижает способность формировать новые воспоминания. Данное заболевание необычайно жестоко по отношению к таким людям, как мой друг доктор Джон Тангеман, мать которого в молодости пережила травматический опыт и потому была обречена снова переживать болезненное прошлое, а не ее настоящее, наполненное надеждой и прощением.

Герда Вааген родилась в 1925 году в Олесунне, Норвегия, в семье морского капитана и домохозяйки. У нее было не детство, а сплошная идиллия: лыжные прогулки на великолепном горном массиве зимой и водные виды спорта, включая парусный, в местных фьордах летом. Герда первый год училась в старшей школе, когда нацисты вторглись в Норвегию 9 апреля 1940 года. Она видела, что ее страна стала самой укрепленной во время войны, с соотношением один немецкий солдат на каждые восемь норвежцев. За этим последовала пятилетняя оккупация Вермахтом, приведшая к искусственно созданной немцами нехватке продовольствия, масштабной цензуре прессы и немыслимой нацистской пропаганде, которая пыталась, например, провести ребрендинг знаменитого приветствия «Heil», выдавая его за древнюю норвежскую традицию, восходящую к викингам.

Герда стала свидетельницей ужасов, которые будут преследовать ее до конца жизни. Она видела, как ее директора школы казнили, поймав с радиопередатчиком. Она потеряла множество друзей, вступивших в движение сопротивления. Ее семья страдала от голода. Ее отец даже попросил врача наложить ей на руку гипс, который она носила целый год. Он хотел отметить свою дочь как деформированную и неполноценную, чтобы ее не сделали частью проекта нацистской организации «Лебенсборн»[30]. В рамках этой организации немцы оплодотворяли здоровых белокурых голубоглазых женщин с целью «очистить» арийскую расу.

После войны жизнь Герды была по-прежнему наполнена потерями и травмами. Она только что получила степень магистра литературы в Оксфорде, когда ее школьный возлюбленный и впоследствии муж погиб в катастрофе. Ему было всего двадцать с небольшим. В 1954 году, пытаясь вырваться из оков прошлого, Герда оставила семью и друзей и уехала в Соединенные Штаты. Там она вышла замуж и поселилась в Буффало, где родила двоих сыновей, младший из которых, Томас, умер от лейкемии в возрасте 3 лет. Когда Герде было 52 года, ее второй муж неожиданно умер, и семья, некогда состоявшая из четырех человек, превратилась в семью из двух.

Мой коллега Джон, второй сын Герды, по сей день вспоминает, что его мать всю жизнь горевала, а также испытывала гнев и горечь по отношению к войне и тем, кто ее вел. Семейные встречи начинались с молитвы о том, чтобы подобное зверство нацистов больше никогда не повторилось. Травма войны поглотила большую часть ее личности и лишь усугубилась с потерей мужа, отца Джона. В начале из-за деменции Герда становилась все более одержима воспоминаниями о войне, настолько, что она думала, что только Гитлер и никто иной повинен в любом разочаровании, которое произошло с ней в течение дня, от остывшего обеда до потерянного пульта от телевизора.

Деменция особенно трудна для близких членов семьи, постепенно теряющих человека, который когда-то был дорог и которого они больше не узнают. Они бессильно наблюдают, как их родственник постепенно становится оболочкой своего прежнего «я». Джон помимо своей воли испытывал чувство одиночества от одного только присутствия Герды. Он скучал по отношениям с ней настолько, что начал горевать о потере матери задолго до ее смерти.

По мере того, как шли годы и приближалась смерть, произошла необычная трансформация, которая постепенно стерла горечь и гнев, царившие в жизни Герды. Злодеяния Гитлера были забыты, и ужасы войны уступили место необычайному хладнокровию. Помимо этого Герда стала неожиданно ласково обращаться с теми, кто о ней заботился. Вместо того, чтобы жить в рамках прошлых страданий, она часами любовно смотрела на портрет своего умершего сына Томаса. Джон часто замечал, что мать посылает воздушные поцелуи фотографии его покойного брата, вспоминая хорошие годы и направляя к нему свою бессмертную любовь. Так Герда возвращала себе своего давно ушедшего сына. Деменция прогрессировала, груз жизненных воспоминаний отступал, и она как будто стала той, какой была раньше, до того, как ее воспоминания о травмах взяли над ней верх. Ее трансформация была такой цельной, что она пугалась собственного отражения в зеркале, которое назвала «сумасшедшей дамой». Чтобы поберечь ее чувства, Джону даже пришлось завесить зеркало тканью. Теперь она была так привязана к далекому прошлому, что больше не узнавала свое отражение 85-летней старушки или, возможно, отвергала то, что считала отображением своей искалеченной души.

Герда мирно скончалась несколько недель спустя. Возможно, она и жила с искаженным представлением о реальности, но в последние минуты вернулась к одному воспоминанию, которое приблизило ее к менее травмированной части себя и освободило от страданий.

Для пациентов с болезнью Альцгеймера и другими деменциями граница между предсмертными сновидениями и бодрствованием еще более размыта, чем реальность, в которой они больше не присутствуют. И поскольку люди с деменцией существуют в своем, скрытом от посторонних глаз мире, их сны остаются их секретом. Однако эти пациенты в процессе умирания тоже часто переживают внутренние изменения. Может быть, они залечивают былые раны, исследуют утраченное или возрождают прошлую любовь. Возможно, нам не удастся собрать необходимые доказательства – во всяком случае такие, которые выдержали бы пристальное внимание ученых, – но я снова и снова наблюдал, как рушится этот процесс. Я был свидетелем того, как пациенты с тяжелой когнитивной дисфункцией парадоксальным образом переживали в процессе умирания яркую и омолаживающую внутреннюю трансформацию.

Врачи, такие как Оливер Сакс, отмечают, что пациенты с деменцией обладают эмоциональным интеллектом, который можно разблокировать правильной клавишей, например музыкой. Этот акцент на творческой деятельности подчеркивает ошибку, обычно допускаемую при оценке пациентов на основе их способности рассуждать, а не чувствовать. Их разум может быть потерян для нас, но продолжает резонировать внутри пациентов, не отделимых от своего сердца и его способности любить.

Синдром Дауна также является одним из состояний, которое часто приводит к неправильным представлениям о том, как и действительно ли такие пациенты осознают расширенное значение смерти и процесса умирания. Делаются предположения насчет того, могут ли они реагировать на смертельный диагноз, как они это делают и какой информацией с ними следует делиться. Я не собираюсь заявлять, что у меня есть ответы на эти вопросы, но наблюдал у таких пациентов замечательную стойкость, способность развивать в себе умиротворение, а также находить смыслы в своей болезни.

В частности, предсмертные видения способны помочь умирающему пережить эмоции, которых другим способом не достичь. Так было с пациенткой по имени Сэмми, о которой я заботился в последние несколько месяцев ее жизни. У Сэмми был синдром Дауна, а в возрасте 36 лет у нее диагностировали метастатический рак яичников. Мы часто говорили с ней о ее болезни и необходимости терапии. Ее живот сильно раздулся из-за асцита, то есть большого скопления жидкости. Я пытался объяснить ее состояние, но она меня сразу же поправляла: «Это потому, что я беременна». Сэмми преобразовала мрачную реальность смертельного диагноза, найдя для себя другой источник своего физического дискомфорта. Когда я спрашивал о том, как часто ее тошнит, болит ли у нее живот и чувствует ли она усталость (все это – верные спутники ее состояния), она улыбалась и повторяла: «Знаю. Это потому, что я беременна». По мере того, как болезнь прогрессировала, дискомфорт усиливался, как и размер живота, что лишь подпитывало ее радость в предвкушении материнства. А когда она засыпала, ее сны подтверждали эту альтернативную реальность.

Я начал беспокоиться о том, как другие отреагируют на интерпретацию Сэмми ее болезни. Вдруг станут ее переубеждать? Она жила в доме для людей с ограниченными возможностями, и всех этих людей можно было смело назвать ее большой семьей. Шикарным этот жилой дом не назовешь, но в нем было чисто, удобно и безопасно. Последние несколько лет я заезжал сюда несколько раз, чтобы навестить пациентов. Я знал многих сотрудников и вскоре понял, что мое беспокойство о Сэмми необоснованно. Люди, ухаживающие за такими пациентами, обычно развивают в себе удивительное понимание и чуткость. Персонал в доме Сэмми выполнял две роли: обеспечивал надежное и умиротворяющее присутствие и мягко направлял жителей через рутину дня.

Сэмми редко принимала посторонних посетителей, но саму себя сделала частью «семьи», в которую вступила почти 10 лет назад. До недавнего времени она самостоятельно управлялась с большей частью повседневных дел и наслаждалась организованными прогулками в торговый центр, а также обучением жизненным навыкам, которое регулярно проводилось для резидентов. Я навещал ее все чаще, и она охотно делилась со мной советами по приготовлению пищи и управлению финансами, полученными на том или ином семинаре. Вероятно, для меня в них было больше пользы, чем она осознавала.

В отсутствие кровных родственников Сэмми придумала себе воображаемого. Ее инвалидность лишила ее материнства, но не материнского инстинкта. Она всю жизнь таскала на руках кукол, и персонал часто успокаивал Сэмми, предоставляя ей игрушечных лялек-младенцев. У ее последнего «малыша» было красивое тело из ткани с пухлыми ручками и ножками из тонированного под цвет кожи материала. Но на пороге смерти Сэмми больше не желала довольствоваться суррогатами. Несмотря на лекарства, УЗИ, лабораторные анализы и визиты в клинику, она ловко переворачивала симптомы своей болезни в сторону наличия ребенка: «Я беременна». Конец истории. Что еще важнее, это была ее история, и она придерживалась ее сюжета. Сэмми переписала сценарий, превратив процесс ухода из жизни в процесс дарения жизни. Это оказалось тем, чего она всегда хотела – удовлетворением потребности, которую она десятилетиями носила вместе со своей куклой.

Я помню, как обсуждал детали обезболивания за несколько дней до ее смерти, а она лишь улыбнулась и повторила как мантру: «Все в порядке, доктор Керр. Это всего лишь ребенок. Он шевелится внутри». Я улыбнулся в ответ, глядя ей в глаза, благодарный за волшебный процесс, через который наш внутренний мир обращается к нашим самым потайным желаниям. Сэмми, как и Мэгги, была для меня настоящим чудом.

Забота о ней потребовала от меня пересмотра гипотезы, с которой я начал эту главу, а именно представления о том, что предсмертные видения универсальны независимо от когнитивного статуса или статуса нервной системы. Я шел на поводу бессознательного предубеждения, которое мы иногда применяем к людям, отличающимся от нас самих. Я искал схожести, бесполезного и ограничивающего сравнения между «они» и «мы». Сэмми продемонстрировала мне, до какой степени эта «одинаковость» не важна. Ее предсмертный опыт был таким же уникальным, как и она сама, а разрыв между ее восприятием и восприятием других не означает, что ее опыт менее важен. Возможно, предсмертные видения Сэмми в конце жизни оказались более действенными из-за их непрерывной связи с ее давним образом и тем фактом, что они оставались для нее такими же реальными, независимо от того, спала она или бодрствовала.

Если Сэмми помогла мне сделать более точный набросок того, как разные в когнитивном плане люди переживают процесс умирания, то Андре, мужчина с аутизмом, завершил эту картину. Он подарил мне еще одно яркое напоминание о том, что выводы и предположения, связанные с концом жизни, могут быть точными лишь в том случае, если опираются на показания пациента.

Андре большую часть жизни проработал доставщиком в местном продуктовом магазине. После смерти родителей о нем заботилась семья его кузины Лизы, а годы спустя, когда она родила троих детей, он снова стал частью их мира. Даже будучи взрослым, Андре находился в определенной зависимости от других, но забота о нем, как и забота о Мэгги, всегда дарила чувство принадлежности и никогда не ощущалась как бремя. Андре украсил своим присутствием три поколения семьи, отдавая им ровно столько любви, сколько получал.

Его чистота, простота и жизнерадостность помогали легко налаживать связь с детьми. Сыну Лизы Хазену было 3 года, когда Андре к ним переехал, и эти двое сразу стали неразлучны. Они подружились, играли дома с бластерами Nerf, переговаривались по рации из разных комнат, наряжались к Хэллоуину, вырезали тыквы и прятались во дворе под грудой листьев. Андре любил семейные вылазки и охоту за пасхальными яйцами. Его семья говорила: «он как ребенок», но также уважала его сильное чувство независимости. Он умел приготовить сам себе завтрак, обед (чтобы брать на работу) и покупал вещи в магазине практически без посторонней помощи. Андре прожил в семье Лизы 13 лет, вплоть до своей смерти в возрасте 75.

Когда Лиза вспоминает о том, какое место Андре занимал в их сердцах и жизнях, ее переполняет чувство благодарности. Она подчеркивает, что из общения с Андре ее дети извлекли ценные уроки сочувствия. Его присутствие в их юной жизни интуитивно учило их понимать, когда нужно вмешаться и помочь, а он, в свою очередь, дарил им безусловную любовь и смех.

В мае 2017 года 74-летнему Андре поставили диагноз: застойная сердечная недостаточность и рак мочевого пузыря. Ему рекомендовали переехать в хоспис. Врачи прикинули, что в конечном итоге причиной его смерти станет сердце, а не рак. Пациенту не сообщили ни об одном из этих диагнозов, и он продолжал жить счастливо и беззаботно вплоть до инсульта, сразившего его 1 декабря 2017 года.

Лиза и ее муж Мерл сделали все, чтобы Андре проживал каждый день на полную катушку. В это время он использовал ходунки и 24/7 носил с собой мешок с катетером, но всегда улыбался и каждый день встречал с чувством удивления. Он жил, не осознавая в полной мере свою конечность. Вот почему Лиза сочла это очень трогательным, когда за месяц до смерти он начал видеть тех, кого она позже опознала как умерших родственников. Это случалось днем, и она точно знала, когда это произошло, потому что он начинал смотреть на окно, вытаращив глаза. В эти моменты Мерл отмечал, что Андре как будто «оживлялся» от «возбужденного любопытства», которым ему сразу хотелось поделиться. В первый раз он увидел человека в шляпе. Андре его не узнал, но дружелюбно помахал ему рукой. В следующий раз это были мужчина и женщина, и женщина показалась ему смутно знакомой, может быть, бабушкой. «Визиты» случались почти ежедневно. Однажды он увидел мужчину, который фотографирует, а это было любимым хобби Андре. В другой раз он увидел в комнате покойную маму Лизы и указал на нее во время разговора с троюродным братом. «Она села на твой портфель!» – со смехом воскликнул Андре. Как и у двух третей наших пациентов, его предсмертные видения включали в себя тему подготовки к поездке, будь то путешествие или сбор вещей.

Для Лизы самым трогательным видением Андре было то, что он видел ее племянника Лукаса в детстве. Нет ничего удивительного в том, что предсмертные видения Андре отражали его любовь к детям. Лукас умер в 6 лет от агрессивной формы лейкемии. Он был того же возраста, что и дочь Лизы Габриель, с которой он рос. Двое детей были неразлучны, и их самым любимым занятием было ловить бабочек. В видении Андре присутствовал ребенок, гоняющийся за бабочками, но это было чем-то большим, чем отпечатком прошлой привязанности. Это видение несло в себе сообщение, которое он как ни в чем не бывало передал Лизе: «Он сказал мне, что умер». Именно так предсмертные видения Андре эффективно знакомили его с неминуемой смертью, сделав ее такой же простой и безобидной, как ловля бабочек.

Андре переживал эти предсмертные видения так, как если бы они являлись естественным продолжением его повседневной жизни. Он никогда не останавливался, чтобы узнать, видит ли он сон и почему он его видит. Он не спрашивал, кто эти люди. Он не беспокоился о том, что это означает. Он на интуитивном уровне понимал, что это положительные переживания, и от них ему хорошо. Он чувствовал себя защищенным, согретым, любимым. И он улыбался.

Для Лизы и Мерл возможность разделить предсмертные видения Андре, иногда через фотоальбомы и фотографии, на которых он узнавал лица, подарила незабываемые моменты общения. Их дочь Габриель была тронута не меньше; воспоминания позволили ей вернуться в счастливые времена детства, когда ей было десять и когда она еще не пережила трагическую потерю любимого кузена Лукаса. Вся семья утешилась, узнав, что Андре благословлен предсмертными видениями, которые помогли ему перейти к тому, что он ценил больше всего, – к чувству сопричастности. Последние предсмертные сны Андре не просто дарили утешение, но, по словам Лизы, являлись «гостеприимными». Лиза прокомментировала, что, хотя «многие в конце принимают лекарства от боли, Андре этого не делал». Фактически, он и за два дня до смерти оставался «в ясном сознании».

В то время как большинство из нас существует с четко определенными границами между тем, что мы воспринимаем как реальность, и тем, что твердит нам внутренний мир и бессознательное, Андре плавно перемещался между обеими плоскостями. Для него, как и для Сэмми, предсмертные сны были не столько о новом, возникающем сознании, которое необходимо примирить с окружением, а сколько расширением эмоциональной ясности, которая всегда определяла его жизнь и отношения. Материнский инстинкт Сэмми ни разу не дрогнул, и точно так же предсмертные переживания Андре непрерывно отражали то, кем он являлся. Его личность никогда не менялась в зависимости от обстоятельств, и его характер оставался настолько же прекрасным, насколько правдивым. В отличие от тех, чьи предсмертные видения можно назвать психологическим и эмоциональным процессом, позволяющим найти свой путь, опыт Андре являлся простым путешествием через милость и благодать.

У меня нет особого доступа к взглядам тех, кого мы определяем, как инвалидов, как и к предсмертным видениям любого другого пациента, который не в силах ими поделиться. Но было бы неверно утверждать, что этот процесс не оставляет следа. В лучшем случае паллиативная помощь – это полное присутствие, когда мы получаем возможность наблюдать за уникальным светом внутри каждого человека, независимо от того, насколько он слаб или насколько мы разные. То, что творится в глубинах сердца и разума в конце жизни, может никогда и не стать достоянием других, независимо от того, насколько дееспособным или недееспособным считается человек.

Вот пророческие слова Франца Кафки: «Легко вообразить, что каждого окружает уготованное ему великолепие жизни во всей его полноте, но оно скрыто завесой, глубоко спрятано, невидимо, недоступно <…> Вот тайна волшебства – оно не творит, а взывает»[31].

Глава 9

Тем, кто остается

Ты не умер, ты просто изменил форму, стал невидимым невооруженному глазу, стал этим горем. Его острота реальнее, чем было прежде твое присутствие до того, как ты был отделен от меня целиком для себя.

Теперь ты часть меня, ты внутри моего «я».

Донелл Демпси

«Когда дыхание растворяется в воздухе», запоминающиеся мемуары Пола Каланити о борьбе с раком легких, завершаются трогательным текстом, который написала его жена после его преждевременной кончины[32]. Люси Каланити описывает свое состояние за два дня до смерти мужа: «Мое сердце набухло и раздулось, хотя я пыталась собраться с силами, ожидая увидеть его страдания, беспокоясь о том, что ему осталось всего несколько недель <…> Я не знала, что Пол умрет в считанные дни». Она осознавала тяжесть его состояния, и ее охватывало горе: «Я уже скучала по нему».

Переживание траура Люси противоречит нашему пониманию тяжелой утраты как чего-то, что происходит после потери любимого человека. Для нее горе не повлекло за собой четкого начала или конца ее чувства утраты, момента, отделяющего умирающего от смерти, присутствие от отсутствия, до от после. Человеческое горе многогранно, и его переживание – процесс гибкий и личный. Члены семьи ушедшего и те, кто за ним ухаживал, учатся приспосабливаться к миру, лишенному любимых, бесчисленным множеством способов, которые не совпадают с нашими обычными временными маркерами. Неизменным, однако, остается более высокий уровень принятия, которого достигают те, чей любимый человек уходит с миром. Мы получаем утешение и успокоение от мысли о том, что нашим родным в их последние минуты было легко. Такое происходит, когда мы становимся свидетелями жизнеутверждающих последствий предсмертных видений умирающих родственников. Чем больше пользы скорбящие видят в предсмертных переживаниях умирающих, тем проще им преодолеть боль утраты. Как заметила пожилая сестра одного из наших пациентов: «Когда он сказал мне, что видел, как его любимая сестра [умершая] протянула к нему руки, я почувствовала утешение, потому что поняла, что это утешает его. Он безумно ее любил, а она его просто обожала». Те, кто ухаживал за умирающим, часто даже используют слова, которые передают чувство удовлетворенности, а не траура: «Он действительно находил утешение, разговаривая и видя людей, которые покинули этот мир раньше него. Он не был напуган, ему не было страшно – так он мне и сказал». Или: «Я до сих пор помню [эти сны] и наслаждаюсь воспоминаниями о них».

Иногда предсмертные сны помогают родным, раскрывая аспекты прошлого пациента, которые долгое время оставались скрытыми от глаз. Так именно благодаря предсмертным переживаниям Джона Стинсона его семья познакомилась с человеком, которого они никогда не знали, 20-летним солдатом, которому однажды было суждено стать их отцом. Джон всю жизнь (до 87 лет) прикладывал все усилия, чтобы подавить свой опыт войны. Он никогда не рассказывал своей семье об ужасах, свидетелем которых стал во время спасательной операции на берегах Нормандии, и безмолвно страдал до самой смерти, когда далекие воспоминания всплывали на поверхность.

– За последние две недели я узнал о своем отце больше, чем за всю жизнь, – признался сын Джона, вспоминая, как его отец перед смертью сводил счеты с прошлым.

Его сестра подтвердила это чувство:

– Мой брат, как и все мы, почти ничего не знал о времени, которое мой отец провел на войне. Он редко говорил об этом при жизни. Кое-что из того, что стало известно за последние несколько недель, мы никогда раньше не слышали. Он попросту никогда не говорил с нами об этом!

Возможно, они оставались в неведении относительно подробностей прошлого, к которому возвращался их отец, зато прекрасно осознавали пользу того, что он пережил на смертном одре. Через несколько лет после смерти отца рассказ о его мирном уходе по-прежнему вызывал у них слезы благодарности.

Для семьи 28-летней Сьерры горе началось с состояния оцепенения, с того короткого перио-да, когда им всем пришлось приспособиться к осознанию ее неминуемой смерти. Поначалу дискомфортные ощущения в животе Сьерры ошибочно диагностировали как аппендицит. Когда были назначены дальнейшие исследования, выявили метастазирующий рак толстой кишки. Ее мать Тэмми, до сих пор помнит непостижимое спокойствие, с которым Сьерра приняла ужасные новости. Страдания Тэмми как родителя усугублялись восприятием того, что Сьерра как будто отрицала серьезность своего состояния. В онкологической клинике, где она перенесла химиотерапию, молодая женщина начала планировать свою свадьбу, о которой всегда мечтала, с отцом своего 4-летнего сына. Наконец, онколог отвела ее мать в сторону и предложила не ждать два месяца, которые, по расчетам Сьерры, необходимы ей для приготовлений к свадьбе. Не в силах утешить свою дочь, убитая горем Тэмми принялась умолять жениха Сьерры передвинуть дату торжества. Бракосочетание предложил он, хотя на самом деле этого не хотел. Событию не суждено было случиться. Меньше двух месяцев прошло между травмой, связанной с получением диагноза, и госпитализацией Сьерры в хоспис Буффало, куда она была переведена из онкологической клиники, когда ей оставалось жить всего несколько дней. Не было времени осмыслить последствия перехода от стационарного лечения к паллиативному, не говоря уже о том, как мало времени прошло бы от свадьбы до смерти.

– Я одолею эту болезнь, я поправлюсь, – настойчиво повторяла Сьерра врачам и медсестрам хосписа.

Боль пациентки была неумолимой, и ее состояние стремительно ухудшалось. Приоритетом была симптоматическая терапия, но также мы должны были срочно помочь ей и ее семье понять, что ее время ограничено, чтобы они достигли определенного уровня принятия и нашли слова для попрощания. Хотя мы знали, что предсмертные сны и видения помогают больным смириться со смертью, в случае Сьерры мы просто предположили, что ее отрицание означает отсутствие таких переживаний.

Медицинская бригада Сьерры, состоящая из врача паллиативной помощи доктора Меган Фаррелл, капеллана, медсестры и социального работника, решила устроить своего рода интервенцию. Сначала они встретились с братьями и сестрами Сьерры, возраст которых составлял от 8 до 26 лет. Присутствовал также и отчим Сьерры. Семья была потрясена, когда врач озвучил страшную реальность. Приближающуюся смерть женщины можно было буквально ощутить, однако это чувство вскоре смягчилось пропитанными любовью воспоминаниями о ее жизни, которые вскоре наполнили палату. Ближе к концу встречи доктор Фаррелл спросила одного из старших братьев, насколько Сьерра понимает, что с ней происходит. В ответ хлынули слезы.

– Она действительно думает, что победит недуг. Она не верит, что умирает.

Первым шагом на пути к миру как в горевании, так и в умирании, является принятие. Сьерра изо всех сил пыталась примирить конфликтовавшие друг с другом реальности. Чтобы признать неизбежность, ей нужна была ясность о ее состоянии. Но в одиночку медицинская наука ей этого дать не могла. Это был также процесс понимания того, что, без ведома опекунов, предсмертные видения Сьерры уже начались. Не используя никакие языковые средства, они готовили ее к тому, что ее близкие не решались выразить словами.

На следующий день родители женщины и все те, кто за ней ухаживал, собрались вокруг ее кровати для страшного разговора. Доктор Фаррелл заговорила первой. Она выразила личное сожаление, заявив: «Несмотря на все мои усилия и усилия других твоих врачей, мы не смогли решить основную проблему и избавить тебя от болезни, которая причиняет тебе столько страданий». Сьерра признала, что чувствует себя слабее, но оставалась стойкой в своем неповиновении перед лицом надвигающейся смерти.

– Я собираюсь победить эту болезнь, – едва слышно прошептала она.

Тэмми с трудом сдерживала рыдания. Доктор Фаррелл подошла к своей пациентке. Она подчеркнула, как настойчиво Сьерра борется за свою жизнь ради мамы, сына и своей семьи. Она упомянула о непоколебимой любви и заботе, которые проникали в комнату. Затем мягко спросила:

– Сьерра, ты думаешь о будущем?

Женщина не нашлась, что ответить, и залилась слезами. Тэмми с трудом сдержала материнский порыв их вытереть. Доктор Фаррелл спросила больную, снятся ли ей какие-нибудь сны.

– Да, странные сны, – ответила ее юная пациентка, – и в них не всегда есть смысл. Иногда я их почти не помню.

– Сьерра, вспомни: может, тебе снится какой-то определенный человек? – продолжила врач.

Последовала долгая пауза. Прикрыв глаза, Сьерра посмотрела куда-то через плечо доктора, улыбнулась и прошептала:

– Привет, дедушка!

Тэмми заплакала. Сьерра не в первый раз видела во сне своего дедушку Говарда, увешанного медалями ветерана армии и преданного семьянина, которого связывали с внучкой особенно теплые отношения. Дедушка Говард появлялся во сне Сьерры в онкологической клинике, но теперь, в тишине ее хосписной комнаты, в окружении близких и в момент невыносимой правды, видение Сьерры представляло собой нечто гораздо большее, чем просто повторяющийся сон. Это было проявленное состояние бытия, которое внесло ясность и сделало такие слова как неизлечимая болезнь и умирание неуместными, неактуальными. Это было то, что заставляло каждого из нас понимать язык, который мы знали, но на котором не говорили, язык, в котором чувство и знание слились в одно. И это было то, что в будущем помогло Тэмми освободиться от тяжести ее разбитого сердца.

Все утратили дар речи. Тэмми нарушила молчание:

– Сьерра, что говорит дедушка?

– Он говорит, что гордится молодой женщиной и матерью, которой я стала, – медленно, но отчетливо произнесла Сьерра.

Она то возвращалась в эту реальность, то вновь погружалась в свои видения:

– Он не хочет, чтобы я страдала.

Эти произнесенные шепотом слова дали Тэмми понять, что ей нужно позволить своей дочери уйти:

– Когда дедушка придет за тобой, ты пойдешь с ним, малышка. Не беспокойся о нас, – произнесла она, обращаясь к Сьерре.

Мать ощущала твердость, самоотверженность и силу. Еще недавно она и не подозревала, что они в ней есть. Эту тяжелую сцену никто из присутствующих не забудет никогда. Они вошли в эту комнату с багажом из многолетнего опыта работы в различных дисциплинах, от духовных до медицинских. Они надеялись помочь. А Сьерра смирилась с неминуемым уходом и открыто заявила о своем понимании смертности. Они пришли, чтобы вмешаться в процесс, но им напомнили о том, что лучшие уроки в жизни мы часто не преподаем, а наблюдаем со стороны.

Сьерра умерла через четыре дня в окружении любящей семьи и друзей. Она испустила последний вздох в объятиях матери. Тэмми забралась на смертное ложе своего ребенка, чтобы прижаться к дочери в последний раз. Иногда, чтобы отпустить, нужно крепко обнять. Для скорбящей матери это было «и глубоко, и непостижимо» – знать, что она каким-то мучительным образом прошла со своим ребенком полный круг.

– Я была рядом, когда она сделала свой первый вдох, и я была рядом, когда она сделала свой последний. Не многие родители могут такое сказать.

Хотя само собой разумеется, что предсмертные сны и видения помогают пациенту обрести покой и таким образом приносят пользу его близким, влияние снов на тяжелую утрату в достаточной степени не изучено. Дело не только в том, что мало какие исследования проводились с учетом перспективы пациента, а еще и до недавнего времени только одно исследование в Японии изучало влияние предсмертных снов на скорбящих родственников[33]. Возможно, этот пробел является одним из самых тревожных последствий научного подхода, который отвергает любую субъективную точку зрения как подозрительную, будь то точка зрения пациента или того, кто за ним ухаживает.

В недавнем исследовании тяжелой утраты, проведенном в хосписе Буффало, более половины участников (54 %), чьи близкие видели предсмертные сны, подтвердили, что знание об этом повлияло на то, как они проживали общее горе[34]. Одна из родственниц, ухаживавшая за умирающим, призналась: «Мы оба с самого начала верили, что он окажется в лучшем месте; что наша любовь выдержит и продлится. Ему снилась его “могила”, и ему это нравилось, его это утешало и успокаивало. Я не чувствую, что он ушел. Изменился – да, но он всегда рядом, всегда присутствует, так или иначе». Другие участники рассказывали об аналогичных положительных результатах предсмертного опыта, когда смертельно больной человек передавал им содержание своих снов, и они вместе обсуждали эти видения и находили в них утешение. «Видение моей мамы было мирным и радостным. Она была рада и приветствовала тех, с кем общалась. Я знал, что она нас скоро покинет и что ей хочется это сделать. Ее видения были утешительными и для нее, и для нас».

Предсмертные видения близких помогли скорбящим родственникам принять реальность потери, потому что «с этим принятием все упрощалось». Чем более утешительными предсмертные сны кажутся тем, кто ухаживает за своими смертельно больными родственниками, тем спокойнее им примириться с собственной утратой, как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. То, что утешает умирающих, неизменно успокаивает и людей, которые о них заботятся. Переживание тяжелой утраты – непростой путь, поскольку он сопровождается процессом умирания, но чего не следует делать, так это полностью лишать его света. Важно признать и с уважением относиться к тому, как проходит траур в семье пациента и как его родные переживают кончину любимого человека.

Возможно, Сьерра призвала в свои сны любящих дедушку и бабушку, чтобы помочь семье перейти к принятию, но последние наставники, вызванные предсмертными снами и видениями, не всегда являются более старшими или даже более мудрыми родственниками. Иногда слугой смерти оказывается кто-то очень юный, например младенец. Валюта жизни – не возраст или опыт, а подаренная и полученная любовь.

Когда его жену поместили в хоспис, 81-летний Роберт несколько раз повторял мне, что хотел бы уйти первым. Он не мог смириться с потерей Барбары, которая была с ним вместе на протяжении 60 лет, и погряз в противоречивых чувствах вины, утраты, отчаяния и веры. В присутствии Барбары он храбрился, но сникал, едва отойдя от ее постели. Однажды она увидела во сне младенца-мальчика, которого они потеряли несколько десятилетий назад. Подобно Мэри, похожий жест которой когда-то привлек мое внимание, Барбара тянулась к своему сыну и блаженно улыбалась во время краткого периода осознанных сновидений. Это был момент истинной целостности и изящества, и Роберт без труда признал его таковым. Эта сцена стала настоящим поворотным моментом в его скорби. Наблюдение за сновидениями жены наполнило Роберта жизнеутверждающим чувством. Это был островок среди его невосполнимой утраты. Это видение изменило и мужа, и жену: они стали более умиротворенными и смогли провести остаток времени вместе. Очевидно, Барбара переживала свою неминуемую смерть как время возрождения любви, и Роберт успокаивался, видя, какое утешение она находит в своих снах.

Любящих людей больше всего беспокоит простой вопрос: будет ли все хорошо с их умирающим любимым? Еще один муж и пациент, Пол, также нашел большое утешение в осознании того, что сны его умирающей жены Джойс помогли воскресить любовь, которая больше всего поддерживала ее в детстве: любовь ее отца. Он понял, что она наконец обрела покой, и смог ее отпустить. Годы спустя, когда Пол, в свою очередь, стал пациентом программы по уходу в нашем хосписе, это знание продолжало жить внутри него, помогая беспристрастно приближаться к собственной смерти. Он ощущал легкость еще до того, как начал видеть во сне покойную жену. Чаще всего Джойс являлась ему в ее любимом синем платье и махала рукой. Он признался мне, что ее вид, достойный «конкурса красоты», показал ему, что с ней все в порядке и что с ним все тоже будет в порядке.

Пол любил рассказывать о своих видениях, и его дочь Дайана, медсестра, с воодушевлением слушала его разговоры о предсмертных снах. Она сообщила, что это «дало ему очень многое. Он вспоминал только светлые, радостные сны, поэтому мы все с удовольствием слушали рассказы о сновидениях отца. Папа служил для меня примером. Эти сны утешали его, а именно к утешению стремилась и я. Последние дни моего отца на земле стали последним подарком, который он вручил нам как отец. Учитывая обстоятельства прошлого, как только у папы случился инсульт, за 4,5 дня до его смерти, все родные бросились к нему. Когда умерла мать, двое моих братьев не смогли быть с нами, поэтому для всех нас [семерых] было важно оказаться здесь сейчас. Мы провели четыре дня в доме нашего детства, заботясь об отце; люди приходили и уходили, готовили друг для друга, заботились о папе, навещали его, священники появлялись и уходили, члены семьи приходили и уходили, друзья и соседи приходили и уходили. Для нас это был величайший дар – знать, что мы все будем вместе. Даже если папа уйдет. Он успел собрать всех нас еще раз, и мы напитались этими чувствами; это был потрясающий подарок от него нам. Он не мог говорить, зато улыбался, и его глаза светились. Он был с нами почти до самого конца и потерял сознание лишь за пару часов до смерти».

Самый большой страх, с которым сталкивается семья умирающего, часто является отражением страха, испытываемого пациентом. Родным хочется знать, пребывает ли их любимый человек в мире. Куда улетают его разум и сердце, когда он перестает разговаривать и закрывает глаза? Предсмертные переживания Пола помогли ответить на эти и другие вопросы. Он был возвращен в любовь.

Предсмертные сны и видения поддерживают близких на их пути к принятию, а это и есть ключ, позволяющий справиться с утратой. Они помогают заполнить вакуум, который может быть создан пустотой, сомнением или страхом. Когда умирающий сначала целиком погружается в предсмертные переживания, а затем успокаивается, это меняет контекст постепенного умирания от одиночества к жизнеутверждающей связи. Это важно, как для тех, кто теряет близких, так и для самих умирающих.

Родные и близкие порой черпают успокоение в предсмертных видениях умирающего родственника. На пороге смерти Дуэйн, злоупотреблявший наркотиками на протяжении всей жизни и отдалившийся от своей дочери Бриттани, пережил трансформацию, которая отразилась и на жизни его ребенка. Их воссоединение на смертном одре, а также прощение, которое пробилось из их любви, как цветок, помогли Бриттани принять ответственность и коренным образом изменить свою жизнь.

Это примирение исходило от человека, который заплатил за наркотическую зависимость Дуэйна самую высокую цену: его любящей дочери. Для Бриттани наркомания отца означала следующее: она росла без папы, ее определили в приемную семью, где она подвергалась насилию на протяжении многих лет; в 14 лет она оттуда убежала и три года провела в тюрьме для несовершеннолетних. Для нее его зависимость означала, что она стала полагаться на единственный источник комфорта, известный и доступный ее отцу: наркотики. Дуэйн считал, что не заслуживает прощения, да и Бриттани не то чтобы считала себя способной простить. Но когда отец и дочь воссоединились, он стал видеть «сны о расплате», полностью изменившие его точку зрения. Он отчаянно хотел искупить вину и был искренен в своем стремлении к примирению. А для Бриттани только это и имело значение.

Мужчина, переживший самые мучительные предсмертные сны, был папой, которого решила запомнить Бриттани, а не отцом, бросившим своих детей:

– У всех моих сестер, кроме двух младших, разные отцы; и каждая из нас называла его папой. Он был отцом для всех нас. Несмотря на все его неудачи я не жалею, что он мой отец. Если вы спросите, я отвечу, что этого никогда не было. Этого никогда не было, потому что он не был таким. Я не могу сказать о нем ни одного плохого слова.

Единственной стороной Дуэйна, которая теперь имела для нее значение, был папа, который учил ее любить себя и говорил ей: «Ты моя детка». Она продолжала:

– Не делай того, к чему склоняет тебя улица; на улицах ничего нет. Всегда будь женщиной, которая себя уважает, всегда люби свою семью, никогда не ставь ничего выше того, что любишь, и это сослужит тебе хорошую службу.

Сам Дуэйн считал, что обязан своей предсмертной трансформацией и ее последующим влиянием на его дочь своим апокалиптическим снам. Бриттани придерживалась того же мнения.

– Думаю, эти сны послужили ему знаком. [Без снов] он бы испытывал стресс из-за состояния своего здоровья и не стал бы беспокоиться о людях, которым причинил боль. Возможно, эти сновидения были ему необходимы.

Переживания Дуэйна в конце жизни действительно имели волновой эффект, длящийся еще долго после его смерти. И в честь отца, изменившего ход своей жизни, хотя и в самый последний час, Бриттани намеревалась сделать то же самое. Мы восстановили связь с ней через два года после смерти ее отца, когда готовили интервью для документального фильма о предсмертных снах. Теперь ей было 27. Беззаботная, харизматичная, она по-прежнему излучала радость. У нее была стабильная работа, верные друзья и стремление к цели. Как истинный экстраверт, она сразу завладела интервью и сделала так, чтобы никто не почувствовал неловкости, когда воспоминания о покойном отце вызвали у нее слезы. Бриттани была благодарна нам за то, что мы «нашли время, чтобы посмотреть, что за человек на самом деле мой папа, о котором вы ничегошеньки не знали». Никто, кроме ее бабушки и сестры, больше не упоминал о нем, поэтому, увидев, что мы так увлечены его памятью, она растрогалась до слез.

– Большинству людей на него наплевать, – добавила она. – Они говорят лишь о том, что видели и слышали. Меня не волнует то, что никто не говорит о моем отце, что никто ничего не может о нем сказать. Меня не волнует, что он сделал.

На самом деле, это ее волновало. Ей было важно, чтобы преступник, которого она когда-то называла отцом, наконец превратился в человека, заслуживающего называться папой. Бриттани не требовалось никаких материальных доказательств, чтобы знать, что ее отец, слабый и умирающий, изменился в корне, раз и навсегда, и это, в свою очередь, поддерживало ее осознание того, что он уйдет безмятежно. Она так им гордилась, что высмеяла наше предложение изменить его имя для упоминания в книге и документальном фильме. «Мы не какие-то фальшивки», – ответила она с гордо поднятой головой. Я объяснил, что могут быть вполне законные причины для защиты ее личности, не связанные с чувством стыда или лицемерием, но она продолжала настаивать на своем:

– Это Дуэйн Эрл Джонсон. Дуэйн. Эрл. Джонсон, – повторила она голосом, восхищавшим нас своей теплотой и достоинством.

Я ожидал, что она укажет на свою татуировку на предплечье со словом «Папа», датами его рождения и смерти и «RIP»[35], но она этого не сделала. У нее не было необходимости выставлять свою любовь на всеобщее обозрение; это была просто часть ее.

Предсмертные сны и видения могут быть переживаниями, которые ограничиваются внутренней жизнью и никак не проявляются снаружи, но от того, что они не видны, их влияние не становится меньше. Бывают времена, когда они даже выходят за рамки поколения, чтобы удовлетворить нерешенные духовные и эмоциональные потребности, те, что связывают родителей с ребенком и восстанавливают когда-то забытые узы. А иногда такие переживания почти никак не влияют на реальность покойного. Это часто случается с пожилыми парами, которые, проведя всю жизнь вместе, не могут перейти к жизни без второй половины. И они этого не делают, а сохраняют неразрывную связь через жизненный опыт. Фокус внимания смещается на внутренний мир, где они продолжают сосуществовать со своими умершими партнерами и снова ощущают себя целостными. Вот когда тяжелая утрата не включает в себя ни «до», ни «после», а лишь различную и в некотором смысле более глубокую связь.

Лиза, дочь и опекун Сонни и Джоан, не осознавала огромного влияния предсмертных переживаний ее матери, пока оба ее родителя не скончались. После смерти Сонни Джоан продолжала удерживать своего мужа живым посредством предсмертных видений, которые являлись ей и во сне, и во время бодрствования. И только когда она умерла, ее дочь наконец осознала, что пережила двойную утрату. Благодаря предсмертным видениям Джоан, Сонни продолжал существовать не только как муж, но и как отец для его скорбящей дочери. И когда пришло время Джоан и Сонни воссоединиться, знание о том, что их замечательная история любви пережила смерть, помогла Лизе примириться с горем и печалью. Ее тяжелую утрату смягчало признание того, что связь родителей не прерывалась, во многом благодаря предсмертным видениям мамы.

Горе похоже на любовь: оно не ограничено временем и пространством и распространяется на те области нашей жизни, которые мы порой даже не осознаем; они не только о потере любимого человека, но и о себе, будь то в присутствии любимого или после его ухода. И хотя путь утраты не является ни предсказуемым, ни простым, он не лишен света. Важно уважать процесс горевания, через который проходит семья пациента, и осознавать, как ей помогают его предсмертные видения.

Эффективность снов и видений особенно очевидна, когда речь идет о родителях, потерявших маленького ребенка. И Кристин, и Мишель, матерей Джесс и Джинни, очень огорчала мысль, что смерть станет единственным путешествием, в которое их дети отправятся в одиночку. Не было ничего, чего бы эти женщины, эти мамы-воины, не сделали для своих дочерей, но теперь они столкнулись с невыносимой реальностью, в которой оказались бессильны что-либо изменить. Никакими словами не описать облегчение на лице родителя, который видит, как у его умирающего ребенка страх перед неизвестностью сменяется принятием. Мишель именно последний сон Джинни дал понять, что хотя конец и близок, он будет мирным. Действительно, после своего предсмертного сна о Боге Джинни перестала каждые 15 минут подзывать к себе Мишель и начала крепко спать. Именно после того сна мать стала спокойной и уравновешенной, до такой степени, что наконец нашла в себе силы осведомиться о распоряжениях насчет похорон. Верная своему воинственному духу, она хотела прояснить все оставшиеся детали, чтобы достойно проводить дочь в последний путь.

Многие члены семьи находят какие-то смыслы в предсмертных снах и видениях своих умирающих родственников и начинают верить в Бога, ангелов, загробную жизнь и небеса. Так произошло и с Мишель, которая прежде являлась скорее агностиком, после последнего разговора дочери с Богом. Она поставила под сомнение свою систему убеждений или ее отсутствие, переняв тот язык, на котором ее дочь описывала ощущение от предсмертного видения:

– Кто знает? – сказала она, улыбнулась и вскинула руки, словно сдаваясь. – Может, этот замок и существует. Я больше не знаю, чему верить.

Подобно многим, она обратилась к религии, чтобы объяснить предсмертные переживания Джинни даже при отсутствии четких религиозных убеждений. Кто-то обращается к сверхъестественному просто в поисках «потустороннего» объяснения. То, как именно каждая семья понимает значение предсмертных снов и видений своих любимых, не имеет значения. Примечательно то, как, независимо от нашей системы координат, такие переживания помогают скорбящим преодолевать боль потери и принимать реальность разлуки.

Одно остается неизменным в пространстве между смертью и скорбью: желание связи. То, как терапевтический эффект предсмертных переживаний распространяется на тех, кто потерял близких, не поддается точному измерению. Как для тех, кто ухаживает за смертельно больными, так и для самих больных, возможность воссоединения позволяет приспособиться к жизни без близких, сохраняя при этом с ними связь. И неважно, можно эту связь измерить или нет; важно то, что она, несомненно, крепка.

И Кристин, и Мишель отреагировали на смерть своего ребенка с одинаковым удивительным пренебрежением к тому факту, что эта смерть их разделила. По сей день каждая из них ежедневно говорит о своих дочерях и со своими дочерями. Каждая из них продолжает украшать перед праздниками свой дом ради своей маленькой девочки. Они делают это, потому что «Джинни этого ждет» и «Джесс всегда расстраивалась, если я пропускала год».

Спустя 3 года после смерти дочери Кристин все еще улыбается, указывая на украшение, которое ее дитя неловко прикрепила к ошейнику кошки в день, которому суждено было стать их последним совместным рождественским сочельником. Безобидный сувенир символизирует продолжение связи с покойной дочерью, связи, которую смерть не в силах разорвать, и дает возможность заземлиться и смириться с потерей. Как и в случае с Мишель, Кристин находит утешение в последнем предсмертном видении ребенка, в котором Джесс встретила их покойную подругу Мэри и назвала ее «ангелом». Это дает Кристин уверенность в том, что трансформация, которую прошла ее маленькая дочь, смягчила ее физическую и эмоциональную боль.

Как и Кристин, Мишель все еще преодолевает вызванную горем боль. Она тоже обрела благоговение и утешение в богатом внутреннем мире дочери и в необычайно успокаивающем характере ее предсмертных видений. «Она меня всегда чему-то учит», – призналась Мишель за два дня до смерти Джинни. Она с умилением смотрит на картинки, сувениры, игрушечных животных, которые напоминают о присутствии дочери. Радуга на небе вызывает у нее улыбку. Она видит сердечки в облаках, камнях и даже каплях воды. При виде скунса она вспоминает запах лекарства Джинни и впадает в меланхолию. Если кто-то выкрикивает имя официантки – «Джинни!», – она вздрагивает от неожиданности.

Мишель часто укрывается в комнате Джинни, которую оставила нетронутой. Автомобили семьи украшают наклейки на бамперах с полным именем Джинни (Вирджиния Роуз) и датами ее рождения и смерти. Мать, куда бы ни пошла, несет свое горе с собой, в основном потому, что ей не приходилось подавлять его или вытеснять. Она не скрывает своих проблем. Тяжелая утрата стала верным и нежным спутником, продолжением терапевтической природы предсмертных видений Джинни. Знание о том, что дочь в конце жизни успокоилась и обрела мир, позволило Мишель справиться с немыслимым, а со временем даже преобразовало шок в печаль, а травму – в горе.

В разгар трагедии Мишель нашла утешение и смысл в мелочах, в разрозненных воспоминаниях и неразрывной связи с дочерью. Ее любовь продолжает надеяться и преодолевает волны отчаяния, которые накатывают на нее с нерегулярными интервалами. Это та самая любовь, которая пронизывала предсмертные видения ее дочери и каскадное влияние которой будет поддерживать убитую горем мать до того дня, когда ей тоже придется нащупать путь к замку Джинни.

Как и большинство других эмоций, горе – это не то чувство, которое мы запросто преодолеваем и через которое проходим аккуратными шажками. Нет установленного порядка, по которому его следовало бы прорабатывать. Это что-то, через что мы проходим, что проживаем и преодолеваем, иногда поэтапно, иногда внезапными всплесками эмоций, затяжными приливами и отливами, в отчаянии, но и в мире. У нас общие жизни и истории, поэтому неудивительно, что предсмертные переживания воплощают общую для всех реальность. Конец жизни делает видимым свет, свидетельствующий о размышлениях и самоанализе. Этот свет продолжает сиять в темноте даже после того, как горе превращается из единичного события в путешествие на всю жизнь. Этот свет расходится и вдаль, и вширь. Мы чувствуем его даже тогда, когда не хватает никаких языковых средств.

Глава 10

За рамками интерпретации снов

Жизнь – это не проблема, которую нужно решить, а тайна, которую нужно прожить.

Томас Мертон

Джеральдина была 73-летней тюремной охранницей на пенсии, у которой диагностировали терминальную стадию заболевания легких. Когда я впервые встретил ее, она называла себя «бывшей цыпочкой на мотоцикле». Джеральдина проявляла малую заинтересованность в раскрытии тайных смыслов ее предсмертных снов, даже когда ее просил об этом такой дружелюбный посетитель, как я. Она не замедлялась, не останавливалась, чтобы задуматься, чем могло или должно было быть наполнено ее существование, а описывала свои предсмертные сны и видения с удивительной отстраненностью наблюдателя. Однажды она принялась рассказывать мне о своем прошлом, и я понял почему. Она пережила столько всего, что ее больше ничего не тревожило.

Джеральдина озвучила душераздирающие подробности о пережитом в детстве сексуальном насилии, годах пренебрежения, одиночестве и многочисленных неудачных браках, омраченных домашним насилием и брошенными детьми, некоторые из которых стали жертвами абьюза, а другие все больше отдалялись. Описывая события, от которых у обычного человека в жилах стынет кровь, Джеральдина лишь усмехалась. Она перекрутила травмирующие события своей жизни, превратив их в развлекательные виньетки, истории, которыми можно делиться и над которыми можно смеяться, вместо того чтобы их прорабатывать и преодолевать.

Травма не прошла бесследно, но пациентка отбивалась, превращая ее в нечто ожидаемое, смешное, даже банальное. Возможно, наигранная банальность травмы была единственным известным ей способом дистанцироваться от боли, или же она таким образом прорабатывала эту боль. Так или иначе, Джеральдине чудом удалось уцелеть. Были вопросы, которые она не могла позволить себе задать, и ответы, которые не хотела слышать. После жизни, состоявшей сплошь из эмоциональных ран, оставшихся без внимания и осмысления, ран, которые она предпочла не исследовать, она куда больше нуждалась в ощущении любви, нежели в соединении точек для обретения смыслов.

В долгой жизни Джеральдины была одна любовь, безусловная, добрая и запоминающаяся. Любовь ее матери. Поэтому ее предсмертные сновидения обратились к единственному незапятнанному источнику привязанности. «Ей одной было не все равно» и «она будет там, когда я сдохну» – вот что говорила Джеральдина о своей матери.

В своей книге Dreaming Beyond Death: A Guide to Pre-Death Dreams and Visions Келли Балкли и преподобная Патрисия Балкли, специализирующиеся на исследовании снов, также предполагают, что пациентам не всегда обязательно интерпретировать свои предсмертные сны; иногда лучше просто побыть с ними и позволить им выполнять свою работу[36]. Это верно и для Джеральдины. Как персонал, заботящийся об умирающих, мы знаем, что иногда лучшая помощь, какую мы в состоянии предложить больным, – не вмешиваться, а просто быть рядом. Мы знаем, что сны необязательно истолковывать, чтобы подтвердить их значимость. В конце жизни Джеральдине не требовалось ни вмешательство, ни объяснения, ни осмысление травм, которые она приобрела; ей нужно было зафиксировать ту любовь, которую она могла переживать в аутентичной, непринужденной манере. Встречая в снах свою маму, она чувствовала поддержку, облегчение и даже радость, а это все, что имело значение.

Когда предсмертные переживания отражаются в литературе, то, как правило, через призму анализа сновидений, будь то психоанализ (Фрейд) или аналитическая психология (Карл Юнг). В таком случае их редко отделяют от повседневных снов, и они интерпретируются, как проекции скрытых тревог и желаний или как механизмы выживания. Их считают загадкой, окутывающей внутреннюю жизнь пациента, и ключ к этой загадке лежит в интерпретации сна. Подобный подход рассматривает предсмертные видения как начало вопроса, требующего ответа.

Напротив, предсмертные видения пациентов дают ответы на вопросы, которые больше нет надобности задавать. Они представляют собой кульминационную точку, а не вход или портал. Они часто являются набросками мирного, дальновидного и, безусловно, ревизионистского пересмотра жизни человека, надвигающаяся смерть которого является случайностью по отношению к всеобъемлющему чувству любви. Смысл этих видений не в том, чтобы много думать, а в том, чтобы помнить, чувствовать, ощущать, дышать и улыбаться. Они посвящены общению и взаимодействию и разворачиваются в сфере, которую лучше всего назвать трансцендентальной. Действительно, если под трансцендентностью понимать «выход за пределы», то предсмертные видения происходят в плане, который радикально отличается от всего, что определяет наши обычные, повседневные и, в конечном итоге, крайне ограниченные опыты жизни и сновидений. И хотя мы называем их сновидениями, поскольку это наша ближайшая отправная точка для описания того, что происходит на пороге смерти, чем дольше я работаю с умирающими, тем труднее мне классифицировать их как таковые. Словосочетание «предсмертные переживания» действительно более точно описывает процесс, который не следует путать со сновидениями, пережитыми в здоровом состоянии, – или их интерпретации, если уж на то пошло.

Я редко встречаю пациентов, которые бы нуждались в интерпретации своих предсмертных сновидений. Конец жизни – не время для терапевтических процедур или поисков перевода. Путешествие окончено; мы по ту сторону занавеса. И стоит спросить, служит ли анализ сновидений потребностям врача, а не пациента.

Шестьдесят семь лет самоанализа ветерана войны по имени Джон Стинсон не сделали того, что за одну ночь совершил предсмертный сон. Любая критическая дистанция между тем, кто видит сон, и опытом сновидения исчезает на пороге смерти. Вместо этого пациенты громко и четко заявляют нам, что их предсмертные видения отличаются от любого сна, который они когда-либо видели. Эти видения более сенсорные, более чувственные и проживаются очень глубоко. Они ощущаются «более реальными, чем сама реальность». Когда Джеральдина описывала, как ее мать тянет руки к ее постели, это был скорее прожитый опыт, нежели воображаемый.

Даже когда пациенты действительно ищут объяснения, интерпретация их предсмертных переживаний вряд ли имеет значение. Фокус остается на том, как они себя чувствуют, что они видят и как волшебным образом переносятся в поле невиданной любви и поддержки. Содержание имеет меньшее значение, чем возрождаемые отношения и удовлетворяемые уникальные потребности. Возможно, это и есть главное различие между обычными сновидениями и предсмертными снами, и это подчеркивает ограниченность психоаналитической модели, когда дело доходит до понимания воздействия предсмертного опыта.

Предсмертные сны нетипичны, и из-за этого меньше поддаются интерпретации, применяемой к обычным снам. В них меньше символизма, абстракции, меньше закулисных или скрытых значений. Тот, кто видит сны, и люди, появляющиеся в снах, почти не разговаривают друг с другом, но многое чувствуется, и, по сути, многое понятно. Слова здесь не нужны, и нет надобности в каком бы то ни было языке, поскольку все масштабные смыслы улавливаются интуитивно. Вовсе не те два слова, которые Патрисия произнесла 9-летней девочкой в своих снах, несли глубину значения, которым она поделилась с умирающей матерью в безликой больнице, где видела ее в последний раз. И, как мне напомнила Джессика, ее пес Тень не умел разговаривать («Что за чушь, доктор Керр!») и даже не лаял, но это не помешало ему выполнять роль доверенного проводника.

Это не означает, что путь к утешению всегда один. Вместо того, чтобы защищаться от ответов, Розмари изо всех сил пыталась их раскопать. И если Джеральдина пыталась уклониться от создания смыслов, то Розмари жаждала этого. Для нее предсмертные сны являлись чем-то, что нужно разобрать, проанализировать, объяснить и понять. Она ложилась спать заинтригованной и с нетерпением ждала ночи, чтобы раскрыть и обнаружить дальнейшую правду о конце своей жизни.

Розмари была 70-летней жительницей Буффало, вышедшей замуж за парня, в которого влюбилась в старшей школе. Всю жизнь она жила и преподавала в одной и той же общине. Когда мы подошли к ней с нашим исследовательским проектом, она обрадовалась возможности поделиться мудростью умирающего человека. Она сделала это, полагаясь на мастерство, которое оттачивала всю свою профессиональную жизнь. А именно писательство. С приближением смерти Розмари решила проанализировать свои предсмертные видения, старательно заполняя один дневник за другим отчетами о своих снах и размышлениях. Верная своей вечной тяге к знаниям, она оставалась любознательной до самого конца. Из ее записей становилось ясно, что она задавалась вопросом о более глубоких значениях, лежащих в основе ее снов, и стремилась интерпретировать их для нас. Например, когда она увидела во сне, что стоит на улице за пределами людской толпы, она со слезами объяснила:

– Я точно не знаю, что это. Думаю, это означает, что я ухожу из этого мира, а все эти люди еще остаются здесь.

Когда она увидела себя в похоронном бюро в одиночестве, она задумалась, помолчала и сказала:

– Я не знаю, почему я там оказалась и ради кого я туда пришла.

Она трогательно описала, как вошла в похоронный салон, украшенный огромными красивыми цветами «великолепных, шикарных» оттенков. Они ассоциировались у нее с чудесными яркими шелковыми шарфами, которые шила и раскрашивала ее дочь Бет. Сны Розмари казались ей такими реальными, что приносили «много радости и счастья частично из-за того, что все они крутились вокруг моей дочери». Пациентка сказала, что они помогли ей избавиться от страха. Создавая смыслы и укрепляя ценности, видения также помогли ей совершить переход от ужаса к принятию, а от принятия – к любви и утешению. После ее смерти мы были тронуты, обнаружив, что она завещала свои дневники одному из специалистов нашей исследовательской группы.

И Розмари, и Джеральдина умерли так, как жили. Этим можно объяснить и то, что они переживали и истолковали свои предсмертные сны и видения диаметрально противоположным образом. Мы часто говорим о смерти как о великом уравнителе, но путаем равенство с одинаковостью, когда равенство имеет смысл именно из-за наших различий. Даже категоризация людей в качестве пациентов предполагает подобие, хотя на самом деле единственное, что равняет их всех, – это болезнь. Смерть – нечто большее, чем конечная точка болезни; это завершение жизни, которой в этом мире больше нет равных. Если Розмари изо всех сил старалась восстановить связь с ядром своей личности, со своей самостью, то Джеральдина хотела этого избежать. Первая относилась к предсмертным переживаниям аналитически, а вторая применяла скорее интуитивный подход. Тем не менее обе женщины вернулись к тому, что было потеряно. Они претерпели аналогичную духовную трансформацию, результат которой остался неизменным. Неважно, видела ли мать дочь или дочь – мать, для них обеих основной темой была любовь. И каждая знала, за что держаться, чтобы поставить смерть в перспективу или, по словам Розмари, «поладить» со своей жизнью.

Предсмертные сны и видения обеспечивают путь к миру вне зависимости от того, как они интерпретируются и интерпретируются ли вообще. Их важно проживать, а не изучать. Они олицетворяют стойкость, с которой человеческий дух вступает в процесс умирания и присваивает его себе, каким бы путем это ни происходило. Розмари и Джеральдина были двумя матерями, пережившими львиную долю жизненных испытаний, но, какими бы разными они ни были, каждая из них пред лицом невзгод проявляла завидную уравновешенность и силу. И каждая поделилась историей жизни, выходящей за рамки опыта, анализа, оценки, а иногда и понимания.

В своем эссе 1966 года «Против интерпретации» социальный и культурный критик Сьюзан Зонтаг высказала то же мнение в отношении другой сферы, которая мобилизует способность человека к воображению и трансформации, а именно сферы искусства[37]. Она, как известно, выступала против подходов, подчиняющих духовную силу искусства интеллектуальным абстракциям, или, по ее выражению, против «мести интеллекта искусству». Конечно, процесс умирания похож на искусство, поскольку ни один наблюдатель не сможет адекватно отдать должное опыту. Отражение его процессов – прерогатива тех, кто его испытывает. Поэтому предсмертные сны и видения не поддаются пониманию исключительно через критическое суждение. А в отсутствие субъективного взгляда на процесс умирания лучше всего обращать внимание на то, какой эффект они оказывают, а не на то, какими средствами этот эффект достигается. То есть относиться к ним как к произведениям искусства.

В то время как сны, как правило, подразумевают, что мы крепко спим, предсмертные видения переносят нас в новую реальность, в которой мы бодрствуем. Персидский поэт-суфий XIII века Руми лучше всего описал это в стихотворении под ироничным названием «Сон, требующий толкования»: «Хотя и кажется, что мы спим, внутреннее бодрствование управляет сном и в конечном итоге заставляет нас прийти к истине о том, кто мы есть»[38]. И хотя я продолжу утверждать, в противовес Руми, что предсмертные сны не нужно интерпретировать как материю, его стихотворение прекрасно иллюстрирует момент признания, когда смерть и жизнь сливаются в одно целое. Именно тогда наши сны становятся реальностью, а предсмертные видения кажутся более достоверными, чем окружающий нас материальный мир.

Некоторые пациенты замыкаются в себе и почти не разговаривают. Другие сохраняют интеллектуальную живость и желание общаться с окружающими и выражать, проявлять себя до самого конца, даже если болезнь прогрессировала до такой степени, что хочется умереть. Но большинство получают явную пользу от терапевтического влияния их предсмертных снов и видений. Таким образом, важно узаконить эти сны и видения, а не исследовать их онтологическое происхождение (например, фрейдистское или юнгианское подсознание, представление о божественном мире и т. д.). Для пациентов, семей и медицинских работников терапевтическая, экзистенциальная и экспериментальная ценность этих явлений всегда на первом месте.

Эта ценность пропитана трансцендентностью, поскольку указывает на существование или опыт за пределами физического. Следовательно, это состояние, которое часто ассоциируется с загробной жизнью. Для меня предсмертный опыт – это то, что происходит до, а не после смерти. Задачу обсуждать отголоски после смерти я оставлю другим. Вместо этого хочу признать силу духовной трансформации и трансцендентности в жизнях моих пациентов до их ухода и показать, как сильно это меняет заботу о них. Я стремлюсь подчеркнуть важные клинические последствия и показать, почему мы должны их учитывать, если хотим стать более грамотными в вопросе процесса умирания.

Важно признать, что процесс умирания действительно приносит своего рода духовное и эмоциональное утешение, то самое, что может корениться в конкретном и пережитом опыте, но все равно влечет за собой некую форму трансцендентности. На пороге смерти границы между эмпирическим и духовным, телом и разумом, настоящим и прошлым, осознанными и бессознательными импульсами словно растворяются, обеспечивая ощущение трансцендентности в месте, наполненном блаженным комфортом и безмятежностью.

В процессе жизни всегда либо травмировали нас, либо мы травмировали других. Однако через прощение, любовь и возвращение тех, кого мы потеряли, предсмертные видения будто снова делают нас цельными. Время и пространство рассеиваются, заживляя старые раны, а диапазон жизни сужается до того, что действительно важно. Словно существует своего рода финальная справедливость, когда в конце жизни человек исключает тех, кто причинил ему вред, и обнимает тех, кто заботился о нем и любил его больше всего. Наверное, можно сказать, что завершающийся круг – это круг восстановления и возврата к лучшим фрагментам прожитой жизни.

Раньше я стремился быть самым хорошим врачом и делать все, что в моих силах, одновременно уважая духовные свойства предсмертных переживаний пациентов. Теперь я знаю, что быть хорошим врачом – значит признавать, облегчать и подтверждать глубоко духовную природу таких переживаний в конце жизни. Умирание – нечто гораздо большее, чем просто физическое событие. И достойный уход из жизни, равно как и достойная жизнь – это в гораздо большей степени духовный, нежели биомедицинский процесс. В этом наблюдении нет ничего нового. Австрийский поэт Райнер Мария Рильке очень точно уловил важность выражения смыслов каждого отдельного человека в финальные моменты жизни: «Я не хочу смерти с доктором. Я хочу собственной свободы». «Хорошая» смерть – это всегда о возможности умереть по своему усмотрению, а не о доблести медицинского мастерства.

Именно в свой смертный час люди освобождаются от былых страхов и возвращаются к обновленному ощущению себя. Это цельное «Я», с которым мы с годами теряем связь из-за накопленных стрессов, ожиданий, неудач и негативных эмоций, но также это то самое «Я», которое в полную силу раскрывается в конце жизни. В результате глубокой решимости и твердости, которые обнаруживаются в процессе умирания, пациенты восстанавливают связь с теми, кого любили и потеряли, кого оплакивали, но не забыли. Происходит безусловное принятие членов семьи и знакомых. Они находят альтернативу внешнему миру, произвольные требования которого когда-то тщетно пытались удовлетворить.

Вероятно, из этих требований родилась одержимость западной культуры последними словами умирающего, но реальности процесса умирания это не соответствует. Те самые знаменитые последние слова, литературные последние слова, вымышленные последние слова… их отражение в популярной культуре говорит о том, что мы интуитивно чувствуем, что важные вещи произносятся и, возможно, даже переживаются именно в конце жизни, но, похоже, не способны обойтись без преувеличений. Нам внушают, что последние слова умирающего имеют значение лишь в том случае, если они яркие и запоминающиеся, если это вершина смыслов жизни и верх человеческой осознанности.

Но никаких сенсаций на последних этапах жизненного пути не происходит. Предсмертные видения редко носят глубоко философский или религиозный характер. Они не включают в себя экзистенциальных вопросов, резких заявлений, религиозных прозрений, подведения итогов или кульминационных моментов. Зачастую сны и видения наполнены повседневными событиями, членами семьи, любовью и даже домашними питомцами. Именно через эти восстановленные отношения умирающие часто собирают себя по кусочкам и возвращают ощущение целостности. Обновленное чувство собственного достоинства становится возможным в результате нашего последнего путешествия по Земле. В своих снах пациенты часто видят себя более молодыми, здоровыми и активными, но, как ни парадоксально, ощущают себя при этом более похожими на себя настоящих, чем когда-либо. Богослов и психотерапевт Моника Ренц называет этот духовный опыт связанности «слабым электрическим соединением» между собой и другими[39]. По ее словам, данное явление случается в пограничной зоне или «в пороговом пространстве», открывающемся в момент смерти между телом и разумом, сознанием и бессознательным. Независимо от того, идет речь о подавленном «я» или о других, это как раз тот самый акт соединения или воссоединения, о котором говорят пациенты, описывая свои ощущения от предсмертных снов и видений.

Чувство восстановленной связи между жизнями и через жизни – это то, что можно отнести к Мэри, держащей и раскачивающей на смертном одре своего давно умершего младенца, или к матери Сьерры, заползающей в постель дочери, чтобы обнять ее в последний раз. Это то, что помогло 16-летней Сандре, чьи скорбящие родители хотели избавить ее от знания о неминуемой смерти. Для нее религия стала объективом, через который она мечтала энергично взобраться на гору и оказаться рядом с ангелами, которые обнимут ее и, наконец, избавят от страданий. Хотя путешествие четко символизировало смерть, его исход вызывал чувство единения, света и жизни.

Эти примеры демонстрируют важность пере-осмысления религии в конце жизни, важность того, чтобы человек не отрицал, а пришел к более широкому пониманию ее принципов. В хосписе Буффало медицинская бригада знает, что тесное сотрудничество с нашими капелланами и религиозными представителями крайне важно для благополучия и счастья пациентов. Сейчас уже общепризнано, что тело и разум оказывают друг на друга сильнейшее влияние. К сожалению, фокус медицины исключительно на физических симптомах пациентов затемняет этот факт. В конце жизни такой разделенный взгляд на здоровье просто неуместен, независимо от того, поддерживают его врачи или нет. Духовное и физическое идут рука об руку, особенно когда мы стремимся облегчить переход наших пациентов в их последнее пристанище.

Несмотря на неразрывную природу духовного и физического аспектов умирания, пациенты, как ни странно, редко сообщают о религиозном содержании предсмертных видений. В этой книге содержится несколько рассказов о пациентах, сны которых были связаны с религиозными темами, но таких случаев мало в сравнении со всем объемом наших данных. Другие исследователи зафиксировали почти полное отсутствие религиозных отсылок в снах и видениях умирающих. Этот парадокс примечателен, но вполне объясним. В конце концов, семья – это наша первая церковь, а принципы веры – любовь и прощение – самые частые темы предсмертных снов и видений.

Это понимание отражено в трудах Керри Иган, капеллана хосписа в Массачусетсе. В своем коротком, но мощном произведении «Моя вера: о чем говорят люди перед тем, как умереть» г-жа Иган объясняет, что чаще всего ее вызывают к постели умирающих пациентов, которые хотят обсудить не Бога и какие-то духовные вопросы, а хотят поговорить о своих семьях и «любви, которую чувствовали, любви, которую давали [или] не получали, или любви, которую не сумели предложить, любви, в которой они отказывали, или, возможно, любви, которую никогда не испытывали к тем, кого следовало бы любить безусловной любовью <…> Люди говорят с капелланом о своих семьях, потому что именно так мы говорим о Боге. Так мы говорим о смысле нашей жизни <…> Мы проживаем жизни в своих семьях: семье, в которой родились, семье, которую создали сами, в семьях тех, кого выбираем в друзья»[40]. В мире, где успех часто измеряется количеством отношений, которыми человек жертвует на своем пути, сны умирающих помогают нам представить мир, в котором человеческие отношения определяют цель нашего существования и составляют нашу истинную реализацию.

По мнению г-жи Иган, отсутствие прямого упоминания о Боге не создает никакого конфликта между ее ролью капеллана в хосписе и ее религиозной верой, потому что она видит Бога и учение своей религии в любви, которой обмениваются члены семьи в момент смерти: «Если Бог есть любовь и мы верим, что это правда, то мы узнаем о Боге, когда узнаем о любви. Первая и, как правило, последняя классная комната любви – это семья».

Даже такие пациенты, как Патрисия, которая страстно отрицала религию, обретают мир. Хотя она не «верила в загробную жизнь и не верила, что там, за холмом, что-то есть», ее предсмертные сны запустили такую же глубокую трансформацию восприятия, как и у верующих людей.

– Сны не изменили моей веры, – заявила она, – зато даровали утешение.

Во время одного из моих последних визитов она даже процитировала меня:

– Вы упомянули одно слово, – сказала она мне, – и сейчас оно подходит как нельзя лучше. Это мир. Я действительно чувствую себя умиротворенной.

Разве мир – это не то же, что благодать? Труды Моники Ренц также свидетельствуют о глубокой духовной природе предсмертных снов, независимо от религиозной принадлежности ее пациентов или отсутствия таковой. Мусульмане, иудеи, индуисты, христиане или буддисты, атеисты или агностики, людей определяет все та же способность сохранять целостность в конце жизни. Ренц называет эту способность жизненным опытом, который «выходит за пределы эго». Под этим она подразумевает, что опыт переходит в более высокий контекст личности, не ограниченной мирскими условностями и готовыми идентичностями.

У постели смертельно больных я много раз становился свидетелем спокойного и тихого смирения, благодати и духовности, переносящих моих пациентов за порог страданий и боли. Но если предсмертные сны духовны, то не столько по содержанию, сколько по опыту. Они духовны настолько, насколько изменяют восприятие и дарят пациенту ощущение благополучия. Они духовны, потому что в самых сокровенных уголках личности запускают глубокий процесс обновления. Они духовны постольку, поскольку освобождают нас от страха и боли и соединяют друг с другом.

Человека невозможно отделить от биологических реалий процесса умирания. Требуется безмерное мужество и стойкость, чтобы столкнуться лицом к лицу с собственной смертью или наблюдать за другими людьми, оказавшимися в плену тяжелой болезни. Предсмертные сны и видения моих пациентов являются наглядным проявлением этой внутренней силы. Они помогают умирающим воссоединиться с более аутентичным ощущением себя, с людьми, которых они любили и потеряли, с теми, кто их защищал, и теми, кто приносил им утешение и мир. Сны и видения удовлетворяют потребности умирающего, будь то потребность в руководстве, утешении, прощении или просто любви. Для того, чтобы соприкоснуться с этой формой примирения и внутреннего осознания, многие ходят в церковь. А кому-то это не нужно.

В час смерти духовная трансформация уже не является внешней по отношению к нашему «Я». Процесс происходит в самых сокровенных уголках нашей сущности. По мере того, как мы приближаемся к принятию, болезнь и смерть ставят нас на духовный путь, который в конечном итоге покажет, кто мы такие. По словам капеллана Иган: «Нам не нужно использовать теологические термины, чтобы говорить о Боге; люди на пороге смерти почти никогда этого не делают. У умирающих мы должны научиться тому, что лучший способ рассказать нашим детям о Боге – любить друг друга всей душой и прощать друг друга от всего сердца. Так же, как каждый из нас жаждет быть любимым и прощенным нашими матерями и отцами, сыновьями и дочерями».

Эпилог

Любовь к врачебному искусству – это и есть любовь к человечеству.

Гиппократ

Больше всего в жизни я горжусь тем днем, когда наконец получил возможность надеть белый халат и войти в палату пациента в качестве новоиспеченного лекаря. В ожидании этого знаменательного события я истратил имевшиеся у меня гроши на новый костюм, галстук и блестящие туфли. Теперь я был образован, обучен, готов и имел законное право лечить. Со всей гордостью и профессионализмом, на которые был способен, я вошел в палату своего первого пациента и представился, произнеся три звонких слова: «Я ваш врач». Пациент посмотрел на меня и сказал: «Правда? Ты похож на моего проклятого букмекера!» Тогда и много раз с тех пор я убеждался в одном: единственная важная точка зрения – точка зрения пациента. Этому и посвящена данная книга: больные, которые традиционно лишены права голоса, являются единственными людьми, которых стоит слушать.

Представление о том, что в последние недели и дни жизни от пациентов не получить ничего ценного, отражает ограниченное понимание полноты опыта умирания. Во многих отношениях завершение жизненного пути является кульминацией интегрального процесса, который будто просеивает жизнь, оставляя лишь лучшие моменты. Речь о том, чтобы пересмотреть и переписать сценарии жизни, которые нам передали, случайно или преднамеренно. Предсмертное состояние – это период, когда процесс пересмотра ускоряется через определенную точку зрения, ранее недоступную. Все мы наследуем сценарии из обстоятельств своего рождения, семьи, культуры и истории, направляющих нас по тропинкам, многие из которых не нами выбраны. По некоторым из них мы идем. Остальные нам приходится переписывать, иногда уже за несколько дней до смерти.

Моя история, как и истории многих моих пациентов, является попыткой переписать сценарий, в котором я не имел права голоса. В 12 лет я не был готов к смерти своего отца и не мог принять этот факт. Данное событие я встретил с неприкрытой яростью. Я потерял часть себя, чувство цели и направления, которым обеспечивал меня отец, и образ человека, которым стремился стать. Я не горевал. Я сходил с ума от злости.

Сегодня мою сердитую юношескую реакцию, несомненно, диагностировали бы, как вызывающее оппозиционное расстройство, но в 1970-х годах меня просто назвали «сильно травмированным». В седьмом классе меня выгнали из одной школы, и я провалил восьмой класс в другой школе. Я стал настолько неуправляемым, что у матери не было другого выхода, кроме как отправить меня в интернат военного образца. Во многих отношениях это было идеальное место для юных неудачников: представьте себе «Повелителя мух» в униформе. Но интернат не мог заменить мне семью и дом. Меня зачислили на пять лет, а летом я жил и работал на ферме. Тем не менее после потери отца все наказания казались относительными. Уроки жизни на меня больше не действовали.

Мое невероятное путешествие в медицинскую школу приняло еще более странный оборот после того, как я начал работать в хосписе Буффало. Здесь я был вынужден столкнуться с тем, что пытался забыть с детства: вид умирающих с протянутыми руками, взывающих к своим матерям, отцам и детям, многих из которых они не видели, к которым не прикасались и которых не слышали десятилетиями. Я прошел полный круг, но на этот раз не мог свернуть, потому что речь шла не обо мне.

Со временем те же самые пациенты помогли мне переписать финал истории моего отца. Там, где когда-то я видел горе и утрату, благодаря им разглядел нечто более мощное и жизнеутверждающее. Но и сейчас, когда я читаю лекции на эту тему, наступает момент, на котором я всегда спотыкаюсь и молчу. Кто-нибудь из аудитории неизбежно спрашивает меня: «Как вы думаете, что все это значит?» Этот вопрос каждый раз меня останавливает. Я могу целыми днями разглагольствовать о точке зрения пациента, но только не о своей собственной. Я могу рассказывать и приводить доказательства того, как работают предсмертные переживания, как влияют на процесс умирания и на мой подход как врача. Но когда меня спрашивают, что они означают в масштабах бытия, я реагирую неловко, даже уклончиво. Иногда я стараюсь спуститься с кафедры, бросив на ходу «спасибо» и «до свидания» прежде, чем этот неизбежный вопрос поставит меня в тупик.

Мне особенно запомнился один день, когда пожилой грубый джентльмен в передней части аудитории прервал мой побег, озвучив более драматичную версию этот страшного вопроса: «Так почему столько шумихи по поводу смерти?» Я сделал паузу и наконец признался себе, что не способен ответить на этот вопрос. Правда в том, что отвечать на него не мне. Я не могу рассуждать о загробной жизни и божьем замысле, хотя многие люди как раз этого от меня и ждут. Понимание того, что пациенты переживают перед смертью, не дает мне права спекулировать на том, что происходит после смерти. Я и эту книгу написал лишь потому, что мне есть что сказать о процессе умирания вне связи с экзистенциальными вопросами. Процесс умирания – загадка сама по себе, а не только предвестник грядущих событий. Давайте не будем принижать его ценность до обыкновенной прелюдии к загробной жизни. Давайте не будем обеднять его сравнениями.

Что имеет значение, так это голоса и переживания пациентов, которые я никогда не стремился приглушить своим голосом и своей интерпретацией. Если что-то и вдохновило меня, так это их опыт.

Итак, вот частичный ответ на вопрос «почему столько шумихи», который задал грубоватый джентльмен из первого ряда. Процесс умирания – это больше, чем страдания, которые мы либо наблюдаем, либо переживаем. В очевидной трагедии умирания заключены невидимые и важные процессы. Умирание – это время перехода, запускающее трансформацию восприятия. Если умирающие с трудом подыскивают слова, чтобы передать свой внутренний опыт, то не потому, что их подводит язык, а потому, что в нем не хватает средств для выражения переполняющего их чувства благоговения и изумления. Они переживают растущее ощущение связи с людьми и с миром и чувство принадлежности. Они начинают видеть не глазами, а своей открытой душой.

Для меня это свидетельство того, что лучшие фрагменты жизни никогда не теряются. Я вспоминаю об этом, когда пожилые пациенты переживают возвращение матери или отца, которых потеряли в детстве; когда солдаты говорят о преследующих их сражениях; когда дети рассказывают об умерших питомцах, которые возвращаются, чтобы их утешить; и когда женщины укачивают давно покинувших их младенцев. В эти мгновения на место осторожности приходит храбрость.

Тогда я понимаю, что важно не то, что видишь, а то, что чувствуешь.

Как на протяжении всей истории напоминали нам поэты и писатели, любовь продолжается. С приближением конца время, возраст и слабость исчезают, уступая место провозглашению жизни. Умирание – это опыт, который объединяет нас, связывая с теми, кто любил нас с самого начала, с теми, кого мы потеряли по пути, и теми, кого сны возвращают нам перед смертью. Томас Джефферсон сказал: «Я считаю, что по мере взросления все больше люблю тех, кого полюбил первым». Умирающие чаще всего отправляются в путешествие, полное надежд, в котором их еще раз обнимут те, кто когда-то придавал их жизни смысл, а те, кто причинял боль, уйдут. Смерть – это, в том числе, и форма окончательного правосудия, в котором чаша весов уравновешивается любовью и прощением.

Став свидетелем стольких смертей, я не могу сказать, что полностью разделяю понятие «хорошая» смерть. Такой формулировки нет, есть только понятие «хорошие люди». Смерть и умирание – лишь продолжение того, что им предшествовало; мы умираем так, как жили. Это не всегда согласуется со счастьем или добром, особенно если чья-то жизнь была далека и от того, и от другого. Хотя меня часто огорчают трагедии и травмы, выпавшие на долю стольких людей, я по-прежнему поражаюсь силе человеческого духа в его бесконечных попытках исцелить то, что повреждено или сломано. Человек, которому было отказано в реализации и счастье при жизни, возможно, именно в этом стремлении обретает надежду и благодать.

Прежде чем эта книга закончится, мне нужно вернуться к тому, с чего все началось. Это просто. Ни один пациент, ни одна семья не ответили отказом на нашу просьбу участвовать в исследовании. Трудно выразить всю глубину моей признательности, но, как бы я ни старался, в моем списке благодарностей все равно будет упущено самое важное. Эти пациенты и их семьи участвовали в исследовании не потому, что я их просил; они участвовали, потому что хотели внести свой вклад. Как бы ни был болен человек, потребность отдавать неотделима от стремления сохранять связь и оставаться человечным. И даже те, кто потерял близких, сквозь слезы пытались внести свою лепту в надежде, что их истории подарят утешение и понимание другим людям.

Смерть может быть изолирована и даже приводить к одиночеству, но пациенты часто находят утешение в пространствах, где могут продолжать выражать себя, общаться с окружающими и по-прежнему звучать. После того, как битва с болезнью проиграна, умирающие еще долго продолжают сражаться, но они борются не против чего-то, а только за. Они борются за то, чтобы быть значимыми и важными, за то, чтобы найти смыслы, до самого последнего вздоха. Иначе как объяснить то, что прикованные к постели люди находят в себе силы делиться своими историями? Не приукрашенными версиями, которые мы обычно распространяем, а настоящим материалом, рожденным в результате того, что человек жил и звучал. Этот материал включает в себя и невыносимую боль, и страшные тайны, и далекие потери, и непреходящую любовь, и вновь обретенную мудрость. Эти моменты, измеряемые днями и часами, не принесут прибыли в будущем. Они представляют собой желанный и собственноручно сформированный финал.

Безусловно, болезни и трагедии требуют, чтобы мы смотрели внутрь себя, что является результатом нашей борьбы за выживание и врожденного сопротивления конечности жизни. Когда болезнь начинает вытеснять стремление жить, происходит сдвиг. Умирающие продолжают дорожить жизнью, но не для себя – для других. Они выражают заботу о близких в жестах доброты и надежды, даже когда прощаются. В их историях скрыто одно и то же внушающее благоговение послание, и оно повторяется снова и снова. Эта книга родилась из таких последних мгновений и передает истории надежды и благодати. Поэтому я с почтением, а не просто с благодарностью выражаю признательность пациентам и их семьям, внесшим свой вклад в написание этих историй. Эти люди верили, что их голоса, приглушенные или временами неслышные, имеют значение. И что их будут слышать еще долго.

Благодарности

Идея этой книги родилась у постели пациентов, слова которых наполняли меня благоговением, вдохновляли и просвещали.

Переживания смертельно больных людей заслуживают большего, чем просто клиническое любопытство или анекдотичное восприятие. Этот предсмертный опыт должны были непременно описать сами пациенты, после чего его следовало подтвердить с применением доказательного подхода. Книга основана на исследованиях, проведенных группой талантливых специалистов из хосписа Буффало. Команда включает в себя биохимика, терапевтов и социологов. Я глубоко признателен Рэйчел Депнер, Кейт Леви, Дэйву Бирва и докторам Скотту Райт, Дебре Лучкевич, Джеймсу Доннелли и Саре Кущак. Их действиями руководил доктор Пей Грант, мой друг и маг за занавесом.

Также большое спасибо моему другу Джону Хэнду, который снял на видео так много наших пациентов и их семей. Чувства Джона не вмещались на пленку, и он часто отрывался от камеры, чтобы вытереть слезы. Он ушел во время создания этой книги. Покойся с миром, мой друг.

Для того, чтобы я смог проделать свой путь от постели умирающих до исследования и книги, потребовалась целая деревня. По-настоящему большая деревня.

Со мной на каждом шагу были мои коллеги по хоспису. Их настойчивость неутомима, преданность делу достойна восхищения, а страсть непоколебима. Забота о пациентах проявляется в лучшем виде, когда включает в себя самые разные дисциплины, от консультантов-духовников до музыкальных терапевтов. Мы зависим от всех этих специалистов, которые создают укромные уголки, где внимание и уход уделяется жизням, а не только болезням.

В первую очередь хочу поблагодарить своегодруга, коллегу и наставника доктора Роберта Мильча, который представляет собой редкое и достойное сочетание хирурга и борца за социальную справедливость. Наверное, мне стоит попросить у него прощения за то, что многократно сходил с рельсов, но вместо этого приветствую его мудрость в понимании того, когда лучше всего просто перевести стрелки. Спасибо Эбби Ангер, чья любовь и поддержка убедили меня в том, что есть история, которой я мог бы поделиться и в которой есть роль, которую я мог бы сыграть. Без ее участия этот труд бы не состоялся. Также особая благодарность доктору Меган Фаррелл и Джону Тангеману за дружбу и за то, что делились своей бесконечной терапевтической мудростью.

В 2010 году я сказал молодому специалисту по паллиативной помощи доктору Энн Банас, что нам не следует проводить исследование опыта умирающих, потому что это «никому не интересно». Она ответила: «Ты чокнутый». Сказать, что я ошибался – ничего не сказать, так что могу лишь поблагодарить ее за дальновидность и страсть, которые она всегда привносила в этот проект.

Если вы думаете, что однажды я проснулся и решил написать книгу, то это не так. К счастью, это сделала за меня моя дорогая подруга и агент Бонни Солоу. Обитая на «периферии» медицины, я никогда не предполагал, что слова наших пациентов достигнут аудитории, которая готова слушать и воспринимать. Однако Бонни откопала этот проект и искусно перевела его на эти страницы. Пациенты и их близкие, чьи слова звучат в этой книге, заслуживают достойного защитника, и она справилась с этой задачей, как не справился бы никто другой.

С моим соавтором Карин Мардоросян меня свело ничто иное как общение с лошадью. Профессор английского языка в Университете Буффало Карин держит свою лошадь в моей конюшне. Во время уборки стойл мы часто обсуждали исследования и тематику книги, и за несколько лет этот разговор привел к партнерству и соавторству, к пути познания, общения, смирения и бесконечной благодарности. Результат этого сотрудничества служит убедительным доказательством центральной роли гуманитарных наук по отношению к другим областям знаний, в данном случае медицине. Я благодарен Карин за дружбу и дар находить искусство в науке медицины.

Эта книга формировалась под влиянием первых читателей, а именно множества наших друзей из самых разных слоев общества: от дрессировщиков лошадей до художников-абстракционистов и специалистов по медицинской этике. Это такие люди как Барбара Гро-Вальстрем, Линн Керр, Лонни Морс, доктора Пол и Норин Джонсон, Трейси Риз, Кристи Фейтнер, Патрик Флинн, Келли Клем, Салли Грин, Ширли Керр, Жанна Марон и Джейн Кэрол. Спасибо за все, чем вы поделились и что внесли. Одна из радостей написания этой книги заключалась в том, чтобы по возвращении домой заставать мою маму, спешащую со своими ходунками через всю комнату, а в руках сжимающую страницы правок. Ваша страсть заряжает и поднимает настроение.

К счастью, эта книга нашла свой законный дом в издательстве Penguin Random House. Я хочу поблагодарить Кэролайн Саттон, Ханну Штайгмайер, Мари Финамор, Фарин Шлюссель, Энн Космоски, Сару Джонсон и Эмили Фишер.

Наконец, я благодарен своим друзьям и семье, особенно моим дочерям Мэдисон и Бобби, чья поддержка, понимание и даже прощение являлись надежной константой в карьере, которая оставляла для них слишком мало времени и присутствия, но в которой всегда находилось место любви.

Примечания

1

«Это не просто распад»: Mitch Albom, Tuesdays with Morrie. (New York: Doubleday, 2000).

2

Страх насмешек: M. Barbato, C. Blunden, K. Reid, H. Irwin, and P. Rodriguez, “Parapsychological Phenomena Near the Time of Death,” Journal of Palliative Care 15, no. 2 (1999): 30–7;

S. Brayne, C. Farnham, and P. Fenwick, “Deathbed Phenomena and Their Effect on a Palliative Care Team: A Pilot Study,” American Journal of Hospice and Palliative Care 23, no. 1 (2006): 17–24;

Peter Fenwick and Sue Brayne, “End-of-Life Experiences: Reaching Out for Compassion, Communication, and Connection-Meaning of Deathbed Visions and Coincidences,” American Journal of Hospice and Palliative Care 28, no. 1 (2011): 7–15;

S. Brayne, H. Lovelace, and P. Fenwick, “End-of-Life Experiences and the Dying Process in a Gloucestershire Nursing Home as Reported by Nurses and Care Assistants,” American Journal of Hospice and Palliative Care 25, no. 3 (2008): 195–206.

3

Это невнимание приводит к еще большей изоляции умирающего: Clara Granda-Cameron and Arlene Houldin, “Concept Analysis of Good Death in Terminally Ill Patients,” American Journal of Hospice and Palliative Care 29, no. 8 (2012): 632–9;

L. C. Kaldjian, A. E. Curtis, L. A. Shinkunas, and K. T. Cannon, “Goals of Care Toward the End of Life: A Structured Literature Review,” American Journal of Hospice and Palliative Care 25, no. 6 (2008): 501–11; William Barrett, Deathbed Visions (Guildford, UK: White Crow Books, 2011).

4

Женщина, умершая в родах: Barrett, Deathbed Visions.

5

Книга «Все мы смертны» начинается с: Atul Gawande, Being Mortal: Medicine and What Matters in the End (New York: Macmillan, 2014).

6

. «Когда дыхание растворяется в воздухе»: Paul Kalanithi, When Breath Becomes Air (New York: Random House, 2016).

7

«Вырвать «Я» из этого опыта»: Alan Watts, The Wisdom of Insecurity: A Message for an Age of Anxiety (New York: Vintage Books, 1951).

8

«Я не говорю, что человеку следовало бы любить смерть»: Rainer Maria Rilke, “Letter to Countess Margot Sizzo, January 6, 1923,” in Letters of Rainer Maria Rilke, vol. 2, 1910–1926, trans. Jane Bannard Greene and M. D. Herter Norton (New York: W. W. Norton, 1947), 316.

9

Residency, resident (англ.) – ординатура, ординатор (Здесь и далее – Прим. пер.).

10

Половина всех пациентов на грани ухода обращаются в: A. Smith, E. McCarthy, E. Weber, I. S. Cenzer, J. Boscardin, J. Fisher, and K. Covinsky, “Half of Older Americans Seen in Emergency Department in Last Month of Life; Most Admitted to Hospital, and Many Die There,” Health Affairs 31, no. 6 (2012): 1277–85.

11

«Сегодня исцеление заменяется лечением»: Bernard Lown, The Lost Art of Healing: Practicing Compassion in Medicine (New York: Ballantine, 1999).

12

«Секрет правильного ухода за пациентом»: Francis Peabody, “The Care of the Patient,” Journal of the American Medical Association 88, no. 12 (1927): 877–82.

13

Клинически обоснованные труды на этутему: Karlis Osis, Deathbed Observations by Physicians and Nurses (New York: Parapsychology Foundations, 1961);

Karlis Osis and Erlendur Haraldsson, At the Hour of Death (Norwalk, CT: Hastings House, 1997);

P. Fenwick, H. Lovelace, and S. Brayne, “Comfort for the Dying: Five Year Retrospective and One Year Prospective Studies of End of Life Experiences,” Archives of Gerontology and Geriatrics 51, no. 2 (2010): 173–9;

A. Kellehear, V. Pogonet, R. Mindruta-Stratan, and V. Gorelco, “Deathbed Visions from the Republic of Moldova: A Content Analysis of Family Observations,” Omega 64, no. 4 (2011–2012): 303–17;

Brayne, Lovelace, and Fenwick, “End-of-Life Experiences and the Dying Process”;

M. Lawrence and E. Repede, “The Incidence of Deathbed Communications and Their Impact on the Dying Process,” American Journal of Hospice and Palliative Care 30, no. 7 (2012): 632–9;

Brayne, Farnham, and Fenwick, “Deathbed Phenomena and Their Effect on a Palliative Care Team.”

14

Медикализация – это процесс, посредством которого человеческие состояния и проблемы определяются и рассматриваются как медицинские состояния и, таким образом, становятся предметом медицинского исследования, диагностики, профилактики или лечения.

15

Пациенты с расстройством сознания: American Psychiatric Association, Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders, fifth edition (Washington, DC: American Psychiatric Association, 2013).

16

Эти переживания отличаются от галлюцинаций или бреда: Brayne, Lovelace, and Fenwick, “End-of-Life Experiences and the Dying Process”;

James Houran and Rense Lange, “Hallucinations That Comfort: Contextual Mediation of Deathbed Visions,” Perceptual and Motor Skills 84, no. 3, pt. 2 (1997): 1491–504;

April Mazzarino-Willett, “Deathbed Phenomena: Its Role in Peaceful Death and Terminal Restlessness,” American Journal of Hospice and Palliative Care 27, no. 2 (2010): 127–33;

Fenwick and Brayne, “End-of-Life Experiences.”

17

Крупномасштабное исследование переживаний умирающих пациентов: Osis and Haraldsson, At the Hour of Death.

18

Их опросы и анализы случаев из практики тоже основывались: Peter Fenwick and Elizabeth Fenwick, The Art of Dying: A Journey to Elsewhere (London: Bloomsbury, 2008).

19

Чтобы задокументировать предсмертные видения, описанные самими пациентами: C. Kerr, J. P. Donnelly, S. T. Wright, S. M. Kuszczak, A. Banas, P. C. Grant, and D. L. Luczkiewicz, “End-of-Life Dreams and Visions: A Longitudinal Study of Hospice Patients’ Experiences,” Journal of Palliative Medicine 17, no. 3 (2014): 296–303.

20

В другом исследовании мы выделили отдельные тематические категории: C. Nosek, C. W. Kerr, J. Woodworth, S. T. Wright, P. C. Grant, S. M. Kuszczak, A. Banas, D. L. Luczkiewicz, and R. M. Depner, “End-of-Life Dreams and Visions: A Qualitative Perspective from Hospice Patients,” American Journal of Hospice and Palliative Care 32, no. 3 (2015): 269–74.

21

День «Д» – 6 июня 1944 года – дата высадки союзных войск в Нормандии.

22

Подтвердить роль, которую предсмертные сны и видения играют в посттравматическом росте: K. Levy, P. C. Grant, R. M. Depner, D. J. Byrwa, D. L. Luczkiewicz, and C. W. Kerr, “End-of-Life Dreams and Visions and Posttraumatic Growth: A Comparison Study,” Journal of Palliative Medicine (forthcoming).

23

До 18 % предсмертных сновидений наших пациентов были тревожными по своей природе: Levy et al., “End-of-Life Dreams and Visions and Posttraumatic Growth.”

24

Описание как утешительных, так и огорчающих снов: Jan Hoffman, “A New Vision for Dreams of the Dying,” New York Times, February 2, 2016.

25

С шокирующим внедрением сетей американской евгеники в государственных школах: Michael D’Antonio, The State Boys Rebellion (New York: Simon & Schuster, 2005).

26

Хелен Адамс Келлер (1880–1968) – американская писательница, лектор и политическая активистка. В возрасте 19 месяцев Келлер перенесла заболевание (предположительно, скарлатину; педиатр при осмотре классифицировал расстройство как «воспаление мозга»), в результате которого полностью лишилась слуха и зрения.

27

Перевод Е. Ю. Амелиной

28

«Медицинская наука отбросила многовековой опыт»: Gawande, Being Mortal.

29

Перевод Василия Бетаки

30

Ле́бенсборн (нем. Lebensborn) – «Источник жизни» (нем. уст. born – источник), организация, основанная 12 декабря 1935 года по личному указанию рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Уставом организации предписывалось, что ее руководителем может быть только офицер из членов СС, назначенный рейхсфюрером СС.

31

«Вот тайна волшебства»: Franz Kafka, The Diaries of Franz Kafka, 1910–1923 (New York: Knopf Doubleday, 1988).

32

Трогательная книга, написанная его женой: Kalanithi, When Breath Becomes Air, epilogue.

33

Влияние предсмертных снов на скорбящих родственников: T. Morita, A. S. Naito, M. Aoyama, A. Ogawa, I. Aizawa, R. Morooka, M. Kawahara, et al., “Nationwide Japanese Survey About Deathbed Visions: ‘My Deceased Mother Took Me to Heaven,’” Journal of Pain and Symptom Management 52, no. 5 (2016): 646–54.

34

Повлияло на то, как они проживали это общее горе: P. C. Grant, R. M. Depner, K. Levy, S. M. LaFever, K. Tenzek, S. T. Wright, and C. W. Kerr, “The Family Caregiver Perspective on End-of-Life Dreams and Visions During Bereavement: A Mixed Methods Approach,” Journal of Palliative Medicine (forthcoming).

35

Покойся с миром (англ.)

36

Предполагают, что пациентам не всегда обязательно интерпретировать свои предсмертные сны: Kelly Bulkeley and Patricia Bulkley, Dreaming Beyond Death: A Guide to Pre-Death Dreams and Visions (Boston: Beacon Press, 2005).

37

Мобилизует способность человека к воображению и трансформации: Susan Sontag, Against Interpretation (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1966).

38

«Хотя и кажется, что мы спим»: Jalāl al-Dīn Rūmī, The Essential Rumi, trans. Coleman Barks (San Francisco: Harper, 1995).

39

…называет этот духовный опыт связанности «слабым электрическим соединением»: Monika Renz, Hope and Grace (London: Jessica Kingsley, 2016).

40

«Мы проживаем жизни в своих семьях»: Kerry Egan, “My Faith: What People Talk About Before They Die,” Belief (blog), CNN.com, January 28, 2012, http://religion.blogs.cnn.com/2012/01/28/my-faith-what-people-talk-about-before-they-die.

Content

Кристофер Керр
Смерть – лишь сон. Врач хосписа о поискенадежды и смысла жизни на пороге смерти

Введение

Глава 1 Оттуда сюда

Глава 2 Спотыкаясь, выходим за ворота

Глава 3 Взгляд с больничной койки

Глава 4 Последняя отсрочка

Глава 5 Как живем, так и умираем

Глава 6 Любовь не знает границ

Глава 7 Детский язык смерти

Глава 8 У каждого свой разум

Глава 9 Тем, кто остается

Глава 10 За рамками интерпретации снов

Эпилог

Благодарности

Примечания