Евгений Пермяк

Некрасивая ёлка

На все цвета радуги

Первая улыбка

В стране, названия которой уже никто не помнит, жил удивительный чеканщик ваз. Если, чеканя вазу, он был весел, то она веселила всякого, кто её видел. И наоборот – когда мастер грустил, его творение порождало печаль и раздумья. Он прославил свою страну множеством ваз, будивших в людях самые различные чувства: радость, смех, раскаяние, бесстрашие, скорбь, прощение, примирение… Но среди сотен его творений не появилось главного – вазы Любви. Потому что любовь ещё не расцвела в душе молодого чеканщика, хотя молва, опережающая события, уже называла одну прекрасную девушку…

Однако не будем подражать молве и предрекать несвершившееся. Пусть молва сильна и непреклонна, подобна ветру, но между тем паруса жизни, как, впрочем, и сказки, нередко подвластны иным силам.

В этой же стране жил горшечник. Он не выделялся среди других гончаров своим ремеслом, но его дочь была так хороша собой, что о ней знали даже звёзды.

Глаза дочери горшечника были синее моря и неба. Её зубы нельзя было и сравнить с жемчугом, который всего лишь подражал зубам красавицы. А где и когда подражание превосходило то, чему оно подражает!

Тончайшее шёлковое волокно казалось тростником в сравнении с золотисто-солнечными волосами красавицы. Змеи цепенели от зависти при виде грациозности движений её рук. Ручей, нежно звучащий серебряными стихами, умолкал, как только она начинала говорить. Розы стыдливо переставали благоухать, когда она приближалась к ним, потому что она была самым прекрасным цветком земли.

Впрочем, и это сравнение, как и всё, что было сказано о ней, не стоит даже одной из ста граней вазы Признания, которой чеканщик воспел красоту дочери горшечника.

И это признание было так возвышенно и так пламенно, что всякий, любуясь новой вазой, восторгался и той, чью красоту она прославляла в невиданном доселе изыске чеканки.

Когда дочь горшечника любовалась вазой Признания, её сердце зажигалось нежно-голубым пламенем, и девушка, светясь изнутри, становилась ещё прекраснее.

И однажды она улыбнулась чеканщику. Это была первая улыбка девушки. Солнечная. Счастливая. Стыдливая. Чарующая, как весенняя заря… Да разве можно найти сравнение несравнимому!

Эта первая улыбка запечатлелась на всю жизнь в сердце чеканщика и сделала это сердце ещё больше, ещё добрее и пламеннее.

У вазы Признания собирались толпы. Любоваться ею приходили люди из разных городов и стран. Это были мастера, земледельцы, охотники, купцы, любители редкостей, просто зеваки, но были среди них и обладатели несметных сокровищ, повелители огромных стран. И чем больше восхищала их ваза Признания, тем жарче воспламенялись их сердца.

Чеканщику ваз и в голову не приходило, что среди них окажутся те, чья сила и чьё богатство могут омрачить светлые чувства мастера.

Он, разумеется, не верил этому, но старики, видавшие на своём веку всякое, советовали чеканщику расплющить молотом свою вазу и погасить этим пылание незваных сердец. Старики очень боялись, что почести, внимание, богатства, которыми окружалась дочь горшечника, могут разлучить мастера с его возлюбленной. Старики, да и все жители этой страны знали, как иногда девушки забывают о своей первой улыбке.

Теперь многие и очень многие властелины и повелители добивались внимания прекрасной дочери горшечника.

Они устраивали невиданные пиры… Усыпали путь красавицы драгоценностями… Показывали ей изображения своих дворцов… Манили её сказочным великолепием палат, в которых она может жить… Обещали ей троны.

Она могла стать царицей бескрайних степей или наместницей богини гор… Ей предлагали назваться владычицей моря…

В этой маленькой, забытой ныне стране в те дни творилось неслыханное. Люди почти не спали, а те, кому удавалось уснуть, тотчас просыпались, потому что им снились страшные сны.

Сны, в которых они видели, как дочь горшечника согласилась стать женой кого-то другого, а не любимого всеми чеканщика. Какие вазы вычеканит чудесный мастер, если она улыбнётся другому?

– Это будут вазы Слёз, – говорили одни, – и народ будет рыдать.

– Это будут вазы Отчаяния, – говорили другие, – и народ придёт в уныние.

И однажды на феерическом торжестве, когда море сверкало всеми цветами, когда стая дельфинов исполняла танец любви под музыку ветра и тихого всплеска волн, красавица не устояла и поднесла Владыке моря пальмовую ветвь согласия. Согласия стать его женой.

И тут молния разрезала небо. Гром оглушил всё живое. Воды вышли из берегов. Вихревой смерч закружил красавицу и поднял её на вершину огромного водяного столба и умчал.

Шквальная музыка волн всю ночь прославляла долгожданное согласие. Все морские богатства были у ног красавицы. Всё, населяющее море, служило и поклонялось ей. В водяном бирюзовом дворце шло штормовое коронование владычицы.

А на берегу все ждали появления страшной вазы. Вазы Горя. Вазы Отчаяния… Вероломства… Измены… А может быть, и вазы Смерти. И женщины страны готовили траурные одежды, мужчины – чёрные повязки. Тучи хотели закрыть небо. Цветы, протестуя, решили не распускать свои лепестки. Птицы – не петь. Но…

Но этого не случилось.

Наутро взошло солнце. Яркое. Золотое. Доброе. Засветились леса, поля, горы и море. Цветы, как никогда, зацвели обильно и пышно. Птицы пели на тысячи голосов. Люди надели самые красивые одежды. И сами собой зазвенели арфы и зазвучали трубы.

Всё живое пришло на главную площадь. А на площади…

А на площади высилась новая прекрасная ваза. Ваза улыбалась первой улыбкой дочери горшечника. Эту вазу сразу же назвали «Первая улыбка» и люди, и растения, и птицы, и звери, и рыбы, и камни.

Восхищению не было предела. Ликование нельзя было измерить. Сила красоты первой улыбки оказалась такой чарующей, что хищные звери лежали смирнее черепах у подножия вазы «Первая улыбка». А гигантские ядовитые змеи пресмыкались перед нею, как безобидные гусеницы. Рыбы и морские чудища, выйдя из родной стихии, гибли, задыхаясь на берегу. У них не хватало сил оторваться от первой улыбки дочери горшечника, которой теперь на весь свет улыбалась новая ваза чеканщика.

Улыбались все. Улыбалось всё живое. Не улыбался только…

Не улыбался только Владыка моря. Владея несметными сокровищами, он был беднее самой ничтожной медузы. Его женой теперь была самая прекрасная из всех прекрасных женщин. Прекрасная от коралловых ноготков до золотистых кончиков волос. Ему принадлежал её голос, её дыхание, синева глаз, изгиб шеи, чарующие движения рук… Ему принадлежало в ней всё, кроме первой улыбки. Потому что никому и никогда не удавалось улыбнуться впервые дважды… Этого никому не удавалось на земле, как никому не удавалось дважды родиться или дважды умереть.

Владыка моря хотел уничтожить вазу «Первая улыбка», чтобы забыть её. Но разве можно этим затемнить в памяти людей и в своей памяти первую лучезарную улыбку!

Можно опрокинуть море, вывернуть его дно, но нельзя изменить то, что было.

Ваза улыбалась. Слава о ней шла по всему миру. Первая улыбка дочери горшечника обещала пережить века и остаться прекрасным назиданием людям. Так и случилось.

Владыка моря иссох от досады, исчах от горести, а затем растворился в морской пучине от неизбывности первой улыбки. Улыбки не ему!

Никто не знает, что стало с чеканщиком ваз. Забылась и страна, где это всё произошло. Осталась одна ваза «Первая улыбка». Да и та осталась только сказкой. Сказкой, которая неподвластна смене времён и ветров.

Первая улыбка навсегда останется первой улыбкой.

На все цвета радуги

На свете жил чудесный певец. Он пел не только задушевно, искренне, от всего сердца, но и красочно – на все цвета радуги.

Его разноцветные песни были так хороши, что вскоре он стал самым любимым народным певцом. Между тем певец не был счастлив…

Он не был счастлив потому, что ему ни разу не удалось спеть такую песню, которая бы понравилась всем. Всем без исключения. Когда он пел розовую песню с весенне-зелёным отливом и алмазно-росяными искорками, его, затаив дыхание, слушали все юноши и все девушки. А старики проходили мимо. Вздыхая, они считали весеннюю песню то слишком розовой, то чрезмерно зелёной.

Когда же певец пел алую песню с синей каймой раздумья и серебристыми прожилками мудрости, тогда все люди средних лет распахивали настежь окна своих душ и двери своих сердец. Зато малолетки не обращали на эту песню никакого внимания. Потому что они любили песни ярких цветов и чёткой раскраски. Игривые. Узорчатые. Даже клетчатые. И для них приходилось петь особо, как и для стариков. Этим нравились песни строгих расцветок и глубоких колеров.

Разные песни оценивались различно людьми не только по их возрасту, но и по характеру. Весельчаки любили канареечно-жёлтые, лихо-малиновые и пунцовые песни. Угрюмым нравились песни тёмно-коричневых и вишнёво-лиловых тонов. Ветреные и легкомысленные люди обожали песни любого цвета, лишь бы они были пестры и нарядны…

До седых волос певец добивался такой песни, которая бы полюбилась всем. И старым и малым. Жизнерадостным и печальным. Задумчивым и бездумным. Из его светлой души вылетали звонкие жар-птицы изумительной красоты звучания. Ими любовались тысячи людей, но каждый раз находились такие ценители, которые выискивали в песне изъяны. Более того – они глумились над нею и даже втаптывали её в грязь.

Наконец это стало невыносимым, и певец перестал петь.

– Значит, я плохо пел, коли не сумел заставить полюбить всех хотя бы одну мою песню, – жаловался на себя, на свой голос певец.

Он жаловался так громко и так жестоко казнил свои песни, что его услышало солнце. Услышав, оно ласково улыбнулось с высоты и осветило певца золотыми лучами.

– Мой названый брат, – сказало солнце, – тысячи лет я раскрашиваю землю в неисчислимые цвета и оттенки, а угодить на всех не могу. Потому что каждому нравится своё. И это очень хорошо.

– Что же в этом хорошего?! – негодуя, воскликнул певец.

– Милый мой! Если бы всем нравилось одно и то же, тогда бы остановилась жизнь в однообразии вкусов и чувств на один лад, в ограниченности стремлений. Тогда бы тебе незачем было искать новые песни, а мне – каждый день по-новому всходить.

Так сказало солнце, окрашивая своей живительной улыбкой в тысячи тысяч цветов и оттенков нашу землю.

От этого на душе певца стало светло и радостно. Ему захотелось походить на солнце. И он снова запел свои песни на все цвета радуги.

И очень хорошо. Какая кому нравится, тот ту и слушай. И если из сотен его песен кому-то понравится только одна – значит, певец не зря прожил жизнь, не зря вдохновлялся солнцем.

Пастух и скрипка

Она родилась в мастерской деревенского столяра, большого любителя музыки. Её красота удивляла даже больших мастеров скрипичных инструментов. Говорят, что столяр вдунул в неё свою душу и она от этого стала звучать как живая.

Всякий проходивший мимо дома столяра останавливался, когда она пела о солнце и небе, о лесе и говорливых ручейках, золотистых полях и цветении садов родной чешской деревни.

Слушая ее, умолкали певчие птицы. Только один из лучших соловьёв округи отваживался иногда вторить ей своей песней. А досталась она Ослу, который притворился музыкантом.

Осёл, выбившись в подмастерья, завладел после смерти одинокого столяра всем его имуществом и этой прекрасной Скрипкой.

Это было ужасно. Играя на Скрипке собачьи вальсы, конские галопы и ослиные рапсодии, он довёл Скрипку до неузнаваемости. Её тонкие и певучие струны стали похожи на разлохмаченные шнурки. Дека оказалась в царапинах и пятнах. Гриф из чёрного превратился в серый. Ослабли расшатанные колки. Он уже играл на ней как на балалайке, доламывая последнее.

Однажды в бродячем балагане Осёл увидел клоуна, игравшего смычком на пиле. То сгибая, то разгибая пилу, клоун добивался подобия мелодии, производившей на некоторых, в том числе на Осла, неотразимое впечатление.

Вскоре Осёл приобрел у клоуна пилу, а Скрипку забросил на чердак.

Теперь ей оставалось только пылиться, слушать в долгие зимние ночи плачущий вой ветра в трубе, а в осенние дни сыреть, расклеиваться и приходить в окончательную негодность.

Нельзя без слёз и горькой обиды рассказывать о несчастной Скрипке. Оскорблённая и униженная, она переживала каждый звук, доносившийся на чердак через слуховое окно. В ней находили отзвук песня жаворонка, тонкий свист синицы и далёкая причудливая игра Пастуха на самодельной дудке.

С каждым днём игра Пастуха становилась лучше и выразительнее, хотя в его дудке было всего лишь два или три лада и ей недоставало высоких и чистых звуков. Их особенно недоставало в утренней песне пробуждения, когда Пастух, проходя по селу, приглашал людей проснуться и выгонять своих коров.

Однажды Скрипка, помимо своей воли, дополнила мелодию песни пробуждения высокими и чистыми звуками. Они вырвались сами собой из её души, так исстрадавшейся по музыке.

Всё это произошло до восхода солнца. И никто, кроме Пастуха, не слышал, как пастуший рожок разбудил в Скрипке умертвлённое желание звучать.

Теперь он каждое утро переговаривался песней с незнакомой Скрипкой, очаровавшей его слух до такой степени, что однажды ночью он пробрался на чердак.

Это была встреча в темноте. Встреча у дымоходной трубы дома.

– Как ты прекрасна! – сказал он Скрипке.

– Если бы ты увидел меня днём… – ответила Скрипка, – ты бы ужаснулся.

– Нет, нет, – твердил он, касаясь её грифа своими тонкими и нежными пальцами. – На свете нет ран, которые не залечиваются.

Скрипка, веря Пастуху, как-то сказала:

– Как я хочу, чтобы ты взял меня отсюда. Но это невозможно. Тебя накажут за похищение… Нужно действовать умнее.

Женская хитрость была присуща и Скрипке. Она посоветовала Пастуху сыграть на дудке перед окнами Осла душераздирающий вой волка, попавшего в охотничью яму.

Он так и сделал. Осёл был в неописуемом восторге и тут же предложил Пастуху променять его дудку на визгливую пилу и пообещал прибавить к ней Скрипку.

Состоялся обмен. Пастух, забыв о пиле, бережно снял с чердака несчастную. Прижимая её к своей груди, он внёс больную Скрипку в дом своей матери.

Мать бережно освободила Скрипку от пыли и паутины, а затем, укутав её в мягкое, велела сыну отправиться в город к лучшему из скрипичных докторов.

Скрипичный доктор произвёл все необходимые операции и процедуры. Он укрепил колки, подклеил деку, заменил струны и отполировал Скрипку до зеркального блеска. И когда Пастух увидел её сверкающей и нарядной, когда он, нежно коснувшись её струн, услышал звуки, от которых сладко кружится голова и замирает сердце, – сквозь слёзы сказал ей:

– Я недостоин владеть тобой. Ты так прекрасна! Ты должна звучать в больших городах, а не в нашей маленькой деревне.

– Нет, – возразила Скрипка, – если я буду снова способна звучать как раньше, то только в твоих руках.

Так и случилось. Никто не мог извлечь из неё ни одного звука, всем она отвечала молчанием. Скрипка перестала быть доверчивой и наивной. Зато Пастух, едва прикоснувшись к её струнам, заставлял умолкать окружающих.

Это были песни первой радости скрипача и Скрипки, нашедших друг друга в большом мире.

Пастуха и Скрипку вскоре узнали во всей стране. Их слушали, затаив дыхание. И никому не приходило в голову, что Скрипка была некогда брошена Ослом на чердак, где она долго находилась в оскорбительном забвении. Да если бы кто-то узнал об этом, то едва ли бы обратил на это внимание.

Мало ли печальных, несправедливых и грубых историй бывает на свете! Нельзя же позволять им зачеркивать всю жизнь. Прошедшее всегда заслоняется Настоящим, если оно большое, яркое и настоящее – Настоящее. А оно было именно таким у Скрипки, сохранившей в труднейших испытаниях жизни чистоту человеческой души, которую вдохнул в неё благородный деревенский столяр, знаток и ценитель Высокой Музыки.

Семь королей и одна королева

Некогда на свете жила до безумия злая и до ужаса страшная королева. Всё это унаследовала она от своих предков: королей и королев, герцогов и герцогинь, царей и цариц, графов и графинь… Они из рода в род приближались всё более и более к зверям в обращении со своим народом. Они, обожая хищников, изображали своё могущество на фамильных гербах в виде львов, тигров, орлов, крокодилов, удавов, пантер и скорпионов. Королева, о которой идёт речь, была живым олицетворением всех этих гербов, и даже более того… Она была страшнее самого Страха и всех ведьм, какие только были в сказках.

Судите сами, какова эта королева, если на её голове вместо волос росла кабанья щетина и она была вынуждена носить тяжёлый шлем, крепко-накрепко пристегивая его ремнём к подбородку. Но и при этом, когда тигриное сердце королевы закипало гневом и щетина становилась дыбом, шлем приподымался на восемь, а иногда и десять дюймов над её головой.

Налитые злобой, её глаза приводили всех в ужас, и она вынуждена была носить тёмные очки.

Так как вместо ногтей у неё росли львиные когти, ей ничего не оставалось, как носить перчатки из толстой лосиной кожи. Обычные лайковые оказывались недостаточно прочными: когти прорывали их тотчас, как только она выходила из себя. Лютая королева приводила в отчаяние бедный, трудолюбивый народ.

Между тем в королевстве находились люди, которым была нужна именно такая королева. Тут мы должны сказать о семи некоронованных королях, управлявших при посредстве коронованной королевы страной и народом.

В этом королевстве в отличие от всех других королевств все богатства принадлежали семи хозяевам, семи богачам, семи властелинам всех земель, всех лесов, всех рек, всех овец, всех ткацких и прядильных станков и всего, что растёт, добывается и перерабатывается.

Эти семь некоронованных владык и были настоящими королями королевства, а коронованная королева была при них. Да, при них! Как топор при палаче! Как зубы при волчьей пасти! Как жало при змее! Как нож при разбойнике! Словом, страшная для всех, она была послушной и очень исполнительной королевой при семи королях.

Они писали от имени королевы законы, объявляли её устами войны, казнили, судили, миловали – словом, делали всё, что им было выгодно.

Королева отлично владела мечом, отсекая сразу по семи голов. Она стреляла из мушкета без промаха и орудовала ножом как морской разбойник.

Безоружную королеву боялись ещё больше. Она снимала перчатки, шлем и очки. Щетина на её голове дыбилась так страшно, налитые кровью глаза сверкали так убийственно и когти вонзались в жертву так глубоко, что армия становилась в диспозицию «на караул», а двор падал ниц.

Народ этого королевства, умевший только трудиться, не знал способа избавления от жестокости королевы и рабства семи королей и жил надеждами и молитвой. Но нашлась добрая волшебница. Да. Такая волшебница ещё сумела уцелеть в этом жестоком королевстве!

И волшебница посоветовала приставить служанкой к королеве самую красивую, самую умную, самую сердечную, самую добродетельную девушку, уверяя, что она победит королеву.

Ничего не оставалось, как испробовать это средство. Вскоре был произведён всенародный опрос, и выяснилось, что самая красивая, самая умная, самая сердечная и добродетельная девушка королевства не кто иная, как дочь одной прачки.

Когда девушку привели во дворец королевы, все заметили, что во дворце стало светлее. Это светились солнечным светом золотистые волосы девушки. Никто и никогда не видел ещё таких волос!

Как только девушка подняла веки, все увидели, что в её глазах голубое небо и тихое синее море оспаривают первенство по красоте. Вот тут и началось то, ради чего рассказывается эта сказка. Семь некоронованных королей сразу же поняли, что народ хочет смягчить нрав королевы, а это могло послужить причиной ослабления их власти, снижения их доходов. И они шепнули королеве:

– Ваше величество, народ нарочно подослал эту красавицу во дворец, чтобы умалить вашу красоту.

Сказанное достигло цели. И когда взбешённая королева стала снимать перчатки, готовясь вонзить свои когти в грудь девушки, чтобы вырвать её сердце, девушка мягко заметила:

– Ваше величество, кто из придворных так запустил ваши ногти? Прикажите подать мне маленькие ножницы, и я тотчас же сделаю вам маникюр.

Королева опешила. Никто ещё не разговаривал с нею так сердечно и так просто. Она милостиво протянула сначала левую руку, а потом правую. Не прошло и десяти минут, как когти превратились в обычные ногти.

– Моя верноподданная служанка. Сожги эти лосевые перчатки и принеси мне мои перстни.

– Погодите, ваше величество, – сказала девушка, – перстни не пойдут к этому воинственному наряду. Нужно снять шлем.

Придворные пали ниц. Армия взяла «на караул». Потому что никто и никогда до сих пор не смел разговаривать с королевой таким образом.

А девушка, сказав так, сняла шлем и уверенно пригладила вздыбленную щетину на голове королевы. Щетина покорно легла под доброй рукой, покорно далась причесаться.

– Моя фрейлина, – сказала королева, обращаясь к девушке, – вели принести мою корону.

– О! Ваше величество, – возразила девушка. – Пойдёт ли вам корона при тёмных очках?

Двор снова в испуге пал ниц. А девушка, сняв тёмные очки королевы, сказала:

– Ваше величество, попытайтесь доверчиво и доброжелательно взглянуть в мои глаза.

И королева сделала это. И снова свершилось удивительное. На белках пропала краснота. Глаза вернулись в свои орбиты. И в этом не было никакого волшебства! Девушка, как и многие люди, знала, что если долго смотреть хорошими, добрыми глазами в злые, то злые глаза обязательно подобреют. Именно этот простой способ и применила смелая девушка.

Так дочь прачки оказалась первой фрейлиной – подругой королевы и довольно влиятельным лицом при дворе.

В королевском дворце стали появляться простолюдины, ходоки из дальних графств и герцогств. Королева нередко выслушивала их, даруя им некоторые смягчения в податях, поборах и телесных наказаниях.

Всё это озлобляло некоронованных королей, и они составили тайный заговор против юной фрейлины. Подослав к королеве привидение, они оболгали фрейлину и её жениха-молотобойца.

Это была подлая и ужасная интрига. Она заключалась в том, что будто бы фрейлина хочет умертвить королеву и, заняв её трон, выйти замуж за молотобойца, сделав его первым канцлером королевства.

В королеве снова проснулось звериное. Её волосы стали жестче, в глазах появились злые блики, начали расти когти. Она в ту же ночь тайно отправилась в королевский парк, где её фрейлина встречалась с молотобойцем.

Королева, как рысь, взобралась на дерево и притаилась в его ветвях. Медленно тянулись минуты ожидания. Но вот мелькнула тень, а за ней другая. Королева услышала голос своей фрейлины.

– Милый, – говорила она молотобойцу, – я не знаю, что ещё можно сделать, чтобы наша королева была добрее. Я не пожалела бы отдать ей свою жизнь, лишь бы лучше жилось нашему бедному народу.

Услыхав это, королева почувствовала, что её когти перестали расти, а глаза – наливаться кровью. Она стала слушать дальше.

– Милая, – сказал молотобоец, – отдай королеве свои золотые мягкие волосы… У кого мягкие волосы, тот не бывает злым.

– Милый, но не разлюбишь ли ты тогда меня?

– Разве твои волосы главное в тебе? Будь щедра! Народ так давно мечтает о добром короле или о доброй королеве.

На другой день королева проснулась и не узнала себя. Нежные золотистые волосы ниспадали до пят с её головы, и серые стены Северной башни золотились от их света.

В этот день были отпущены на свободу четыреста узников. В этот день на одну десятую были уменьшены поборы и подати. В этот день королева появилась в своём дворце с непокрытой головой, а юная фрейлина впервые покрыла свою голову большим платком.

«Ну и что же, – решила фрейлина, – зато моему народу стало легче!»

Семь некоронованных королей скрежетали зубами.

Через неделю в Северной башне, где спала королева, снова появилось привидение. Оно снова оболгало юную фрейлину.

– Благодарю вас, – сказала королева привидению и снова отправилась в королевский парк.

И она снова услышала мужественный голос молотобойца:

– Милая, если ты хочешь счастья своему народу, обменяйся с королевой глазами. Она будет видеть жизнь твоими чистыми глазами.

И красавица не пожалела своих ясных, голубых и лучистых глаз. Она отдала королеве и нежный цвет своей кожи, покатость плеч и тонкие, как ветки берёзы, руки.

Королева проснулась красавицей. Фрейлина проснулась… Ах, не будем говорить, какой она проснулась в это утро, обменявшись глазами, цветом кожи и покатостью плеч с королевой! Мать не узнала свою дочь, но не проронила ни слова, ни слезы.

В это утро королева увидела мир другими глазами, глазами дочери прачки. Она увидела, что её народ бос, наг и голоден. Она увидела, что из тридцати трёх мер выращенного зерна народ получает только три меры; что из тридцати локтей и трёх дюймов вытканного сукна народ получает только три дюйма; что из тридцати трёх овец народ стрижёт для себя только трёх. И так всюду и везде тридцать частей присваивали некоронованные короли, а три отдавались народу, и то лишь потому, чтобы он не умер с голоду и не перестал работать.

Королева, видя всё это, всё же не могла понять такой несправедливости, потому что она рассуждала как королева. В королевской голове были королевские мысли, которые не могли допустить иных отношений между теми, кто, трудясь, создаёт все богатства и кто присваивает их.

Теперь молотобойцу стало ясно, что королеве мало одних чистых глаз, ей нужны и светлые мысли. Потому что правильно увиденное нужно ещё и правильно осмыслить. И молотобоец сказал невесте:

– Милая, отдай королеве свой светлый ум.

– Что ж, пусть будет так. Пусть ты разлюбишь меня и я буду несчастна, зато станет счастливым мой народ, – сказала она и ночью при помощи доброй волшебницы бедная девушка отдала королеве свои мысли.

Королева проснулась со светлой и мудрой головой. Она стала думать так же, как и её народ.

Теперь можно было надеяться на решительные, долгожданные перемены в королевстве. Теперь можно было верить, что земля перейдёт тем, кто пашет её, что ткацкие станки будут принадлежать ткачам, а прялки – прядильщицам, рыба – рыбакам, леса – лесорубам, овцы – пастухам, а свобода – всем.

Теперь можно было предположить, что всё созданное народом станет народным и на троне появится долгожданная народная королева, одинаково заботящаяся о косаре и звездочёте, о прачке и музыканте, о корабельщике и стихотворце.

Но… этого не случилось. Молотобоец просчитался. Он не знал, что высокие и благородные мысли королевы при её чёрством и равнодушном сердце не могли воплотиться в жизнь. Они так и оставались высокими мыслями в её голове.

– Королеве необходимо большое, горячее сердце! – воскликнул молотобоец.

Оставалось последнее, что было у дочери прачки.

– Если я отдам сердце королеве, – плача, говорила она молотобойцу, – то чем я буду любить тебя?

– Мы разделим с тобой пополам моё сердце. С нас хватит и одного. Зато у королевы будет лучшее из сердец.

Девушка отдала королеве своё трепетное, любящее, доброе сердце, и вскоре на новом королевском троне, вырезанном из простого дерева деревенским столяром, появилась народная королева. Она появилась точь-в-точь той народной королевой, какой хотел видеть её народ в своих волшебных сказках.

Её золотые волосы были распущены и украшены всего лишь одной тонкой ниткой красного гаруса, а вместо короны красовался венок из тёмно-синих васильков, какие растут только во ржи.

На королеве было надето льняное платье, окрашенное искусным стариком красильщиком в цвет майского неба. Её тонкие руки были обнажены. Даже самые красивые перчатки не смогли бы украсить их, так они были прекрасны.

На ногах королевы красовались маленькие туфельки, сплетённые из ста лык липового луба. Вместо скипетра – жезла королевской власти – она держала в руках колосья пшеницы.

Вокруг королевы сидели народные министры. Это были ткачи, рудокопы, кузнецы, земледельцы, пастухи, рыбаки и лесорубы.

Народный канцлер и народные министры обсуждали новый закон, который отнимал у семи некоронованных королей присвоенные ими народные богатства и право порабощения.

В этот день народ хлынул на улицы городов и селений. Он прославлял ум и сердце народной королевы. Он слагал счастливые песни раскрепощённого труда. Но в тот же день во дворце раздался предательский выстрел…

Сердце королевы перестало биться.

И народ снова оказался под властью семи некоронованных королей. Народу было приказано забыть народную королеву, а историкам строго-настрого запрещено упоминать в своих историях о королеве, которой народ отдал своё сердце. Было велено считать всё это ещё одной несбыточной сказкой.

С тех пор народ перестал мечтать в своих сказках о добрых народных королевах и королях и никогда не отдавал им своего сердца… Так закончил эту сказку старый моряк, гостивший в нашей стране.

Так закончу её и я, потому что она кончилась и мне нечего добавить от себя. Да и можно ли что-то добавлять в чужие сказки? Их нужно слушать…

Сказка о большом колоколе

Давно уже нет в живых того матроса, который кораблём в Англию прибыл и в городе Лондоне занедужил, а сказка о нём живёт.

Остался русский матрос в городе Лондоне. В хорошую больницу его положили. Провианту, денег оставили:

– Выздоравливай, дружба, и жди свой корабль!

Сказали так корабельные дружки и ушли обратным курсом в родную русскую землю.

Недолго болел матрос. Хорошими лекарствами его лечили.

Микстур там, порошков, капель не жалели. Ну, да и жизнь своё взяла. Архангельских кровей парень – коренных поморских родителей сын. Такого разве болезнью сломишь!

Выписался матрос из больницы. Бушлатик почистил, пуговицы надраил. Ну, и остальным предметам одежды жаркий утюг дал. В гавань отправился – земляков поискать.

– Нет здесь твоих земляков, – говорят ему в гавани. – Исландия третью неделю туманы гонит. Откуда русским парусам в Лондоне быть?

– Не беда, – говорит матрос. – Я глазастый. И на ваших кораблях землячков сыщу.

Сказал так и на английский корабль ступил. Ноги о матик вытер, флагу честь отдал. Доложился. Представился.

Англичанам это любо. Потому как морской порядок везде один.

– Смотри ты каков! По всей форме моряк. Только жалко, что земляков тебе на нашем королевском корабле не сыскать.

А матрос на это улыбается, ничего не говорит, к грот-мачте направляется.

«Зачем, – думают моряки, – ему наша грот-мачта понадобилась?»

А русский матрос подошёл к ней, погладил её рукой и говорит:

– Здорово, землячка, архангельская сосна!

Очнулась мачта, ожила. Будто от долгого сна проснулась. Мачтовым русским бором зашумела, янтарной смоляной слезой прослезилась:

– Здравствуй, земляк! Рассказывай, как дома дела.

Переглянулись английские моряки:

– Смотри ты, какой глазастый! Землячку на нашем корабле сыскал.

А матрос тем временем с грот-мачтой задушевные разговоры разговаривает. Какие дома дела, рассказывает, мачту обнимает.

– Ах ты, милая моя, хорошая! Мачтовое ты чудо-дерево. Дух твой родной-лесной ветры не выдули. Гордость твою шторма не согнули.

Смотрят английские моряки – и борта корабля русскому матросу улыбаются, палуба под его ноги стелется. А он в них родной сердцу узор узнаёт, родные леса и рощи видит.

– Гляди ты, сколько у него земляков! На чужом корабле как дома, – шепчут про себя английские моряки. – И паруса к нему ластятся.

Ластятся к матросу льняные паруса, и конопельные-корабельные канаты-швартовы у его ног извиваются, как к родному льнут.

– А паруса-то к тебе зачем ластятся? – спрашивает капитан. – Они-то ведь в нашем городе Лондоне вытканы.

– Это так, – отвечает матрос. – Только до этого-то они льном-долгунцом на псковской земле росли. Как мне не приголубить их! Да и те же канаты взять. И они ведь у нас четырёх-пятиаршинной коноплёй уродились. Потому и к вам пожаловали.

Говорит так матрос, а сам на якоря косится, на пушки поглядывает. В те годы наше железо, наша медь, наш чугун с Уральских гор ходко шли в Швецию, в Норвегию, в Англию.

– Ну до чего ж я в хорошую компанию попал! – радуется матрос.

– Ах, какой ты глазастый, русский матрос! Везде своё родное разглядеть можешь. Дорого, видно, тебе оно.

– Дорого, – ответил матрос и принялся такое про наши края рассказывать, что зыбь на море стихла, чайки на воду сели.

Вся команда заслушалась.

А в это время на главной лондонской колокольне часы отбивать стали. В большой колокол ударили. Далеко его бархатный звон над полями, лесами, реками поплыл и по-над морем пошёл.

Слушает этот звон русский моряк, не наслушается. Даже глаза закрыл. А звон дальше и дальше разносится, на низкой, отлогой волне укачивает. Нет равного ему голоса на всех колокольнях старой Англии. Старик остановится, вздохнёт, девица улыбнётся, дитя стихнет, когда этот большой колокол зазвонит.

Молчат на корабле, слушают. Любо им, что русскому матросу звон ихнего колокола по душе пришёлся.

Тут моряки, смеясь, спрашивают матроса:

– Не земляка ли опять ты в колоколе признал?

А матрос им в ответ:

– Не могу твёрдо сказать, а голос у колокола знакомый. С московским выговором, с русской протяжностью.

Удивился английский капитан, как это русский матрос своё родное не только видеть, но и слышать может. Удивился, а про колокол ничего не сказал, хотя он доподлинно знал, что этот колокол русские мастера в Московии для Англии отливали и русские кузнецы ладный ему язык выковали.

Промолчал корабельный капитан. А по какой причине промолчал, про то сказка молчит. И я промолчу.

А что касаемо большого колокола на самой большой, Вестминстерской, колокольне старой Англии, так он и по сей день русским кованым языком английские часы отбивает. Бархатно отбивает, с московским выговором.

Не всем, конечно, его звон по душам да по ушам, только теперь уж ничего сделать нельзя. Не снимать же колокол! А сними – так он ещё громче в людской молве благовестить начнёт. Пускай уж висит, как висел, да с московскими кремлёвскими братьями-колоколами перезванивается, да толкует о голубом небе, о тихой воде, о солнечных днях… О дружбе.

Белая бабочка

Там, где кончается синий лес и начинается золотая степь, старая Тушканиха вырастила пушистого сына. Выучила она его чему могла и стала напутствовать в молодую жизнь:

– Осторожнее будь, Тушкан, в молодой жизни. В оба гляди. Не всякому зверю верь. С умом невесту выбирай. Работящую.

– Ладно, – говорит Тушкан, – в оба буду глядеть, с умом невесту выбирать.

Стал Тушкан свою молодую жизнь начинать, невесту подыскивать.

Белочку увидел. И до чего же у неё хвост хорош! Так и развевается. Одна беда: не в норке живёт, а в высоком дупле-тереме. Не достанешь.

Ежову дочку приглядел. В норке живёт. Да колюча.

У Крота Кротовочки тоже хороши. И шубки мягки, и лапки копки, и сами ловки. Всем Кротовочки лепы, да малость подслепы. Глаза малы. Днём плохо видят.

– Не искал бы ты, Тушкан Пушканович, худа от добра, – говорит Серая Сова. – Не по одёжке бы невесту приглядывал, а по работе выбирал.

А тот ей:

– Да нет, Сова Совинична, я не хочу жить как все. Невеста моя должна быть на особицу. Уж очень у меня мех пушистый.

Только он сказал это, как видит – над ним Белая Бабочка вьётся. Складненькая. Маленькая. Аккуратненькая. Так порхает… Такие узоры своим полётом выпархивает – загляденье. Диву дался Тушкан:

– Кто ты такая, прекрасная Белая Бабочка? Чья?

– Да ничья пока. В невестах порхаю. Жениха в хорошей шубке подыскиваю.

Говорит так Белая Бабочка, а сама белой гладью шьёт, воздушные вензеля вышивает. Глаз с неё не сводит Тушкан.

– У меня шубка хорошая, – говорит он. – Пушистая. Не зря меня Пушкановичем величают. Выходи за меня замуж, Белая Бабочка.

– Ну что ж, – отвечает она, – выйду, если работать не заставишь.

Тут вспомнил Тушкан материн наказ и спрашивает:

– А что же ты есть будешь, коли работать не станешь?

– А я вместо завтрака цветы нюхаю. Солнечным лучом обедаю. Алой зарёй ужинаю.

– Это хорошо. А где ты жить будешь?

– Я бабочка складненькая, маленькая. Много ли мне места надо? В твою мягкую шубку забьюсь, в шёрстке спрячусь. Куда ты, туда и я. Всегда при тебе.

– Лучше и не придумаешь, – говорит Тушкан. – Очень даже удобно. Селись в моей шубке.

Поселил Тушкан Белую Бабочку в своей шёрстке. Куда он, туда и она. Ему хорошо, а ей того лучше. Живёт Белая Бабочка в тепле, в светле, в мягкости. Одно только Тушкану непонятно: как можно вместо завтрака цветы нюхать, солнечным лучом обедать и алой зарей ужинать. А спрашивать не стал.

«Значит, порода такая благородная», – решил про себя пушистый зверёк.

Прошло сколько-то времени – вдруг у Тушкана шёрстка редеть начала.

– Отчего бы это, дорогая Белая Бабочка?

А та ему ласковым голосочком отвечает:

– Не иначе, Тушканчик-Пушканчик, твоя старая шёрстка линяет и новая подрастает.

Поверил Тушкан Белой Бабочке, а шерсти день ото дня всё меньше и меньше. Совсем поредел мех. Пересчитать волоски можно.

Не на шутку закручинился Тушкан Пушканович.

– Уж не болезнь ли какая приключилась со мной, дорогая Белая Бабочка?

– Да что ты, да что ты! – успокаивает она его, а сама к заячьей шубке приглядывается, с молодым Бурундуком весёлые разговоры заводит, о здоровье у старого Барсука спрашивает.

Весь лес знает, какая беда приключилась с Тушканом Пушкановичем, только ему невдомёк. Белки, Ежовки в глаза над облысевшим Тушканом смеются. Подслеповатые Кротовочки и те видят обман Белой Бабочки, а Тушкан и ухом не ведёт.

Прознала и старая мать, что неладное с сыном творится. Прибежала к нему и чуть от разрыва сердца не померла.

– Сыночек мой! – завопила Тушканиха. – Кто это тебя до ниточки, до шерстиночки обобрал? Ты же совсем голый! Кому ты теперь такой нужен?

– Это верно, – сказала Белая Бабочка, доедая последний волосок Тушкана Пушкановича. – Тут мне больше нечем лакомиться. Пора в другой мех переселяться.

Сказала так, захихикала, вспорхнула и полетела в барсучий лес.

Сразу узнала Тушканиха по хитрому путаному полёту Белой Бабочки вредную моль. Узнала и залилась горькими слезами, оплакивая голого сына.

– Да не горюй ты, не горюй, Тушканиха, – утешает её Серая Сова. – У него шуба не купленная, а живая, своя. Вырастет шерсть да ещё гуще будет.

Так и случилось. Продрожал голышом всю зиму Тушкан в материнской норе, а по весне оброс пушистой шерстью. Заново бедняга решил жизнь начинать, с умом друзей выбирать, по работе ценить лесных жителей. По труду!

Волшебные краски

Один раз в сто лет самый добрый из всех самых добрых стариков – Дед Мороз – в ночь под Новый год приносит семь волшебных красок. Этими красками можно нарисовать всё, что захочешь, и нарисованное – оживёт.

Хочешь – нарисуй стадо коров и потом паси их. Хочешь – нарисуй корабль и плыви на нём… Или звездолёт – и лети к звёздам. А если тебе нужно нарисовать что-нибудь попроще, например стул, – пожалуйста… Нарисуй и садись на него. Волшебными красками можно нарисовать что угодно, даже мыло, и оно будет мылиться. Поэтому Дед Мороз приносит волшебные краски самому доброму из всех самых добрых детей.

И это понятно. Если такие краски попадут в руки злому мальчику или злой девочке – они могут натворить много бед. Стоит, скажем, этими красками пририсовать человеку второй нос, и он будет двуносым. Стоит пририсовать собаке рога, курице – усы, а кошке – горб, и будет собака рогатой, курица – усатой, а кошка – горбатой.

Поэтому Дед Мороз очень долго проверяет сердца детей, а потом уже выбирает, кому из них подарить волшебные краски.

В последний раз Дед Мороз подарил волшебные краски самому доброму из всех самых добрых мальчиков.

Мальчик очень обрадовался краскам и тут же принялся рисовать. Рисовать для других. Потому что он был самый добрый из всех самых добрых мальчиков. Он нарисовал бабушке тёплый платок, маме – нарядное платье, а отцу – новое охотничье ружьё. Слепому старику мальчик нарисовал глаза, а своим товарищам – большую-пребольшую школу…

Он рисовал, не разгибаясь, весь день и весь вечер… Он рисовал и на другой, и на третий, и на четвёртый день… Он рисовал, желая людям добра. Рисовал до тех пор, пока не кончились краски. Но…

Но никто не мог воспользоваться нарисованным. Платок для бабушки был похож на тряпку для мытья полов, а платье, нарисованное матери, оказалось таким кособоким, пёстрым и мешковатым, что она его не захотела даже примерить. Ружьё ничем не отличалось от дубины. Глаза для слепого напоминали две голубые кляксы, и он не мог ими видеть. А школа, которую очень усердно рисовал мальчик, получилась до того уродливой, что к ней даже боялись подходить близко.

На улице появились деревья, похожие на метёлки, электрические провода толщиною в бревно. Появились лошади с проволочными ногами, автомобили с кривыми колёсами, дома с падающими стенами и крышами набекрень, шубы и пальто, у которых один рукав был длиннее другого… Появились тысячи вещей, которыми нельзя было воспользоваться. И люди ужаснулись:

– Как ты мог сотворить столько зла, самый добрый из всех самых добрых мальчиков?

И мальчик заплакал. Ему так хотелось сделать людей счастливыми!.. Но он не умел рисовать и только зря извёл краски.

Мальчик плакал так громко и безутешно, что его услышал самый добрый из всех самых добрых стариков – Дед Мороз. Услышал, и вернулся к нему, и положил перед мальчиком новую коробку с красками:

– Только это, мой друг, простые краски. Но они могут тоже стать волшебными, если ты этого очень захочешь.

Так сказал Дед Мороз и удалился.

А мальчик задумался. Как же сделать, чтобы простые краски стали волшебными и чтобы они радовали людей, а не приносили им несчастье? Добрый мальчик достал кисть и принялся рисовать.

Он рисовал, не разгибаясь, весь день и весь вечер. Он рисовал и на другой, и на третий, и на четвёртый день. Рисовал до тех пор, пока не кончились краски. Тогда он попросил новые.

Прошёл год… Прошло два года… Прошло много-много лет, а он по-прежнему не расставался с красками.

Мальчик не заметил, как стал настоящим художником. Глаза его стали зоркими, руки – умелыми. Он рисовал всё, что было вокруг, и то, что ещё никто никогда не видел: самолёты, похожие на огромные стрелы, и корабли, похожие на самолёты, воздушные мосты и дворцы из стекла.

Люди с удивлением смотрели на его рисунки, но никто не ужасался. Наоборот, все радовались и восхищались.

– Какие чудесные картины! Какие волшебные краски, – говорили они, хотя краски были самые обыкновенные.

Картины и вправду были так хороши, что людям захотелось их оживить. И вот настали счастливые дни, когда нарисованное на бумаге стало переходить в жизнь: и дворцы из стекла, и воздушные мосты, и крылатые корабли…

Так случается на белом свете. Так случается не только с красками, но и с обыкновенным топором или швейной иглой и даже с простой глиной. Так случается со всем, к чему прикасаются руки самого великого из самых великих волшебников – руки трудолюбивого настойчивого человека.

Мыльные пузыри

Мыльными пузырями называют всё несовершенное, быстро лопающееся и ненадёжное. Между тем мыльные пузыри имеют некоторые заслуги, и вы в этом убедитесь, если захотите прослушать сказку, названную их именем.

Это было давно, если мерить время годами, и совсем недавно, если вести счёт на века.

Это было в пышном королевстве, если судить о нём по королевским кружевам на рукавах и панталонах придворных. Это было в нищей стране, если оценивать её по дырам одежды подданных его величества и провалам щёк ткачей и кружевниц.

Это было на королевской площади, где предстояло необычайное зрелище. В заоблачную синь небес должен был подняться первый в этом королевстве большой воздушный шар вместе с воздухоплавателем.

На королевскую площадь пожаловал сам король и его двор. На королевскую площадь прибыли вельможи, сановники и министры. На королевскую площадь примчались лавочники, подмастерья и ротозеи. На королевскую площадь пришли ремесленники, хлебопашцы и пастухи. На королевскую площадь приплелись старик и старуха из дальней деревни.

Воздушный шар, туго надутый лёгким газом, готов был ринуться в далёкий полёт. Его удерживали прочные стропы, привязанные к кольям, вбитым в землю.

Но вот уже всё готово.

Счастливый воздухоплаватель скоро сядет в корзину, подвязанную к шару. В ней он прославит себя и увековечит своё имя в поколениях.

Народ рукоплещет. Двор и свита приветливо машут шляпами и веерами. Король милостиво улыбается своей королевской улыбкой, от которой так много зависит, которая так дорого оценивается знатью.

Слуги и помощники воздухоплавателя уже обнажили ножи, чтобы отрезать вспомогательные стропы, удерживающие воздушный шар, но в это время какой-то мальчик выдул и пустил радужный мыльный пузырь, затем второй, третий и четвёртый.

Как это было смешно и неожиданно! Какими маленькими, ничтожными показались лопавшиеся под общий смех один за другим мыльные пузыри!

Хохотали все. Король и королева. Министры и колбасники. Придворные дамы и торговки каштанами. Шуты и монахи. Старухи и дети. Не смеялись только трое. Старик и старуха из дальней деревни. Не смеялся и воздухоплаватель.

– А почему ты, старик, не смеёшься вместе с нами? – спросил его румяный торговец жареным миндалём.

– Я бы ответил тебе, – сказал старик, – но ты слишком толст, и до твоего сердца едва ли дойдёт мой ответ.

Торговец вскипел и заорал на всю площадь:

– Вяжите его! Он не желает смеяться вместе с королём!

Старика схватили и привели к королю.

– Ваше величество, – доложил министр двора. – Этот дерзкий старик не изволит смеяться над мыльными пузырями. У него, видите ли, особая точка зрения на мыльные пузыри.

– Да, – ответил гордый старик, – я никогда не смеюсь над тем, что мне кажется достойным уважения.

– Как! Мыльные пузыри достойны уважения?

Раздался дружный хохот двора и свиты. Когда шум стих, льстивый сановник спросил старика:

– Может быть, тебе трудно смеяться над самим собой? Ведь ты тоже мыльный пузырь, готовящийся лопнуть от страха и превратиться в ничто.

– Вы правы, господин в золотом камзоле, – тихо, но внятно сказала подоспевшая жена старика. – Перед вами мыльный пузырь. Но уверяю вас, господа, – сказала она, обращаясь ко всем и к королю, – вам будет не по себе, когда вы узнаете, как много заключено в этом мыльном пузыре.

Народ стих, и король дал знак, чтобы она говорила. И вот старая деревенская женщина принялась так красочно и вдохновенно рассказывать, будто фея красноречия вложила в её уста высокие слова, а фея мудрости – простоту и ясность речи.

– Когда мой муж был молод и пахал землю маркиза, когда мои щёки вызывали зависть роз в саду маркизы, где я работала подёнщицей, у меня родился сын. Он рос очень хорошим и пытливым мальчиком. Я и мой муж не чаяли в нём души. Мы учили его в хорошей школе, и всё заработанное нами шло для того, чтобы он стал грамотным человеком.

В часы досуга отец, забавляя своего сына, сооружал для него маленькие ветряные мельницы, клеил бумажных змеев и пускал вместе с ним мыльные пузыри. Мыльные пузыри иногда поднимались довольно высоко. Потому что они надувались тёплым воздухом из горячей груди моего мужа.

Мой муж был неграмотным мечтателем. И он часто говорил сыну:

– Малыш! Если бы у мыльного пузыря была прочная оболочка, он бы поднялся высоко-высоко и летел бы долго-долго.

У нашего мальчика загорались глаза. Отец научил его мечтать о полёте в небо. Он внушил ему мысль о таком пузыре, который будет больше стога сена и сможет поднять человека. Он верил, что образованный сын изыщет прочную и лёгкую оболочку для большого пузыря и осуществит отцовские мечты.

– И он их осуществил? – спросили придворные старую женщину.

– Да, он их осуществил, – сказала старая женщина из деревни, указывая на знатного воздухоплавателя, стоявшего рядом со своим отцом.

Они, обнявшись, не замечая никого, ни двор, ни короля, любовались полётом радужных мыльных пузырей, которые выдувал через тонкую соломинку белокурый сын воздухоплавателя и внук стариков из далёкого селения.

Теперь уж никто не смеялся, когда один за другим подымались и лопались мыльные пузыри…

Некрасивая Ёлка

В датском говорящем лесу росли датские говорящие деревья. Они разговаривали только по-датски.

В жаркие солнечные дни, изнемогая от зноя, деревья перешёптывались друг с другом так тихо, что даже чуткие птицы не могли разобрать, о чём они шепчутся. Зато как только поднимался ветер, в лесу начинался такой шумный разговор, что его без труда мог услышать всякий.

Самой болтливой в лесу была Осина. Её голос, звенящий одиннадцатью тысячами листочков, не умолкал и в полдень. Осина любила позлословить, как, впрочем, и Берёза. А Ёлка наоборот. Ёлка была на редкость молчалива и задумчива. Она в отличие от своих стройных и красивых сестёр росла не очень красивой. Даже, скажем прямо, совсем некрасивой: однобокой и кривой.

Ёлку не любили её лесные собратья, хотя ни одному из них она не сделала ничего дурного. Она не затеняла им солнца, не лишала их влаги, не шелестела, как Дуб или Ясень. Вообще она вела себя очень скромно. Но деревья усвоили отвратительную манеру отношения друг к другу – по внешности. По одёжке.

По красоте ветвей и строению кроны. А Ёлка была дурнушкой. Это и послужило поводом для насмешек самовлюблённого Ясеня, молодого красавца Клёна и Берёзы с изысканно тонкими ветвями.

Не любили они Ёлку и потому, что ей оказывал особое внимание Сказочник, пользовавшийся большим уважением в лесу. Он часто садился под Елью со своими тетрадями и писал сказки или задумчиво мечтал.

Почему он предпочитал именно её тень, никто не знал, но болтали в лесу разное.

Ясень говорил, что Сказочник, так же как и Ёлка, одинок, некрасив и долговяз. Клён находил, будто Ёлка специально для Сказочника осыпает мягкие иглы, чтобы ему было удобнее сидеть под нею. Берёза городила такое, что лучше не повторять этого. И вообще мы не должны брать на себя роль Ветра, который разносит нелепые лесные слухи. К тому же нам давно пора приступить к главному и начать с того, как в лес однажды пришли лесорубы и срубили старый Дуб и как в лесу раздался громкий плач. Плакали дети, внуки, племянники и друзья старого Дуба.

Им казалось, что уже всё кончено. И особенно после того, как старый Дуб был распилен на кряжи и увезён из леса.

Когда дубовая родня оплакивала свежий пень, появился Сказочник. Ему тоже было жаль, что в лесу не стало зелёного богатыря, трёхсотлетнего Дуба. И его слеза капнула на срез пня.

Но слёзы никогда не помогают горю. Зная об этом, он решил рассказать сказку о том, во что иногда превращаются деревья, когда их увозят из леса.

– Господа, – сказал он по-датски, обращаясь к деревьям, – не угодно ли вам прослушать сказку о вашем завтрашнем дне?

В говорящем лесу стало тихо. Деревья насторожили свои листья и стали слушать.

– Никому из вас, как, впрочем, и мне, – начал Сказочник, – не хочется покидать этот прекрасный лес. Но не все, уходя из него, перестают жить. Не все, оказавшись срубленными, умирают.

Лес зашумел и насупился. Начало сказки деревьям показалось не более чем утешительным враньём.

Сказочник подал знак. В лесу стало снова тихо.

– А известно ли вам, господа, что Дуб проживёт ещё сотни и сотни лет, когда он станет дубовым резным потолком библиотеки? А он станет именно им. Так ли уж плохо это, господа деревья?

Деревья одобрительно зашелестели. Теперь Сказочник, овладев вниманием слушающих, спокойно уселся на золотой ковёр мягкой еловой осыпи и стал говорить о том, как снова придут в лес лесорубы и спилят созревшие деревья, не давая им сгнить на корню и превратиться в ничто. Спиленные деревья станут домом, мостом, музыкальными инструментами, мебелью или паркетным полом, чтобы жить и служить поколениям.

– Так ли уж это плохо, господа? – сказал он и продолжил сказку о том, как одна мечтательница Сосна превратилась в корабельную мачту и побывала в Индии, Китае, на Курильских островах… Стал рассказывать, как одна Осина стала тридцатью тремя корытами.

– Превращение в корыта хотя и не так заманчиво, – сказал он, – но все же стать корытом лучше, чем никем, ничем и ни для кого.

– Это верно, – заметила слегка обиженная Осина, – превратиться в корыта куда приятнее, нежели стать дровами. Да, дровами, – повторила она, покосившись на некрасивую Ёлку и окидывая её неприязненным взглядом от корня до вершины.

Заметив этот взгляд, самовлюблённый Ясень спросил Сказочника:

– А почему бы вам не рассказать об еловых дровах?

– Вот именно, – поддержал надменный Клён. – Это бы вселило радужные надежды одной нашей общей знакомой.

Сказочник смутился. Ему не хотелось огорчать некрасивую Ёлку. Он любил её. Он жалел её. Но правда выше любви и жалости.

– Господа, – тихо сказал Сказочник, – разве уж так плохо сгореть для других? Ведь должен же кто-то своим огнём радовать детей и согревать их в зимнюю стужу. Должен же кто-то выпекать хлебы и плавить металл.

– Да, конечно, конечно, господин Сказочник, кто-то должен это делать, – подтвердил Ясень. – Но согласитесь, что всё-таки лучше стать полированным столом или буфетом, нежели золой и пеплом.

– Хотя, – усмехнулась Берёза, – зола тоже на что-то нужна. Ею, кажется, чистят кастрюли и посыпают тротуары. Так ли уж это плохо, господа? – прошелестела она, издевательски повторяя фразу Сказочника.

Деревья дружно захохотали.

Сказочник снова умолк, а затем, коснувшись рукой Ели, сказал в раздумье:

– Впрочем, никто не знает, как может повернуться судьба. Одни, собираясь жить в веках, забываются ранее, чем увядают цветы на их могилах. Другие, живя скромно и тихо, ни на что особенное не рассчитывая, не думают о бессмертии, а оно, несмотря на это, приходит само. Не отчаивайтесь, некрасивая Ёлка! Как знать, может быть, все будет по-другому.

С тех пор прошло много лет. Деревья выросли и возмужали. Под некрасивой Ёлкой жили муравьи. Сказочник давно уже не появлялся в лесу, и, как сообщил Ветер, Ель больше никогда не укроет его прохладной и ласковой тенью своих ветвей. Два лесоруба – Время и Возраст – сделали своё дело.

– М-да! – сказал Ясень. – Хотя он и ярко горел… хотя нам от него было тепло и радостно, всё же он сгорел, как сгорают дрова.

– Вот именно, – подтвердил Клён, ставший ещё выше и надменнее. – Если выражаться образно, то он был среди людей не более чем некрасивая Ёлка. То ли дело мы! Мы – ценные деревья. Мы можем превратиться во что угодно: и в спальню королевы, и в трон короля.

Ёлка молча слушала хвастливые, самодовольные рассуждения, и тонкие струйки смолы катились по её шершавой коре. Ёлка не переставала верить, что она встретится со Сказочником и услышит знакомые слова любимых сказок.

Но напрасно. С ним можно было теперь встретиться только во сне. Поэтому Ёлка часто дремала, надеясь увидеть золотой сон. А он не приходил. Зато пришли лесорубы.

Лесорубы спилили созревшие деревья, и каждое из них получило своё назначение. У поваленной Сосны обрубили ветки и верхушку, затем доставили её на корабельную верфь. Она будет высокой мачтой.

Ясень, Клён и Берёза были распилены на большие кряжи и затем отправлены на мебельную фабрику. Осину предназначили для корыт.

Дошла очередь и до некрасивой Ёлки. Её распилили на мелкие чурбаки.

«Так и есть, – подумала Ёлка, – я стала дровами. Теперь мне только остаётся сгореть так же ярко, как сгорели вы, дорогой друг, озаряя нас волшебным светом своих сказок».

Готовясь отправиться в топку котла или камина, Ёлка забыла слова Сказочника о том, что «никто не знает, как может повернуться судьба».

Судьба Ёлки повернулась самым неожиданным образом. Ёлка попала на бумажную фабрику и превратилась в ослепительно-белые, тонкие, плотные листы бумаги.

Теперь перед нею открылись тысячи возможностей. Она могла стать конвертами и совершать на всех видах транспорта почтовые путешествия. Она могла оказаться газетой или географической картой. Она могла стать нарядной театральной афишей и зазывать людей на представление.

Мало ли куда идёт бумага… Но не будем, однако, строить предположения. Всё оказалось куда лучше, чем может нарисовать самое пылкое воображение.

Ёлку отправили в типографию, и там она стала превращаться в книгу. В какую?

Книга книге рознь. Не всякой книгой лестно стать даже плохой бумаге. А она стала превращаться в прекрасную книгу сказок. Это она почувствовала тотчас, как на ней появились чётко отпечатанные блестящей чёрной краской дорогие её сердцу слова…

Это были сказки, слышанные ею в дни юности в говорящем лесу.

– Неужели мы с вами встретились снова? – сказала Ёлка, ставшая бумагой, и увидела Сказочника.

Он появился на первой странице – отпечатанный великолепными портретными красками.

– Теперь я вижу, – сказала она, – что не все, оказавшись срубленными, умирают. Мы стали жить с вами книгой сказок.

Искусные руки переплётчика стали одевать книгу в нарядную одежду с золотой отделкой и затейливым тиснением.

Как она красива была теперь! На неё можно было любоваться часами, читать и слушать сутками напролёт. Её бережно брали и очень осторожно листали. Сказки смешили и радовали. Сказки учили мудрости, возвышали души, согревали сердца, будили ненависть к злу и утверждали светлое.

Вскоре Ёлка, став книгой, очутилась на серебристой берёзовой полке в самом лучшем ясеневом шкафу библиотеки. Она сразу узнала этот шкаф. Он оказался таким же самовлюбленным, каким рос в сказочном говорящем лесу. Ясеневый шкаф очень громко хвалился своей новой жилицей на центральной полке:

– Видишь ли ты, Кленовый стол, какое сокровище живёт во мне?

– Да! – ответил Кленовый стол. – Какие мы благородные деревья!

– Как бы позавидовала нам та некрасивая Ёлка, – обрадовалась Берёзовая полка, – как бы позавидовала она, если б могла увидеть, во что мы превратились! С какой отличной книгой живём мы теперь в соседстве! Что ты скажешь на это, старый Дуб? – обратилась Берёзовая полка к резному потолку.

Мудрый резной потолок хитро усмехнулся с высоты своими замысловатыми узорами и, не проронив ни единого слова, застыл в своей изумительной орнаментальной улыбке.

Он, видимо, всё понял.

Теперь у Ёлки были все основания произнести сокрушительную отповедь по адресу Клёна, Ясеня и некоторых других, глумившихся над нею. Но она ничего не сказала, потому что это была добрая, великодушная, настоящая Ёлка. А она могла бы сейчас отчитать их не только по-датски и по-английски, но и по-китайски, и по-немецки, и по-русски, и по-французски. Потому что всемирно известная книга датского сказочника разговаривала на всех языках мира. Даже на тех, которые пока ещё не имеют букв и грамматики. Она сумела бы их отчитать и на этих языках…

Но разве счастье в торжестве низменной страсти возмездия? Это жалкая радость слабых. Ради этого не стоило рассказывать сказку о бессмертии прекрасного.

Вот и всё.

Золотой гвоздь

Про дедушку Само

Где и когда жил дедушка Само – никто не знает. Только сказывают, что он на всех заводах переработал, на всех рудниках перебывал. Доменное дело знал и в сталеварском рукомесле тоже понимал. И уголь жёг, и листы плющил, булат ковал и руду добывал. Никакое дело из рук у него не валилось. Всё мог. Даже свою смерть подковал. Как она за ним ни гонялась, а догнать не могла. Подковы тяжёлые мешали. На обе ноги хромала. И по этой причине дедушка Само жил, пока ему не надоело.

Хорошо жил дедушка Само. Для людей. Не для всех, скажем, а только для честных. И особенно для тех, у кого руки не бездумно работали, а с головой совет держали. Искали, что и как сделать скорее, легче и лучше.

Увидит Само трудового человека, заприметит такого – обязательно наградит.

Придёт к нему, скажем, стариком-странничком или старушечкой-веселушечкой, а то и козлом пожалует или скворцом залетит. Ему что? Он даже свиристельным сверчком мог в дом заползти – счастье принести.

А счастье приносил он особенное. Трудовое. Рабочее.

Копает, скажем, старик землю лопатой. Из сил выбивается. Ищет, как бы посноровистей да походчей с работой управиться. Явится к нему дедушка Само и начнёт тары-бары-растабары… О том да о сём. А потом шепнёт тайное слово лопате и скажет: «Будь как я». Только его и видели. Сорокой улетит или там паром растает. А лопата после этого самокопной станет. Сама по себе землю копает. Копает и куда надо откидывает.

У старика глаза на лоб лезут, а лопата за десятерых огород вскапывает, борозды проводит – работы требует.

Или, скажем, рубит парень лес топором. Старается. Свою силу пересилить хочет, а не получается. Вдруг прилетит к нему дятел, сядет на топор да крикнет: «Будь как я!» И нет дятла. А топор саморубным обёртывается. Сам рубит. Только указывай, в каком месте рубить, какое дерево валить.

Так и во всяком деле.

Пала как-то лошадь, на которой рудобоев сын из горы руду на домну возил. Сгинуть семье. Не на что лошадь купить. И вдруг кудлатая бездомная собачонка мимо пробегает, его безлошадной телеге что-то протявкала.

Глядит рудобоев сын – не стало собачки, а телега сама собой самоходно покатилась. Даже приказывать не надо. Мысленно управляется. Куда замыслил человек – туда и поворачивает. Мало того, когда надо – сама с себя самосвально руду сваливает.

Много таких случаев в наших местах было. Где ни появится дедушка Само, какому рабочему инструменту своё имя ни приставит, инструмент тут же самоработно всё что положено делает и всякую команду выполняет. Даже станки саморезные появились. Пилы самопильные. Лодки-самоходки. Печи-самоварки. Стой да приказывай. Печи сами шихту заваливают, сами выпуск стали производят.

На что корыто, в котором бельё стирают, и то дедушка Само одной старухе самостирным сделал. Знай только, кидай в него рубахи, что в стирку просятся, оно выстирает и отожмёт.

И всё бы хорошо было, коли б ржа топор да лопату не съедала, коли б гниль корыто не губила, коли б время печи не рушило, телеги не изъезжало.

Пришла пора – не стало дедушки Само. Износились его самоделы-самоходы. Некому было тайное слово сказать и «будь как я» вымолвить. Осталась только сказка про дедушку Само. Эта – которую я говорю.

Долго она хорошей надеждой народ тешила, а с годами небылью обросла. Пустословицей стала. Редко-редко какой старик другой раз навеселе её внучатам перескажет. Один посмеётся, другой не поверит, а третий в правое ухо впустит, в ноздрю выпустит.

Только не все внуки такими были. Нашлись ушастые да головастые. Думать стали, разговоры разговаривать.

– Не зря, – говорят, – в народе такая сказка жила. Для чего-то она сказывалась.

Охота стала головастым внукам самокопной лопатой покопать, на самоходной телеге поездить, на самоточном станке поточить.

Задумались молодцы.

Одни стали волшебное слово дедушки Само искать, а другие – самые головастые – в сказке дельную подсказку увидели. Не стали тайного слова добиваться. Голову да руки к сказке-подсказке припрягли и не ошиблись. Мало ли, много ли лет прошло, только сама собой лопата копать стала. Самопашные плуги в поле пахать вышли. Без коня, без лошади. И мало того – летать начали. Самолётом летательную машину назвали. Самоточный станок самоточкой нарекли. Самобеглую коляску – самокатом. Самовязную машину – самовязкой. Самосвальную машину – самосвалом… И только ли это? Многое другое именем дедушки Само начинается.

Учёные люди, словесных дел мастера, может быть, всё это и по-другому рассудят. Только не надо им сказку оспаривать. Пускай она живёт. Душу веселит. Сердце греет да уральских стариков славит, которые в муках мученических, в непосильных трудах эту сказку выдумали и легкокрылой надеждой-роздумью о машине-помощнице жить заставили…

Пускай живёт. Может быть, она ещё не к одной новой машине имя дедушки Само приставит.

Как Огонь Воду замуж взял

Рыжий разбойник Огонь пламенно полюбил холодную красавицу Воду. Полюбил и задумал на ней жениться.

Только как Огню Воду замуж взять, чтобы себя не погасить и её не высушить?

Спрашивать стал. И у всех один ответ:

– Да что ты задумал, рыжий? Какая она тебе пара? Ты что?

Зачем тебе холодная Вода, бездетная семья?

Затосковал Огонь, загоревал. По лесам, по деревням пожарами загулял. Так и носится, только рыжая грива по ветру развевается.

Гулял Огонь, горевал Огонь да встретился с толковым мастеровым человеком. Иваном его звали.

В ноги ему пал Огонь. Низким дымом стелется. Из последних сил синими языками тлеет.

– Ты мастеровой человек, ты всё можешь. Хочу разбой бросить, хочу своим домом жить. Воду замуж взять хочу. Да так, чтобы она меня не погасила и я её не высушил.

– Не горюй, Огонь. Сосватаю. Поженю.

Сказал так мастеровой человек и терем строить стал. Построил терем и велел свадьбу играть, гостей звать.

Пришла с жениховой стороны огневая родня: тетка Молния да двоюродный брат Вулкан. Не было больше у него родных на белом свете.

С невестиной стороны пришёл старший братец Густой Туман, средний брат Косой Дождь и младшая сестричка Воды – Ясноглазая Роса.

Пришли они и заспорили.

– Неслыханное дело ты, Иван, задумал, – говорит Вулкан и пламенем попыхивает. – Не бывало ещё такого, чтобы наш огневой род из водяной породы невесту выбирал.

А мастеровой человек отвечает на это:

– Как же не бывало! Косой Дождь с огневой Молнией в одной туче живут и друг на дружку не жалуются.

– Это всё так, – молвил Густой Туман, – только по себе знаю: где Огонь, где тепло, там я редеть начинаю.

– И я от тепла высыхаю, – пожаловалась Роса. – Боюсь, как бы Огонь мою сестру Воду не высушил.

Тут Иван твёрдо сказал:

– Я такой терем построил, что они будут в нём жить да радоваться. На то я и мастеровой человек.

Поверили. Свадьбу стали играть.

Пошла плясать Молния с Косым Дождём. Закурился Вулкан, засверкал ярким пламенем, в ясных глазах Росы огневыми бликами заиграл. Густой Туман набражничался, на покой в овраг уполз.

Отгуляли гости на свадьбе и восвояси подались. А мастеровой человек жениха с невестой в терем повёл. Показал каждому свои хоромы, поздравил молодых и пожелал им нескончаемой жизни да сына-богатыря.

Много ли, мало ли прошло времени, только родила мать Вода сына-богатыря.

Хорошим сын богатырём вырос. Горяч, как родимый батюшка Огонь. А облик дядин – густ и белёс, как Туман. Важен и влажен, как родимая матушка Вода. Силён, как Вулкан, как тетушка Молния.

Вся родня в нём своего кровного узнаёт. Даже Дождь с Росой в нём себя видят, когда тот стынет и капельками на землю оседает.

Хорошее имя дали сыну-богатырю: Пар.

На телегу сядет Пар-богатырь – телега его силой покатится да ещё сто других телег поездом повезёт.

На корабль ступит Пар-чудодей – убирай паруса. Без ветра корабль катится, волну рассекает, паровой голос подаёт, корабельщиков своим теплом греет.

На завод пожалует – колёса завертит. Где сто человек работали – одного хватает. Муку мелет, хлеб молотит, ситец ткёт, людей и кладь возит – народу помогает, мать, отца радует.

И по наши дни живут Огонь с Водой в одном железном котле-тереме. Ни она его не гасит, ни он её высушить не может.

Счастливо живут. Нескончаемо. Широко.

Год от году растёт сила их сына-богатыря, и слава о русском мастеровом человеке не меркнет. Весь свет теперь знает, что он холодную Воду за жаркий Огонь выйти замуж заставил, а их сына-богатыря нам, внукам-правнукам, на службу поставил.

Фока – на все руки дока

В одной стороне никудышный царь Балдей правил. Ну, и стольники-пристольники, дьяки думные тоже под стать ему недоумками слыли. А народ в этой стороне на редкость был дошлый. Много в народе мастеров было разные разности придумывать, хоть, к примеру, Фоку того же взять… О нём и сказка.

Как-то посеяли мужики царю Балдею горох… Земля в тех местах хорошая была. Дожди – когда надо. Солнышка тоже у других царств-государств занимать не приходилось. Сильный горох родился, да беда: ворон на гороховом поле черным-черно. Клюют урожай.

– Что делать, как быть, мудрый государь Балдей Обалдуевич? – кланяется царю думный дьяк Пустая Голова.

– Надо боярскую думу скликать, – велит царь Балдей.

Скликали думу и стали думой думу думати.

День думали, два дня судили-рядили, на третий день указ обнародовали:

«Мы, царь Балдей Третий, государь премудрый, всея державы властитель, горохового поля повелитель, и прочая, и прочая… указываем подъяремному мужику Фоке Лежебоке денно и нощно на гороховом поле трещоткой трещать – ворон стращать».

Пришёл Фока на гороховое поле, а оно черным-черно от ворон. Поймал пяток крылатых разбойниц и стал беличьи колёса мастерить. Как у царя в тереме: посадят в такое колесо белку, она бегает в нём и колесо вертит. Приладил он к этим беличьим колёсам трещотки, посадил в каждое колесо вместо белки по вороне.

Вороны колёса вертят, колёса трещотками трещат, и тем пуще треск, чем шибче очумелая ворона в колесе скачет, себе и другим воронам испуг нагоняет.

Посветлело поле. Вороны даже мимо летать боятся. Думный дьяк Пустая Голова проверить пришёл, как царёв указ исполняется.

Что такое? Ни Фоки, ни ворон. Трещотки трещат – не умолкают, вороны ворон пугают. Удивление!

– Так и так, великий царь Балдей Обалдуевич. Вороны ворон пугают, а Фока Лежебока свои дела дома справляет. Народ Фоку умником называет, почести воздаёт. Своеволие!

А Балдей любил – хоть хуже, да по нему. Не терпел новину. Боялся нового, как таракан света. На что уж во всех прочих державах вилками ели, а он – пятернёй. Как тятенька, как дед-прадед. Летом на санях ездил – тележного скрипу пугался. Весь в отца – дубовая голова.

К тому же и побаивался Балдей, что кто-то в его царстве умнее объявится. Разве мыслимо, чтобы кто умнее царя был!

Распалился Балдей – ногами затопал, закричал:

– Повелеваю Фоке Лежебоке горох за одну ночь убрать!

Получил царское повеление Фока, запряг лошадь в борону и начисто выборонил горох да в кучу сложил. Утром с поклоном к царю:

– Исполнил твой приказ, царь Балдей.

Услыхал это Балдей, пуще вчерашнего в ярость вошёл:

– Слыхано ли? Работы двумстам мужикам на неделю – и то не выдергают. А он за ночь управился. Повелеваю за два дня обмолотить горох!

Расчистил Фока круглый ток. Стаскал на него кучи. Пустил лошадей. Лошади ходят по кругу, копытами горох из стручков вымолачивают.

– Обмолотил, царь. Вели проверить.

На царе лица нет. Губа с досады, как у старой лошади, отвисать начала. Он Фоку посрамить хотел, невозможный урок ему задал. А Фока всех удивил, царя посрамил, самого себя славить заставил. Если так пойдёт, так хоть с престола слазь.

Порешил царь Фоку непосильной работой доконать и приказал:

– Провеет пусть. Два дня сроку даю. Да чисто, соринки чтобы не было.

Задумался Фока. Не такое лёгкое дело – горох провеять. В Балдеевом царстве его по старинке веяли: из горсти в горсть пересыпали и дули что есть мочи. Выдували из зерна сор и шелуху.

Если так веять Фоке, так и году не хватит. Да и где в одном человеке столько дутья взять?

Разостлал Фока зипун, лёг на бочок и думать стал.

В умной голове никогда солнышко не заходит, всегда светло. У кого мысли цепкие, ветер их не выдует, а даже свои нашепчет.

Так и случилось. Умел Фока болтливый ветер слушать. Выведал у него, как горох за два дня провеять.

Поднялся Фока до зари, полез на крутую крышу царёва дворца. Приладил к ней деревянный жёлоб. Огородил тесинами крышу так, чтобы горох в жёлоб скатывался, и принялся мешками смолоченный горох таскать, на крышу сыпать.

Катится по крутой царской крыше горох во все стороны, а тесинки-боковинки его в жёлоб направляют. Бежит по жёлобу горох и с разбегу в царский закром сыплется, а пока от конца жёлоба до закрома летит, ветер из него всю шелуху до пылинки выдувает.

Толпится народ. Шумит. Разные слова выкрикивает:

– Вот каким людям надо царством править!

– Ай да Фока – на все руки дока!

Так шумят, что царя раньше обеденной поры разбудили. Глядит он – горох ветром веется, с разбегу в закрома сыплется. А Фока лежит на боку, нежится на царской крыше да кое-когда жёлоб из одного закрома в другой нацеливает. Застонал от обиды царь. Парчовый рукав со злости изжевал, чуть резной пуговкой не подавился. Думу трубой созывать повелел. Народ в царстве всполошил. Балдеевы думники во дворец бегут, а народные умники у дворца толпятся. Фоку прославляют да его выдумку перенимают.

Тёмным людям свет всегда глаза режет. У дураков от чужого ума всегда голова болит. Удумала дума новый указ:

«Мы, царь-государь Балдей Третий, повелеваем ленивому Фоке Лежебоке за неделю горох в муку перетолчи».

Помрачнел народ. И Фока запечалился. У него овсы не убраны, своя рожь в поле не сжата стоит.

Пошёл опять ветер в поле слушать, ночь на зипуне не спать, дарового работника искать.

Ветреная ночь была. Дерева туда-сюда так и качает. А Фока всё видит и на ус мотает. И что надо было ему, то он и намотал.

Приносят ему утром царские слуги песты, да ступы, да мешки для гороховой муки.

– Толки горох! Если опять на боку лежать станешь – хуже будет.

Куда уж хуже – из стольких закромов горох перетолочь! Только не стал Фока руками горох толочь. Дерева вместо себя поставил толчеями.

Натянул Фока от одного дерева к другому верёвку. Подвязал посередь верёвки пест, поставил под него ступу и засыпал её горохом. Так другую и третью – и все, сколько было, ступы пристроил.

Дерева туда-сюда качаются, верёвку то натягивают, то ослабляют. От этого тяжёлый пест то подымается, то опускается – сам собой горох толчёт. А Фока тем часом свою рожь-пшеницу молотит, овсы убирает. Выберет из ступ гороховую муку, новым горохом их засыплет – и опять за свою работу.

Весело толкут горох даровые работники. В лесу только стукоток идёт. Народ Фоку славит, челом ему за науку бьёт, первым умником его называет и самотолчные песты перенимает.

А царские прислужники к царю Балдею с доносом бегут:

– Ваше величие! Твой неслух Фока таким умником себя выказывает – самого царя переплюнуть умом-разумом хочет. Самотолчные песты в роще поставил. Всю работу исполнил.

Кровью налились Балдеевы глаза. В ярости так головой мотнул, что корона слетела, под амбар закатилась.

– Смерть ему! Смерть! Только казни не удумаю. Думу трубите.

Опять труба трубит, народ валит, полоумные дьяки в исподниках, на босу ногу в сапогах бегут:

– Чем тебе служить, царь?

– Придумайте, бояре, лютую казнь Фоке Лежебоке.

Тут думный дьяк Пустая Голова почесал под мышками да и говорит:

– Пресветлый царь Балдей Обалдуевич! Нашу державу волки одолели, всех овец прирезали. Пусть Фока волков из царства выгонит. Глядишь, они его и заедят.

– Вот так голова! – говорит царь. – Всей думой думай, лучшей казни не удумаешь. Пиши указ.

Услыхал народ указ. Понял народ, как тёмный царь за светлый ум Фоку жалует, перешёптываться начал, сговариваться. Сплачиваться.

Порознь народ – дождь, а вместе – полая вешняя вода. Сила! Какую хочешь преграду смоет.

– Надо, ребята, Фоке подмогнуть, – говорят мужики. – Какая тебе, Фока Корнеич, подмога нужна?

– Помогите, – отвечает Фока, – если милость будет. Поймайте мне десятка два волков. А я буду им кумачовые жилетки шить, да огненного цвета краску для морд разводить, да колокольцы-бубенцы делать.

– Это зачем?

– Увидите, – отвечает Фока.

Поймал народ два десятка волков. И живьём их в мешках Фоке доставил.

Обрядил Фока волков в кумачовые жилетки, намазал им морды огненной краской, привязал им под брюхо колокольцы, нанизал на хвосты бубенцы да петушиные перья и выпустил на волю.

Кинулись волки к своим стаям, а стаи от них. Боятся огненных морд. Страшатся кумача. А звон для них хуже стрельбы. В леса стаи кинулись, а Фокины волки не отстают от своих, ходу прибавляют. От своего звона уйти хотят. От своих волчьих хвостов с бубенцами убежать. А как убежишь?

За одну ночь ни одного волка в этой земле не стало. А Фока косит себе овсы да под озимые клин земли подымает.

Царя вовсе узнать нельзя. Волк рядом с ним за ягнёнка сойдёт. Оба рукава сжевал. Каменья от обиды из короны выколупывать начал.

– Без думы его казню. На плаху! Только как народу об этом объявить? До греха недолго. Вину надо придумать, закон подвести.

А думный дьяк тут как тут:

– Ах, ваше царское преувеличество, я хоть и Пустая Голова, а закон могу подвести! Фока герб нашей державы обесчестил.

– Какой такой герб?

– Как же, ваше еси до небеси! На гербе у нас волк в короне овцу на загривке тащит. Овец волки приели, а волков Фока в чужие земли выгнал. Мы теперь царство с фальшивым гербом. У нас ни волков, ни овец. Что другие державы скажут?

– Боже ж ты мой! Да у тебя ума больше, чем у меня в закромах гороху. Готовь указ о казни. Вели палачу топор точить, урядникам – плаху на дворцовую площадь выкатывать. Завтра казнь.

Занялась заря. Поднялось солнышко, красное, ясное. Фоку на казнь ведут.

Жена замертво лежит. Дети Фокины при живом отце сироты.

Высоко поднял палач топор. Взыграло Балдеево сердце.

Рубанул по широкой жилистой шее топор палача… и согнулся.

– Что же это, царь? – спрашивает при всём народе Фока. – Твой топор мою голову не сечёт.

А народ всё знает – шумит, хохочет.

– Повесить его! В петле удавить! – велит Балдей.

Вкопали в землю висельный глаголь. Накинул палач петлю. Выбил палач из-под Фокиных ног березовый обрубок. Взвизгнули девки, заголосили бабы, завопили старухи. А верёвка оборвалась.

– Что же это, царь? – говорит Фока. – Твоя верёвка моего тела не выдерживает.

Белее снега сидит в царских носилках Балдей. Ржой покрылось лицо думного дьяка Пустая Голова. Присмирела дума.

– Утопить его! – кричит Балдей. – В реку кинуть.

Ухмыльнулся на эти слова Фока да и молвил:

– Как можно утопить человека, когда за него народ стеной стоит!

Стали привязывать камень к Фокиной шее те же люди, которые восковой топор палачу подсунули и прелую верёвку подсудобили.

Привязали они ему на шею вместо камней крашеную сосновую кору, положили под рубаху надутые бычьи пузыри да и кинули в реку.

Опять взвизгнули бабы, заголосили старухи. А Фока на плаву из реки кричит царю:

– Что ж, царь, твои камни не тонут, мешки с песком под моей рубахой меня ко дну не тянут?

Позеленел Балдей, почернел злой царь. Хотел было Обалдуев сын Фоку огнём казнить, да нутро у Балдея пламенем занялось, задымилось и сгорело.

Был царь – и нет царя.

Ликует народ. Поёт народ. В колокола звонит. Тружеников прославляет. Фоку первым старостой называет.

Хорошо зажил Фока. В чести. Умом свою державу прославил и весёлую сказку после себя оставил.

Эту!

Семьсот семьдесят семь мастеров

На лесной опушке, в небольшой деревушке жил Ваня. Дурачком он не был, но и умником не слыл. Пришло Ване время за дело браться – мастерство по сердцу выбирать. А какое мастерство ему по сердцу, он не знает.

Тогда ему отец говорит:

– Иди, сынок, в лес. Лес, Ваня, семьсот семьдесят семь лесных мастеров знает. Вот и увидишь, каким тебе мастером быть.

Не поверил Ваня, что лес семьсот семьдесят семь мастеров знает, потому как сам-то он знал только одного лесного мастера – дровосека. Не послушал отца и не пошёл в лес.

А в этом году лес именинником был. Он раз в сто лет именины справлял. Потому что жизнь у леса не одна тысяча лет, и каждый год рождения справлять – большой расход.

Как-то проснулся Ваня до солнышка. Не сам встал, а скамейка его разбудила, на которой он спал.

– Вставай, – говорит, – Ваня, с меня. Я в лес пойду.

– Это ещё что такое? Зачем ты в лес?

А скамейка ему:

– Сегодня, – говорит, – в лесу праздник. Именины, день рождения и всё прочее. Лес свою деревянную родню собирает. И потому как я тоже деревянная, его кровная племянница, непременно должна идти.

Сказала так скамейка и быстрёхонько на своих четырёх ножках побежала в лес.

Ваня глазам не верит. Только за скамейкой и стол и стулья в лес собираться стали. Поторапливают Ванину семью:

– Скорей чай пейте, пока мы не ушли.

Отец, мать, дедушка с бабушкой торопятся – пьют-едят, ложки моют, посуду, утварь деревянную трут, глянец наводят. Потому как им на именинах неряхами нельзя показаться.

Ну хорошо. Вымытые чашки, ложки на стол уставились, берёзовый веник за ножку стола увязался, а бочки, кадушки, лохань сами по себе за столом покатились. Колода дубовая долблёная, из которой скотину поили, и тесовые ворота вместе с корытами и коромыслами на телегу грузиться стали. А баня с колодезным журавлём на санях решили ехать. Те хоть и скрипят, трещат по летней поре, а везут. Своя ноша не тянет.

Глядит Ваня – всё деревянное имущество на именины в лес собирается. И старуха изба тоже начинает отряхиваться да охорашиваться. Изба у Ваниной бабки шаль кашемировую поверх крыши надеть выпросила, потом два нижних венца вместо катков под себя подложила и покатилась на них к лесу.

Видит Ваня – на дворе одна печь да самовар остались, да и те попутчиков подыскивают в лес ехать.

– А ты-то, кирпичная печь с медным самоваром, какая лесу родня? – спрашивает Ваня. – Вы-то ведь не в лесу родились.

– Так-то оно так, – отвечает печь. – Не в лесу родились, только лесным теплом хлебы печём, щи варим, чай греем.

Совсем тут Ваня умнеть начал. «Не пойти ли, – думает, – и мне!» Только он подумал это, лапти его сами в лес повели.

– Пойдём, пойдём, Ванечка. Нам по пути. Мы ведь как-никак лесные племянники. В лесу на липе лубом росли, из лесу лыком пришли, лаптями стали.

Сказали так и повели Ваню в лес. Вывели его на широкую дорогу, а по дороге видимо-невидимо гостей к лесу направляется. И лодки плывут, и мельницы идут, мосты шагают, балалайки с гитарами, скрипки друг дружку обгоняют… Корзины, плетни, катки, вальки, колодки для хомутов, дорогая резная мебель – лакированная, полированная, редкие меха, куньи воротники, скипидар, деготь, смола, пихтовое масло, кедровые орехи, целебные корни-травы…

Тысячи тысяч гостей со всех волостей: лесовальной, лесопильной, смолокуренной, плотницкой, охотницкой, тележной, санниковой, столярной, дегтярной, мебельной, корабельно-лодочной, литейно-модельной, токарно-резной… Семьсот семьдесят семь лесных мастеров.

Вечером пир на большой лесной поляне начался. И Ваню позвали.

– Приглядывайся, – говорит лес. – Может, семьсот семьдесят восьмым моим мастером станешь.

Весело пир пошёл. Сосны хорошей смолы дали. Факелы зажгли. Лесная мурава зелёный ковер на поляне разостлала. Тысячи соловьёв прилетели именинника славить. Хором пели. Зайцы, белки, ежи скоморошничали, представленье представляли.

Потом снедь лесную начали подавать. Солёные, варёные грибы. Грибы жареные, дичь разную: куропаток, тетеревов, глухарей, рябчиков. С брусникой, клюквой, черникой, княженикой-ягодой. Лесным диким мёдом запивали, кедровым орехом заедали, свежей лесной малиной-смородиной закусывали.

И чего-чего только на том пиру не было, каких лесных съестных припасов не подано! Понял Ваня, что за дары в себе лес таит, каких лесных мастеров он требует, и задумался.

Долго ли, коротко ли думал Ваня, только стал он новым, семьсот семьдесят восьмым лесным мастером. А каким – про то сказка не сказывает и я сказать не могу.

У других поспрошайте.

Золотой гвоздь

Без отца Тиша рос, в бедности. Ни кола, ни двора, ни курицы. Только клин отцовской земли остался. По людям Тиша с матерью ходили. Маялись. И ниоткуда ни на какое счастье надежды у них не было. Совсем мать с сыном руки опустили:

– Что делать? Как быть? Куда голову приклонить?

В четыре ручья слёзы текут, в два голоса голосят. И есть отчего. Только вытьё да нытьё никогда делу не помогали. Так им и сказала одна старушоночка и присоветовала к кузнецу Захару сходить.

– Он, – говорит, – всё может. Даже счастье куёт.

Как услыхала это мать, к кузнецу кинулась:

– Захар, ты, сказывают, можешь моему злосчастному сыну счастье выковать.

А кузнец ей:

– Что ты, вдова! Человек сам своему счастью кузнец. Посылай сына в кузницу. Может быть, и скуёт.

Пришёл Тиша в кузницу. Потолковал с ним кузнец и говорит:

– Твоё счастье, парень, в золотом гвозде. Золотой гвоздь скуёшь, и он сам тебе счастье принесёт. Ты только подсобляй ему.

– Дяденька Захар, да я же отродясь не ковывал!

– И я, – говорит кузнец, – не кузнецом родился. Раздувай горн.

Стал кузнец показывать, как горн раздувать, как мехи качать, как уголья подсыпать, как железо огнём мягчить, как клещами поковку брать. Не сразу у Тихона дело пошло. И руки ломит, и ноги болят. Спина вечером не разгибается. А кузнец за отца ему полюбился. Да и Тиша кузнецу по руке пришёлся. Не было у кузнеца сына, только дочь. Да и та такая бездельница – лучше не вспоминать. Откуда ей без матери рукодельницей быть? Ну, да не о ней пока речь.

Пришло время. Тиша за молотобойца стал.

Взял как-то кузнец старый шкворень и говорит:

– Теперь давай из него золотой счастливый гвоздь ковать.

Ковал Тиша этот гвоздь неделю, другую, и с каждым днём гвоздь краше становился. На третью неделю кузнец говорит:

– Не перековать бы, Тихон! Счастье меру любит.

Не понял Тиша, к чему такие слова кузнец говорит. Не до них ему было. Очень ему гвоздь полюбился. Глаз с него не сводит. Одно горько – угас золотой гвоздь. Остыл. Потемнел.

– Не горюй, Тиша, позолотеет, – говорит кузнец.

– А когда он позолотеет, дяденька Захар?

– Тогда позолотеет, когда ты ему дашь всё, что он просит.

– Ничего он, дяденька кузнец, не просит.

– А ты, Тиша, подумай. Неужели гвоздь для того выкован, чтобы без дела валяться?

– Это да, дяденька Захар. Гвоздь куда-нибудь вбить надо. Только во что, дяденька Захар, его вбить? У нас ни кола, ни двора, ни ворот, ни тына.

Кузнец думал-думал, тёр-тёр лоб да и сказал:

– А ты вбей его в столб.

– А столб где взять?

– В лесу выруби да в землю вкопай.

– А я ведь сроду не рубливал, и топора у меня нет.

– Так ведь ты и не ковывал сроду, а вон какой гвоздь сковал. И топор скуёшь. И дерево им вырубишь.

Опять засопел-задышал кузнечный мех, искры полетели. Не сразу, не с маху, а через три дня выковал парень топор – и в лес. Облюбовал Тиша сосенку и ну рубить. Не успел бедняга и кору пересечь, как схватил его лесник:

– Ты зачем, вор-разбойник, лес рубишь?

Тиша на это по-хорошему ответил, кто он, и откуда, и для чего ему нужен сосновый столб.

Лесник видит, что перед ним не вор, не разбойник, а вдовий сын, кузнеца Захара выученик.

– Вот что, – говорит, – коли тебя кузнец научил, как золотой гвоздь сковать, и я тебе помогу. Иди в лес, делянку выруби, за работу столб получишь.

Делать нечего, пошёл Тиша в лес. День рубил, два рубил, на третий день делянку вырубил. Столб получил, на отцовскую землю его снёс. А земля бурьяном, полынью, репейником заросла. Некому работать на ней было. Притащил Тиша столб, а вкопать его нечем.

– Да зачем тебе о лопате горевать! – говорит ему мать. – Гвоздь сковал, топор сковал – неужели лопату не загнёшь?

Дня не прошло, смастерил Тиша лопату. Глубоко вкопал столб, счастливый гвоздь вбивать начал. Невелик труд гвоздь вбить, когда свой топор, а у топора такой обух, что плясать на нём можно. Вбил Тиша гвоздь и ждёт, когда он золотеть начнёт. День ждёт, два ждёт, а гвоздь не только не золотеет, а буреть начинает.

– Мамонька, глянь-ка, его ржа ест. Видно, он чего-то ещё просит. Надо к кузнецу сбегать.

Прибежал к кузнецу, всё как есть рассказал, а тот на это и говорит:

– Не может быть гвоздь без дела вбит. Всякий гвоздь свою службу нести должен.

– А какую, дяденька Захар?

– Сходи к людям и погляди, как им гвозди служат.

Пошёл Тиша по селу. Видит – одними гвоздями тёс пришивают, другими, самыми тоненькими, дрань на крышах прихватывают, на третьи, на самые большие, сбрую, хомуты вешают.

– Не иначе, мамонька, на наш гвоздь хомут надо повесить. Не то ржа всё моё счастье съест.

Сказал так Тиша и отправился к шорнику.

– Шорник, как хомут заработать?

– Это плёвое дело. Поработай у меня до сенокоса, а от сенокоса до снега. Вот тебе хомут и сбруя будут.

– Ладно, – говорит Тихон и остался у шорника.

А шорник тоже из кузнецовой породы был. Утруждать Тишу не утруждал, но и без дела сидеть не давал. То колодки для хомутов велит пристрогать, то дровец наколоть, то десятину пропахать. Не всё сразу получалось. Трудновато бывало, а от хомута отступиться боязно. Не может быть гвоздь без дела вбит. Пришло время – пришёл расчет. Получил Тихон самый лучший хомут и полную сбрую. Принёс это всё и повесил на гвоздь:

– Золотей, мой гвоздь! Всё для тебя сделал.

А гвоздь, как живой, нахмурился из-под шляпки, молчит и не золотеет.

Тиша опять к кузнецу, а кузнец опять своё:

– Не может хороший хомут со сбруей зря на гвозде висеть. Для чего-то висит хомут.

– А для чего?

– У людей попытай.

Не стал больше Тиша у людей пытать, задумался. Крепко задумался о коне. Думал, думал да и надумал.

Рубить он теперь мог, шорничать тоже умел, ну а уж про кузнечное дело и говорить нечего. «Золотого гвоздя, – решил про себя Тихон, – не скую, а подручным стоять не оробею».

Простился с матерью и пошёл коня зарабатывать.

Году не прошло – прискакал Тихон на своём коне в родное село.

Народ не налюбуется:

– Ах, какой конь! И откуда ему такое счастье?

А Тиша мало на кого глядит, к столбу подворачивает.

– Ну, гвоздь, теперь у тебя хомут, у хомута конь. Золотей!

А гвоздь как был, так и есть. Тут Тихон, хоть и тихим был, а накинулся на гвоздь:

– Ты что, ржавая твоя шляпка, надо мной издеваешься!

А на ту пору у столба кузнец случился:

– Ну что тебе, Тихон, бессловесный гвоздь сказать может? Не золотеет – значит, ещё чего-то просит.

– А чего?

– Мыслимое ли дело, чтобы столб, гвоздь, хомут да конь под дождём мокли!

Стал Тиша столб крышей покрывать. Покрыл, а гвоздь не золотеет. «Видно, мало ему одной крыши», – решил про себя Тиша и принялся стены рубить. Теперь-то уж он всё мог.

Долго ли, коротко ли рубил Тиша стены, а гвоздь как был, так и есть.

– Да позолотеешь ли ты когда-нибудь? – крикнул в сердцах Тихон.

– Позолотею. Обязательно позолотею.

У Тихона глаза на лоб полезли. До сей поры гвоздь молчал, а тут на – заговорил! Видно, в самом деле не простой он сковал гвоздь. А то, что кузнец в это время на крыше лежал, Тихону невдомек. Молод ещё был, не научился ещё сказки, как орехи, раскусывать да ядра из них выбирать. Со скорлупой глотал.

– Чего ж тебе ещё, гвоздь, надобно?

На это вместо гвоздя конь Тише ответ проржал:

– И-и-хи-хи… Как мне жить без сохи!.. И-и-и…

– Да ты, Буланко, не ржи так жалобно. Если уж я тебя заработал, так соха будет. Сам лемех скую и оглобельки вытешу.

Сковал, вытесал, поперечины наладил, а на гвоздь не идёт смотреть. Не до того как-то стало. Другое в голову вошло.

Коли гвоздь хомут попросил, хомут – коня, конь – соху, надо думать, соха пашню запросит.

Запряг Тихон коня в соху. Конь ржёт, соха пласт режет, пахарь песенки попевает.

Народ в поле высыпал, на Тишу глядит. Матери девок-невест вперёд себя выпихивают. Авось какая приглянётся. И кузнецова дочка тут же, на пашне. Так и ходит за ним, как галка по борозде. Нечёсаная. Немытая.

– Тишенька, возьми меня замуж! Помогать тебе стану.

Тихон даже шарахнулся от этих слов. Соха в сторону вильнула. Конь не по-хорошему озираться начал, кузнецова страшилища пугается.

– В своём ли ты уме, пугало? – говорит ей Тихон. – Кому ты такая нужна! Разве на огород – ворон пугать. Так у меня ещё и огорода нет.

А она:

– Я тебе посажу огород, а сама потом пугалом стану, только бы видеть тебя, Тишенька…

Несуразными показались ему такие слова, а к сердцу припали: «Ишь ты, как любит! Пугалом соглашается быть, лишь бы видеть меня». Ничего не ответил кузнецовой дочери – к кузнецу пошёл.

А кузнец его давно поджидал:

– Тихон, чего я тебе сказать хочу: твой счастливый гвоздь завистники вытащить хотят да в свою стену вбить.

– Это как же, дяденька Захар? Что делать теперь? Не иначе, что караулить надо.

– Так, милый сын, так, – поддакивает кузнец. – Только караулить как? Дождь осенью. Снег зимой. Избу ставить надо.

А Тихон ему:

– Я только подумал, а ты уж сказал. Пойду избу рубить. Топор у меня есть, силы хоть отбавляй. Никакого дела не боюсь.

Опять высыпал народ. Опять невесты гуртом. А он рубит – только земля вздрагивает да солнышко смеётся. И светлому месяцу было на что поглядеть-порадоваться. Тихон и ночи прихватывал.

Пришла осень. Сжала вдова хлеб. Тихон обмолотил его, а конь на базар свёз. Утварь всякую в новый дом приволокли. А гвоздь не золотеет. И на душе как-то невесело.

– А отчего-почему, милый сын, на душе невесело?

– Один я, мамонька, вперёд других выскочил. Дружков опередил, товарищей оставил. Себе гвоздь вбил, от них счастье скрыл.

– Да ты что, Тиша? Всякий сам своему счастью кузнец. Так ведь тебя Захар учил?

– Так-то оно так, – отвечает сын. – Только дяденька Захар и про то говорил, что на миру и смерть красна, а в одиночку и счастье плесневеет. Мне все помогали: и кузнец, и шорник, и лесник. А я кому?

Сказал так Тихон и пошёл к дружкам-товарищам. Кому верное слово скажет, кому добрый совет даст, а кому и своими руками подсобит. Вдове крышу покрыл. Старику сани справил. Лентяя усовестил. Юнцов к делу приставил.

Зазолотел гвоздь! Со шляпки начал – до середины дошёл. Счастье весельем в новый дом заглянуло, дружбой людской зацвело.

Не нахвалится народ на Тихона. До того дело дошло – его, неженатика, по батюшке величать начали, на миру выкликать. А гвоздь день ото дня пуще горит.

– Теперь, – говорит кузнец, – только жениться – не ошибиться. Без огня в избе светло будет.

– А какую-чью ты ему дочь присоветуешь, чтобы ошибки не было?

– Ровню.

– А кто ровня?

– Моя Дунька, – говорит кузнец.

– Ах ты, чумазый мошенник! – взъелась вдова. – Эта кикимора – ему ровня? Немытая, нечёсаная, к делу не приученная? Она ему ровня? Ему, маковому цвету, золотым рукам, богатырским плечам, налитому телу? Да разве это дело? Слыхано ли, чтобы орёл галку замуж брал?

– А кто, вдова, его орлом сделал?

– Как кто? Гвоздь!

– А кто гвоздь ему подсобил сковать?.. Кто?

Тут вдова вспомнила всё, и совесть в ней заговорила. Совесть говорит, и любовь материнская свой голос подаёт. Жалко ей на этакой неумехе сына женить.

Жалость в левое ухо нашёптывает вдове: «Не губи сына, не губи». А совесть в правое ухо своё твердит: «Без матери кузнецова дочь росла, неряхой-непряхой выросла. Он твоего сына пожалел, как тебе его дочь не приголубить!»

– Вот что, кузнец, – говорит вдова. – С первым снегом Тиша на заработки повезёт дружков-товарищей, которым он не два, не три десятка золотых гвоздей вбил. Пусть тогда твоя Дуня ко мне приходит. Да скажи, чтобы она мне ни в чём не перечила.

Выпал первый снег. Повёз Тихон дружков-товарищей на заработки – гвозди золотить. Явилась Дунька ко вдове.

– Слыхала я, Дуняша, будто тебе охота моему сыну приглянуться.

– Уж так охота, тётенька, так охота! – заливается черномазая Дуня слезами и грязь по лицу размазывает. – Себя бы наизнанку вывернула, только бы он с глаз долой не прогонял.

– Ну, коли так, будем стараться. Я ведь, Дунюшка, как и твой отец, колдую, когда придётся.

Сказала так вдова и подала Дуне веретёшко:

– Неказистое оно, Дуня, а силу большую в себе прячет. Дед мой как-то Бабу-ягу в лесу поймал, порешить хотел. А она от него этим веретёшечком откупилась. Сильное веретено.

– А в чём его сила, тётенька? – спрашивает Дуня и на веретёшечко косится.

Вдова на это и отвечает ей:

– Если этим веретёшечком спрясть нитку тонкую да долгую, то кого хочешь этой ниткой к себе привязать можно.

Тут Дуня повеселела – и хвать веретено:

– Дай, тётенька, я прясть буду.

– Что ты! Разве такими руками немытыми да с такими волосьями нечёсаными можно пряжу начинать? Беги домой, умойся, оденься, в баньке выпарься, тогда и прясть будешь.

Сбегала Дуня домой, умылась, оделась, выпарилась – и красавицей пришла к вдове.

Вдова чуть с лавки не упала – и ну обнимать да целовать Дуню:

– Скажи на милость, какая ты! Давай прясть.

Села Дуня прясть, а веретёшко не вертится, нитка не крутится, куделя бугром-комом тянется, а слёзы, как жемчуга, катятся.

– Ничего, ничего, Дунюшка. Так ли мой Тиша ковать учился, так ли лес рубил, так ли хомут зарабатывал… Пряди!

День прядёт, два прядёт. На третий день нитка получаться стала.

– Гляди, тётенька. Теперь привяжу.

А вдова посмотрела на гвоздь, ухмыльнулась чему-то да и говорит:

– Такой ниткой не привяжешь. Из такой нитки только мешковину ткать. Доходи до дела.

– А когда я, тётенька, до дела дойду?

– А тогда дойдёшь, как веретёшечко золотеть начнёт.

Принялась Дуня опять за работу. Моток за мотком прядёт, а веретёшко как было, так и есть. За окном уж морозы трещат, метели метут, а веретёшко не золотеет.

Испряла Дуня всю куделю и залилась слезами.

Вдова к ней:

– Не горюй, милая дочь. Веретёшечко-то, видно, не лучше гвоздя. Мало, значит, ему одних ниток. Холста требует. Давай ткать.

– Что ты, тётенька! Нитки изоткём, чем тогда я Тишу к себе привяжу?

А вдова ей в ответ:

– Нитка в мотке – нитка, а в холсте – сила.

К весне Дуня изоткала все нитки. Много холста получилось. Только не знает Дуня, как с холстом быть.

– Рубаху, Дунюшка, надо из холста сшить. Как наденет рубаху, так и твой.

Принялась Дуня за новое ремесло. Где вдова ей подскажет, где сама догадается.

На славу рубаха сшилась, только глаз остановить не на чем: холст и холст. Не стала тут Дуня совет с вдовой держать – сама придумала, как рубаху изукрасить. Накупила шёлку-бисеру, серебра-золота – и ну рубаху расшивать-вышивать.

Не руки, не разум, а сама любовь по рукавам, по вороту жаркий узор выводила. Маком цветёт он. Золотом светит. Серебром отсвечивает. Бисером горит.

Глянула вдова на рубаху и чуть языка не лишилась. Глаза ломит узор, сердце щемит.

«Непременно веретёшко позолотеть должно!»

Схватила она веретёшко да тайно к кузнецу прибежала:

– Сказывай, разлюбезный мой сват, черномазый ты мой мошенник, чем гвоздь золотил?

– А тебе зачем?

– Веретёшко позолотить надо.

– Аль и моя до дела дошла?

– Да приди погляди, какой узор она вышила. Царевича ослепить можно.

Кузнец открыл сундук, вынул снадобье и давай золотить веретено.

– Да ты не жалей позолоты, хитрец. От конца до конца золоти. Стоит она того, – говорит вдова и кузнеца торопит: охота скорее Дуню порадовать.

Позолотили веретёшко, и оба, как молоденькие, вприпрыжку да вскачь рубаху глядеть побежали.

Прибежали ко вдовьему дому, глядят, ворота настежь, во дворе Тишин конь стоит. Вошли в избу, а в избе Тихон в новой рубахе красуется и с Дуни глаз не сводит.

Тут вытянул кузнец из стены золотой гвоздь, вынула из рукава вдова золотое веретено, да и обручили ими жениха с невестой.

Народищу, дружков-товарищей – полон двор. Все сбежались. Всем любо Тихоново счастье видеть… Потому что он никого золотыми гвоздями не обошёл и кузнецову хитрую позолоту трудовой правдой повернул. Для всех. Для каждого. Ни от кого не скрыл. Приходи и бери! Вбивай свой золотой гвоздь, если руки есть…

Тайна цены

У дедушки Гордея лёгкая работа была. Он из раковин пуговицы высекал. При дедушке дотошный паренёк-сирота Сергунька за родного внука жил. Всё-то ему знать надо, до сути дойти. Как-то понадобилось Сергуньке обутки, одёжку справить. Вырос из старого и к тому же поизносил. Гордей и говорит ему:

– Пойдём, Сергунька, на берег – хорошие обутки, пригожую одёжку искать.

– А разве её на берегу ищут? – спрашивает Сергунька.

– Пойдём, внук, увидим.

Пришли.

– Гляди, внук, сколько сапожонок, рубашонок, портков, картузов на берег волны повыбросили. Знай собирай в мешок, – говорит дед Гордей и не смеётся.

– Да это же раковины, дедушка. Как их наденешь?

– А ты, внук, знай собирай. Дома разберёмся.

Набрали они по мешку раковин, пришли домой, выварили их, пообчистили как надо и за работу принялись. Пуговки высекать стали. Гордей высекает, Сергунька зачищает. Дед дырочки в пуговичках сверлит, а внук их по дюжине на листки пришивает. Весело дело идёт.

Много дюжин наделали. Хорошие пуговички получились. Крупные, с радужным отливом. В город поехали. В лавку сдали, расчёт получили. Хватило расчёта на сапоги и на картуз, на рубаху и на штаники, да ещё на чай-сахар, белый хлеб осталось и новые свёрла купили. Довольнёшенек дед. Посмеивается. Трубочкой попыхивает.

– Гляди, Сергунька, сколько мы всякого добра из раковин добыли!

Задумался дотошный Сергунька, деда спрашивает:

– Как же это так получилось, что даровые раковины стоить стали? Новым картузом обернулись, кумачовой рубахой, плисовыми портками, сапогами со скрипом?

– Цена в них вошла, – говорит на это дед.

– А когда она в них вошла. Дедушка?

– Не ведаю.

– Может быть, при высечке?

– Знал бы, так сказал, – хитрит дед. Хочется ему, чтобы внук сам до сути дошёл.

А внук своё:

– Может быть, при сверловке, дедушка?

А тот опять хитрит:

– Не ведаю. Тайная это сила для меня. Давно на берег хожу – даровые раковины ношу, а отчего они стоить начинают, когда в них цена входит, ума не приложу. Сходи-ка ты к гончару-кувшиннику. Может быть, у него выведаешь, когда тайная сила цены в даровую глину входит.

Пришёл Сергунька к гончару-кувшиннику. Видит: гончар даровую глину в горе копает, с песком её мнёт и водой разбавляет. Квасит. Сергунька глаз не спускает. Смотрит, когда в даровую глину цена войдёт.

Кувшинник тем часом бросил комок мятой глины на кружало, завертел его и принялся кувшин выкруживать. Выкружил кувшин, взял другой комок мятой глины, вытянул его, выгнул лебяжьей шеей и на кувшин ручкой приставил. Потом достал резец-палочку и принялся изукрашивать кувшин. Изукрасил его цветами-розами, заморскими птицами, виноградом-смородиной, потом раскрасил кисточкой и обжигать стал. Обжёг кувшинник кувшин, вынул из печи. Сергунька даже попятился, загляделся на синих птиц с изморозью, на золотой виноград с чернетью. Незнаемой цены кувшин. А когда в него цена вошла, этого он не увидел и кувшинник толком сказать не может.

– То ли, – говорит, – на кружале, то ли, – говорит, – в печи. А может быть, она от резца-палочки. Сходи-ка лучше, парень, к лодочнику. Он из дерева ценные лодки выдалбливает. Там, может, виднее будет.

Тоже хитёр был дедушкин однокашник. Хотел, чтобы Сергунька сам хитрую тайну цены понял.

Пришёл Сергунька к лодочнику в тайгу. Лодочник в два обхвата даровое дерево валит. Отпилил сколько надо, долбить лодку принялся. Выдолбил, обтесал, распарил, бока распорками развёл. Развернулась лодка. Нос, корма поднялись – цену лодке прибавили.

Смекать начал Сергунька, как и чем лодочник в дерево цену загоняет. К другим глядеть пошёл. К мочальникам, что даровое липовое лыко дерут-мочат, в мочалу треплют, а из мочалы стоящие кули ткут. У берестяников побывал, что из даровой бересты туески-лукошки, пестерьки-сумки на продажу вырабатывают, а до корня цены не дошёл.

И у рыбаков побывал. Рыба тоже даровой в реке плавает, а поймай её – в ней тайная сила цены объявится. И всюду так. Глядеть – замок прост, а ключа не находится. К каменотёсу забрёл. Разговорился про ключ цены. А тот ему и говорит:

– Пока сам работать не начнёшь – ключа не найдёшь.

Очень хотелось Сергуньке ключ цены найти. Пробовать стал камни тесать. Не сразу. Сначала подтаскивал. Подтащит камень-другой и ценить его начинает В горе лежал камень – даровым был. На место пришёл – стоить начал.

Научил его каменотёс бока у камня прямить. Для строительства не какой попало камень идёт – мерный. Отешет Сергунька другой-третий камень. Видит – опять в них цена прибыла.

Фаску научил его каменотёс снимать. Как даст Сергунька фаску камню – его цена чуть не вдвое вырастает.

Ну, а когда пузатые колонки, кудрявые капительки научился Сергунька из камня высекать, тогда и спрашивать больше не стал, в чём тайная сила цены. Сам понял. Понял и решил у дедушки побывать.

Приходит к дедушке и говорит:

– Я, дедушка, каменотёсом стал. Львов-тигров, даже ценных каменных див высекаю. Яшменные пуговки тебе на пробу высек. Бери.

Глядит дед на подарок: одна другой пуговки краше.

– Большую цену за них дали бы, – говорит дед Гордей. – А в чём тайная сила цены, выведал?

– Нет, дедушка, не выведал. Сам дошёл, когда работать начал. В руках, дедушка, тайная сила цены. В руках. В моих, в твоих, в кувшинниковых, в лодочниковых – в трудовых руках…

Так открыл Сергей великую тайну цены, нашёл ключ ко всем замкам. И на что ни поглядит теперь – на дом ли, на стол ли, на узорчатую ткань, на ржаной хлеб, на радужные пуговицы, – труд человека видит: цену всех цен, корень всех ценностей-драгоценностей нашей земли и самой жизни.

Самоходные лапотки

Жили при отце три сына. Земли у отца было мало. Одну десятину на троих не разделишь. Да и одну лошадь тоже натрое не раздерёшь. Вот и придумали братья ремёслами промышлять. Жить-то ведь надо.

– Я по городам пойду ремесло искать, – говорит старший сын. – За которое больше платят, то моё и будет.

– А я, – говорит средний сын, – стану по базарам ходкий товар высматривать. Какой ходчее идёт, тот и делать буду.

До младшего очередь дошла.

– Чем ты, мил-сын, промышлять будешь?

– Хотелось бы мне, тятенька, научиться лапти плести. Всегда в спросе.

Засмеялись братья:

– Дурень и есть дурень. В спросе-то они в спросе, да цена-то за этот спрос с воробьиный нос. Вот оно что.

Поговорили так братья и разошлись.

Идёт старший по городам и видит – мастера чаёвничают. Подсел. Слушать стал, о чём мастера беседуют.

– А я сто одну деньгу зарабатываю, – хвалится каменщик. – Одну деньгу для души в трактир отдаю, а сто денег в дом несу.

Как старший сын услышал эти слова – и думать больше не стал. Доходнее каменного ремесла не найдёшь.

– Возьми меня, каменщик, в выученики.

Посмотрел каменщик – парень здоровый, плечи широкие, руки сильные и, видать, глазастый.

– Возьму, – говорит, – если ты ремесло ниже денег ставить не станешь.

Взял его и начал каменному делу обучать.

Второй сын идёт по базару и видит – дуги хорошо разбирают. А старичок-дуговичок, который дугами промышлял, возьми да похвались:

– Мошна у меня, как дуга, туга. Что ни дужка, то полтина с полушкой. Полушку – на косушку, полтину – домой.

Как услышал это средний сын – тут же порешил дуги гнуть.

А младший лыка надрал, колодочек лапотных настроил и плетёт себе лапоть за лаптем. Один с косиной, другой с слабиной, третий – в руки взять совестно. Парни-однолетки, девки-невесты в один голос бедняжку просмеивают, недоумком лапотным величают. А он плетёт себе да плетёт. Одна неделя проходит, другая начинается. Полная баня лаптей, а обуться не во что. На пятую неделю от лаптей вовсе тесно стало, сын-то и говорит отцу:

– Тятенька, дай лошадь, я на базар лапти повезу.

Дал отец лошадь. Привёз мастер свои лапти да и свалил их в кучу.

– Почём, парень, лапти? – спрашивает народ.

– По совести.

– По какой такой совести?

– Подходи, выбирай по ноге. Если совесть заговорит – скажет, сколько заплатить надо. А если совесть промолчит – значит, даром бери, даром носи.

Много народишку налетело на даровые лапти. Живёхонько разобрали. Кто грош, кто полушку кинет, а другой не то что полушку или грош, а ещё к лаптям приплату просит.

– Коли, – говорит, – по совести, так по совести. Полушку заплатишь – так и быть, потешу тебя, малый, твою худую работу на свои добрые ноги обую.

Делать нечего, приплачивает мастер к своим лаптям, а сам смотрит, какие лапти складнее на ногах сидят, за какую пару приплаты не просят, а деньги дают.

Расторговался парень – ни лаптей, ни денег. А песни поёт.

– Ты что, мил-сын, больно весел? Аль выручку большую привёз?

– Не выручку, тятя, а выучку. Выучка дороже всего.

Сказал так и пошёл лыко драть – и опять за лапти.

А той порой старший брат, подучившись кое-чему, камни кладёт, торопится, а средний дуги гнёт, поспешает.

Пока меньшой сто лаптей сплёл, старший много кирпича вы-клал, а средний того больше дуг нагнул.

Пришло время братьям встретиться.

– Ну, милые мои сыны, – говорит отец, – сказывайте. Как ремёслами промышляете.

– Я, тятя, каменным ремеслом занялся. Сто одну деньгу зарабатываю. Скоро отделюсь, своей семьёй заживу.

Похвалил отец старшего и среднего слушать принялся.

– У меня, тятенька, мошна будет, как дуга, туга. Что ни дужка, то полтина с полушкой. Знай наших!

Дошла очередь до младшего.

– Моя работа вся на виду. Базар цену скажет.

Погостили сыны у отца и в путь собрались: старший – деньги за каменную работу получать, средний дуги повёз на базар продавать. А младший и говорит им:

– Братцы, не захватите ли вы и мою работу? Вдруг да грош с полушкой выручите, и то нам с тятенькой деньги.

Поглядели братья на лапотную работу и говорят:

– Если по паре лаптей дашь – свезём.

– Да хоть по две, братцы, берите, – говорит младший, а сам радуется.

И есть чему. Если уж братья-мастера – один каменщик, другой дуговик – его работу обувают, то уж простой-то человек верняком обует.

Приехал старший брат в город деньги получать, а заместо денег ему по загривку сулят, стены на все корки ругают.

Тут старший к каменщику кинулся. А тот сидит в трактире и на одну деньгу чаи с баранками распивает, а за пазухой у него сто денег лежат.

– Ах ты, такой-сякой, немазаный, сухой! Чему ты меня выучил? Мои стены на все корки ругают. Деньги не платят. По загривку сулят.

А тот чаёк попивает да посмеивается:

– Разве я тебя, торопыгу, учил ремесло ниже денег ставить? Вот и получай взашей.

Делать нечего. Каменное дело не к рукам пришлось, надо новое ремесло искать. Продал он половину братовых лаптей да домой поворотил.

Средний той порой на базаре дуги расставил, а вторую половину лаптей в кучу свалил. У лаптей от покупателя отбоя нет, а на дуги даже и не глядят.

Продал он все лапти, а дуги на базаре оставил. Их и даром никто не берёт.

По дороге нагнал средний брат старичка-дуговичка да и спрашивает:

– Скажи, старичок-дуговичок, почему у тебя дуги идут, а у меня лежат?

– Потому, – говорит старик, – что у тебя дуги простые. А у меня самоходные.

– Какие такие самоходные? – стал добиваться средний брат.

А старик как воды в рот набрал, только посмеивается.

Опять сошлись братья у отца. Опять их отец спрашивает, как они ремёслами промышляли. Первым стал старший сказывать:

– Обмануло меня каменное ремесло. Еле на харчи заработал да вот продольную пилу купил. В бревне много денег. Надо только их досками да тёсом выпилить.

– И я, тятя, другое ремесло нашёл, – сказал средний. – Много ли на дуге выгнешь? Полтину с полушкой. Горшки лепить буду. Станок купил.

– Ну, а ты, меньшой, что скажешь? – спросил отец.

– За меня братья скажут. Они лапти продавали.

– За твои лапти по загривку надавали. Еле ноги унесли.

– А что в них не так?

– А то в них не так, что ты ремесло ниже денег ставишь, – сказал старший брат, а средний поддакнул:

– И к тому же лапти твои простые, а не самоходные. Я их на базаре бросил.

Задумался младший брат и ещё злее за работу принялся.

И братья своим делом занялись. Один тёс-доски пилит, другой горшки-плошки лепит.

Опять пришло время на базар ехать. Опять младший просит братьев счастье испытать.

Братья видят – нечем лапти похаять, а хают:

– Для тебя только, как для меньшого… Авось грош с полушкой заработаешь.

Большой базар собрался. Братья свой товар расставили, народ зазывают:

– А вот горшки-плошки!..

– Кому тёс, бруски, доски!..

А про лапти ни слова. Потому как их они до базара не довезли, по дороге продали.

Чуть не все в новых лаптях ходят да похваливают:

– Ах, какая обужа! Сапоги снимешь – лапти обуешь. До чего хороши, до чего легки да увёртисты.

Лапти хвалят, а от горшков с тёсом нос воротят. Из милости доски на дрова взяли, а горшками с плошками дорогу вымостили. И то польза.

Приехали братья с обновками да с гостинцами, лапотными деньгами похваливаются:

– Ах, как доски ходко шли!

– А горшки нарасхват. Не нахвалится народ: до чего хороши, легки да увёртисты… Ну конечно, и лапти кое-какие продали. Вот тебе, братец, выручка.

Подали они меньшому брату полтинник с денежкой. Младший брат от радости заплясал, песни запел.

– Ну, теперь я, братцы, самоходные лапти плести начну, которые вперёд денег ходят.

«Плети, дурень, плети. Мы тебя опять оплетём».

Посмеялись над лапотным мастером братья и за дело принялись. Они всё-таки не совсем бессовестные были. Хотелось старшему брату хоть одну доску выпилить, которая в дело пойдёт. И среднему перед собой совестно было, что его горшками дорогу мостят. Тоже стараться стал.

Опять пришло время на базар ехать. Горшки, доски на воз погрузили, под лапти три подводы наняли.

– Давай, младший братец, услужим тебе. Может, два полтинника да две денежки привезём.

А он наотрез:

– Нет. Не хочу я больше срамить вас своей лапотной работой.

– Да что ты, братец! Да мы для тебя хоть в огонь, хоть в воду. На всё согласны. Ты у нас меньшой.

А младший своё:

– Зарок я дал самоходные лапти сплести.

– Какие такие самоходные? Ты что?

– А такие, которые вперёд денег сами идут.

Тут братья давай уговаривать младшего. А он ни в какую:

– Ни одного лаптя из бани не выпущу, пока сам не пойдёт.

Те к отцу:

– Тятенька, цыкни ты на него! Гляди, какие он слова говорит.

А отец-то давно понял, что за доски пилятся, какие горшки лепятся.

– Нет уж, сыны. Вас я не принуждал и меньшого неволить не буду. Охота ему самоходные лапти сплести – пусть плетёт.

Те опять:

– Да разве лапоть может сам пойти? Ты, тятя, что?

А отец им:

– Сами же сказывали, что нужны не простые лапти, а самоходные. Значит, такие лапти есть.

Делать нечего, поехали братья на базар с кривыми горшками да с косыми досками. По дешёвке, совсем задарма, доски да горшки продали. Гроши да копейки выторговали.

Тут-то подошёл к ним старичок-дуговичок да и сказал:

– Вы бы, братцы, лучше лапотки привезли. Молчком бы продали.

Как только это сказал старичок, народ-то и признал братьев. И ну расспрашивать, почему лаптей нет да из какой они деревни.

Братья то да сё, отнекиваются, дорогу к меньшому брату не сказывают, околесицу плетут:

– Лыко нынче плохое… Убыточно стало лапти плести.

Народ видит, что братья чистую воду мутят, – давай допрос чинить. А на базаре бабёночка случилась, которая всех трёх братьев знала. Она-то и рассказала всё как есть.

Тут народ зашумел. Которые подвыпивши, руками стали размахивать и калёными словами бросаться. Братья еле ноги унесли.

Приехали домой. Хотели было отцу наплести семь вёрст до небес и всё лесом, как слышат – весь базар к старой бане подъехал.

– Что за диво?

– Что такое?

Глянули, а старые люди шапки ломают, почтенные мужики спины гнут, младшенького брата уговаривают лаптями оделить, Иваном Терентьевичем величают:

– Ну, скажи ты на милость, Иван Терентьевич, как народу без лаптей жить! Продай хоть по паре на рыло.

А младшенький хоть и оробел маленько, а свое гнёт:

– Я зарок дал самоходные лапти сплести, а до той поры из бани не выходить.

Тут старичок-дуговичок выходит вперёд и говорит:

– Твои лапти, Ванёк, давно самоходными стали. Сами идут. И на базар их возить не надо.

– Тогда другое дело, – сказал мастер. Сказал и стал из старой бани лапти выкидывать. – Берите, кому какие по ноге. Продаю по совестливой цене. Кто сколько даст – такая и цена лаптям… Тятенька, получай деньги. У меня ещё одна пара не доплетена. Солнце-то уж садится. Урок кончить надо.

Народ было принялся лапти хватать, только старичок-дуговичок не дал – сам лаптями стал каждого оделять. Кто пять пар просит – он две дает, кто две – он одну.

– Один мастер весь мир не обует. Каждому охота в такой парочке покрасоваться!

Разделил дуговик все лапти. Народ полну котомку денег навалил, не подымешь. Братья стоят ни живы ни мертвы, отцу глянуть в глаза боятся. Тогда старичок-дуговичок и говорит среднему брату:

– Не одни дуги самоходными гнутся. И лапти такими плетутся, и доски такими пилятся, и горшки лепятся.

Крепко с того дня задумались братья. Задумались и всерьёз за дело принялись.

Много ли, мало ли дней прошло, только стал пилить старший брат самоходные доски, а средний самоходные горшки обжигать.

Из-под пилы доски рвут. Горшкам после обжига остынуть не дают.

Ну а про лапти уж и говорить нечего.

В чести братья зажили. Звонко у них дело пошло, самоходно. А как оно у вас идёт – вам лучше знать. А я чего не знаю, того не знаю.

Волшебные истории

Принц в голубой короне, или Сказ про газ

Присказка

Когда-то на земле не существовало ни городов, ни сёл, не было даже землянок и Человек жил немногим лучше зверя.

Все окружающее было недружелюбно к Человеку.

Негостеприимные леса старались не пропустить в глубь своего зелёного царства. Вода преграждала Человеку дорогу, угрожая поглотить его и похоронить на речном дне. Дожди и град секли Человека, скудно прикрытого шкурой зверя.

Все было против Человека – даже ночь. Окутывая мраком землю, она помогала зверям нападать на людей. Но самый страшный и самый непонятный враг был Огонь. Это жёлтое чудо, возникая неизвестно откуда, страшило Человека своим колдовским умением превращать леса в золу и пепел. Человек в ужасе убегал от Огня. Огонь для Человека был тайной.

Человек знал, что дождь проливается тотчас, как небо заволакивается тёмной пеленой туч. Он видел, что реки – дочери дождя – полнились после ливней. А вот Огонь…

Огонь очень и очень долго оставался загадкой. Но пришло время, и Человек распознал, как можно укротить давнего врага.

Человек подошёл к горящему дереву и сказал Огню:

– Я тебя больше не боюсь… И ты будешь служить мне. Я приручу тебя!

– Остерегись! – предупредил Огонь. – Я никогда и никому не служил. Все боятся меня. Со мной шутки плохи. Я могу тебя сжечь, Человек, и превратить в пепел.

– Не хвались! – крикнул Огню Человек. – У меня есть друг, который живо утихомирит тебя.

– Кто? – спросил Огонь. – Кто?

– Вода, – сказал Человек. – Она твоя смерть.

Всего одно лишь упоминание этого страшного для Огня слова сразу убавило его пыл, и он присмирел.

– Вот так-то лучше, – сказал Человек. – Иди ко мне. Ты будешь гореть у меня с пользой.

Сказав так, Человек взял пылающую ветвь дерева и перенёс её в свою пещеру. От этого в пещере стало светлее, теплее и радостнее.

Много, очень много раз дни сменяли ночи, а лето – зиму. И с каждым годом прирученный Огонь служил Человеку всё лучше и усерднее.

Огонь не только обогревал Человека, но и варил для него пищу, обжигал горшки.

А потом пришла пора, и Человек заставил Огонь выплавлять железо.

У Человека появились надёжные инструменты. Хорошие топоры. Острые пилы. Ножи и копья. Молоты и плуги.

Человек не боялся теперь леса. Он мог проникнуть в любую чащу, прорубая тропы. Зверь стал бегать от вооружённого Человека. Земля, покорясь Человеку, превратилась в пашню. А Вода и Ветер стали молоть зёрна, выращенные Землёй.

А через много, очень много лет Человек подружил с Огнём и его злейшего врага – Воду. Он заставил их жить в котле паровой машины и выполнять самые тяжёлые работы. Огонь, превращая воду в пар, молотил хлеб, тянул поезда, двигал пароходы.

Так Огонь стал сильным и верным помощником Человека. И Человек, благодарный Огню, сложил про него множество песен. Прославляя Огонь, Человек обидел… дрова. Да. Дрова… И случился страшнейший скандал. С него мы начнём нашу сказку. А всё рассказанное до этого было присказкой.

Итак, сказка начинается. Первая глава про зазнавшиеся Дрова.

Эта глава про зазнавшиеся Дрова

Скандал начался на кухне. Кто-то из поваров, любуясь Огнём, сказал:

– Как он хорош!.. Как он весело и дружно пылает сегодня!

– Да, да, – подтвердили остальные повара, работающие у огромной плиты. – Он выше похвал.

В ответ на это в топке плиты раздался выстрел. Это стрельнуло крупными искрами большое полено. Треск повторился. А потом сразу затрещали все поленья и послышались голоса:

– Нам уже надоело слушать похвалы Огню.

– Мы не можем далее молчать…

– А что такое Огонь? – воскликнуло пылающее Осиновое Полено. – Бывает ли на свете Огонь сам по себе? Можно ли себе представить Огонь, если что-то не горит?

– Нет, – подтвердили хором Дрова. – Огонь – это мы. Без нас нет Огня. Нет тепла…

Дрова начали так хвалиться, что у поваров, поварих и поварят волосы встали дыбом, подняв колпаки. Дрова, прославляя себя, так разгорячились, что на плите убежал суп, пережарилось жаркое и подгорели блинчики.

Но Дрова ничего не хотели знать, кричали ещё громче, перечисляя все свои заслуги. Они даже запели песню:

Мы Дрова, мы Дрова,

Мы всей жизни – голова.

Жарим, варим и печём,

А Огонь тут ни при чём…

Эту песню услышали и подхватили все Дрова, которые пылали в топках котлов и паровозов, пароходов, паровых мельниц… Эту песню горланили теперь Дрова во всех концах земли.

А Огонь посмеивался над Дровами и весело пылал.

Глава другая про то, как и что сгорает

Конечно, никто не может похвалить Дрова за их хвастовство. Но всё же они были правы – без топлива не бывает Огня. И как бы оно ни называлось – дровами, торфом, соломой или даже еловыми шишками, – топливо питает Огонь. Поэтому Человек сказал Огню:

– Послушай, дружище, ты должен поделиться своей славой с Дровами. Ведь ты существуешь благодаря им.

Огонь на это возразил так:

– Баран тоже существует благодаря траве, но всё-таки цена барану одна, а траве – другая.

Тогда Человек сказал:

– Но ведь если не будет травы, не станет и барана. Это верно, как и то, что без Дров ты погаснешь.

Огонь снова возразил:

– Нет, Дрова не главное мое питание. Есть топливо лучше. Жарче… Удобнее…

Говоря так, Огонь имел в виду Каменный Уголь. Человек уже знал об этом топливе, об этом великом даре подземного царства. Человеку давно было известно, что кусок Каменного Угля даёт жару вдесятеро больше, чем самое огромное полено. Но земля глубоко спрятала чёрные пласты Каменного Угля. Много сил требовалось для того, чтобы добыть Уголь и поднять его на поверхность. Об этом знали и Дрова, поэтому они по-прежнему распевали:

Мы Дрова, мы Дрова,

Мы всей жизни – голова.

И спорить с ними было трудно. Паровые машины работали на дровяном топливе и приводили в движение ткацкие, токарные станки, паровые молоты, лесопилки, мельницы, пароходы, паровозы. Дрова выплавляли из руды металл, обогревали жилища. Дрова выплавляли стекло… С каждым годом Дров требовалось все больше и больше, так как появлялись новые заводы, прокладывались новые железные дороги, строились новые корабли. И Дров стало не хватать. Исчезли близкие к заводам леса, и Дрова приходилось доставлять из дальних лесов.

Поднявшись в цене, Дрова ещё больше задрали носы.

Но настало такое время, когда добывать под землёй Каменный Уголь оказалось куда выгоднее, нежели привозить издалека громоздкие, быстро сгорающие Дрова.

И Человек сказал:

– Нужно пробивать шахты. Нужно добывать Каменный Уголь.

Услыхав это, Дрова рассмеялись. Они всё ещё считали себя незаменимыми. Они не верили, что Человек может добыть Каменного Угля столько, чтобы он заменил Дрова.

Про сражение, поражение и дровяное свержение

Но Дрова смеялись недолго. Человек заставил работать в угольных шахтах машины.

Машины, неустанные помощники рук Человека, начали добывать очень много Угля. Уголь стал дешёвым и доступным топливом.

Дрова приуныли.

Теперь смеялся Огонь.

Начались массовые увольнения Дров. Прежде всего их уволили с железных дорог.

И это понятно: разве выгодно было паровозу возить на себе запас громоздкого дровяного топлива? Куда проще брать с собой Уголь. Он занимает меньше места, даёт больше тепла, скорее подымает пар в котле паровоза. А пар – это сила паровоза. Чем больше пара, тем сильнее тянет паровоз. Тем он быстрее и больше везёт.

Вскоре Дрова получили отставку и на пароходах, а затем и во всех котельных фабрик и заводов. Их там стали применять только для растопки. Чтобы воспламенить Каменный Уголь, его нужно было нагреть.

Дрова уже не пели своей хвастливой песни. Их уже никто не признавал главным топливом.

Количеством добытого Угля стали измерять богатство и силу страны.

Власть Дров была свергнута. Они остались только там, где ещё сохранились дровяные печи и плиты.

Но Дрова не унимались. Они ещё верили, что запасы Угля иссякнут и Человек снова признает Дрова главным топливом. Но напрасно! Запасы нового топлива оказались огромными.

Появилось много электрических станций, работающих на Угле. Уголь стал освещать жилище Человека. Уголь ускорил плавку руды и намного увеличил выплавку чугуна и стали.

Слово «уголь» произносилось теперь с большим уважением.

Потерпев поражение, обозлённые Дрова решили отомстить Углю. Они задумали поссорить его с Огнём. Этим занялись самые коварные из Дров – Осиновые Дрова.

Вот как это было.

Об осиновом тумане и угольном самообмане

Осиновые Дрова, впрочем, как и всякие Дрова, придерживались старых взглядов. Расцвет их славы пришёлся на те времена, когда всюду правили жадные цари, жестокие императоры, напыщенные князья, графы, бароны.

Всё это не прошло даром для Дров. И они воображали себя кем-то вроде огневых вельмож. Они кичились своей способностью гореть и давать тепло.

А Уголь вёл себя просто. Не зазнавался. Не задирал нос. Он спокойно горел и был доволен тем, что приносит пользу.

Надо сказать, что Уголь по своему характеру был добродушен и доверчив. Этим-то и воспользовались Осиновые Дрова.

Они решили напустить хитрого осинового тумана, чтобы отравить Уголь своим зазнайством. Дрова начали издалека. Они рассказали Углю сказку о крыльях ветряной мельницы.

– Однажды крылья ветряной мельницы, расхваставшись, сказали, будто они мелют муку… Но вскоре обиженный на это Ветер перестал дуть, и крылья мельницы остановились…

Уголь, ничего не понимая, спросил:

– К чему эта басня?

– А к тому, – ответили Дрова, – что и Огонь, подобно крыльям мельницы, воображает себя королём.

– Каким королём? – снова удивился Уголь.

– Королём Огненной империи! – сказали Дрова.

– Разве есть такая империя? – спросил Уголь.

– А как же! А как же! – затараторили Дрова. – Огненная империя – это все топки и все котлы, все печи, все горны и все костры – это всё, где жар и тепло… А король Огненной империи не Огонь, а вы.

– Я?!

– Да, вы – самое жарчайшее топливо!

Уголь сначала расхохотался, потом задумался. А Дрова, не умолкая, напускали все больше и больше угарного осинового тумана и так возвеличили простодушный Уголь, что тот поверил в своё всемогущество.

И ничего мудрёного в этом нет. Даже комара можно убедить, что он сильнее вола, коли вол бегает от комара, когда тот кусает его.

Вообразив себя королём, Уголь потребовал у Огня, чтобы тот титуловал его «Ваше огневое величество».

Огонь на это справедливо заметил:

– Как же я могу признать тебя величеством, да ещё огневым, когда Огонь и всё огневое принадлежит мне?

Повторилась старая история. Уголь кричал:

– Если бы не было меня, как бы ты горел?

А Огонь твердил своё:

– Если бы ты не был нужен для моего горения, то кто бы стал добывать тебя из-под земли? Кому бы ты понадобился, ломкий чёрный камень?..

И чем ожесточённее спорили Огонь и Уголь, тем жарче становилось в топках котлов.

Дрова сделали своё дело. Напустив осинового тумана, они добились ужасного самообмана. Уголь поддался глупой выдумке самовлюблённых Дров и жаждал почестей, славы, поклонения.

Вот какие коварные бывают на свете Дрова!..

Про новую ложь и о правде на грош

Осиновые Дрова, поссорив Уголь с Огнём, не остановились на этом. В то время появилось новое топливо, которое не походило ни на Дрова, ни на Уголь. Оно было жидким и называлось Нефть.

Дрова, узнав, что Нефть горит жарче Угля, решили воспользоваться этим и придумали новую завиральную историю.

– Ах, Ваше огневое величество, король Уголь, – начали Дрова, – вам угрожает Коричневая принцесса.

– Какая такая принцесса? – насторожился Уголь.

И Дрова, притворно вздыхая, принялись рассказывать о том, что будто бы старая ведьма, ворожея, предсказала гибель королю Углю.

– То есть как гибель? – удивился Уголь. – Как я могу погибнуть, если моего величества залегает под землёй в таких количествах, что я буду царствовать тысячи лет.

– Это верно, – согласились Дрова, – но ваша двоюродная сестра Коричневая принцесса хочет править Огненной империей вместе с вами.

Уголь не поверил этому.

– Послушайте, осиновые чурбаны, если вы называете Коричневой принцессой Нефть, то она не может помешать мне. Её слишком мало, и она очень дорога.

– Когда-то вы тоже были дороги, Ваше величество, а потом подешевели и вытеснили нас… – напомнили Дрова.

Уголь испугался: «А вдруг это всё правда?»

Именно так и случилось.

Имя Нефть упоминалось все чаще и чаще. Её называли отличным топливом.

На железных дорогах появлялось всё больше и больше вагонов-цистерн с надписью «огнеопасно». В них привозили Нефть.

– Нет, нет, – утешал себя Уголь, – её слишком издалека приходится доставлять. Она не потеснит меня.

Но Уголь ошибался. Человек бурил тысячи скважин в поисках Нефти. Человек повсюду искал подземные кладовые Нефти. И его труды были щедро вознаграждены.

О глупом споре и выдуманной ссоре

Человек открыл множество подземных тайников Нефти.

– Надеюсь, нам не будет тесно на земле, – дружелюбно сказала Нефть, встретившись с Углем. – Под землёй нам обоим хватало места.

А Уголь вспылил:

– Кем ты хочешь стать в моей Огненной империи? Кем ты хочешь назваться?

Нефть ответила уклончиво:

– У меня много имён… Одни меня называют Чёрным золотом… Другие – Огненной водой… Третьи – просто Нефтью…

– Зачем ты поднялась из-под земли? – спросил Уголь, и Нефть ответила:

– За тем же, за чем и ты. Я хочу гореть. Это моё призвание.

Осиновые Дрова хихикнули и подмигнули Углю одним глазом, а Нефти – другим.

Нефть очень удивилась глупой ссоре. Она не находила причины для спора с Углём. Поэтому она решила меньше обращать внимания на чванливость Угля и по-прежнему заниматься своим делом. Превращаться в бензин, керосин, соляровое масло, двигать автомобили и подымать в синь небес самолёты.

И может быть, на этом всё и закончилось бы, если бы не Дрова… Дрова снова придумали завиральную сказку… Впрочем, об этом в следующей главе…

Эта глава про то, как стала Нефть дешева

Слава Нефти росла с каждым днём. Особенно хвалили её кочегары. Она оказалась не только жарким, но и очень удобным топливом. Её не нужно было, как Уголь, бросать лопатами в топки. Она сама текла по трубам форсунок в топки котлов и, распыляясь там, давала ровное и жаркое пламя.

Нефть не оставляла после себя золы, как Дрова, и шлака, как Уголь.

Это было ещё одной приятной чертой Нефти.

Нефть легко было перегружать из вагонов-цистерн. Её просто сливали или перекачивали в огромные нефтехранилища. Но, несмотря на эти преимущества, Нефть оставалась вторым после Угля топливом в стране. И Уголь, привыкнув к этому, успокоился.

Он верил, что Нефть не может стать выгоднее Угля. Но, к сожалению, Уголь, как и Дрова, не знал, что по сегодняшнему дню нельзя мерить завтрашний день. Уголь, как и Дрова, жил прошлым. И вот к чему это привело.

Однажды старый мастер по перекачке Нефти из вагонов-цистерн в нефтехранилища сказал:

– А почему бы нам не соорудить трубу такой длины, чтобы её можно было протянуть от промысла, где добывают Нефть, до нашего завода?

К его словам прислушались.

В самом деле, зачем Нефть катать в вагонах, это очень дорого. Пусть она день и ночь сама течёт по трубам. Нефти будет больше, и она станет дешевле.

И когда это было признано всеми – везде, где требовалось, машины стали прорывать глубокие траншеи и укладывать в них металлические трубы.

Строились нефтепроводы – подземные нефтяные реки.

Это был смертельный удар по могуществу Каменного Угля.

– Как вы себя чувствуете, Уголёк? – издевательски спросили Осиновые Дрова.

Дрова злорадствовали. Они отомстили Углю за своё падение, но от этого им жилось не лучше. Они по-прежнему горели в старых дровяных печах и, потрескивая от обиды, не надеялись уже больше ни на что, даже на сказки.

Они перебрали тысячи историй и не могли ничего придумать, чтобы как-нибудь насолить Нефти, которой они так же страшно завидовали. Но однажды Дровам повезло…

О том, что рассказала Сорока Вороне о принце в голубой короне

Известно, что сороки любопытны и болтливы. Однажды Сорока рассказала Вороне о таинственных голубых огнях на болоте.

– Понимаешь, кума, – удивлялась Сорока, – вчера я ночевала на болоте и чуть не рехнулась. Как наступил вечер, голубым огнём загорелись какие-то таинственные свечи. Ничего не сгорает, а что-то горит… Что это такое?

– Ты ещё молода, – ответила на это Ворона, – а мне уже скоро двести лет, и я многое повидала на своём веку. Голубыми огнями на болоте горит болотный Газ…

Осиновые дрова, лежавшие в поленнице под деревом, на котором сидели и разговаривали птицы, стали подслушивать.

Ворона оказалась достаточно осведомлённой птицей и рассказала Сороке всё, что знала про Газ.

– Глубоко под землёй – там, где добывают Каменный Уголь и Нефть, – хранится природный Газ. Он очень, очень хорошо горит, но его трудно, даже невозможно перевозить… Поэтому им и не пользовались… Но теперь, – продолжала Ворона, – когда люди научились перегонять Нефть по трубам, они так же могут поступить и с Газом.

Слушая это, Осиновые Дрова готовы были расцеловать Ворону.

Наконец-то они могут насолить и Нефти.

А Ворона между тем продолжала:

– Уже на многих кухнях заменяют дровяные плиты газовыми…

Это пришлось не по нутру Дровам, и они рассыпались. Ворона и Сорока, спугнутые рассыпавшейся поленницей, улетели.

– Ну и пусть, – сказали Дрова. – Главное она выболтала. Теперь бы только встретиться с Газом и посмотреть, что он собой представляет.

Вскоре эта встреча произошла. Она произошла именно на кухне, где дровяную плиту заменили газовой.

– Как нам увидеть вас, уважаемый Газ? – спросили Дрова.

И Газ ответил:

– Меня нельзя увидеть. Я, как и всякий Газ, невидим. Зато можно посмотреть на моё голубое пламя.

Сказав так, Газ загорелся десятком голубых язычков в отверстиях круглой горелки плиты. Горящие язычки походили на голубую корону. И Дрова воскликнули:

– Значит, вы король?

Газ расхохотался и шутливо ответил:

– Нет, я пока ещё всего-навсего принц…

Только это и нужно было Дровам. Они принялись сочинять новую сказку о принце в голубой короне.

Эта последняя глава объединяет Газ, Нефть, Уголь и Дрова

Осиновые Дрова столько наплели о принце в голубой короне, что, завравшись, в конце концов запутались сами. Видя это, старый работяга Уголь задумался. Слово «принц» ему вдруг показалось таким неуместным, старомодным и чужим.

«Наверно, Газ такой же принц, как я король», – подумал Уголь. И ему стало стыдно. Да – стыдно!

А стыд, как известно, изумительное и быстродействующее лекарство против таких болезней, как зазнайство, самовлюблённость, яканье и спесь.

Стыд рассеял густой осиновый туман. И Уголь снова увидел себя тем, кем он и был на самом деле – уважаемым и жарким топливом.

И когда прояснилась затуманенная память Угля, он вспомнил, как его на газовых заводах превращают в Газ.

– Значит, – сказал Уголь Нефти, – Газ – это мой сын.

– И мой, – подтвердила Нефть. – Ведь я тоже способна превращаться в Газ.

Но тут вмешались Дрова. Им не хотелось, чтобы восторжествовала истина.

И Дрова сказали:

– Может быть, искусственный Газ, вырабатываемый на газовых заводах, и доводится вам какой-то роднёй, но ведь Ворона рассказывала Сороке о самородном Газе… Вы слышите, о самородном великане, залегающем под землёй. О невидимом богатыре, который в ближайшие годы затмит вашу славу. Уж он-то вам никакая не родня.

– Перестаньте морочить нас! – громко сказала Нефть. – Природный подземный Газ – мой родной брат. Он залегает рядом со мной.

Тогда Дрова с каким-то неистовым визгом стали пугать Нефть и Уголь.

– Ах, вот вы как? Ну хорошо, хорошо… Вот явится принц в голубой короне и поставит вас на колени и провозгласит себя…

В это время раздался чей-то весёлый смех.

– А я уже здесь, – сказал кто-то невидимый. – Я уже явился и никому не собираюсь мешать гореть и давать тепло… Мне стыдно за моего брата и за мою сестру, которые позволили себя одурачить Осиновым Дровам. Вместо того чтобы жарко пылать и приносить своим пламенем пользу людям, вы боретесь за славу…

Тут Газ вспыхнул голубым пламенем. И все увидели, как он жарок и как он прекрасен… Он не оставляет ни золы, ни сажи, ни грязи…

Все обрадовались, что будут теперь весело и дружно гореть вместе с ним. И все поняли, что им нечего делить. На всех достанет работы и топок. Они обнялись и стали теперь единой уважаемой семьёй.

Дровам был вынесен строгий выговор за подстрекательство. Но, несмотря на это, Дрова не исключили из топлива. Они вступили в Великое топливное объединение Газа, Нефти, Угля, Дров, Торфа, Камыша, Соломы и всего, что способно гореть и приносить пользу.

Не все источники тепла ещё открыты Человеком. И если появится что-то новое, лучшее, его теперь примут как друга и брата в великую семью топлива.

И очень хорошо. Пусть дружно горит всё, что способно давать тепло и силу людям.

Иголкины братья

Это случилось в давние-предавние времена, в далёкие-предалёкие годы. Тогда для людей многое было тайной. Даже то, что теперь известно и детям, которые ещё не научились читать.

Но всё же и в те давние-предавние времена, в далёкие-предалёкие годы древние-предревние люди уже кое-что знали и кое-что могли делать своими руками. Например, каменные топоры, копья с каменными наконечниками. Они уже научились приручать диких животных, сушить и вялить плоды, ловить рыбу. Они подчинили себе огонь, который обогревал жилище и варил пищу. Они научились обжигать горшки и одеваться в шкуры животных.

Конечно, их жизни теперь не позавидовал бы никто. Однако и тогда были пытливые, думающие, побеждающие люди. Например, люди племени Не-До-Со.

Название племени Не-До-Со в переводе с недосокского на наш язык означает – Недовольные Собою Люди. Неуспокоенность, стремление к поискам, открытиям люди племени Не-До-Со считали самым главным и самым дорогим в человеке.

Название племени Не-До-Со тогда заменяло множество понятий – смелость, мысль, находка, борьба, победа и многое другое, что в те бедные словами времена также объединялось тремя слогами Не-До-Со.

За это люди племени Не-До-Со были уважаемы другими племенами, и многие старались походить на них. Потому что не кто-то, а настойчивые люди племени Не-До-Со придумали каменный топор, лук и стрелу для охоты, ямы для ловли опасных хищников и многое другое, что переняли потом все остальные.

Но племенем Не-До-Со восхищались не все. Некоторые находили законы Не-До-Со слишком беспокойными. Например, люди другого, довольно большого племени Ле-До-Со. Люди племени Ле-До-Со предпочитали как можно меньше двигаться, меньше работать, меньше думать. Лень, сладкий сон и жирная пища были для них самым прекрасным из самого прекрасного в жизни. Поэтому-то племя и называлось Ле-До-Со, что, как ты уже догадываешься, в переводе на наш язык означает – ленивые, довольные собою люди.

Люди племени Ле-До-Со прославляли довольство собой, довольство тем, что есть.

Сонливых и ленивых увальней из племени Ле-До-Со не уважали стремительные, всегда ищущие, вечно занятые труженики Не-До-Со, но жили с ними мирными соседями, хотя и никогда не роднились. Кто бы из молодых людей племени Не-До-Со, будь то юноша или девушка, захотел соединить свою кипучую жизнь с вялой жизнью ленивца или засони из Ле-До-Со. Это было бы похоже на разжигание огня водой, на ускорение работы бездельем, на обучение камня искусству плавания… Это было бы похоже на самое невозможное, что даже не мог представить себе самый мудрейший из всех мудрейших мудрецов Не-До-Со или увидеть во сне самый сонливый из всех засонь Ле-До-Со. Однако же…

Однако в жизни, а тем более в сказке, случается всякое.

В племени Не-До-Со подрастала девушка, удивлявшая своей пытливостью и настойчивостью всех от мала до велика. Будучи кровной дочерью племени Не-До-Со, она была недовольна одеждой из грубых шкур животных и, обеспокоенная своим недовольством, прославила родное племя Не-До-Со великим открытием. Даже двумя.

Первое из них состояло в том, что из шерсти животных девушка научилась скручивать нити. Тонкие крепкие нити. На это в племени вначале никто не обратил внимания. Потому что нити скручивали и раньше из волокон растений и жил зверей. Правда, это были не нити, а скорее жгуты, получившие впоследствии название верёвок и канатов. Но вскоре тонкие нити обратили внимание людей не одного лишь племени Не-До-Со, но и других.

Тонкие нити обратили на себя внимание тотчас же, как искусные пальцы девушки научились их переплетать между собой так, что получилась ткань.

И когда на свете появился первый кусок ткани, то старейшие из старейших старейшин племени Не-До-Со увидели в этом куске будущую одежду. И ловкие из самых ловких рук, настойчивые из самых настойчивых умов, пытливые из самых пытливых людей племени стали искать помощников умелым пальцам девушки, чтобы скорее и лучше превращать тонкие нитки в плотную ткань.

И вот многое было сделано, и появилось ткани столько, что из неё уже можно было сшить первое платье. И, конечно, это первое в мире платье должна была надеть девушка, открывшая людям величайшее искусство превращения ниток в ткань. И она, как решило племя, наденет новый, невиданный до этого наряд в день своей свадьбы.

Теперь очень многие старались понравиться девушке. Понравиться не только потому, что её мудрейшие из мудрейших мудрецы увенчали почётным венком племени Не-До-Со. Нет, не только поэтому. Девушка была красива. Красива настолько, что самый сонливейший из всех сонливых засонь и ленивейший из самых ленивых лентяев Ле-До-Со не мог теперь спать даже ночью.

И это бы ещё ничего. Мало ли кто и благодаря чему не спит. Нельзя же обращать внимание на всякую бессонницу, особенно людям из племени Не-До-Со. Однако же…

Однако же девушка, научившая людей превращать нити в ткани, вдруг ни с того ни с сего стала спать гораздо больше, чем кто-либо в её племени Не-До-Со. И это повергло всех в отчаяние. И все принялись искать причину презренной сонливости, чуждой беспокойным людям.

А отгадка оказалась очень простой. Девушке было приятно спать потому, что она видела во сне потерявшего сон юношу из племени Ле-До-Со. Когда же она стала видеться с ним и наяву, то содрогнулись даже камни. А после того как юноша из племени Ле-До-Со, набравшись смелости, преподнёс девушке свадебный подарок – большую иголку из рыбьей кости, люди племени Не-До-Со чуть было не взялись за копья и стрелы. Потому что трудно было представить что-либо более оскорбительное, нежели сватовство сонливейшего из всех засонь и ленивейшего из самых ленивых племени Ле-До-Со. Однако же…

Однако же хитрейший из всех хитрейших хитрецов Не-До-Со нашёл уловку для того, чтобы, избегнув кровавой расправы, отвадить непрошеного жениха. Он сказал, что ничтожной иглой из рыбьей кости оскорбительно шить свадебный наряд знатной невесте.

Хитрейший из всех хитрейших хитрецов напомнил, что такие иглы годны для сшивания шкур жилами животных, но не прекраснейшей ткани из тонких нитей.

Жениху посоветовали подарить невесте более достойную иглу. И юноша, поклонившись, ушёл. Ушёл, надеясь вернуться с новой иглой. Решив так, он долго искал материал, из которого можно сделать тонкую, достойную платья невесты иглу. Он переловил множество рыб, вступал в единоборство с сильнейшими из зверей в поисках такой кости, из которой бы можно было сделать невиданно тонкую иглу.

Племя Ле-До-Со обжиралось рыбой и мясом животных, добытых сыном своего племени, а кость не находилась. И, наконец, он подстерёг огромнейшего из самых огромных мамонтов и добыл крепчайшую из всех крепчайших костей, а затем сделал из неё иглу. Сделал и принёс невесте.

Это была очень хорошая, тонкая и острая игла. Люди племени Не-До-Со куда ласковее приняли настойчивого жениха. Они по заслугам оценили его упорство и поиски. Девушка наградила добрым взглядом возлюбленного. Но всё же хитрейший из всех хитрейших хитрецов племени недовольных сказал, что хотя игла достаточно тонка и остра, но она слишком ломка.

И юноша снова отправился на поиски. Он перебрал твердейшие из камней, гибчайшие из корней и сделал из них несколько пригоршней превосходных игл, каких не знавали в племени Не-До-Со. Однако же…

Однако же хитрейший из всех хитрейших хитрецов каждый раз находил изъяны в иглах, хотя и всё больше восторгался упорством юноши из племени Ле-До-Со, считая его более достойным женихом среди множества других. Но старик не мог победить в себе прирождённое недовольство и снова посоветовал искать лучший материал для иглы, которая будет достойна сшить свадебный наряд.

И тогда юноша отправился в дальнюю страну таинственных гор. В эту страну не отваживались ходить даже самые бесстрашные и пытливые сыны племени Не-До-Со.

Среди этих гор одни дышали огнём. Из них извергалось пламя и выбрасывались раскалённые камни, текли горящие реки. В другие горы небеса метали огненные стрелы, и стрелы были так горячи, что расплавляли камень.

Поселившись в стране таинственных гор, юноша заметил, что текущие из них огненные реки, остывая, отвердевают каким-то новым, незнакомым материалом, который ни на что не пригоден. Но находились и такие камни, которые не были похожи на своих собратьев. Их можно было сжимать, вытягивать из них полосы.

Особенно хороши были эти незнакомые камни на тех горах, куда небеса метали свои огненные стрелы…

Это было очень страшно. Но любовь сильнее страха. И влюблённый решил подползти к вершине горы, когда свирепствовали громовые небеса и огненные стрелы били в торчащие пики горы. И юноша увидел, как огненные стрелы, целясь в неизвестные ему бурые камни, заставляли слезиться их светящимися каплями. И эти раскалённые капли можно было плющить, мять, вытягивать, как капли смолы.

Но смола оставалась смолой. А этот неизвестный материал, остынув, становился тверже и тяжелее камня. Из него можно было сделать иголку. И она была сделана. Иголка оказалась тонка, крепка, остра и гибка. Теперь юноша уже мог вернуться и удивить людей племени Не-До-Со чудесной иголкой.

Но разве дело в одной игле? Влюблённый хотел большего. Влюблённый хотел назваться не только мужем дочери племени Не-До-Со, но и сыном и братом настойчивых, неуспокоенных, недовольных людей, открывающих новое, лучшее, счастливое. Юноша не был доволен малой иглой.

Прошло много дней и ночей. Были грозы и бури. И каждый раз небо выбалтывало тайну рождения нового материала, равного которому ещё не знал ни один человек на земле.

И настал день, пришёл час, когда юноша, исхудавший, усталый и очень счастливый, вернулся родным сыном племени Не-До-Со.

Он подал иголку хитрейшему из хитрецов и посоветовал не прибегать больше к хитрости, потому что даже мудрейший из всех мудрейших мудрецов не назовет материала, из которого сделана новая игла.

И пока шился свадебный наряд невесты, жених рассказал о таинственных горах и показал людям, как можно из бурого камня выплавлять огнём чудеснейший из всех самых чудесных материалов и делать из него не одни лишь тончайшие иголки, но и острейшие топоры, зубастые пилы, крепчайшие свёрла и многое, очень многое другое, что нельзя сделать из дерева, камня и кости.

И всё племя мудрых, пытливых, ищущих, настойчивых, трудолюбивых людей, увенчивая чело жениха венком признания, назвало его своим прославленным сыном. А мудрейший из мудрейших мудрецов племени Не-До-Со сказал:

– Как бы ни называлось то многое, что будет делаться из материала, ещё не получившего названия, все эти вещи, изделия, инструменты навсегда сохранят имя иголкиных братьев.

И он не ошибся.

Прошли годы, века, тысячелетия. Новый материал, из которого была сделана счастливая иголка, каждый народ назвал по-своему. Наш народ дал этому материалу звонкое имя – металл.

Теперь этого важнейшего материала выплавляется столько, что самый недовольный из всех недовольных племени Не-До-Со не поверил бы своим собственным глазам, увидев клокочущие озёра чугуна в плавильных печах, искрящиеся стальные реки сваренной стали. И даже самый настойчивый из всех настойчивых людей Не-До-Со не сумел бы пересчитать сестёр и братьев первой иголки.

Да сумеешь ли пересчитать и ты её металлическую родню? Разве это только топоры, пилы, ножи, ножницы, вилки, коньки, скобки дверей, гвозди, шурупы, писчие перья… Разве её родня только то, что первое приходит в голову?

А не бегут ли иголкины братья и сёстры могучими локомотивами по железным дорогам, не разрезают ли гладь морей, став огромными судами; не подымаются ли ввысь быстрокрылыми самолётами; не вырабатывают ли нам электрический свет, не помогают ли они нам ткать, копать, шить, пахать, убирать урожай? И делать всё, что делали некогда только руками? Разве заменившие теперь руки машины и станки не кровные иголкины братья и сёстры?

Едва ли найдётся такая книга, такой художник, который сумеет нарисовать хотя бы десятую долю иголкиных родственников. Какой же счастливой оказалась игла, порождённая любовью, и как прекрасна любовь, породившая настойчивость, неуспокоенность, пытливость людей, открывших новый материал!

И об этом прекрасном материале написано сказок едва ли не больше, чем у иголки братьев.

Светло и радостно

Сбежав, как по лесенке, по клавишам пишущей машинки, сказки со всех ног кинулись к своему первому читателю и ценителю. Они торопились к Леониду Теракопяну, который заботливо и проникновенно, как никто, умел разговаривать с книжками и рукописями. Он так чутко прислушивался к каждому, кто в них живёт, что они открывали ему свои тайны и сокровища. А он открывал им их будущее. И сказанное сбывалось. Писатель, проверяя сердца людей, долго выбирал для своих сказок такого кудесника. Скромного и правдивого, мудрого и молчаливого. Когда он с улыбкой возвращал Евгению Андреевичу прочитанную сказку, можно было не сомневаться в судьбе счастливицы. Сказки знали от своих старших сестёр и братьев, как безошибочно их первый читатель определял цену сказке, как дорожил его мнением писатель. Именно этого и боялась «Некрасивая Ёлка», помня, как больно ей было видеть сказочника, когда Леонид мягко предложил не спешить и отложить на время «Лиственницу». Так и пылится её знакомая сказка в шкафу. Забытая и никому не нужная в папке с грустным названием «Несостоявшиеся». Нет, лучше уж быть непрочитанной сказкой, чем вновь видеть его несчастным. Не каждая сказка удаётся. И окажись его любимица Ёлка не такой, как задумана и видится писателю, – что тогда! От переживаний и заболеть недолго.

И Ёлка решилась: «Потеряюсь во взрослом журнале». Пробралась, затаилась: «Здесь-то уж не найдут, до чего ловко придумала!» Да только для сказки ценны не хитроумные выдумки, но чудесная добрая правда. И хотя в жизни сказочная правда иногда не сбывается и зовётся мечтой, она людьми не забывается. Разве что совсем пропащими, никчёмными. А сказочник не мог забыть дорогую ему сказку и повсюду искал рукопись. Наконец беглянка попалась.

– Да вот же она, Лёня, в твоей статье затаилась.

Началось чтение – неторопливое, вдумчивое. Ёлка, дрожа каждой иголкой, чувствует, карандаш что-то зачеркнул. Зажмурясь от страха, она не видит, что в рукописи исправляются опечатки. «Будь что будет», – и приоткрыла один глаз. Леонид снял очки, и Ёлке показалось, что он вытирает не их, а слёзы… «До чего человека довела», – сокрушаясь, закачалась до самой верхушки. И тут, как на горе, услышала: «Ничего не понимаю». В дверь заглянул сказочник. Что это? Ёлка чуть не в обмороке, а Леонид, ласково водя рукой по страницам, тихо делится с ней: «Видно, кто-то до меня читал и по заслугам оценил тебя, моя хорошая… Печально, что Евгений Андреевич разуверился во мне… Какие, однако, лестные слова, жаль не мои, – сказал со вздохом и громко прочёл Ёлке – Очень хорошие страницы, которыми можно и нужно восторгаться, но нельзя повторить и перенять». Сказочнику всё стало ясно.

– Чудо ты наше расчудесное, это же о твоей статье я написал, я – о поразившем меня твоём умении. А ты думал… Нет уж, первым читателем ты у меня был и навсегда останешься… – сказал Евгений Андреевич, входя. – А сказка мне и самому нравится. Её напечатают, но потом… наткнёшься на тупой топор или ржавую пилу. Спилить не спилят, а кору надсекут. А как её сберечь?

– О том и речь. Сами знаете, горе-критики не переводятся. Не лучше ли не их, а солнышко слушать. Оно же вам всеми цветами радуги улыбается, да и тридцать сказок за себя говорят.

А сказочник ему: – Но одна-то засохла, как малышка-лиственница у забора. Поливали её, землю рыхлили, лесной почвы добавляли. Не помогло. Пропала.

Леонид поглядел за окошко и загадочно улыбнулся:

– А кого ж вы ненаглядным деревцем называете? Я ведь ничего тогда из питомника не приносил. На солнышке ожила она. Сами сказали, свету ей не хватило. Вот я и добавил…

– Понял я твой совет, и про свет и про сказочный лазарет. На днях к тебе не простая, «Двойная лиственница» пожалует. Вылечу и до дела доведу. Сказке ведь тоже солнечный свет нужен…

– …и не без сказочной доброты автора. В «Ёлке» её много… Сказка нашлась, мы радуемся, а дети слыхом не слыхали про то, что «в датском говорящем лесу росли говорящие деревья». Скорее звоните на радио. Звоните, а мне с одним из них потолковать надо. – И к Ёлке: – Не куксись. Пиши лучше приглашения гостям.

– Кому? – удивилась Ёлка.

– Я давно обдумал, кого приглашать, да хозяйки не было.

– А куда их звать?

– В новую прекрасную книжку.

– Так ведь и её нет.

– Будет. Ты знай пиши, гостей созывай. А я тем временем прикину, как их получше разместить. «Иголкины братья» будут рады встрече с «Принцем в голубой короне». «Пастух и скрипка» звонче прозвучат, играя для «Первой улыбки». «Дедушке Само» с «Фокой…» есть что вспомнить, чем других порадовать.

Сказочное чтение – отменное угощение. «Волшебные краски» и «Мыльные пузыри» во всех книжках с тобой неразлучны будут. Звонкий колокол вас крепко сдружит. Далеко его бархатный звон из «Сказки о большом колоколе» разносится. У кого уши чуткие, и с дальнего конца стола что надо в нем услышат. Ну «Тайну цены» – в центр стола. Из простой глины вылепилась, ракушками началась, до корня всех ценностей-драгоценностей добралась. И место ей на виду, Пусть для всех «Тайну цены» раскрывает.

– Хорошо, когда друг дружке помогают, – откликнулась Ёлка. – Но как они узнают, кому где сесть? Тем более что хозяйки нет.

– Теперь есть. Вот же она передо мной. Заглавная сказка – «Некрасивая Ёлка». Разве я тебе не сказал название книжки? К тому же им поможет художник. Он каждую наделил своим рисунком-зеркальцем, в котором сказки отражаются и продолжаются.

Вот что рассказала Некрасивая Ёлка о появлении книжки, которую ты держишь в руках.

А давняя рукопись «Некрасивой Ёлки» по-прежнему хранится в отличной статье журнала между строк о неповторимом, потому что они относятся и к ней. Снова прав оказался её первый и удивительно скромный читатель. Конечно, именно так можно и нужно говорить о задумчивой Ёлке. Всем от неё светло и радостно, как от солнышка.

Content

Евгений Пермяк
Некрасивая ёлка

На все цвета радуги

Первая улыбка

На все цвета радуги

Пастух и скрипка

Семь королей и одна королева

Сказка о большом колоколе

Белая бабочка

Волшебные краски

Мыльные пузыри

Некрасивая Ёлка

Золотой гвоздь

Про дедушку Само

Как Огонь Воду замуж взял

Фока – на все руки дока

Семьсот семьдесят семь мастеров

Золотой гвоздь

Тайна цены

Самоходные лапотки

Волшебные истории

Принц в голубой короне, или Сказ про газ

Иголкины братья

Светло и радостно