Мария Метлицкая

Несбывшаяся жизнь

Книга первая

© Метлицкая М., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Часть первая

Бедная Лиза

1

Правду Лиза узнала в шесть лет – разумеется, от подружки Ритки. И про мам-Нину, и про собственную мать – родную сестру мам-Нины.

– Какая она тебе мама? – фыркнула Ритка. – Тетка она тебе. Материна сестра.

Странно, но созналась мам-Нина сразу. Логика была простой: мол, Лизе скоро в школу, она все равно бы узнала, да и утаивать никто не собирался.

И протянула Лизе метрику.

В графе «отец» было написано: Топольницкий Владимир Иванович.

В графе «мать» – Топольницкая Мария Александровна.

И никакой мам-Нины.

Тетка оказалась опекуном.

Лиза от неожиданности расплакалась и все повторяла:

– Ну почему, почему?..

Тетка и рассказала. Почему, что да как.

Они шли по Кировской записываться в первый класс. Мам-Нина цепко держала Лизину руку. Тут все и выяснилось: родная теткина сестра, Лизина мать, оказалась человеком пропащим.

– Почему пропащим? – не поняла Лиза. – Она пропала?

– Да по всем статьям! Мало того что родила тебя от женатого, так еще и воровала вместе с ним. Вот и сели вместе, вдвоем с подельничком. И на что рассчитывала? В советской стране законы работают, – бодро и горделиво продолжала тетка, – и нечего всякому ворью!..

Лиза оторопела. Получалось, что ее мать воровка?.. Да врет тетка, врет! Не может быть такого!

В те минуты Лиза ее ненавидела. Дышать стало тяжело, невозможно.

«И никакая она мне не мам-Нина. Не мам… а теть-Нина!..»

Лиза выдернула из колючей и жаркой теткиной руки свою вспотевшую ладошку и остановилась.

– Не пойду с тобой! – тонко выкрикнула она. – Не хочу в школу! И жить с тобой больше не буду! Отведи меня в детский дом!

– Отведу, – кивнула тетка, – запросто отведу. Хоть завтра. Думаешь, ты такой подарок? Накорми тебя, одень, обуй!.. А когда болеешь? По сто раз к тебе вскакиваю! А мне с утра на работу.

Тетка нахмурилась и больно дернула Лизу за руку.

– И давай поторапливайся! Ишь, козявка, характер тут свой показывает! С матерью твоей справилась, думаешь, с тобой не справлюсь? Пугать меня вздумала, засранка сопливая!

Лиза тащилась за теткой, а про себя повторяла:

«Все равно убегу. Прямо сегодня и убегу! Потому что ненавижу».

* * *

Не убежала.

Зашли в школу, и Лиза растерялась – как красиво! Голубые стены, блестящие полы. На стенах плакаты и картины, на подоконниках горшки с цветами. Из буфета вкусно пахнет печеным.

А дома висела на стуле только что купленная, красивая до невозможности школьная форма: коричневое платье с юбкой в мелкую складочку. Покружишься – и юбка разлетается, а на платье белый кружевной воротничок. А к платью два фартука: парадный белый и черный, повседневный, то есть на каждый день. И оба с чудесными крылышками! Как Лиза об этом мечтала! И о школе мечтала: ведь новая взрослая жизнь.

Тетка была занудной и вредной, но Лиза все-таки знала и чувствовала, что та ее любит. Переживает, когда Лиза болеет. А болеет она часто – сплошные ангины и бронхиты. По словам тетки, вообще ничего не пропускает, цепляет все гадости, что есть на белом свете – ветрянки, кори, краснухи…

И тогда тетка бегает вокруг с перепуганными глазами и все спрашивает:

– Хочешь конфеток или печенья? А может, пирожных? Сейчас сбегаю в кулинарию, эклерчиков куплю… Или картошки?.. А лимонад? Хочешь, за «Буратино» сбегаю?

В обычные дни ничего такого от нее не допросишься, зато в болезнь все Лизины капризы выполнялись. Но ничего такого Лиза не требовала: лежала себе и болела. И есть не хотела, даже самое вкусное. Тетка вскакивала по ночам, трогала Лизин лоб, укрывала одеялом и гладила по голове.

Смотрела перепуганными глазами:

– Как ты, ласточка моя?

И опять трогала лоб и мерила температуру.

Она и хорошая, и плохая – ее мам-Нина.

Плохая, когда кричит. Но еще хуже, когда воспитывает. Скрипит как несмазанная дверь, монотонно выговаривая и поучая. Бубнит час или два и повторяет, мол, у тебя, Лиза, гены плохие. От теткиного бубнежа Лизу начинало тошнить. Лиза бледнела, прикрывала глаза, и только тогда тетка испуганно замолкала.

– Водички, Лизонька? Или чаю? Свежего заварю, крепкого! С лимончиком, а? Иди в постельку, родная моя, иди полежи!

Подлизывалась.

И на день рождения тетка дарила все, о чем Лиза мечтала, не скупилась. Раз в году можно быть доброй. А так-то мам-Нина была жадюгой: часами стояла в очереди за дешевым, а потом два часа хвасталась, что полтора часа отстояла, зато кабачки по семь копеек взяла. А рядом, мол, по двенадцать и без очереди.

– Ничего, постою, не принцесса. У нас с тобой каждая копеечка, Лизонька, на счету! Мы с тобой, Лизонька, сиротки: ты да я.

Готовить мам-Нина не умела, все было невкусно. Лиза морщилась, но ела, не хотела ее обижать.

И еще мам-Нина была некрасивой. Такой некрасивой, что даже Лизе ее было жалко. Не повезло тетке: высокой, жилистой, худой, с длинными руками-лопатами, огромными мужскими ступнями… Но главное – совсем лошадиным лицом.

– Тетка твоя на лошадь похожа! – говорила подружка Ритка.

Обидно, но это была чистая правда. Лицо у мам-Нины длинное, узкое, а глазки маленькие, к носу близкие. Да и нос не удался – широкий и длинный, как у утки (по словам той же Ритки). Еще и зубы металлические: два сверху и три снизу, бр-р-р.

Риткина мать, соседка Полечка, была кулинаркой. Лиза обожала еду, приготовленную Полечкой.

Полечка учила соседку, а та никак.

– Какая же ты, Нинка, неспособная! Ну что здесь сложного? – вздыхала Полечка. – Ох, ну и руки у тебя, Нинка, ну и крюки! Только и годятся, чтобы тряпкой махать!

Полечка – полная противоположность мам-Нине: красивая, миниатюрная, с тонкой талией и широкими бедрами, с полными ножками и высокой красивой грудью. Лицо у Полечки нежное, милое, а кожа белая, с редкими веснушками, и носик курносый задорный, и большие голубые глаза. Полечка всегда в настроении, всегда всем довольна, всегда улыбается. Хотя жизнь и у нее не сахар – Полечка тоже одна. И Ритку воспитывала одна, без мужа, и работала много, а все равно была веселой. Не то что вечно хмурая мам-Нина.

* * *

Квартира у них была коммунальная – хорошая, в самом центре, на Кировской. Хорошая, но немного странная: говорили, что до революции в ней жили две сестры. Жили-жили, а потом разругались и квартиру разделили – две комнаты старшей, полторы младшей. Эти-то полторы и достались мам-Нине с Лизой.

Большая комната – квадратная, с тремя высокими окнами. Из нее выходила арка, углубление, образуя те самые вторые полкомнаты. «Будуар», как называла его Полечка. В будуар помещалась Лизина кровать, узкий одностворчатый шкаф для одежды, три подвесные книжные полки, сделанные плотником из ЖЭКа, и стул. Зато был широкий, в полметра, подоконник, служивший Лизе письменным столом, – на котором помещались тетради с книгами и горшок с розовой геранью.

Тетка жила в первой комнате, которую называли гостиной. Там были кровать, большой круглый стол, четыре старых венских стула и трехстворчатый шифоньер – со скромными нарядами, одеялами, коробками с бумагами и даже старой швейной машинкой, доставшейся мам-Нине по наследству. На окнах висели бледно-зеленые бархатные шторы, обвисшие и вытертые, тоже доставшиеся по наследству, и менять их тетка не хотела.

Только люстра была красивой: старинной, бронзовой, с завитушками и ангелочками.

На подоконниках мам-Нина разводила цветы, но и это у нее не получалось. Самые неприхотливые – герань, щучий хвост, бегония – вечно болели и увядали. Тетка расстраивалась, искренне не понимая, почему у соседки все цветет пышным цветом, а у нее все никак…

– Ох, Нинка,– снова вздыхала Полечка,– ну какая же ты неталантливая!

Маленькая прихожая переходила в длинный (и бестолковый, по словам Полечки) коридор, который упирался в совсем небольшую и темную кухню.

Так себе была эта маленькая кургузая кухонька.

Небольшой Полечкин буфет, две тумбы с крупами и кастрюлями, подвесной кухонный шкафчик мам-Нины. Раковина, газовая плита и общий, на две семьи, небольшой обеденный стол – присесть и наспех перекусить, потому что обедали и ужинали в комнатах.

Дверь из кухни вела в две смежные, но просторные комнаты окнами на Кировскую – к Полечке и Ритке.

У соседок было уютно. Пестрые легкие шторы, полированная польская мебель, кресла на тонких ножках, изящный журнальный столик, горка с посудой, трюмо. И люстра была современной – легкой, красивой, блестяще-золотистой, с разноцветными плетеными колпачками. А еще Полечка обожала красивые вещи и умела их доставать: хрустальные ладьи, фарфоровые фигурки, настенные тарелки и даже всякие картины с пейзажами-натюрмортами.

Красиво было у Полечки, модно. Не то что сплошное старье у мам-Нины с Лизой.

Но не светлым и нарядным комнатам завидовала Лиза.

Лиза завидовала Ритке, что у нее такая мама – легкая, веселая, умелая Полечка, которой все нипочем. И дома у них красота, и готовит Полечка замечательно, и печет – пальчики оближешь, и одевается красиво, да и Ритка вон куколкой ходит. И ласковая… Целует дочку, обнимает, а та, дурочка, вырывается… «Мам, хватит! Мам, отстань!..»

Лиза бы не вырывалась. От Полечки бы точно не вырывалась. А от мам-Нины…

Куда там: мам-Нина никого не обнимала и не целовала. Да она и не душистая, красивая, нарядная Полечка, пахнущая духами и сладкими булочками…

Зато Лизе очень нравился свой альков. Ляг на подоконник – и видна улица, любимая Кировская. Справа магазин «Чай-кофе» – китайский домик-пагода, второго такого во всей Москве было не сыскать. А как там пахло!.. Лиза заскакивала на минутку и закрывала глаза, дыша сладко-горьким, божественным ароматом.

А вот в рыбном, на углу улицы, пахло не очень. Зато там продавалась черная икра. Икра возлежала в эмалированных белых лотках – совсем черная, матовая, как свежий асфальт, или светло-серая, блестящая, как крохотные драгоценные камешки, – дорогущая…

В переулке был маленький, словно игрушечный, домик – магазин «Молочный», а у метро – Главпочтамт, пропитанный запахом расплавленного сургуча.

Кировскую девочки знали как собственную квартиру. Дом со львом и щитом, а по бокам – «Инструменты», «Спорттовары», магазин «Охотник» и столовая, из которой всегда доносился запах тушеной капусты. Проходя мимо столовки, Лиза и Ритка корчили рожицы, зажимали носы и с криком «фуууу» припускались бежать.

А дальше был «Дом фарфора», который они обожали. Как же там было красиво! Огромные вазы, хрустальные люстры. И всегда куча народу, всегда большущие очереди.

Впрочем, очереди ведь повсюду были: за колбасой и сыром, за шоколадным маслом и мороженой рыбой.

А однажды в «Детском мире» мам-Нина три часа отстояла за простыми сандалиями для Лизы – потому что наступало лето, а старые, прошлогодние, износились. Мам-Нина еле доковыляла до дома и рухнула на пороге с давлением. Даже скорую вызывали.

Она неплохая, ее мам-Нина. Только занудная, вредная и неласковая – ни за что не пожалеет.

Не то что соседка Полечка: Ритка пальчик уколет, а Полечка целует его, и Ритку целует – не плачь, моя маленькая! А мам-Нина только ворчала да бурчала: прочитай, сделай, вымой, выучи и снова прочитай…

И бурчала, и бурчала. А еще тетради с дневником без конца проверяла. Бурчала – проверяла, проверяла – бурчала, и так по кругу.

И чем была недовольна? Училась-то Лиза прекрасно.

Было обидно. Но Полечка объяснила Лизе, что тетка отвечает за Лизу, потому и волнуется.

– Перед кем отвечает? – уточнила Лиза.

– Перед собой, – не растерялась Полечка. – Ну и перед тобой!

Она-то на Ритку не ругалась, хоть та училась плохо. Так, слово скажет, и все.

* * *

Мам-Нина работала на двух работах – для того, чтобы выжить.

Первая и главная работа была «на гардеробе». Гардероб был непростой, в ведомственной поликлинике, и мам-Нина этим гордилась.

Вторая работа – там же, в поликлинике. Когда поликлиника закрывалась, мам-Нина мыла полы. А коридоры были длинные, широкие, и туалеты большие, и холлы огромные! Вот мам-Нина и уставала. Ни рук, ни ног не чуяла, приходила как побитая.

– А ты потаскай тяжелые пальто! Есть килограммов по шесть, а то и по восемь! Драп, ватиновая подкладка, – перечисляла мам-Нина, – а если воротник? Еще килограмм! А шуба? Ты подними ее, шубу! Возьми, перекинь через борт, опять подними, повесь, потом сними, потом подай! Да с улыбочкой еще, да с поклоном…

Руки у мам-Нины – красные и распухшие, как клешни у рака.

Полечка работала провизором в аптеке, поэтому у нее водились знакомства и блаты. С Полечкой все хотели подружиться: хорошие лекарства достать сложно.

Знакомства у Поли были везде – и в рыбном, и в домике-пагоде «Чай-кофе», и в Сороковом гастрономе, и в «Детском мире».

Поэтому Ритка и одета была как куколка – во-первых, блат, а во-вторых, Полечка и сама рукастая, не то что мам-Нина.

Полечка и шила, и вязала. А по субботам пекла: пирожки, пироги, тортики – запах стоял такой, что одуреть можно. Принесет Полечка тарелку с пирожками, а через полчаса их уже нет – Лиза сметает.

– Ешь-ешь, – говорила мам-Нина. – Я не хочу.

И еще Полечка запасы на зиму делала, закрутки – помидоры, огурцы, разноцветные перцы. Красота, глаз не оторвать. И вкуснота. Лиза с Риткой зимой по-тихому баночку стырят и съедят. Полечка потом заметит и посмеется. Добрая была, не то что мам-Нина.

Полечка учила соседку банки закатывать. Рядом стояла, следила, а все равно без толку – у Полечки банки стоят, а мам-Нинины взрываются.

– Рукожопая ты, Нинка! – опять вздыхала Полечка. – Лучше не берись…

В своей неудавшейся жизни тетка винила Лизу. И замуж не вышла, потому что Лизу подкинули, и техникум не окончила из-за нее же…

Свободу потеряла из-за нее.

У тетки была своя правда. Могла ведь отдать племяшку в детдом и жить как хочется, ан нет, свободой своей пожертвовала. Выходит, это из-за нее, из-за Лизы, у тетки жизнь переломана, она в этом виновата…

Потому Лиза ее и жалела. Бедная мам-Нина – некрасивая, неумелая, с тяжелым характером, да и больная – то давление мучает, то ноги отекают, то еще болезнь сахарная началась… А Лиза в мать: неблагодарная.

Мам-Нина плачет, и Лиза ее обнимает. А как отплачется, так снова бубнит: сковородку не вымыла, картошку не почистила, пыль не вытерла, за молоком не сходила! И так весь день: «бу-бу-бу» да «бу-бу-бу», сил нет слушать. И жалость тут же проходит, одно раздражение остается.

2

Лиза была худая и высокая, выше всех в классе. Волосы темные, кудрявые, глаза карие. Молчаливая, неулыбчивая, хмурая. В общем, царевна Несмеяна.

Ритка была маленькая, пухленькая, хорошенькая – в мать. Волосы рыжие, кудрявые. Глаза голубые, губки бантиком. Кокетливая – тоже в мать, и улыбчивая такая же. А еще – вредная и злопамятная, требовательная: все всегда по ней должно было быть. Как говорила мам-Нина – с виду ангел, а изнутри бес.

На летние каникулы Полечка с Риткой уезжали на море.

Возвращались красивые, загорелые, с подарками. Привозили большие, бежево-розовые, блестящие ракушки, красивые до невозможности. Запаха моря Лиза не знала, но ей казалось, что ракушки пахли морем. Еще заколки привозили красивые, бусики пластмассовые, а такого девичьего добра в Москве еще не было.

И вот однажды, лет в десять, Лиза у Ритки спросила, крутя в руках подаренные бусики:

– А ты мою мать, случайно, не видела?

– Случайно видела, – усмехнулась Ритка. – И ты случайно видела!

– Я-я-я? – удивилась Лиза. – Ты что, серьезно?

– Да ты забыла. – Ритка небрежно махнула рукой. – Тебе года четыре было, вот ты и не помнишь. А мне пять, вот я и запомнила. Ночью она приходила, мы от звонка и проснулись.

И Ритка стала рассказывать, что было той ночью.

– Слышу я, теть Нина орет, гонит кого-то. Гонит и последними словами кроет, похлеще дворника Степана. Я обалдела и нос высунула – интересно! А мамка моя уже в коридоре стоит, пытается Нинку угомонить. Но Нинка не успокаивается, орет и орет.

Лиза замерла и похолодела вся. А Ритка запросто так продолжала:

– Смотрю, в коридоре женщина стоит. Высокая, красивая, в черном пальто и платке оренбургском. Красивая, как актриса Целиковская, только темненькая. Все в квартиру пытается пройти, а тетка ее не пускает, толкает, из двери выпихивает и милицией грозится. А та плачет, причитает: «Отдай моего ребенка!» А Нинка ее в грудь кулаком как шарахнет: «Нет у тебя, зэчки, ребенка!» А мамка моя их разнимает.

А тут ты проснулась и выкатилась, и как давай реветь! Эти две замерли, прям застыли. А ты орешь. Ну мамка моя тебя подхватила и к нам в комнату. Ты долго ревела, видно перепугалась. А потом уснула на моей кровати. И со страху надула! Я просыпаюсь – огромная лужа! И как заору – мам, забери ее от меня, она меня обсикала!

Ритка громко и радостно расхохоталась.

– Ну мамка тебя и отнесла. А я пошла в туалет. Уже было тихо, дверь закрыта, никого. И я поняла, что спровадили эту Целиковскую, обошлись без милиции.

– Ты уверена, что это была она? – тихо спросила Лиза.

– Ну а кто? – удивилась Ритка. – Она же вопила: «Отдай моего ребенка, воровка!» Конечно она!

– А что ты еще про нее знаешь?

Ритка пожала плечами.

– Да ничего. Мамка сказала: «Не лезь, не твое дело. Несчастная семья. А нам и без них забот хватает». И еще, что сами виноваты, только кто – я не поняла. Да мне и неинтересно было. Сказала только, что мать твоя куда-то уехала, а тебя могли сдать в детский дом. Но Нинка тебя забрала, в приют не отдала и жизнь тебе посвятила. Хотя, – Ритка засмеялась, – кто б ее взял, нашу Нину? Она же не женщина, бубнилка занудная! Да к тому же старая и страшная как атомная война!

– Не понимаю, – покачала головой Лиза. – Если мать посадили, как она могла прийти?

Ритка раздраженно тряхнула головой:

– А я почем знаю?

И Лиза поняла, что любимой подружке говорить на эту тему надоело.

И опять стало обидно за мам-Нину. Вроде все правда, а нехорошо. Нехорошо так о ней говорить – «страшная», «зануда», «бурчала»…

Разозлилась на Ритку и ответила:

– А твоя мама красавица, но муж ее все равно бросил.

Конечно, это было неправильно, зло. И Полечку Лиза любила. Но с Риткой тогда поссорилась – надолго поссорилась, дней на пять. А потом мириться пришла, первой – от Ритки не дождешься. Потому что без подружки плохо и скучно, а Лиза знала, что Ритка никогда вину не признает и не извинится. Такой уж характер.

* * *

Однажды Лиза спросила:

– Мам-Нин! А ты на кого похожа?

– На папу, – ответила тетка. – Вылитый отец, то есть твой дед.

– А мама? – тихо спросила Лиза. – Тоже на деда?

Мам-Нина фыркнула:

– В бабку она, нашу мать, Анну Фроловну. Та красавицей была. Но бестолковой, вечно лезла куда не надо. Дед ее поколачивал, а толку? В мать Машка пошла… Красоты много, а мозгов – нуль!

И разговор был окончен – на несколько лет. До одного случайного происшествия.

Как-то раз Лиза нашла под подоконником тайник, в котором были письма. Ей тогда уже исполнилось тринадцать.

Письма были как близнецы – почти одинаковые, слово в слово.

Нина! Я понимаю, что ты много сделала для меня и для Лизы. Забрав Лизу к себе, ты спасла ее от детского дома.

Но я повторю еще тысячу раз: моя дочь могла бы жить здесь, рядом со мной. Везде живут люди, и климат тут ни при чем.

Ты во многом права. Москва – это Москва. И – да: школа, врачи, питание.

И все-таки я продолжаю настаивать, что ребенок должен жить рядом с матерью! И ты никогда не убедишь меня в обратном.

Я уже попривыкла, если так можно выразиться, обжилась. Да, условия здесь поганые. И климат дерьмовый. И все же, Нина! Я понимаю, что ты изо всех сил стараешься! Бьешься как рыба, и тебе тяжело, в том числе и материально. Я хочу – и имею право! – участвовать в жизни дочери.

Имею, не спорь! Хотя бы материально, раз ты лишила меня остального…

Нина, прошу тебя, не отправляй мне обратно деньги! Просто пожалей меня! И еще – прошу тебя, подумай про приезд Лизоньки сюда, ко мне. Если ты мне снова откажешь, это будет жестоко.

И помни, Нина.

Именно ты – моя родная, единственная сестра – украла мою жизнь.

Свою жизнь ты, Нина, построила на сплошном вранье. А это нехорошо. Ты не говоришь Лизе правду – и не пытайся меня убедить, что это из благих побуждений.

Даже если бы было так, вряд ли это тебя оправдывает.

Оторопевшая Лиза смотрела на письма.

Как же так?.. Сестры, самые близкие люди! Как разобраться, кто из них прав? Мать или тетка? Кому из них верить? Тетка говорит, что мать ее бросила. Мать пишет, что тетка ее обманула.

Лиза без конца перечитывала одни и те же строки.

«Украла мою жизнь» – что это значит?

И что теперь делать? Предъявить мам-Нине найденные письма, прижать ее к стенке и потребовать объяснений?

Нет, она слишком хорошо знает тетку, – ничего от нее не добьешься, не тот она человек. Заверещит, закудахтает, забурчит и пошлет Лизу куда подальше, а потом и вовсе перестанет с ней разговаривать.

Две недели может молчать, а Лиза будет сходить с ума.

Потому что еще раз, еще глубже, еще больнее почувствует, что никому не нужна.

Надо показать письма Полечке, тете Поле, любимой соседке. Полечка добрая и умная и наверняка знает, в чем дело. Соседи больше чем родственники, вся жизнь на глазах.

Полечка варила на кухне суп. Вкусно пахло мясным бульоном и луковой зажаркой.

По счастью, Ритка была не дома – на занятиях в очередной какой-то секции, которую наверняка скоро бросит.

Ритка записывалась в кружки и секции, мгновенно увлекалась и тут же бросала: постоянством она не отличалась.

Кружок народных танцев сменила на фехтование, фехтование на плавание, плавание на кружок по пошиву мягких игрушек.

Лиза не мечется и ходит в две секции: на вязание, чтобы приодеться, и на кружок рисования. Рисование идет плоховато – таланта не обнаружено. Натюрморты не получаются совсем, пейзажи едва на троечку тянут.

– Перспективы ты не чувствуешь, на колористику как будто вообще плюешь, – возмущался учитель. – Ну да ладно, хочешь – ходи, мне не жалко.

И вздыхал разочарованно, теряя к Лизе всякий интерес.

Но упорная Лиза продолжала ходить. Ей нравилось рисовать: это успокаивало.

А способная ко всему Ритка валандалась по кружкам и успокаиваться не хотела. Но сейчас это было очень даже кстати.

Полечка оглянулась, услышав Лизины шаги.

– А, Лизок! Привет. Хочешь горохового супчика? Будет готов минут через десять!

Лиза мотнула головой.

– Нет, теть Поль. Спасибо. Я… поговорить.

Словно предчувствуя что-то нехорошее, Полечка положила поварешку, вздохнула и присела на краешек стула.

– Ну, говори. А то мне через час на работу.

Лиза протянула ей письма.

Полечка пробежала глазами по пожелтевшим листам.

– И что? – усмехнулась она. – Чего ты от меня-то ждешь?

– Правды, – ответила Лиза.

– Ну, это не ко мне.

Полечка поднялась со стула и повернулась к плите.

– Какой правды, Лизок? Это не моя правда, а чужая. Ищи правды у тех, кому она принадлежит.

– У кого? – усмехнулась Лиза. – У мам-Нины? Ну вы же ее знаете!

– Лиза! – Полечка резко повернулась и посмотрела ей в глаза. – Ну не могу я, понимаешь? Слово дала. Нине слово дала: пока она жива – я молчу. Да и что я знаю-то? Так только, в целом. Общую картину.

От обиды у Лизы перехватило горло.

– Какое слово, теть Поль? О чем вы? – закричала она. – Это же так важно! Вы не понимаете? Я должна знать! Я с ума схожу оттого, что ничего не понимаю! Кроме одного – тетка мне врет!

Полечка устало опустилась на стул.

– Не терзай меня, Лизка. Риткиным здоровьем поклялась, что молчать буду. А это не шутки. Нинка знала, какую клятву просить. А что врет она… Так все врут, Лизочек. Жизнь такая.

Лиза выскочила из кухни.

* * *

Вечером был скандал.

Мам-Нина орала как резаная. Лиза оказалась воровкой, врагом в собственном доме, неблагодарной свиньей и даже почему-то стукачкой.

– Какая правда тебе нужна? – кричала мам-Нина. – Какая? Та, от которой тебе расхочется жить? Ты еще ребенок, соплячка! Живи и радуйся! А правда – она никому не нужна, ты мне поверь!

А потом у мам-Нины поднялось давление, заболело сердце и вызывали скорую. Мам-Нина лежала белая и неподвижная, как покойник, а Лиза рыдала и умоляла ее простить.

Давление все не падало, и скорая увезла тетку в больницу.

Ту ночь Лиза не могла вспоминать без содрогания. Какие ей снились кошмары!

Наутро она помчалась в больницу.

Мам-Нина по-прежнему лежала как неживая, мертвенно-бледная, с сухими и бесцветными губами.

Лиза села рядом и никак не решалась взять ее за руку.

Когда принесли обед, мам-Нина проснулась.

Увидев Лизу, она заплакала и отвернулась к стене. А когда Лиза попыталась погладить ее по руке, буркнула:

– Домой иди, уроки учи, нечего по больницам шастать!

И Лиза ушла.

Стоял ноябрь. Бесконечно лил дождь и свистел колючий острый ветер, ошалело разметывая по асфальту последние грязно-бурые листья.

Лиза плелась по улице, и на душе было черно и страшно. Она плакала, не замечая, как капли холодного дождя смешиваются с солеными слезами – не разберешь, где дождь, а где слезы…

Это она виновата. Она довела мам-Нину до такого состояния. А если мам-Нина…

Ой, нет! Этого Лиза себе никогда не простит. Не сможет жить дальше. Какая это жизнь, если из-за тебя ушел человек? Человек, который отдал тебе все?

В тот день она дала себе слово: больше никаких вопросов. Ничто не стоит здоровья близкого.

Кто у нее есть на этом свете, кому еще она нужна?

* * *

Новый год встречали как всегда – вчетвером. Полечка наделала разной вкусноты: сварила холодец, нарезала оливье с колбасой, сделала селедку под шубой, напекла пирожков. И все – объедение! А мам-Нина купила шампанское, торт и конфеты.

Смотрели по телевизору «Голубой огонек», обсуждали певиц и актрис, сплетничали, болтали и к двум часам разошлись.

В тот год девочкам впервые разрешили попробовать шампанского.

Ритка говорила, что от него клонит в сон, а Лиза наоборот – так и пролежала всю ночь, кувыркаясь и ворочаясь. От обилия еды ныл живот, во рту было сладко, а на душе муторно, не празднично… Так и промучилась, пока за окном не начало светать…

А перед сном подумала: «Да какая мне разница, что там произошло? Какая она – моя мать, кто мой отец? У меня есть моя мам-Нина, которая растит меня, поит и кормит. И любит так, как умеет. А на остальное мне плевать».

* * *

Экзамены за восьмой класс Лиза сдала успешно.

Практика – мытье школьных окон и покраска кабинета биологии – прошла, и в конце июня наступило время каникул.

Обычно они с мам-Ниной ездили в какой-нибудь дальний дом отдыха: ей, как матери-одиночке, давали на работе путевки. В основном это было дальнее Подмосковье, Тверская или Рязанская область, – но однажды путевка была под Тулу.

Казалось бы: и Тула – не ближний свет, и дом отдыха так себе – старый и обшарпанный… Но где-то совсем рядом была Ясная Поляна. Лиза садилась на автобус и доезжала до усадьбы. Бродила по дому-музею, по яснополянскому парку, по яблоневому саду. Сидела на любимой скамейке графа Льва Николаевича, разговаривала с ним и была совершенно счастлива. А вечером, перед сном, читала «Анну Каренину», «Воскресение» и «Детство».

Переписывались с Риткой.

Ритка с Полечкой отдыхали на Рижском взморье. Ритка писала, что прям как «в загранице».

«На улице чисто, в кафе подают взбитые сливки, народ одет потрясно, и на улицах видели саму Быстрицкую и актера Тихонова – такие красавцы! Правда, море холодное, но ерунда же».

«Откуда ты знаешь, как за границей? – отвечала Лиза. – Где ты ее видела? В „Клубе кинопутешествий“?»

Но Лиза скучала по Ритке. Пусть они и цапаются, и обижаются друг на друга, а все равно – самые близкие подруги.

Лиза была счастлива вернуться в Москву: прохлада, родной дом, свои книги, своя чашка, и во дворе рябина зацвела. Мам-Нина на работе, и Лиза дома одна. Хочешь – валяйся и читай, хочешь – сбегай за мороженым, а потом уже валяйся и читай. Хочешь – иди в кино на французскую кинокомедию с Луи де Фюнесом.

Через неделю вернулись с курорта соседки. Жизнь стала еще прекраснее – свобода, но теперь вдвоем с Риткой! Валялись на диване, ели конфеты и смотрели журналы мод, которых у Полечки была куча. Вместо обеда съедали по целому брикету пломбира за сорок восемь копеек, густо поливая его вареньем из черной смородины. Варили настоящий кофе, к которому Ритка пристрастилась в Прибалтике. В общем, что может быть лучше каникул и свободы? Правильно – ничего.

* * *

Мам-Нина уставала. Приходила с работы и тут же ложилась. Поспит часик, отдохнет – и давай бурчать и поучать. Но под монотонный звук программы «Время» тетка опять засыпала. Лиза укрывала ее одеялом и уходила к себе в будуар читать.

Книги брала в районной библиотеке – свои читаны-перечитаны, а у соседей только журналы мод.

Однажды не удержалась и заглянула под подоконник. Конечно, писем там не было: тетка их уничтожила. Додумалась бы раньше – и Лиза никогда бы не узнала про них, не страдала б от неизвестности.

В десятом классе стали думать о будущем.

Лиза мечтала о медицине: стетоскоп, белый халат, строгий умный вид. Врач – профессия уважаемая. Ритка никуда не хотела.

Полечка ругалась, называла дочку бестолковой и пустой, а Ритка смеялась:

– А что я, виновата? Какую родила! Ты сама-то много институтов закончила?

– Я – дитя войны, – обижалась Полечка. – Тяну тебя, дуру, а толку? Одни тряпки и киношки на уме… В общем, пойдешь в институт, и точка!

Шустрая Полечка наняла репетиторов и стала искать очередные блаты, – чтобы, как она говорила, «засунуть свою ленивую бестолочь хоть куда, без разницы, но чтобы было образование».

Блат нашелся в Институте культуры, в обиходе Кульке.

Ритка ржала:

– Ого! Культур-мультур! Теперь я буду культурная!

Но, услышав про библиотечный факультет, возмутилась и разобиделась.

– Ты куда меня засунуть решила? Я что, в библиотеке свою молодость буду просиживать? – орала Ритка. – Не буду! Я что, идиотка?

– Ах не будешь? – шипела Полечка. – Ну-ну! Вот кормить и одевать перестану, тогда посмотрим. Будешь, как Лизка, голодранкой? Хочешь пустую картошку с капустой жрать? Этого хочешь? Это запросто! Это я тебе мигом устрою! – кипятилась Полечка. – Только у Лизки твоей красота имеется и башка на месте! А ты, что на себя ни напялишь, все одно – болонка безголовая!

Лиза случайно это услышала. И как ей стало обидно – «голодранка», «пустая картошка»! Зачем же так?

И опять стало жалко себя до слез.

Если бы у нее была мама… Мама, а не одинокая несчастная тетка.

Даже слова про красоту и мозги не утешили. Про мозги она и сама знала – ведь не дура, и учиться старается. А что до красоты, то Лиза так не думала. Не нравилась она себе и искренне считала, что ничего особенного в ней нет. Ну волосы хорошие – густые, волнистые – это да. Глаза большие карие, черные почти. Нос нормальный, не курносый и не загнутый. Рот обычный. Правда, губы толстоваты.

И еще она смуглая. Интересно, с чего бы? Как будто нездешних кровей. Бабки любопытные спрашивали:

– Девочка, а ты какой нации будешь?

– Обычной, – фыркала Лиза. – Русской, какой же еще!

В общем, поскандалили Ритка с Полечкой крепко. Но победила Полечка:

– Пойдешь, и все. Иначе… Я тебя предупредила!

Мам-Нина тогда спросила:

– Тебе эти репетиторы тоже нужны? Ты скажи честно, у меня деньги подкоплены!

Лиза махнула рукой.

– Вот еще, деньги палить! Сама подготовлюсь, чай, не дура. И поступлю, не сомневайтесь! И буду врачом! И ты, мам-Нин, будешь мною гордиться!

Но погордиться мам-Нине не пришлось.

Накануне четвертого, последнего Лизиного экзамена, тетка скоропостижно скончалась: инфаркт. Приняла у какого-то дядьки плащ, покачнулась, схватилась за вешалку, но не удержалась, упала. И умерла. Мгновенно и без мучений.

3

На последний экзамен Лиза не пошла.

После похорон – на которых она, кстати, не плакала – легла на диван и пролежала так месяц.

И Ритка, и Полечка переживали: пытались накормить, предлагали погулять, просто звали к себе. Лиза просила оставить ее в покое.

Первого сентября Ритка пошла в свой Кулек, куда, как ни странно, поступила. Хотя что странного – Полечка дала приличную взятку. Ритка стала студенткой, а Лизе надо было устраиваться на работу.

Надо было начинать новую жизнь – и научиться на нее зарабатывать.

Полы мыть не хотелось: вспоминала мам-Нинины руки, больную спину и вздрагивала.

На кассиршу, как и на продавца, нужно было учиться.

На Главпочтамт искали уборщиц и сортировщиц посылок. Работа тяжелая, зарплата копеечная, но на что могла Лиза рассчитывать? Решила подумать.

А уже на следующий день в магазине «Свет» напротив дома увидела объявление, что требуется кладовщица.

– Считать хоть умеешь? – сурово спросил ее пожилой и одышливый заведующий. – Дел не натворишь? Должность материально ответственная, если что – сядешь. Усекла?

Лиза улыбнулась:

– Да у меня по математике пятерка!

Испуга не было. Тоже мне, высшая математика – сосчитать и оформить двадцать коробок!

На складе ей выделили закуток. Стол, стул, счетная машинка, пара толстых канцелярских журналов. В углу, на табуретке, стояла литровая банка с кипятильником, открытая пачка рафинада и мутная, сто лет не мытая чашка.

Лиза выкинула рафинад, отмыла чужую чашку и убрала на полку. Принесла из дома свою, купила любимое овсяное печенье, а Полечка дала банку вишневого варенья. Как-нибудь проживем!

Работа была несложной. Товар принимали три раза в неделю – пересчитай, сверь с накладными, подпиши счета-фактуры и разложи все по полкам.

Настольные лампы, бра и абажуры были легкими, а вот многорожковые люстры с металлическими аксессуарами да редкие хрустальные – неподъемными. Помогал вечно поддатый, добродушный грузчик Пашка.

Пашка любил посидеть на складе и поговорить «за жизнь». Точнее – пожаловаться на судьбу. А пожаловаться было на что: с женой Пашка был в разводе, но проживал на одной жилплощади, в коммуналке, вместе с бывшей тещей и дочкой Маринкой.

Пашка спал на надувном матрасе под подоконником, и утром матрас требовалось собрать и убрать вместе с бельем. А комната, между прочим, была Пашкина.

Обиженный на судьбу и бывшую жену, Пашка поносил приезжих, уверенно считая, что им – лимите! – от них – москвичей! – нужна только прописка с жилплощадью.

– Одна сплошная корысть! – утверждал он. – Лиз, при любом раскладе! Не выходи за приезжего, Лизка, ты девка красивая! Послушай опытного товарища!

– Да я и не собираюсь, – смущалась Лиза. – Зачем мне замуж?

– А если надумаешь, возьми меня! – ржал опытный товарищ. – Не подведу!

В день зарплаты Пашка прятался у Лизы на складе – забирался на верхнюю полку стеллажа и, по-покойницки сложив на груди руки, замирал и почти не дышал. Надеялся, что бывшая его не найдет.

Но бывшая, наглая и громогласная Людмила, его находила и отбирала зарплату.

Пашка ругался, плакал как ребенок, а настырная баба, крашенная в огненно-красный цвет, приговаривала, запихивая деньги в потрепанную сумочку:

– Все равно пропьешь, сволочь. А так хоть пальтишко Маринке справлю!

И в завершение хлопала бывшего сумочкой по голове.

– Что делать, Лизка? – жалобно спрашивал Пашка. – Найди мне невесту, а? Нет, правда, чего лыбишься? Только хорошую, чистоплотную найди! А я квасить брошу, ей-богу, брошу! Ты ж меня знаешь!

– Я? – удивлялась Лиза. – Да что я про тебя знаю! Кроме одного: ты, Паша, трепач.

Но они подружились.

В обед Пашка бегал за теплыми бубликами и свежим кефиром, а после работы отстаивал очереди в китайском домике-пагоде, зная, как Лиза любит кофе и хороший чай.

* * *

В один из дней Лиза заметила, что домой Пашка не собирается.

Спросила. Тот буркнул:

– Некуда мне. Выгнала меня рыжая стерва. И замок поменяла. Сказала, если вернусь – сдаст в ментовку.

Что делать? Жалко же человека. И Лиза пригласила Пашку к себе.

Зайдя в ее комнату, Пашка присвистнул:

– Ну и хоромища у тебя! Почти две комнаты! Слушай, а сдай мне нишу? А еще лучше – выходи за меня замуж!

И – снова-здорово: пить брошу, зашьюсь, устроюсь на вторую работу, убираться буду, харчи готовить…

– Я щи умею варить, рассольник, – перечислял Пашка, откладывая на пальцах. – Ты, Лиз, правда, подумай!

– А кто говорил про корысть? – смеялась Лиза. – Все, хватит болтать. Вот белье, стелись. И марш в ванну!

Пашка послушно кивал и все исполнял.

Ритка дома почти не бывала, у нее началась студенческая жизнь. Полечка вздыхала:

– Одни мужики да гулянки на уме. Пустая девка. Боюсь, что вылетит из института. Ты бы узнала, а, Лиз? Как там и что, сдаст ли сессию?.. Хотя, – оправдывая дочь, вздыхала Полечка, – когда гулять-то, как не сейчас? Только бы не залетела, дура безмозглая.

Пашка то приходил, то уходил. Уходил, когда погружался в запой. Стеснялся, и где отлеживался – не говорил.

Когда из штопора, по его же словам, выходил, возвращался, виновато опускал глаза, протягивая полную сумку продуктов.

– Скромный вклад в общее дело, – смущенно вздыхал Пашка и бросался делать дела. Чинил краны, прибивал завернувшийся линолеум, пробивал засор, варил щи.

Только теперь Пашка спал в чулане, понимая, что молодой девушке неловко жить в одной комнате с чужим мужчиной.

Против Пашки Полечка не возражала – в доме мужик, и использовала Пашку как грубую рабочую силу. Принести картошки, моркови и капусты на солку нарубить. Вымыть полы, выбросить «помойку».

– Плохо без мужика, – говорила Полечка. – Всю жизнь одна, а так и не привыкла.

Пашка был и просто на подхвате. Идя с работы, Полечка занимала очередь за дефицитом – будь то мясо или куры, мандарины или маринованные огурцы, свежий карп или швейцарский сыр. Звонила Пашке из автомата, и он появлялся как двое из ларца, тут как тут, и вставал в занятую очередь.

– Не мужик, а золото, – смеялась Полечка. – Если б не такой доходяга и алкаш – ей-богу, пошла б за него!

Алкашом Пашка не был, он был пьяницей.

– В чем разница? Да пожалуйста! – объяснял Пашка. – Алкаш завязать не может, а пьяница может. При способствующих положительных обстоятельствах!

И многозначительно поднимал вверх указательный палец.

Он очень старался угодить. Мыл огромные окна, стирал тяжеленные шторы, драил полы и потрескавшуюся плитку, чистил картошку, пек блины, бегал за сигаретами для Ритки, убирался на могиле мам-Нины… Словом, был на все руки.

Но однажды пропал – ни «домой», ни на работе не появлялся.

Через месяц Лиза пошла в милицию.

Первый вопрос был:

– А вы ему кто?

– Никто, – растерялась Лиза. – Просто подруга.

Милицейский отмахнулся от нее, как от досадливой мухи.

– Не мешайте, гражданочка, работать.

Лиза сходила и к Пашкиной бывшей, но в квартиру ее не пустили, грубо послали и пригрозили милицией.

Искать было негде, решили просто ждать.

А вдруг?

Но предчувствие было плохое.

Да уж, привыкли они к горемыке Пашке, привязались. Хорошим он был человеком. И вскоре снова потек кран, перекосилось окно и начал заедать входной замок. И как-то сразу все посыпалось, сломалось, заскрипело – словно квартира тосковала по Пашке и его умелым рукам.

– Лишились мы своего завхоза, – грустно вздыхала Полечка.

Спустя полгода, посреди ночи, Лиза вспомнила, что Пашка собирался в лес за березовым соком. Мыл банки и прочел целую лекцию, как полезен березовый сок.

«Наверное, заблудился и сгинул в лесу… Или случилось что-то ужасное! Но кому было нужно убивать безобидного Пашку?»

Лиза гнала эти мысли, но на душе было черно.

А к Новому году Полечка огорошила новостью: сообщила, что собралась замуж.

Надо бы порадоваться, но Лиза не знала, что сказать, и растерянно хлопала глазами.

Засвербело в носу и хотелось плакать. Пашка пропал, Ритка почти не появляется, а если и появляется, то только переночевать и почистить перышки. Теперь уйдет и Полечка…

А больше у нее никого…

* * *

Замужество Полечки обещало быть удачным: в женихах ходил пожилой и зажиточный вдовец, полковник в отставке.

– Упакованный, – затягиваясь длинной импортной сигаретой, докладывала Ритка. – Знаешь, какие у полканов пенсии? И флэт на Фрунзенской, обстановка, машина. Как тебе маман? – продолжала удивляться Ритка. – Ничего так отхватила!

Состоялось знакомство.

Иван Васильевич – поджарый, седой и вполне фактурный мужчина – гладил Полечку по руке и поднимал тосты за их «позднее счастье».

Полечка вытирала мокрые глаза и, похоже, была действительно счастлива.

После записи, как называл бракосочетание «молодой», «молодая» переезжала на мужнину жилплощадь.

Жилплощадь, большая трехкомнатная квартира в кирпичной сталинке на Фрунзенской, Полечку смущала.

Заселяться в квартиру умершей супружницы ей было неловко, и деятельная молодая требовала ремонт, перестановку, смену штор и посуды. Ремонт муж отменил, а к остальным переменам был лоялен.

И Полечка занялась разрешенным обустройством: шила новые гардины, расставляла свою посуду и прочую мелочовку в виде любимых вазочек, салфеточек, фигурок собак и картинок.

– А хрустальные люстры и ковры менять не буду, переживу, – смеялась Полечка.

Она помолодела, похорошела и расцвела.

– Ваню мне бог послал, – повторяла она, – за все мои женские муки!

Отмечать и праздновать поехали на Фрунзенскую.

Ритка ничего не придумала – квартира была большой и просторной, горели огнем отмытые Полечкой массивные хрустальные люстры, сверкала отполированная румынская мебель.

И стол Полечка накрыла как полагается, от души, приложив немало усилий. Были и знаменитые Полечкины пироги, и холодец, и заливное, и салаты.

Кроме Лизы и Ритки на свадьбу пришли две пожилые соседские пары, по виду – отставники в большом чине и их верные боевые подруги. Полечка, легкая, веселая и молодая, выгодно отличалась от тучных, напыщенных и подозрительных соседских жен, которые смотрели на невесту с нескрываемой неприязнью.

– Ну и черт с ними! – шепнула Лизе Полечка на кухне. – Жить-то с Васильичем, а не с этими бабками!

Поздравить молодых пришел племянник Васильича, студент МГИМО и будущий дипломат Дима. Дымчик, как ласково называл его дядя. Было заметно, как бездетный полковник привязан к племяннику.

Ритка быстро напилась, и ее уложили в одной из комнат. А смущенная Полечка извинялась за дочь.

Лиза мыла посуду. «Молодые» ушли в свою спальню, Ритка храпела в выделенной комнате, а Дымчик уснул на диване в гостиной.

Лиза дождалась, пока откроется метро, и, проходя мимо Дымчика, остановилась.

Она смотрела на его красивое бледное лицо, на тонкие, безвольно упавшие руки, на густые волнистые волосы и крупные, упрямо сжатые губы, – и чувствовала, как громко стучит ее сердце.

Вернувшись домой, Лиза упала на кровать и закрыла глаза.

Как мило и нежно – Дымчик! Наверняка он добрый и нежный!

Или она все придумала? Что она знает о нем? Небедный красавчик, студент. Голубые моднючие джинсы, кожаные, явно импортные, ботинки, трикотажная рубашка-батник, красивые фирменные очки. Родители за границей, в Европе, а он живет поблизости, тут же, на Фрунзенской, рядом с любимым дядюшкой. За хозяйство отвечает приходящая домработница.

Другая жизнь. Совсем другая.

А Лиза? Кладовщица магазина «Свет». Сирота, живущая в коммуналке. Разные миры, где она и где он… И тут же запретила себе думать об этом.

Да и Ритка наверняка не упустит такого кадра – очухается и возьмет в оборот, и родственнички помогут.

Сосватают дочку и племянника, и будет большая семья.

И Лиза сюда явно не вписывается. Но было понятно одно – в Дымчика она влюбилась.

4

Полечка уговаривала Лизу поступать не на лечебный факультет, а на фармакологию, а это означало, что мечта стать врачом не исполнится.

Еще одну мечту в помойное ведро? Ну нет!

В своих знаниях Лиза была уверена, а значит, надо продолжить борьбу.

«Вся жизнь борьба», – как говорила Полечка.

Год пролетел быстро, и наступило лето, начались экзамены. На сей раз все прошло как по писаному, и Лиза поступила во Второй медицинский. На отделение «лечебное дело».

Но надо было искать новую работу – из магазина Лиза уволилась, полный рабочий день был невозможен.

Варианты были. Например, вымыть три подъезда в соседнем доме можно до занятий, часов в шесть утра. Или на почту, там утро-вечер, уборщица работает перед открытием и после закрытия. Та же история и с булочной, и с продуктовым: уборщицы требовались везде.

Сорок пять рублей чистыми, плюс стипендия (которую надо было еще заработать), ну и, конечно же, строгая экономия, к которой Лиза и так привыкла.

К концу сентября вернулась потухшая Ритка: роман с очередным кавалером окончился большим скандалом.

– Сволочь он, – Ритка твердила как заведенная. – Подонок и сволочь!

– Но ты же его любила, – осторожно вставляла Лиза, – и у вас были счастливые дни!

– Все перечеркнул! – заливалась слезами Ритка. – А ты в курсе, что я от него два аборта сделала?

Лиза в ужасе покачала головой.

– Да откуда? Ты же молчала…

С Фрунзенской приезжала Полечка, привозила бульон и котлеты, но Ритка швыряла еду и ругалась с матерью.

Лиза закрывала дверь в свою комнату и затыкала уши: слушать Риткины вопли и оскорбления было невыносимо.

Но Ритка есть Ритка, и месяца через полтора она успокоилась.

Повеселевшая, прежняя Ритка строила планы и, высунув язык, красила светлые рыжие ресницы.

В скором времени на Кировской появился Дымчик.

С замиранием сердца Лиза ждала. Сомнений не было: ушлая Ритка подцепит нового родственничка, и все! – прощай, Дымчик, прощай, Лизина любовь…

Но нет, никакого романа у Ритки с Дымчиком не случилось.

– Зачем мне этот задохлик? – удивилась Ритка. – Я что, не найду посолиднее? Ты же знаешь, я люблю мужчин крупных, широких в плечах… Ну и со всем прилагающимся!

Итак, романа не случилось, кажется, Дымчик был свободен, и воодушевленная, влюбленная Лиза успокоилась. У нее появился шанс.

Но пока все было по-прежнему, по-дружески. Дымчик любил общаться с девочками, и что тут такого? И накормят, и пожалеют, и восхитятся. Женщины добрее мужчин – они утешительницы. А Дымчик любил пострадать и поныть, обычное дело для интеллектуала.

Здесь, на Кировской, он был царь и бог, этакий лев, развалившийся в кресле. Здесь ему всегда были рады, обхаживали, не жужжали, ничего не требовали, не читали нотаций. Благодаря новой родственнице-хлопотунье Полечке не только у дядюшки, но и здесь, на Кировской, всегда была еда, а если нет (иногда такое случалось), Дымчик спускался на первый этаж, в знаменитую кулинарию, и покупал салат «Столичный», пирожки, чебуреки и пирожные.

К еде брали сухое вино, и начинался пир на весь мир.

За окном была поздняя и невероятно теплая осень, и даже ноябрь, затянувший с первым снегом, не огорчал.

Странная у них подобралась компашка. Дымчик, Лиза и Ритка – что у них было общего? Ничего, кроме молодости. А подружились…

Трепались обо всем – у всех хватало сомнений и проблем. Были так откровенны, что поначалу Лиза терялась. Благополучный Дымчик, сын дипломатов, племянник полковника очень важного отдела, имевший, казалось бы, все, о чем можно было мечтать, – к большому Лизиному удивлению, тоже имел кучу комплексов.

В школьном возрасте был интернат для детей дипломатов. Там вроде было неплохо, но разве дело в удобствах? Тонкая душевная организация Димы Кравцова спокойно жить не давала. Ему было плохо, и он постоянно сбегал. Его возвращали, наказывали, писали родителям, звонили важному дяде, стыдили на собраниях, но он снова сбегал.

Такой хлюпик, а нате вам, протестует! Родители рвали и метали, но что было делать? И упрашивали, и унижались, и мешками возили подарки… Закрыл вопрос дядя Иван Васильич, главный семейный авторитет.

«Пусть живет один», – постановил Васильич, и нанял суровую молчаливую домработницу. Страшную тетку, недремлющее око любимого дяди, Дымчик побаивался. По всем признакам – стукачка и бывшая вохровка, в общем, надсмотрщица. Но это было условием, да и бороться с дядей бесполезно: силы были неравны.

По завершении десятилетки Дымчика поступили в МГИМО, институт международных отношений. Дядя был рядом, в соседнем доме, так что родители Димы были спокойны. А вскоре появилась и тетя, новая дядина жена. И, судя по всему, тетка хорошая.

Дымчик, хоть и стал студентом самого престижного вуза и носил заграничные шмотки, по-прежнему был одинок и недолюблен. Однокурсницы, ловкие и наглые девицы, его игнорировали, считая занудой. В альма-матер популярностью Дима не пользовался.

А эти простые девчонки – примитивная, но веселая и остроумная Ритка (теперь почти родственница) и красивая, строгая умница Лиза, одинокая нищая сирота, – им восхищались. Слушали его, открыв рот, прыгали вокруг него и, скорее всего, были в него влюблены.

Он не был влюблен ни в одну из них и считал их подружками. В квартире на Кировской, где ему всегда были рады, он был свободен и счастлив, и чувствовал себя настоящим мужчиной.

Лиза скрывала свою влюбленность, признаться в этом казалось невозможным, немыслимым – они же друзья!

О ее первой любви не знал никто, даже единственная подружка Ритка.

* * *

Через полтора года после смерти мам-Нины Полечка наконец решилась рассказать Лизе все, что она знала.

– Кого посадили, Машу? Нет, Лизок, – Полечка покачала головой. – Там было не так.

Она помолчала.

– Нина много врала. Боялась, что ты узнаешь, как было на самом деле.

Еще спустя минуту Полечка добавила:

– Взяли тогда Машиного начальника. Любовника ее… Статья была тяжелая – госхищения. Маша убеждала нас, что его, Леонида, оговорили. Не знаю, правда это или неправда, но Маша настаивала. Он был женат, двое детей. Некрасиво, конечно… Но что поделать, это и вправду была большая любовь. Я еще Маше завидовала, мол, такая любовь не всем выпадает. Мне вот не выпала…

Полечка грустно улыбнулась и продолжила:

– А может, и хорошо, что не выпала! Такие страсти до добра не доводят. В общем, все от него отказались: жена, родня, друзья. Но только не Маша. Она поехала за ним, можно сказать – побежала, помчалась. Ее не понимали и осуждали: бежать черт-те куда? Оставив малолетнюю дочь, квартиру в центре, московскую жизнь?.. Она же красивая была, твоя мать. Очень красивая… Над ней смеялись, ее отговаривали, называли сумасшедшей…

Лиза молчала.

Полечка махнула рукой:

– А как Нина скандалила! Какие сцены устраивала! Какой тут стоял крик, какие слышались рыдания! А Маша ни в какую: говорила, что без Ленечки ей жизни нет. И смысла в жизни нет, представляешь? У нее дочь малолетняя, а она… Я тоже ее тогда осуждала. Убеждала, что там она пропадет. Ведь там жизнь не жизнь, а борьба одна. А Маша…

Полечка усмехнулась.

– А Маша была как в горячке. Ничего и никого не слышала, ничего и никого… Любовь там была безумная, нечеловеческая. Нинка чего только не делала, во все инстанции писала, требовала призвать к ответу товарища Топольницкую… А кому было дело до какой-то сумасшедшей бабы? Вернее, до двух сумасшедших. Нинка тоже тогда почти чокнулась, все понятно: Маша – единственная сестра, единственная родная душа. И такое творит… Но остановить ее не смогла. И тебя не отдала. Схитрила. Уговорила Машу поехать одной – устроиться, обжиться, а потом забрать тебя. И Маша ей поверила. Решила, что все правильно, Нина права – куда тащить малого ребенка?.. Ну и оставила тебя. Говорила, что, как только устроится…

На плите засвистел чайник. Полечка посидела молча, а потом встала, достала из буфета заварку.

– Я точно знаю: она хотела тебя забрать. Я в этом уверена. Спустя какое-то время, точно не помню, она кое-как устроилась, сняла комнату, пошла работать. Устроилась в пекарню. Труд тяжеленный – спина, руки, ноги, все отнималось, но другой работы не было.

Все оказалось правдой, ее не пугали – предупреждали. И климат паршивый, и условия жизни. Молока, и того не достать, – вздохнула Полечка, наливая чай. – В комнате печка, а ты ее поди натопи. Из окон дует, дороги не чищены, прилавки пустые, самого элементарного не достать, не говоря уже о фруктах и овощах. Не для людей условия, и уж тем более не для ребенка! Вот и представь, каково ей – москвичке! Красавице и моднице! Маникюр, шляпки, каблуки, духи, кофе, сыр рокфор, который Маша обожала… А тут – Север, поселение, печка, валенки, мороженый хлеб, ты только представь! А то, что жена за ним не поехала – лично я ее понимаю! Зачем он ей – гуляка, бабник и вор? Да еще столько позору пережить: суды, обвинения… А в зале суда – молодая красивая любовница. Столько страданий и унижений, столько боли и обиды, согласна? Как ее осуждать?

Полечка помолчала, а спустя минуту продолжила:

– Вот бабы, а? Я про Машу. На всю свою жизнь наплевала, на молодость, на красоту!

– И на ребенка, – вставила Лиза. – Ты, Полечка, про ребенка забыла.

– Нет, Лиз, это не так. Приехала она за тобой. Вернулась. А Нинка тебя не отдала. Шантажировала, угрожала, пугала, что материнства лишит. Ты и вправду слабая была, много болела, да и прикипела к тебе Нинка… Полюбила она тебя по-настоящему, по-матерински. Дрожала над тобой, тряслась по любому поводу. Не веришь? Просто она другая была, понимаешь? По сути, несчастная и одинокая баба. Представь: младшая сестра красавица, любимая дочь. А старшая… Страшная и нелюбимая, как будто приблудная. Она всю жизнь Маше завидовала, с самого детства. Завидовала и скрывала. Но я-то знаю, сколько Нинка пережила, как боялась, что Маша тебя отберет!

Лиза дула на чай, а в горле стоял ком.

– У Нинки были свои аргументы. – Полечка начала загибать пальцы прямо у Лизы перед носом, глядя в глаза. – Дочь Маша отдала добровольно, связалась с вором, а ведь замужем была за приличным человеком. Поехала за любовником, заметь – женатым любовником, отцом двоих детей…

Полечка отвела взгляд и прихлебнула из кружки.

– Там медвежий угол, сплошные зэки, сидельцы. У нее съемный угол. И пусть по делу проходила как свидетельница, кто там знает – в любовной связи состояли? Состояли. Значит, каким-то боком замешана! Жила же на его деньги? Одевалась как королева? Золото дарил, шубу каракулевую? Не верила Нинка Маше. Говорила, что променяла дочь на мужика. И ведь так все и выглядело, для чужих глаз – именно так!

Лиза сморгнула подступающие слезы.

– Именно так и выглядело! – продолжала Полечка. – Свою жизнь загубила, теперь твою загубить хочет. Да и как ребенка в такие условия? А здесь детский сад, школы, врачи нормальные. Фрукты-овощи, мясо и прочее… В общем, сломала она твою мать, уговорила. Не мытьем, так катаньем уговорила. Угрозами, уговорами, слезами, обе ревели…

Полечка и Лиза уже и сами с трудом держались, чтоб не зареветь.

«После. После», – говорила себе Лиза, и продолжала пить чай.

– Разумом Маша понимала, что сестра права. Какая мать пожелает своему ребенку такого детства? Вот и решили они, что пока ты здесь остаешься, в Москве. Только уговор у них был: чтобы Нинка позволяла общаться, – с нажимом сказала Полечка. – Но уговор Нинка не выполнила. Побоялась, что ты не вернешься к ней. Маша и мне писала, спрашивала про тебя, фотографии просила. Я посылала, – вздохнула Полечка. – Жалела ее. Что может быть страшнее потери ребенка?

– А почему она сюда не вернулась? – спросила Лиза. – Ну эта… мать? Срок-то закончился, а она не вернулась!

Полечка развела руками.

– Ну, это не ко мне. Знаю только, что прописку она потеряла, а вместе с ней и жилплощадь. Нинка обещала платить, а не платила. Конечно, специально, чтобы все пропало. В общем, отрезала она Машу – от Москвы и от тебя. Куда ей было возвращаться? Сюда, к Нинке? Она б ее не пустила. Вот такие, Лизочек, дела…

Молчали долго. Молча допили чай.

Первой заговорила Полечка:

– Слушай, Лиз, ты меня извини. Но я часто думаю: а может, тебе туда съездить, к матери? Поговорить? Может, все на свои места и встанет?

– На свои места? – усмехнулась Лиза. – И у меня появится новая мать? Теть Поль, ты скажи – сколько лет прошло? Я давно выросла. Почему за все эти годы… Ведь сто раз могла… И написать, и приехать… И меня позвать… Но ничего этого не было! Ничего, Полечка!

– Писала она, – устало ответила Полечка, – я точно знаю. Но письма Нинка рвала. А что не приехала… Приезжала она к тебе, приезжала, видеть хотела, забрать хотела. А Нинка ее не пускала, грозилась милицией. И тебе не говорила, что мать-то была.

– А сейчас? Сейчас она – где?

– А что – сейчас? Что Нина умерла, она не знает, для нее ничего не изменилось. Ты выросла, понятно, что институт и все остальное, куда тебя отсюда тащить? Наверное, надеется, что ты сама решишь, что да как. А что любит тебя, не сомневайся: какая б мать ни была, а ребенка любит. Тебе просто пока не понять. У всех своя правда… Так что подумай, Лизок, да и поезжай.

Полечка тяжело поднялась со стула.

– Поеду я, устала. Да и Васильич нервничать будет. Балду свою так и не дождалась, и где она шляется…

На улице, по дороге к метро, Полечка подумала, что есть доля правды в Лизкиных словах. Уж она-то свою Ритку ни за что бы не отдала! Никогда и ни за что.

Что может быть важнее своего дитяти?

5

Учеба давалась легко, но была еще и работа. Вечером Лиза падала с ног, а надо было заниматься: без стипендии ей не выжить.

«Святая троица», как назвала их Полечка, по-прежнему собиралась – два-три раза в неделю. Ну и, конечно, на выходных.

Ритка ныла, выпендривалась и нудила, что жаждет любви, а все вокруг – козлы и идиоты. Что надо думать о будущем, о замужестве, а где кандидаты?

– За нищего я не пойду, – бубнила Ритка, – а где взять богатого? В нашем Кульке мужиков нет. Не жизнь, а прозябание. И никаких перспектив… Вот ты, Дым! Ты же мне друг?

Дымчик вяло кивал.

– Вот и найди мне жениха. Будущего дипломата. Что молчишь, – злилась Ритка, – не подхожу?.. А вот ты скажи мне: куда идти после Кулька – в библиотеку? На семьдесят пять рублей? Нюхать пыль и распивать чаи со старыми тетками? Мне надо замуж, замуж!.. Лизка, а что у вас в медицинском, кстати, как с мужиками? Есть что-то приличное?

Лиза мямлила невразумительно, мол – какие женихи, какое сватовство? В общем, энтузиазма они с Дымчиком не проявляли. Ритка дулась и говорила, что они не друзья.

А Лиза думала, как бы выдюжить, не сломаться. У нее тоже мало хорошего. Осточертевшая работа, вечная экономия, подсчет копеек. Бесконечное поле немытых полов ночами снится… Предстоящая сессия. И, вдобавок, безответная любовь.

Кажется, Дымчик и не догадывался о ее чувствах.

Он делился любовными историями, рассказывал про свои краткосрочные и неудачные романы, даже показывал фотографии своих девиц. Но утверждал, что все это «не то», все пустое и бессмысленное, и говорить не о чем. Жаловался, что понимания нет, духовной близости тоже, а ему это так важно – важнее, чем все остальное, – и это слегка утешало. Давало надежду, что, может… И Лиза ревновала его. Ненавидела этих легкомысленных девиц и лелеяла мысль, что наступит время – и он поймет наконец. Поймет и увидит, и вот тогда…

Она подождет. Подождет.

* * *

Легко сдав зимнюю сессию, Лиза задумалась о Полечкиных словах. Последний разговор – как раз накануне каникул – не выходил из головы. Может, Полечка права и надо поехать?

Лиза уже отучилась, а Дымчик и Ритка, пытаясь закрыть «хвосты», носились по кафедрам.

Но вот настала пятница. Завтра выходной, вечные Лизины ведра и швабры отменяются, и можно наконец посидеть подольше. И поговорить. О важном – о поездке к матери.

Как обычно, сидели на кухне. Дымчик варил глинтвейн, вкусно пахло гвоздикой, корицей и апельсиновой кожурой. Сквозь запотевшее окно были видны сугробы, по асфальту, предвкушая метель, мела поземка. В тот год было морозно, снежно, и мучились дворники, и не справлялась техника.

Разговор не клеился. Ритка капризничала, ей чужие проблемы всегда были до фонаря. Дымчик был задумчив. Лиза и сама бы не ответила, зачем открыла эту тему, и уже жалела об этом.

Но неожиданно Дымчик ее поддержал:

– Надо ехать! – горячился он. – Ты что, совсем дура? Такая возможность! Она точно жива, твоя мать?

Лиза пожала плечами. Такое и в голову не приходило, а ведь он прав – вдруг ее уже нет?.. Да нет, она бы это знала: плохие слухи доходят быстро.

– Я боюсь, – призналась Лиза. – Как там все будет? И ехать одна боюсь, и ее боюсь…

И вдруг Дымчик вызвался ехать с ней. От неожиданности Лиза растерялась, закивала, со всем соглашаясь, и обмерла от счастья – поехать вдвоем с Дымчиком! Она и мечтать о таком не могла! Две ночи в поезде – и там, на месте! Да куда угодно, хоть на край света! Правда, это и есть тот самый конец света…

И вдруг, словно проснувшись, идею активно поддержала Ритка.

«Только бы не прицепилась, – думала Лиза. – Ритка умеет все разрушить».

Какое! Ритка всегда избегала сложностей. Тратить каникулы на дурацкую авантюру? Вот если бы в Сочи или в Питер, тогда бы она «паровозиком». А эта прогулка не для нее. Холод, Север, край земли… Она лучше здесь, дома, в Москве, а эти придурки пусть едут.

«Ей-богу, придурки! – думала Ритка. – На черта дуре Лизке эта незнакомая тетка, ее мамаша? Ну, раз решили, их личное дело. И одну Лизку отправлять не так страшно, хотя какой из Димки защитник, смешно… В общем, попутного ветра в спину!»

Ритка как-нибудь здесь, в тепле, в родной квартире. Найдет, чем заняться. Тем более что у нее намечается новый роман… Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Разошлись за полночь. Лиза ни на минуту не уснула – какой уж тут сон. Что она придумала, зачем? Но поняла, что поедет. Не из-за матери и не для того, чтобы увидеться, познакомиться, выслушать, постараться понять. А потому, что в провожатые вызвался Дымчик! А если бы одна или с Риткой, скорей всего, передумала бы.

Итак, адрес есть. Билеты тоже, она узнавала – навалом: кто туда рвется?

А если ее там нет? А если она оттуда уехала или действительно умерла? Если… Лиза ей уже не нужна? Полечка, конечно, говорила, но…

Ладно, как будет. Главное, что вдвоем с ним.

Конечно, с ним лучше бы в Таллин, например, или в Ригу, но за ними увяжется Ритка – ни за что не пропустит такое…

И наутро Лиза купила билеты.

Поезд отходил в восемь вечера.

Вглядываясь в бесконечный поток отъезжающих и провожающих, Лиза стояла у вагона и ждала Дымчика.

До отправления поезда оставалось восемь минут.

Значит, он передумал, и его можно понять. Зачем ему поселок со странным названием Топь? Зачем эта глухомань, холодрыга, чужие проблемы, сломанные судьбы, поселение, зэки?

Зачем, когда есть Москва, театры, музеи, киношки, кафе, новые девочки? Зачем ему Лиза – странная и не очень понятная, молчаливая, хмурая Лиза из странной, не очень нормальной семьи?

Она смахнула упавшие на лицо снежинки и зашла в вагон.

Там было тепло, вкусно пахло углем и сладким печеньем.

Лиза села на полку и прислонилась к влажному окну.

Еще можно успеть выскочить.

Чемоданчик с вещами, пакет с Полечкиной курицей и пирожками, и – домой! В родную квартиру, на любимую Кировскую. В свой будуар, к своим книгам, к телевизору. Зачем ей это дурацкое приключение – без него?

Лиза встала и потянулась за чемоданом.

В эту минуту в купе влетел запыхавшийся Дымчик – красная, с помпоном, сдвинутая на затылок вязаная шапка, распахнутая куртка, в руке сине-красная спортивная сумка.

– Привет! – бросил он и упал на полку. – Еле успел! Четыре минуты осталось, а? Я молодец?

Лиза молчала.

– Успел! – повторил он, очень довольный собой, и похлопал ладонью по боку большой, явно набитой спортивной сумки. – Лизка, ты сейчас офигеешь!

Он во всю ширь улыбнулся и тут же нахмурился:

– Ты чего, мне не рада? Что с тобой?

– Я… волновалась, – всхлипнула Лиза, – вдруг ты… не придешь.

Дымчик пожал плечом.

– Я же обещал, – обиженным голосом ответил он. – Ты вроде неплохо со мной знакома. Я друзей не подвожу.

Поезд дернулся и медленно двинулся с места.

Что ее там ждет, в этой Топи? Чужая женщина, ее сожитель и… что? Разговор? О чем? Она будет оправдываться, что-то объяснять… А что объяснять, и так все известно: бросила дочь и уехала за своим мужиком.

«Ладно, – уговаривала себя Лиза. – Будем считать это приключением, моим на пару с Димкой».

Ведь и присниться не могло, что такое возможно.

6

В поезде было душно и жарко. Дети плакали, женщины ругались, требуя открыть какое-нибудь окно, мужчины сдержанно возмущались и уходили в тамбур покурить – там было хорошо, прохладно.

А проводница отмахивалась:

– Балдейте! Скоро приедете и околеете. Поймете, что такое севера! Жарко им, ишь, балованные…

Пили чай с пирожками и смотрели в окно. Мелькали заснеженные полустанки, бесконечные поля, занесенные снегом деревья вдоль насыпи. Время от времени пронзительно вскрикивал встречный состав, и снова – деревья, полустанки, поля…

Постепенно стихли разговоры, угомонились дети, перестала звенеть стаканами проводница. Кто-то уже спал, кто-то шелестел газетой – поездная жизнь.

Лиза оторвалась от окна, положила голову на подушку. Поскорее бы заснуть.

На душе было муторно. Как пройдет встреча, как поведет себя Дымчик?..

Наутро стало прохладней, и все повеселели. Народ мотался по вагону, рассказывал анекдоты, делился жизненными историями и перекусывал. Пахло котлетами, луком, рыбными консервами и спиртным.

Дымчик поморщился и закрыл купейную дверь.

– Ну и народец…

– Обычный. А уж на этом направлении! Дим, а что у тебя в сумке, от чего я офигею? – вспомнила Лиза.

– Офигеешь! Я у дяди шубейку прихватил – жены его, покойницы. Полечке она не годится, не тот размер, а мамаше твоей, может, подойдет. А нет – так продаст, все деньги: шубейка-то норковая.

– С ума сошел? А если он заметит?

– Он понятия не имеет, что там у нее в гардеробе было – купил-забыл, что я, не знаю, что ли! И куда все это девать, в комиссионку? Ага, щас, так он и пошел, смеешься? Сгниет все, моль сожрет. А так хоть толк будет. И всё не с пустыми руками, в гости-то.

– В какие гости, Дим? Я вообще не знаю, что нас там ждет, а ты со своей шубой!

Дымчик растерялся.

– Я как лучше хотел, – надулся он. – Да ну тебя, Лизка, весь кайф мне обломала.

– Так ты для себя? Для кайфа?

– Ну… и для себя тоже: посмотреть на твою мамашу – какое лицо у нее будет.

– Ладно, Дим, там разберемся, – Лиза примирительно улыбнулась. – Давай поедим.

А она и не подумала о подарке для матери… Какие подарки, еще чего! А Дымчик вот сообразил… Но зря: глупость все это. Пусть и норковая, но ведь старая и чужая шуба…

Доели Полечкину курицу и пирожки, выпили чаю и улеглись с книжками.

Дымчик был явно не в настроении, и Лиза чувствовала себя виноватой: и за поездку, и за шубу. Но к вечеру он повеселел, разговорился и, отбросив книгу, стал рассказывать ей о своей первой любви.

История приключилась в девятом классе.

Любовь звали Любовью. Смешно. Познакомились они в интернате, девочка была дочерью чилийского коммуниста.

– До поры все было невинно, – рассказывал Дымчик. – Но в какой-то момент Любовь забеременела, и начался вселенский шухер. В интернат заявились чилийский коммунист, горластая русская мама и представитель чилийского посольства. Все трое грозили международным скандалом.

Виновник событий от ужаса терял сознание.

Бедная девочка тряслась и рыдала.

А закончилось все банально: подключился всемогущий Васильич. Провел переговоры с чилийскими коммунистами, напомнил им, кто вырвал их из рук режима и предоставил политическое убежище. Припомнил и приличную квартирку в дипломатическом доме, и прикрепленный автомобиль, и чеки из магазина «Березка». Они и притихли. А дальше он устроил бедняжке аборт в ведомственной клинике, дал по физиономии скисшему племяннику и пригрозил его выпороть.

– И все? – удивилась Лиза. – Больше ты с ней не виделся?

Дымчик удивился:

– А зачем? Кажется, они уехали из Союза, вроде бы в Польшу, но точно не знаю. Но переживал я еще долго. Но и положительное в этой истории было: дядя забрал меня из этого «концлагеря». Родаки были в командировке. Жил один, ходил в обычную школу, валял балду и играл на гитаре! В общем, дядька мой для меня спасатель и спаситель. Хороший мужик, крепкий. – Дымчик вздохнул. – Я не в него.

– И что? – уточнила Лиза. – Потом появилась Полечка?

Дымчик кивнул:

– Ну да, наша Полечка. Вернее, твоя. Васильич решил жениться. Я рад за него, она хорошая женщина, но… Я не понимаю – зачем идти в загс? Встречались бы на досуге, в конце концов, съехались бы! Но в загс в их возрасте! Ей-богу, смешно!

– А мне не смешно, – возразила Лиза, – я их понимаю. Хотелось по-человечески, понимаешь? Законные муж и жена, все как положено.

– Господи, и ты туда же. Как – положено, кем? Кто придумал эти дурацкие правила? Что, после загса сильнее любят? Или начинают нежнее относиться? Чушь! Я вот за своими предками наблюдаю. Тоска! Осточертели друг другу дальше некуда, видеть друг друга не могут. Но не разводятся, что ты! Статус, мать его, командировки! Как это – развод? Для них это, – он грустно усмехнулся, – катастрофа! Вселенского масштаба! Ну и все прочие сложности – квартиру делить, дачу дербанить… Сервизы там, меха, мать их! Мебель, ковры – столько лет пахали, и все пополам?

Он болезненно поморщился и махнул рукой.

«И там, в сытом и благополучном мире, тоже все как-то не очень», – подумала Лиза.

– Послушай, – вдруг спросила она, – а если Любе твоей аборт не сделали, если она родила? Ее родители не согласились, Васильич наврал, чтобы тебя успокоить, ты об этом не думал?

Дымчик уставился на нее.

– Ну ты даешь, Лизка! Ну и фантазии у тебя! Конечно, не думал! А зачем? Ну о’кей, даже если это так – что я мог сделать? Мне было пятнадцать, сопляк. Я мог на себя взять ответственность? Мог жениться и воспитывать ребенка? Ей-богу, смешно!

И тут же добавил:

– Я вообще постарался забыть поскорее эту историю. У кого не бывает?

– Почему ты поехал со мной? – неожиданно спросила Лиза.

Дымчик пожал плечами.

– Ну… интересно, наверное. Вряд ли когда-нибудь мне бы пришлось попасть в такую глушь. Романтика! – усмехнулся он. – Ну и каникулы.

Но поймав ее взгляд, тут же добавил:

– Ну и тебя поддержать! Как представил, что ты одна в такой глуши и в таких обстоятельствах…

– Выкрутился, – усмехнулась Лиза. – Ты, Димка, всегда выкрутишься. Из любой ситуации.

«С помощью дяди, – добавила она про себя. – Сам-то ты ничего не можешь. И что я в тебе нашла? Во что влюбилась? Что же будет дальше?..»

Поезд прибывал ранним утром.

Проснулись с трудом. За окном было темно и серо. Мела метель, похоже, дул сильный ветер: от окна заметно тянуло холодом. Кое-как умылись, надели все теплое, что было с собой. Настроение, и так бывшее не очень, испортилось окончательно.

«А вдруг она давно оттуда уехала?» – снова думала Лиза.

Или такой вариант: она не захочет видеть непрошеных гостей. У нее давно другая жизнь – новая семья, муж, возможно, дети, – и незнакомая московская дочка ей не нужна, она давно ее забыла.

А если она дряхлая и больная? А если Лизе придется ее забрать?

Мыслей было много, и страху было не меньше.

Да и Дымчик сник, уставился в стену. Точно жалеет, что подписался на эту авантюру. А может, его отправить обратно, купить на вокзале билет и тю-тю?

Поезд остановился. По занесенному снегом перрону бродила женщина, по самые глаза укутанная в платок. Поодаль курили и хохотали два юных, с красными от мороза лицами, солдатика.

Народ быстро рассосался – еще бы, такой холод.

– Идем! – решительно сказала Лиза. – Узнаем, где у них справочная.

И, не дожидаясь ответа, бодрым шагом пошла к маленькому деревянному домику с облезлой вывеской «Вокзал».

Внутри было тепло и пахло едой.

Несколько деревянных скамеек, окошко кассы, столик с разложенной прессой. За столиком, развалившись на стуле, с открытым ртом крепко спал старичок, одетый в старую солдатскую шинель и шапку-ушанку.

Буфет, короткий прилавок с разложенными бутербродами, коржиками и булками, титан с кипятком. Молодая накрашенная девица в высокой красной вязаной шапке, с ярко-алыми губами и в длинных золотых серьгах полулежала на прилавке, разглядывая явно нездешних пассажиров с московского.

– Красная Шапочка, – шепнул Димка Лизе.

Лиза подошла к прилавку и приветливо улыбнулась:

– Добрый день! А можно горячий кофе и что-нибудь перекусить?

Красная Шапка нехотя сползла с прилавка и принялась за прямые, но явно осточертевшие обязанности. На лице застыли скука и раздражение.

– Покушать нечего, какое покушать в такую рань? Покушать привезут после одиннадцати, – монотонно бубнила она. – Кофе пожалуйста, титан горячий. И бутерброды вон, – кивнула она, – с сыром и селедкой, желаете?

«С селедкой с утра? – Лиза поморщилась. – Ладно, обойдемся бутербродами с сыром».

Главное – горячий кофе, это было необходимо.

Какой там кофе! Напиток из титана – светло-бежевый, невыносимо сладкий и совсем не горячий – вряд ли мог называться прекрасным словом «кофе».

Дымчик отхлебнул, сморщился и отставил граненый стакан.

Лиза допила, чтобы не обижать буфетчицу. Та, кстати, следила за ними в оба глаза.

Лиза поблагодарила Красную Шапку за кофе, расплатилась, дала на чай… И, сладко улыбнувшись, завела разговор.

Начала издалека – мол, надо найти одну знакомую, известен только старый адрес, а это было давно, кучу лет назад. Не подскажете ли, мол, есть ли у вас справочное бюро или что-то подобное, а то проездом, хотелось бы повидаться…

Красная Шапка снова полулежала на прилавке и внимательно слушала Лизу.

– А зовут-то твою знакомую как? – вздохнув, спросила она. – Какая там справочная, смеешься? Поселок маленький, все друг друга знают, мы в справочной не нуждаемся. Кого ищешь-то? Родственницу?

– Ну, вроде того… – замялась Лиза и назвала имя матери. – Может, ее уже здесь нет, уехала, не знаю.

– Ага, уехала! Куда уехала? Тута она, – отрезала буфетчица. – Да и куда ей ехать? Комнату в Москве у нее отобрали. И у ее Леньки тоже – все бывшая забрала, ничего не оставила. Короче, остались они, некуда им возвращаться! И что? Здесь тоже люди живут! Хоть и зэка все, а порядочных больше, чем в вашей столице!

Красная Шапка презрительно хмыкнула и, гордо выпрямив спину, встала в полный рост.

– Тем более комнату им дали хорошую. Леньку тут ценят, мужик умный, с образованием. Ну и Маша при нем. Тута они, – повторила она, – тута.

– По старому адресу? – уточнила Лиза.

– А ты ей кто, – насторожилась Красная Шапка, – какая родственница, с какого боку?

– Я ее дочка, – ответила Лиза, – не слышали?

Буфетчица охнула, закрыла рот ладонью и опустилась на стул.

Громко сглотнув, закивала.

– Слыхала! Маша рассказывала! Говорила, что сестра, собака, дочку отобрала! Родная сестра!

– Не совсем так, – покраснела Лиза, – но речь не об этом. Она здесь, в поселке? Как к ней доехать?

– Дойдете, какой там доехать. Пока автобуса дождешься – окочуришься. Ножками, ножками. Идти с полчаса. Если не будет мести. – Она привстала на цыпочки и выглянула в окно. – Притихло пока. Вот и идите! По Вокзальной, до поворота на улицу Дзержинского. По ней прямо и налево, на улицу Ленина, от силы полчаса. Ну и там ее дом. Трехэтажный, бревенчатый, в два подъезда – ее, кажись, второй. Квартира на втором этаже, по лестнице с правой руки, номер не помню, зачем мне номер…

Буфетчица глянула на часы.

– Дома она, рано еще, успеете. Она на работу попозже. А может, вообще сегодня во вторую смену.

– Привет от меня передайте! – крикнула вслед Красная Шапка. – От Инки с буфета, поняли?

– Поняли, – буркнул Дымчик, – Инки с буфета, как не понять.

Вышли на улицу, и их обдало холодом и ветром.

– Ни фига себе, – продолжал бурчать Дымчик, – полчаса по такому зусману! Я не дойду!

– Оставайся, – резко бросила Лиза, – сиди на вокзале и жди. А можешь купить билет и ехать обратно!

– Лизка, не злись, – испугался Дымчик, – я просто так, для проформы! Ты же в курсе, что я нытик!

– В курсе, – кивнула Лиза, прибавив шагу, – еще бы не в курсе.

Он тут же нагнал ее и взял за руку. Лиза усмехнулась – что на него обижаться…

До дома шли минут сорок, а не обещанных тридцать. Не ходьба, а мука, по такой-то погоде – и как тут люди живут? Ладно, заставили, но добровольно?

И вот нужный дом, и почти занесенный подъезд, к нему протоптана еле заметная тропка. Над дверью предсмертно мерцает голая лампочка. Дверь поддалась не без труда.

В темном подъезде так же холодно, как и на улице. Лиза дотронулась до батареи: еле теплая. Наверняка так же и в квартирах.

Вспомнилось паровое отопление в московских квартирах, огромные чугунные батареи, не дотронуться: обожжешься.

Звонок в третьей квартире на втором этаже не работал. Переглянулись и постучали. Тишина.

– Спит, – недовольно буркнул Дымчик, – а что еще делать в такую холодину? Я бы и сам не прочь. Лиз, а ты узнавала, здесь есть гостиница?

– Гостевой дом, – ответила Лиза. – Что, подождем?

– А если она уехала? – желчно осведомился Дымчик. – Или ушла на работу? Сколько мы здесь выдержим? Час, полтора? И все, в больницу с обморожением. Кстати! А больница здесь есть?

Лиза глянула на него. Все понятно: в глазах испуг и отчаяние – ничего удивительного.

«А в этом подъезде мы и вправду околеем… Да, надо сваливать. Устроимся в гостевой дом, а вечером вернусь. Или не вернусь. Может, и вправду уехать?»

Они спустились на первый этаж и столкнулись с женщиной, вошедшей в подъезд. Лицо, укутанное в огромный серый платок, черное пальто с потертыми обшлагами, валенки, мохнатые варежки. Женщина отряхивала пальто, варежки и стучала ногами, пытаясь смахнуть с валенок снег.

Увидев их, удивилась.

– А вы, ребятки, к кому?

Дымчик презрительно хмыкнул и демонстративно отвернулся.

– Мы к Марии Топольницкой, – срывающимся голосом ответила Лиза. – Вы ее знаете?

Женщина скинула платок.

– Знаю, – усмехнулась она. – Как не знать. Это я. Вы по какому вопросу?

– По вопросу родственных связей, – иронически хмыкнул Дымчик. – А это, собственно, ее родная дочь.

Женщина побледнела, прикусила губу и тихо сказала:

– Пойдемте.

Держась рукой за перила, она тяжело, по-стариковски, поднималась по лестнице.

7

В квартиру зашли молча.

Хозяйка включила свет и кивнула:

– Раздевайтесь! Вот вешалка, вот тапки, а я, – тяжело вздохнула она, – чайник поставлю.

Разделись, нашли разношенные меховые тапочки. Дымчик скривился и остался в носках. В доме было тепло.

Комната была довольно большой, но с непривычно низким, заклеенным желтоватой от времени бумагой потолком. Из обстановки – потертый раскладной диван, журнальный столик, прикрытый салфеткой, три самодельные, плотно уставленные книгами полки… В углу телевизор, перед которым стояли два разномастных, покрытых накидками кресла. Освещали комнату торшер и настольная лампа, а верхнего света не было: при таком потолке о лампочку головой можно биться.

Женщина сняла пальто, и Лиза впервые смогла разглядеть свою мать.

Статная, высокая, с еще очень приличной фигурой – не расплывшейся талией, большой грудью, женственными бедрами. Обветренное и неухоженное лицо было бескровно-бледным, немного надменным, аристократичным. Высокий, белый, без морщин, лоб. Прямой нос, большие темно-карие, под широкими веками, глаза. Узкий и сухой бледный рот, слегка вздернутый подбородок. Волосы – когда-то темные, а теперь больше седые – были расчесаны на прямой пробор и уложены в растрепавшийся узел.

На длинной и гладкой шее Марии висел серебряный крестик на простом потертом шнурке.

Она все еще была красива и величественна, эта женщина, которую не сломила тяжелая, выбранная ею жизнь.

Выдавали и возраст, и тяготы только руки. Безукоризненной когда-то формы кисти были покрыты кровавыми незаживающими трещинами, длинные пальцы со стертыми ногтями и разбухшими как бочонки фалангами… Потрясенная Лиза не могла отвести глаз от этих искалеченных рук.

– Садитесь, – перехватив Лизин взгляд, смутилась Мария, – сейчас будет чай.

И ушла в закуток, отгороженный ситцевой занавеской.

Лиза и Дымчик сидели в полной растерянности.

– В гостиницу, – шепнул Дымчик, – чаю попьем и… свалим!

Приложив палец к губам, Лиза умоляюще посмотрела на него и прошептала:

– Свалим, только сейчас потерпи!

Дымчик со вздохом развел руками – куда уж деваться…

Тем временем Мария накрывала на стол. Кирпич темного хлеба, масло на блюдце, нарезанный плавленый сырок, несколько кружков полукопченой колбасы, варенье, печенье, конфеты.

– Скромно, – смутилась Мария, – вы уж простите. Гостей не ждала, муж в больнице, я то на работе, то у него. Неделю не готовила и продуктов не покупала, не обессудьте.

Мария разлила чай и села напротив.

Лиза не знала, как начать разговор. Похоже, Мария тоже не знала.

А Дымчику было по барабану. Дымчик пил чай, ел конфеты, намазывал на хлеб варенье – оно оказалось клюквенным и вкуснейшим, по его утверждению, – и попросил вторую чашку. Мария с готовностью налила.

Остывший чай по глотку пила и Лиза, только ни колбаса, ни плавленый сырок, ни даже вкуснейшее варенье в горло не лезли.

Молчание прервала Мария.

– Что ж не предупредила? – севшим голосом спросила она. – Внезапно как-то… Телеграмму могла бы… Чтобы я подготовилась. Муж у меня тяжело болеет, третью неделю в больнице. Если бы ты предупредила, я бы сказала приехать попозже, когда Леня поправится.

От обиды у Лизы подступили слезы.

– А я думала, – голос ее срывался, – я думала, ты обрадуешься! Дочь приехала. А ты… Какая телеграмма, я даже адрес твой точно не знала, вдруг ты переехала! Наобум поехали, на вокзале у буфетчицы спросили.

Лиза резко встала со стула.

– Я поняла – не ко времени мы. Извини. Не волнуйся, сейчас уйдем. Переночуем в гостинице, а завтра уедем. Прости, не ожидала такого теплого приема. Рассчитывала на другой. Дура, извини! Молодая и глупая.

Замерший Дымчик растерянно хлопал глазами.

Лиза бросилась в прихожую.

Дымчик выскочил вслед.

– Лиз, подожди! – бормотал он. – Да подожди ты! Она ведь не про это, она про другое! Ситуация у нее тяжелая. А ты сразу «простите, не ко времени»! Она ж не об этом, Лизка!

Уткнувшись лицом в пальто, Лиза ревела.

В комнате, обхватив голову руками, плакала Мария.

– Да скажите вы ей! – вбежав в комнату, закричал Дымчик. – Что вы сидите как истукан! Идите к ней, обнимите ее! Вы же мать, ну ей-богу! Она к вам ехала! Что вы обе, честное слово! Одна свое талдычит, другая свое!

Мария поднялась и вышла в прихожую.

– Лиза, – сказала Мария, – я не о том! Я растерялась… Ты слышишь? Совсем растерялась! Дочь приехала, а у меня и еды-то нет… И Леня в больнице! Я весь день у него! Кормлю его с ложки, пою. Тяжелый он, понимаешь? Я и сплю там, в больнице. В коридоре у его палаты. Сегодня вот в первый раз решила дома переночевать. Лиза, прошу тебя! Растерялась я, Лиза, вот и говорю не то.

– Я к тебе приехала, – глухо ответила Лиза. – Познакомиться. Думаешь, мне это было просто? Подумала – если гора не идет к Магомету… Первую сессию сдала – ни одной тройки! Какие тройки – мне стипендия как воздух… И собралась! Познакомиться с тобой приехала, поговорить. Но я вижу, что ты мне не рада.

– Ничего ты не видишь! – выкрикнула Мария. – И видеть не можешь! А уж понять – тем более! Ты ведь правды не знаешь. Нинка всю жизнь тебе врала! Мне и тебе. От вранья и померла: не выдержала. Знала, что натворила, знала! Мне жизнь сломала, тебе. Знаешь почему? А свою хотела исправить! А она за чужой счет не исправляется…

Мария разрыдалась.

Испуганная Лиза растерянно посмотрела на Дымчика. Дымчик пожал плечом.

Лиза ввела Марию в комнату, усадила на стул и села напротив.

– Так объясните, – тихо сказала Лиза. – Я же не попрекать тебя приехала и не претензии предъявлять. Я просто приехала, чтобы услышать правду. От тебя услышать, теткину правду я слышала.

Лиза путалась, обращаясь к матери то на «ты», то на «вы». И то, и другое было сложно.

Мария посмотрела Лизе в глаза.

– Я все объяснила, Лиза. Я не знаю, что еще сказать.

Лиза дотронулась до ее волос, но тут же отдернула руку. Посмотрела на Дымчика, но тот развел руками и пожал плечом – дескать, откуда я знаю, жалеть, не жалеть! Решай сама.

Мария всхлипнула, отерла лицо ладонью, подняла на Лизу глаза и попыталась улыбнуться.

– Ну все, все, хватит! Глупо как получилось: ты на нервах, я… Прости, ради бога, прости! Я три ночи не спала. Совсем не спала, ни минуты. Врач меня выгнал, видел, что с ног валюсь и ничего не соображаю. Еле доковыляла, а тут вы! Ну и сорвалась. Прости, Лиза! И ты, парень, прости! Я в магазин побегу, возьму что будет. Мясо у меня в заморозке, растает – пельменей налеплю. Я быстро, за час налеплю! Поедите как люди. И я с вами, я тоже не ела, так, чай с хлебом в больнице. Вы отдыхайте пока, а я в магазин! Я быстро, только мясо достану, разморозить.

Из прихожей крикнула:

– Водку брать не буду! У нас все есть, Леня такие настойки делает! На травах, лечебные! Он специалист у меня по этому делу. Только бы поправился побыстрее…

Хлопнула входная дверь.

Лиза громко вздохнула.

Дымчик широко и сладко зевнул.

– Дура я, да? – спросила Лиза. – Чего приперлась… Сама притащилась и тебя притащила… Дим, ты меня извини…

Он беспечно махнул рукой.

– Ладно тебе. А пельмени это хорошо! Если честно, жрать очень хочется! А она ничего, твоя маман. Красивая. Ты, Лизка, в нее, – засмеялся он.

– Мы с ней похожи? – удивилась Лиза.

Дымчик снова зевнул.

– А черт его знает. Есть что-то общее.

– Дым, – спросила Лиза – а гостиница? В смысле, гостевой дом? Сейчас неудобно уйти, она ведь пельмени затеяла. Как думаешь?

Тем временем он уютно устроился на диване, отвернулся к стене и пробурчал:

– Накрой меня чем-нибудь, а? Спать… умираю. Я посплю чуток, не возражаешь?

– Ну и спи, черт с тобой. – Вздохнув, Лиза укрыла его одеялом. – Все равно помощи от тебя не дождешься.

Через минуту он уже спал. Буйные кудри разметались по подушке. На лице блуждала безмятежная улыбка. Дымчику было хорошо.

Потом лепили пельмени.

Больные Мариины руки ловко и быстро месили тесто, распластывали его на столе, раскатывали деревянной скалкой до тонкости, почти прозрачности, резали рюмкой кружки и клали туда ровные комочки фарша.

Закрывала она их ловко, моментально, защипывала края и складывала готовые «ушки» на большой овальный поднос.

Когда поднос был заполнен, засунула его в большую накрахмаленную наволочку, застегнула ее на пуговицы и выставила за окно, где была прибита деревянная полка, размером точно под поднос.

– Часто делаете? – спросила Лиза, отмывая от фарша руки.

Мария мотнула головой:

– Нет. Сделаем двести штук, за окном заморозим, а потом в мешки и в морозилку, она маленькая, много не влезает. На пару дней хватает. А когда захочется – новые налепим. Ты же видишь, как быстро! А когда Леня помогает… еще быстрее.

Глаза ее наполнились слезами, но она тут же взяла себя в руки.

– Вернется из больницы, и все будет хорошо.

Лиза кивнула – мол, конечно.

– Он мой отец? – неожиданно спросила она.

Мария ничего не ответила.

– Иди поспи, – встав из-за стола, сказала Мария, – дружок твой третий час давит.

Мария вымыла руки, тщательно вытерла их полотенцем и обернулась на Лизу.

– Отоспитесь, тогда и поговорим. А я к Лене, в больницу. Пельменей сварю, укутаю хорошенько, и побегу. – Она посмотрела в окно. – Метель вроде угомонилась.

Дождетесь меня? – спросила она, надевая пальто. – С голоду не помрете?

– Больница рядом? – в ответ тоже спросила Лиза. – Здесь, в поселке?

Мария махнула рукой.

– Да здесь! Не больница – больничка. Четыре койки, одна сестра и одна акушерка. И врач один – молоденький и неопытный, совсем пацаненок. Раньше Кругоборов был, Иван Иванович. Хороший был врач. Два года как помер… А без него беда… Он все умел: и аппендицит, и роды, и зубы рвал. И ноги поломанные лечил, и язвы. Здесь у многих раны гниют, общая беда… А этот молоденький, что о нем говорить… Всего боится, только и мечтает – удрать отсюда побыстрее. По-хорошему, Леню бы в город перевезти. Машину нанять, договориться. Да непросто это.

– Мы можем помочь, – осторожно сказала Лиза, – и с машиной, и с врачами. Мы умеем, не сомневайтесь. Москвичи – народ нахальный.

Мария вздохнула и ничего не ответила.

Лиза домыла посуду, вытерла стол, подмела пол и пошла в комнату.

Дымчик по-прежнему спал. Лиза взяла с полки книгу, любимого Конан Дойля, и осторожно легла с краю.

Но через несколько минут книга упала на пол. Лиза крепко спала.

8

Проснулись они одновременно, вздрогнув от стука входной двери.

Вернулась Мария.

Лиза встала с дивана и легонько пнула Дымчика.

– Вставай.

Пока умывались, Мария накрывала на стол. Из кухни запахло лавровым листом: варились пельмени.

Как было вкусно! Они постанывали от удовольствия. Такие пельмени не получались даже у Полечки. Под пельмешки выпили и настойки – крепкой, но приятной, пахнувшей незнакомыми травами.

– Как там Полечка? – поинтересовалась Мария.

И Лиза наперебой с Дымчиком стали рассказывать о переменах в Полечкиной жизни.

Мария ахала и качала головой:

– Бывает же! И мужчина солидный, и квартира шикарная! Дай бог ей, хорошая она женщина. Беззлобная. Хитровата, но это жизнь научила. Дай бог.

После ужина разморило. Было видно, что и Мария устала.

Стали укладываться.

Мария на своем диване, Лизе разобрали узкое кресло-кровать, а осоловевшего от настойки Дымчика уложили на скрипучую старую раскладушку, которая еле встала в маленьком коридорчике.

Лиза думала, что моментально уснет: не день, а сплошная нервотрепка. Но не спалось. На расстоянии вытянутой руки спала чужая, незнакомая женщина, и у Лизы никак не получалось осознать: эта женщина и есть ее мать.

– Что у тебя с ним? – вдруг спросила Мария.

От неожиданности Лиза вздрогнула.

– Дружба, – ответила Лиза и отвернулась, давая понять, что подробностей не будет.

– Дружба, – повторила Мария и тихо вздохнула. – Вот и дружи. Но не влюбляйся. Вижу, что он тебе нравится.

Лиза фыркнула, но ничего не ответила.

– Не для тебя он,– продолжила Мария,– не твой человек. Видно, что избалованный и капризный. С таким нельзя вдолгую, как здесь говорят. Не получится, не твой человек. Такие, как он, в первую очередь о себе.

Резко развернувшись, Лиза привстала.

– А у тебя?– зло спросила она.– У тебя получилось? Ну вдолгую? Семья получилась? Счастье? Ты прожила со своим человеком? Правда, без дочки, без Москвы, без своей комнаты! Без театров, нарядов, горячей воды! Без всего того, к чему привыкла. А говорили, что ты была модницей – каблуки, шляпки, духи! Тебе, говоришь, с работой повезло? Еще бы – такую должность отхватила! Санитарка в больнице! Да уж, могу представить! Кал, моча, кровь, грязное белье… И правда – повезло! И с местом жительства повезло, роскошь, а не жилье! Кухня за занавеской! Что там комната на Кировской? Нам и здесь хорошо!

Лиза никак не могла остановиться.

– Наверное, и с соседями повезло! Кто у тебя был в соседях? Так, мелочь, ерунда. Профессор Гальдеев с женой этажом выше, художник Васильев напротив, врач Татьяна Михайловна прямо под нами. Или они тебя не устраивали? А здесь с кем соседствуете? Как ты там говорила, у кого раскладушку одолжили? У соседки Зинаиды? А за что Зинаида сидела, по какой, извините, статье? Познакомишь? Наверняка ведь приличная женщина! Познакомите, Мария Александровна?

Мария молчала.

– Я не помню тебя, – хрипло сказала Лиза, – совсем не помню, маленькая была. Только платья помню в шкафу – твои, наверное, чьи еще, мам-Нина таких не носила. Легкое такое, наверное, крепдешин, в мелкий сиреневый цветочек. И синее с белым воротничком. И туфли помню – кремовые, на каблуках. Помаду однажды нашла и потихоньку намазалась… Знаешь, что я делала? Да нет, откуда! Откуда тебе это знать! Я, – Лиза всхлипнула, – платья твои нюхала, долго запах духов не выветривался… А потом меня застукала мам-Нина. Разоралась и все убрала. Продала, отдала, выкинула, не знаю. Только все платья исчезли. Вместе с туфлями. А помаду твою я успела спрятать, чтоб тетка не нашла. И она не нашла. И еще пустой флакончик от духов «Сирень». Флакончик еще долго пах, а потом выветрился. Ты выветрилась, и он… Но если мимо шла женщина, пахнувшая твоими духами… Я шла за ней, как за дудочкой крысолова. Ты представь: идет маленькая дурочка как завороженная… Как тебе картинка, нравится?

Лиза замолчала.

– Кое-что я потом все же вспомнила. Не четко так, смазанно… обрывки, отрывки, клочки… Лицо твое так и не вспомнила, только облик, и то как в тумане… И еще запах. А лицо нет. Тетка все твои фотографии выкинула, чтоб я не дай бог… Оберегала меня. Как могла и как считала нужным. У нее своя правда была.

– У всех своя правда, – сказала Мария.

– Лица не помнила, – повторила Лиза, – но откуда-то знала, что у меня очень красивая мама…

На слове «мама» Лиза осеклась…

А Мария молчала. Ни на один вопрос, ни на одну Лизину реплику она не ответила. Да и что тут ответишь?

– Почему ты за мной не приехала? Почему не забрала? – крикнула Лиза.

– Сюда? – удивилась Мария. – Тебе было бы тут хорошо?

– Мне с тобой было бы хорошо, – ответила Лиза.

И с усмешкой добавила:

– А тебе – без меня.

Лиза горько улыбнулась.

– Как я Ритке завидовала… Тетя Полечка красивая, веселая, добрая. Не то что моя мам-Нина. Хотя зря я так… Все, что могла, тетка делала. Ухаживала как могла. Воспитывала. Любила как умела. А умела плохо. Она все делала плохо. Только полы мыла на «пять». Зря я злилась на нее – она же несчастная баба. Некрасивая, неумелая, одинокая… Старая дева, синий чулок. Никто ее не любил, и даже я не любила. Она мне рассказывала, что родители любили тебя, младшенькую, хорошенькую, умненькую, улыбчивую. Ты ж еще певуньей была? И с легким характером. Чудо, а не ребенок, да? А старшая вечно куксится и всем недовольна, и нехороша. В кого так нехороша – непонятно. Вот Манечка – прелесть, а не ребенок! Куколка наша, Марусенька! Так и было или Нинка опять соврала? Бедная Нинка! И я ее не любила, а иногда так просто ненавидела. Стеснялась ее, грубила ей. А надо было пожалеть. Обнять, сказать нежное слово. Но что я тогда понимала? Меня тоже любить не научили, некому было. Тебя, любвеобильной, рядом не было. А теперь ты даешь мне советы? Не мой человек? Смешно.

И Лиза рассмеялась сухим, злым смехом.

– Ты приехала, чтобы вылить все, что накопилось? – спросила Мария. – Высказаться? Спи, Лиза. Все устали. У тебя был нелегкий день. И у меня. И завтрашний будет не легче.

Другого Лиза ждала, совершенно другого.

Не спокойных и разумных слов «спи, ты устала», не дурацкого вопроса – «зачем приехала». Она ждала, что мать встанет с кровати, обнимет ее – просто обнимет, – прижмет к себе крепко и попросит прощения.

И зачем Лизе ее советы? Как будто этим можно заставить разлюбить. Все она про Дымчика знает, и что толку?

– Не о Диме речь, – вздохнула Лиза. – С этим я сама разберусь. Ты про себя говори. Почему оставила меня сестре? Растолкуй мне, дуре, чтобы я поняла. Потому что понять и принять все это нельзя, невозможно!

– У нас была договоренность, – сухо ответила мать. – Я устраиваюсь и забираю тебя. Конечно, бумагу мы не подписывали. Какие гарантии – родные ведь сестры… А надо было бы. Мне и в голову не приходило, что Нинка способна на подобное. Все считали ее туповатой, ведь шесть классов образования. А здесь – сообразила, адвоката нашла. Говорила, что начальник помог… Какой начальник? Всю жизнь всем врала, с детства, всегда.

Мария вздохнула.

– Справки из больницы взяла о твоем слабом здоровье. Письмо для суда составили, дескать, мать – уголовница, куда ей ребенка? Все грамотно расписали: про климат, про продукты, про здешнюю публику. По всему выходило, что такой матери да в такие условия отдавать ребенка нельзя. Да еще и с проблемами по здоровью…

Я тут же приехала, – продолжала Мария. – Но она меня не пустила. Сказала, что вызовет милицию. Оказывается, меня уже выписали! А тут милиция! Кто я, откуда? Что требую? А для меня милиция – сама понимаешь… Нет, я не боялась – чего мне бояться? Я не сбежала, статьи на мне нет, но и лишний шум был ни к чему.

Лиза молчала.

– А деньги, Лиза, я высылала. Она их принимала – уже хорошо, я была счастлива. Сначала выкобенивалась, отсылала мне обратно, а потом перестала, приняла. Фотографии твои присылала, даже сочинения переписывала и присылала! Ты права, не сволочь она была, а просто несчастная и одинокая. Замуж хотела, а мужики от нее шарахались. О ребенке мечтала – не получилось. А тут ты, родная племянница! Сама в руки упала, она о таком и мечтать не смела. Думала, матерью тебе станет. Писала мне – «не приезжай, Лиза называет меня мамой, у нас все хорошо, ты все только испортишь». Ну, и как ты думаешь? Я не хотела сделать тебе больно, расстроить тебя, огорчить. Живет ребенок спокойно – и слава богу, что мне еще надо? А уж с собой, со своими чувствами, я справлюсь, жизнь научила.

Мария опустила глаза. Голос стал тише, прерывистей.

– Но я приезжала и видела тебя. Раз в год, чаще не получалось, и караулила тебя у школы. Стояла за углом и поедала тебя глазами. «Наемся», насмотрюсь – и успокоюсь, уеду. Как же мне хотелось к тебе подойти! Обнять, прижать, зацеловать! Но я боялась тебя напугать.

Лиза сглотнула и посмотрела на Марию. Та продолжала:

– Кто я тебе? Незнакомая тетка. А возвращаться мне было некуда, Нина обещала сохранить прописку и комнату, но не сохранила. Специально, чтобы я не смогла вернуться. В Москве всегда было строго с пропиской. А вот это уже была подлость…

Она немного помолчала, вспоминая.

– И Лене некуда было возвращаться, его бывшая жена всего лишила. Детям внушила, что отец вор, уголовник да еще и предатель. А дело, Лиза, было липовое, сфабрикованное. Не скажу, что он был безгрешен. Он знал про их махинации, и я догадывалась. Знал и молчал. А когда все раскрылось, эти люди стали ему угрожать, и он все взял на себя. Они обещали помощь: лучшие адвокаты, посылки, деньги, – но тут же исчезли, забыли. В общем, выживали мы сами. Как могли выживали… Разве я могла его бросить, когда все остальные предали?.. Да и не выжил бы он здесь – один…

– Ну да, – усмехнулась Лиза, – всегда приходится чем-то жертвовать. Или кем-то. В данном случае это была я.

– Прости, Лиза. Да, получилось, что это была ты, – вздохнула Мария.

– Бог простит, – усмехнулась Лиза. – Ничего себе – «получилось»! Так просто, да? Получилось! А то, что твой ребенок чувствовал себя самым несчастным? То, что его, то есть меня, дразнили сиротой? То, что я не любила мам-Нину и стеснялась ее? Это просто «так получилось»?

– Нет, – ответила Мария. – Пойми, за тебя я была спокойна, а он бы… погиб. Ты еще слишком молодая, чтобы понять. И слишком молодая, чтобы простить.

От злости и ярости Лизу колотило.

Все о себе: «так получилось», «не могла его оставить», «любила до смерти», «судьба» и все остальное.

«Правильно говорила мам-Нина, что она страшная эгоистка. Так и есть. Ну и черт с ней. Завтра уеду».

И опять не встала, не подошла, не обняла…

А Лиза ждала. Не нравоучений и советов, а совершенно другого. Все время их разговора ждала. Весь вечер.

Но снова не получилось.

Когда Лиза проснулась, на часах было почти десять. Значит, будить ее мать не осмелилась, и тащить в больницу к своему любовнику тоже.

«Ну и отлично, – думала Лиза со злостью. – Сейчас разбужу Дымчика, попьем чаю, соберем вещи – и тю-тю. Тю-тю, уважаемая или неуважаемая так называемая мамаша! Живите дальше. Любите своего любовника, мерзните в своей халупе, дружите с глухой Зинкой, а мы уезжаем».

Дымчик безмятежно спал. Лиза смотрела на него и думала, какой он красивый. И какой любимый…

Он вздрогнул и открыл глаза.

– Лизка? Ты?

Лиза рассмеялась:

– Нет, Мэрилин Монро!

Дымчик протер глаза, широко зевнул, потянулся и улыбнулся:

– А ты мне снилась!

– Я? – от удивления Лиза поперхнулась. – Интересно, в каком обличье?

– Не скажу, – зажмурившись, ответил он. – Но ты была прекрасна!

Лиза не нашлась что ответить.

– Иди ко мне, – сказал он.

– Раскладушка, – хриплым от волнения голосом ответила Лиза, – раскладушка развалится.

– Ну и черт с ней, – хмыкнул Дымчик. – Не наша же, чужая.

Он внимательно посмотрел на нее и повторил:

– Ну? Иди!

Лиза осторожно примостилась рядом. В спину врезалась алюминиевая основа, заскрипели пружины.

Лиза застыла и закрыла глаза.

Ей было страшно.

Но его руки и губы были нежными, ласковыми, осторожными и, как ни странно, очень умелыми…

«Когда он успел научиться? – мелькнула мысль. – Сколько женщин у него было? Кажется, много…»

Спустя пару минут послышался треск разрываемой ткани, и они с грохотом рухнули на пол.

Сначала замерли, а через минуту начали хохотать.

– В комнату, – задыхаясь от смеха, скомандовал Дымчик. Охая и потирая ударенный бок, поднялся с пола. –  Иначе будем иметь дело с зэчкой Зинаидой. А не хотелось бы.

Он подал ей руку.

На старый затертый палас бросили одеяло.

– Половое грехопадение, – усмехнулась Лиза. – В прямом и переносном.

Они лежали, крепко обнявшись. За окном угрожающе завывал ветер, мелко дрожали стекла.

– Встаем? – вздохнул Дымчик. – А то я усну. Сначала усну, а потом замерзну. Или наоборот. Как думаешь, есть разница?

Быстро одевшись, Лиза поспешно свертывала одеяло.

– Давай побыстрее уедем, – сказала она.

– Даже не попрощаешься? – удивился он. – Что-то случилось, а я, как обычно, проспал? Ладно, как скажешь. Может, оставим записку?

Лиза мотнула головой.

– Нет, и так все понятно. А если не понятно,– поймет, когда увидит, что уехали. Может, дойдет до нее,– вздохнула Лиза.– Дойдет, что могла бы и дома остаться, ведь дочка приехала. Мы ведь ненадолго и много не просили, всего-то один день! Один день провести вместе с дочерью! Но нет, планы не поменяла, рванула в больницу. Все правильно, он важнее! Он, а не я. Ну и черт с ней, аудиенция окончена.

Наспех глотнули чаю, съели по куску хлеба с вареньем, оделись, взяли сумки с вещами – и на пороге застыли.

– А ключи? – спросил Дымчик. – Ключи-то она не оставила.

– А что тут воровать? Да и вряд ли здесь у соседей воруют. Хотя кто их знает, эту публику.

– А шуба, Лиз? Мне что, ее обратно тащить? Потом тайком на вешалку у дяди вешать?

– Сам виноват. Идиотская затея, я сразу сказала! И шубу спереть, и сюда притащить. И ей подарить! Глупость какая!

– Да пропади она пропадом! – Он пинком загнал сумку в угол комнаты. – Все, валим отсюда!

На улице было холодно, но ветер стих, усердно наметав новые горы снега.

Лиза поежилась: бррр! Как можно здесь жить? Как можно к этому привыкнуть?

Мела поземка, дороги были не чищены (да и вряд ли их чистят), и они с трудом доползли до центральной, проезжей.

Голосовали, но машин было мало, а проезжающие не останавливались.

– Дымчик, мы здесь околеем!

– На полу не околели, так здесь дуба дадим, – кивнул он. – Вот ведь попали!

Наконец притормозил небольшой крытый грузовичок, и они забрались в кузов.

В здании вокзала было тепло, и, выпив чаю и съев по холодной и твердой как камень котлете, слегка отогрелись.

Знакомая буфетчица – все та же Красная Шапка – смотрела на них с подозрением и наконец не выдержала.

– Что так коротко погостили? – спросила она. – Плохо приняли?

– Нормально, – ответила Лиза. – Просто надо домой. Вы не в курсе, когда первый на Москву?

– Лильку ждите, – бросила буфетчица, – кассиршу. Скоро придет. Сына побегла кормить, он у нее болеет. Покормит и придет. Но первый, кажется, пятичасовой. Тот, что с остановкой.

Сели на деревянные неудобные стулья, взялись за руки и… уснули.

Разбудила их буфетчица.

– Эй, народ! – тормошила она их за плечи. – Просыпайтесь! Лилька пришла. Бегите за билетами, а то тут и останетесь. Тоже мне, спят как младенцы!

9

Билеты были только в общий, но они обрадовались и этому. Неужели скоро они будут дома, в Москве? Здесь, в этом ужасном поселке, в зачуханном буфете с немытыми окнами, провонявшем селедкой и тошнотворным кофе, в это не верилось.

Поверилось в поезде, когда они, держась за руки, улеглись на верхних полках напротив друг друга.

Снизу на них неодобрительно смотрели попутчики – по виду семейная пара.

– Чудики, – шепнула тетка мужу. – Странные какие-то.

Муж повел плечом.

– А чего странного? Просто молодые…

Попутчики почти без передышки жевали. Аппетитно ломали пресловутую жареную курочку, лущили отварные яйца, крупно резали пахнувшую чесноком колбасу. Дымчик глотал слюну и бросал жалобные взгляды на Лизу. Ей тоже хотелось есть, но с собой была только захваченная из Москвы пачка печенья и шоколадка «Аленка» – купить в буфете что-нибудь с собой, тех же бутербродов, не сообразили.

От печенья с шоколадкой есть захотелось еще сильнее.

Лиза, свесившись с полки, поинтересовалась, есть ли в поезде ресторан или хотя бы буфет.

– Мы не знаем, – недобро фыркнула тетка и с вызовом добавила: – Лично у нас все с собой! Свое, домашнее! Мы по общепитам не ходим!

Муж осуждающе посмотрел на нее, помотал головой и задрал кверху голову.

– Проголодались, ребята?

– Угу! – бросил грустный Дымчик. – Да и вы способствуете! То котлетами воняете, то колбасой!

Лиза занервничала, что назревает скандал.

Но нет, скандала не случилось. Муж захохотал, а после его воспоминаний («Тонь! А как мы, молодыми? Помнишь, из Севастополя ехали и жрать хотелось… А денег не было – все прогуляли!») – разжалобилась и недобрая тетка.

Вспомнила былое счастье, даже глаза увлажнились, – и принялась угощать молодежь. Положила на газету два яйца, два здоровенных, с ладонь, пирожка, оставшуюся котлету и куриную лапу. Представилась Тоней. Муж оказался Петровичем.

– Слезайте, – кивнула Тоня, – поешьте, а то и вправду, не ровен час, сознание потеряете!

Добрый Петрович сходил к проводнице и принес четыре стакана чая.

– И уж нас извините, – вздохнула Тоня, глянув на мужа, – любим мы поесть, да, Петрович? Прям любимое дело!

Дымчик не ждал повторного приглашения: моментально соскочил со своей полки, потер руки и жадно схватил котлету.

Смущенная Лиза взяла пирожок. Он оказался с капустой, ее любимый.

За чаем разговорились.

Оказалось, что едут они в Подмосковье, в Троицк – к родне, на свадьбу к племяннице.

– Ну и Москву посмотреть, ни разу не были! Жизнь прожили, а ни в Москве, ни в Питере не были, стыдоба, – смутился Петрович. – Да и вообще нигде не были, только рядом со своим городком да два раза в санатории, от завода. Один раз на Урале, второй в Белоруссии. Вот и все путешествия.

Тоня рассказала, что на Севере они почти всю жизнь.

– Смолоду, так что привыкли. Хотя родом с Рязанщины. Тут, на Севере, всю жизнь, родили двоих детей, дочку, – тут она вздохнула и коротко глянула на мужа, – и сына.

Петрович опустил глаза.

– Сын удачный, непьющий, недавно женился, – с нотками гордости рассказывала Тоня. – Девочку взял неместную: привез после армии из Краснодарского края. Снохе, конечно, тяжело – суровый климат. Рвется домой, к родне, теплу… Говорит, что море было близко, два часа езды, – и принимается плакать. Наверное, уедут, и мы их понимаем, – снова вздохнула она. – Не всем у нас нравится, не все приживаются. А там дом, сад, родня… Ну, пусть едут, а мы будем доживать, где привыкли.

И тут Тоня заплакала.

– А как мы без них? Не представляем… Сын – помощник, чуть что – рядом. А тут останемся на старости лет, да и внуки…

Петрович скорбно молчал.

– А дочка? – спросил Дымчик. – У вас же еще дочка? Или тоже уехала?

– Считай, что ее нет, – резко отрезал Петрович и, взяв газету, улегся на полку.

Лиза с Дымчиком переглянулись. Видимо, с дочкой было что-то не так, но больше вопросов не задавали.

«Скорее отсюда», – думала Лиза, глядя в окно.

От этого стылого холода, от злющих ветров, от необъятных сугробов.

От матери, которая так и не обняла ее, не прижала к себе, не покаялась.

К ночи стали укладываться. И опять мимо сновали нетрезвые мужчины, плакали младенцы, капризничали дети постарше. Бесконечно хлопала дверь вагона. Из тамбура несло табачным дымом и перегаром.

Пахло мочой, хлоркой, чужим потом и едой.

Уткнувшись лицом в подушку, Лиза думала: и что эта поездка была дурацкой ошибкой, и что ответы Марии ее совсем не успокоили – наоборот, и на сердце не полегчало, не потеплело, еще тяжелее стало… Она не хотела упрекать Марию, не хотела уличать, хотела лишь услышать ее правду и постараться понять. А поняв – простить, отпустить свою боль. Но не поняла и не простила.

Как она сказала? «Ты еще молодая, чтобы простить»?

И – «Слишком молодая, чтобы понять»?

Вряд ли они еще встретятся. Ни одной, ни второй это не нужно. Как говорится – дело закрыто, и точка.

А довольный и сытый Дымчик снова безмятежно спал, и Лиза с нежностью смотрела на любимое лицо, тонкие руки и пепельные, разметавшиеся по подушке кудри.

Что будет дома, в Москве, что будет между ними? Будет ли продолжение, или все было случайно – потому что для мужчин это мелочи и ерунда?.. Мужчины не придают большого значения случайным связям, так говорили институтские девицы.

А если у них не любовь, а случайная связь? От этих мыслей Лизу затошнило.

«Были друзьями, – думала она. – А сейчас?»

Кто они друг другу сейчас? После того, что было, они уже не друзья. А кто? Влюбленные? А если он думает по-другому? Если вообще об этом думает… И что думать ей?

«Неправильно все как-то… Слишком прозаично и слишком наспех. Слишком… буднично».

Не так Лиза себе представляла свой первый раз…

Скорее бы оказаться дома, принять душ, надеть любимый халат, выпить кофе из своей кружки, лечь на диван. А потом съездить к мам-Нине на кладбище, попросить у нее прощения. В общем, пора возвращаться к реальной жизни. Сходить в театр на лишний билетик, в кино. Пройтись по магазинам, хотя денег нет совершенно… Убраться в местах общего пользования – после отъезда Полечки квартиру совсем запустили… В книжный сходить, вдруг попадется что-нибудь интересное.

Хватит с нее приключений и авантюр. Радости от них никакой, только сплошные расходы.

«Лучше бы в Питер поехали… Да что уж теперь…»

Распрощались в метро, Дымчик поехал к себе, Лиза к себе.

«Вот и все: финита ля комедия… Угораздило же в такого влюбиться», – подумала Лиза.

Какой-то он… жидкий, текучий. То нежный и ласковый, свой, родной, то холодный и чужой. Раздражается, злится, а на что – непонятно. А через пять минут – смеется, шутит. Предсказать его настроение невозможно. Знает, что хорош собой, и начинает выпендриваться. Потом смущается и просит прощения. Знает, что труслив, обидчив. И легко в этом признается. Очень обидчив, а посмеяться над собой умеет. Странный, весь из сплошных противоречий… Перечитал столько книг, что Лизе и не снилось, и во всем разбирается – и в музыке, и в живописи, и в театре. Даже в балете! И в опере…

«Разные мы совсем: и детство разное, и жизни разные. Только одиночество одинаковое. Брошенность, ненужность. Наверное, это и сближает. Только я его еще и люблю…»

Хотя – зачем она ему? Жениться ему рано, девушек хоть отбавляй. Приятелей полно. Друзей, правда, нет… Была она – Лиза. А они все сломали. Чертова эта поездка все сломала.

Они не пара. И он, и она это понимают. Простился с ней так сухо и торопливо, что она чуть не расплакалась. Кивнул, как будто ничего и не было. Ну да, это для нее – событие века…

Хорошо, что Ритки нет дома, это отменяло вопросы, на которые у Лизы не было ответов. Да и просто разговаривать на тему поездки не хотелось.

Наверняка Ритка торчит у своего Жени. Женя – новый Риткин кавалер, большая любовь.

– Женя профессиональный спортсмен, дискометатель, по-гречески «дискоболос», – по слогам зачитала Ритка, когда рассказывала про него ребятам. – Дисциплина древнегреческая, описанная еще в «Илиаде»!

– Не дискобол он, а балабол, – острил Дымчик, на что Ритка злилась, обижалась и тут же парировала:

– Балабол – это ты, Дым!

Дымчик не обижался, вздыхал и разводил руками: дескать, права…

Лиза открыла дверь в квартиру и почувствовала родные, знакомые запахи. Вот оно, счастье! Успела переодеться и принять душ, когда в дверь позвонили.

Лиза накинула халат и поспешила в коридор – кого еще принесло?

На пороге стоял Дымчик.

– Соскучился, – потупив глаза, сказал он. – Не выгонишь?

Оказывается, так выглядит счастье. Лиза была уверена, что это оно и есть.

То, что было между ними, что они чувствовали…

Они. Вдвоем. Оба.

Ведь такое невозможно изобразить – прикинуться невозможно.

10

Они проснулись от громкого крика:

– Лизка! Ты дома?

Ритка. Вернулась. Дождались.

Лиза принялась одеваться.

А Ритка все бушевала. Выпила или просто не в настроении?

– Лизка! – кричала она. – Ты что, окочурилась?

Через минуту раздался стук в Лизину дверь. Ритке и в голову не придет, что Лиза может быть занята, спать или находиться не одна…

Лиза посмотрела на часы – почти семь! Как хочется есть! Еще бы, не ели они с самого утра, еще с поезда. Надо срочно бежать в кулинарию, если там вообще что-то осталось. К вечеру прилавки пустели, народ все сметал – от паштета до жареной мойвы, от селедочного масла и готовых котлет до пирожков и ромштексов.

Лиза бросила взгляд на спящего Дымчика. В дверь барабанят, а ему хоть бы хны!

Ритка сидела на кухне и пила яичный ликер. Бросив на Лизу презрительный уничижающий взгляд, усмехнулась:

– Ну что, выспалась, соня?

– С поезда, – краснея, ответила Лиза, стараясь не смотреть Ритке в глаза. – Две ночи не спали.

– А где этот? – бесцеремонно спросила Ритка и кивнула в сторону Лизиной комнаты. – Там?

Лиза кивнула.

Ритка расхохоталась.

– Да брось! – и с удивлением покачала головой. – Ну ты даешь, тихоня! С места в карьер. Вижу, съездили не зря! Ладно, не мое дело. Давай, буди своего… этого… как его? Полюбовничка!

– А ты что разоряешься? – спросила Лиза. – Что-то случилось?

Ритка сверкнула глазами.

– Еще как случилось! Буди Димку! Собирай курултай[1], будем решать!

– Что решать? – растерялась Лиза. – Мне нужно в кулинарию. Есть нечего, а она скоро закроется!

– Димку буди! – раздраженно повторила Ритка. – И черт с ней, с твоей кулинарией! Тут жизнь человеческая решается, а ты про жратву!

Лиза кивнула и пошла будить Дымчика. Наверное, что-то действительно случилось, просто так Ритка не кипишует, ей на все наплевать. Поссорилась или рассталась с Жекой? Тоже мне, вселенское горе.

А у Лизы – вселенское счастье, вы уж простите!

Вселенское счастье на фоне небольших неприятностей и большого разочарования. Так она обозначила встречу с матерью. Ну да, на фоне случившегося именно так все и выглядело – небольшие неприятности и большие разочарования. Которые она уже, кажется, пережила.

– Ритка? – сладко потянулся Дымчик. – Явилась, не запылилась. Ой, Лизка! А жратва и выпивон?

Лиза виновато вздохнула:

– Не успела. У Ритки что-то случилось. Злющая, и в глазах слезы. Не переживай, нажарим картошки, откроем консервы, есть бутылка водки. В общем, погуляем, – неуверенно вздохнула Лиза. – Но, кажется, веселой гулянка не будет…

Ритка сидела все в той же позе, отхлебывая густой желтый ликер.

Увидев Дымчика, засмеялась:

– Ну что, плейбой, поймали тебя? А я говорила – не надо переться в эту дыру, хорошим не кончится. Ан нет, поперлись. И что теперь? Конец дружбе? Побултыхаетесь в койке – и все? После такого дружить сложно, я знаю. Дураки вы, короче. Ладно, дело ваше.

Дымчик и Лиза стояли, как виноватые ученики перед директором школы.

Лиза ждала, что он возразит, перебьет Ритку и скажет, что она ошибается, у них все не так, а совсем наоборот, у них все серьезно, у них любовь. Но Дымчик молчал. Выходит, соглашался?

– Ладно, – резко перебил Ритку Дымчик, – хорош воспитывать. Что у тебя? Случилось что, раз нажралась одна и злая как собака?

– Случилось, – обреченно кивнула Ритка и заревела.

Ревущей Ритку Лиза видела нечасто, раза два в жизни, и то сто лет назад.

– Залетела я, ребят, – всхлипнула Ритка. – И самое главное – срок. Срок прозевала, короче, аборт делать поздно. А если делать – очень опасно. У меня плохая свертываемость крови, короче, сдохнуть могу. Во цвете сил и лет.

И Ритка еще пуще заревела.

– Да и что такого-то? – разозлился Дымчик и отхлебнул из Риткиного стакана. – Залетела, и что? Твой амбал не хочет становиться папашей?

Жека никогда не нравился Дымчику, это было понятно. Два полюса, две противоположности, и Дымчик не уставал подкалывать «тупоголового», по его словам, спортсмена. Он вообще обожал провокации, а когда тот терялся, Дымчик смотрел на него с нескрываемым презрением.

Но Ритка была влюблена, и сроду ничего, кроме учебников, не читавший спортсмен ее не смущал.

– Зачем мне умный? – говорила она. – Я и сама умная! И потом, у него другие достоинства, – важно заявляла она, вызывая гомерический хохот ближайшего круга.

А теперь она сидела и протяжно выла.

– Эта сволочь свалил, – прорыдала Ритка, – просто свалил, и все, кранты! Сказал, что ребенок ему не нужен и я не нужна! Сказал, что денег даст, но ничем заниматься не будет. Короче, потрахались и до свидания, мы расстаемся!

– Ритуль! – Лиза обняла подругу и прижала к себе. – Ну все, хватит, хватит! Тебе вредно нервничать. Это не горе, Ритка. Это… счастье. В конце концов, у тебя есть мама и мы! Как-нибудь справимся – ты только не убивайся! Тысячи женщин об этом мечтают!

Ритка в мгновение замолчала и немигающе уставилась на Лизу.

– Ну ты совсем дура… – протянула она. – Ты просто чокнутая, Лизон…

Дымчик стоял у окна и курил.

– Вот же тварь, – выдавил он сквозь зубы, – вот же подонок! А я, Марго, тебе всегда говорил! Я всегда говорил, что он сволочь! Тупая накачанная сволочь. А ты? «Женя хороший, Женя клевый!» Тьфу, дура. Так тебе и надо.

И Дымчик горестно махнул рукой.

– Ладно, Лизка права, хватит. Надо думать, что делать. Точнее, как быть. Что делать и так ясно, – неуверенно добавил Дымчик.

– Что тебе ясно? – заорала Ритка. – Да мать меня растерзает! Вы что, Полю не знаете? Начнет вопить, что отдала мне всю жизнь, дала все, что могла, пахала как конь, «поступила» меня в институт, заплатила бабки, одевала-обувала, кормила-поила, возила по курортам! «У тебя, доченька, у первой в классе были джинсы и настоящие сабо, итальянская косметика и французские духи». Я ее песни знаю наизусть! И что стригли меня в «Чародейке», а не в парикмахерской за углом, и что маникюр с пятнадцати лет делали, и что я тварь неблагодарная, связалась с идиотом и в подоле принесла! Она ведь знала, предупреждала! А теперь я хочу повесить ребеночка на мать, на бедную Полю, которая только устроила свою личную жизнь! А, да! Замуж она пошла, только когда я выросла, потому что раньше и допустить не могла, что у меня будет отчим! Короче, не оправдала я, дура набитая и шалава подзаборная, все как она и говорила…

– У нее своя правда, – возразила Лиза, – но она тебя обожает. Покричит, поорет и успокоится, Полечка добрая. И внучка своего будет обожать не меньше, чем тебя. Ну или внучку.

– Лизка права, – кивнул Дымчик. – Полечка хорошая. И тебя, дуру, простит. Повыступает и простит. Я о другом – о твоем Жеке. Я вот думаю, как с ним разобраться.

– Забудь про него, – сказала Лиза, – и не марай руки. Ну что ты ему сделаешь, дашь в морду? Не смеши, Дим. Да и вряд ли это поможет. Бог ему судья, еще пожалеет. Еще приползет и будет умолять дать на ребеночка глянуть!

– Дура ты, Лизка, – усмехнулась Ритка. – Бог судья, ага! И приползет он, как же! Никуда он не приползет. Потому что сволочь. Димка прав. И что я сама виновата, прав. Связалась с тупым качком и бегала за ним как умалишенная. И никакого бога, Лизочка, нет. Ладно, ребята. Все ясно. Спасибо за поддержку. Я знаю, что делать.

Ритка встала, отерла слезы и ушла к себе в комнату.

Растерянные Лиза и Дымчик смотрели ей вслед. Лиза бросилась за Риткой, но дверь была закрыта на замок. Перепуганная Лиза барабанила в дверь, умоляя Ритку открыть. Дымчик растерянно вздыхал.

Через пару минут дверь отворилась.

Ритка стояла бледная, спокойная, с отсутствующим неживым взглядом.

– Что ты придумала? – закричала Лиза, тряся ее за плечи. – Что ты такое придумала?

– Ничего, пойду и утоплюсь. Хотя нет, не получится: зима, лед, а в проруби застрять можно. – Она хмыкнула и скривилась. – Значит, повешусь, всего и делов. Повешусь или спрыгну с высотки. Заберусь на крышу и… Тю-тю. Короче, подумаю.

Дымчик заорал, что она идиотка и дура, и даже еще дурее, чем он предполагал, и что Полечка никогда от нее не откажется, и есть они, ее самые близкие друзья, Лиза и он…

– А до этой твари я все равно доберусь! Хотите вы этого или нет, но возмездие настанет, не сомневайтесь!

Лиза то успокаивала бушующего Дымчика, то укладывала в кровать бледную, по-прежнему как неживую подругу, бегала за водой и сердечными каплями, еще мам-Ниниными, в старом, почти засохшем пузырьке.

И вдруг Ритка села на кровати, немигающим мертвым взглядом посмотрела поочередно на обоих и спокойно сказала:

– А ты женись на мне, Димка. Спаси меня от позора. Женись, и все. Тогда Полечка все примет. Поживем пару лет расписанные и разведемся. Зато спасем мою честь.

И громко, истерически захохотав, Ритка упала ничком на кровать и через минуту добавила спокойным и нормальным, обычным голосом:

– А здорово я придумала, да?

Обалдевшие Лиза и Дымчик смотрели на вполне спокойную Ритку.

– Шутишь? – спросил растерянный Дымчик. – Прикалываешься?

Ритка покачала головой.

– Нет. А что, слабо? А говоришь, что поможешь, что друзья и все такое. Брешешь, короче. Все ясно, тогда пойдем по первому варианту.

Лиза молчала. То, что она услышала, сразило ее наповал.

Ошарашенный Дымчик сел на диван и молча переводил взгляд с Ритки на Лизу, не зная, что сказать.

Лизе хотелось крикнуть: «Не слушай ее! Ничего она не повесится, врет! Она с самого детства Полю пугала, что уйдет из дома и потеряется! Простит ее Полечка, я же знаю! Всегда прощает! Все у нее будет нормально, тоже – как всегда! А мы с тобой, Дим? Как же мы теперь?»

– Хорошо, – вдруг сказал Дымчик, – я женюсь на тебе. Но через год мы разведемся.

Ритка молча кивнула.

– Максимум через год, – крикнул он. – Нет! Через два месяца! Ты меня поняла?

– Да поняла, поняла, чего орешь? Разведемся, и мерси вам ужасно за все, – сказала она с нескрываемой издевкой.

А потом всхлипнула и вытерла несуществующие слезы.

Лиза чувствовала, что ее накрывает волна отчаяния и злости. Стало трудно дышать, сердце билось где-то в желудке.

– Задницу свою хочешь прикрыть за чужой счет, Рит, – ровным голосом произнесла она. – Ты прекрасно знаешь, что мать тебя простит. Наорет, а потом пожалеет. Жеке отомстить хочешь? Ты свалил, так у меня другой есть, так? А ты, Дим? Благородным выглядеть хочешь? И тоже за чужой счет.

Ритка удивленно посмотрела на Лизу – не ожидала такого от нее, от этой мямли и тихони, почти никогда ей не перечившей.

– Ну ты даешь, Лиз. За чей это – чужой? За твой, что ли? Переспали разок, и все, Димка твоя собственность? А ты его спросила? Он мужчина, между прочим, а мужчина сам решает, как ему поступить. Вот он и поступил. Благородно поступил! И спасибо ему!

И жалобно добавила:

– Мы же не по-настоящему, Лиз… По-настоящему у нас ничего не будет.

Про себя усмехнулась: «Удобную подружку терять нельзя, надо подмаслить».

– Да, Лиз, – подал голос и Дымчик. – Что-то ты не то говоришь…

Лиза дернулась как от пощечины.

– Да идите вы оба…

Не включая света, она сидела в своей комнате и смотрела в окно. За окном поднялась метель. Под молочным фонарем, напоминая летних назойливых мошек, кружил рой снежинок.

«Сумасшедший танец, – подумала Лиза. – Кружатся как безумные».

Ей стало не по себе, и она плотно задернула шторы.

В комнате стало совсем темно.

«Вот и хорошо», – решила она.

За стеной, у соседей, было тихо. Успокоенная Ритка спала, а Дымчик ушел. Ушел, не зайдя к ней, не попрощавшись.

«Ну и черт с вами, – думала Лиза. – А хорошо бы квартирку нашу безумную разменять. Наверняка найдутся желающие: еще бы, самый центр, метро рядом, магазинов полно. Внизу знаменитая кулинария, прекрасный зеленый двор, да и сама квартира вполне – большие комнаты, кладовка, все удобства. Кухня маловата, но тоже сойдет. Главное – место, район. В двух минутах от Главпочтамта, в четырех от Чистых прудов, в пятнадцати от Сорокового гастронома и Дома фарфора, в двадцати от центрального „Детского мира“… Короче, сказка. Мечта».

Лиза привыкла жить в самом центре столицы, за пятнадцать минут добегала до ГУМА и Красной площади, до Исторического музея и улицы Горького. Все самое главное рядом! Кривоколенный, Архангельский, Потаповский. Меншикова башня, палаты Ладо, бывший дом Карамзина, Веневитинова. Дом, где часто гостил Пушкин… Это не просто родной район, это Родина. И как уехать с любимой Родины?

Но жить с Риткой и ее ребенком, видеть Дымчика в роли мужа и отца семейства… Нет, это было выше ее сил. Пусть даже это обман и постановка, все не взаправду, как говорили в Лизином детстве. Да и чем, зная Ритку, это все кончится? Ритке, самой близкой подруге, практически сестре, доверия нет.

А может… может, сказать Полечке? И тут же испугалась своих мыслей – нет, никогда. Она не стукачка.

Ритка не мучилась ни минуты – сделала так, как ей было удобно. А ведь догадывалась, что Лиза влюблена в Дымчика. Лиза ей не говорила, но Ритка не дура, видела. Но даже не вспомнила. Решение она нашла, стерва… Всегда была о себе – и только о себе. Сколько раз Лизе было и невыносимо стыдно за нее, и часто так обидно! Ведь правильным было обсудить это сначала с ней, с Лизой, а уж потом…

Нет, ничего она не скажет, исключено. И Димкиным родителям не скажет, они и так будут не в восторге. Может, Димкина мать расстроит свадьбу? Говорят, она та еще штучка. Впрочем, Димкины родители не вылезают из-за границы, и их вряд ли так сильно волнует скороспелая женитьбы сына, его невеста и их ребенок. Они и Димку не растили: сначала пятидневка в саду, потом интернат. Что им внучок или внучка – у них другие интересы. Понятно, что невесту хотелось бы побогаче и познатнее, но Ритка хорошенькая, веселая, легкая в общении, умеет найти подход и подластиться, умеет восхищаться и делать комплименты, так что вполне вероятно, что свекровь она обаяет. А там и ребеночка в руки – смотрите, какой хорошенький! Вылитый вы!

Это Лиза будет молчать как истукан. А у Ритки не задержится. Как говорила мам-Нина: «Ритка без мыла в зад влезет».

И Полечка обрадуется. Не в подоле принесла неизвестно от кого, а от родного и любимого Димки, практически брата и члена семьи.

Полечка все понимала про Димку и относилась к нему с долей скепсиса, небольшими оговорками, но и с симпатией. Ну да, не орел,– но все-таки свой, знакомый и понятный. И про Ритку, кровиночку и безусловную любовь, все понимала. И цену своей, по ее же словам, профурсетке знала. Знала и всегда ждала от нее какой-нибудь неприятности.

– Вся в отца, – вздыхала Полечка. – Хитрая, наглая, жадная и коварная. Копия! Тьфу, рыжее отродье!

Но неожиданно картина меняется: нерадивая дочь выходит замуж, рожает ребеночка – и превращается в приличную женщину. Ритка успокоится, и Полечка выдохнет.

«Хотя нет, – размышляла Лиза, – вряд ли. Вряд ли когда-нибудь будет покой. Ритку надо в ежовых, а Димка хиляк. Полечка с характером, а не смогла. Что ждать от Димки?

Стерва Ритка, но не дура! И хитрая, зараза: все чин чином – семья, ребенок, муж приличный. Родня дипломаты, и сам Димка будущий дипломат. Уедут в загранку и заживут как люди».

Лиза понимала, как отнесется Полечка к этой свадьбе. Обрадуется, что дочь пристроена, а там дальше видно будет, что загадывать-то? Не получилось бы ничего, даже если бы она, Лиза, и решилась на подлость.

Конечно, не в Полечкиных интересах мешать этой истории. Димка свой, родители богатые, квартира набита добром. Пусть живут! А она, Полечка, поможет. Конечно, поможет, куда денется? Свое, родное, роднее некуда.

Так позже Полечка и думала.

Хотя сердце у нее тоже за всех болело. Понимала она: «Ритке нужен мужик-кремень, милиционер или военный, вроде моего Васильича. Вряд ли уживутся…»

Но она, Полечка, поможет, как не помочь! Дочь родная, внук или внучка, кровиночка. И развода не допустит – пусть ее дура и не надеется!

«Пусть попробует рыпнуться! Во всем в папашу пошла, ничего от матери не взяла – ни ума, ни хозяйственности, ни практичности. „Дай“ да „дай“, вот и весь девиз, все ей должны».

Гены – но, если по правде… и она, Полечка, тоже виновата…

«Все своими руками сделала: то в рот, то в попу совала, лишь бы деточка радовалась, лишь бы была довольна, – запоздало каялась Полечка. – Вот и вырастила ленивую и наглую девку. Ладно… Димка не самое худшее, могло быть куда хуже. Даже думать об этом не хочется».

Полечка давно научилась принимать жизнь такой, какая она есть. Принимать и смиряться – такова женская доля.

Сколько лет она билась, сколько кланялась, унижалась! Чтобы все как у людей, чтобы у дочки все было. Ей повезло на старости лет – ну хорошо, в очень зрелом возрасте!

А Ритке вот смолоду! У всех своя судьба…

11

Дымчик появился в час ночи.

Пьяный в дым. Дымчик в дым, каламбур…

Плакал, просил прощения, стоял на коленях. Лиза молчала. Но, устав оправдываться, вдруг разозлился.

– Да пойми ты: пожалел я ее. Пожалел! Прикрыть позор – вот как раньше это называлось. И прикрывали, почитай литературу! Ты сама говорила – людям надо помогать, твои слова! Я же не спать с ней собрался, выручить хочу! Она для меня как женщина вообще не существует! Полный ноль! Залетела, дура, а прикрыть некому. Может, я кретин, но мне ее жалко. Думаешь, в благородство играю? Жалко мне ее! Лизка, ну что ты молчишь? Ну!

– Я просто чувствую, что хорошим это не кончится. Я знаю Ритку. Да и Полечка хваткая. Хорошая, но хваткая, жизнь научила… В общем, вряд ли они тебя отпустят. И вообще, Дым! Почему ты позволил им влезть в нашу жизнь?

– Лиза, знаю, что я не самый хороший человек на свете. Знаю, что избалованный, и капризный, и слабый. Знаю. И что боюсь серьезных проблем и сложных решений, знаю. Откладываю важные дела, потому что боюсь их начинать. Могу наорать, обозвать, подколоть, обидеть, и делаю это с большим удовольствием. Да! Унизить человека доставляет мне удовольствие! Потому что так делают все слабаки, они так самоутверждаются. А я слабак во всем – и телом, и душой. И духом. Посмеиваюсь над верующими, а когда мне плохо, бегу в церковь и лепечу что-то, прошу, молюсь как умею.

Пьяный Дымчик решил каяться сразу во всем. На всякий случай.

– Я трус, ни за что не полезу в драку. Потому что боюсь физической боли. И душевной тоже – правда, пока не знаю даже толком, что это такое… И вот иногда думаю: какое же я дерьмо… Но есть же что-то и во мне хорошее? А? Мне жалко людей. Это дерьмо, которое я, – он горько усмехнулся, – плачет от несправедливости мира и несоответствия того, каким хочет его видеть, и тем, каков этот мир на самом деле. Я прочел кучу книг, Лиз, и понял, как ничтожен, слаб и жалок человек. Я презираю его, но при этом испытываю к нему жалость. Мне жалко мою глупую и жадную мать, живущую в постоянных сплетнях, стукачестве и зависти, потому что по-другому среди посольских не бывает. Сначала ей было противно, но потом она привыкла и стала такой же. Мне жалко моего отца – умницу, медалиста, отличного специалиста. Но чем он занимается, господи? Какую жалкую роль он себе приготовил! А ведь мечтал стать ученым, писать книги, преподавать. Мне жалко даже дядьку, Васильича. Всю жизнь суетился, делал карьеру, подставлял друзей, шел по трупам. И что? Да, он все получил. Но цена! А он не дурак и все понимает. И к старости стал плаксивым, растерянным. Жалким. Но не на людях, на людях он держится, что ты, ни-ни! Как же, полковник!

Лиза слушала молча, не перебивая. А Дымчика просто несло, и плакал он уже по-настоящему, размазывая сопли.

– Мне жалко своих однокурсников с их дешевыми стремлениями. Европка, Америчка, шмотки, тачки, бабки. Вот все разговоры. А цена, которую придется заплатить? Про это никто не думает. Я вижу их жизнь наперед, потому что знаком с ней. Ты возразишь – у тебя все было, поэтому ты… А у них не было? Во-первых, было, рабочих и крестьян в нашем институте нет. А во-вторых, если и есть, так, чуть-чуть, то они боятся оказаться ниже, боятся не соответствовать нам, золотым деткам, боятся, что у них не получится – сорвется, не сложится, – поэтому стараются больше других. Цель жизни – карьера и командировка в приличную европейскую страну, вот что главное. А там, в этом Эдеме, они себя проявят, всем покажут, выслужатся, стукнут, лизнут. Ну а дальше все будет как надо, как по маслу.

Лиза опустила глаза. Ей даже как будто стало жаль этих, золотых… Она внутренне усмехнулась.

– А девочки наши? Красавицы, модницы, а в головах пустота. Только бы выйти удачно замуж и уехать в Европу или в Америку. Как будто они не знают, что их ждут зависть, сплетни, оговоры, подставы. Но нет, наплевать. Оторвать удачного мужа, уехать, свалить из эсэсэрии, и все, жизнь удалась.

– Или вот Марго, – продолжал Дымчик. – Ритка грезит о богатой жизни, и ей все равно, каким способом она это получит. Дипломат, иностранец, сын дипломата… Она же с детства на это настроена. А тут любовь, железноголовый Жека. Блин, надо же так влипнуть – влюбиться в такого барана и еще залететь! Ну и как ее не выручить, не протянуть руку помощи! Ладно, прости, неудачная шутка.

Лизе было не до шуток. Но Дымчик этого как будто не понимал.

– Лиз, я и с тобой поехал по той же причине. Мне было тебя жалко. Куда тебе, московской девочке, одной по вокзалам, поездам, с разной пьянью, бомжами, зэками? Да еще и в эту глухомань, в эту пердь! Вот такой я дурак, Лизка, – добавил Дымчик, – вот такой идиот.

Он поднял глаза и посмотрел на нее.

– Ты не сердись, ладно? Просто пойми. Ты б на моем месте…

Вдруг он улыбнулся.

– А я скучал по тебе. Чего хмыкаешь? Правда скучал! Может, влюбился?

Лиза махнула рукой:

– Да делайте что хотите! Женитесь, рожайте, разводитесь, мне наплевать! Вы оба меня предали, как ты не понимаешь! Ладно Ритка, какой с нее спрос, а вот ты…

– Ты все преувеличиваешь, – с раздражением сказал Дымчик. – Год пролетит, и не заметишь! Не заметим, Лизок, мы не заметим. А может, и не год, я же Ритке сказал, что разведемся через два месяца, вот и разведемся через два.

– Ну да, – усмехнулась она. – И волки сыты, и овцы целы. А всю жизнь платить алименты? Ты не подумал об этом?

Дымчик вздохнул:

– Дядьку попрошу, он что-нибудь придумает, он многое может. А, Лиз?

Лиза закрыла глаза и отвернулась.

* * *

На свадьбу она, конечно же, не пойдет: скажет, что заболела. И вправду немного болело горло, хотя это можно было легко пережить… Но как пойти туда, к ним? Как смотреть на радостную Ритку в свадебном платье, на любимого Дымчика в строгом костюме жениха? На торжественную церемонию обмена кольцами, на поцелуи, на поздравления, на пышный стол, за которым звучат тосты – за любовь, детей, благополучие… Как видеть родителей Дымчика, целующихся с невестой?

Противно. Сидеть с кислой мордой не хочется, изображать радость не получится. Да и кусок в горло не полезет. И улыбку на лицо она не натянет, не тот характер.

– Как не придешь? – кричала в трубку Полечка. – Ты спятила? Свадьба лучшей подруги, сестры, можно сказать! Какое горло, какая температура? Я привезу таблетки, отличные югославские таблетки, симптомы снимут за час! Лиза, ты меня слышишь? Какое – нет сил, ты что! Тебе сколько лет? Ты о каких силах? Такое событие! Нехорошо. Очень нехорошо. Мне кажется, я ничего плохого тебе не сделала. И Ритка не сделала. А может, ты просто завидуешь? А, Лиз?

Обиделась, ну да бог с ней.

Лизе все казались врагами: и добрая Полечка, и предатель Дымчик, и даже его родители, которые уже совсем ни при чем.

А про Ритку и говорить нечего. Стерва. Но кто ж этого не знал?

Позвонила и сама Ритка. Смеялась:

– Мама говорит, что ты мне завидуешь.

Лиза фыркнула:

– Ну да, завидую. Всегда мечтала родить в двадцать лет.

– Ой, – продолжала Ритка, – да я вообще не заморачиваюсь! Рожу, подкину Поле, быстренько разведусь – и снова свобода! А ты действительно не придешь?

– Действительно, – ответила Лиза. – Удачи тебе. И мои поздравления.

Дымчик больше не объявлялся, да и Полечка пропала – видно, обиделась не на шутку. Даже Ритка, занятая предсвадебной подготовкой, и та больше не звонила.

Лиза сходила с ума от тоски.

За окном стоял март, иногда появлялось долгожданное солнце, и тут же, как от долгого ожидания и нетерпения, начинала стучать капель. Скоро совсем весна, а за ней и лето. Ну и что, что это меняет? Люди поедут в отпуска, на дачи и к теплым морям, а Лиза останется в Москве. Будет работать, а в выходные до одури валяться на диване, читать книги и сходить с ума.

Куда бы уехать? И главное – на что? Да и страшновато одной, а не с кем. Значит, надо больше работать. Отличный выход занять себя и заодно поднакопить: нужны новые зимние сапоги, да и туфли не помешают – сколько можно ставить набойки, и юбка нужна, и кофточки, и косметика еще – которую в магазинах, не отстояв трехчасовую очередь, не купить, а у спекулянтов двойная цена…

…Ничего страшного, будут у нее впереди и моря, и леса, и горы! Надо только окончить институт, пойти работать, стать хорошим врачом, а деньги можно заработать.

«Есть множество вариантов, – думала Лиза. – Например, подрабатывать на подстанции скорой помощи, там платят прилично, или брать ночные дежурства в больнице».

Она справится, у нее нет другого выхода. Потому что она одна. У нее нет ни Полечки, ни всемогущего мужа, ни новых богатых родственников-дипломатов. Ничего у нее нет.

Но все будет. Она в это верит, просто привыкла рассчитывать на себя.

* * *

Через день после свадьбы не выдержала и позвонила Полечка. Видимо, со всеми остальными уже поделилась, оставалась только Лиза.

Начала с вопроса о самочувствии, но через минуту затарахтела:

– И какой был шикарный стол! Ты, Лизка, точно такого не видела! И балыки, и осетрина, и мясное, и разноцветная икра! Как это разноцветная?.. Да это я так шучу! Красная и черная, Лиз, какая еще! Про свежие овощи и разные салаты я и не говорю! А крабовые! Нет, ты представь, крабы и майонез, все! А на горячее – молочные поросята… Ну и пирожные, и кофе-гляссе на десерт… В общем, Лизка, не такая моя Ритка и дура!– выдохнув, закончила Полечка.–  Кстати! И сваты нормальные! Лиз, ты здесь, ты меня слышишь? А, слышишь. Ну, хорошо. Так вот: сватья, конечно, важная, гонористая, но баба красивая, ухоженная. Еще бы – всю жизнь там, как они говорят, за пределами, и всю жизнь не работает. Приемы, протокольные обеды, посол этот, посол тот. Выпендрежница, конечно, но, как говорится, имеет право.

Сват поскромнее, – продолжала Полечка. – Нормальный такой, симпатичный. Ничего из себя не строит. Правда, не очень общительный, – вздохнула она, – в родственники не набивается, да и черт с ними, правда? Все равно он моему Васильичу обязан, он так и сказал. Кто? Да Васильич! Ну и вместе нам не жить, уедут они через неделю. Я своей говорю: «Терпи, Ритка! Бог терпел и нам велел. Хоть неделю рот не открывай, кивай и благодари: „Спасибо, мама, спасибо, папа“».

Полечка помолчала полсекунды, удивляясь отсутствию Лизиного восторга, и снова:

– Ой, забыла! Про подарки забыла! В общем, Лиз, они денег дали. Прилично. Даже мой удивился, сказал «ого!». От них троих, от моего и сватов, – хорошо вышло. Ну, ты Васильича знаешь, мужик он нежадный, это те жлобы, а и то хорошо дали. Стеллочка, сватья, набор моей подарила – сережки и колечко. С бриллиантиками, но размер, Лиз, ха-ха! Без лупы не разглядишь! – и Полечка скрипуче расхохоталась. – Как будто у моей нет бриллиантов! Но мы в пояс, ахаем и охаем, дескать, какая красота невиданная и ценность невероятная!

Лиза молча держала трубку и смотрела в стену, почти не слушая.

– И мне отстегнула. Ой, Лизка… Цирк! Скромненькое такое колечко с жемчужинкой. А знаешь, сколько там жемчуг стоит? Ну этот, искусственно выращенный? Я-то знаю, меня не проведешь. Ко-пей-ки. Копейки, Лизка. У нас на работе Янина была, ну, в рецептурном. Так у нее муж мотался в загранку и таскал чемоданами этот искусственно выращенный. И серьги, и кольца, и ожерелья. Янина, разумеется, продавала. Так что нам все известно, ха-ха!

Ну все, – выдохнула Полечка, – вроде все тебе доложила. Уф, устала. От свадьбы этой устала, от сватов. Морда болит от улыбочек. Ладно, Лизок. Пошла. Да, тебе ничего не надо? Может, привезти чего, ну, из вкусненького?

«Как быстро из доброй и хорошей Полечки вылезла расчетливая и хитрющая баба, – подумала Лиза. – Она ведь неглупая, все понимает. Где Дымчик, а где ее Ритка. А ничего, проглотила… На полминуты удивилась, а потом – как так и надо. А ведь у нее всегда было волчье чутье! Это обида во мне говорит, – призналась Лиза самой себе. – Все-таки от Поли я плохого не видела. А дочь есть дочь, кто ж ей хорошего не хочет! А тут куда уж лучше, такие родственники… А расчетливая – так это всегда было, жизнь заставляла. И во всем этом, в этой свадьбе, Полечка точно не виновата, зря я так…»

Дымчик позвонил в тот же вечер из автомата у Лизиного дома.

– Выйдешь?

– Нет, – ответила Лиза, – я нездорова. Уходи, прошу тебя. Мне неприятно тебя видеть.

Не ушел. Поднялся и долго трезвонил.

Лиза не выдержала и открыла, и, увидев бледного и растерянного Дымчика, со вздохом впустила в квартиру.

– Ну? – усмехнулась она. – Будешь рассказывать о пышном столе и веселье? Не напрягайся, я в курсе, Полечка просветила.

– Мне плохо, Лизка, – тихо ответил он, – мне очень плохо. Я никогда не любил врать, ну, если только так, по острой необходимости. А тут такое вранье, такая ложь, такой цирк! И мои ни в чем не повинные родители, дядька. Да все! Что мы устроили, Лиз? Зачем я согласился?

– Не мы, а ты, – отрезала Лиза. – И прости, но жалеть я тебя не буду. Я предупреждала, но ты меня не слышал. Как же, святое дело – помочь другу! А она тебе друг? Ты не задумывался, что, как только… Ритка предаст сразу, без промедления. Потому что думает только о себе и о своей выгоде. В общем, разбирайтесь сами, а я устала. Устала от вранья. И вообще: у меня скоро сессия, а еще подработка, ночные. Мне надо приходить в себя, Дым, а не вас жалеть. Вас есть кому пожалеть. Это я, Дима, одна.

– Я понял, – он кивнул. – Я полный мудак. Но ничего, я разберусь! Я разведусь с ней, как только родится ребенок! Да, запишу на себя и разведусь! Зато у ребенка будет отец, папашка законный… А ты, Лиз? – усмехнулся вдруг Дымчик. – Ты тоже не святая. Как ты Ритку, а? Ведь лучшая подруга, почти сестра. А тут она – и подлюка, и сволочь… А ты с ней выросла, из одной тарелки ела. И мать ее, тетя Полечка, по твоим же словам… Ладно, Лиз. Я пошел.

Лиза молчала.

– Я пошел? – с нажимом повторил он.

– Конечно, – кивнула Лиза. – И, пожалуйста, не приходи. Разберись со своей жизнью, Дима.

Она не пошла его провожать. Хлопнула дверь. Лиза плюхнулась на диван и разревелась.

Вспомнились слова мам-Нины:

«Человек делает – и не думает, что будет за это платить. А будет, не сомневайся. Ничего с рук не сходит».

Ну конечно же, в тот же вечер объявилась и Ритка, как без нее!

Сначала был долгий и нудный рассказ про «шикарнейший стол», на который не поскупилась новая родня. Впрочем, следом было отмечено, что для них это не бешеные расходы, подумаешь! Женят единственного сына. Да и мордой в грязь перед друзьями-дипломатами упасть не хотят.

Потом началось хвастовство подарками. Без Полининых комментариев, что подарки копеечные, Ритка это опустила, сделав упор на слово «бриллианты».

Лиза молча усмехалась.

– А тебе не кажется, что ты заигралась, Рита? – вдруг спросила она. – Сама поверила в то, что свадьба настоящая?

Ритка молчала пару минут, а потом вздохнула:

– Да ладно, Лизка! Не вредничай. Мне так тошно, что хочется застрелиться. А ты тут со своими подколами! И тошнит еще, и башка кружится. Ой, не дай бог! Как же я влипла, Лизка, какая я дура!

– Ну, – язвительно поинтересовалась Лиза, – и когда домой? Или ты там, у свекров, прижилась и передумала?

– Ты что? – возмутилась Ритка. – Какое там «прижилась»! Свекровь смотрит волком, глаза злющие, ну как же – окрутили ее мальчика! Свекор не вредничает, но со мной ни слова. Унижают, короче. Через неделю, Лиз. Через неделю вернусь. Они свалят – и тут же вернусь. А пока буду мучиться… А как сейчас съеду, как объясню? Короче, жди меня, скоро опять будем вместе.

«Как с гуся вода, – подумала Лиза. – Все шуточки и прибауточки. Слезки и тут же смешки».

– А что скажешь Полечке и Васильичу, почему съезжаешь?

– Что-нибудь придумаю, – Ритка махнула рукой. – Пока не до думок было. Знаешь, как все это хлопотно? Устала как собака, тебе не понять.

– Не понять, – кивнула Лиза. – Я б на такое ни за что не пошла.

12

Лиза пыталась хоть немного отвлечься, но получалось плохо. Институт, три раза в неделю ночные дежурства, но если выпадала пара часов свободного времени, шла в Пушкинский или Третьяковку. Только бы не сидеть дома. Только бы не прислушиваться к телефону и шагам на лестнице.

Ритка, как и обещала, явилась ровно через неделю.

– Уф, проводили! Выдохнула! Да все выдохнули, – рассмеялась она, – и мама, и Димка, и даже Васильич! Достала всех эта мамаша, Стелла, – чистая людоедка Эллочка! Капризная, злющая, короче, тот еще фрукт. Слава богу, жить вместе не придется! А то бы я бы с ней тут же разосралась! Лизка! – не умолкала Ритка. – Ну все, мы снова вместе! Как всегда, вместе! Ты же от меня не откажешься? Тебе же я не врала!

И то правда. Только видеть и слышать ее было противно. Воротило от хорошенькой конопатой Риткиной физиономии. А та то впадала в бурное и необъяснимое веселье, то принималась скулить, жаловаться на жизнь и бурно рыдать.

Ритка поносила коварного Жеку, свою беременность, саму ситуацию – выход из которой вроде нашелся, но что будет дальше?

Ритка до дрожи боялась предстоящих родов. Она ругала себя, придиралась к матери и говорила, что такая жизнь ей вообще не нужна и зря Лиза тогда ее остановила.

«Я не выдержу этого, – думала Лиза. – Еще четыре месяца точно не выдержу! Я ее не выдержу! А что будет потом?»

Дымчик не появлялся. Лиза тосковала по нему и, не выдержав, позвонила. Хорошо, что трубку никто не взял – что бы она ему сказала? Что любит, не может без него жить, что все поняла и простила? Сказать, что ждет его на Кировской, где в соседней комнате попеременно то смеется, то рыдает Ритка? Гормоны, Лиза все понимала. Но как это выдержать?

А Дымчик молчал. Спустя два дня Лиза поехала к его дому.

Окна квартиры были темными – значит, нет дома. А может, выпил и спит, Дымчик был слабым на алкоголь и после выпитого быстро ломался и засыпал.

Лиза потопталась на улице, замерзла и зашла в подъезд. В подъезде сидела консьержка, про это Лиза и не подумала. В такой дом так просто не попадешь.

Пожилая суровая тетка немигающе смотрела на непрошеную гостью мертвыми черепашьими глазами.

– К кому? – коротко бросила она.

Черепаший глаз был наметан: невелика птица, шалава какая-то, обойдется без «здрасте».

Лиза пробормотала, что к Диме Кравцову.

– Нет его, – отрезала тетка, – не приходил. А ты ему кто? Не в курсе, он недавно женился?

И правда – кто она ему? Никто. В любви он не объяснялся, совместных планов они не строили. К тому же тетка права: он женился. Откуда ей знать, как и почему. Вот и получается, что она ему – никто. Соседка и подружка его молодой жены. Все.

– Никто, – бросила Лиза, – просто знакомая.

– Ну и иди, раз никто, – ухмыльнулась консьержка. – Ишь, расходились!

Лиза вышла на улицу.

Подождать? А если не придет?

Спустя полчаса он появился.

– Ты? – удивился он. – А что без звонка?

– Я звонила, – смутилась Лиза, – но ты не брал трубку.

– А, да, – кивнул он. – Ночевал у друга.

Они помолчали.

– Ну что, поднимемся? – спросил он.

Уверенности в его голосе не было.

Лиза кивнула. В горле стояли слезы.

Консьержка проводила их внимательным взглядом.

– Донесет кому надо, – сказала Лиза. – Устроила мне допрос.

Дымчик пожал плечом.

– Работа такая. Ей за это и платят.

Лифт остановился, Дымчик открыл входную дверь, и они шагнули в темную прихожую.

– Где свет? – не дыша спросила Лиза.

– Подожди, – дрогнувшим голосом ответил он. – Не надо света.

Он обнял ее и крепко прижал к себе.

– Господи, как я соскучился, – прошептал Дымчик.

– И я, – жалобно всхлипнула Лиза и добавила: – Я больше.

В ту ночь он говорил ей те самые слова, которых ждет каждая влюбленная девушка.

Нет, он не расточал комплименты. Не называл ее пошловатыми словечками из лексикона влюбленных. «Киса», «зайка», «рыбка», «малыш»…

Дымчик никогда не был пошлым, за что ему большое спасибо.

Но была короткая и емкая фраза, от которой замерло сердце.

– Лиза, кажется, я тебя люблю.

– Кажется? – глупо хихикнула она.

– Это я от смущения, – ответил он и повернулся, чтобы закурить. В темноте вспыхнул красный огонек сигареты. –  Я люблю тебя, – после недолгой паузы повторил Дымчик и глубоко затянулся. – Ты – самая лучшая из всех, кого я знаю. Самая честная, самая смелая. И самая красивая. Ты лучше всех, Лизка! И я сомневаюсь, что достоин тебя.

Лиза прижалась к нему и закрыла рот поцелуем.

– Молчи, – прошептала она. – Какой же ты дурачок!..

Засыпая, она повторяла, что все плохое пройдет, они выберутся, конечно же, выберутся! Из всего этого маразма, из этой дурацкой, противной, липкой лжи. Они во всем разберутся, всем объяснят, все разрулят, и все у них будет в порядке, они будут вместе и все друг другу простят. И их простят, правда? Они же хотели как лучше! Потому что все у них навсегда.

Теперь они встречались на Фрунзенской, в квартире Дымчика. Он был нежен, как настоящий влюбленный. По утрам, когда она спала, варил кофе и делал бутерброды. Красиво, не кое-как, раскладывал их на большом блюде и будил ее поцелуем.

– Лизка, завтрак готов!

Завтракали не торопясь. Смакуя, потягивали кофе, рассказывая друг другу смешные истории, приключавшиеся с их однокурсниками.

А однажды Дымчик спросил:

– Лиз, мать тебе не пишет?

– Нет.

– А ты ей?

– С какой стати?

– Ну-у-у, не знаю, мать все-таки…

– Я ее ненавижу. И никогда не прощу.

– Простишь, Лиз.

– Тебе-то откуда это знать?

– От дядькиной покойной жены. Мудрая была тетка. Она говорила: «Мы, бабы, всегда прощаем. Любить, может, и перестаем. А прощать – прощаем». И ты, Лиз, простишь.

– Это она тебе говорила? Ты ж сопливый тогда был совсем.

– Не мне, соседке, они на кухне сидели. Я только это и услышал. И запомнил.

– Нет, Дим, не прощу.

– Не зарекайся. Не зарекайся, Лиз.

– Ну все, хватит! – Лиза поставила на поднос недопитый кофе. – Все, тема закрыта.

О Ритке и связанных с ней предстоящих событиях они не говорили.

Ритка из дома не выходила. Какие прогулки, необходимые малышу? Ха! Неохота. Вообще ничего неохота. Ни-че-го, понятно?

Понятно…

Ритка валялась на диване, пила запрещенный кофе, ненадолго засыпала – и просыпалась в ужасном настроении, с помятым лицом и заплывшими глазами. Раздраженная, злющая, ненавидящая весь мир и обвиняющая всех в своих неудачах.

Проснувшись, сидела на кухне и постоянно что-то жевала: щелкала семечками, хрустела яблоками, грызла сухари или сушки. После нее оставались крошки, обрезки, шкурки, кожура и бесконечные фантики.

Потом ей становилось плохо и начинало тошнить, и она принималась рыдать.

Скрепя сердце и с трудом сдерживая раздражение, Лиза убирала за ней, уговаривала погулять, но Ритка злилась, обижалась, кричала, что Лиза ее не понимает, уходила к себе и хлопала дверью.

– У меня ноги болят! – кричала она. – И спину тянет! И вообще, мне плохо, это ты можешь понять, будущий врач? Господи, ну за что мне все это?

Лиза брала себя в руки, пыталась разговаривать спокойно, как разговаривают с больным человеком. Она ведь и вправду будущий врач: нужно иметь терпение. Врач – это отсутствие раздражения и нечеловеческое терпение, их этому учат. Больному всегда хуже, чем вам. Сочувствие и сопереживание – без этого не бывает хорошего врача.

Лиза старалась изо всех сил, но получалось не очень.

Она срывалась и начинала кричать.

– Воздух! – кричала она. – Свежий воздух и движение необходимы будущей матери и ребенку! А ты только жрешь и валяешься! А ноги будут болеть еще сильнее, уж поверь! Скоро начнется атрофия мышц, и ты вообще не сможешь ходить! А что ты ешь? Одно дерьмо, Рита! Молотишь все подряд, как мышь! Есть надо размеренно и аккуратно, и только то, что полезно…

Ответ был один:

– Хорошо тебе говорить! Ты-то свободна и развлекаешься! Я что, не понимаю, что ты ночуешь на Фрунзенской? Милуешься с моим законным, ха-ха, а я тут дохну!

Ничего не получалось: ни вытащить ее на улицу, ни засунуть полезное, ни заставить делать гимнастику.

– Не разродишься, – вздыхала Лиза.

– Наплевать, – фыркала Ритка. – Может, и к лучшему.

13

Странное дело, но почти два месяца Полечка не замечала, что происходит. Причина была: серьезно заболел Васильич.

Инфаркт. Цековская спецбольница, откуда Полечка не вылезала. Потом реабилитация в подмосковном санатории – разумеется, тоже в ведомственном.

Васильич капризничал:

– Гулять велели побольше, а что я там, один буду круги нарезать?

И увез Полечку с собой.

– А как же Ритуля? – растерянно бормотала она. – Мне ж надо к ней!

– Справимся, теть Поль, – отводя глаза, неуверенно отвечала Лиза. – Ты не волнуйся.

– А горячее? – не унималась Полечка. – А витамины? Фрукты, овощи? Ведь ей пока не почистишь, не порежешь и не подашь на тарелке, сама не возьмет! Ты ж ее знаешь! Может, Диму попросить? Все-таки муж… Только мне неудобно… Попроси ты, Лизочка?..

– Попрошу, – сквозь зубы бросала Лиза и кривилась: – «Не почистишь»… «Не подашь»… Ага… Ох, теть Поль! Как же так можно!

– Что уж есть… – виновато соглашалась Полечка. – Теперь-то куда деваться? Беременная все-таки…

Однажды Лиза столкнулась с Полечкой у дома Дымчика: та приехала в Москву заплатить за квартиру.

Хорошо, что вовремя увидела! Спряталась за скамейку, и Полечка, сосредоточенная на своих мыслях, ее не заметила.

От Ритки Лиза узнала, что с матерью они встретились в городе, в кафе. Поели, поговорили, прошлись по магазинам.

Расстались в хорошем настроении. Ритка получила почти светское времяпрепровождение, а Полечка налюбовалась любимой дочкой.

«Поправилась, конечно, не в меру, – расстраивалась Полечка, – но что поделать…»

Сама помнила, как рот не закрывался: жевала все время – то одно, то другое. Так у многих.

А все равно хорошенькая Ритка! Глаза яркие, синие, как у отца. Губы тоже яркие, как малинки. Носик хорошенький, вздернутый – это уже от Полечки, их родовой, курносый и конопатый. Волосы хоть и потускнели, но все равно отдают золотом. Вот только кожу жалко, чудесную, нежную, почти прозрачно-белую Риткину кожу: на лице у дочки цвели неровные коричневые пятна.

Но и это пройдет. Как родит, все вернется – и кожа, и вес. И Риткино веселье, и жизнелюбие, и все остальное.

Если силы останутся после бессонных ночей…

Ох, жизнь… Но как уж есть. Больше печалило и огорчало Полечку здоровье мужа. Вернее, отсутствие этого самого здоровья.

Сдал Васильич после инфаркта. Боится всего: шагу лишнего ступить, кусочек лишний съесть… Держится за жизнь, хочет быть как прежде. Не понимает, что как прежде никогда – да и никто – уже не будет… Годы берут свое, и Полечка это чувствует.

Все стало тяжело – ну просто все. Все то, что раньше, еще пару лет назад, было тьфу – ерундой, мелочью, копеечным делом, – теперь стало почти непосильным. Полечка была легкой на подъем, и вот… Нервы, все нервы. Сначала эта дурочка всю душу перевернула. Слава богу, что так все закончилось, что Димка женился. Легко согласился, а ведь избалованный. Ритка ему не пара, это понятно…

И любви там никакой нет, Полечка это видит. Ее дурочке всегда нравились крепкие накачанные самцы, а тут Димка – с его нежным личиком, длинными волосами и худосочной фигурой. Совсем не Риткин типаж, совсем.

«Но все в жизни бывает, – вздыхала Полечка. – Кто их, молодых, разберет? Скорее всего, переспали разок-другой – молодость! – Ритка и залетела».

Зятя своего она не понимала: странный парень этот Дима. С одной стороны, избалованный, а с другой… Не капризный, ничего не требует: ни денег из родителей не тянет, ни машины ему не надо. Всего хватает. Можно сказать, что скромный. Умный, образованный, начитанный. Кино странное любит, совсем непонятное. Полечка минут десять посмотрела и ничего не поняла, а он был в восторге.

Ничего нет у них с Риткой общего. Ну, если только дите…

А ведь Ритка детей совсем не хотела: «Не буду рожать, и не жди! На черта мне эти пеленки ссаные и сопли зеленые, тьфу!»

Полечка нервничала: как же так, не будет у нее внуков? Ой, не дай бог! А тут – нате вам, рожать собралась. Не на аборт побежала, а рожать!.. Димка уговорил?.. А ему это зачем?.. Жизнь у него прекрасная, свободная, зачем ему этот ребенок?

Ничего Полечка не понимала. Знала только, что ребеночек этот нужен ей, Полечке. Вот она-то его залюбит-зацелует! Как дурочку свою когда-то… Только бы сил хватило и Васильич не подвел. Иначе как справиться с ними со всеми?

А то, что дочка подкинет ей дитенка, Полечка не сомневалась – свою Ритку она знала хорошо.

Слава богу, что денег хватит, сваты не подведут. Да и Васильичу в радость, он деток любит. Встреться они лет на пятнадцать раньше – родила бы и не задумалась, а как был бы счастлив Васильич!

Но нет, не судьба, и неча бога гневить. Скажи спасибо, что вообще встретились и все сложилось! А так бы и ходила в свою аптеку, и куковала в своей коммунальной, копейки считала… Ох, не приведи господи.

Ничего, она справится. Всю жизнь справлялась и не ныла. Все на себе тянула, только чтобы у Риточки все было, только бы не хуже, чем у других!

Смотрела на соседскую Лизку – девочку эту несчастную… Вот как бывает: ни матери родной, ни одежи хорошей, ни еды… А у них – слава богу, у них все хорошо!

В общем, опять все на ней, на Полечке, хорошо, что не привыкать. Отдохнула пару лет – и вперед.

Мы, русские бабы, такие. Нас бьют наотмашь, а мы – ничего, поднимаемся.

Но какая же все-таки Ритка дура! Не залетела бы – жила б как у Христа за пазухой. Принцессой бы жила – теперь-то, с Васильичем и его возможностями! И замуж бы хорошо выдали, за солидного, денежного, серьезного – сколько у Васильича товарищей, и у всех дети. Дура! А чему удивляться-то? Все и всегда за нее решала она, мать, Полечка. К чему Ритке мозги?

Ну и этот, кстати, тоже… Нежный наш и ранимый. Заделал ребеночка, не растерялся. А чего озадачиваться – все помогут. Родители и дядька – деньгами, теща – физически. Квартира есть, машину купят. Чего ему расстраиваться? Или ей, Ритке? Подарка небось ждет от свекров на рождение. А зря. Ничего путного не подарят, это уже понятно. Не будут сильно тратиться. Ну и черт с ними, Полечка уже запаслась, жизнь приучила заранее запасаться.

Такие серьги своей дурынде купила! Глаз не оторвать! Камни не крупные, но чистые как слеза. Играют, переливаются. Словом, красота, а не сережки. На первенца принято у приличных людей.

В церковь надо сходить, помолиться за дочку и за младенца. И конечно, за мужа. Кто она без него? Точнее, они…

Наградил тебя бог, Полечка, таким мужем. За все твои горести и страдания. За долгое одиночество и горькие слезы.

Ты заслужила, а не всем так везет. Сколько пьяни кругом, сколько скандалистов! Да еще и копеечных, трехрублевых!

А ведь терпят бабы-дуры! Терпят и держатся. Гордости нет, один страх – «как я одна да с детьми?».

Не пропадешь, если захочешь. Если характер есть и смелость. У нее, у Полечки, все это было, поэтому и повезло.

Вспоминать первого мужа, Риткиного отца, она не любила.

Сколько в этом коротком браке было слез и унижений! Дерьмо, а не человек, вот кем был Риткин папаша. А гены, как известно, никуда не денешь, где-нибудь да пробьются. Как сорняк-борщевик. Борись с ним, корчуй, хлоркой заливай, а он все равно вылезает – черт, а не сорняк. И в Ритке гены эти чертовы вылезли. Но разве она виновата? Полечка виновата, что нашла ей такого папашу. Вот и расхлебывай…

А интересным мужиком был Риткин папаша, фактурным – вот скромная Полечка и влюбилась. Высокий, плечистый, длинноногий, на вид спортсмен. А на деле лентяй, какой там спорт. Природа, все, что у него было – природа и гены, и никакого труда.

Лицо вроде обычное, просто приятное, а вот улыбка с него не сходила. Точнее, улыбочка. Мягонькая такая, обволакивающая, сладенькая, как мармеладка. Многие на нее покупались: хороший человек, приветливый, всегда улыбается.

Но Полечка видела и другое выражение на его лице – ой, не дай бог! Бешеную злобу в глазах, поверх этой самой улыбочки, и презрение, раздражение, насмешку язвительную… Много разного умел он изобразить на гладком приятном лице.

Любил поспать, а потом поваляться – так, с часок или больше. Завтрак в постель, это непреложное правило: крепкий кофе со сливками и сахаром и бутерброд. Не с плебейской докторской или с сыром, еще чего! На свежем куске белого хлеба и тонком слое хорошего масла должен лежать увесистый кусок осетрины горячего копчения или семги холодного. Можно и плотным слоем икорку, желательно черненькую, но сойдет и красненькая. Любил бывший суффиксы и прилагательные. «Хлебушек», «булочка», «тортик», «пироженка», «кофеек» с кусочком «сахарку», «кружечка простоквашки» на ночь для работы кишечника, точнее, «кишечничка» – тьфу! Тарелка «супчика», «пюрешечка», «котлеточка», «отбивнушечка»…

«Полечка, погладь мне рубашечку! Полечка, а где мои синие носочки? А голубой галстучек? Принеси любимому муженечку голубой галстучек!»

А она, молодая дура, не понимала. Не понимала, что бездельник ее муженечек. Хамло. Приспособленец, наглец и дурак.

И никого он, ее муженечек, не любил. Никого. Никого, кроме себя и своей прекрасной и очень ценненькой жизни.

Анатолий – так звали бывшего – с тихой грустью на лице и тяжелыми вздохами рассказывал, что он из дворянской семьи. Что имела его семья много, очень много, но, как водится, все отобрали.

Рассказывая, он плакал, но немедленно оживлялся, начиная перечислять когда-то отобранное, экспроприированное.

Закладывал пальцы.

Дом в Псковской губернии, льняная фабрика, фарфоровая фабрика, дом в Петербурге, на Фурштатской.

Полечка в Питере не бывала и названий улиц не знала.

– Конюшня, прислуга и кучер, – перечислял Анатоль, как называли его друзья, – повариха и горничные, швейцар и управляющий…

Словом, все из другого мира. Не из того, откуда была Полечка – дочь скромной швеи и железнодорожного рабочего.

А она слушала и думала: «А как по-другому, если воспитан мой Толик в такой обстановке? Нет, понятно, что ни дом, ни поместье, ни прислуги и кучера он не застал. Но слышал же, слушал! А привычки – они в крови, потому что происхождение».

В общем, морочил он бедной дурочке голову.

Познакомились они в универсальном магазине, в мужском отделе, куда юная и хорошенькая Полечка пришла ученицей продавца.

Стал околачиваться у прилавка, поглядывая на пунцовую от смущения ученицу. После работы поджидал на улице, караулил. В руках – скромный букетик фиалок, купленный у бабуль у метро. Кормил мороженым, но нет, не в кафе – на улице. И хорошо, в кафе Полечка бы сошла с ума от своей неуклюжести и робости: прилично одетый симпатичный мужчина – и она, обычная девушка в перешитом пальто и стареньких ботиночках.

Но ухажер этого словно и не замечал, все приговаривал:

– Какая ты хорошенькая, ну просто прелесть! Само совершенство! Ренуар, чистый Ренуар, один в один, Полечка! Просто вылитая Жанна Самари!

Полечка краснела, отмахивалась, но начинала верить – а может, и правда?

– А что, вполне ничего, – говорила она своему отражению. – Глаза большие, носик забавный, губки пухлые, волосы кудрявые…

Он прав – она еще как ничего!

– Свежесть! – говорил он. – Ты, Полиночка, одна сплошная свежесть!

Честно говоря, эта «свежесть» ей совсем не нравилась – так говорят про рыбу или колбасу, но она молчала. Она тогда все время молчала. Не спорила, не возражала, не перечила. Он взрослый и опытный мужчина, у него за плечами неудачный брак и тяжелый развод. Квартиру пришлось оставить жене и сыну, он ничего не взял, совсем ничего, кроме костюма, ботинок и пары рубашек. В общем, сплошное благородство. Естественно,– потомок дворян.

Всему верила дурочка Полечка. Так и влипла, с закрытыми глазами и ушами, набитыми пошлыми сказками.

Потом-то разобралась. Но сколько понадобилось времени… Пять лет подносила, обслуживала, стирала, поила, кормила. Пять лет пахала как ломовая лошадь, дочку родила, а все не доходило.

«Тупая, – думала она после. – Просто я оказалась тупой».

Зато потом поумнела быстро. Вмиг поумнела и всем перестала верить. От кавалеров бежала – не дай бог, чтобы опять… Лучшие годы провела в одиночестве. Работа, дочка. И только на исходе лет разрешила – да, именно так – разрешила себе отношения. Потому что Васильич не обманет: человек серьезный, военный, да еще из такого ведомства! А военным всегда Полечка верила – кому, как не им? Так и стала она к старости полковницей, самой не верилось. Пусть отставной, но все-таки.

…Анатолия она выгнала на шестом году семейной жизни. Кончились силы, просто физически кончились силы. Всю жизнь была плотненькой, пышечкой – высокая грудь, полные плечи, широкие бедра, ноги-бутылочки. А за годы семейной жизни превратилась в дистрофика, до сорок второго размера дошла, еле ноги таскала.

А он все требовал. Да к тому же зачастил болеть: то сердце жмет, то грудь давит, то дышать тяжело. То нога отнимается, то рука слабеет.

Сначала Полечка пугалась и вызывала скорую.

Скорая осматривала стонущего пациента и не находила причин недугов.

– Побольше гуляйте, поменьше ешьте на ночь и меньше выпивайте, любезнейший!

Любезнейший прекращал стонать и начинал кричать, что будет писать жалобу.

Через полгода Полечка прекратила звонить в «03» – ей было стыдно.

Все деньги шли на одежду для Толечки, на соки и свежие фрукты, на лекарства и санатории.

Свой отпуск Полечка проводила в Москве, с дочкой. Ритулька маялась во дворе – ни леса тебе, ни моря.

Пока однажды, когда в очередной раз муженек лечился в санатории, не пришло письмо.

В письме было подробно изложено – чем, с кем и как ее муж лечится.

К письму были приложены нечеткие, слегка размытые фотографии, в которых узнавался силуэт – ее Толечка в кафе за столиком, перед ним бутылка шампанского и шоколадка, а напротив – дамочка, видно ее плохо, но разве дело в этом? Были фото и с танцплощадки, где «больной и слабый» муж, гипертоник, астматик и язвенник, танцевал с эффектной дамой в элегантном платье.

«Если вам дорога семья, – писала доброжелательница, – срочно приезжайте и прекратите этот разврат! Фамилии развратниц известны, обе замужем, и я считаю необходимым известить также их мужей. Решайтесь и не благодарите – это мой человеческий долг и женская солидарность».

Полечка перечитала письмо, еще раз посмотрела на фотографии, вздохнула и пошла на кухню доваривать суп.

Странное дело: она даже не заплакала.

«Я разлюбила его», – мелькнуло у нее в голове.

Надо же – разлюбила!

Это открытие так ее потрясло, что она растерялась. Но через пару часов накрыла такая обида, что от злости она начала задыхаться…

Ритка в то время находилась на даче с детским садом – в тот год удалось ее пристроить, но лето было холодное и дождливое, и дети беспрестанно болели. Не отставала и Ритка, и Полечка ездила к ней на выходные. Поезд, автобус, два километра пехом, в обеих руках тяжелые авоськи – котлетки, оладьи, сметана, сыр, колбаса для воспитательниц, торт для них же – как не привезти, когда в руки смотрят? Не привезешь – будет твой ребенок с температурой да с соплями до колен, в мокрых ботинках и на сырой простыне.

В общем, не получилось оздоровление на свежем воздухе, а получились сплошные нервы и тяжеленные поездки.

Ритка рыдала и умоляла ее забрать. Полечка плакала от жалости, совала трешку воспитательнице и умоляла следить за дочкой.

А забрать было некуда: в городском садике был капитальный ремонт, родни нет, мама три года как померла… На работу с собой не возьмешь и в подсобке на весь день не спрячешь.

Зато муженек развлекается! Красота!

И Полечку накрыла такая ненависть, что за полчаса собрала она мужнины вещи, уложила в два чемодана и выставила в коридор.

Соседка Нинка прошла мимо – все поняла, но ничего не сказала.

Потом Полечка залезла в заначку, достала подкопленное и спрятанное на черный день, пересчитала и осталась довольна. На дорогу, недорогую комнату и питание хватит. На месяц точно – жизнь экономить научила. Достать билеты и… Но хорошо бы знать куда… Ничего, посоветуется, сообразит. А билеты не проблема, свой человечек в билетной кассе имелся – блат. Все у нас построено на этом чертовом блате, вся жизнь!

Теперь надо было привезти Ритку из Подмосковья. Тоже не проблема. И да, самое главное – потребовать отпуск. А отпуск ей полагается. Взять еще справки про Риткины болезни – и шмякнуть их на стол начальнице.

Вроде все.

Полечка оглядела комнату, полупустые шкафы, быстро собралась, постучала к Нинке и сказала, что к вечеру вернется.

Нинка молча кивнула.

Да, деньги! Полечка вернулась в комнату, достала заначку и снова постучала в соседскую дверь.

– Сбережешь? – спросила Полечка, кладя деньги на стол.

– Не боись, – усмехнулась Нинка – не пропью! Езжай себе, ни о чем не думай.

– Спасибо, – кивнула Полечка. – Да, мой должен вернуться через три дня. Нас с Риткой не будет. В квартиру не пускай, закройся на цепочку, ладно? А вещи отдай.

– Через цепочку отдать? – хмыкнула Нина. – Ниче, в окошко ему выкину.

– Справишься, Нин? Сможешь? Ты уж прости, что я на тебя перекладываю.

Нина откусила конфетку, запила чаем и кивнула.

– А чего ж не смогу? Езжай, Поль, не волнуйся.

«Все-таки неплохая она, – сбегая по лестнице, подумала тогда Полечка. – Немного странная, временами дурная, но не злая, нет. Да и жизнь у Нинки не приведи господи: сестра на поселении, а она сестрину дочку, племяшку, растит. Ни мужика, ни помощи. Бедная баба… Но странное дело – неопытная вроде старая дева, а все понимает. Я ей ни слова, а она!..»

Все сложилось на диво удачно. Билеты Полечка взяла, Ритка светилась от счастья.

Собрались быстро и следующим вечером поехали на вокзал.

Будет Керчь, море, солнце!.. И комнатку снимут, и устроятся, и накупаются, и отдохнут, и Ритка окрепнет и перестанет болеть! Полечка чувствовала, что им повезет. Вернее – знала. И откуда такая уверенность?

И еще – глубокое чувство, что теперь наконец все будет по-другому. Она стала сильной и умной. И только она будет распоряжаться своей и дочкиной жизнью. Она – и больше никто. И ни один козел в ее огород не зайдет и траву не вытопчет. Она не позволит, хорош.

Трудно было одной. Не физически, нет, не в деревне живут. И даже не материально, Полечка справлялась. Помогали связи – при советском строе они решали все, и мелкие делишки, которые она проворачивала, да и экономной Полечка была, осторожной. Дочку, конечно же, баловала, но и копеечку в заначку с каждой зарплаты откладывала. Помнила: нищета – самое страшное. Да и помощи ждать было не от кого – одна на всем свете, как перст. Только и надежды, что на дочку: вырастет – и будет маму лелеять! Не забудет, как она над нею тряслась.

Дождалась: дочка выросла.

И нужна ей Полечка как прошлогодний снег.

Такие дела…

«Сколько у меня было спокойных минут?– думала Полечка, быстрым шагом идя по дороге в больницу к Васильичу.– По пальцам пересчитать. Вот, казалось, все наконец пришло в норму. Хороший серьезный муж, прекрасная квартира, деньги считать не надо. А пайки? Такие, что съедать не успевали, многое пропадало. Ритке носила, Лизке. Соседке кое-что отдавала – не из ценного, разумеется».

Правда, муж как узнал – отругал! Да как отругал! Устроил скандал.

– Ты дура, Поля? Кому ты носишь? Вера Иннокентьевна – жена Алексея Петровича Привозова! Самого Привозова! У них паек круче нашего! А ты ей – печенье, конфеты, огурцы… Здесь, Полечка, здесь, – с напором повторил он, – никто не нуждается! А то, что ты раздаешь «лишнее» – это вообще за гранью! А вдруг они продают?

– Что продают? – не поняла перепуганная Полечка. – Кому? Я же просто угощала. А если все есть – почему она брала?

Муж вздохнул.

– Иди, Поля, иди. Надеюсь, ты все поняла.

И в сердцах повторил:

– Веру Иннокентьевну она угостила! Ну ты и дура, Полечка. «Почему она брала»! Да они все возьмут! Пусть у самих ломится, а все равно возьмут!

– Я ж не со зла и не из выгоды, – ревела Полечка. – Я ж от чистого сердца…

Муж обреченно махнул рукой:

– Иди, Поля. Отдыхай.

Отругал Полечку, а потом пожалел – в чем она виновата?

Человек не из системы, многого не понимает. А ты, старый дурак? Чего не объяснил?

14

Перед родами Ритка переехала к Дымчику: как бы что не раскрылось.

Лиза пропадала на ночных, копила на отпуск. Васильича готовили к выписке, и Полечка понимала, что дома будет еще тяжелее. И, честно говоря, сама еле таскала ноги.

Теперь не будет ни спокойных вечеров у телевизора, ни спокойных ночей – Васильич капризничал и требовал «повышенного» внимания, так и говорил – «повышенного».

Дымчик клятвенно обещал следить за «законной» и по вечерам сидеть дома.

Роды начались к полуночи, и перепуганная Ритка истерично орала. Ведомственная скорая приехала через пятнадцать минут и, бережно уложив Маргариту Анатольевну на носилки, умчалась.

– А мне что делать? – спросил растерявшийся Дымчик. – С вами или как?

– Как захочет супруга, – вежливо ответил врач.

– Дома сиди, – крикнула Ритка, – какой от тебя толк! И маме позвони, слышишь? Господи, за что мне все это!

– А мне? – тихо спросил Дымчик.

Той же ночью Ритка родила здоровую крупную девочку.

– В папашу, – скорбно сказала она. – Такая же лошадь.

Врачи удивленно переглянулись – в папашу? Папаша-то хилый, жидкий, какое в папашу?

Молока у молодой матери было не просто много, а очень много.

– Сцеживаться? – возмущалась Ритка. – Я что, корова на дойке? Перекройте мне молоко, я вам не молочная ферма, я женщина! Что – «как же ребенок?»! Господи, какие же вы серые! Весь мир кормит смесями, а вы только и знаете – грудное вскармливание, грудное вскармливание! Да в импортных смесях все сбалансировано, все витамины и микроэлементы! Делайте мне укол, а не то я сама что-нибудь сделаю! Перевяжусь, а вы будете виноваты!

Уж каких капризных мамочек видали эти стены – но эта мамаша, Маргарита Анатольевна Кравцова!.. А ведь никто, седьмая вода на киселе – ни дочь, ни внучка, дальняя родня! А выпендривается как дочь самого!

А не наорешь и выпиской не пригрозишь: не те правила, не тот контингент. Но перекрыть молоко?.. Ответственность колоссальная, только с согласия родственников!

Муженек молчал, не поднимая на доктора глаз. В общем, тот еще муженек – ребеночка заделал, а повзрослеть не успел. Мамаша же Маргариты Анатольевны, новоявленная бабка, охала, ахала, как болванчик кивала и обещала непременно, сегодня же, поговорить с дочуркой и «врезать ей так, что мало не покажется».

– Очухается! – твердо пообещала Полечка. – Обещаю, что очухается и придет в себя.

Как же! Ритка и разговаривать не стала. Скандалила, требовала укола и срочной выписки.

Сгорая от стыда, Дымчик в который раз проклинал Ритку. За все: и прошлое, и предстоящее. Кажется, теперь он был испуган по-настоящему, и куда повернет его, так сказать, жена, было неясно. Одна надежда на Полечку… Но, кажется, и она теряет «квалификацию». Надорвалась на дядьке, растеряна и не похожа на себя прежнюю.

Полечка применила последний и, как ей казалось, самый верный и безотказный аргумент:

– Будешь выпендриваться, я ее у тебя заберу, поняла?

– Хоть сейчас! Бери хоть сейчас! – заржала Ритка. – Что? Испугалась?

Вышли с Дымчиком на улицу и долго молчали.

– Что с ней делать? – спросила расстроенная Полечка. – Вот же стерва! Думала, хоть ребенок ее приведет в чувство. Ан нет, все такая же зараза!

– Как-нибудь образуется, – вяло ответил Дымчик. – Ну я пошел?

– Иди, – кивнула теща. – Иди, раз торопишься.

Полечка проводила его недовольным взглядом и усмехнулась: еще один! Не многим лучше. Тот еще папаша, все до фонаря. И что делать? Васильича не привлечешь, сам еле дышит. Написать сватье? А той-то какое дело? У этой фифы Стеллочки насыщенная жизнь – посольства, приемы, магазины… Какое ей дело до какой-то там внучки? Да и невестке она была не рада, и свадьбе этой. Не дура ведь, понимала, почему сын женится, видела, какое у него настроение. Что ей до нас и до наших проблем…

«Значит, опять все на мне? Васильич, ребенок… А сил у меня… Нету сил. Совсем нету».

И Полечка заплакала.

Еще недавно ей казалось совсем другое: вот, внучечка родилась, большая радость, – но сейчас от радости ничего не осталось, одна тоска и отчаяние. Вырастила чудище – вот и расхлебывай. Не в детдом же малюточку отдавать. Свое, кровное. Значит, выдюжит.

И, прибавив шагу, Полечка бодро пошла к метро. Смахнула слезы: еще не хватало, чтоб кто-нибудь увидел! Не дождетесь.

Лиза вернулась с дежурства и увидела пьяного Дымчика, спящего на диване.

В комнате витал сильный запах перегара. Лиза открыла окно и устало опустилась на стул. Дежурство было тяжелым, бессонным, Лиза мечтала бухнуться на кровать, закрыть глаза и уснуть, но теперь было ясно, что это вряд ли удастся.

«Как же мне все надоели, – подумала Лиза. – Хоть из дома сбегай».

Просто так Димка не напивался, и Лиза знала, что с утра «молодой папаша», на пару с тещей, собирался навестить Ритку и новорожденную. Похоже, в больнице что-то случилось.

Наверняка молодая мамаша устроила очередной скандал. Поводов ей не надо – вернее, повод Ритка найдет всегда.

Позвонить Поле, спросить? Нет, не было сил.

«Ладно, надо поспать, потом разберемся», – подумала Лиза.

На душе было тревожно: всем сердцем чуяла, что все самое плохое только начинается…

«А ведь говорила, предупреждала, что с Риткой связываться не надо! – в который раз подумала она. – Так нет, не послушался. Как же, выручить друга! Какого друга? Чаи-кофеи на кухне вместе гоняли, вот и вся дружба. Пожалел на свою голову. Если не на мою…

Господи, ну как же воняет перегаром!» – скривилась она, засыпая.

Но поспать не удалось. Она проснулась от громких стонов Дымчика.

– Что случилось? – спросила сонная Лиза.

Дымчик поднял голову и посмотрел на нее мутными, пьяными, растерянными глазами.

– Влип я, вот что, – всхлипнул он. – Банально влип. Ты бы видела, что творит эта стерва.

И самое главное, – всхлипнул он, – я, Лизка, не знаю, как выбираться из этого дерьма!

– По порядку и подробно,– спокойно потребовала Лиза.– И еще: успокойся. Все решается. И с этой мы разберемся. Не умнее нас – что мы, не справимся с тупой капризной бабой? Ну расскажем все, во всем признаемся. А они пусть сами разбираются – Ритка, Полечка, Васильич… Они ж семья. Пусть Жеку этого отыщут, у Васильича большие возможности. Найдут, прижмут – не отвертится! Мы разберемся, Димка. Я тебе обещаю. Так что там случилось?

Она видела, как он оживился, расслабился и повеселел. Попросил бутерброд и таблетку анальгина, и прикрикнул еще вслед:

– Только не с сыром, слышишь, Лиз! С колбасой или ветчиной. И кофе, Лизок! Свари мне кофе!

Она вздохнула. Сварила крепкий кофе, положила две ложки сахара, сделала два бутерброда – один с колбасой, второй с бужениной, пробормотав: «Спасибо, Полечка. Если б не твоя забота, остался бы зятек твой голодный!»

И вдруг ей стало смешно: зятек, как же!

Дымчик с удовольствием пил кофе, жевал бутерброды и продолжал бурчать:

– Прости меня, Лизка. Прости, что не послушал тебя. Дурак я конченый.

«Конечно, дурак, – подумала она. – И все-таки я тебя, дурака, люблю».

Перед выпиской началась суета. Звонила Полечка и поносила, как она выражалась, зятька.

– Ни на что не способен! – возмущалась она. – Ни украсть, ни посторожить! Говорю ему: список даю, что купить. А он – вы сами, Полина Вячеславовна, мне некогда. Как тебе, а? Бесполезное существо, и что моя Ритка в нем нашла? А ведь мог бы пойти в валютку на Профсоюзную, и все по списку – пеленки, ползунки, бутылочки, соски… Некогда ему! Вот придурок!

Лиза еле сдерживалась, но молчала, советов не давала. Знала – Полечка поворчит, повыступает и все сделает. К тому же и у нее есть доступ в закрытую секцию: муженек обеспечит.

А если купит пеленки и распашонки в обычном «Детском мире» – так тоже не велика беда, они-то выросли, и ничего. А из этой малышки уже принцессу делают: все импортное, все за валюту.

Одну изуродовала, теперь вторую будет уродовать…

Выписка была назначена на следующий день.

Вечером вернулся расстроенный Дымчик и, усмехнувшись, сказал, что теща приказала купить букет. Да не простой, а шикарный.

– Как тебе? – вздохнул он. – Конечно, такое событие – Ритуля родила, всех осчастливила. А меня в особенности.

Он вздохнул и отвернулся к стене. К Лизе он в тот вечер не прикоснулся. Даже не обнял.

Утро было тоскливым. За окном стоял плотный густой туман, окна текли влагой, на улицу выходить не хотелось.

Остаться бы дома, испечь яблочный пирог, заварить крепкий чай и залезть под одеяло. Пить чай с пирогом и читать вслух новую книгу – интересную, не оторваться. Читать и обсуждать. Как было раньше. Но как раньше больше не будет. Или не все потеряно?..

Это был их с Дымчиком ритуал: читали по очереди вслух. Лиза – спокойно и монотонно, а Дымчик устраивал целое представление: читал по лицам, делал «страшные морды», повышал и понижал голос, – словом, как настоящие профессиональные артисты по радио. Лиза любила «Театр у микрофона».

Лиза слушала «Театр» на кухне, готовя обед или гладя белье. Отвлекало и увлекало. Особенно хорошо читали Плятт и Раневская, Ираклий Андроников и Петр Журавлев.

Но нет, тихий выходной не предвиделся, и, выпив чаю, они молча стали собираться.

Уже у двери Лиза всплеснула руками и ахнула:

– Дымчик! Цветы!

– Купим по дороге, – буркнул он. – Подумаешь!

Купим, ага. Или не купим – как повезет. Достать цветы было делом нелегким. Дай бог, чтобы бабули у метро продавали. Но такая погодка… Вряд ли кто-то появится.

На улице начал накрапывать дождь.

– Одно к одному, – подняв воротник куртки, бурчал Дымчик, – погодка под настроение.

В цветочном были только подсохшие фиалки и полуживая герань, да и те в горшках.

И сколько Лиза ни умоляла продавщицу, сколько ни объясняла ситуацию, та молча, как истукан, качала головой.

Вышли расстроенные.

Лиза с укором смотрела на Дымчика. И что теперь делать? Полечка права, без цветов выписки не бывает. Наверняка устроит скандал.

Подошли к метро. Никаких бабулек.

И вдруг везение!

Со всех ног Лиза бросилась к только что вышедшей из метро маленькой старушке, с головы до ног укутанной в брезентовый дождевик. В руках у бабули было ведро с огромным букетом садовых ромашек, завернутых в целлофан – крупных, каждая размером с небольшой подсолнух.

Бабуля огляделась, увидела ящик, подтащила его к самому выходу, уселась, поставила перед собой ведро и начала разворачивать куль с цветами.

– Берем все, скопом! Ну, повезло!

Через пять минут они спускались в метро. Дымчик тащил букет, который закрывал его наполовину. Следом семенила с ведром бабулька и не переставала причитать – как ей, спасибо Господу, повезло!

– Ни часу не сидела, ни получаса, в минуту взяли, а? Вот уж спасибо!

Когда они подходили к больнице, дождь кончился, и сквозь оставшиеся тучи начало пробиваться бледное солнце. Небо – низкое, мрачное, серое – на глазах открывалось, светлело.

Полечка с недовольным лицом ждала их у входа.

– Подожди, – сказал Дымчик Лизе. – Слушай, давай после выписки к тебе, на Кировскую? Не ко мне, а к вам.

В голосе звучали испуг и мольба.

– К нам? – медленно повторила Лиза. – На Кировскую? Зачем?

– Лизка!– взмолился Дымчик.– Как ты не понимаешь? Я же там, у себя, с ней – с ними – повешусь! Я же чокнусь там, Лиз! Еще и без тебя… А на Кировской – там мы вместе! Ты и я. А они – сами по себе, понимаешь? Нет, что надо я помогу, в магазин там, в аптеку. И постирать могу. Зато мы будем вместе, Лизка! Ты только представь, как я там с ними один! Мне страшно, Лиз… Ты меня… заберешь?

Лиза молчала. Ну да, все так. Ритка замучает его, по всем позициям замучает, Ритку мы знаем. И ночью вставать заставит, и стирать, и гладить, и гулять с коляской. Ритка известный манипулятор. И вообще неизвестно, что придет этой стерве в голову – захочет удержать Димку и затащит в постель.

«А у меня мы и вправду будем вдвоем. А уж я-то с ней справлюсь».

– Хорошо, – вздохнула Лиза. – Попробуем. А если Ритка упрется и не согласится, что тогда?

Дымчик вздохнул и развел руками:

– А тогда… тогда шантаж, Лиз. Она испугается.

– Пошли, – вздохнула Лиза, – а то Полечку удар хватит.

Глянув на ромашки, Полечка с презрением усмехнулась. В ее взгляде читалось: «А что от тебя, дурака, можно ждать?»

Минут через десять вышли – медсестра, нянечка и молодая мамаша. Медсестра держала бледно-розовый, перевязанный малиновыми бантами, сверток с младенцем.

Из свертка выглядывала крошечная головка в розовом чепчике. Личико девочки – сморщенное, красное, с закрытыми глазками, – казалось игрушечным, ненастоящим.

Медсестра протянула розовый сверток Дымчику – он отшатнулся, отпрянул и с испугом глянул на Лизу.

Но сверток резво перехватила Полечка.

Ритка – бледная, похудевшая, измученная – стояла поодаль. Казалось, – все, что происходило в холле родильного дома, ее не касается. И еще – что больше всего на свете ей хочется сбежать.

– За такси иди! – зыркнула на Дымчика теща.

Дымчик послушно выскочил на улицу.

Лиза молчала. Ритка зевала и терла глаза.

Уселись в машину. Полечка с девочкой впереди, все остальные на заднем сиденье.

– На переднем с ребенком нельзя, – буркнул водитель. – Назад садитесь.

– А ты вези аккуратно, – посоветовала Полечка. – Как самое дорогое, что у тебя есть. И все будет нормально.

Полечка назвала адрес, но ее перебила Лиза:

– На Кировскую, – сказала она. – Дом номер двадцать пять.

Полечка обернулась. На ее лице было написано полное недоумение.

– Какую Кировскую, Лиза? Ты спятила?

– На Кировскую, – решительно повторила Лиза. – Так будет удобнее. Тебе некогда, на тебе больной муж. А там я помогу – не забывай, я почти врач! Там нас будет трое, как-нибудь справимся.

И Лиза посмотрела на зевающую Ритку.

– Рит! Ты меня слышишь?

Ритка кивнула.

– Ты согласна? На Кировскую?

Ритка еще раз зевнула и наконец ответила:

– А мне по барабану. Хоть на Фрунзенскую, хоть на Кировскую, хоть в темный лес. Все равно жизнь закончилась. Езжайте куда хотите.

В машине стояла гнетущая тишина.

– Так куда? – разозлился водитель. – Чего голову-то морочите?

– На Кировскую, – ответила Лиза и услышала, как Дымчик с облегчением выдохнул.

Полечка молчала. Приходила в себя.

«Да ладно,– решила она.– Все они там с приветом. А моя дура первая. Пусть едут, с Лизкой и правда спокойнее. Пусть она тоже без царя в голове, но все-таки разумнее этих, так сказать, родителей. Да и действительно – почти врач, что тоже неплохо».

Полечка поправила одеяльце и стала рассматривать внучку. Вот оно, счастье! Счастье и надежда. Может, хоть эта получится… Ох, только б не в мать, только б не гены…

* * *

И жизнь превратилась в сплошной кошмар.

Девочка, названная Анютой, почти не спала. А младенцу на первом месяце полагается спать, спать и еще раз спать. Но нет – малышка кричала дни и ночи напролет.

Не спали все – кроме молодой матери. Ритка клала дочку в коляску, коляску выставляла в коридор, потом уходила к себе, накрывала голову подушкой и… преспокойненько дрыхла.

Лиза, вернувшись из института или с дежурства, заставала такую картину – Дымчик, если он был дома, с ожесточением тряс коляску.

Девочка пугалась и на время замолкала.

А вот он был на грани истерики. Казалось, еще чуть-чуть – и сорвется. В лучшем случае – заорет, выхлещет стакан водки и уснет. В худшем – хлопнет дверью и уйдет.

Усталая Лиза сидела на диване и молча смотрела в окно.

Что делать? Выпереть их из квартиры? Но это и Риткина квартира, она здесь прописана. Отправить ее к Полечке? Вряд ли она согласится. Да и больной Васильич не обрадуется. Отвезти ее к Дымчику на Фрунзенскую? Вариант, но вряд ли Ритка пойдет на это – все она понимает, в одиночку ей не справиться.

Лиза попыталась с ней поговорить – мирно, по-хорошему.

Ритка зевала, хлопала глазами и спрашивала, в чем ее вина. В том, что она хочет спать? А кто бы не захотел? Потом она плакала и жалела себя. В общем, все как обычно, все как всегда.

«И никаких материнских чувств! – удивлялась Лиза. – Совсем никаких!»

Покормит, поменяет пеленки, положит дочку в кровать и, как говорится, – материнский долг выполнен, и за это скажите спасибо. Гулять с внучкой приезжала Полечка. Она же привозила в судках и банках еду: супы и второе, морсы и компоты.

– Тебе надо есть! – кричала она дочери. – Восстанавливать силы!

Ритка презрительно хмыкала и Полечкины обеды игнорировала – покупала в кулинарии готовые салаты, пирожки, жирные ромштексы, котлеты по-киевски – все, чего ей хотелось.

Полечка внучку обожала. Сюсюкала, целовала, гремела погремушками, сумками возила игрушки и вещи, зацеловывала и любовалась. На прощанье, стоя у двери, бросала испепеляющие взгляды на дочь и костерила ее последними словами.

– Поздно меня воспитывать, – зевала Ритка, одевалась и, обогнув мать, выскакивала в дверь, не забыв ею хлопнуть.

Полечка бессильно опускалась на стул, забыв, что ей нужно к Васильичу.

– Анечку надо кормить! – волновалась Полечка. – Ну где эта стерва?

К кормлению стерва появлялась, а Полечка, облегченно выдохнув, торопилась к больному мужу.

С Лизой Полечка старалась не встречаться, а когда они сталкивались, Полечка опускала глаза и проскакивала мимо.

А Лиза ее жалела: видела, как той достается. Замечала, как постарела Полечка, как запустила себя – перестала красить волосы и губы, ходила без маникюра, надевала что придется. Из пышнотелой яркой женщины Полечка превращалась в зачуханную пенсионерку.

Лиза не высыпалась, но, когда Анюта заходилась криком, на который ее мать не обращала никакого внимания, шла среди ночи в Риткину комнату и забирала малышку к себе.

Клала ее в свою кровать, давала бутылочку с водой, малышка пригревалась и засыпала.

Лиза смотрела на нее, и сердце наполнялось нежностью и жалостью: что ждало эту девочку?.. Лиза хорошо понимала, что такое сиротство.

Раздражал и вечно ноющий Дымчик.

Лиза злилась, падала с ног от усталости, ругалась с Дымчиком, орала на Ритку, – но ничего не менялось.

15

Ритка пропала, когда малышке исполнилось четыре месяца.

На кухонном столе лежало письмо – нет, не письмо, а записка на оторванном клочке газеты:

«Ухожу, больше не могу. В конце концов, я тоже имею право на счастье. Отдайте девочку маме и живите своей жизнью».

Лиза оцепенела.

Девочку! Не Анечку, не Анюту, не дочку, а девочку…

Лиза подошла к малышке. Та спала, смешно причмокивая розовым ротиком, маленькая и беззащитная. Спала, не подозревая, что ее только что предали. Предали жестоко и подло, по самой высокой шкале. Предала та, что выносила и родила, та, что должна любить и защищать.

Мама.

Которая обязана. Должна. Чья любовь непреложна.

А может, и хорошо, что такой мамы не будет? Такая – не полюбит, не защитит и все равно когда-нибудь предаст…

Но что со всем этим делать?

Есть бабушка. А бабушка у Анюты хорошая, и она прекрасно заменит нерадивую мать. И все Анюте отдаст – всю любовь, всю нежность.

А может, Ритка вернется? Поймет, что натворила, и явится? Виноватая, осознавшая – явится, и все наладится?..

Вскоре проснулась Анюта. Веселая и довольная, она лупила по подвешенным погремушкам и во весь рот улыбалась.

Лиза взяла ее на руки и расплакалась.

Девочка испугалась и замерла, уставилась на плачущую Лизу и тоже заревела – громко, в голос.

Проснулся Дымчик и зашел в комнату.

– Что опять? – хмуро спросил он. – Мамаша пошла «прошвырнуться»? Ну да, ей же необходим свежий воздух и новые впечатления. Подожди, сейчас умоюсь и пойду с Анькой во двор. А ты отдыхай.

Он выглянул в окно.

– Погода вроде терпимая…

Лиза не отвечала.

Он внимательно посмотрел на нее и спросил:

– Лиз, что-то случилось? Иди поспи, пока я…

– На кухне, – прервала его Лиза. – Записка… на кухне. На клочке газеты.

Дымчик вышел из комнаты, но тут же вернулся, держа в руках клочок той самой газеты.

– Ни фига себе, – пробормотал он. – И что будем делать?

Лиза равнодушно пожала плечом. Ее накрыла апатия, безразличие. В конце концов, кто она этому ребенку? Никто, просто соседка.

– Не знаю, Дим. Наверное, звонить Полечке.

Звонить и собирать Анюту, что еще? Больше ничего в голову не приходит.

Трубку взял Васильич.

– Поли нет, она в поликлинике. Когда будет – не знаю, передам, что ты звонила. А что случилось-то, Лиз? – спохватился он. – С девчонкой чего? Приболела?

– Девочка здорова, – сухо ответила Лиза, – а вот ее мать ушла. И, судя по всему, насовсем.

– Как – насовсем? – растерялся старик. – Куда – насовсем?

– Сбежала она, Иван Васильич. Бросила дочь и сбежала. Записку оставила – «ушла, не ищите, больше не могу, я тоже имею право на счастье» – что-то вроде этого.

– Вот же сволочь, – в сердцах пробормотал Васильич. – Ой, Лиз… И что теперь делать? Даже матери не написала! Стерва проклятая.

– Если бы я знала… – всхлипнула Лиза. – Вот, звоню вам, больше ничего в голову не приходит…

– А папаша-то что? – В голосе Васильича прозвучала злость. – Он-то что думает?

– Он? – Лиза посмотрела на Дымчика и усмехнулась: – Он, как всегда, в растерянности. Вы же знаете своего племянника. Да и вообще…

Лиза запнулась – сказать или не сказать? И, поколебавшись, решила: в конце концов, пусть колется Дымчик, это его идея. Почему, собственно, она, всегда она? Пусть все объясняет, пусть сами решают, что делать. Это их, семейное, а она – чужой человек.

– Ладно, Васильич, – устало вздохнула Лиза. – Придет Полечка – пусть позвонит. А там, надеюсь, разберетесь.

Дымчик стоял у окна и тер руками лицо.

– Дим, езжай домой! Правда, езжай! С вами двоими мне точно не справиться.

Обиделся. Саданул дверью со всей дури.

«Ну и черт с ним, – подумала Лиза, меняя Анюте ползунки. – В конце концов, я ему не нянька».

Ночная смена в больнице отменялась. Полечка не звонила. Затаился и Васильич – впрочем, ему-то что: больной старик, у него и своих проблем хватает.

От Дымчика звонка она и не ждала.

Во-первых, обижен, что выгнала.

А во-вторых, позвонить – это значит предложить решение, найти выход, совершить действие. А на это он был не способен.

Лиза выкупала Анюту, накормила ее кашей, уложила в кроватку. Держа за ручку, спела песенку, но Анюта не засыпала. Лиза видела, что спать она хочет, но словно борется со сном: закроет глазки и снова откроет, как бы проверяя – здесь ли эта тетя, не отпустила ли руку, не ушла ли? Смотрела внимательно, будто по-взрослому. Да нет, какое там… Что она понимает, эта малышка? Понимать-то не понимает, но, может, чувствует?

Да нет, глупости.

Лиза поцеловала девочку.

– Спи, маленькая. Спи.

Наконец она уснула, и Лиза осторожно отпустила маленькую пухлую ладошку.

Накрыла ночник платком, проверила окна и вышла из комнаты.

В эту минуту звякнул дверной замок.

Ритка? Неужели вернулась? Или Дымчика совесть заела?

Но нет – это была Полечка.

Кивнув, Полечка сняла туфли и обула тапочки. Прошла в ванную вымыть руки.

Ни слова. Как будто Лиза виновата, что Ритка сбежала.

Кажется, Полечка здорово похудела, аж платье болтается. И совсем седая вся.

Она вышла из ванной и сухо спросила:

– Спит?

– Уложила, – кивнула Лиза. – А ты что в ночь? Я уже и не ждала. Приехала бы утром, ночью мы бы справились.

Ничего не отвечая, Полечка пошла на кухню и поставила чайник.

Лиза покорно пошла за ней.

На кухне, при ярком свете, она наконец хорошо разглядела Полечку. Разглядела и ужаснулась.

Сколько они не виделись – неделю, две? Но за это время Полечка изменилась до неузнаваемости.

– Ты болеешь? – осторожно спросила Лиза.

Полечка наливала чай.

– Будешь?

Лиза кивнула.

Полечка налила вторую кружку, села напротив и посмотрела на Лизу.

Грустно усмехнувшись, сказала:

– Болею? Да я умираю, Лизок. Рак у меня, четвертая стадия. Даже химию делать не хотят: говорят, не поможет. Таблетки дают, а все остальное отказываются. Даже в их, ведомственной, сколько раз Васильич звонил, а все без толку.

Лиза не могла вымолвить ни слова. Нужно что-то сказать, а слова застряли в горле, сцепились в колючий, как проволока, комок.

– Неужели ничего нельзя сделать? – она с трудом вытолкнула несколько слов. – Совсем ничего?..

Полечка глотнула чаю и покачала головой:

– Ну, если уж там, в ведомственной…

– А если не там?– резко сказала Лиза.– Не в вашей ведомственной? Ты думаешь, там лучшие врачи? Не уверена! К ним, знаешь ли… обычные доктора относятся с легким пренебрежением. Все блатные, а это, как понимаешь…

– Брось, – ответила Полечка, – а то я сама не понимаю. Все-таки около медицины всю жизнь, всего повидала… Ладно, Лиз. Не обо мне. Я как-нибудь… Но в обычную не пойду. Вонь, палаты на десять человек, медсестры и няньки хамят, вымогают! Нет, ни за какие коврижки. Належалась я в обычных районных, вспомнить страшно… А нам, Лизок, документы надо собирать. И побыстрее.

– Какие документы? – не поняла Лиза.

– В Дом малютки. Ты ж понимаешь, что некому, кроме меня. А про меня нечего говорить: полгода максимум обещают, и то я из них вытрясла, ни за что не признавались. И про папашу этого говорить нечего – только и смог, что заделать! А на все остальное твой дружок не способен. Ему самому впору сопли подтирать, тот еще герой. И что моя дура в нем нашла? Не понимаю… Всегда сильные нравились, крепкие, а тут этот задохлик.

Полечка перевела дух, хлебнула из кружки.

– И родители его… Вот ответь: им это надо? Ни разу не прилетели на внучечку посмотреть! Скажи им сейчас – рассмеются! Внучку забрать, ага, как же! На кой им она?.. – Она горько усмехнулась. – Вот и выходит, что некому, кроме родного государства, на него вся надежда. Только бы не отказали. А то скажут – одна бабка, вторая. Да еще и отец! Ведь знала я, чувствовала! Не будут они жить, не будут! Не пара они, это ж все видели! Какой из него, хлюпика, муж? И какой отец?

– Ты права, не отец, – сказала Лиза. – Димка не отец Анечки.

Полечка растерянно хлопала глазами.

– Ты что, Лиз? Что несешь? Как не отец?

– А так, – спокойно ответила Лиза. – Полечка, это все постановка. Димка тут вообще ни при чем. Пришла Ритка, устроила истерику: залетела, парень бросил, и куда теперь? Аборт делать поздно, врачи не берутся, а мать – то есть ты – убьет. И вообще – зачем ей ребенок? Надеялась, что ты заберешь, не оставишь. А Маргарита Анатольевна вернется в свою беспечную жизнь. Зная Ритку, Димку я отговаривала. Понимала, что ничем хорошим это не кончится. Да и такой грандиозный обман!.. Свадьба эта, ресторан, подарки, приезд родителей… Но ты же знаешь, ей на все наплевать. Димка испугался, хотел дать заднюю, – но как же, отпустит она, разожмет челюсти! Обещал – женись. Ну и женился, дурное дело нехитрое. Такая история, Полечка. Так что Димка и его родители отпадают. Но Дом малютки… Это же невозможно, Полечка!

– Пока жива – внучка будет со мной, – ответила Полечка и повторила: – Пока жива. А там… Ты знаешь, кто отец?

Лиза кивнула.

– А что толку? Кажется, он уехал за границу… Поссорились они, разбежались. От ребенка он отказался. Хочешь найти его? Зачем? Даже если найдем – что дальше? Ребенок ему не нужен, рассчитывать на его родственников смешно. Выбить деньги? Они не спасут, да и унизительно. Откажется он, не примет Анютку.

– Ты думаешь, мне это просто – открыть рот и сказать эту фразу? – Полечка расплакалась. – «Отдадим в Дом малютки, и дело с концом»? Мне в сто раз тяжелее, чем тебе. В миллион раз тяжелее. Но я человек практичный и все понимаю. Я не вытяну, да и сколько мне осталось. Папашу этого чертова… – Полечка махнула рукой. – Ты права, искать глупо, а надеяться еще глупее.

Полечка посмотрела на Лизу умоляющим взглядом.

– Лиз! Ты думаешь, эта стерва не вернется?.. А вдруг заскучает по Анечке, вдруг сердце начнет рваться? Ну вдруг, а? Очухается, придет в себя… Ну должно же быть что-то человеческое в этой заразе? Ну хоть что-то, хотя бы инстинкт?..

Лиза пожала плечами.

– Про инстинкт не знаю, но знаю Ритку… Не нужно ей это, понимаешь? Ни материнство, ни дочка, я же видела. Ну бывает же, что нет материнских чувств. И потом. Моя мать… Она за мной – вернулась?

– И все-таки, Лиза, – твердо сказала Полечка. – Документы собирать начнем, на это время нужно, за неделю не соберешь. Васильич подключится, без него вряд ли. А там – вдруг очухается?

– Да, Полечка. Вдруг.

Полечка повеселела. Неужели и вправду верила, что Ритка может вернуться? Да и где она, эта Ритка? Где ее носит? Где ночует, что ест, на что живет? Что у нее в голове? А может, и вправду – нашляется, нахлебается и вернется?

– Я здесь заночую, – сказала Полечка. – А утром заберу Анюту к себе, Васильич согласен. Сказал, что машину пришлет. Ты завтра рано уйдешь?

– Завтра воскресенье, Полечка. Завтра я дома, помогу.

– А вдруг ее удочерят хорошие люди? А, Лиз? Такое же бывает? – всхлипнула Полечка. – Бывает же, а?

– Бывает, – ответила Лиза. – Конечно, бывает. Иди, Полечка, отдыхай.

Ночью Лиза мучилась.

Как Полечка справится? Ведь видно, что еле живая. Ходит медленно, садится с усилием, встает с еще большим… Господи, Полечка-Полечка! Пышнотелая веселая Полечка! Что с тобой стало… А ведь Ритка видела, что мать болеет. Видела и… ни о ком не подумала – ни о матери, ни о дочери.

«Бедный ребенок, бедная Полечка… Бедные все. Как с этим жить? Как жить, когда своими руками – и в детский приют? Это я во всем виновата – настояла бы, поругалась бы с ними насмерть, отговорила бы Дымчика – и ничего бы не было. А теперь мой грех на всю жизнь. Я виновата не меньше, чем все остальные. Нет, больше – лучше всех понимала, что хорошего ждать неоткуда».

* * *

Утро было туманным и хмурым. Тоскливым, как похоронный марш.

«Какой с них спрос, с этих-то. Моя вина. Стыдно и страшно», – думала Лиза, собирая детские вещи. Соски, бутылочки, коробки с детским питанием, терочки для фруктов, остатки кефира и творожка с детской кухни…

Она подмыла Анюту, покормила ее. Девочка была весела и довольна, хватала Лизу за нос, теребила волосы, требовала бутылочку от каши, шмякнула ее об пол, рассмеялась и осталась довольна.

Лиза зашла в комнату и увидела Полечку. Разобранная и непричесанная, та сидела на диване, уставившись в одну точку.

– Тебе плохо? – испугалась Лиза.

Полечка медленно подняла голову.

– Мне теперь всегда плохо, Лизка. Я и забыла, когда было хорошо. Все тяжело, все с трудом. А помнишь, какой я была?

Лиза кивнула.

Полечка усмехнулась:

– Конь-огонь, да? Вскочу пораньше, напеку пирогов, наварю борща, сбегаю в магазин, вернусь – и бегом на работу. И там целый день кутерьма: клиенты, рецепты, касса, туда-сюда – уставала, конечно, но… Посижу после смены, попью чайку – и готова к новым подвигам! Губы накрашу, волосы начешу, взобью попышнее, влезу на каблуки, косыночку на шею… Помнишь, как я любила косынки? Красные, синие, желтые. В горох, в полоску, в цветочек. И как они мне шли, помнишь, Лизка!

Полечка задумалась, глядя в стену бесцветными глазами. Смотреть на нее было больно.

– Всю жизнь крутилась, ни на минуту не останавливалась. Киношка, магазины, очереди, – и все после работы, после тяжелой смены… И всегда улыбалась. Неохота было, а улыбалась. Черно на сердце, ан нет, скрываю. Никому, ни о чем, даже приятельницам на работе. Они завидовали: только у нашей Полечки все хорошо! Только наша Полечка всем довольна! И клиенты в мое окно встать старались – знали, что не обхамлю, улыбнусь, расспрошу, посоветую, помогу… «Полиночка! Вы наш ангел! Полечка, вы чудо! Полечка, если бы не вы!»

Лиза стояла, не в силах пошевелиться. В носу у нее свербило. А Полечка продолжала, монотонно, тихо:

– И никто не знал, что у меня на душе. Как я страдала по своему Толику, как боялась новой любви. Как не хотела замуж, пока Ритка была ребенком, – не дай бог обидит, порушит наше бабье царство… А были хорошие мужички, были. А я все профукала, всю свою жизнь. Думала, все мои жертвы ради дочери, только чтобы ей было комфортно и спокойно. И вот результат.

Полечка усмехнулась и, помолчав, горько вздохнула:

– А когда за Васильича пошла… Тогда мне, по правде говоря, это было уже и не нужно. В молодости, в самом расцвете, от мужиков отказывалась, а сейчас-то – чего уж… Одиночества испугалась. Уйдет Ритка, и останусь одна – вот и пошла за Васильича. Думаешь, радости было много?

Полечка покачала головой.

– Да никакой. Никакой не было радости. Два пожилых, поживших и усталых человека. Два человека сошлись из-за своих страхов. Страха одиночества, страха болезней. Кто вызовет скорую, кто подаст лекарство, кто будет ездить в больницу… Нет, это тоже неплохо, но… Надо было привыкать к новой жизни, а привыкать не хотелось. Не хотелось менять привычки, приспосабливаться к чужому мужику. Думала – а на черта мне? Комната есть, деньги отложены, тряпок в шкафу – не сносить. На черта мне этот старик? Ладно, думаю, попробую. И знаешь, все оказалось… – горько усмехнулась Полечка, – не так уж и страшно. Привыкла. Мы, бабы, ко всему привыкаем.

Полечка тяжело, натужно дышала. Но она впервые говорила откровенно и не продолжать уже не могла.

– Да и не в барак шла: в трехкомнатную, отдельную. Водитель когда надо, спецполиклиника. Спальня у меня появилась – красивая, румынская, из натурального дерева. Кровать – аэродром! Матрас – сказка! Правда, рядом, на расстоянии вытянутой руки, храпит чужой пожилой человек. Неплохой, но… чужой и ненужный. И зубы эти в стакане, и все остальное… Ладно бы смолоду, понимаешь? Когда сходишься смолоду и проживаешь жизнь, со всеми радостями и горестями, – человек родной, понимаешь? Помнишь его молодым, крепким, с чистым дыханием, здоровыми зубами, густыми волосами. Помнишь, как он тебя целовал, как вы валялись в снегу и в траве, как засыпали, крепко обнявшись. А сколько прошли!.. И старились вместе: болели, ругались, шептались, раздражались, вспоминали… Вместе вырастили детей и дождались внуков. Пусть и надоели друг другу до чертиков, а жить друг без друга нельзя, невозможно. Тогда все равно, в стакане его зубы или все целы…

Она закашлялась. Лиза дернулась было, но Полечка махнула рукой и отдышалась.

– А здесь… Зря я пошла на это. Зря. И Васильича подвела: брал крепкую и здоровую, а получил трухлявую. Бедный мужик, вторую жену похоронит… Осталась бы дома – может, и дуру бы свою сберегла. До такого бы, – она кивнула на спящую внучку, – точно бы не дошло… Получается, я виновата.

– Нет, – прервала ее Лиза, – нет, Полечка. Точно не ты. В смысле, не только ты. Конечно, ты баловала ее, никто не спорит. Но ты сама говорила – гены. В папашу она. А генетику еще никто не отменял, это я тебе как будущий врач говорю. Однажды отменили, вернее, пытались отменить, но не вышло. Наука есть наука, спорь с ней, не спорь… Все виноваты, но больше всех сама Ритка. Ты пытаешься ее оправдать, ты мать, но, Полечка…

– Ладно, – вздохнула Полечка. – Что виноватых искать, теперь поздно, теперь ничего не поделаешь… Машина под окном уже должна быть… Ну все, одеваюсь, берем вещи и вниз. Поможешь?

Спустились на улицу. Лиза держала уснувшую девочку. Водитель погрузил вещи, Полечка села на заднее сиденье, и Лиза передала ей внучку.

– Я буду приезжать, – еле сдерживая слезы, сказала Лиза. – Как смогу. После института приеду, после дежурства. Я вас не брошу, теть Поль, я помогу!

Полечка кивнула.

– Спасибо. Вот ты, Лизавета. Такая судьба, а выросла человеком! Получается, чем хуже, тем лучше?..

В квартире стояла оглушительная, забытая тишина.

В ванной сохли забытые Анютины ползунки и распашонки. На кухне, на подоконнике, стояла бутылочка с соской – Лиза ее не заметила вовремя и забыла положить. В Риткиной комнате пахло детским кремом, присыпкой и молоком. Пахло младенцем. Самым сладким запахом…

Лиза закрыла дверь и пошла к себе.

Вот и тишина. Занимайся сколько хочешь. Сколько хочешь читай. Смотри телевизор. Спи, когда хочется. Иди на улицу, в магазин, кино, куда угодно, теперь ты свободна.

Закончились ранние походы в детскую кухню, набеги в «Детский мир», прогулки с коляской. Закончилась жизнь по расписанию – кормленье, гулянье, купанье, сон, поликлиника. Разве ты не этого хотела? Разве не раздражалась, когда девочка кричала, когда орала Ритка, когда истерил Дымчик? Когда вставала среди ночи, потому что дурная соседка билась в твою дверь и ты выслушивала ее причитания, стенания и истерики, а потом стоны и жалобы Дымчика? Когда на весь подъезд воняло сгоревшим молоком и возмущались соседи? Когда ты возвращалась с ночного, уставшая, полуживая, мечтавшая об одном – лечь и уснуть, – но шла стирать пеленки, потому что чистые закончились, а нерадивая мать причитала и заламывала руки, вместо того чтобы встать к корыту?

«Ты делала все что могла, – говорила своему отражению Лиза. – Но это не твоя семья и не твоя родня. Ты просто соседка. И ты имеешь право на свою отдельную жизнь, и она у тебя тоже не сахар.

В конце концов, у них есть деньги и связи, они наймут няню, они семья.

Это ты одна на всем белом свете.

На Дымчика надежды нет, ты в этом сто раз убедилась. Ну и что? Все равно любишь. Злишься, гонишь, разражаешься, а когда приходит… счастлива. Прощаешь и продолжаешь любить. Потому что сильным всегда достаются слабые, это закон природы, такое несправедливое уравновешивание.

„Вы, бабы, все прощаете. Не забываете, но прощаете“. Кого он цитировал? А, вспомнила: первую жену Васильича!»

16

Воскресенье, свободный день. Заниматься не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Так бы и валялась день напролет.

А вот есть захотелось, и Лиза с неохотой пошла на кухню.

В холодильнике было пусто. Полбутылки молока – да и то скисло, и Лиза вылила его в раковину.

Две сморщенные морковки, свекла-пенсионерка, подгнившая груша с темным помятым бочком. Зеленое яблоко. Анютино. В носу засвербило.

В морозилке полпачки пельменей – старых, завалявшихся, покрытых снегом.

Лиза посмотрела в окно. Моросил мелкий дождик. Она быстро оделась, взяла зонт и сбежала по лестнице.

В ста метрах от дома было кафе. Хорошее недорогое кафе с обычным ассортиментом – борщ, бульон с яйцом, бифштекс с картофелем, поджарка из говядины, блины со сметаной и с вареньем. Кофе, мороженое, морс.

Чуть поодаль – у метро, десятью ступенями вниз – кафетерий. Там было попроще: кофе с молоком, чай с лимоном, бутерброды с сыром и вареной колбасой, яйца под майонезом… Салат «Столичный», салат из свеклы и любимый «Витаминный». Запеканка творожная – с изюмом и сметаной, тоже любимая. Коржики, корзиночки с кремом, заварные эклеры…

Иногда она туда заходила.

Пару минут она раздумывала, кафетерий или кафе – где не стоячка, а по-настоящему: столы под скатертью, приборы, официанты, меню.

Жалко денег, еще как жалко, они так дорого достаются… И все-таки шагнула в сторону настоящего. Почувствовала, что сегодня это необходимо. Забыть ненадолго душевный раздрай и сумятицу, отвлечься. И наплевать на деньги – возьмет пару лишних дежурств, и все. Не привыкать.

В конце концов, имеет она право на маленькие радости? Или хотя бы на небольшие удовольствия?

Только бы были места, все-таки выходной. Жаль, если мимо. Жаль, если придется идти в кафетерий. К тому же и там в выходной длиннющие очереди.

Но место нашлось. У окна, с круглым столиком на двоих.

Лиза села и слегка раздвинула тяжелые шторы.

За окном – Кировская, ее родная улица, где известен каждый дом, каждый двор, каждый камень и куст, каждая надпись на фасаде и каждая вывеска. Потому что Родина – единственная родная душа. Да, именно так: душа. Потому что и у улиц, и у домов и дворов точно есть души.

Лиза раскрыла меню и решила не экономить. Гулять так гулять: борщ и свиная отбивная с жареной картошкой – самое дорогое блюдо.

Салат из овощей, клюквенный морс, чашечка кофе, три шарика мороженого… но это после, если останется место. И да! Лиза даже улыбнулась. Бокал белого вина! Того, что послаще.

«Купчиха, – подумала Лиза. – Гуляю как в последний раз».

Молодой и симпатичный официант принес запотевший бокал вина и спросил:

– Отмечаете?

– Что? – не поняла Лиза.

– Ну, – смутился он, – празднуете?

Лиза кивнула.

– Ага.

«Господи, что я праздную? – спросила она себя. – Освобождение от Анюты? Полечкино несчастье?»

Настроение сразу испортилось, и есть расхотелось, и Лиза с неприязнью смотрела на красиво поданное горячее. Зря она сюда зарулила… Купила бы пельменей, знакомо и привычно. Тоже мне, посетительница ресторанов. Было невыносимо жаль денег, впустую потраченных на несостоявшееся удовольствие.

Выйдя из кафе, Лиза прошлась по Кировской, свернула на Сретенский бульвар, посидела на сырой лавочке, замерзла и заторопилась домой.

Дома было тепло и тихо. Так тихо, что Лиза поежилась. Было слышно, как скрипит пол и капает в ванной вода.

Она надела любимую пижаму, улеглась в кровать, взяла недочитанный детектив Агаты Кристи, но ей не читалось.

Отвернулась к стене и закрыла глаза.

«Дымчик не звонит. Анечки нет. Полечка умирает. Я одна. Одна со всем, что навалилось».

Лиза заплакала – и тут же тряхнула головой, отерла слезы.

«Ничего, я справлюсь, я сильная!»

Отвлекали дела – хорошо, что их было много. Работа, диплом. Как говорит Полечка? «У женщины должно быть много дел».

В юности Лиза не понимала – почему? Почему должно быть много дел? Только теперь поняла: чтобы не чокнуться.

Вечером собралась с духом и позвонила Полечке.

Та была занята, говорила сухо и коротко.

– Как себя чувствую? Лиз? Может, не надо?– Полечка усмехнулась горько и обреченно.– Как Анечка? Анечка прелесть. Даже ночью встаю всего пару раз! Как вспомню, как с этой вскакивала! Раз по двадцать за ночь! И как держалась? А молодость. Молодость и здоровье. Трехжильная была, все нипочем… А что у тебя? А, диплом… Ну да, помню…

Лиза не знала, что еще сказать, и Полечка продолжала:

– Вот как так, а? Ну вот твоя Нинка – что она тебе дала? Нет, крутилась, конечно, как могла, старалась, из кожи вон. Но что она могла? Глупая была и безрукая. А ты человеком выросла. А моя дура? Ты знаешь, сколько я в нее вкладывала. А что выросло? Чудовище. Грудную дочь бросила, больную мать. Вот как это, а? Ну не может же быть, что все взяла от папаши своего бестолкового? А от меня? Я знаю, что и я не пример. Но ведь пахала всю жизнь, и все для нее! Кормила чтоб повкусней, одевала как куклу. Врачи, репетиторы. В школу подарки таскала! Чтобы все лучшее, самое-самое. И что в итоге? Я ведь не о благодарности, Лиза. Я о другом.

– Не знаю, Полечка, – вздохнула Лиза. – Жаль, что от тебя ничего не досталось. Поль, а Димка не приходил?

– Потеряла? – усмехнулась Полечка. – Не приходил. Васильич говорил, что диплом пишет. Вы что, поругались?

– Не знаю, – честно ответила Лиза, – но Дымчик пропал.

– Помиритесь,– успокоила Полечка.– Слушай, Лиз! Если эта появится… Дай знать, а?

Бедная Полечка. Неужели она верит, что Ритка вернется?

На Фрунзенскую Лиза поехала в субботу.

Как же она соскучилась по Анюте!

И как она выросла за это время, как изменилась! Посмотрела на Лизу и узнала, потянулась к ней.

Лиза взяла ее на руки, прижалась к теплой шейке и расплакалась.

После чая собралась с ней на прогулку.

Лиза видела, как устала Полечка. Решила после гулянья поговорить о няне. И няня на примете была – хорошая женщина, Тамара, с которой Лиза познакомилась в больнице, где та работала санитаркой. Тамара была одинока и нуждалась в деньгах, мечтала о финской стенке и новой мягкой мебели.

– Нянька? – удивилась Полечка. – Ладно, подумаю. Может, ты и права…

На улице пахло весной. Лиза кружила по улицам, ругала себя и все же подошла к его дому: вдруг повезет и Дымчик появится?

Не повезло. Надо возвращаться, у ребенка режим.

* * *

Он стоял у ее подъезда и курил. Лохматый, кудрявый, худющий, замерзший. Самый любимый.

Они обнялись, и Лиза расплакалась.

– Как я соскучилась, – шептала она.

А он продолжал ее целовать.

Ее пальто и его куртка, ее сапожки и его ботинки валялись в прихожей. А они не могли разжать рук, не могли друг от друга оторваться, и говорили самые нужные, самые необходимые, самые секретные и самые глупые слова на свете.

И все наладилось: они помирились и почти не расставались, и даже дипломы были написаны. Он уезжал к себе, но через день возвращался, потому что поодиночке было невыносимо.

Два раза в неделю Лиза ездила к Полечке, на два-три часа – не так много, но все-таки помощь. Играла с малышкой, гуляла, кормила, гладила пеленки.

Полечка тяжелой походкой уходила к себе. Ей становилось все хуже.

Васильич почти не вставал – смотрел телевизор, читал газеты, дремал. На три часа в день приходила сиделка Тамара, и это немного облегчало Полечкину жизнь.

Однажды Тамара позвонила Лизе.

Говорила встревоженным голосом:

– Лиза, миленькая. Нет сил смотреть на Полину. Хужеет ей день ото дня, сегодня и встать не могла. Надо бы ее в больницу, а, Лиз? Плохая она, никакая.

И Полечку отвезли в больницу. Продлили часы Тамаре. Теперь она ночевала на Фрунзенской.

Врачи не обнадеживали: даже если Полечка еще поживет, то ни о каком ребенке не может быть и речи, она и себя еле обслуживает.

– А где мать девочки? Как это – пропала?

Неравнодушный доктор вздохнул и покачал головой.

– А отец? Понятно… А вы, как я понимаю, просто хорошие знакомые?

Лиза с Дымчиком переглянулись.

– Соседи, – тихо сказала она. – Мы просто соседи.

– Ну вот что, просто соседи. Люди вы молодые и неопытные, вам надо в опекунский совет, там все объяснят. Но, кажется, усыновить ребенка можно только при отказе родителей. Идите к юристам, идите в опеку, решайте вопрос. А Полину Вячеславовну заберете дней через десять.

Они вышли на улицу. Что Дымчик официальный муж и отец, доктору говорить не стали. Зачем? Он все равно ничего не решает.

Молча пошли к метро. Молча ехали до Кировской, молча шли к дому.

Дома Лиза расплакалась.

– Что делать, Дымчик? – без конца спрашивала она. – Что же нам делать?

Дымчик молчал.

* * *

Полечка умирала.

Лиза прибегала в больницу, когда время посещений заканчивалось, но раньше не получалось. Надевала белый халат и шла напролом. И почти всегда удавалось прорваться, попасть в отделение.

– Я врач, из второго корпуса, к родственнице, – выпаливала она растерянным усталым охранникам.

Полечка все время дремала.

«Уже почти там, – думала Лиза, – между небом и землей, в своем мире».

Иногда Полечка открывала глаза, но смотрела сквозь Лизу. Лиза брала ее за руку. Рука была невесомой, прозрачной, неживой.

– Как там Анечка? – вдруг спрашивала она. – Не болеет? А Васильич? По дому-то ходит? Бедный мужик, обманула я его…

И снова впадала в забытье.

Лечащий врач деликатно уточнял, не хотят ли родственники забрать больную домой. Все имеют право умереть на своей постели.

Домой…

Кто будет ухаживать за Полечкой дома? Забрать ее – значит привезти к себе, на Кировскую.

И Анюту… Ладно, с Анютой поможет Тамара, если Васильич будет давать на нее деньги, но ведь еще и Полечку на нее не повесишь. А если он не захочет, если откажется, – то чем платить?

Одной ей не справиться. Да и вообще ей не справиться! Почему, собственно, она? Она, а не родная дочь и мать ребенка?

Вопрос в воздух. Где она, эта родная дочь?..

17

Появилась она неожиданно, без предупреждения, – выскочила как черт из табакерки.

Стелла, мать Дымчика, фальшивая Риткина свекровь. Приехала навестить болеющего брата.

Услышав резкий звонок, Лиза открыла дверь. На пороге стояла холодная, надменная, раздраженная и очень красивая Стелла. Даже шрам на левой щеке, короткий, но глубокий, ее ни капли не портил.

«Кстати, откуда он? Надо спросить у Дымчика».

Лиза засуетилась и принялась накрывать стол.

Стелла от ужина отказалась и пошла в комнату к брату.

Доносился разговор на повышенных тонах.

Дымчик усмехнулся:

– Стелла Васильевна в своем репертуаре. Приехала навести порядок.

Минут через двадцать Стелла появилась на кухне – где, притихшие и перепуганные, как два воробья, сидели Лиза и Дымчик.

Стелла уселась на стул, закинула ногу за ногу, закурила тонкую черную сигарету.

– Ну? – усмехнулась она. – Какие планы на жизнь? Как будешь растить ребенка, папаша?

Дымчик молчал. Лиза лихорадочно думала, с чего начать разговор. Впрочем, как ни старайся, ничем хорошим разговор с этой дамой не кончится, да и Лиза тот еще дипломат.

Но Дымчик? Он столбенеет в присутствии своей матери. Да уж, Стелла действует на него как удав на кролика. Лиза знает, что он не герой, но чтобы так?

«Ну что она может сделать? Выгнать его? Переехать на Кировскую. Лишить материальной помощи? Ничего, пойдет работать, с голоду не помрем. Институты, можно сказать, окончены, осталось защитить дипломы… – До настоящего врача Лизе далеко, но работать она уже может. – Чего он боится?»

Сидит как неживой, застыл как каменный…

И вдруг ее осенило: карьера!

«Ну да, конечно! Без помощи родителей хорошей командировки не видать, там только по блату. А так жди, что зашлют в малярийный или, того хуже, воюющий регион. Без протекции не обойтись».

Выходит, он боится именно этого? И если так… их совместные планы на жизнь перестают быть совместными?.. Правда, эти планы только в ее голове. С ним они ничего не обсуждали. Но он же любит ее, он же сказал!..

Лиза знала, что на последнем курсе будущие дипломаты стараются создать семью, бессемейных туда не берут. А он уже женат, да с такими последствиями… Про это она не подумала. А он? Знал и думал?

«И как теперь быть? Разводиться с Риткой, а дальше? Снова жениться, только теперь по-настоящему, то есть – на мне?.. А как развестись с пропавшей женой? И сколько должно пройти времени, чтобы пропавшего человека признали покойником?.. О господи, что я несу!»

Лизу бросило в дрожь. Какие они идиоты, что ничего не узнали!

– Кофе, – коротко бросила Стелла.

Лиза вскочила и достала турку.

– Вам крепкий или обычный?

Стелла не удостоила Лизу ни взглядом, ни даже кивком: она смотрела на сына. В упор, словно видела впервые, разглядывая внимательно, будто пытаясь увидеть что-то новое и незнакомое.

Лиза вздохнула и сыпанула две полные чайные ложки.

«Ну и черт с тобой, – подумала она. – Слабый или крепкий, какой получится».

– Ну? – начала Стелла. – Давай, сынок, рассказывай! Где твоя жена, мать твоей дочери? И поподробнее.

– Она сбежала, – не поднимая глаз, ответил Дымчик.

– А, вот так вот? И что будешь делать, милый? Растить дочку, варить кашки и вытирать сопельки?

Казалось, она наслаждается убитым видом сына, его растерянностью.

– А мы тебе говорили! – она подалась вперед. – Мы тебе говорили: не женись, идиот! Трахнул девку с помойки, заделал ребенка – и нате вам, женится!.. А как же, ты же порядочный! Все так, я ни в чем не ошиблась? А потом девка раз – и сбежала. И ребеночка бросила! Шалава и есть шалава, что с нее взять! И все бы ничего, ладно, кому шалавы не попадаются, тоже мне редкий случай. Но тебе-то не повезло – ребенок!

Стелла нахмурилась и взяла новую сигарету.

– И что теперь? – с издевкой продолжала она. – Я хочу знать, что теперь! Мама с папой и дядей должны всем этим заниматься? Прикрывать тебя, отмазывать? Сопляк!..

Лиза поставила перед Стеллой чашку кофе. Стелла подняла на нее глаза.

– Ты кто? Какого… ты тут делаешь? Что-то на свадьбе я тебя не видела.

– Мы друзья, – дрогнувшим голосом ответила Лиза, – я и Дима…

– А, друзья! – усмехнулась Стелла. – Ну-ну. Дмитрий, кто это? Тебе мало одного ребенка, хочешь осчастливить нас вторым?

«Говорит обо мне, как о кошке под ногами…» – подумала Лиза.

– Это не мой ребенок, – глухим и хриплым голосом сказал Дымчик. – Я тебе все объясню.

Стелла удивленно посмотрела на него. Он молчал, катая по столу хлебный катышек.

– Ну? Я жду.

И Дымчик сбивчиво начал рассказывать.

Слушала она внимательно, ни разу не перебив. Когда он закончил, Стелла откинулась на спинку стула и рассмеялась:

– А ты еще больший идиот, чем я думала. Значит, в благородство решил поиграть. Ладно, идем дальше.

Она гневно глянула на Лизу.

– А ты? Ты где была? Почему не остановила?

– Я пыталась, – прошептала Лиза, – я говорила. Они меня не послушали.

– Плохо пыталась! – взорвалась Стелла. – Ладно, не о чем говорить. Что ребенок не твой, это хорошо, и даже отлично. И то, что брак фиктивный. С этим разберемся. Могу сказать одно – о карьере, Дмитрий, можешь забыть. Все аукнется, не сомневайся. И тебе, и нам, идиот!

Она покрутила в пальцах зажигалку, с насмешкой переводя взгляд с сына на Лизу.

– А вы, значит, пара?

– Мы… – нерешительно начал Дымчик, – мы любим друг друга.

– Вот так вот? Любите? Ну, дуракам счастье. А мне надо ваше дерьмо разгребать! Не тебя спасать. Себя, сыночка!

Стелла резко встала, одернула узкую юбку и у двери обернулась.

– И с ребенком побыстрее решайте! Куда вы его денете, меня не интересует, и без него хватает! Брат, эта его… Полечка. Надо же, помирать собралась! Еще и развод, и все остальное! А тут еще это – внучка!..

Как будто что-то почувствовав, заплакала Анюта.

Лиза сразу заподозрила неладное и бросилась в комнату. Так и есть: Анюта была горячая как уголек.

– Дима! – крикнула она. – Вызови такси. Мы уезжаем на Кировскую!

Такси приехало через десять минут, когда они уже стояли у подъезда. Дымчик кое-как засунул в багажник машины коляску с детскими вещами, наспех собранными Лизой. Она растерянно стояла, прижимая к себе уснувшую Анюту.

– Садись назад, – сказал Дымчик, открыв перед ней заднюю дверь.

А сам сел вперед, рядом с водителем.

Лиза была уверена, что он останется, не поедет. Не захочет перечить матери, ведь на кону серьезные вещи. Не сомневалась, что он будет каяться, вымаливать прощение. И его, неразумного вечного мальчика, простят. Ну не в Париж он отправится и не в Лондон, а в какую-нибудь маленькую азиатскую страну. Например, в Малайзию или во Вьетнам. А может, в страну соцлагеря, там спокойнее, хоть и совсем тоскливо. Теперь только где-нибудь в Польше пересидеть. И ждать, когда смилостивятся, простят окончательно.

А он взбрыкнул, ушел вместе с ней, даже не попрощался с матерью. Обиделся? Это не бунт, Дымчик и бунт вещи несовместимые. Это обида. На материно хамство, пренебрежительные унизительные слова, надменные и саркастические. На весь разговор, уничтожающий его как мужчину, ясно давший понять, что его проблемы родителей не касаются, у них свои, с его, черт возьми, помощью. Скорее всего, напугать хотела и знала чем.

Но все понимают, что его проблемы – их проблемы, там подобное не приветствуется, и аукнется не только сыночку, но и папеньке, а значит, и Стелле. Слухи там разлетаются со скоростью ветра, а «доброжелателей» и завистников у них хватает: ни красоту Стеллину, ни ее надменность, ни важного брата ей не простили. Начнутся сплетни, интриги, а следом и гнев начальства. И все, прощайте, Европы-Америки. Димка-то вряд ли об этом подумал – так, психанул, обиделся. Не бросят они его, вытянут и прикроют. Не ради него, ради себя.

Ладно, что себя накручивать, ей надо разбираться с тем, что есть, – с Анютой, Полей… И Дымчиком. Вернее, со всем тем, что у них происходит. Кстати, а что у них происходит? У них с Димкой?

Дымчик проводил Лизу до квартиры, но заходить не стал.

– Извини, Лиз, дела. Завтра забегу.

– Дим! – спросила вдруг Лиза. – А что за шрам у твоей мамы? Ну тот, на щеке?

Дымчик устало махнул рукой.

– Тайна, покрытая мраком. Не знаю, Лиз. Знаю только, что он с юности. А кто и что – неизвестно… Маман – могила. Она из тех, кто душу не открывает, не заметила? Тем более, – он усмехнулся, – такому болвану, как ее сын.

Лиза дала Анюте лекарство, надеясь, что врача вызывать не придется. Лоб был еще горячий, но, съев немного каши, девочка уснула. Лиза погладила ее по спутанным волосенкам.

– Спи, малышка, все будет хорошо.

Пока Димкина мамаша не взялась за дело – Дымчик законный отец Анюты, и он воспитывает дочь.

А она, Лиза, по-прежнему друг семьи и помощник, просто соседка.

С этим ясно.

Первое и самое главное, вернее, одно из самых главных – защита диплома.

Без него Лиза никто.

Лиза смотрела в окно на ночную Москву. Машин было мало, прохожих еще меньше. В квартирах темно – будний день, люди легли спать.

«Все правильно, завтра рабочий день. А у меня теперь все дни рабочие. Пока неясно, что делать с девочкой. В институт пока не надо, диплом… Дежурств пока нет. Зато есть Анечка. Маленькая девочка, которая никому не нужна. И все только и думают, куда бы ее побыстрее сбагрить, отряхнуть руки и вернуться к своей привычной жизни».

Лиза посмотрела на девочку. Анюта спала, и чуть подрагивали ее длинные, загнутые скобкой ресницы. Она причмокнула, свела бровки, нахмурилась и, кажется, собралась расплакаться.

Как будто поняла, о чем думала Лиза.

– Тише, зайка, тише! – наклонившись к ней, зашептала Лиза, прижавшись губами к ее нежной горячей щечке. – Я с тобой, маленькая моя. И я тебя никому не отдам.

Сказала и испугалась. Как это – никому не отдам?

Что она говорит, что придумывает? Какой ребенок, какое «не отдам»? Никто не позволит Лизе оставить ребенка, она ей никто. Но даже если бы это можно было как-то решить, что она будет со всем этим делать? Надо защитить диплом, поступить в интернатуру, устроиться на работу. А потом окончить ординатуру, стать врачом-специалистом. А амбиции? Как быть с ними? Чтобы чего-то добиться, нужно вкалывать, не считаясь со временем. Но с кем будет Анюта, когда новоявленной мамаши не будет дома? На Димку рассчитывать не приходится. Рассчитывать вообще не на кого. Никого нет. Даже Полечки.

А театры, кино, выставки, дружеские компании, самые лучшие годы?

А еще нужно устраивать личную жизнь. С Дымчиком, похоже, ничего не получится. Остаться с ним – это взвалить его на свою спину и всю жизнь тащить на загривке. Да и не посмеет он после содеянного еще раз жениться. Ему не позволят.

Есть то, что сделать невозможно.

«Тоже мне, мамаша! Как ты справишься с этим, Лиза? Даже не думай».

Да, надо очнуться. Отдохнуть, отоспаться и начать заниматься делами. Вернее, пусть Дымчик всем этим занимается. Он, его маман, дядька – кто угодно, но не она.

Вот только как жить, зная, что эта маленькая девочка, – которой она меняла пеленки, кормила из бутылочки, выгуливала по бульварам, не спала ночами, – находится в детском доме?

Вот что невозможно. А все остальное – просто жизнь. Жизнь, которую мы выбираем.

И то, что она почувствовала тогда, той ночью, стоя у окна, по сути и было решением. Она и сама еще не поняла, что уже все решилось. И вряд ли кто-то может повлиять на ход событий.

«Диплом написан, но его еще править и править… В общем, за дело. Главное – диплом. А что там дальше… А про „дальше“ мы подумаем после. Тоже мне, Скарлетт О’Хара!»

18

Назавтра температура у Анюты спала. Дымчик, как и обещал, появился, и Лиза отправила его с коляской во двор, а сама села за диплом: надо еще раз проверить.

Но в голову ничего не лезло, вычитывала – и тут же все улетучивалось. Она захлопнула папку и пошла на кухню.

В холодильнике шаром покати, кастрюли и сковородки пусты.

«А у тебя, Лиза, теперь семья, дочь и… муж, в смысле, мужчина. – Лиза усмехнулась и вздохнула. – И от женских дел диплом не освобождает. Топай в магазин, за продуктами, в доме должен быть обед. В доме непременно должен быть обед, – бормотала она, надевая туфли, – иначе это не дом и не семья».

Полечкины слова. А лучше хозяйки, чем Полечка, Лиза не видела. И что? Разве получились у бедной Полины дом и семья?

Ничего у нее не получилось. И умирает она одна, в замечательных, но казенных условиях, и никто не держит ее за руку. Ни дочь, ни муж. Значит, это будет она, Лиза. А магазины потом.

Она написала записку, развела Анюте смесь и выскочила из дома.

* * *

Не успела. Она не успела. Полечкина палата была пуста, а койка застелена свежим бельем.

– Когда? – прошептала Лиза.

– Три часа назад, – вздохнула постовая медсестра. – Да вы не волнуйтесь, она была в забытьи, под препаратами. Ничего не понимала. Отмучилась ваша тетя, слава богу, отмучилась! Галя с ней была, санитарка. До последней минуты была наша Галя.

Галя пила в медсестринской чай.

На вопрос про последние слова кивнула.

– Были. Все Риту звала. Рита да Рита. Рита – это вы?

Лиза вздохнула.

– Нет, я Лиза. Рита – ее дочь.

Достала из сумочки деньги и протянула Гале:

– Спасибо.

Та испугалась, шарахнулась.

– Что вы,– зашептала она,– у нас здесь не принято! Идите с богом. Идите! Еще увидит кто!

* * *

Лиза плакала, увидев ее в гробу.

Полечка… нет, не она. Худенькая, маленькая, как ребенок. Это не Полечка. Полечка – полногрудая, веселая и смешливая, рыжая, кудрявая и веснушчатая. Ловкая и быстрая Полечка…

«Девки, хотите пироги? С чем, засранки? С капустой? Да за час напеку! Пельмени хотите? Через два часа будем лопать пельмени! Налеплю и устроим пир на весь мир!»

С утра пахло блинами. В августе вареньем, которое Полечка варила в старом медном тазу с деревянной обгорелой ручкой.

«Картошечки жареной – а, девки? Хрустящей, с корочкой? Полчаса – и за стол!»

А Полечкина уборка? Раз, два – и все сверкает: и кухня, и плита, и старый кафельный пол, и даже пожелтевшая от времени ванна, и пенсионер-унитаз с подвесным бачком и цепочкой.

Мам-Нина хлопала глазами и всплескивала руками:

– Ну ты, Полька, даешь! Пока ты тут все отмандюрила, я только кашу Лизке сварила! И та комками, – вздыхала она, – Лизка и жрать не станет…

– Оладьи мои поест, – отжимая тряпку и отбрасывая со лба прядь, кивала Полечка. – Возьми в холодильнике!

И вслед обрадовавшейся мам-Нине:

– Только погрей, тютюня! Тебе ума хватит холодные дать! И варенье, варенье! В шкафчике, вишневое возьми, Лизка любит!

Как часто Лиза думала: «Мне бы такую маму! Веселую, ловкую, смешливую. А моя мам-Нина – колода деревянная, правильно ее обозвал дворник Степаныч».

Лиза тогда засмеялась, а мам-Нина пошла красными пятнами, расстроилась, аж руки затряслись, а потом заревела.

Лиза слышала, но утешать не стала. Даже не посмотрела в ее сторону.

А вот Полечка утешала. Гладила мам-Нину по голове, утирала слезы, а потом налила по рюмочке наливки, и через полчаса Лиза услышала смех: рассыпчатый, дробный – Полинин, и кудахтающий, квохчащий, сухой – мам-Нинин.

Полечка…

Ничего ее не сломило: ни тяжелое детство, ни смерть матери, ни неудачный брак с Риткиным отцом, ни напряженная работа. Все делала, все успевала, да еще с удовольствием и с улыбкой.

После ссор с соседкой мирилась первая:

– Нин! Ну ты чего? Ну потявкались, и хорош, родные ведь люди!

Отходчивая. Со всеми находила общий язык.

А если задуматься – счастья-то не было. Мужа любила, а он оказался дерьмом. Ритку баловала, а та предала. Васильич? Нет, к Полечке он относился прекрасно. Ценил ее, только… Взял, чтобы использовать. Чтобы готовила, обхаживала. А вон как вышло… Сколько ей выпало покоя и счастья? Месяц, год?.. А потом – Ритка и болезнь. Да кто бы остался после такого целым и невредимым?

«Мой единственный близкий человек, практически родственник, – думала Лиза, – на глазах которого прошло мое детство. Детство и юность, слезы и беды… И всегда – всегда! – Полечка подхватывала меня и не давала упасть».

У гроба стояли Лиза и Дымчик.

Васильича на похороны не взяли: узнав о смерти Полечки, он окончательно слег. В траурный зал зашла высокая стройная дама в шляпе с полями и в темных очках.

«Стелла? Да, Стелла…»

Лиза видела, как дернулся Дымчик.

Стелла подошла к гробу, положила цветы и сняла очки.

– Что смотрите? – повела плечом Стелла. – Жена моего брата. Какая ни была, а жена.

Никаких речей не было, только несколько сбивчивых Лизиных слов.

– Спасибо, Полечка… И прости.

Громко вздохнув, Дымчик хлюпнул носом – и с испугом глянул на мать.

Та, стройная и прекрасная, как голливудская дива, затянутая в черный шелк, сложила в замок руки в черных перчатках.

Гроб с Полечкой уехал в разинутую красную пасть печи крематория.

Дверца закрылась, и провожающие направились к выходу.

– А поминки? – закуривая, осведомилась Стелла. – Как не помянуть, мы ж русские люди. А там и поговорим.

Лиза с Дымчиком переглянулись: поминки? Они не планировали. Думали вернуться на Кировскую, отпустить соседку Катерину, сидящую с Анютой, выпить вина за помин души рабы божьей Полины, вот и все поминки. После этого надо было возвращаться в реальную жизнь.

– Как это не планировали? Это не по-людски, не по-христиански. Ресторан. Я приглашаю вас в ресторан. Там и поговорим, – повторила она. – Есть о чем, правда?

Сели в машину и поехали. Куда – не спрашивали. Машина остановилась возле ресторана «Националь».

«Ну да, никак не меньше „Националя“! – подумала Лиза. – А тут я в своих обносках. Да и плевать».

– А поскромнее было нельзя? – бурчал недовольный Дымчик.

Лиза видела, как он зажат, напряжен рядом с матерью. А уж про нее нечего и говорить. Стелла – существо из другого мира, с другой планеты. Таких, как она, Лиза раньше не знала. Видела на обложках журналов, а вот вживую – нет. Эти стройные, модные, высокомерные женщины казались ей какими-то инопланетянками, почти ненастоящими, потому что настоящие советские женщины не бывают такими красивыми, стройными и модными. В Лизином мире не бывают. Там только мам-Нины, Полины и такие, как ее собственная мать.

Такие не ходят по националям, куда там. Для таких, как она, есть столовки, кафетерии, стоячки, кафе «Минутка», но точно не всякие национали.

Ресторан поразил ее с первой минуты – еще до того, как они вошли в зал.

На входе стоял огромного роста военный в красивой форме с галунами и большой окладистой бородой.

Лиза споткнулась, увидев его, такого важного и напыщенного, застыла как вкопанная. Что же это за место, если на входе гостей встречает важный адмирал?

«Важный адмирал», увидев Стеллу, расплылся в широкой улыбке:

– Добро пожаловать, Стелла Васильевна!

И в пояс поклонился.

Лиза глянула на Дымчика, но он, кажется, не удивился.

По-королевски кивнув, Стелла зашла в настежь раскрытую тяжелую дверь.

Дымчик усмехнулся:

– Не дрейфь. Это швейцар. Ну, типа вахтера.

– А почему он в военной форме? – спросила Лиза. – Я думала, он морской адмирал.

– В швейцарской, а не военной и не морской, общего у них только черный цвет, – заржал он и добавил: – Лиз, я все думаю – о чем она решила поговорить? Про себя понимаю, но при чем тут ты?

– Посмотрим, деваться-то некуда, – тяжело вздохнула Лиза.

От плохого предчувствия сжалось сердце.

В красивом зеркальном лифте поднялись на второй этаж.

У входа в зал стоял человек во фраке.

«Ну хоть не в форме, уже не так страшно».

Человек во фраке тоже поклонился Стелле, но не в пояс, слегка, что называется, с достоинством. Стелла ответила легким кивком.

Он проводил их до столика, отодвинул кресло, и Стелла села. Потом он положил перед ними большие кожаные папки с золотой монограммой, и Стелла, слегка кивнув, процедила «спасибо».

Лиза смотрела в окно. За окном был виден Кремль и Манежная площадь.

«Ничего себе вид!» – она посмотрела на Дымчика.

Но он углубился в кожаную папку.

– Лиза, – миролюбиво сказала Стелла, – выбирай. Салат, первое, горячее.

– Что пьем? – обратилась она к сыну.

– Ну уж точно не твое любимое шампанское, – буркнул Дымчик. – На поминках шампанское не пьют.

Странно, но спорить Стелла не стала.

Лиза читала меню, и голова шла кругом.

Салат из крабов. Икра красная и черная. Ветчинные рулеты с начинкой. Стерлядь «Царская». Осетрина по-монастырски.

Суп грибной. Борщ с говядиной и пампушками – интересно, что такое «пампушки»? Бульон с яйцом. Бульон с пирожком. Уха из осетрины. Уха из трех рыб. Солянка мясная, солянка рыбная. Харчо по-грузински, о господи…

Медальон из телятины, баранина на косточке, котлета по-киевски, котлета «Пожарская». Блины с икрой!

Морс из клюквы, компот из груш. Мороженое трех видов, с безе и орехами!

– Ну? – осведомилась Стелла. – Выбрали?

Дымчик кивнул, отложил меню и уставился в окно.

– Ну, а ты? – усмехнулась Стелла, посмотрев на Лизу.

Лиза покраснела.

– Да. Борщ и котлета по-киевски. Это вкусно?

– Нормально, – ответил Дымчик. – Здесь все неплохо.

Подошел официант, и они сделали заказ.

Двести граммов водки (помянуть Полю), салат из крабов и блины с черной икрой – это Стелла.

Отбивная и харчо – Дымчик.

«Кажется, с борщом я ошиблась, – подумала Лиза. – Борщ и борщ, я сто раз его ела. Даже мам-Нина варила борщ, правда, это был, по словам Поли, не борщ, а вода с капустой. „Щи – хоть хрен полощи“, – смеялась она. Надо было выбрать как Дымчик – харчо. Или то, что заказала Стелла, – крабы и блины с икрой. Когда я еще такое попробую? Но как-то неловко… Самые дорогие блюда».

Лиза почувствовала себя деревенщиной.

Водка была холодной и обожгла горло.

– За светлую память Полины, хорошего, доброго человека, – набравшись храбрости, сказала Лиза. – Полечка была мне как мать…

Дымчик молча опрокинул рюмку.

Стелла приподняла бровь, выпила и едва заметно пожала плечами.

Ели молча. Кажется, было вкусно, но в присутствии Стеллы вкуса Лиза не чувствовала… Хотелось скорее покончить с этим и… вырваться на свободу.

– Ну? – Стелла вскинула тонкую четкую бровь. – Какие планы, молодежь?

В голосе звучала ирония.

Дымчик пожал плечом:

– Да разные, мам. С Анечкой разобраться, в Ригу сгонять. Так, дней на пять, отдохнуть, – быстро добавил он и с испугом глянул на мать.

Лиза молча смотрела в окно.

– В каком смысле – разобраться? – уточнила Стелла.

Дымчик совсем растерялся.

– Мам, прошу тебя! Не сейчас, ладно? Только Полечку похоронили, а тут ты с вопросами!

Стелла недовольно фыркнула, дернула плечом, подняла брови и залпом выпила рюмку. Потом медленным взглядом обвела их обоих и произнесла металлическим голосом:

– У вас абсолютно разные жизни.

Лиза и Дымчик застыли.

– Вы поняли, о чем я? – осведомилась она.

Ей не ответили.

– Я повторяю свой вопрос! – угрожающим голосом сказала Стелла.

Испуганная Лиза посмотрела на Дымчика. А он посмотрел на часы.

– Пора! – обратился он к Лизе.

– Кофе, – перебила его Стелла. – Выпьем кофе, и тогда будет пора.

Лиза вздрогнула. Ничего себе… Она решает и это, – решает, не спросив. Хочет ли кто-то кофе, когда будет пора… Бедный Димка, как его жалко…

«И вообще, зачем я здесь? – подумала захмелевшая Лиза. – Какого черта? С этой напыщенной дамой, которая не имеет ко мне ни малейшего отношения! Ни ко мне, ни к Полечке. Или это моя будущая свекровь? Лучше остаться старой девой, чем иметь такую свекровь».

Ей стало смешно.

«Но она далеко не дура, эта Стелла, – Ритку раскусила сразу. Правда, это несложно. А Полину презирала, не их Полечка ягода. Полечка не для их полечка! На роль сиделки для брата она подходила отлично, а вот в сватьи мадам не годилась. Только Полечки нет, а брат есть, и теперь Стелла будет решать, кто будет за ним присматривать. Решит, она все решит – и за брата, и за Димку. И разведет его, и женит. Только вряд ли на мне».

19

Стелла помнила, как вытаскивала брата из запоев после смерти жены. Не только из запоев – еще и из петли! Слава богу, успела.

Братец был человеком сложным, и конфликтовали они с ним с раннего детства. Но помог, нечего говорить, помог сестре подняться и стать человеком.

Брата Стелла не любила. Она часто думала – а кого она любила в этой жизни? Родителей? Наверное, да, так было положено.

Но когда умерла мать, Стелла почти не плакала, только для виду. А уж когда умер отец, даже и вида не делала. Грубым и неотесанным был их родитель. Одно слово: вахлак.

А братец – хитрый и умный, быстро понял, как надо жить, чтобы жить хорошо. И у него получилось.

– Власть – это сила, – повторял он. – Главная сила, а деньги потом. Власть и страх.

Ну молодец, что говорить. Сделал карьеру, был на хорошем счету. Помог им уехать – не к черту на кулички, в вонючую Африку или Азию, а сразу в Европу, в нормальную страну. Не в самую лучшую, но они понимали: первая командировка.

Пока бумаги ходили по инстанциям, брат своим родственничкам, как он их называл, давал указания: как себя вести за границей, что носить, где покупать продукты. Не кичиться, зря денег не тратить, шмоток не накупать, с золотом поскромнее.

– Ошибетесь, – он говорил другое слово, порезче, – помогать не буду.

Ну и дальше, по списку, а главное – близко ни с кем не сходиться. Только слегка, по-соседски, потому что все друг на друга стучат.

– Неужели все? – удивилась молодая Стелла.

– Ну, не все, – вздохнул брат, – но на тебя хватит. И характер свой борзый убери подальше! Сиди тише мыши: таких, как ты, там не любят.

– Каких? – обиделась Стелла.

– Сама знаешь, – недовольно буркнул брат, – гонористых.

Потом поняла. Прав был братец. Вот и изображала елку в цирке. Но все равно проколы были. Серьезно пугалась несколько раз, чувствовала, что будут неприятности, и сразу звонила брату. Он все улаживал, хоть и грозился, что в последний раз.

С его первой женой – Натальей Павловной, по-домашнему Тусей – она не дружила. Туся была хорошей женщиной: хозяйственной, спокойной, уравновешенной. Жили они с братом душа в душу. Большому чину из самых важных органов нужна именно такая жена. Но говорить с ней было не о чем, тряпки и цацки Тусю не интересовали, а обсуждать рецепты борща и засолки огурцов Стелле было неинтересно.

Здоровая была Туся, ни на что не жаловалась, румяная, в теле, сбитая, устойчивая, как гриб-боровик, крепкая деревенская деваха. А нате вам – ушла раньше брата.

И тут эта аптекарша. Вроде и неплохая, невредная, но чужая, не своя.

Хотя кто у Стеллы был свой?

Мужа Стелла тоже не любила. Особо остро это чувствовала, когда он до нее дотрагивался. Сжималась, скукоживалась, как высохший жук. Закрывала глаза и думала – только бы поскорее, только бы поскорее это закончилось! Пытка, мука мученическая, вот что это было. Но муж был крепким, и истязание длилось и длилось… Ей казалось, что пару часов, но нет, смотрела на часы – всего-то сорок минут, а она уже никакая…

А он чувствовал. Дурак не почувствует. Спрашивал раздраженно:

– Тебе что, больно?

Она мотала головой, пытаясь выжать улыбку.

– Что ты, милый. Что ты! Мне было чудесно!

А про себя… «Что б тебя черти разорвали».

Но не боялась, что найдет бабу и уйдет. Потому что трус. Сын, кстати, в него. Развод в их сообществе не приветствовался. Даже любовные связи карались, что говорить про развод! Значит, будет терпеть. Будет терпеть ее ненависть и свое унижение. Жалко его, неплохой мужик. Ответственный, работящий, аккуратный, нетребовательный. Сварит сосиску и рад, что сыт.

Сын… Думала, вот родит – и узнает, что такое любовь. Говорят ведь, что материнская любовь безусловна. У всех, но не у нее. Нет, сына любила, но как-то слабенько, что ли… От любви и умиления не умирала. В общем, не так, как об этом слышала.

Он был неплохим мальчиком, ее Димка, почти беспроблемным. Конечно, в подростковом возрасте началось, но без наркотиков и прочей дряни, уже хорошо. Стелла знала, что «золотая молодежь» всяким балуется.

А как вырос – совсем к нему охладела. Чужой, непонятный и малознакомый. Они всю жизнь по командировкам – три года за пределами, два года в Москве. А сын в интернате, там все из таких семей, дипломатических, бабушки есть не у всех.

В общем, не сложилось у них, чужие они друг другу.

Однажды братец, глядя на нее своим «профессиональным» взглядом, от которого стыла кровь, со вздохом сказал:

– Несчастная ты баба, Сталинка!

Старым именем назвал, которое дали родители. Она его ненавидела и поменяла, как только смогла.

– Почему это? – удивилась она. – Нашел несчастную!

– И искать не надо, вот она, передо мной. Скажешь нет? Что у тебя, кроме тряпок да цацек? А ничего. И никого ты не любишь. Хоть бы мужика завела, а, Стелл? Ну так, для здоровья! Ну и удовольствия, конечно, – заржал он. – А то так и не узнаешь, как оно бывает!

– Кретин, – бросила она. – Сапог! И юмор у тебя тупой, кагэбэшный!

Может, и несчастная, зато не дура.

Ей сразу было понятно, кто такая ее невестка.

Шалава. Все о себе, Димка ей до фонаря, все в коробки с подарками лезла. Эта аптекарша, ее мать, в сто раз умнее. Интересно, что у них с братцем? Неужели любовь? Да нет, чушь собачья, какая любовь! Сытой жизни захотела, достатка. Квартиры отдельной, машины, дачи, пайков. За что ее осуждать? За братом ухаживала, обеды варила, рубашки стирала. В доме чистота, братец обихожен, что еще надо?

Или вот девочка эта, соседка. Неплохая, а дурочка. Друзей своих не остановила. А те думали, что все ловко обтяпали. Сынок идиот, невестка стервоза. Стелла верила, что Лиза их отговаривала, на свирестелку она не похожа. И на любительницу чужого добра тоже.

Влюблена она в Димку. Сразу видно, что влюблена.

«Только и она не пара моему болвану, – думала Стелла. – Бросит она его, на черта ей этот слабак и нытик? Она сильная, эта Лиза, таким, как она, нужна любовь, а не тряпки с цацками. А мой дурачок эгоист и любит только себя. Этой Лизе мужик нужен, а не избалованный хлюпик. Лиза эта настоящая, это он фуфло.

Но она найдет, что за нее беспокоиться? Девица видная – высокая, длинноногая, волосы какие, глаза… Красивая девка, а если привести в порядок да приодеть…

Она быстро станет взрослой. А мой таким же останется: с тощей задницей, буйными кудрями и претензиями ко всему миру. И нытиком останется, и капризы никуда не денутся… Мальчик мой,– усмехнулась она,– с золотой ложкой во рту. Только уже не мальчик».

И жена ему нужна из своих, это Стелла понимала яснее ясного. И она найдет ему подходящую. Потому что такие, как эта Лиза, за пределами не выживают – съедают таких. Сожрут и не подавятся, плавали, знаем.

А Стелла пошерстит по друзьям и знакомым и найдет подходящую. Ту, что будет молчать и улыбаться. Кланяться кому надо, в глазки заглядывать, комплименты отвешивать. Иначе не выжить. Но это потом, после, – а пока надо что-то делать. Надо решать все вопросы. Развести своего дурака, сделать новый чистый паспорт, ну и так далее.

А что так далее, что с ним делать? – недоумевала Стелла. – Наказать и оставить в Москве? Устроить в самый тухлый отдел, пусть бумажки перебирает и задыхается от пыли? Приступ начнется, у него ж еще и аллергия, – усмехнулась она. – Ничего, не помрет, посидит там годик-другой, ему это только на пользу. А потом женится и уедет. Не в Париж, разумеется, и не в Лондон, поближе. В Варшаву или в Бухарест, и пусть еще в ножки поклонится. Но какой же дурак, а?

Упустила она его, совсем упустила. А что она могла? Она же была за пределами…

Жестко надо с ними, с этой парочкой. Жестко и определенно, по-другому нельзя. Потому что жалко эту медичку. Останется с Димкой – точно будет несчастной.

Стелла и сама удивлялась, что ей жалко девочку.

«Да потому что судьба у нее не приведи господи! – оправдывала она перед собой непривычное чувство. – Мать посадили, растила какая-то тетка. А сейчас вообще осталась одна, золовка рассказывала.

Любовь у них, ха-ха! И девочка эта глупенькая влюблена, и этот балбес. Ничего, пройдет, и не такое проходит. Но сейчас – разделить и увезти этого дурня. А то опять напортачат, мало не покажется. Влюбленные, они такие.

Хотя тебе-то, Стелла Васильевна, откуда знать?

А эта медичка вроде действительно хочет забрать ребенка. Вот идиотка! Одна ведь на всем белом свете! Двадцать один год – и чужой ребенок… Сломает себе жизнь. Может, поговорить? Да ну ее, кто она мне? Чужой человек. Хочет попробовать? Да ради бога. Но моего дурня от этой истории надо прятать. Хватит, наделал дел.

Разобраться им надо, нет, вы подумайте! Ну ничего, я помогу. Помогу разобраться.

А девочка хорошенькая… Ну, Анечка эта, сиротка. Славная девочка, глаз не оторвать.

А может, тебе, Стелла Васильевна? Вдруг полюбишь? Возраст такой, сентиментальный… Сына не растила – хоть эту сиротку вырастишь.

И жизнь твоя будет иметь хоть какой-то смысл.

Глаза засветятся, оживешь, потому что будет ради кого. И дело святое сделаешь, дашь ребенку любовь и семью.

А если нет, если опять не получится? Сделать несчастной и эту девчушку? Ну а если тебе эту девочку бог послал? Спасешь ее – спасешь себя?..»

Какая чушь! Чужой ребенок и – она, Стелла! Негласная царица посольства, прима, которой все подражают и острого языка которой остерегаются. Ходит поговорка – «с мадам лучше дружить». Впрочем, друзей у нее нет – так, приятельницы, те, до кого она снизошла. Но никаких откровений, ни-ни! Она не из тех, кто будет вываливать свои проблемы и открывать душу. Она не дура. Узнает одна – пиши пропало, через день будет знать весь дипкорпус. Страшные сплетницы – эти бабы, хуже деревенских. Да и мужики хороши. Никто ее не пожалеет, никто.

А ведь все считают счастливой. Непьющий и верный муж, успешная карьера, шикарные командировки, квартира на Фрунзенской, импортная машина… Не всем разрешают, а им разрешили. И шуб у Стеллы четыре. И смотрится она в них королевой. А какие бриллианты! И носит ведь, не боится. Говорит, достались по наследству.

Ха! По какому наследству? Какое наследство могло быть у нее, Сталинки Поршиной из уральского села Аракаево?

Все братец, все он. Первый вырвался и следом ее вытащил. Привез в Москву, снял комнату, заставил учиться. На шмотки денег не жалел, таскал мешками. Но и она не зевала. Жадно впитывала, читала, ходила в музеи. Рассматривала журналы, которые он тайком приносил. Училась этикету – приборы, посуда, манеры.

А там братец и женишка подыскал. «По всем, – говорил, – параметрам подходит: и образован, и хорош собой, и характер спокойный, и настрой правильный – на карьеру, без всяких глупостей. И семья, кстати, отличная. Папа военный, мама учительница – советская интеллигенция».

Будущий муж ей сначала понравился. Симпатичный, прилично одет. Ногти чистые – пунктик у нее был, сразу смотрела на руки. Помнила руки своих, деревенских: солярка, мазут, землица. Ничем их не отмыть. У всех ногти с траурной каймой, фу. Хуже ничего не было.

Галантный даже! Дверь открывает, даму вперед. Ест аккуратно, красиво, салфеткой пользуется. В общем, одобрила она жениха.

Встречались три месяца – ему надо было жениться. Впереди маячила первая командировка, холостого туда не пошлют.

Через три месяца сыграли шикарную свадьбу в ресторане «Метрополь». Белое платье с кремовым кружевом, итальянские шпильки, в ушах сережки с бриллиантами – подарок свекрови.

От невесты нельзя было оторвать глаз. Да и жених был хорош. В общем, не пара – загляденье.

Расписывались в «Грибоедовском», под марш Мендельсона.

Только одно не учла невеста. И братец прошляпил.

Служащая загса зачитывала имена брачующихся. И назвала ее, Стеллу, настоящим именем: Сталина. Сталина Васильевна.

Муж вскинул брови. Свекровь со свекром удивленно переглянулись. А остальные просто заржали.

Стелла еле сдержалась, чтобы не разреветься. И чтобы не броситься на братца и не выцарапать ему глаза.

Но глянула так, что и он, всемогущий брательник, скукожился и опустил глаза.

Потом извинялся – дескать, забыл.

Стелла поменяла паспорт. Никто ни разу не вспомнил про этот инцидент. Хорошие оказались друзья у молодого мужа, и родители сдержанные: не принято в их кругах задавать вопросы. И хорошо, ее это устраивало.

То, что она его ненавидит, Стелла поняла в первую брачную ночь, в гостинице, на застеленной жестким льняным бельем королевской кровати.

Да, именно так: ненавидит. Ненавидит, как он сопит, как вздыхает. Как стонет и двигается. Потеет, морщится, кряхтит. Сползает с нее и… благодарит!

– За что? – удивилась Стелла.

– За то, что сохранила себя для меня! – дрожащим голосом ответил он.

Стелла отвернулась к стенке. Идиот. Боже, какой идиот! «Сохранила себя для меня». Какой он дурак, ее муж!

«Только и делала, что сохраняла», – подумала Стелла.

Он спал, и на его красивом лице застыла самодовольная гримаса.

«Хозяин, – читалось на нем. – Теперь я ее хозяин. Хозяин этой красивой и умной бабы».

От злости Стеллу перекосило, и она поднесла к его умиротворенному лицу сложенный кукиш.

– Как же! – скривившись, прошипела она. – Это ты у меня будешь на цырлах!

Сколько же в ней было злости! Хотя почему было?..

Дошло до него это быстро, дураком он точно не был. Хорошо соображал, моментально, особенно в построении карьеры. Карьера не пошла – побежала. Все выше и выше, сквозь тернии, – а они, разумеется, были, – наверх, к звездам.

Европа, Америка, Япония, лучшие страны. И везде рядом – лучший друг и помощник, жена. Претензий к жене у него давно не было, все претензии остались в самом начале семейной жизни. Тогда он еще выступал.

Причины были. Хозяйствовать женушка не любила, дом ее не занимал: в служебной квартире обустраиваться глупо, да и в своей ни к чему. Они в ней проездом, транзитом. Где ее дом? Нет уж, вот когда окончательно вернутся – тогда и ремонт, и новая мебель, и все остальное.

Готовить Стелла ненавидела, да и к еде была равнодушна. Кофе, сыр, ветчина, что-то сладкое. Так и питалась. Какие там обедики, супчики и котлетки? Смешно. Часто ходили в рестораны – китайские, японские, итальянские. Там хватало любых.

Чем она занималась? Спроси ее – задумалась бы. А просто жила. А что, нельзя? Спала до полудня, долго пила кофе, загорала, принимала ванну, ходила в бассейн, по магазинам. Делала маникюр и массаж. Устав, присаживалась в кафе и перекусывала. Ехала домой, включала телевизор. На следующий день замечала пакеты со вчерашними покупками. Неохота, потом, и убирала их в шкаф. Часто о них забывала, а случайно увидев, долго рассматривала и не понимала – зачем она это купила?

А мужа все устраивало. Скандалы он ненавидел, да и не видел в них никакого смысла, Стелла всегда оказывалась права. Конфликтовать, обижаться или не разговаривать было глупо, они и так почти не общались. К тому же он был в ней уверен – Стелла не предаст, не сдаст, не заведет роман и не сделает глупость. Да и выглядела она шикарно, а жена – витрина мужа. И он ею гордился. Про сына он почти не думал, за годы отвык от него, а при встрече смотрел на высокомерного и заносчивого подростка – и никак не мог осознать, что этот чужой и непонятный парень и есть его сын. Неплохой, остроумный, начитанный… но чужой.

Стелла быстро смекнула: мужу нужна лишь видимость. То, что дома нет обеда или немыта посуда, он как бы не замечал. Морщился, но молчал. А потом у них появилась прислуга, стало почище, в холодильнике завелись продукты.

В подруги к Стелле не набивались: ее не любили и побаивались. Высокомерная, надменная, саркастичная – словом, связываться с ней желающих не было.

Правда, не сплетница и не интриганка, живет своей жизнью и никого не трогает. Странная, непонятная, но не вредная, бог с ней. Иногда, если в настроении, может и поболтать. Но ни о чем. О сыне она не распространялась. Рецептами, понятное дело, не делилась, тряпками и цацками не хвалилась – так, светская болтовня.

На приемах Стелла блистала: королева! И какой английский! И как крутятся вокруг мужики! А как нежно и проникновенно смотрит муж… Не смотрит – любуется.

Ни одному человеку, даже брату, с которым бывала откровенна, не сказала ни слова. А что скажешь? Что она муженька ненавидит? Так он в этом не виноват. Не скандалит, не придирается, нервы ей не мотает. А постель – уж извините, это она обязана. Можно, конечно, соврать, придумать, что он над ней издевается и вообще извращенец. Братец выяснять не будет: разозлится и уничтожит благоверного, сотрет как ластиком, он может. Он всесилен – ее брат и его организация, даже она его побаивается.

И что дальше?

Нет, пока ни одной жалобы. Пока она не решит. Не решит уйти от него. Только куда? Развестись и вернуться в Москву? Понятно, что никакую квартиру и дачу он делить не будет, побоится. Ну, допустим, она свободна. А что дальше? Работать она не пойдет, не умеет. Она ничего не умеет, только быть женой и светской дамой, супругой дипломата.

Будет сидеть дома и смотреть на кораблики, идущие по Москве-реке? Пялиться на Нескучный, на Парк культуры и отдыха?

Ходить в магазин, хотя – какой магазин… Продуктовые она ненавидит. Но братец не бросит, будет привозить спецзаказы, а там все, от круп до деликатесов.

Нанять прислугу? Денег ей хватит. Но она на дух не переносит чужих людей в своем пространстве: просто болеет, когда кто-то ходит по дому.

Что ее ждет? Скудный ассортимент валютного магазина «Березка»? Рестораны с шумными и наглыми кавказцами, от приставаний которых мутит? Выставки и театры? Ну да, это да, это можно. Но отдых на побережье Черного моря? Пусть даже в хорошем ведомственном санатории? Оставьте. Все это не для нее. И одиночество не для нее – у нее плохие гены, пьющий отец и пьющая тетка, страшно… Завести любовника? Ей и думать об этом противно. Ей не нужен мужчина, не нужен секс, она его ненавидит. Ее мутит от мысли, что кто-то дотронется до нее, проведет рукой по спине, погладит грудь. Нет, ни за что!

Ну и самое главное – в квартире живет ее сын. Родной по крови, но совершенно чужой. Она не знает, о чем с ним разговаривать. Не умеет. Обнять не умеет, поцеловать, пожалеть. Никогда не умела, а сейчас и вовсе…

Как они будут существовать в одном пространстве? Особой любви он к ней не испытывает. И не особой тоже. Сплошные обиды – «вы меня бросили», «вы жили своей жизнью», «вам на меня наплевать»… Начнутся скандалы. А Стелла их не любит. Нет, им не ужиться.

И что получается? А ничего. Продолжать прежнюю, осточертевшую жизнь. По крайней мере, к ней она привыкла. И еще: эта жизнь знакома и очень комфортна. Она не будет ничего менять. Зря люди думают, что она сильная. Она страшно боится перемен – до дрожи, до обморока.

Да в конце концов, все так живут! И еще в сто раз хуже. Можно подумать, что на двадцать пятый год брака кто-то умирает от любви! Уж ей-то сказочки не рассказывайте. Нет таких, нет в природе. Все давно надоели друг другу, устали, все раздражаются, ссорятся, обижаются… Все мечтают друг друга передушить! Как там – бог терпел и нам велел? Терпеть Стелла ненавидела, но и совершать резкие движения тоже.

Да и что скажет общественность?..

Себя боится Стеллочка, а не осуждения товарок и их мужей. Себя. Вдруг ей будет хуже, чем было? Вдруг не понравится? Да и его жалко – мужа. Карьера накроется… Он вернется – и?.. А если запьет? А если заведет молодую и родит ребенка? Она не о ревности, какая там ревность! Она об имуществе.

«Так какой младенец, Стелла, какая сиротка, какая Анечка? Выброси эту глупость из головы, – успокаивала она себя. – Это не твоя история. А еще ведь куча инстанций, тонна бумаг, бесконечные комиссии! А о криках, соплях, прививках и прогулках ты не забыла?»

А еще… Стелла до обморока боялась, что и сама может запить. Вдруг не получится с девочкой, вдруг пожалеет, что взяла? Скорее всего, так и будет, она себя знает. К тому же – чертова наследственность! Отец пил, дядья… Все алкаши. Братец держался, потому что тоже трусил – жизнь свою налаженную и сытую, с трудом добытую, потерять трусил. У них там быстро: узнают – выпрут в два счета.

Нет, тяги у нее, слава богу, не было! Но когда что-то случалось… Хотелось напиться. Конечно, держалась. Еще бы! Держалась, потому что сильная, и все же тряслась: вдруг однажды сорвется?

А еще ведь муж. Как без его согласия? А он точно не согласится, зачем ему это. А посольские? Да там такое поднимется, страшно представить! Шорох на весь дипломатический мир! Все будут крутить пальцем у виска: Кравцовы чокнулись! В их среде этого не оценят.

Ну нет, пусть малышку берет эта медичка Лиза, хорошая честная дурочка. Ей-то чего бояться, ничего хорошего она в жизни не видела, а значит, ей не так страшно.

«Это как раз для нее, для таких, как она. Чокнутых в своей порядочности, приличных до тошноты. К тому же сама сирота, знает, почем этот хлеб. Все, забудь и успокойся,– мысленно припечатала Стелла.– И знаешь, не идут тебе эти сопли: полюбишь, получишь смысл жизни, сделаешь доброе дело. Не идут. Как говорится, не к лицу. У всех своя миссия».

На том и успокоилась.

А меж тем Васильич стал поправляться.

Чудеса ведомственной медицины? Да вряд ли, хотя новейшие импортные препараты, хороший уход и внимательный персонал – дело важное. Это не районная убогая больничка, где за все надо платить и ничего не допросишься.

Но еще дело было и в самом Васильиче, который был не намерен сдаваться. Какая сила духа и воля к жизни! Борец, что говорить. Дважды вдовец, а жить хочет… В общем, не умер Васильич и даже поднялся.

Стелла вздохнула и засобиралась обратно: отпуск заканчивался.

Хорошо, что успела сделать дела – развести своего балбеса, поменять паспорт (разумеется, не без помощи братца).

И еще кое-что Стелла придумала.

Она была довольна собой: все разрулила, со всем разобралась. Брат ожил, на ногах. Сыну мозги вправила и придумала, что делать с влюбленностью в бедную Лизу. Теперь она так ее назвала, и это казалось ей остроумным.

А что, чистая правда – бедная Лиза. По всем статьям. Нищая сирота, у которой отнимают любовь.

Итак, бедная Лиза скоро узнает, что придумала умная и коварная Стелла – у которой в душе аж кольнуло: ой, нехорошо…

Опять жалость? Но ничего, с этим она быстро справится. У нее жизнь на кону. Не до сантиментов.

Как говорится, каждый за себя. Разве нет?

20

Дымчик позвонил из Шереметьево.

Слышно было паршиво.

– Где? – не поняла Лиза, а услышав, сообразила: – А, маму провожаешь!

На этот вопрос он не ответил. Не расслышал, наверное.

Он говорил отрывисто и сбивчиво. Лиза услышала, что извиняется, но за что?

– Не поняла, за что ты просишь прощения?

– Это все мать, – повторял Дымчик. В его голосе звучало отчаяние. – Я не знал, честное слово! Сказала вчера вечером, накануне отъезда. Звонить было поздно, не хотел тебя будить. Еду всего-то на две недели. Мать говорит, что нужно прийти в себя, отдохнуть, повидаться с отцом. Съездить на океан, походить в спортзал, полечить зубы у посольского дантиста… А, и что-то купить, – мать говорит, что я обносился и выгляжу как бомжара. И еще при посольстве корт шикарный, так хочется поиграть в теннис! Лизка, время пролетит быстро, что такое пара недель? Даже не заметим. И я сразу к тебе, ты меня слышишь? Две недели, любимая!

Лиза молчала, не веря своим ушам. Поиграть в теннис?..

– Ты не обиделась? Не обижайся, ты же знаешь мою маман! От нее просто так не отвяжешься. Хватка – бульдожья, ха-ха. Почему согласился? Ой, Лиз. Ну что за вопрос! Потому что чувствую себя виноватым, вот почему! Конечно, как прилечу, сразу и напишу, слышишь? И, разумеется, буду звонить! Лизка, я люблю тебя!

«Поиграть в теннис», – почему-то стучало у Лизы в висках.

– Как проживу без вас две недели… Не представляю… Поцелуй Анечку, от меня поцелуй. Жалко, я с ней не простился. Целую! И не сердись, умоляю! На коленях прошу!

– Счастливого пути, – только и смогла вымолвить Лиза. – И хорошего отдыха.

«Вот он, мой Дымчик – весь как есть, в натуральную величину. Настоящий. Слабовольный, бесхарактерный, малодушный и бесхребетный».

Позвали – поехал. А ведь мог не лететь, мог отказаться.

У них столько дел, столько планов! Оформление документов – а это длинный тяжелый процесс.

Небольшой отпуск втроем: Лиза, Анюта и Дымчик… Хотели поехать в Прибалтику, в Ригу.

Все рушится, все. Потому что он едет приодеться, покупаться и поиграть в теннис! Потому что мамочка приказала. Дитя должно отвлечься и расслабиться.

Захныкала Анюта. Лиза взяла ее на руки, поцеловала в теплую, вкусно пахнущую макушку и расплакалась.

Не на кого рассчитывать. Только на себя.

Дымчик хороший, но как там, в фильме «Простая история»? Как говорила героиня Мордюковой герою Ульянова: «Хороший ты мужик, Андрей Егорыч, но не орел. Не орел».

Так, воробей. Воробьишко.

Да и хороший ли?

На неделе Лиза поехала навестить Васильича – и удивилась, как он им обрадовался.

По квартире Васильич передвигался с костылем, но бойко и резво, и вообще был в хорошем, даже жизнеутверждающем настроении.

Анюта уснула в Полечкиной комнате – на аккуратно, как при хозяйке, застеленной кровати. На тумбочке стояла фотография Поли, здоровой, улыбчивой, с задорно поднятой головой. Фотография была перевязана черной креповой лентой.

Лиза вздрогнула и отвернулась.

– Лиза, – заговорил бодрым голосом Васильич, – пойдем закусим? Ну и махнем заодно!

Есть и вправду хотелось, а уж при виде вытащенных из холодильника деликатесов рот наполнился вязкой слюной. Лиза громко сглотнула и попросила хлеба.

Хлеб нашелся, и Лиза тонко и скромно намазала хлеб черной икрой.

– Да брось ты свои интеллигентские штучки! – с досадой крякнул Васильич. – Наешься уж всласть, не стесняйся! Кому это все? Не сиделку же кормить!

И бухнул на ее тарелку две столовые, с горкой, ложки икры.

– Не слипнется? – усмехнулась она. – Я так не привыкла.

Васильич махнул рукой и налил в стаканы мартини и сок.

– Попробуй! Димка научил, специалист! – засмеялся он. – Правда, вкусно? А то я всю жизнь по родной беленькой – зачем, думаю, мне эти ваши заграничные выпендрежи?

Было так вкусно, что от удовольствия Лиза прикрыла глаза.

– Ну что? – посерьезнел Васильич. – Валяй, рассказывай. Что нового, что вообще. Стелка улетела, ну и слава богу. Замучилась она тут, отвыкла от наших реалий. Все ныла и ныла, избаловалась в своих америках и меня замучила. Ох и стерва баба, но умная, в меня! А что Димка? Как у вас с ним? Про ребенка не передумали? Документы собрали?

Лиза кашлянула, отставила стакан и сказала:

– А Дима, Иван Васильич, улетел вместе со Стеллой Васильевной. Сказал, что в отпуск, устал. Хочет на океан и так далее. А у меня все нормально, диплом я защитила. Кажется, все в порядке, жду направления на работу.

– А с Анечкой… – охнул Васильич.

Лиза посмотрела ему в глаза.

– Васильич, помогите мне. Я хочу забрать Анечку, оставить себе. Удочерить. – И, помолчав, добавила дрогнувшим голосом: – Я… я не могу отдать ее в Дом ребенка! Понимаете, не могу! Из-за Полечки, из-за… да из-за всего! И привыкла я к ней, понимаете?

Васильич молчал. Налил в свой стакан мартини. Сок не добавил – махнул разом, как водку. Поморщился – «Фу, сладко» – и шмякнул стакан на стол.

Посуровел, скрипнул зубами.

– Понимаю! – резко ответил он. – Еще как понимаю! О Поле думаю – и сердце заходится. Довела ее эта стерва. До могилы сопроводила. Вот ведь гадина! И накрутила такого! Всех втянула, всех вовлекла, а сама деру! Какая же сволочь поганая. Проклинаю ее… Знаешь, как Полечка мучилась, как страдала? Ревела ночи напролет. Это ее и доконало: стресс, потрясения… Врач так и сказал. А Димка твой, – хмыкнул Васильич, – говнюк он, твой Димка! Говнюком был – говнюком и остался! Не пара он тебе, Лизавета, не пара!

Лиза молча разглядывала скатерть.

– Слаб в коленках, – презрительно бросил Васильич. – Всегда мать за него решала. А он только делал вид, что сопротивляется. Бросай ты его! Бросай к чертям собачьим и найди хорошего парня! Дымчик есть Дымчик – дымка, дымок. Раз – и нету! Фьють – и улетел, выветрился! В окно, в трубу, в щелку…

Он вздохнул и помолчал немного, размышляя.

– А что до ребенка… Не знаю, Лиз. Ей-богу, не знаю. Тяжело тебе будет. Ты и сама не представляешь, как тяжело! То, что жалко ее туда, это я понимаю… Но и твоя жизнь, Лиз, переменится. Это же не игрушки – взял, вернул. Возьмешь – обратно не сдашь. Это на всю жизнь, понимаешь? Воспитание, мать его, и все прочее! Хорошо, если бабкины гены, а если мамашины? Если в заразу эту пойдет, в Маргариту? Не думала про это? А папаша? Мы ничего про него не знаем. А если караул?..

Лиза покачала головой.

– Про это не думала.

– А кто папаша, знаешь?

– Знаю, – кивнула она. – Ну так, видела пару раз.

– С ним она сбежала? С папашей этим?

Лиза пожала плечом.

– Скорее всего, но точно не известно. Он бросил ее, когда узнал про беременность.

– Ну вот, – усмехнулся Васильич, – я так и думал: разве свяжется с ней приличный пацан? Ты, Лиза, думай. И думай быстрее. Привыкаешь ведь… С каждым днем все тяжче и тяжче будет. Короче, принимай решение. Подумай, девочку могут удачно удочерить. Ребенок здоровый, не от алкашей и уголовников, на таких детей очередь, и люди попадаются приличные. И будет нашей Анютке хорошо. Ну и мы проследим, что и как, абы кому девочку не отдадим, слышишь? Подберем нормальных правильных людей, проконтролируем. Подумай, Лиз. Три дня тебе хватит? И Полюшка будет спокойна.

Лиза кивнула – подумаю, мол.

А про себя сказала: «Я подумала. И решения не изменю».

– Вот ты мне скажи, – неожиданно всхлипнул Васильич, – за что нам такое? Полечке, мне? За какие грехи? Ведь мы с ней душа в душу, сама знаешь! А так мало нам отпустили! Жалко ее, сил нет. Каждый день плачу. Это на людях держусь, привычка, а как остаюсь один…

Требовательно заплакала Анюта.

– Знаю, Анюточка, знаю, – переодевая мокрые ползунки, приговаривала Лиза, – Анюта голодная! А мы сейчас поедим! Что будет Анечка? Манную кашку? Манную кашку и яблочный сок, да, моя девочка?

Лиза вернулась на кухню. Растерянная и заспанная Анюта во все глаза смотрела на малознакомого старика и, кажется, снова собиралась разреветься.

– Это дедушка, – сказала ей Лиза. – Хороший дедушка, добрый! Пойдешь к деду на ручки? А я пока разогрею малашку.

На ручки к Васильичу Аня согласилась не сразу, пошла с опаской. Но заинтересовалась отросшими за болезнь усами. Осторожно дотронулась, а потом со всей силы дернула.

От неожиданности Васильич вскрикнул, но зареветь от испуга названной внучке не дал, стал целовать пальчики, головку и, кажется, сам смутился, испугался проявления нежности.

– Возьми ее, – смущенно заворчал он, – возьми. Мне трудно держать. Ишь ты, пухлая какая! Вся в бабку Полю!

Покормив Анюту, Лиза засобиралась домой.

У двери обернулась.

– Васильич! Не надо три дня, я подумала. И, если можно… Помогите, пожалуйста! Одной мне не справиться.

– Да понял я, – буркнул Васильич и, смущаясь, добавил: – Скажи, Лиз, мне кажется или она правда на Полю похожа?

– Не кажется, – улыбнулась Лиза. – Очень похожа! Недавно стала похожа! Они ведь меняются: день одни, на следующий – другие. Я тоже заметила. Мне кажется, будет наша Анюта с рыжинкой, как бабушка. Если не потемнеет, с детьми это бывает.

В тот момент она и подумать не могла, что Васильич – суровый полковник, которого все боятся, этот чужой и непонятный человек – сможет стать ей и Анюте близким родственником, помощником, почти членом семьи. Если начистоту – вообще единственным, кто будет рядом. В самые тяжелые времена. И поможет в самом паршивом и нудном деле: бумажном.

Часто будет повторять, что делает все ради Поли, ради ее светлой памяти, пусть хотя бы так. И помощь его окажется поистине неоценимой.

А однажды скажет:

– Знаешь, Лиза, я много плохого в жизни сделал. Самого плохого, понимаешь?

Растерянная Лиза не поймет, как реагировать.

– Не веришь?– усмехнется Васильич.– Думаешь, я всегда был таким добрым дедушкой, эдаким старичком-боровичком? Нет, Лизок, не всегда… Я для своих был хороший. Для семьи, для родных… А для всех остальных… Эх, Лизавета! Ладно, поздно каяться. И в церковь идти поздно. Там за все отвечу. Не сомневайся, отвечу. Там, – он посмотрел наверх, – за все спросят.

* * *

А бумажной волокиты хватало. Если бы тогда, в самом начале, она бы знала или хотя бы догадывалась – на минуту бы представила! – с чем придется столкнуться и какие круги ада пройти… На скольких комиссиях выстоять. На какие вопросы ответить… Скорее всего, она бы отказалась от этой затеи.

Ее пугали и отговаривали, пытались поймать на вранье и уличить в корысти. Нервы сдавали, она плакала – господи, ну какая корысть? Ее искренне жалели и смотрели как на сумасшедшую. Ей хотели помочь, пытались остановить, уговаривали отказаться сейчас, пока не поздно, потому что дальше будет сложнее.

– Подумай! – шипела очередная чиновница с высокой башней на голове, затянутая в плохо сидящий, узкий неудобный костюм. – Подумай, настоятельно тебе советую! Ты уж доверься моему огромному опыту! А замуж? Ты что, замуж не собираешься? А кто тебя возьмет с таким грузом? Ладно бы своя, кровная! А тут чужая! И если по-честному – шансы у тебя, Топольницкая, минимальные. Мужа нет, работы пока тоже. Только жилплощадь и твое намерение.

Весь день Лиза проплакала.

Вечером позвонил Васильич.

– В общем так, Лиз, – нерадостно сообщил он, – дела херовые. Для удочерения требуется отказ матери. А его нет – и, скорее всего, не будет. Тогда опекунство. А вот через пять лет, когда ее признают мертвой… Вот тогда… Ну, ты поняла?

– Пять лет, – прошептала Лиза. – Целых пять лет!.. А если она объявится?

– Требуй отказ, – жестко ответил Васильич. – Но мне кажется, это будет еще труднее. Не даст она тебе отказ, знаю я эту дрянь. Просто из вредности. А может, захочет ребенка забрать. Тоже из вредности. Так или иначе, а надо оформлять опекунство. Бумаги мне дали, приезжай и заполняй. А там продвинут, помогут. Обещали. Вот только и смог сделать, чтобы у тебя ее сейчас не забрали – до оформления. Ты уж прости!

Весь август бегала по инстанциям: то с Анечкой на руках, то одна – выручала бывшая дочкина няня. С Анютой было сложнее, но спокойнее на душе, потому что оставлять дома – всегда тревога, всегда нервы. А вдруг не справятся, вдруг что-то случится? Тамара не девочка, зрение плохое, вдруг не уследит, и?..

Ой, не дай бог, лучше об этом не думать!

От страха за девочку, усталости и вечных нервов Лиза совсем расклеилась. И вдруг чудо – нашелся человек, который помог! Откопал-таки Васильич старого знакомого, пошарил по сусекам и нашел.

– Из старых, давно забытых дней, – буркнул он. – И хорошо, что забытых… Не думал, что придется к нему обратиться. А видишь, пришлось… Ладно, переживу. Просто забыл, как кланяются…

Через неделю увидели результат: не опекунство – документы об удочерении.

– Все у нас так, – ворчал Васильич. – Мохнатая лапа или тот, кто тебе обязан. Все на этом построено, борись не борись. Паршиво, конечно, но… Как уж есть. Всегда на Руси брали взятки, всегда. Взятки или знакомства, на этом и держимся, э-э-эх… И да, Лизавета! За Полину жилплощадь пока просто плати. А там посмотрим. Пока я есть – прикрою.

И все закончилось.

Все когда-нибудь заканчивается, и хорошее, и плохое. Лиза рассматривала новое дочкино свидетельство.

Топольницкая Анна Ивановна. Да, Ивановна – так решили с Васильичем. Ей показалось, что деду – а именно так обозначил себя Васильич – это будет приятно.

Часть вторая

Девочка моя

1

Через две недели Дымчик не вернулся.

На третью пришло коротенькое письмецо и открытка. Лиза не сразу поняла, что на самом деле это не открытка, а фотография. На фотографии, посреди бирюзового необъятного океана, на водных лыжах гордо стоял Дымчик.

«Гордо реет Буревестник», – усмехнулась Лиза.

На обороте было написано:

«Как тебе, а? Здорово, правда? Минут двадцать держался, ну а потом, конечно, упал! Но все-таки – двадцать минут, Лизка!

А как тебе вода? Ты когда-нибудь видела воду такого цвета?

Ну все, минута хвастовства закончилась…

Как ты, Лиз? Что поделываешь, чем занимаешься?

Люблю тебя и скучаю. Твой Дым».

Все. Никаких вопросов про Анюту, никаких вопросов вообще.

Лиза глазам не верила. Смотрела – и не верила. «Что поделываешь», «чем занимаешься»!..

Ни одного вопроса про самое главное – получилось ли с оформлением…

Уточнила у Васильича:

– Дима в курсе удочерения? Вы списывались?

Васильич покачал головой.

– Стелка звонила, спрашивала про здоровье. А с этим балбесом – нет, не связывались. А Стелку этот вопрос не волнует.

Это и так понятно, что не волнует. Но Дым?

Дым… Точно – дым. Исчез, как дым. Или исчезнет. Дым неуловим. Раз – и нету. Вот его и нет, ее Дымчика. Да какое там – ее?

И ни слова про то, когда он вернется. А в самом деле – что торопиться? К чему?

* * *

На море Лиза была лишь однажды – когда мам-Нине, как матери-одиночке, дали путевку в детский санаторий в Анапе.

Из того, что запомнилось – маленькая и узкая, очень душная комнатка, две кушетки и шкаф, куда они развесили свои скромные наряды. Столовские завтраки-обеды с кашей и невкусными супами. Полдник с кефиром и сладкими булочками, которых ждали все отдыхающие.

И санаторский пляж – шумный, заполненный детьми и родителями. Мелкое, сероватое, мутное море… Небольшой квадратик, огороженный толстой веревкой, где им разрешалось барахтаться.

Море вкусно пахло водорослями. Лиза собирала ракушки и камешки. Вот это было занятие!

Камней и ракушек набрался целый мешок – увесистый такой, тяжеленький. Лиза собиралась взять его в Москву и там хвастаться. Во дворе, в детском саду, да и просто дома на подоконнике раскладывать, а кое-что и подарить Полечке с Риткой. А как без подарка?

Иногда они с мам-Ниной заходили в кафе, где вкусно пахло выпечкой и кофе. Тетка брала Лизе кремовое пирожное и сладкую газировку, а себе – стакан кофе и сухое колечко, посыпанное черными зернышками мака.

– А пирожное? – удивлялась Лиза. – Ты не любишь пирожное? Коржик же невкусный!

– А я люблю, – отрезала тетка и тут же прикрикивала: – Ешь давай! Что мусолишь? Поздно уже, спать пора, а она все мусолит и мусолит… Невкусно, что ли?

Нет, было вкусно, и даже очень. Но еще хотелось покататься на карусели и на летающих качелях-лодочках и пройтись по набережной, где гремела музыка, пахло духами и шла настоящая курортная жизнь. Но они торопились в санаторий. И правда, опоздаешь – выговор: режим.

Нет, не понравилось Лизе на море. На пляже не протолкнуться, и все кричат. Орут дети, орут мамаши. Песок грязный, море мелкое. Грязь, шум и воняет протухшими фруктами. Да и жара в тот год стояла необычайная: даже ночью не было ни ветерка, ни прохлады.

Мам-Нина пила таблетки, мерила давление и пропускала завтраки – до обеда лежала в кровати. Но все равно успевала со всеми поцапаться и поскандалить. И то ей не так, и это, всем недовольна. Как будто барыней жизнь прожила, а не простой гардеробщицей. То суп ей подали остывший, то мороженое подтаяло, то пятно на простыне. Лиза умоляла не конфликтовать, не скандалить, стыдилась ее, ругалась и уговаривала по-хорошему. Все было бесполезно.

– Деньги уплочены?– задавала вопрос склочница, и сама же отвечала: – Уплочены. И деньги немалые! А знаешь, как они достаются? Я-то свое отрабатываю, по чести и совести отрабатываю, не отлыниваю, и эти пусть отрабатывают, а то все через губу, как одолжение делают!

– Давай уедем, – упрашивала Лиза. – Ну что здесь хорошего? Жарко, липко, грязно! А в Москве двадцать два градуса! Лучше в лес будем ездить, на речку! Тебе же самой все не нравится…

Но мам-Нина стояла на своем:

– Море полезно. Да и когда еще попадем? А у тебя весь год то сопли, то кашель. Грейся и оздоравливайся, зря я путевку целый год выбивала? Да и билетов в кассе нет и быть не может, попробуй-ка уехать с югов в сезон!

Пустым заветный мешок обнаружился перед самым отъездом.

– Мам-Нин! – закричала Лиза. – Где мои камешки и ракушки?

– Выбросила, – буркнула тетка. – А ты думала, такую тяжесть с собой тащить? Там же кило три, не меньше! Лучше груш купить или персиков! Ну, и чего ревешь? Обиделась? Да и бог с тобой, на обиженных воду возят.

Перед самой Москвой мам-Нина извинилась, но Лиза все равно ее не простила.

Всю обратную дорогу она молчала. От еды отказывалась.

Возвращались они грязным и шумным плацкартом – в обычном для юга гремучем составе. В вагоне пахло потом и пивом, растерзанной таранькой, подкисшим арбузом, детским прописанным бельишком. Было душно, но окна не открывались: не положено. Из тамбура несло папиросами и углем. Все беспрестанно ели, пили, играли в карты, дергали дверь туалетов, ругались и даже дрались.

Есть хотелось ужасно, но Лиза терпела: уговаривала себя, что поест дома, в Москве, и думала о том, что под полкой, в деревянном ящике, едут очень вкусные вещи – виноград, груши и маленькие дыньки со смешным названием «колхозница». Это гостинцы для Поли с Риткой, ну и себе, конечно.

Из экономии был куплен один билет, и спать пришлось вместе.

Лиза помнила, как быстро захрапела мам-Нина. А ей было душно, она пыталась отвернуться и уткнуться в подушку, но было так тесно, что лишний раз не пошевелишься. И ей никак не удавалось отодвинуться от большого и потного теткиного тела, спрятаться от шумного дыхания и от волос – седых, растрепанных, плохо пахнувших, неприятно щекотавших лицо, забиравшихся в Лизины рот и уши…

Храпел весь вагон, просыпались и плакали дети, кисли арбузные корки, летали невесть откуда взявшиеся мухи, несло из туалета…

В общем, ни море, ни поездка на поезде, о которой Лиза мечтала, не оставили хороших воспоминаний.

– Ну как тебе, Лизавета, курорт? – спросила Полечка. – Понравился?

– Дрянь, – ответила Лиза. – Больше туда не поеду.

Тетка всплеснула руками и заверещала, что Лиза неблагодарная нахалка, и еще долго вспоминала, как «выбивала» путевки и «кланялась в ножки».

А позже Лиза услышала, как тетка жаловалась соседке:

– Ой, Поль! Характер у Лизки – вылитая мать! Из-за говна, из-за камней каких-то скандал закатила!

Лиза застыла от изумления: скандал? Не разговаривать – это скандал?

И вдруг услышала голос Полечки:

– Дура ты, Нин! Ну какая ж ты дура! Девка собирала, выискивала. Мыла, складывала! Думала, как привезет домой, разложит. Подарит кому-то. А ты ей в душу наплевала… Ох и черствая ты, Нинка! И что там у тебя внутри? Сердце или тот же камешек?

– А то ты бы поперла, – обиделась тетка. – Там кило три было, не меньше! Тяжесть такая…

– Я? – рассмеялась Полечка. – Для своей Ритки? Да я бы валун тащила, не то что ракушки!

«Конечно, – подумала Лиза, – все правильно. Она Ритке мама. А у меня…»

Но со временем, конечно, тетку Лиза простила. Или просто забыла.

* * *

И почему Лиза вспомнила эту поездку теперь? Ах да, море. И там, и там – море. Или у Дымчика океан? Да неважно. Просто тот курорт и этот, на котором он был, – две большие, огромные разницы.

Стелла права. Правильно она говорила тогда, в ресторане: «У вас совершенно разные жизни».

Все у них разное. Разное было – и разное есть: как ни крути, а неравенство в самой справедливой стране на свете еще как существует. Какое там равноправие, какое социальное уравнение? Не смешите. Видела она это уравнение. На примере того же Васильича. Спецпайки, спецмагазины, спецателье.

Они с Дымчиком из разных социальных слоев: приемная дочь гардеробщицы – и сын дипломата, племянник такого важного дядюшки! Что у них общего, кроме томления молодых ненасытных тел, юношеской тоски и одиночества? И еще глупой веры в большую любовь… Что у них может быть после, когда перегорят лампочки повышенного напряжения, упадет накал и начнет дрожать тонкая вольфрамовая нить? Все в секунду закончится, и наступит пугающая, непроглядная темнота.

Исключений не бывает: так устроена жизнь. Первая любовь не имеет продолжения, страсть сгорает, как старая ветошь, политая керосином. Горит ярко, но сгорает быстро – и все, один пепел.

Сгорит и их ненадежная ветошь. А дальше? А дальше они поймут, что они разные и все у них разное. И разойдутся. А после – обвалится потолок, погаснет небо и посыплются звезды, и накроет их зияющая пустота, и еще чернота, чернота без просвета…

И останутся они на пепелище своей любви – потерянные, ошарашенные и испуганные, как после бомбежки.

Да какое там будущее, о чем она? Он бросил ее уже сегодня, сейчас, когда они собирались жить долго, когда строили планы, когда…

«Он очень устал», – сказала Стелла…

Смешно. Он не устал: он ее предал. Ее и Анюту.

Все женщины в Лизином окружении плохо, иронично, в крайнем случае снисходительно говорили о мужчинах. Полечка, Стелла, мам-Нина. Но у старой девы мам-Нины опыта не было, а у Стеллы с Полей вполне. Выбивалась из этого ряда только Мария – Лизина мать.

Мужчины в ее понимании были высшей кастой. Именно они были сильными, мужественными, справедливыми. Именно им выпадали самые сложные испытания – которые они, разумеется, несли с честью и достоинством. В ее категории ценностей мужчины, а не женщины являлись стороной униженной и оскорбленной. Злодейками и разрушительницами всегда были женщины. Их она презирала.

Мария не уставала гордиться и восхищаться своим непоколебимо обожаемым Ленечкой – по сути, страшным эгоистом. Ведь если его влияние на молодую и глупую девушку было так сильно, почему он не отговорил ее поехать за ним? Почему не остановил? Это как же надо было прочистить Марии мозги, как убедить, что ей нечеловечески повезло… Не выгнать в Москву, а долго и спокойно наблюдать, как молодая красивая женщина, оставившая родную дочь, ведет трудную, нет – тяжелую, ненормально, незаслуженно тяжелую! – жизнь там, в поселке… Но самое главное и удивительное, что она считала себя счастливой. У лагерного забора и барачных построек, без элементарных удобств, без всего, к чему Мария привыкла, к тому же в ужасном климате и с непонятными, страшноватыми соседями.

Лиза не верила, что «дорогой Ленечка» не приложил к этому усилий, не убедил ее в этом. И вот пожалуйста, налицо картина: Мария, уверенная, что прожила счастливейшую жизнь, и ее вовсе не интересовали судьбы всех остальных, причастных к этой истории.

2

Мария все-таки написала дочери – три коротких и банальных письма.

Сожалела об их скором отъезде, сетовала, что не удалось попрощаться. Ни разу не намекнула, что их отъезд, а скорее побег, ее оскорбил, про обиды вообще речи не было. Наверняка после их поспешного отъезда Мария испытала облегчение. Пара слов о погоде и последний анамнез болезни Ленечки.

«Лиза, ты же уже врач? – уточняла Мария. – Тогда посмотри анализы и рентген, и обязательно заключение и назначения, это важно. Я понимаю, что опыта у тебя нет, но, может, уловишь что-то свежим взглядом? И да – спасибо за шубу, очень пригодилась: обменяла ее на лекарства для Лени».

Все. Такие письма и такие вопросы.

«Ленечка», «Ленечка»… «Если не сложно, пришли таблетки для Ленечки»… «Пришли Ленечке теплое белье, если достанешь – гранаты, они доезжают отлично, только не забудь завернуть в газету, три слоя, не меньше»…

Лиза читала письма наискосок – и тут же выбрасывала в помойное ведро. Переписываться с Марией Лиза не собиралась: зачем делать хорошую мину при плохой игре и притворяться?

Марии нужен был один человек на всем белом свете – ее любовник. Ладно, возлюбленный, бог с ними, муж… Плохого Лиза им не желала. Вообще ничего не желала – потому что они ее просто не интересовали, и точка.

Но сколько у нее накопилось обид! Мать, Ритка, Дымчик… Мать она не знала и не любила. Мать жила в ее воображении, и там, в мыслях и мечтах, она старалась ее оправдать. Но на деле оказалось хуже, чем можно представить, и оправдать не получалось.

Мам-Нина любила как умела, а умела она плохо – точнее, совсем не умела. Здесь все понятно, ведь и ее никто не любил, в том числе и Лиза.

Ритка, ближайшая подружка… Про нее Лиза все понимала. Еще тогда, в детстве, когда Ритка рассказала ей про мам-Нину. И про ее страшнейший эгоизм понимала, и про меркантильность – вспомнить только, как в детстве она бросала Лизу, когда появлялась новая, более интересная и богатая девочка. Ритка увлекалась, а Лиза страдала.

Потом новая девочка становилась неинтересна, и Ритка возвращалась к старой подружке. Ну да, «старый друг – верный друг». А дурочка Лиза была счастлива, что Ритка вернулась.

А правильно говорят: предавший однажды…

Ритка и предала, всех и сразу. Мать, Лизу, Дымчика. Собственную дочь.

Дымчик. Кто он – предатель или трус? Какая разница, что поставить вначале? Трусость всегда порождает предательство.

Даже Полечка ее предала. Даже она – ее Полечка! – оставила Лизу. Лизу и Анечку, свою родную внучку…

Ладно, хватит сантиментов. И хватить себя жалеть! Ей нужно быть сильной. И у нее куча дел. И еще: не думать о том, что скоро приедет Дымчик. Ведь он же приедет?..

* * *

Он приехал через три месяца. Пополневший, что ему шло. Загорелый до черноты, с окрепшими мускулами. До невозможности синеглазый. И все еще очень любимый.

Он обнял ее, уткнулся ей в шею, и она снова пропала.

– Соскучилась, – промурлыкал он довольным голосом. – А что не писала?

– Не знаю…

– Глупая обидчивая малышка, – Дымчик притворно вздохнул.

Лиза дернулась, очнулась, отпрянула.

– Малышка? – расхохоталась она. – Я – малышка? Модное американское словечко? Обидчивая малышка… Какая прелесть! Может, что-то еще? Что у вас там, в Америках? Как говорят?

Это была истерика. Лиза судорожно всхлипывала, икала, смеялась и снова рыдала, ее трясло, как при температуре, и слезы не останавливались, текли и текли, и откуда столько воды…

Дымчик сидел на диване – хмурый, съеженный, злой, раздраженный. И тут же перестал быть загорелым и модным американским красавцем, а стал прежним Дымчиком – ироничным, насмешливым и обиженным.

– Я подарки привез, – буркнул он. – Тебе и Анюте. Посмотри. Или тебе не интересно?

Он кивнул на большую спортивную сумку.

– Извини, – всхлипнула Лиза, – но в другой раз. Сейчас проснется Анюта, и мне, уж прости, будет не до тебя.

– Тебе, кажется, вообще не до меня, – обиженно буркнул он и поднялся с дивана.

У двери обернулся.

– Ну? Я пошел?

– Конечно, – ответила Лиза. – Вперед и с песнями. С новыми, так сказать, силами.

Истерика прошла: Лиза взяла себя в руки. Нет, ей было все еще очень плохо, разболелся живот, ослабли и дрожали ноги… Но она думала только об одном – чтобы он поскорее ушел.

– Лиз, ты что, обиделась?

Кажется, он и вправду не понимал, что натворил.

– На что ты обиделась? – недоуменно спросил он. – На то, что я отдохнул и повидался с родителями?

– Что ты, – усмехнулась она, – какие обиды! Все, Дим, иди. У меня и вправду дела.

– А я думал, ты за меня порадуешься! – с обидой сказал он – А ты… Выходит, мама права: ты эгоистка.

– Я? – Лиза задохнулась от ярости. – Я эгоистка?.. Пожалуйста, Дима, иди. Иначе…

И Лиза захлопнула дверь.

«А чего я, собственно, ждала? Я не знаю Диму? – Лиза никак не могла успокоиться. – С чего бы ему измениться? Разве он был другим? Приходил, когда ему было что-то нужно, и уходил, когда приспичит. Обижался и капризничал. Хотел – помогал, не хотел – спал… Пропадал без объяснений, не звонил. Потом говорил, что ему было без меня плохо, что соскучился. Это – любовь? Слова говорить просто, особенно в постели, там они сами собой говорятся, дело нехитрое».

Ну да, можно представить, что там ему вбивали в голову… Наверняка без конца повторяли:

– Зачем тебе нищенка и сирота, да еще и с чужим, приемным ребенком? С матерью из поселения, неизвестно каким отцом… Зачем тебе в это лезть? Ты достаточно наворотил, мы еле выбрались из этого. Но мы тебя вытащили, спасли! У тебя впереди блестящее будущее, Европа или Америка – папа уже наводит мосты. У тебя будет красивая жена – из прекрасной семьи, обученная всему, что нужно, и главное – свободная.

Лиза так и видела все эти сцены в лицах. Так и слышала все эти голоса…

– Ты уверен, что сможешь полюбить чужого ребенка? Притом что у тебя будут свои дети? Заканчивай глупости и начинай нормальную жизнь. Ту, которая тебе предназначена и к которой тебя готовили. Завязывай с этой, как ее… Лизой? – насмешливо звучало с одной стороны.

– И не смей говорить про любовь!– поддакивали с другой.– Ей-богу, смешно! Эта любовь – ха-ха! – закончится через полгода. Ну хорошо, через год. И что дальше? Один твой развод мы сумели замять, ты не представляешь, чего нам эта история стоила!

– Кстати!– перебивались все попытки вставить слово.– Ты не забыл историю с Любой, с дочкой чилийца? Видимо, забыл. Но мы напомним. Чего и сколько все это стоило… А главное – мы не знали, где и когда это аукнется! И теперь это!

Впрочем, Дымчик вряд ли пытался возражать этим голосам. А если и пытался, они звучали только громче:

– Ты думаешь, так и будет? Мы так и будем вытаскивать тебя из дерьма, платить, угрожать, обещать, вставать на колени? И еще не факт, что в какой-то момент эта история не всплывет! Несмотря на старания дяди и наши усилия.

– Все, Дима, все, – сливались голоса в хор. – Погулял, и хватит! Берись за голову, иначе будет плохо. Ты нас достал.

Примерно так – или чуть иначе, с вариациями. Но смысл все тот же: сделать его виноватым, чтобы он всю жизнь каялся. Чтобы чувствовал, как им должен, насколько всем обязан.

Наверняка не обошлось и без запугиваний:

– Никуда не поедешь, останешься в Москве, будешь корпеть за копейки, пока твои однокурсники…

Ну и так далее:

– Лишим материальной помощи! Не дадим пользоваться машиной, не будем присылать тряпки, запретим Васильичу делиться пайком! Вот и поживите тогда, вот и посмотрим, на что вы способны! Как там твоя медичка говорила – мы будем работать?.. Ну да, ну да. Ей-то что, она к хорошему не привыкала, а вот ты, Дмитрий! Ты плохого и не нюхал!

Ему не разрешат быть с ними, не разрешат участвовать в их с дочкой жизни.

– Они неподходящая компания, – вопили голоса. – Они выбиваются из общего ряда их знакомых и друзей, они не из их круга! И вообще, зачем нам проблемы?

Кто бы не дрогнул и не сломался? Точно не Дымчик, куда ему…

И ведь снова Лиза не услышала от него ни одного вопроса… Ни слова об Анечке, ни слова о документах, ни слова об удочерении. Вообще ни о чем.

Ни тебе – «как девочка, выросла ли, можно ли на нее посмотреть?». Ни – «какая нужна помощь? Сбегать ли в магазин?»…

Ничего.

Похоже, Анюты, их девочки, больше не существовало в картине Димкиной жизни. Он ее вымарал.

Да и Лизу он вымарал – вслед за Анютой. Просто сам еще этого не понял.

А как же тот Дымчик, который поехал с ней к черту на рога, к ее матери, только чтобы Лиза не ехала одна? Тот, кто проявил неслыханное благородство и пожалел дуру Ритку? Тот, кто, казалось, прикипел к Анечке и укачивал ее по ночам?

Или он просто бахвалился сам перед собой? Какой он хороший, чуткий и благородный? Перед собой – и заодно перед Лизой?

Да все как у всех: всякого намешано. В куче мусора тоже иногда что-нибудь хорошее попадается, а в шкатулке с жемчужинами – мышиное дерьмо.

* * *

В сентябре Лиза должна была выходить на работу, а значит, Анюте придется пойти в ясли.

Наслушалась она про эти ясли и страшно нервничала. Рассказывали, что уход там так себе: детей много, рук не хватает. Кто будет следить, сухой ли ребенок, как поел, не горячий ли лоб, почему хнычет? А выхода не было, нанять няню – дело затратное, сидеть самой – кто их кормить будет?

На Дымчика рассчитывать нельзя, а больше никого у нее нет. Только старый больной Васильич, но обращаться к нему неловко, да и чем он поможет? Сядет нянькой с Анютой?

Сходила в ясли посмотреть, что там и как, и совсем потеряла покой. Все именно так, как рассказывали: детей много, а воспитательниц две, плюс немолодая нянечка. Видно, что стараются, но со всеми не сладить. В группе стоял крик – и висел густой запах мокрых пеленок.

Лиза шла по Сретенскому бульвару и плакала.

Выходит, свои силы она действительно не рассчитала. Не под силу ей эта ноша. Признаться, что не справилась, повиниться? Только кому? Теткам, отговаривавшим ее, когда она оформляла бесконечные бумаги на Аню? Васильичу, сделавшему почти невозможное, чтобы Аня осталась у нее?

«И что дальше? – захлебывалась Лиза слезами. – Отдать девочку в Дом малютки? Забыла, как осуждала собственную мать? А ведь она тебя в детдом не сдала, с сестрой оставила, с надеждой забрать!»

3

Дымчик появился в конце августа, когда Лиза уже и не ждала.

Открыла дверь, а там он – в знакомой позе: спиной к косяку, нога за ногу. С опущенной головой, изображая раскаяние и демонстрируя чувство вины.

– Пустишь? – не поднимая глаз, спросил он.

Пустила.

«Господи, какая же я дура! Слабая, бесхребетная, бесхарактерная дура!»

Она себя презирала… А толку?

Обнялись – и все исчезло, как не бывало: злость, обида… Все.

Как же она по нему скучала! Он здесь – ее любимый. Он обнимает ее, шепчет покаянные слова, говорит о том, как соскучился.

– Почему ты так долго не приходил? – сквозь слезы шептала Лиза. – Мне было так плохо! Так трудно и плохо, а тебя не было!

– Боялся, – признавался он. – Ужасно боялся, что пошлешь, я ж тебя знаю… И себя знаю, Лизка. Знаю, что я трус и дерьмо. Что не стою тебя. Что виноват… Я понимаю, что вряд ли ты меня простишь. Держался, сколько мог, веришь? Но вот, не выдержал…

И она верила. Знала, что он слабый, но честный. Не всем же быть сильными! Понимала: если что – предаст снова. Не из-за подлости, из-за трусости. Или это одно и то же? Но поделать с собой ничего не могла. В конце концов, он не самый плохой и не самый подлый. Он слабый, а это можно простить. Достаточно ее силы. Ей приходилось быть сильной, а у него не было в этом нужды.

«Все можно простить, если любишь, да? Или почти все…»

В тот вечер все делали вместе. Вместе купали Анюту, вместе укладывали ее спать. Вместе жарили картошку, вместе выпили бутылку коньяка.

«Такое вот у меня счастье, – думала Лиза. – У каждого свое».

Осенью все стало налаживаться.

Анюта пошла в ясли, но не в районные, а в ведомственные – снова низкий поклон Васильичу. Там все было по-другому: в группе всего восемь детей, две воспитательницы и две нянечки. Никаких криков, никаких запахов, все чинно-благородно, как говорилось в любимом фильме.

Ясли были пятидневными, и ребенка можно было оставить на ночь. Но Лиза этим не пользовалась: после работы сразу бежала за дочкой.

И все-таки пару раз оставляла, когда вдруг случался театр или поэтический вечер. Ругала себя, уговаривала, что так делают все родители, и у них с Димкой тоже должна быть личная жизнь. А душа была не на месте: как она там, не скучает, не плачет ли?

В который раз думала, как же славно все у контингента устроено! Как удобно организована их жизнь и как отличается от жизни всех остальных…

Привилегии – это сплошные удобства. Будь то сад или ясли, продуктовый или промтоварный, поликлиника или больница, ателье или парикмахерские – ни тебе очередей, ни ворчливых и вредных регистраторш и медсестер. Все уважительно, все с почтением. Чувствуешь себя человеком.

Это был другой мир – приятный и удобный, милый и комфортный, умела система его организовать. Что и говорить, повезло: спасибо Полечке, ведь если б не она, не было бы никакого Васильича. И его почти безграничных возможностей.

И, кстати, Дымчика бы тоже не было…

Как говорила высокомерная Стелла:

– У нас просто другие возможности. И кто откажется от хорошего?

Права… Никто не откажется…

Но чувство неловкости было. Лиза ощущала себя самозванкой. Это был чужой мир и чужие возможности, где она словно случайно затесалась. Сегодня пустили – завтра попрут. Узнают, что она залетная, не по чину, и тут же попрут. Но какой же он удобный, их мир, а к удобствам привыкают мгновенно…

На работе все было непросто. В терапии, где она работала, лежали в основном люди пожилые. Старики были разные – скромные и капризные, требовательные и благодарные за любую мелочь. Диагнозы были обычные, стариковские: гипертония, атеросклероз, сердечно-сосудистые проблемы, диабет, артриты…

Старики удивлялись и не могли принять свое нынешнее состояние: «Как так, доктор? – говорили они. – Раньше у меня такого не было!»

Заведующая отделением, строгая Елена Николаевна, со вздохом отвечала: «Так раньше вам и восьмидесяти не было, уважаемый!»

– Никто не смиряется с возрастом, – качала головой заведующая. – Вот, например, я! Ведь все понимаю – деменции, слава богу, нет, кандидат наук, в медицине сто лет, – а как заколет в боку или увижу новую морщину, сразу расстраиваюсь! Посмотрю на себя в зеркало: один волос седой, другой, как же так? А вот так, в паспорте все написано! Для своих пятидесяти я еще вполне! – смеялась Елена Николаевна и строго добавляла: – Все мы такими будем, никого не минует. И никаких смешков при стариках и в ординаторской, слышите? Услышу – выговор в личное дело!

Коллектив Лизу принял и даже сочувствовал: ну надо же, совсем молодая, только окончила институт, а уже мать-одиночка! Мало того, что без мужа, так вообще без родни! И вроде невредная, ни от чего не отказывается, попросишь подменить – соглашается, всем интересуется, читает медицинские журналы, спорит с Еленой Николаевной, заведующей… И та, между прочим, к ней прислушивается и интересуется ее мнением!

В общем, серьезный человек эта Топольницкая. Точно будет Елениной фавориткой.

* * *

В октябре Дмитрий Кравцов вышел на работу. В высотку на Смоленском бульваре, в Министерство иностранных дел. Должность называлась красиво – референт. Что это значило, Лиза не понимала. Но и вопросов не задавала: видела, что настроение у него отвратительное.

В их жизни он появлялся внезапно и исключительно по желанию.

«А он хитрец, – думала Лиза. – Отношения выстроил так, чтобы не быть окончательно вовлеченным…»

Вроде есть он в их жизни – присутствует, приходит, появляется, – да не с пустыми руками: то тортик захватит, то связку бананов… В квартире на Кировской имеет личные тапки, зубную щетку, одеколон. Вполне по-семейному ужинает, может сходить в магазин, погулять с Анечкой, даже забрать ее из яслей – правда, это в редчайшем случае, если у Лизы настоящий форс-мажор. Остается на ночь, может попросить постирать рубашку. Вроде и свой – а нет, не совсем. Всегда ускользает…

Да и статус его оставался неясным: кто он здесь и кто он им? Не муж, не отец. Так, приходящий любовник?

Дымчик аккуратно и осторожно отделял себя от их жизни, проводил невидимую полосу отчуждения: мы вместе, да, но вы – сами по себе, а я – рядом, но все же отдельно.

Болезни девочки… Бесконечные сопли, хриплый кашель, температура, от которой молодая мать (хоть и доктор!) впадала в ступор, как все остальные мамаши. Каждые десять минут трогала дочкин лобик, ставила градусник, вскакивала по ночам.

Очереди в магазинах… Молоко, без которого не обойтись, творог, сыр, овощи, курица, мясо – все самое простое, как говорится, базовое. И все тот же режим строжайшей экономии. Лизе не привыкать.

К мясу не притрагивалась: все дочке, а она уж как-нибудь… В конце концов, «необходимый животный белок», как говорила заведующая Елена Николаевна, она получит в больничной столовой – шумной и грязноватой, с вечным перебрехом поварих, липкими столами, плохо отмытыми приборами и запахами, запахами…

«Почему в столовке всегда пахнет тушеной капустой? Даже в те дни, когда ее нет в меню?» – недоумевала Лиза.

Она бы вполне перебилась бутербродами с чаем, но Елена Николаевна, взявшая над ней шефство, тащила ее туда как на аркане.

– Так, – оглядывая прилавок, говорила она, – суп не бери, вижу, что несъедобный. Плов ни в коем случае: знаю я их, набросают туда обрезков!

Обзор продолжался. Лиза терпеливо ждала.

– Курицу бери, ну и что, что отварная? Зато безопасно! Курицу, салат из капусты. А может, свекольный? – она пристально смотрела на Лизу. – Как у тебя с этим, нормально? Запоров нет?

Лиза заливалась румянцем и с испугом глядела вокруг.

– Елена Николаевна! – шипела она. – С вашими штучками вы всех женихов разгоните!

Елена Николаевна сгибалась от смеха.

– Здесь же все медики! Ме-ди-ки, Лиза! А я тебя контролирую! Ты молодая мать и моя надежда! Посмотри на себя – серая как картон! А почему? Потому что не жрешь, я же знаю! Сама такой была…

Лиза знала, что Елена Николаевна одинока: семейная жизнь не задалась, муж, тоже врач, ушел от нее к молодой медсестре. Детей Елена Николаевна не родила, а та, молодая, этот вопрос решила быстро и без задержек – выдала троих почти без перерыва. И куда ему было деваться?

Пережила она это не просто тяжело, а очень тяжело: говорили, что в соседней неврологии лечилась от тяжелой депрессии.

Спустя два года после предательства мужа умерла ее мать, последний близкий человек, и осталась Елена Николаевна Пылицина одна на всем белом свете.

Неформальные отношения с Лизой быстро перешли в нежную дружбу.

Елена Николаевна не скрывала, что будет готовить Лизавету, так она ее называла, на свое место.

– Но всему свое время! – говорила она. – И тебе, Лизавета, до этого еще ох как далеко!

Лиза смущалась, отмахивалась и просила прекратить подобные разговоры: ей было ужасно неловко.

Однажды, когда они вместе выгуливали Анюту, Елена Николаевна, глядя на сладко спящую в коляске девочку, с тяжелым вздохом сказала:

– Дура я, Лизавета. Жуткая дура. Надо было из детского дома ребеночка брать. А я испугалась! Ничего не боюсь, ну почти ничего, а тут – вдруг не полюблю, вдруг гены выскочат? Ведь кто сдает в приют – мы-то знаем! И все же больше всего боялась, что не смогу полюбить, это было бы самое страшное… Говорят, мужику все равно – он не носит и не рожает, а женщина любит только свое, кровное…

– Глупости! – горячо спорила Лиза. – Вот это точно глупости! Полюбили бы непременно!

И, стушевавшись, добавляла:

– Вон сколько примеров…

– Я два аборта в институте сделала, – не заметив ее смущения, продолжила Елена Николаевна. – Один на третьем курсе, второй – на четвертом. Рожать испугалась – а вдруг не справлюсь, вдруг вылечу? Мы же с Пылициным с первого курса, с третьего сентября, представляешь? Я испугалась, а он и не настаивал. Решили, что еще успеем. Главное – профессия, карьера. Мы же приезжие, жили в общаге… Это потом я маму забрала, спустя пятнадцать лет! – уже в собственную квартиру.

Она помолчала.

– Ну, в общем, сначала струсили, а потом не получилось. У меня не получилось, – грустно усмехнулась Елена Николаевна. – А у него получилось. Он хороший мужик. Жалеет меня, позванивает. Если что, говорит, обращайся. Да ладно, какой «обращайся»? Там семья, молодая жена, трое детей. Он из Краснодарского края, там вся его семья, летом детям хорошо: воздух, фрукты, до моря на машине два часа. В отпуск ездят… А я осталась совсем одна, Лизавета. Как забытая в заднице клизма, прости за медицинский юмор. А все из-за трусости и малодушия. А ты умница, Лизавета! Одна, а родила, не побоялась!

– Я на последнем курсе была, – ответила Лиза.

Хотелось поскорее закрыть эту тему.

Про Анютиного отца Елена Николаевна ни разу не спросила. Удивительного такта женщина – и удивительной доброты.

Лизе казалось, что она заменила ей Полю. Они были разными (и сравнивать нечего), но рядом снова была подруга и наставница. Родной человек.

* * *

Она смотрела на себя в зеркало: высокая, сутулая – раньше этого не было, с сероватым бескровным лицом… С невесть откуда появившимися темными подглазьями, тусклыми волосами…

– Ну и видок, – качала головой Лиза. – Несчастная и замученная тетка средних лет.

И опять в голову лезли дурацкие мысли: взяла на себя непосильное бремя, неподъемный груз… А ровесники живут совсем другой жизнью: легкой, беззаботной, ходят в кафе, кино, отдыхают на выходных, заводят романы… Лиза слышала шепот и смех коллег в ординаторской. Все понимала… и – сломя голову бежала за дочкой в ясли.

Ее главной, самой заветной мечтой был сон. Отоспаться! Спать целый день, не вставая, ни о чем не думая, – просто спать, спать, спать…

Думала о Ритке – и от злости спирало дыхание. Где сейчас эта дрянь? Впрочем, какая разница – где, с кем… Наверняка живет беззаботно и весело, и ничто ее не волнует.

Неужели так всегда и будет? Вечный бег, вечные хлопоты, вечная тревога и беспокойство? И больше никогда не будет ни покоя, ни беспричинной радости, ни беспечности, ни свободы?

А если бы… не было Анечки? Что было бы у них с Дымчиком? Было бы по-настоящему, а не так – легким сквозняком?

И сразу становилось стыдно от этих мыслей, и Лиза подходила к дочкиной кроватке, гладила ее, плакала и просила прощения.

– Я выдержу, я справлюсь. У меня все получится. Я буду хорошей матерью и хорошим врачом. Я сильная. У меня все получится, – как заклинание повторяла она.

Однажды Лизе встретилась странная, непохожая на детсадовскую, группа детей. Шли они тихо и молча, кривоватым нестройным гуськом, в одинаково серых пальто и некрасивых вязаных шапках, с одинаковыми лопатками и ведерками… Но главное – у них были другие глаза. Недетские, полные печали и страха.

И вдруг Лиза поняла: ее Анюта могла быть как эти, детдомовские, могла идти с ними рядом, держа серый совочек… И она еще жалеет себя? Печалится о своей ускользающей молодости?

– Я выдержу, я справлюсь. У меня все получится, – твердила Лиза одними губами, долго-долго глядя вслед этой странной, непохожей на детсадовскую, группе детей.

4

В начале июня Дымчик уехал в командировку.

В окна уже вовсю било яркое летнее солнце, очнулась после долгой спячки природа. Отцвели черемуха и сирень, отлетал последний тополиный пух… Впереди было недолгое, но долгожданное лето.

Детский сад собирался на дачу. Раздумывать было нечего: Анюту отправлять придется, тут без вариантов. Как там все сложится, как они справятся? Анюта и в яслях-то скучает по ней, караулит у окна… А тут такая разлука.

Но держать ребенка в пыльном и душном городе? В Москве осталась одна садовская группа – сборная, все дети разных возрастов, а Анюта самая маленькая из них. Могут обидеть, отнять игрушку, стукнуть, толкнуть, дети-то разные.

Нет, так нельзя, это неправильно. Дочка поплачет и привыкнет, зато будет на воздухе – на чудесной даче в густом лесу у речки. Дневной сон на свежем воздухе, игры на поляне… Словом – нужно, необходимо отправлять.

За неделю до выезда родители и воспитатели поехали на дачу наводить порядок. Все были без детей, и только Лиза с Анютой. Им предлагали не ехать, но Лиза отказалась. Во-первых, хотелось помочь, во-вторых, посмотреть на саму дачу, а в-третьих – подышать свежим воздухом. Как давно не была она за городом!

В тряском автобусе ехали около двух часов. Анюта успела и выспаться, и поплакать, и попросить булочку, и насмотреться в окно. Да и Лиза успела немного вздремнуть.

Наконец добрались.

Дача была большой, деревянной, двухэтажной. С огромной – метров пятьдесят – открытой верандой, на которой планировалось расставить раскладушки для дневного сна.

Перед домом – большая, поросшая шелковистой травкой поляна, на краю которой стояли качели и песочница, требующие срочной покраски.

Оценив масштаб бедствия, расстроенная заведующая ходила по комнатам и участку, вздыхая, охая и качая головой: им ни за что не справиться, дел не меньше чем на месяц – как через неделю привозить детей? Ее утешали, уверяли, что все успеют, а что не успеют, то доделается потом. Самое главное – вывезти детей, потому что обещают жару, а здесь – благодать и райские кущи!

Все быстро переоделись и принялись за дело. Женщины мыли окна и полы, вытряхивали коврики и половицы. Мужчины – таскали воду, возились с потекшим водопроводом, что-то чинили, красили проржавевшие качели и облезшую песочницу. На кухне возилась повариха, и скоро по участку поплыл запах вареной картошки.

Лиза мыла пол. Анюта капризничала, канючила, теребила мать и просилась на улицу.

– Сейчас, Анечка, домою и пойдем, подожди немного, – Лиза вытерла локтем потный лоб. – Сейчас, доченька.

Анюта ни разу не была за городом, вся ее «природа» – это парки, скверы, газоны, аллеи и деревья у дома. Она удивлялась всему: желтым одуванчикам и мягкой траве, лопухам и высокой крапиве у забора. Она бегала за бабочками и стрекозами, испугалась, когда божья коровка села ей на ладонь, и безутешно ревела, когда та улетела.

Через пару часов на поляне расстелили простыню и быстро накрыли импровизированный стол. Бутерброды, селедка, крупно порезанные огурцы – свежие и соленые, из домашних заготовок, – и чудом дожившая до лета квашеная капуста, и котлеты, и жареная курица… И самое вкусное и долгожданное – молодая картошка, посыпанная укропом и крепко сдобренная молодым чесночком.

Подуставший от трудов народ оживился, обрадовался, заговорил.

Хватали котлеты, ломали курицу, посыпали солью огурцы и черный хлеб.

Повариха принесла огромный чайник с чаем и большую миску с пряниками. На чай сил не было, и Лиза, опрокинувшись в траву, блаженно закрыла глаза.

Над ней было синее небо и редкие белые облака, темные верхушки огромных елей и какие-то непонятные лесные звуки – жужжанье шмеля, негромкий гомон птиц… Лиза ощутила давно позабытые чувства: свободы, надежды и предвкушения чего-то – непонятного, но точно хорошего… Рядом щебетала Анюта. Разговоры таяли и затихали, и сквозь дрему Лиза слышала, как затихают звуки леса – и птичье пение, и ветерок в высоких елях…

В Москву возвращались затемно.

Уснула ошалелая от воли и воздуха дочка, дремали взрослые, – и Лизе опять казалось, что все наладится и будет хорошо: и у нее, и у всех остальных – все будут счастливы. И никто не посмеет этому счастью мешать, потому что все впереди – вся огромная жизнь, в которой покой и радость и ничего иного – потому что по-другому никак, не может быть по-другому, не может…

Автобус с детьми уезжал через неделю.

Все дружно ревели. Почти для всех это была первая длительная разлука.

Лиза смотрела в заплаканное дочкино лицо – и сердце рвалось от боли. Зря она на это решилась. Анюта так мала, так привязана к ней… Точно начнет тосковать, перестанет есть, будет плакать во сне… Для дочки это не неприятность, а огромное детское горе.

Лиза обнимала ее, напоминала о даче, о лесе и речке, о птичках и бабочках.

– Помнишь, Анюта?..

Но дочка мотала головой и повторяла, что не хочет ни полянок и игрушек, ни речки и леса, ни всего остального. Она хочет быть здесь, с мамой – спать в своей кроватке, пить на ночь молоко с печеньем, а утром идти в детский сад.

– За ручку! – сквозь слезы повторяла она. – С тобой за ручку!

Девочка моя!

Лиза чуть не дрогнула, чуть не сломалась. Но собралась, пообещала приехать на выходные – и, слава богу, автобус тронулся, а потом скрылся за поворотом.

Отерев слезы, Лиза быстро пошла к метро.

Июнь и июль были жаркими, а в августе начались проливные дожди.

Родители созванивались и метались, сомневаясь – стоит ли оставлять дитятю на даче в такую погоду? Беспокоились, справляется ли отопление, не мерзнут ли детишки. Те, кто порешительнее, детей забирали. Лиза же, заранее набрав ночных дежурств, которые отменить не могла, потому что самое отпускное время, моталась в субботу на дачу. Тут не то что отдохнуть – дух перевести не удавалось.

Но в деревянном доме было тепло и сухо, исправно топились печи и пеклись сладкие булочки. Утеплившись и надев резиновые сапожки, вместе ходили в лес. Словом, невзирая на непогоду, жизнь продолжалась: никакой трагедии не было.

В субботу был банный, а значит – тяжелый день: поди всех раздень, помой с мочалкой, ополосни да вытри, да одень, да отведи…

Лизу ждали. Еще бы, ее давно считали своей – кормили, поили и даже выделили личную кровать.

Уезжала она в воскресенье к вечеру.

Для порядка Анюта принималась реветь, а за ней подхватывались все остальные.

Лиза торопливо чмокала дочку и убегала, а уже в автобусе давала волю слезам.

Тем летом они с Дымчиком разминулись: ее поездки на дачу, его командировки. Пару раз созвонились, а встретиться так и не получилось.

«Ну ничего, – уговаривала себя Лиза, – дача скоро закончится, и все будет по-прежнему».

Уговаривала, но чувствовала: они все больше отдаляются друг от друга, отвыкают, и это надо как-то исправить. Они же любят друг друга!..

И Лизе так тяжело быть одной, так она устала от одиночества… Но еще больше – от своих сомнений. Может, и вправду лучше расстаться? Это же не жизнь, а сплошные терзания.

Расстаться, отплакать и забыть, а не кромсать живодерски хвост.

«Не будет у нас семьи, не будет, – плакала Лиза. – Просто признай уже! Хотел бы – давно бы отвел в загс и переехал. Или хотя бы просто переехал, а не сбегал каждый раз, ничего не объясняя!»

Трубку он по-прежнему не брал – снова командировка?..

В самом конце августа, перед приездом дочки, Лиза узнала от Васильича, что Дымчик уехал.

– Как уехал? – не поняла она. – Опять? А, в Рим?.. И надолго? Как – в длительную? Вы точно ничего не путаете? Да нет, Иван Васильич, вы точно что-то путаете! Не мог же он вот так, не попрощавшись!

– Заходил он к тебе, – буркнул Васильич. – В выходные, но тебя не было. Сказал, что звонил – снизу, из автомата, но трубку ты не брала. И окна были темные, не было тебя. Врет?

– Не врет, – помолчав, ответила Лиза. – Меня действительно не было. Я к дочке ездила в выходные. А в будни на дежурстве была.

Васильич вздохнул.

– Не врет он, – крикнула она, – но что с того! Как же так, Васильич? Как так можно? Уехать, не попрощавшись, скрыв от меня… Ну не в последний же день он узнал! Наверняка знал задолго, заранее! Ну не подонок же он, Иван Васильевич!

– Не подонок, – опять вздохнул Васильич. – Просто трус. А это, Лиза, ничуть не лучше. Ладно, не реви, ничего не попишешь. Димка такой, какой есть. Тут, конечно, мать надавила, это она умеет. Сильнее тебя она, понимаешь?..

Он помолчал.

– Слушай, Лиз, – он смутился. – А ты что, его все еще любишь?

Лиза горько усмехнулась.

– Ты справишься, – сказал Васильич. – Ты, как моя Полинушка, сильная. В общем, живи дальше, девочка, жизнь продолжается… Дочь у тебя, надо жить. А обо всей этой компашке забудь. Просто забудь. Зачеркни. Такой мой тебе, Лизавета, совет.

Лиза громко всхлипнула, и тут Васильич добавил:

– Женился он, Лизка. Сталинка невесту нашла. Свадьбу справили наспех – я там не был, чувствовал себя херово. Но фотографии видел: племянничек заезжал. Проститься заехал, накоротко. Смущенный был, растерянный, хотя какая разница… Все сестрица моя, чтоб ее… Поставила условие: женишься – поедешь за кордон. Откажешься – сиди дальше, зад просиживай. Он поартачился и согласился. Вот так. Забудь его, Лиз. Не по тебе он. Тебе настоящий мужик нужен, а не этот сопляк.

И, еще раз вздохнув, Васильич положил трубку.

В ушах стучали размеренные короткие гудки.

«Вот и все, – думала Лиза. – Вот и все».

Дым женился.

Все. Его больше нет. И не будет.

А она сейчас пойдет заниматься своими обычными делами. Стирать, гладить, варить суп. А завтра пойдет на работу. Общаться с коллегами, улыбаться больным, делать назначения, утешать, лечить. Просыпаться по утрам, завтракать, отводить дочку в сад, стоять в очередях, наспех ужинать, смотреть телевизор, купать дочку, читать ей книжки, рассказывать сказки, укладываться спать.

Все будет именно так.

Потому что все когда-нибудь заканчивается и все проходит. Даже любовь.

У одних вдруг: проснулся и понял – свободен. Свободен от всей этой тягомотины: страданий, обид, надежд, разочарований и снова надежд, от вожделения, от слез и отчаяния, от всего. У других дотлевает долго и мучительно…

Ничто не длится вечно, если нет источника питания. Огонь нужно поддерживать, а не выплескивать в него опивки.

«Все, перелистнули. Начинаем новую главу. И на нашей улице перевернется грузовик с апельсинами», – вспомнила она вычитанную где-то фразу.

У нее есть Анюта.

5

Пришла осень.

Сентябрь был неожиданно ясным и теплым. Краснели, желтели и опадали листья, по ночам шли короткие дожди, но по утрам почти по-летнему светило и грело солнце.

Дача явно пошла Анюте на пользу: дочка вытянулась, загорела, наела приличные щечки и стала невозможно говорливой. Дорога из детского сада, куда Лиза стабильно опаздывала, занимала не меньше сорока минут, и по дороге малышка непрерывно болтала.

Застывали у витрин. Вернее, застывала Анюта. Заходили в любимый Дом фарфора – разглядывали люстры, вазы и фарфоровые фигурки, дорогие сервизы.

Потом шли в булочную, покупали теплые, сладковатые, «загорелые», по словам Анюты, посыпанные маком бублики. Годились и сладкие, с орешками и изюмом, калорийные булочки. В молочном покупали бутылку молока и садились на скамейку – «ужинали».

– Мам, ты хорошая! – вздыхала Анюта. – Спасибо тебе.

– За что? – удивлялась Лиза.

– За такой ужин, – отвечала Анюта. – Не котлеты с макаронами или жареная рыба, – ты знаешь, как я ее ненавижу! – речь иллюстрировала гримаса отвращения. – А бублики и молоко, мое самое любимое! А мороженое, мам? Ты мне купишь мороженое?

– Мороженое не отменяется, – вздыхала Лиза. – Хотя, наверное, я поступаю неправильно. Кормлю тебя вкусным, а не полезным. В общем, иду у тебя на поводу.

– Вкусное еще полезнее, чем полезное! – с жаром вступала Анюта. – Потому что вкусное поднимает настроение!

– А ты у меня мудрец, – смеялась Лиза. – Ну что, вперед, за мороженым?

И, взявшись за руки, они продолжали свой путь.

Зато дома не надо было возиться с ужином, а можно было играть, читать, и просто ничего не делать!

После ночных Лиза начинала дремать, и Анюта шла в уголок, брала куклу или раскраски и сидела тихо как мышка.

– Мама спит, она устала,– шептала она.– Ну и я играть не стала. Я волчка не завожу, я уселась и сижу[2].

Денег по-прежнему хронически не хватало. Да и с ночными дежурствами пришлось распрощаться – какие ночные, когда у тебя ребенок?

В ноябре, встретив уставшую и бледную Лизу, заведующая детсадом окликнула ее, остановилась, внимательно оглядела и решительно заявила:

– Все, Елизавета, это край. Ты себя в зеркало видела? Отдавай Аню на пятидневку – иначе свалишься, заболеешь! А что тогда? Подумай: мы своим детям нужны здоровыми!

Лиза замахала руками:

– Какая пятидневка, Ольга Семеновна? Нет, ни за что! Всю неделю ее не видеть? Да я и представить себе не могу! Да что я, не обо мне речь! Нет, спасибо, но точно нет!

– Подумай, – вздохнула заведующая. – И поверь, ничего страшного в этом нет. Сколько детей ходит – и что, все от тоски иссохли? Зайди, посмотри – здоровые веселые дети! И, кстати, не только от матерей-одиночек… Аня любит сад, сама знаешь. С детьми ладит хорошо, без конфликтов. Умеет за себя постоять. Да и я пригляжу. Объяснишь, она девочка умная… Ты подумай, Лиза. Не уговариваю! – просто подумай.

Подумала Лиза – и решила попробовать. В конце концов, Ольга Семеновна права: Анюта любит сад, ходит туда с удовольствием. С ребятами она дружит, воспитатели ее любят, а если не понравится – Лиза ее заберет, в тот же день и заберет. И поставит точку в этой истории.

Только не потому, что она устала. А потому, что без ночных подработок тяжко: деньги нужны как воздух. Надо кухню покрасить, старая краска облупилась и висит клочьями. Анюте зимнюю куртку и хорошо бы новую кушетку. И на летний отдых пора начинать копить – второго лета с еженедельными мотаниями Лиза не выдержит. Ей надо отдохнуть, хотя бы на следующий год, раз уж в этом не получилось… Дочка мечтает о море, да и Лиза мечтает: море ей снится.

Кто больше страдал оттого, что Анюта пошла на пятидневку? Конечно, Лиза. Плакала по ночам, не могла справиться с чувством вины, корила себя, что не выдержала, сломалась. Мало ли матерей-одиночек, но не у всех дети на пятидневке! А она отдала. Не читает ей на ночь сказку, не укрывает одеяльцем, «уютненько», как говорит Анюта, и поутру ее расчесывает не мама – нежно и терпеливо, вплетая в тонкие золотистые блестящие волосики атласную ленточку.

Не мама, а воспитательница.

– Нин Иванна делает больно, а Оксана Владимировна нет. Когда Нин Иванна, я, мамочка, морщусь и плакаю, – говорила Анюта, и Лизино сердце разрывалось.

С каким-то тайным мазохистским удовольствием Лиза раскачивала эту лодку: раз дочери плохо – пусть будет плохо и ей.

Но самое-то интересное, что плохо дочери не было. Совсем не было. Анюта не плакала, не канючила, не требовала вернуть ее домой. Абсолютно командный, отлично вписанный в социум ребенок. Не нытик, не неженка, наоборот – заводила и лидер.

В пятницу Лиза забирала дочку сразу после обеда.

Если позволяла погода – шли гулять. По Кировской вниз, к площади Дзержинского, с привычными, любимыми ритуалами: молочный коктейль в продуктовом (густой, бело-розовый, с кружевной пенкой!), булочная, мороженое.

– Вот вырасту, – грозилась Анюта, – и куплю тебе эту чашку. Я же вижу, что тебе хочется! Эту для чая, а маленькую для кофе. Только скажи, какая тебе больше нравится – в цветочках или в полосочку? Мам, ты не смейся! Вырасту и обязательно куплю! Ты придешь с работы – а там сюрприз! Нет, не сюрприз, а целые сюрпризища: и ваза для твоих любимых ландышей, и чашки! Маленькая для кофе, большая для чая… А почему большая называется бокал?..

В дни аванса или зарплаты был «Детский мир». Это был праздник.

Анюта не ныла и ничего не клянчила: была понятливой. Но сама Лиза все равно страдала, когда перехватывала ее взгляд, обращенный на куклу с настоящими волосами. Наряды ее не интересовали – в этих отделах было серо и грустно.

Анюта со вздохом тянула мать за руку:

– Пойдем. Такое все некрасивое, правда?

Да уж, советскую легкую промышленность не заботили ни фасоны, ни расцветки. Детские платья были копией старушечьих: серая и коричневая байка, грустный ситчик. Лиза вспоминала, как шила Полечка и в какую красоту была одета Ритка…

…Все реже и реже вспоминала Лиза свою ненадежную подругу. Где она, как? В каком краю, чем занимается? А может – и нет ее в живых?.. Страшные мысли, но Лиза их допускала. Ведь если бы Ритка была жива, разве она бы не объявилась?

А вот этого Лиза боялась больше всего.

Разумеется, у нее все по закону: все документы – не подкопаешься, Васильич понимал, что это не шутки. Лиза – законный усыновитель, и, как объяснил юрист, блудная мамаша ни на что не имеет права, ничего не сможет сделать. А все равно страшно: не дай бог…

Иногда домой шли по бульвару, и у метро сворачивали на Кировскую. Здесь была последняя остановка – китайский домик-пагода.

В китайском домике пахло кофе, и Анюта, глубоко вдыхая, блаженно закрывала глаза, а потом возмущенно вопрошала:

– Мам! Ну когда мне наконец можно будет пить кофе? Ты же знаешь, как я его люблю!

Лиза смеялась.

– Никогда не пробовала, а уже любишь? А если он горький и совсем невкусный?

– Тогда зачем его пьют? – резонно замечала Анюта, пожимая плечами. – Что, все дураки? В очереди стоят, а потом открывают пакет и сразу нюхают… И пакетик такой красивый – тонкий, шуршащий! Кто бы клал горькое и невкусное в такой пакетик? Положили бы в толстый коричневый, в котором картошку продают!

– Да уж, – смеялась Лиза, – логика у тебя железная! Ну что, потенциальный любитель кофе? Домой? А кофе ты попробуешь в свой день рождения! В свое шестилетие, согласна?

Анюта с достоинством кивнула. Ждать недолго – уж столько ждала.

А еще они с мамой собираются на море – на настоящий детский курорт в Крыму. В Анапе! Мама говорит, что море там теплое и мелкое, для ребятни в самый раз. Еще по секрету мама сказала, что ей обещают путевку в санаторий. Или курсовку, что хуже, но тоже терпимо. Правда, Анюта не поняла разницы, хоть мама и объясняла – что-то про питание в столовой, процедуры, про жилье, которое придется снимать… Да не важно. Главное – море! И еще – поездка на поезде, новый город, сладкие арбузы, персики и виноград… Мама говорит, фрукты там не только дешевые, но и очень вкусные. А еще чебуреки и вареная кукуруза…

Кукурузу Анюта любила, а вот чебуреки еще не пробовала. Потому что здесь, в Москве, они из непоймичего, может, даже из бродячих кошек. А на море – самые настоящие.

В общем, много чего впереди. И кофе в том числе, раз мама обещала. А мама всегда выполняет свои обещания. Или почти всегда.

И была Анапа, и теплое ласковое море, и хрустящие, истекающие соком, горячие чебуреки. И сладкая вата, от которой слипался рот и склеивались пальцы, которые детвора отмывала потом в фонтане. И прогулки по набережной, где продавались воздушные шарики и смешные, прыгающие на резинке человечки. И любимые мультики в летнем кинотеатре. И огромный, вкуснейший виноград, и сочные сладкие персики, после которых тоже было все липкое – и руки, и подбородок. И газировка с самым любимым грушевым сиропом – залейся!

И кофе был: мама сдержала обещание.

Первый Анютин кофе – в кофейне на набережной – не оправдал ожиданий. Даже разочаровал: во-первых, он был в граненом стакане, во-вторых, совсем не пах (то есть пах, но не так, как в китайском домике). И еще он был невыносимо сладким… В общем, ничего особенного. Анюта сделала пару глотков – и с тяжелым вздохом отставила стакан.

Мама улыбнулась.

– Что, не понравился?

Анюта пожала плечом.

– Не расстраивайся! Это такой… детский вариант, понимаешь? Словом, не совсем тот, какой пьют взрослые. А тот, настоящий, тебе пока рано. Знаешь, как от него будет биться сердечко? И вообще, Ань, ты должна понимать: не все, что тебе кажется красивым или вкусным, на поверку оказывается тем, чем представлялось. И людей постигает разочарование, – мама почему-то вздохнула.

Выходит, мама тоже чего-то долго ждала, а потом разочаровалась. Ей не понравилось то, о чем она мечтала. Как интересно – что это было?

Но спрашивать Анюта постеснялась – глупо задавать некоторые вопросы. И не обязательно, что услышишь правдивый ответ. Взрослые учат не врать, а сами врут, она это давно поняла. Ну или недавно.

Получалось, что детям врать нельзя, а им, взрослым, – пожалуйста. Сколько раз она ловила на вранье воспитателей, знакомых и даже маму! Сколько раз она спрашивала про своего папу! Почему у всех есть, а у нее нет? Не то чтобы она без него не может, нет, ей вполне хватало мамы. Но интересно же, правда?

Мама смущалась, краснела и злилась. И раздраженно отвечала, что папы есть не у всех. А все остальное она расскажет попозже, когда Анюта повзрослеет.

Из этого Анюта сделала вывод, что есть какая-то тайна – что-то такое, что нельзя знать ребенку… Как много тайн у этих взрослых, как много неясностей!

А может, он сидит в тюрьме, как у Наташки Козыревой из соседней группы? Кажется, он что-то украл у соседей… Может, и ее папа что-то украл?

А если он умер? В соседнем подъезде жил мальчик Коля. Его папа умер, и соседки говорили: «Как жаль, такой молодой, а умер от сердца».

Анюта даже видела гроб – вернее, крышку от гроба, прислоненную к стене. Увидела и испугалась. Хотя что в ней такого страшного? Длинный ящик, обитый красной тканью, а посредине черная полоса.

Мама дернула за руку: «Не глазей, неприлично!» – и потащила в подъезд.

Пока мама грела обед, Анюта прилипла к окну.

Незнакомые дядьки в черных костюмах вынесли четыре табуретки и поставили их друг напротив друга.

Вот интересно – зачем? Анюта приоткрыла окно, подтянулась, легла грудью на подоконник и высунула на улицу голову.

Стоял конец октября, было зябко и ветрено, раздавались громкие голоса и женский плач. Анюта высунулась еще – кажется, начиналось самое интересное,– но в комнату влетела мама и закричала страшным голосом. Она стянула ее с подоконника, захлопнула окно и сказала, что Анюта наказана. Никакого телевизора, никакого торта и никаких спокушек[3] она не получит.

– Почему? – рыдала Анюта. – Что я такого сделала? Интересно же!

– Чужое горе не должно быть интересным, – строго сказала мама. – А если ты заболеешь – что будем делать? Садиться на очередной больничный? Меня скоро с работы выгонят!

И, хлопнув дверью, мама ушла на кухню.

Кстати, если Анюта ловила маму на вранье, мама злилась или отшучивалась: подумаешь! И повторяла пословицу про добрую ложь, которая бывает необходима.

Путевку, кстати, им так и не дали: дали курсовку. Это означало – Анюта наконец поняла,– что ты в санатории как бы напополам: можно питаться в столовой, посещать процедуры, а вот жить надо в другом месте. Поэтому жилье надо снимать – временно где-то поселиться за деньги, значит…

Со съемом проблем у них не возникло: весь сезон местные сдавали все, что имело крышу и стены, а сами уходили спать в гаражи или сарайки.

– Нам повезло! – радовалась Лиза. – Сняли целую однокомнатную квартиру! Пусть дорого, зато без соседей и сами себе хозяева.

И вода горячая – правда, по часам, но им хватало, и газовая плита, и маленький дребезжащий холодильник. В общем, сплошные удобства.

Лиза спала на диване, Анюта на раскладушке. Раскладушку ставили рядом с диваном, и по привычке Аня брала перед сном маму за руку.

Ходить в санаторий Анюте не нравилось: ни процедуры не нравились, ни столовская еда. В столовке было невкусно. Каши на завтрак, обед и ужин: на обед с мясной подливой, а на ужин – с рыбой или творожной запеканкой. Иногда давали омлет или вареные яйца. Вечером полагался стакан кислого жидкого кефира или молока, на котором плотно лежала застывшая пенка.

А что может понравиться в ингаляциях или физиотерапии? Только массаж ничего, приятно. Массаж полагался, потому что у Анюты обнаружили сколиоз – искривление позвоночника, очень расстроившее маму.

Слово «сколиоз» было похоже на что-то склизкое и противное, например, на жирного розового дождевого червя.

Анюта уговаривала маму не ходить на ужины, и мама скрепя сердце иногда соглашалась.

– Ура! – кричала Анюта. – Теперь будем есть чебуреки и мороженое!

Как же! Оказалось, что чебуреки – пища жареная и вредная и есть их можно крайне редко: не чаще раза в неделю.

Несколько раз были в ресторане. Вот где было здорово! Белые скатерти, красивые тарелки, блестящие тяжелые вилки и ложки. И настоящая музыка: два гитариста, один пианист и дядька еще с трубой.

Все танцевали. Как завороженная, смотрела Анюта на танцующих. И вдруг пригласили маму… А мама смутилась и отказалась: «Нет, что вы, я с ребенком…» Интересно, при чем тут ребенок? Пошла бы туда, где все танцевали – на круг, над которым висел волшебный вращающийся шар, положила бы руки на плечи этому дядьке (он, кстати, вполне ничего), и Аня бы так ею гордилась… Странная мама… чудная.

Еда в ресторане была очень вкусная. В общем, понравился Анюте ресторан. Но там было дорого, мама сказала – им не по карману. Жаль.

Мама рассказывала, что однажды, в далеком детстве, она уже была в Анапе, но ей тогда не понравилось.

– Почему? – удивилась Анюта.

Мама вздохнула:

– Да так. Были причины.

– Какие?

– О господи! – разозлилась мама. – Какая же ты любопытная! Например, с погодой не повезло? Устраивает?

Анюта не поняла, почему мама расстроилась и даже обиделась ненадолго.

Случилось еще одно важное событие: мама отпустила ее во двор. Одну, без себя – раньше такого не было.

– Здесь я спокойна. Да, спокойна! – нервно повторяла мама. – И двор закрытый, и взрослые во дворе, и городок маленький.

Обманывала. Не была она спокойна: говорила, что ляжет вздремнуть, а сама каждые десять минут выглядывала в окно.

– Со двора ни-ни! Ты меня поняла?

– Да поняла, поняла!

Что она, глупая?

Во дворе было весело, потому что нашлось много друзей. Танечка из Тулы, Викуша из Ленинграда, Тома из Волгограда. Васек из Москвы, Сережа из Смоленска.

– О! – смеялась мама. – Так ты, дочь, географию выучишь!

– А что такое география? – спрашивала Анюта. – А-а, названия стран и городов! Тогда да, я ее знаю!

А потом все узнали, что мама доктор. И началось.

Бабульки на лавочке поджидали маму и, как она говорила, «хватали ее за подол». То есть начинали рассказывать про болячки и ждать совета.

И бедная мама надолго застревала у подъезда.

– Ну ты и трепло, Анька! – злилась она. – Ну зачем ты всем рассказала, что я врач? А, похвалилась? Ну молодец! Ты похвалилась, а мне расхлебывать!

Но злилась мама недолго. Она всегда злится недолго.

Однако скоро свобода и прогулки во дворе закончились: в городе пропала семилетняя девочка. Мама, прижав Анюту к себе, так завыла, что Анюта испугалась.

«И что она воет, – недоумевала она, – не я же пропала, а какая-то незнакомая девочка!»

Но во двор ее больше не отпускали. Правда, и отпуск подходил к концу, так что Анюта особенно не расстраивалась.

В Москву везли виноград, груши, персики и соленую вяленую рыбу, которую очень любили. Правда, пахла эта рыба на весь вагон, хоть и была завернута, по словам мамы, в сто пятьдесят газет.

Москве Анюта обрадовалась. Поняла, что соскучилась по друзьям из детского сада и немножко по воспитателям.

– Общественный ребенок, – смеялась мама.

Это был последний год в детском саду. Последняя, подготовительная группа. Детей готовили к школе.

– Последний год свободы, – вздыхала мама.

А следом вздыхала Анюта.

6

Письмо лежало в почтовом ящике.

Писем им не писали, и Аня видела, как нахмурилась и расстроилась мама. Целых два дня мама была странной, задумчивой и молчаливой. Не готовила ужин, а просто варила пельмени.

И отлично, пельмени Анюта любила. Мама застывала у окна, роняла тарелки, не читала Анюте на ночь – в общем, была непохожа на обычную маму. И что там было, в этом письме, кто его написал?

А письмо было от Марии.

Мария писала, что полтора года, как умер Леня, и это горе она так и не пережила, да и вряд ли переживет. И еще, что очень сдала, превратилась в настоящую развалину.

Мария сетовала, что жить одной – невозможно, бессмысленно. Что с возрастом непереносимым стал и климат, и она не вылезает из ангин и воспалений легких. Но главное – одиночество. Главное и самое страшное. Соседка, с которой они дружили, уехала, и даже молока и хлеба некому принести. С лекарствами плохо, да и до аптеки еще надо дойти… Она просила, чтобы Лиза не воспринимала письмо как намек, ни в коем случае! И умоляла выслать лекарства.

В который раз Лиза перечитывала письмо – и откладывала его в сторону.

А через три дня Лиза пошла на почтамт и отбила телеграмму:

«Приехать за тобой не могу, извини. Но собирайся, мы тебя ждем. Сообщи, когда приезжаешь – постараюсь встретить».

– Скоро приедет бабушка, – роняя очередную вилку, рассеянно сказала однажды Лиза. – Бабушка Маша.

– Какая бабушка Маша? – удивилась Анюта.

– Моя мать, – коротко бросила Лиза.

Если б Анюта умела присвистнуть – точно б присвистнула, как делал это дворник Семен, когда чему-то удивлялся! Но свистеть она не умела и вопросов маме не задавала: видела, что мама переживает.

«Потом спрошу, – решила Анюта. – Но странно: почему об этой бабушке Маше мама никогда не рассказывала?

Интересно, какая она? Старенькая, в платочке, как все бабульки на лавочках? В тапочках и без зубов? Добрая или злая? И как они заживут втроем? Ведь им с мамой никто не нужен, они привыкли вдвоем, им хорошо…»

Не просто хорошо, а очень здорово.

– Нам же никто не нужен, – часто говорила мама, – правда, Анют?

А тут эта бабушка как снег на голову…

Что будет дальше? Было любопытно и страшновато.

А потом решила: у мамы не может быть злой и противной матери. Просто не может – и все.

И Анюта на этом успокоилась.

А вот Лизе было совсем неспокойно.

Правильно ли она сделала, что позвала мать в Москву? Понятно, что по-человечески – правильно. Но они же чужие люди, чужие как никто. И обида ее никуда не делась: Лиза ее не простила.

Да и какая она ей мать?

Уживутся ли они, сложится ли у них с Анютой? Мать всю жизнь прожила для себя – ну, не для себя, для Ленечки,– но это одно и то же: детей не растила. А у Лизы характер, да и с Анютой не всегда просто, дочь тоже штучка.

Не пожалеет ли она, что решилась?

Свой мир Лиза выстроила не без труда и усилий, и теперь, когда все сложилось и устаканилось…

К тому же старый больной человек – большая обуза.

Но что уж теперь, телеграмма-то отправлена. Всегда она так, сгоряча, не подумав о последствиях. И нет пути назад, нет вариантов. Не уживутся – Мария не посылка, обратно не отправишь. Оставалось надеяться на лучшее.

Уложив Анюту, Лиза сидела на кухне. Был поздний вечер, надо бы укладываться, а она все сидела и вспоминала.

Мам-Нинины слова… Колкие, злые, полные ненависти и оскорблений. И такая она, и сякая – дочь бросила, за любовником поехала, с которым наверняка воровали вместе или еще чего похуже.

И слова Полечки, утешающие и успокаивающие:

– Она хотела тебя забрать. Нинка не отдала.

Дурацкая поездка в поселок… Глупейший поступок в ее жизни! – зато вместе с Дымчиком…

И слова – матери ли, не матери – Марии:

– Он не твоего поля ягода. Не нужен он тебе, не твой человек. Такой однажды предаст и не оглянется, вспомнишь мои слова.

И свою злость, даже ненависть: за тот небрежный прием, несказанные, но такие ожидаемые слова, за нескрываемые равнодушие и холодность… Ничто Марию не оправдывает, ничто! Ни болезнь обожаемого Ленечки, ни внезапность Лизиного приезда.

Она не нужна матери, никогда не была нужна. Ни тогда – в детстве, ни потом – в юности. Ей нужен был только Ленечка, «свет клином» и «рай в шалаше», безумная страсть – какая-то отчаянная, стыдная, неприличная! Променять ребенка на мужика!.. Ну да, есть такие. Но как-то все это – неправильно, что ли…

А если бы такое случилось с Дымчиком и с ней? Поехала бы она за ним следом? А если бы уже была Анечка? Взяла бы ее?

Туда, где снег по крыши и гнилая картошка? Туда, где та еще публичка и все остальное тоже то еще? За Дымчиком – точно бы рванула, он без нее бы не выжил. А дочка? Оставила бы ее здесь, в Москве, или потащила бы с собой? С кем бы оставила? Ну, например, с теть Полей, если бы Полечка была жива… А если бы нет?

Дымчик и Анюта – кого она бы выбрала?

– Не хочу! – зашептала она. – Не хочу я выбирать! И мне не придется… Как хорошо, что мне не придется! Какая же я счастливая…

Лиза тряхнула головой, пытаясь избавиться от непрошеных мучительных мыслей, налила себе чаю – и тут же забыла об этом.

Чуть позже она вылила остывший чай в раковину – и достала из шкафа когда-то недопитую Дымчиком водку. Плеснула в ту же чашку и выпила. Обожгло жаром, разлилось внутри теплотой.

Слезы стояли в горле – в сердце нарыв, который не рассосался. А она, если говорить прямо, и не хотела, чтобы он рассасывался. Холила свои обиды, лелеяла, как любимый цветок, удобряла. Вместо того чтобы… Просто понять и простить. Или хотя бы только простить. Сколько же можно? Но нет – она же не такая! Она не отпустит. Будет страдать, но расковыривать свою рану не перестанет – такая натура.

Лиза уронила голову на руки и беззвучно заплакала. Даже сейчас она думала о дочери – не разбудить бы и не напугать.

– Простишь, Лиз, – сказал ей однажды Дымчик. – Когда-нибудь простишь. Лучше бы раньше, но – ты не такая… Эх, Лизка…

* * *

Она ее не узнала. Смотрела на старуху, стоящую на пороге, и не узнавала. Грузная, сгорбленная, в мешковатом потрепанном пальто, по-деревенски завязанном темном платке, из-под которого выбилась седая прядь, – не узнавала.

«Глаза, – испуганно мелькнуло у Лизы. – Глаза!»

Когда-то яркие, горящие, теперь – блеклые. Неживые.

У ног, обутых в разбитые мужские сапоги, стоял заштопанный рюкзак и потертый фибровый чемодан. Вот и все, что нажила Мария за долгую жизнь.

Анюта испуганно жалась к матери.

– Проходи, – тихо сказала ошарашенная Лиза.

Мать закивала, подхватила свои вещи и наконец зашла в коридор.

– Упарилась, – жалко улыбнулась она. – У нас-то уже зима, а у вас тепло.

Лиза кивнула:

– Ну да, еще лето …

Мария сняла тяжелое пальто, сбросила сапоги, скинула на плечи платок и пробормотала, что тапочки не нужны: у нее свои, вот здесь, в мешочке.

– Сейчас-сейчас, Лизонька! Сейчас найду и обуюсь!

В коридоре остро запахло потом и прелой обувью.

– Оставь, – испугалась Лиза. – Потом найдешь. Вот тапки, надевай. Ты, наверное, хочешь с дороги умыться?

Мать неуверенно кивнула.

Потом она перевела взгляд на Анюту и тихо спросила:

– Это и есть твоя Анечка?

– Она. Знакомьтесь: это, Аня, твоя бабушка Маша.

Анюта спряталась за материнскую спину. Эта бабушка ей совсем не нравилась.

– Стесняется, – пожала плечами Лиза. – Ничего, привыкнет… А почему ты не предупредила, не отбила телеграмму?

– Тревожить тебя не хотела, – ответила Мария. – Ничего, добралась: чай, сама в прошлом москвичка!

Она умылась, сходила в туалет и из коридора спросила:

– А теперь куда, Лиза?

Лиза накрывала на стол.

– К нам, – ответила Лиза, – на кухню. Будем ужинать.

Мать осторожно села на стул, внимательно оглядываясь. Потом посмотрела в окно и усмехнулась:

– А вид все тот же. Красивый – витрины светятся, машины… Только шумно от них очень. Отвыкла… Отвыкла от города, от машин, от всего… Шарахаюсь, как коза.

– Привыкнешь, – ответила Лиза. – К тому же окна твоей комнаты выходят во двор, а там тихо. Только Семен, дворник, с бодуна матерится. А с бодуна он почти ежедневно. Да, Анют?

Лиза улыбнулась.

Девочка осторожно кивнула и, подумав, тихо спросила:

– А что такое «с бодуна», мам?

Женщины рассмеялись.

– Извини, – сказала Лиза, – ужин не успела, только с работы пришла. Да и не ужинаем мы, так – чай с бутербродами. Иногда яичницу делаем – да, дочь? – если очень голодные. Хочешь яичницу?

Мария замахала руками:

– Что ты, какая яичница! Такая колбаса вкусная! И сыр. Я давно так вкусно не ела…

И вдруг она погрустнела. Дожевала кусочек сыра и говорит:

– Странное ощущение: нет Полины, нет Ритки. И Нины нет…

Мама молчит, не отвечает. Поджала губы, как будто обиделась.

Анюта знает: Полечка – бывшая соседка, а Ритка – ее дочь. Полечка умерла, а Ритка… Про Ритку Аня как-то забыла…

«Наверное, тоже умерла? – подумала Анюта. – Иначе бы мы познакомились».

И с удивлением посмотрела на Лизу. Но она ничего не сказала, и Анюта начала разглядывать бабушку Машу.

Странная она была, эта бабушка.

И некрасивая.

Вид у нее был какой-то неопрятный, и одета была как капуста: две кофты – одна поверх другой – старые, застиранные, с торчащими петлями… И юбка как у цыганки – широкая, длинная, почти до пят, с большим карманом, зашитым зеленой ниткой. И грязная внизу. Платок еще этот: огромный, тяжелый, накроет таким – задохнешься. Страшный платок, бабки-ежкин…

Все у этой бабушки странное. Вроде лицо незлое, даже наоборот, но очень уж морщинистое – тоже как у Бабы-яги из книжки. Разве что без крючковатого носа и волосатой бородавки.

И волосы странные: белые, волнистые, густые… Только рассыпанные какие-то, лохматые.

В общем, не нравилась Анюте эта новая бабушка, совсем не нравилась.

«И она теперь будет всегда здесь, – с ужасом думала она, – в их с мамой квартире?»

А еще – гости всегда приносят ребенку шоколадку или книжку, или даже куклу, как Елена Николаевна, мамина заведующая. Кукол у Ани завались, она в них не играет даже, просто так принято, говорит мама: в дом всегда что-то приносят. А уж ребенку обязательно, дети всегда смотрят в руки. Вот когда они с мамой идут в гости (правда, это бывает нечасто), мама всегда что-то покупает – цветы или торт, игрушку или сладости.

У Анюты все есть, но, раз уж так принято, она всегда ждет и старательно смотрит в руки.

А эта бабушка ничего не привезла. Совсем ничего! Даже бесполезного пупса или шоколадку,– которые, кстати, Аня не любит,– но ведь принято?

«У всех, только не у этой странной лохматой бабушки, – разочарованно вздохнула Анюта. – У нее, наверное, свои правила».

И ушла к себе. Чаю она напилась, бутерброды поела, конфетой закусила.

– Аня! – кричит ей вслед мама. – Полчаса поиграй – и в кровать! Ты меня слышишь?

– Слышу, – вздыхает Анюта. – Не глухая.

И зачем она приехала, эта бабушка? Лично ей она не нужна. Да и маме, кажется, тоже…

Впервые за много лет Лиза открыла Полечкину комнату. Странное было чувство…

Мария посмотрела на Лизу, но ничего не спросила.

Обвела взглядом комнату, села на диван и вздохнула.

– Хоромы, – тихо сказала она. – Царские хоромы! Я, Лиза, этого не заслужила: чисто, просторно, тепло…

– Отдыхай, – закончив стелить, бросила Лиза. – Отдыхай и отсыпайся. Завтра выходной, тогда и поговорим.

Лиза ушла к себе.

Анюта спала, но ее простыня была перекручена. Так бывало, когда она болела.

«Нервничает, – поправив постель, поняла Лиза. – Переживает».

Все нервничают и переживают. Как у них сложится?

«И почему я всегда усложняю свою жизнь, вместо того чтобы облегчить? Почему не думаю о себе?.. Как ужасно, что завтра воскресенье. Лучше бы был обычный будний день, и я бы просто ушла на работу…»

Но завтра выходной, и им придется провести его вместе. Вместе завтракать, вместе обедать. Вместе пойти гулять. И еще придется разговаривать. Только о чем? Лиза не понимала.

Но самое главное, что она не могла понять и уместить в голове,– что это теперь навсегда. Мария приехала навсегда.

Сюда… В любимую спасительную пещерку, где раньше можно было прятаться, укрываться от проблем и неприятностей… Где теперь можно обнимать дочку, засыпать вместе с ней – и ни с кем, ни с кем не разговаривать…

Мария приехала сюда навсегда.

7

Но неожиданно все получилось совсем не страшно.

Не сразу, но со временем все наладилось.

Первые месяцы Мария приходила в себя, боясь лишний раз выходить на улицу. А если уж выходила, то шарахалась от машин, стеснялась своего деревенского вида и старых вещей и наглухо, по самые глаза, повязывала платок. У прилавка в магазине, увидев нахальную и бойкую продавщицу, окончательно терялась и начинала заикаться.

– Бабка! Ты что, с луны свалилась? – слышала она и тут же торопилась поскорее уйти.

Бывало и похуже: и чучело деревенское, и алкашка, и уголовница… И советы отправляться на паперть, и вопросы, откуда у нее, бомжихи, деньги…

Мария возвращалась и плакала, но дочери не говорила: стеснялась. Хорошо, что Лиза целый день на работе. Хорошо, что не видит ее слез.

Старалась хозяйничать, вести дом. Стирая пальцы в кровь, терла постельное белье. Тщательно мыла полы – с заходом во все углы, тремя сменными водами.

Таская по квартире стремянку, перемыла светильники и люстры. Постирала занавески, а на ветхие поставила заплатки.

Разобрала антресоли, которыми не пользовались после смерти Нины.

Нашла ее вещи: две пары скукоженных ботинок, похожих на рассохшиеся рыбацкие баркасы, и дырявые валенки.

Нашла и Лизину девчачью обувку – сандалики, ботиночки, маленькие, изгрызенные молью валеночки, дырявые резиновые сапоги и совсем заношенные домашние тапки. В старых наволочках обнаружились детские байковые платьица, полинявшие ситцевые трусы и коричневые, в рубчик, чулочки с дырявыми пятками. Варежки с порванными пальцами. Пожелтевшие ситцевые платки, надеваемые под зимнюю шапку. Сарафаны с оторванными карманами. Затвердевшие, ломкие от времени дождевики.

Нина ничего не выбрасывала.

Увидев гору старых вещей, Лиза схватилась за голову.

– Хранила! – ужаснулась она. – А божилась, что выкинула!

Сколько же хлама было на антресолях! Поломанные игрушки, школьные платья – от первого до последнего класса, коробка с побитой посудой, дырявые кастрюли, Лизины тетради… Скупость, нищета? Да кто знает. Но от вида старья Лизу едва не вырвало…

Сияли окна, сверкали люстры, пахли свежестью занавески. Даже прикроватные коврики поменяли цвет.

«Еще бы паркет натереть», – думала Лиза.

Полечка всегда вызывала паркетчика, и в квартире несколько дней вкусно пахло мастикой. Лиза любила этот запах, а Ритка ненавидела и устраивала скандал.

И тетка паркетчика не жаловала: лишний расход. Зато какие красивые после него были полы! Масляные, блестящие, как каток… Лиза плыла по ним в мягких тапочках, закрывая глаза и блаженно фантазируя. Будто играет музыка, медленно падают снежинки, пахнет снегом, а она скользит и скользит по гладкому льду: в белых фигурных коньках и блестящем – как у настоящих фигуристок! – костюме…

Но коньков – ни фигурных, ни простых, а уж тем более белых – у нее не было. Впрочем, как и костюма. И на каток она не ходила: в обычном платье стыдно, а в спортивных штанах еще стыднее.

А вот у Ритки коньки были: настоящие фигурки (правда, не белые, а коричневые) и короткое вязаное платье – Полечка связала, вместе с кокетливым беретиком в цвет. Только каток Ритка не жаловала, потому что каталась плохо. Вечно падала, ревела и скандальничала.

Так и висели фигурные коньки без дела: на крепких белых шнурках, в коридоре на гвозде.

Лиза с завистью смотрела на них:

– Мне бы такие!

Но даже если б она осмелела и попросила у Ритки коньки, ничего бы не вышло. Нога у Ритки была маленькая, на два размера меньше Лизиной. Да и в вязаное платье не влезть – куда ей Риткины вещи. Лиза на голову выше Ритки: высокая, ширококостная, руки-ноги крупные. Ритка же – мелкотня, метр с кепкой.

Риткины коньки валялись в куче хлама.

Лиза посмотрела на них и вздохнула – вот она, мечта детства. Еще одна, которая завтра окажется на помойке.

В общем, ни ленивицей, ни иждивенкой Мария не стала. Трудилась изо всех сил, и вечно не успевающая следить за хозяйством Лиза была ей благодарна. Да и встречались они нечасто – только по вечерам, и то накоротко. Вопросами Мария не досаждала, глаза не мозолила.

«Все не так страшно», – повторяла Лиза.

Елена Николаевна Лизу ревновала к нежданной гостье, а саму гостью осуждала.

– Как это так? Бросить дочь, не вспоминать о ней, а на старости лет явиться? А для чего? Разумеется, чтобы за ней ухаживали, следили за здоровьем… Ну да, дочка – врач! И что – такая «мать» имеет к этому отношение?

Лиза вяло возражала, пыталась оправдать поступок Марии, но в душе была с ней согласна.

Теперь в гости к Лизе Елена Николаевна не приходила, отказывалась. Не скрывала, что из-за Марии.

– Не обессудь, но мне неприятно смотреть на эту женщину, – резко отвечала она. – Лучше вы ко мне. Ты и Анюта, в смысле…

Анюта с новым членом семьи тоже в итоге смирилась.

Жила бабушка Маша в своей комнате, вернее – в бывшей соседской, и Анюту не доставала. Новая бабушка оказалась невредной.

А еще с ее приездом отменилась пятидневка. Бабушка забирала Анюту из сада рано – раньше всех. Это было событием: мама всегда опаздывала, и уставшие воспитатели срывали на ней все зло.

Из сада шли медленно – как говорила бабушка, «с чувством, толком и расстановкой», заходя по дороге в магазины и отдыхая на лавочках. Аня видела, что идти бабушке тяжело: во-первых, она старенькая, а во-вторых, с больными ногами.

Ноги и вправду были ужасными – толстыми, опухшими, в веревках синих выпуклых вен: бабушка «потеряла их в командировке». Еще бабушка называла вещи по-своему, незнакомо. Ну, например, городские булочки за семь копеек – те, что с хрустящим зажаренным гребешком, – бабушка называла «французскими».

Анюта смеялась:

– Ба! Ну какие они французские? Они что, из Франции?

– Из Франции, – строго отвечала бабушка. – Не в том смысле, что их привозят из Франции. А в том, что их своровали.

– Как своровали? – пугалась Аня. – Своровали и привезли?

– Да нет! – раздражалась бабушка. – Конечно, нет! Аня, какая же ты бестолковая!

– Это ты бестолковая, – обижалась внучка. – Не можешь объяснить, вот и злишься!

И, вырвав свою руку из бабушкиной, гордо шагала вперед.

Но мирились они быстро: как только на горизонте появлялся киоск с мороженым. Но мороженое покупалось только в теплую погоду – и, как Анюта ни уговаривала, как ни просила, как ни объясняла – что «мама покупала всегда, даже в морозы, потому что это закалка!», бабушка не соглашалась.

«Упрямая как ослиха, – думала Аня. – Гулять с ней нормально, но не так, как с мамой. И сравнивать нечего».

Конфеты покупали по сто грамм. Сто грамм «Мишек», сто грамм «Трюфелей», сто грамм «Грильяжа».

– Всего понемножку, – говорила бабушка. – Зато разных и хороших, настоящих. Конфет, а не насмешку. Можно взять килограмм «Ласточки», но разве это конфеты?

Анюта пожимала плечом:

– Конечно, конфеты, а что же еще? И очень даже вкусные!

– Приучайся к хорошему, – говорила Мария. – Развивай вкус.

Еще бабушка тоже любила кофе. Кажется, даже больше мамы.

– Никак не могу напиться, – оправдывалась она, наливая вторую чашку. – Смакую!

В кофе бабушка наливала сливки, а не молоко.

– Старые, давно позабытые привычки, – грустно вздыхала она.

А потом хлопала рукой по табуретке:

– Ну? Пристраивайся! Составь мне компанию!

Анюта только этого и ждала. И бабушка варила ей кофе – персонально! Конечно, куда слабей, чем себе. А сливок наливала побольше: густых, кремового цвета, сладко пахнувших. И две ложечки сахара. Именно ложечки, потому что они были маленькие, кофейные, привезенные бабушкой из командировки.

– Мое наследство, – вздыхала она. – Серебряные. Потом будут твои.

Готовить бабушка не очень любила, но старалась. Сложные блюда у нее и вовсе не получались, а вот простые, незатейливые, как говорила она, – пожалуйста!

Жареная картошка, блины, тушеная капуста, запеченная курочка…

– Без изысков, – говорила бабушка. – Без изысков полезнее.

Аню вполне устраивало «без изысков», особенно картошка и блины, а уж если блины со сметаной и вареньем!..

К маминому дню рождения бабушка решила испечь «Наполеон».

Мучилась, чертыхалась, хлопала дверью духовки, а в результате все выкинула: не получилось.

Расстроилась, выкурила подряд две папиросы, а потом взбодрилась:

– И зачем нам печь, а, Анют? У нас за углом прекрасная булочная, а в десяти минутах замечательная кондитерская! Пусть пекут пекари и кондитеры, а мы… – Бабушка задумалась и вздохнула: – А мы лучше сходим в библиотеку. Или погуляем. Пройдемся по бульварам – до монастыря или цирка.

Анюта радостно кивала: и правда, зачем печь сложный и долгий торт, когда можно купить в кондитерской?

На прогулках с бабушкой Анюта узнавала много интересного. Бабушка рассказывала про свое детство, про родителей. Про квартиру на Патриарших прудах, где она родилась, но дома давно нет – снесли еще до рождения Лизы. Рассказывала, как отмечали Пасху и пекли куличи, всегда пекли, даже когда с продуктами было совсем плохо, – но муку собирали, копили, пересыпая в деревянный бочонок, стоявший в буфете. Там же, в буфете, стояла банка с изюмом. Изюм держали для куличей, но однажды маленькая Маша его съела. Не выдержала и съела, очень хотелось сладкого. Пропажу обнаружили перед Пасхой – и мать впервые избила ее отцовским ремнем…

А сестра Нина ее защищала, вырывала из маминых рук. Попало и ей…

Обязательно справляли и Рождество. Только рождественского гуся не запекали.

– Какой гусь в те времена, – вздыхала бабушка.

Но какие бы ни были времена, на дни рождения всегда дарились подарки. Сначала были куклы и платья, а потом просто ленточки для волос – атласные, с конфетных коробок, красные, розовые и белые: ленточки не выбрасывались, хранились, вот и пригодились после.

Про сестру Нину бабушка почти ничего не рассказывала.

– Да ну, – говорила она, – не интересно.

И про командировку молчала. Расскажу, мол, когда вырастешь. И про маминого отца ни слова: молчала как партизанка.

А Анюте все было интересно!

Особенно она любила рассматривать старые фотографии. На фотографиях Нина, бабушкина сестра, выглядела очень некрасивой: носатая, с крошечными глазками и длинным лошадиным лицом. Зато бабушка Маша была красавицей – надо же, родные сестры, а такие разные!

Бабушка была высокой, стройной, как мама. На лице сияла улыбка, в глазах – радость. В ушах серьги, на голове шляпка, и туфли на каблуках, ух! И плащ был красивый – с широкими плечами, крылышками и широким поясом, сейчас похожие входят в моду. А какая сумочка была у бабушки! Маленькая и круглая, как шарик. Тонкий ремешок и блестящая бляшечка на замочке. Мечта.

Но жизнь сложилась так, что бабушке Маше пришлось уехать в долгую командировку, далеко-далеко, за тридевять земель. Собирались поехать семьей – Маша, ее муж и дочка Лизочка. Но сестра Нина Лизу не отдала, потому что на Севере холодно, а Лиза слабая и болеет, пусть остается в Москве. А как подрастет и окрепнет – тогда и поедет. Так решили. Бабушка с мужем уехали, а маленькая Лиза осталась в Москве.

– Потом я об этом страшно пожалела, – глухо говорила бабушка.

– Почему? – удивлялась Анюта. – Ей же здесь было хорошо!

– Никому не было хорошо, – буркнула бабушка, строго добавив, что разговор окончен.

Аня поняла, что дружными сестры не были.

– А муж у Нины был? – однажды спросила она.

– Какой там муж? – презрительно фыркнула бабушка. – Такого дурака не нашлось. Она и учиться не хотела. Образования не получила, книг не читала. Готовить не умела, да и скупой была до невозможности – какой муж, кто на такое позарится?

Про маминого отца бабушка обещала рассказать «как-нибудь», попозже, но это «попозже» все не наступало. Анюта напоминала, но бабушка не торопилась и быстро переводила разговор на другую тему.

Еще про сестру Нину однажды сказала:

– Нина была неплохим человеком, но вряд ли добрым.

И все, больше ни слова.

Бабушка интересно рассказывала про Москву. Московские улицы, памятники, старые здания…

– Смотри, что-то помню! – удивлялась она. – Сколько лет прошло, а кое-что помню…

Бабушка уставала, и они садились перевести дух. Анюта бегала за горячими пирожками и пончиками – всего-то два шага, а совсем как взрослая, да вдобавок с бабушкиным кошельком.

Иногда бабушка заходила в церковь.

– А ты – как хочешь, – говорила она. – Тянет – зайди. Нет – подожди на улице, тебя здесь не тронут.

Заходить было страшновато, и Анюта оставалась на улице.

Бабушка возвращалась быстро. Лицо у нее было строгое, серьезное, но довольное и очень спокойное.

– Маме не говори, – предупреждала она. – У нас же могут быть свои секреты?

Анюта кивала.

У них и вправду были секреты: внеплановая порция мороженого, кукла-клоун за большие деньги, белые колготки, купленные у спекулянтки, – мама бы этого не допустила!

В общем, привирали по мелочи.

– Это грех небольшой, – вздыхала бабушка. – Просто мы ее не расстраиваем.

Лиза удивлялась и радовалась дружбе Марии с Анютой: честно говоря, не ожидала она такой скорой близости и любви.

Может, мать отдавала долги? Или просто искренне полюбила Анюту?

Да что разбираться. Сложилось так – и это здорово. Лиза теперь была спокойна за дочку: Анюта под постоянным присмотром, и самое главное – без пятидневки.

8

На последнее предшкольное лето планировали поездку на море. Лиза нервничала: как будет с деньгами?

Теперь прибавился еще один член семьи, а значит, и денег требовалось больше. Сказать матери, что втроем ехать не на что? Лизу передернуло от этой мысли. Как такое возможно? Да и Анюта ни за что не согласится: теперь бабушка – ее лучший друг и товарищ, дочка без нее не поедет.

Лиза советовалась с коллегами, где комфортнее и дешевле, куда легче добраться и вообще где хорошо и спокойно с ребенком и пожилым человеком. Многие хвалили курорты Азовского моря, уверяя, что Азовское ничуть не хуже Черного и точно дешевле – и продуктами, и жильем. Да и какая им разница – Черное, Азовское? Море же!

– На море? – удивилась Мария. – Почему именно на море? Столько прекрасных мест, а ты стремишься в жару, толкотню и суету? Очереди, заполненный телами пляж…

– Зато море, – возражала Лиза, – а все остальное ерунда. Первый класс. Аню надо вывезти, чтобы накупалась, надышалась, фруктов поела.

– А если река? Волга, например? – продолжала Мария. – Тихий среднерусский городок с деревянными домиками, лес, ягоды, грибы? И Волга! Разве Волга хуже твоего моря? Зато тишина и покой!

– Какая Волга? – не поняла Лиза.

– Обычная, – улыбнулась Мария. – У меня подруга живет в Плесе. Слыхала о нем? Километров триста от Москвы. Там красота невероятная! Люсинда писала, что краше ее родины нет места на свете. Волга, косогоры, леса, песчаные пляжи… И стоит все сущие копейки. Хочешь, спишусь с ней, узнаем? У нее домик на окраине. Живет она одна, мужа нет, детей не нажила. Небольшое хозяйство – коза, куры… Говорит, там такая тишина, что в ушах звенит. Земляники полно, черники. Грибов завались. Как думаешь? Может, рассмотрим?

– Люсинда? – растерянно переспросила Лиза. – Ее так зовут?

– Люся она, – рассмеялась Мария, – Людмила. Это мы ее звали Люсиндой. В поселке соседствовали, ну и подружились. Потом она уехала, вернулась на родину, но связи мы не теряли, переписывались. Судьба у нее… Впрочем, у всех судьба, – махнула она рукой.

Лиза растерянно пожала плечами.

– Ну, спишись. Может, там и вправду неплохо. По крайней мере – уж точно дешевле.

Списались. Люсинда ответила сразу:

«Да, разумеется! Жду не дождусь! Вас ждут две комнаты и моя любовь!»

– Восторженная тетенька, – усмехнулась Лиза. – Экзальтированная! «И ее любовь», надо же! Ну хорошо, попробуем. Только бы повезло с погодой: средняя полоса – штука ненадежная, зарядят дожди, и сиди у печки… Ни леса тебе, ни пляжа. Но будем надеяться. Вдруг повезет?

Решили, что школьные принадлежности купят заранее: в августе везде очереди. И отправились за школьной формой.

Лиза смотрела на дочку в коричневом форменном платье и белом, с крылышками, фартуке – и тайком утирала слезы.

Как неумолимо летит время! Ее Анюта – первоклассница! Совсем взрослая. Хмурится, рассматривая себя в зеркало. Крутится перед ним, придирчиво так себя оглядывает.

– Не нравится? – с иронией интересовалась Лиза.

– Нравится! – вздыхала Анюта. – Мам! У меня к тебе разговор!

«У меня к тебе разговор» означало, что речь пойдет о чем-то серьезном.

– Слушаю тебя, – так же серьезно ответила Лиза и кивнула. – Ну? Начинай!

Оказалось, что дочка переживает за бабушку. Вернее, за бабушкин вид. За мешковатую одежду, седые неряшливые волосы…

– Она же красивая, мам! А выглядит… как старая старуха! Давай что-то придумаем! Ну… – смущенно протянула девочка, – чтобы было по-другому…

– А бывают нестарые старухи? – усмехнулась Лиза.

– Бывают, – строго ответила дочь.

«А ведь она права!– подумала Лиза.– Мария – красавица, а выглядит действительно ужасно. Как старая старуха, Анютка права».

И виновата в этом она, Лиза… Ей наплевать, как выглядит мать. Дочери – наплевать, а семилетней внучке – нет! Она не стесняется бабушки, просто хочет, чтобы любимая бабушка хорошо выглядела. Тем более перед отпуском и поездкой к старинной подруге.

У Лизы сжалось сердце. Анюта, ребенок, а чувствует и понимает больше, чем она, взрослая женщина…

Молодая мастерица долго мяла в руках седые пряди, причмокивала и в сомнениях качала головой:

– Может, стрижка?

Мария замахала руками:

– Какая стрижка, девочки? Я всю жизнь с длинными волосами! Никогда не стриглась, а теперь, на старости лет, и подавно! Нет и нет, ни за что!

Решающее слово было за Анютой.

– Стрижемся, бабуль, – уверенно сказала она. – И красим волосики.

«И откуда она это знает?» – недоумевала Лиза.

Постриглись, покрасились – да не только волосы: еще и брови с ресницами.

Все ошарашенно молчали. Молчала и мать. В зеркало на нее смотрела моложавая и интересная женщина.

– Да вы красавица! – ахнула мастерица. – И помолодели лет на двадцать!

Мария неуверенно кивнула.

Из парикмахерской вышли молча.

– А теперь в магазин, – решительно сказала Лиза. – Будем тебя одевать.

Понимая, что спорить бесполезно, Мария не перечила.

В магазине женской одежды выбор оказался прямо-таки убогий. Юбки – прямые, со складкой, старушечьих мрачных цветов – серые, черные, коричневые… Блузки – им под стать, такие же блеклые и тоскливые, на пластмассовых, наволочных пуговицах. Да и платья не лучше. Прямые, однотонные, с остро торчащими вытачками, из колючей и грубой шерсти. Легкие были не лучше: ситцевые, поплиновые, унылые как ноябрь…

Смущенная Мария примеряла вещи – и настроение у всех стремительно портилось.

Возле них остановилась немолодая покупательница. Она внимательно посмотрела на Марию, вздохнула и произнесла:

– Увы, но наша легкая промышленность способна изуродовать даже самую интересную даму.

– Это вы обо мне? – усмехнулась Мария.

Та кивнула:

– О вас… Да и обо всех нас. А ситуацию спасает только фантазия. Лично я только так и спасаюсь. Шить не умею, ателье не по карману, а выглядеть бабкой не хочется! Вот и выпендриваюсь: то жабо пришью к блузке, то манжеты… То обшлага из кружева сделаю – спорю старые кружева, покрашу крепкой заваркой, и они как новые, верите? Не пробовали?

Лиза ошарашенно покачала головой:

– Нет… Мы вообще как-то… Несообразительные в вопросах моды.

– Иначе никак! – улыбнулась женщина. – Фантазия, и только фантазия! Голь на выдумки хитра. Первое дело – пуговицы! Пуговицы многое меняют. Атласную ленту или кусок старой кожи – на подол. Покопайтесь в старых вещах, поройтесь в коробке со старыми пуговицами. Знаете, как интересно? Это же целый мир! Вот я и развлекаюсь. И время убиваю, и себя украшаю, и воображению волю даю!

– Я покопаюсь! – пообещала Анюта. – У нас тоже есть коробка с пуговицами – большая, деревянная! Пуговиц там – завались! И пластмассовых, и деревянных, и металлических. И тряпочкой обтянутых, и с ободком! И даже из ракушек – да, мам?

– Перламутровые, – кивнула Лиза. – Старинные… Наверное, еще бабушкины.

– Ну вот, – обрадовалась незнакомка. – Бери, деточка, инициативу в свои руки! Кстати, ты знаешь, что похожа на бабушку? – улыбнулась она. – В общем, дерзай! А там, глядишь… Может, портниха из тебя получится? Или целый известный модельер!

И, кивнув на прощание, дама пошла по своим делам.

Растерянные, они молча смотрели ей вслед.

– Спасибо тебе, Анютка, – тихо сказала Мария.

– Да, доченька! И от меня спасибо! – смущенно пробормотала Лиза.

Копались в коробке с пуговицами.

Спорили, ломали головы – как в лото играли. Главные богатства были в коробках у Полечки. Чего там только не было! И кружева, и разноцветные ленты – широкие и узкие, матовые и атласные… А уж пуговиц было – море, да каких! Перламутровые – и плоские, и шариками, и бусинками, как сказала Анюта, и даже тарелочками. Кожаные и металлические, золотые и серебряные, выпуклые и плоские, длинные деревянные… Бочонками, квадратиками, круглые, треугольные! С камешками и – ах! – женскими личиками.

– Это мои, – сразу прикарманила их Анюта.

У нее появилось новое увлечение – пуговицы.

Лиза развлекалась вовсю. То она терпеливо пришивала кружево к манжетам новой блузки, то шила жабо из капроновой ленты. То меняла пуговицы на теплом платье, то пришивала атласную ленту на воротник летнего…

Мария мерила обновки, спорила и соглашалась. Что-то переделывали, что-то беспощадно срывали, что-то добавляли.

В эти минуты Лизе показалось, что они семья – наконец-то семья, настоящая, желанная, выстраданная, – такая, какой у нее никогда не было. Самые близкие люди: три поколения.

Но все было не так… Вернее, не совсем так.

Мать была не совсем матерью – по меньшей мере, не той, о которой мечтает каждый ребенок. Да и мамой ее никто не называл… Не могла этого Лиза. Обходилась местоимениями: «ты будешь», «тебе дать», «ты пойдешь»… Ну или по имени – Мария. Лиза спотыкалась, но произносила…

И дочка была – не дочкой. Вернее, не совсем дочкой. Не ее она была, не Лизина. Нет, ее, конечно, но…

О господи! Как это все было сложно! Ее – и точка. Дочка была точно ее.

* * *

Ехали нагруженные: вещей набралось много. На жару, на холод, на дожди, на купание… Резиновые сапоги, босоножки, шлепанцы. Полотенца, халаты, белье. Бигуди – держать новую прическу Марии. Косметика – так, на всякий случай: ни Лиза, ни Мария ею почти не пользовались. Книжки, свежие журналы. Нитки и спицы – Мария собралась научиться у подруги вязанию. Та была мастерицей.

Ну и, конечно, подарки – московские конфеты, кофе, шпроты, колбаса. Польские духи, ленинградская тушь, кожаные перчатки.

– Люсинда модница, – повторяла Мария. – Точно обрадуется.

– Ба! – тут же встревала Анюта. – Ты теперь тоже модница!

Мария махнула рукой:

– Была когда-то. В другой, Аня, жизни…

Лиза смотрела в окно и думала: что их ждет в этом неизвестном волжском городке? Повезет ли с погодой? Удастся ли отпуск?

Правильное ли она приняла решение, согласившись на неведомый Плес?

Надо надеяться на лучшее…

Но почему-то было тревожно.

9

Люсинда оказалась молодящейся дамой с высоким рыжим начесом, перехваченным мятой ядовито-зеленой лентой. Глаза, удлиненные кривоватыми жирными стрелками, были живыми и яркими. Красиво очерченный рот накрашен алой помадой.

«Смелая женщина, – подумала Лиза. – А ведь ей хорошо за шестьдесят».

Высокая и худая, Люсинда была одета в пестрый сарафан на тонких бретельках, сползавших с острых загорелых плеч. В ушах колыхались длинные пластмассовые, купленные в табачном ларьке артельные клипсы. На жилистой шее – такие же бусы, на узком запястье – браслет. А на пальцах, вперемежку с копеечными пластиковыми безделушками, сияло кольцо.

Кольцо было явно старинным. Корону многочисленных мелких камешков венчал крупный – даже огромный – царь-камень, который опалял и бил в глаза нестерпимо яркими слепящими брызгами.

Ногти у Люсинды были длинными, острыми, накрашенными местами стертым, но – оранжевым лаком. Руки, как и бывает, выдавали в ней женщину деревенскую: сад-огород, прополка-поливка, лопата да грабли… Земля, словом.

Яркая, словом, бабушка. Не бабка – огонь!

Обнявшись, Люсинда и Мария всплакнули – и принялись внимательно рассматривать друг друга.

– А ты хорошо выглядишь, Маша! – придирчиво оглядев подругу, сказала Люсинда. – И прическа, и все остальное… Прямо стала настоящей столичной дамочкой.

И с плохо скрываемым осуждением добавила:

– А говорила: «В Москву ни за что!»

– Мало ли что я говорила, – пожала Мария плечами. – А внучка и дочка – каковы? Кстати, это они меня нарядили! – похвасталась она. – Я-то сама давно на себя наплевала…

– Счастливая! – хлюпнула носом Люсинда. – У тебя девочки! Это я одна, как…

Не подобрав приличного эпитета, Люсинда всхлипнула и махнула рукой.

– Ну, уж как есть. Кому какая судьба… Зато я свободная, как Куба! – Она засмеялась, обнажив два металлических зуба. – И нет надо мной начальников!

Подхватив сумки и чемодан, Мария поторопила подругу:

– Ну все, Люська, хватит болтать! Веди в дом, хвались! Дорога была долгая, внучка устала. Да и чаю хочется – ох как хочется чаю! Успеем наговориться, столько времени впереди! А здорово я придумала с этим приездом, а?

Небольшой, в три окна, припавший на левый бок Люсиндин домик был недавно покрашен и выглядел подновленным, даже свежим.

За хлипким забором забрехали собаки.

Толкнув коленкой калитку, хозяйка гаркнула на брехунов.

Собак было три: серая дворняжка – явная заводила и главарь, лохматая прихрамывающая колли и маленькая пузатая каракатица, как тут же обозвала ее Лиза, – кургузая, нелепая, страшноватая и самая брехливая.

– А ну на место! – кричала Люсинда. – А ну все под лавку!

И с извиняющимся лицом обернулась на замерших от неожиданности гостей.

– Да проходите, что вы застыли! Не бойтесь, я вам говорю! Они безобидные, только вопить и умеют! То еще племя… Не охрана, а дармоеды.

Следом за хозяйкой засеменила Мария, за ней Лиза, и замыкала шествие перепуганная Анюта.

Собаки и вправду утихли и уползли под крыльцо.

Люсинда толкнула дверь, и они вошли в дом.

На небольшой застекленной терраске стоял стол, окруженный разноцветными табуретками.

На столе, покрытом выцветшей клеенкой, высился темно-зеленый кувшин с крупными сиреневыми колокольчиками.

На окнах колыхались кружевные занавески, под потолком – Лиза подняла голову – зеленый, явно самодельный шелковый абажур. Люсинда была не без творческих задатков.

Напротив стола разместилась вешалка. На ней понуро висели старомодный болоньевый плащ, большой, явно мужской ватник и зимнее драповое пальто с облезлым мехом. Под вешалкой валялись резиновые сапоги, калоши и старые поношенные тапочки. Обычная дачная обстановка.

Комнат оказалось три.

– Сейчас все вам покажу: и свою, и ваши, – сверкнула металлическим зубом Люсинда.

Спальня хозяйки – со старой металлической, с шишечками, кроватью, украшенной пышной горой подушек и покрывалом в малиновых розах, – была по-деревенски уютной. По всей стене висело множество фотографий в простых деревянных рамочках. Маленькое окошко занавешивали пожелтевшие кружевные шторки с подлатанной вышивкой, явно старинные, а у кровати лежал самотканый коврик из пестрых кусочков ткани.

– Все как при маме оставила, ничего не меняла, – всхлипнула Люсинда. – Мамочка моя… Ох и намучилась она со мной! Все говорила: «Люська, Люська, и в кого ты у нас такая? Мы люди простые, бесхитростные. А ты? Все в город рвешься, городскую из себя корчишь, все стараешься! А все равно ведь не получится, все одно деревенской останешься!» Выходит, мамочка была права. Помыкалась я, пошаталась, хлебнула доверху – и вернулась. Сюда, в родительский дом.

Люсинда усмехнулась и неожиданно громко запела:

Родительский дом, начало начал…[4]

Вздрогнув, Анюта схватила мать за руку.

«С приветом, – подумала Лиза. – Явно с приветом. Как бы чего не вышло. А то… съедем назавтра. Сбежим!»

– И не нужна мне эта Москва! Всю душу из меня вытрясла, – продолжала Люсинда как ни в чем не бывало. – И город не нужен. Покой нужон и тишина. Хорош, нагулялась!

– Да уж, тишина у тебя, – усмехнулась Мария. – Псы твои брешут в три глотки!

Люсинда улыбнулась и махнула рукой:

– А так, Маш, совсем бы одна была. Так хоть эти брехуньи…

Комната, предназначенная для Марии, находилась через стенку. Оказалось, что это бывшая детская. Маленькая, метров семь, не больше, с такой же металлической кроватью и табуреткой, взявшей функции прикроватной тумбочки. На табуретке – настольная лампа с прожженным абажуром, под лампой – миска с ягодами: уже зрелой, красной клубникой. Напротив кровати стоял старый и даже на вид тяжелый одностворчатый гардероб с треснутым зеркалом.

– Бабкин еще, – вздохнула Люсинда. – Хотела выбросить, а с места не сдвинуть… Во делали, а? На века.

Под потолком, на простом светильнике молочного стекла, болталась клейкая лента, усеянная прилипшими мухами.

– Ну вот, Маш, – смущенно сказала хозяйка. – По-простому у нас – ну ничего же, правда? Мы с тобой и не так жили…

Мария благодарно кивнула.

– Да что ты, Люсенька! Все замечательно! Главное – тишина и воздух! Спасибо тебе!

Комната, предназначенная для Лизы и Анюты, находилась напротив и выходила окнами на Волгу.

Они зашли в свое временное жилище и ахнули: через настежь распахнутые окна открывался дивный, почти сказочный пейзаж. Оказалось, что дом стоит на косогоре – дома здесь вообще шли террасами, ярусами. Под окнами, лесенкой, спускались деревянные, с палисадниками и садами, небольшие деревенские домики. И самые нижние, дальние, казались игрушечными.

В самом низу, у подножия городка, разливалась Волга.

Здесь она была неширокая, с набережной на одном берегу и лесом на противоположном.

По реке плыл белый прогулочный пароходик. У противоположного берега замерло несколько лодок.

«Рыбаки», – поняла Лиза.

Холмистый косогор был покрыт свежей ярко-зеленой травой.

В саду белели цветущие фруктовые деревья – яблони, вишни, сливы…

Лиза с Анютой замерли у окна. Казалось – внизу сцена, театральные декорации, и вот-вот начнется спектакль: на сцену выйдут артисты, зазвучит музыка, и…

Но было по-прежнему тихо, только иногда тишина разрывалась неожиданным собачьим лаем, так же быстро стихавшим. А то вдруг раздавался чей-то короткий выкрик, или коровье мычание, или прорезался зудящий голос электропилы… Но и это затихало, гасло – и снова как покрывало падала оглушительная, до мурашек пронзительная тишина.

– Отомри! – рассмеялась Люсинда. – Ну? Удивила?

– Еще как, – пробормотала Лиза. – У вас здесь как в театре!

– Не то слово, – кивнула Люсинда с достоинством. – Переодевайтесь и располагайтесь, а я пойду обед накрывать. Или ужин?

Все посмотрели на настенные ходики.

Часы показывали шесть вечера.

– Ужин, поди, – вздохнула Люсинда и вышла из комнаты.

Анюта шлепнулась на пружинный матрас. Матрас отозвался и зазвенел.

– Ух ты! – развеселилась она. – Мам, ты видела? Как на качелях!

Лиза молча кивнула. Она все еще находилась под впечатлением от красоты за окном.

«Живут же люди в такой сказке – и, как водится, ее не замечают, привыкли. Как мы не замечаем Кремль или Красную площадь, а ленинградцы – Исаакий и Эрмитаж. Мы просто проходим мимо, обычное дело, а приезжие удивляются и застывают».

Лиза села на кровать и поняла, что очень устала. Дорога, тревога, впечатления…

Хорошо бы перекусить и прилечь, а все экскурсии – завтра.

Два спальных места, металлическая кровать и кушетка, на которой лежала стопка постельного белья и две подушки – вот и вся обстановка. Шкафа в комнатке не было, только несколько вбитых в стену гвоздей, на которых болтались вешалки. Зато у кушетки стояла настоящая тумбочка, а на ней – настольная лампа. На тумбочке лежала стопка старых журналов: «Работница», «Здоровье», «Крестьянка».

«Полистаю, – подумала Лиза. – Даже интересно, о чем писали сто лет назад».

Ужинали на терраске с настежь распахнутыми окнами.

Уже ушло солнце, и медленно опускались сумерки, остро пахло скошенной травой и цветами – деревней. Люсинда разлила по тарелкам настоящие кислые щи.

– Серые, – объяснила она. – Такие только у нас. Капусту для них квасят огромными бочками, чтобы хватило на всю зиму. Семьи-то раньше были большими, многодетными, это теперь все разбегаются, – грустно вздохнула Люсинда.

В низине стелился туман. Кто-то жег костер, и пахло дымом, мешавшимся с туманом.

Но быстро стало темно и зябко. Окончательно смолкли звуки, погас свет в окнах: народ здесь укладывался рано.

«Как правильно мы сделали, – подумала Лиза. – Разве на юге такое возможно? Юг – это несмолкаемая трескотня, бесконечные очереди, утомительная жара, пыль, запах подгнивших фруктов… Юг – это мухи и осы, окрики матерей, грязный песок и соль на губах. Но главное – суета, толпы народу… Словом, юг есть юг».

И эта Люсинда – смешная, но славная и, кажется, им искренне рада. А впереди целых три недели свободы, покоя, тишины и крепкого сна. И завтра будет лес и река, милый старинный городок и неспешные, окающие люди – любопытные и доброжелательные, не испорченные столицей.

Как же Лиза от всего устала! От работы и вечных денежных проблем, от ночных дежурств и подработок, от переполненного метро – любимой, но такой суетливой Москвы.

И впервые за много лет она спала крепко и сладко, как когда-то давно, в самом детстве…

И все, конечно же, было.

И раннее ослепительное утро, и величавая бесконечная река.

Гортанно-возмущенные крики петуха и глухое мычание коров, блеяние овец и ворчливое гоготанье гусей.

И звонкое пение птиц, и спокойное, безмятежное лицо спящей дочки, и тихий, почти неразличимый, но почему-то успокаивающий разговор за тонкой стеной – разговор двух старых, переживших многое, близких подруг…

Запах оладий и подгорелого молока. Клеенка с потертым рисунком, а на ней – плошка с медом, над которой кружатся и жужжат назойливые осы.

И дорога к реке – вниз, вниз, вниз! – с косогора, почти бегом… Легкий обдувающий ветерок, и снова – запахи… Запахи хлева, рыбы, скошенной травы и реки. А потом – и сама река. Прохладная обжигающая вода, от которой накоротко сводило ноги и по телу шел легкий озноб.

И еще было ощущение свободы и счастья, покоя и тихой радости – давно позабытые и, казалось, безвозвратно утерянные…

Накупавшись, собрались в лес, по грибы, – но Люсинда подняла их на смех:

– Какие грибы в начале июня? Строчки и сморчки прошли – это грибы первые, майские. А уж грибы – настоящие, стоящие – пойдут в июле и августе. Грибы, – с нажимом повторяла она, – а не херня!

Непородистую братву вроде сыроежек с разноцветными хрупкими шляпками Люсинда презирала. Все ворчала:

– Грибы – это боровики да красные, а эти, ваши, – она презрительно хмыкала, – разве что на жареху сойдут. А-а-а, берите, раз нравится.

А вот земляники было полно, домой приносили корзинками – и тут же брались чистить. Земляника – ягода нежная. Полежит с час, помнется – и, почитай, все: только в рот.

– Земляника требует обходительства, – говорила Люсинда. – Чтобы получилось главное: варенье. Варенье из земляники лучшее, самое-самое, ароматнее нет!

Перебирали – лучшую, целую и не помятую, откладывали на главное, и пальцы еще долго пахли неповторимым ароматом, который, казалось, навечно въелся в кожу.

Хватало и на еду. Ягоды ели столовыми ложками, горстями и пригоршнями.

Ужин обычно был легким и поспешным: густая самодельная простокваша со свежим серым хлебом, салат из молодого редиса… И первые, пупырчатые, совсем крошечные огурчики с грядки. И еще тощий листовой салат. А после – долгое чаепитие с оставшимися от завтрака оладьями, пряниками и печеньем.

За день Анюта так уставала, что засыпала сразу же после ужина – валилась на кушетку и засыпала, наплевав на материнские указания аккуратно повесить сарафан и почистить зубы.

А Лиза еще долго не спала. Поджав колени, она сидела на кровати и смотрела в окно.

При яркой луне и чистом звездном небе хорошо была видна темная недвижная река и черный замерший лес. Тишину прорезали внезапные звуки: глухой и пугающий вскрик птицы, всплеск воды, голоса нетрезвых ночных купальщиков… Иногда – короткий гудок парохода.

Когда не спалось, на цыпочках и босиком – не дай бог разбудить старушек – Лиза шла на крыльцо.

Безжалостно скрипели половицы, ныли несмазанные дверные петли, стучало сердце, – но нет, никто не просыпался: и стар и мал спали крепко.

Лиза стояла на крыльце. Было свежо, зябко, и она спускалась со ступенек. Осторожно пробовала ногой прохладную мокрую траву. Ощущение той свободы и радости осталось с ней навсегда. Ей хотелось громко, во весь голос, закричать, но от волнения перехватывало, сжимало горло. Выходит, счастье в свободе?

Тем не менее – не все было так идеально. С Марией они почти не общались…

«Привет-пока», «Голодные? Идите обедать!» «Устали? Ложитесь спать»… Вот и все разговоры.

Мария болтала с Люсиндой, а Лиза с Анютой жили своей жизнью.

«Чужая, – думала Лиза. – Она мне совсем чужая. И ничего не изменилось после ее приезда. Как были чужими, так ими и останемся».

10

Только однажды, когда Люсинда ушла по делам, Мария пошла с ними на реку.

Крутая дорога давалась Марии непросто.

День был теплый. Анюта болталась у берега: строила башню из мокрого песка, таскала ведерками воду, прорывала тоннели – словом, была увлечена.

Лиза загорала, а Мария смотрела на воду. Обе молчали.

Лиза сказала:

– Расскажи про моего отца. Мне кажется, время пришло.

Мария вздрогнула, испуганно посмотрела на дочь и неохотно протянула:

– Ну, раз ты так считаешь… Когда-нибудь это должно было случиться.

И Мария заговорила.

– Твой отец, – усмехнулась она. – А я не знаю, кто твой отец.

Лиза приподнялась на локтях.

– Как – не знаешь? Ничего себе. Как такое вообще возможно? Ты шутишь?

Мария качнула головой.

– Ну прости, не так выразилась. Я действительно не знаю, кто твой отец. Тогда я еще была замужем за Топольницким – моим официальным мужем и твоим официальным отцом. Но отношения у нас были… – Мария махнула рукой. – Какие там отношения! Мужем я его не считала, скорее – соседом, который вот-вот съедет и навсегда исчезнет из моей жизни. Наш брак был странным, случайным и совершенно дурацким. Он был красавчиком, нарциссом и большим любителем женского пола. Не москвич, а значит – непрописанный. Я нравилась ему, да и мне с ним было, – усмехнулась Мария, – не скучно! Театры, рестораны, красивые жесты… В молодости на это легко купиться. Человеком он казался легким, а на деле – не легким, а пустым. Пустое всегда легкое. Снимал комнату за городом: холостяцкую, заброшенную, полупустую, холодную, с видом на заводские трубы. Глянешь в окно – и жить расхочется. Я еще удивлялась, как он, эпикуреец и сибарит, живет в таком крысином углу.

Мария помолчала, вспоминая.

– Кстати, крысы там тоже были и топали как слоны. Ночью я не смыкала глаз, боясь, что на меня прыгнет крыса. Была я там пару раз, а потом отказалась.

Лиза вздрогнула.

– Встречаться нам было негде,– продолжала Мария.– В гостиницу без штампа о браке путь был закрыт. Друзьями в Москве обзавестись он не успел, а может, и не захотел. Ну, приехал и приехал, устраиваться как-то надо, не до друзей… В общем, мотались мы по городу и мучили себя, как подростки в подъездах. Летом ездили за город, на пленэр, как говорил он. Брали бутылку шампанского, фрукты и одеяло – для пиршеств и прочих наслаждений… А через год я сама предложила ему переехать ко мне, к нам с Ниной.

Мария горестно покачала головой.

– Он долго не думал – на следующий же день переехал: Нина тогда была в санатории. А через день мы подали заявление в загс… Я понимала, что моя благочестивая сестрица не позволит нам жить во грехе. И, надо сказать,– Мария вздохнула,– уже через пару дней я начала им тяготиться. Я поняла, что любви между нами нет и в помине, человек он не мой и всем меня раздражает, но самое главное – тут же проявилась его натура, характер. Исчезла легкость и беспечность. Он перестал притворяться: стал капризным, занудным и грубым.

Лиза молчала, не веря своим ушам. А что тут скажешь?..

– Причины для плохого настроения у него были серьезными: то тяжело заболела его мать, то обокрали младшего брата, то лучший друг разводился с женой… Писем из своего города он не получал, чтобы знать обо всем этом, а я, дура, и не задумывалась, откуда подобная информация. И, представь себе, верила… Ну да, крупные неприятности, человека можно понять! Верила и даже жалела.

Анюта, сидя к ним спиной, сосредоточенно возводила очередную башню, не представляя, какая драма раскрывается в двух шагах от нее.

– Кстати, он не работал,– хмыкнула Мария.– Вернее, находился в постоянном поиске. Но все не складывалось: то начальник оказывался сволочью, то коллеги – стукачами, то зарплата не соответствовала уровню. А деньги у него при этом водились. По вечерам он куда-то уходил… Откуда у неработающего человека деньги? Где он болтался ежевечерне?.. Но я гнала все плохое… Такой дурой была, господи, такой идиоткой! И ты знаешь… – Мария вздохнула. – Деньги – немалые, даже приличные! – то появлялись, то странным образом исчезали. И тогда он просил на проезд…

Лиза продолжала слушать – молча, с опущенной головой. Такого она не ожидала.

– Жадным он не был. – Мария приподняла красивую бровь. – Принесет пачку, перевязанную черной аптечной резинкой, и небрежно – словно деньги случайные, найденные – бросит на стол. «Разберись, – говорит, – что на хозяйство, а что на шпильки. На все хватит». Ни кошелька, ни портмоне у него не было, деньги по карманам валялись… Себя он тоже не обижал: то новый костюм, то рубашка, то туфли. Новый плащ, модная шляпа, импортный одеколон. У него были знакомые продавщицы и парочка приятелей-спекулянтов, у них и отоваривался. И с меня отчета не требовал, так, мимоходом спрашивал, купила ли я себе что-нибудь… В денежные дни он приносил продукты – и это всегда были деликатесы: черная икра, крабы, миноги, шоколадные конфеты, виноград… Но никогда нормального мяса или колбасы, картошки или капусты. Тяжелые сумки таскала я, и в очередях стояла я – это ж плебейское дело, не для таких, как он.

Анюта случайно наступила на одну из песочных башен и от обиды расплакалась. Теперь драма была у нее. Она даже порывалась бежать домой – какой смысл все делать заново?.. Мария с Лизой насилу ее успокоили.

Можно было возвращаться к давно позабытой истории.

– Неумолимо приближался день нашей свадьбы, и я все больше понимала, что это ошибка, – вздохнула Мария. – Что я знала о нем? Да ничего. Я не видела его родных и друзей, не имела понятия о его прошлом. Паспорт видела, знала, где и когда родился, какое у него отчество – вот, пожалуй, и все. А он смеялся: «Штампа о женитьбе, разводе и детях нет? Чего тебе еще надо?» Какой наивной дурой я была! Он не рассказывал про свою прошлую жизнь, а возраст у него был зрелый, тридцать два, – значит, и за плечами должна быть какая-то жизнь.

Лиза покачала головой. Мария продолжала:

– Я не ревновала его, но меня пугала неизвестность. Было предчувствие каких-то тайн, смутное ощущение вранья… Скоро я поняла, что никакую работу он не искал. В трудовой книжке, которую я с трудом откопала, было записано, что трудится он вахтером на фабрике – причем трудится давно, четыре года. Я понимала, что он мне врет, что деньги его плохо пахнут, но… ничего не делала. Понимала, что надо выгнать его до приезда сестры. Собиралась сделать это каждый день и все тянула, тянула… И это было необъяснимо: чего я ждала?.. А когда Нина все-таки приехала, она быстро все про него поняла. Но, – вздохнула Мария, – мою сестрицу подкупали деньги и подарки, которые будущий родственник щедро дарил. Знаешь, я думала про это. Нинка ведь не корыстная, но деньги ее завораживали. Наверное, сказывалась бедность, в которой она прожила. В детстве бедность и голод, в юности бедность и вечный подсчет копеек, в молодости – тяжелый труд и постоянный страх.

Помолчали, наблюдая за Анютиной игрой.

– А женишок швырялся деньгами,– говорила Мария.– Нинка смотрела на него как на иллюзиониста, волшебника. И все время ждала. Ждала, когда он вытащит их из кармана и кинет на стол. Мне было противно, а она быстро хватала деньги, пересчитывала и прятала. В удачный день – а он называл эти дни удачными, – когда он приносил торты, конфеты, севрюгу, копченую колбасу и икру, глупая Нинка, глядя на заваленный стол, всплескивала руками и ахала. Казалось, ей все равно, откуда все это – все эти деньги, деликатесы, подарки… А мне все равно уже не было, я понимала, что дело нечисто, что он занимается чем-то запретным. «А если он вор или бандит? – думала я. – Или это одно и то же?» А час бракосочетания неумолимо приближался. И я решила за ним проследить. Мне повезло – в первый же день я узнала, чем занимается мой женишок. Узнала и выдохнула, успокоилась: он не был ни вором, ни бандитом. Он был игроком. Картежником, но главным образом – бильярдистом. И деньги свои зарабатывал именно там, на игре в бильярд. Ничего страшного, правда? Я успокоилась и вернулась домой. Успокоилась, но идти в загс по-прежнему не хотела.

– Как же вы тогда расписались? – подала голос Лиза.

– Расписались, потому что на этом настояла сестрица. – Мария поджала губы. – Боже, какой она устроила мне скандал! «Ты жила с мужиком до свадьбы, ты порченая, шлюха, а теперь хочешь сбежать накануне свадьбы? Чем он плох, твой Володька? Чем не подходит тебе, сопля? Чем не угодил? Он добрый и щедрый, веселый и остроумный!» Я плакала и говорила, что не люблю его, и жить с ним не буду, он мне чужой, непонятный, и спать я с ним не хочу. Не хочу и не могу. А она и слушать не хотела, и аргументы ее были неоспоримы: «В кровать же легла – ничего, не вырвало? Жить – жила? Вот и иди замуж, смывай позор».

Лиза ахнула и с осуждением покачала головой.

– Замуж я вышла. В загсе стояла с кислой физиономией, глотая слезы. Да и жених мой не выглядел счастливым. Только сестрица моя и радовалась… Свадьбу мы не устраивали – какая свадьба при таком настроении? Но Нинка накрыла стол. Конечно, готовила Полечка – Нинкины способности всем известны. Полечка напекла пирогов, накрошила салатов, и мы отпраздновали «самый счастливый», по заверению Нинки, день нашей жизни. Нинка, Полечка и мы, молодые… Ночевать эта дура ушла к Полечке. «Как же, первая брачная ночь», – бормотала она. Ну а мы легли на разных кроватях: муж на моей, а я на сестрицыной. Ночью я плакала, а молодой спал и похрапывал.

Мария помолчала, глядя перед собой. И вдруг улыбнулась.

– А через три месяца я устроилась на работу и встретила Леню. В ту же минуту, в первый же день, влюбилась. Как оказалось – на всю оставшуюся жизнь. Влюбилась в зрелого, молчаливого, сурового… И – женатого человека. Молния, вспышка. Судьба.

– Он мой отец? – спросила Лиза.

Мария пожала плечами.

– Говорю же: не знаю. Роман у нас начался тут же. Нас будто швырнуло друг к другу, приплавило, прищелкнуло магнитом – не оторвать, не расцепить. Знаешь, как в книгах бывает… Но и он, мой законный муж, все еще существовал… Я избегала близости, да и он не особо к ней стремился. Но однажды это случилось… Он был хорошо навеселе и просил, настаивал, напоминал, что он законный муж. Нет, не требовал – мягко настаивал, упрашивал… Видимо, чувствовал что-то неладное. Кстати, интуиция у него была отличная, понятно – интуиция игрока. Человеком он был примитивным и думал, что все можно наладить. Наладить с помощью близости. А я боялась разбудить сестру – и уступила…

Мария вздохнула. Стыдно признаваться в этом – кому угодно стыдно, а уж дочери!..

– Я и правда не знаю, кто твой отец. Но именно в те дни я забеременела.

– Но я же должна быть на кого-то похожа! – хрипло сказала Лиза.

Мария кивнула.

– Должна. И похожа. На Леню. Так мне кажется. Или очень хочется, чтобы ты была на него похожа.

– Выходит, я добровольно отказалась от встречи с родным отцом, – сказала Лиза. – Могла познакомиться, но отказалась.

– Выходит, – кивнула Мария.

– Но почему ты мне не сказала – тогда, в поселке?

Мария снова пожала плечом.

– Испугалась, наверное. Ему было плохо: больница, слабость, ужасный вид. А тут ты – красивая, молодая. Растревожишь его, разволнуешь… К тому же – обиженная, полная претензий… Вот я и растерялась. Все мысли были о Лёне… А вы – ты и твой странный кавалер – молодые, столичные, современные. Другие. Я не знала, как себя вести, что делать. Стеснялась тебя, стеснялась твоего Диму. Нервничала – мне бы в больницу, а тут вы, важные гости. Я боялась с тобой говорить, не была к этому готова. К тому же была не уверена, что твой отец – он. И если совсем честно, – усмехнулась Мария, – мне было совсем не до вас. Если бы ты предупредила, написала, я бы подготовилась. А тут все неожиданно, внезапно, наскоком. И я ждала вашего отъезда. Это ужасно, но это так. Извини.

– Ну да, – усмехнулась Лиза, – тебе снова было не до меня. Это я, молодая дурочка, решила, что делаю что-то правильное, даже героическое. Я делаю первый шаг! Я, которую ты бросила, о которой не вспоминала… Я, а не ты, моя мать. Но тебе снова было не до меня. Тебе всегда было не до меня. Он, твой Ленечка, всегда был важнее.

Мария размяла папиросу и чиркнула спичкой.

– Не так, Лизонька. Точнее, не совсем так. Когда Нинка тебя не отдала, я под поезд хотела броситься. Хоть и понимала, что Нинка права – куда тащить маленького ребенка? Ни врачей, ни нормального сада, ни школы – ничего. А питание, а климат? Все понимала, а жить не хотела. Знала, что у тебя все нормально, ты в тепле, сыта, ходишь в нормальный сад, пойдешь в хорошую школу. А все равно умирала. Думала – как теперь жить? Металась, рыдала, скучала по тебе, ненавидела Нинку. Но понимала, что ты без меня проживешь, а он – нет. Он погибнет. Ему было отчаянно плохо. Несправедливый приговор, пожизненный позор, предательство родных.

Мария затянулась. В глазах стояли слезы.

– Без меня он бы не выжил. Я была там, где нужнее. С тем, кому необходима, жизненно необходима. Да и потом: я была уверена, что со временем тебя заберу. Или мы вернемся в Москву. Вернемся – и заживем нормальной человеческой жизнью, все как у всех, как обычная семья. Но расскажи Господу о своих планах… И жизнь повернула по-другому. Мы не вернулись, потому что возвращаться уже было некуда. Ни у него жилплощади, ни у меня. Его бывшая выписала, а меня – родная сестра. А там нам комнату дали, Лене предложили работу, платили неплохие деньги… Вот мы и подумали: накопим на кооператив – и вернемся. А с пропиской как-нибудь разберемся, найдем выход.

Лиза слушала молча, хмуря брови.

– А потом привыкли, прижились. Да и Леня стал болеть – не прошли даром ни тюрьма, ни климат. Тогда стали думать о юге, о теплых краях. О море мечтали, о маленьком, увитом виноградом, уютном домике, о дворике с деревянным столом и лавками, о тепле… Денег собрали и рванули на юг, в Крым, в поселок Рыбачье. Нашли домишко – крошечный, в три комнатки, но нам большего не надо. А какой вид! Не вид, а сказка. Домик стоял у подножия горы. Справа – горы, внизу – море, а к морю дорожка: узкая, извилистая, петлями. И сплошная зелень, просто зеленый рай – орешник, инжир, слива, груша… И все цветет и плодоносит. А перед домом – магнолия, представляешь? Огромная, развесистая, бело-розовая. Мечта…

Мария вспоминала и улыбалась.

– В общем, влюбились мы в этот домишко: он снился нам по ночам. Ну и решились. Подтвердили свои серьезные намерения, отправили задаток и сказали, что приедем через пару недель. Закончим в поселке дела – и вернемся. И стали мечтать. Как покрасим наш домик, расставим мебель, купим занавесочки, лампы, обязательно книжный шкаф – Леня страдал без книг, а вся его библиотека осталась в той семье. Все мечтал, что снова начнет собирать. А я – мечтала о светлой кухоньке, о новых кастрюлях… О том, как буду варить варенье: айвовое, абрикосовое, персиковое, сливовое, грушевое… Как с нами будешь ты, а не захочешь – будешь приезжать на лето, на каникулы. Ты, а потом и твои детки, наши внуки… Счастье…

Мария вздохнула и замолчала.

– И что? – спросила Лиза. – Не сложилось?

– Деньги украли, – усмехнулась Мария. – В поезде. Поехала я, Леню с работы не отпустили. Нервничала, конечно, но и тянуть было нельзя: хозяева просили поторопиться. Зашила я деньги в подол юбки – и поехала. А ночью меня ограбили. Брызнули чем-то, я и уснула. Беспробудно уснула, утром добудиться не могли. Голова тяжелая, чугунная, глаза как в пленке – мычу чего-то, кручу головой. А тут вниз посмотрела и обмерла – подол у юбки отрезан! Не отпорот даже, а именно отрезан – криво, ножом… А я как под наркозом: реву, ничего не помню… Что было вчера, что ела, что пила? Меня спрашивают, а я ничего не помню… Так и накрылась наша с Ленечкой светлая мечта.

Мария посмотрела на Лизу. Та сидела, опустив голову. Сквозь свежий загар проступала смертельная бледность.

– И как ты это пережила? – тихо спросила Лиза. – Ведь это… крах всего, всей жизни! Не знаю, как бы я справилась…

Лиза покачала головой.

– Лизонька! – удивилась Мария. – Это ведь только деньги! Конечно, переживали, особенно я. Леня держался, говорил, что с каждым могло случиться. Утешал, успокаивал, но ты ж понимаешь… Плакала я тогда без перерыва, целыми днями ревела. Зато похудела! – улыбнулась она. – Стройная стала как лань. Есть просто не могла: кусок в рот не лез. Леня ругался, пытаясь меня накормить, а я все выплевывала… Ну а со временем стало легче. Просто однажды я подумала: мне ведь судьба дала такой лотерейный билет, такую несказанную удачу, такой сказочный подарок, а я по деньгам убиваюсь. Самое главное – он здесь, рядом, возле меня. Вот, спит на моей подушке! А деньги и домик… выходит, не судьба. Накопим еще – и тогда уж… По-умному. Если успеем… Лизонька, мы и не такое переживали, а тут – какие-то деньги!..

Лиза неопределенно мотнула головой – осуждала или просто не понимала?

– Жизнь, Лиза, то одной стороной поворачивается, то другой. То белой, то черной. А как ты это примешь – дело твое. Как примешь, так и проживешь. Не надо никого винить. У человека тоже две стороны, белая и черная. И какой он к тебе повернется – порой он и сам не знает. Вот Нинка, родная сестрица. Посмотреть со стороны – человек благородный, правда? Ребенка моего воспитала, матерью быть старалась, а кто я? А я свинья неблагодарная, должна была ей до земли кланяться, ноги целовать – вырастила мою дочку, дала ей все, что могла. Во всем себе отказывала, а дочке моей самое лучшее, так?..

Лиза молчала.

– А нет, – зло сказала Мария. – Не так. Совсем не так. Нинка сломала мне жизнь. Вроде и дура простецкая, а все сделала грамотно. И документы выправила, и меня шантажировала. Вот тебе и самоотверженность! О себе она думала, в первую очередь о себе. Понимала, что замуж не выйдет, судьбу свою женскую не устроит, ребеночка не родит. А тут нате вам – готовая девочка! Да такая красавица и умница, прелесть, а не ребенок! И не чужой, родная племянница…

Мария всхлипнула.

– И зависть: всю жизнь – черная зависть. Завидовала мне она страшно, до ненависти, с самого детства. Меня родители обожали и баловали, а она всегда боком, с краю. Я понимаю, обидно! Я хорошенькая была, сметливая, музыкальная, и петь, и танцевать любила, и училась хорошо. Ласковая, к родителям льнула. А Нинка – бестолковая, неловкая, некрасивая. Понятно, что она не виновата. Помню, как мама ругалась: «Ты, Нинка, безрукая! Что ни поручи – все загубишь! Посмотри на Марусеньку – все у нее получается!» Как такое выдержать? Все оттуда и шло, из детства, из семьи… Неправы были родители, так нельзя. В чем она виновата? Я красавица – она уродина. У меня кавалеры – у нее пусто. Вот и получи, красавица Марусенька! Вот и подумай, что в жизни главное. И мстила мне всю жизнь. И, надо сказать, отомстила.

Начала канючить Анюта. Время шло к обеду. Мария поняла, что пора закругляться, делать какие-то выводы.

– Две родные сестры, а друг друга ненавидят… Кошмар. Ужасно, что так получилось. И знаешь, что я поняла? Зависть – вот что самое страшное. Зависть как жук-точильщик: грызет изнутри, до пустоты грызет, до основы. И выедает до черноты в душе. Вроде бы пожалеть ее надо, а не получилось: слишком много страданий и боли.

– Ладно, дело прошлое, – сказала Лиза, поднимаясь и собирая покрывала. – У всех своя правда. Знаешь, я всегда думала, что правда одна. Правда она и есть правда. А потом поняла: нет, не так. У всех своя правда. И всех, если захотеть, можно понять. Если, конечно, постараться.

После разговора с Марией стало и легче, и сложнее.

Легче – оттого что они наконец поговорили на эту тему.

А сложнее – оттого, что Лиза окончательно растерялась: кто ее отец? Неужели действительно тот самый любовник матери? Тот, ради которого она ее бросила? Не легкомысленный красавец Топольницкий, а тот самый Ленечка, из-за которого перевернулась вся жизнь? Все жизни! Лизина, мам-Нины, самой Марии… Тот самый любовник матери, которого Лиза всю жизнь ненавидела? Главная, неземная любовь, из-за которой бросают ребенка?

И еще одно мучило Лизу. Она могла с ним познакомиться – увидеть, поискать сходство, поговорить, услышать его голос, понять, что он за человек. Просто попросить Марию взять ее с собой к нему в больницу… Если бы она знала!

Но она не знала. Да и сама Мария ответила честно – это предположение, но вовсе не факт.

Кстати, у него остались дети – кажется, двое, сын и дочь – в Москве. И вполне возможно, что они ее родственники, единокровные брат и сестра. Выходит, их нужно найти? Мария наверняка о них что-то знает…

А если ее отец – давно канувший в Лету Владимир Топольницкий? Если она им никто? Ведь нет никаких доказательств. Ну найдет, и что она им скажет? «Кажется, я ваша сестра?»

«А если по группе крови? – рассуждала Лиза. – Мария должна знать, какая у него группа крови, в больнице наверняка определили, и в бумагах написано. Мария должна, а мне… хотелось бы. Хотелось бы знать, кто мой отец. И почему я смуглая, от кого это досталось? Ладно, может, потом… Что сейчас-то об этом…»

До конца отпуска оставалось совсем немного.

Они накупались, загорели, отоспались. Наварили варенья, до отвалу наелись вяленой и жареной рыбы, которую при удачном улове бесплатно отдавал сосед дядя Гриша.

И все. Спасибо, что было, но надо готовиться к дороге… Как быстро заканчивается все хорошее, как мгновенно пролетает…

11

Лиза открыла глаза и посмотрела на часы – половина седьмого. Впервые она так рано проснулась. Ну да, отоспалась.

В доме еще было тихо.

Лиза посмотрела в окно.

Мокрым серебром поблескивала река, раннее нежаркое солнце пряталось за легкими облаками. Неужели все скоро закончится? Ну да, разумеется, все когда-то заканчивается… Они вернутся в Москву, Лиза пойдет на работу, и снова закрутит привычно суетливая и беспокойная жизнь.

Лиза надела купальник, натянула сарафан, влезла в шлепки, укрыла спящую дочку и на цыпочках вышла за дверь.

Во дворе, на веревке, сушились полотенца.

Лиза стянула одно, еще влажное, волглое, и побежала к берегу.

Спустившись к реке, она стянула сарафан, бросила полотенце и оглянулась – никого. Да и кому тут быть в такую рань?

Туристы еще спят, народ они поздний. Местный люд на пляж ходит мало, не до него. У детей из пионерлагеря пляж свой, собственный, за лесом.

Лиза осторожно вошла в воду и поежилась: бррр! Вода была холодной. Купаться расхотелось, но раз уж пришла… И, зажмурившись, с разбега, она бесстрашно бросилась в воду.

Вода обожгла, ошпарила холодом.

Пара взмахов рук, два раза под воду – и Лиза выскочила на берег.

– Отчаянная вы девушка! Смелая.

Лиза обернулась.

На песке, неподалеку, сидел молодой парень.

Лиза пожала плечами.

– И в чем смелость? Искупаться поутру?

Она растерлась полотенцем. Скорее домой! Снять мокрый купальник, выпить горячего чаю и юркнуть под одеяло.

– Постойте! – окликнули ее. – Девушка! Ну, пожалуйста!

Лиза остановилась и повернула голову.

– Что-то еще? – с нескрываемым раздражением спросила она.

– Я вас подброшу, – ответил он и кивнул в сторону.

На обочине стоял небольшой серый грузовичок.

– Вы же замерзли, а на машине будет быстрее.

– А вам откуда это знать? – разозлилась Лиза. – Вы знаете, где я живу?

– Да на горе, – усмехнулся он, – у Люси Копытиной. Тоже мне секрет! Это все знают – к Люське москвичи приехали, две женщины, молодая и старая, а с ними маленькая девочка. Кажется, Аней зовут.

– О господи… – пробормотала Лиза. – Все всё знают, даже как дочку мою зовут!

– Да бросьте, не все, – улыбнулся парень. – Просто мы с вами соседи, рядом живем, мама моя и сказала. А не встречались, потому что я был в отъезде, в командировке. Ну что, поехали?

Она обреченно вздохнула.

– Поехали…

Лиза села на пассажирское сиденье и наконец разглядела услужливого соседа.

На вид ему было двадцать с небольшим. Высокий, широкоплечий, длинноногий. Серые глаза, русые волосы. Ничего особенного, но вполне симпатично.

– Алексей, – представился он, протянув Лизе руку. – Алексей Голованов. Сын тети Даши из зеленого дома.

Никакой тети Даши Лиза не знала, но домик напротив, выкрашенный зеленой краской, разумеется, видела.

– Хорошо, Алексей Голованов, – усмехнулась Лиза. – Елизавета Владимировна Топольницкая.

И никакой фамильярности: она старше, она мать и доктор, так что – будьте любезны, именно Елизавета Владимировна.

Кажется, парень смутился.

К дому подъехали быстро, минут через пять. Лиза выскочила из машины, махнула рукой и толкнула калитку.

В доме было по-прежнему тихо.

«Сони, – подумала Лиза. – Ну и отлично, о своем подвиге расскажу позже».

Она завернулась в одеяло, зевнула и закрыла глаза. И через минуту уснула. Какое же это блаженство – безделье!

* * *

На следующий день Алексей Голованов стоял под забором Люсиндиного дома. Мотался как маятник, бесконечно курил и смотрел на Люсиндины окна.

– От ведь! – усмехнулась Люсинда. – Кавалер твой второй час под окнами болтается! А ты, Лизавета, все спишь!

– Какой кавалер? – зевнув, хмуро спросила еще не проснувшаяся Лиза и посмотрела в окно.

Увидев Алексея, презрительно хмыкнула:

– А почему вы решили, что это мой кавалер?

– Ну не мой же! – хмыкнула в ответ Люсинда. – Не меня, старую бабку, сватать пришел! И не Машку! Вот, Лизка. Подвез тебя и сразу влюбился.

– Глупости какие, – рассердилась Лиза. – Тоже мне кавалер! Мальчишка сопливый! А вы откуда знаете, что он меня подвозил? Вы вроде спали.

Люсинда громко глотнула чай, хрустнула баранкой и со вздохом сказала:

– Это деревня, Лиз. Как ни крути, а деревня. А в деревне все про всех знают. Кто куда пошел, кто что купил, к кому кто приехал. Я в полдень за хлебом пошла, и мне доложили.

– Что доложили? – удивилась Лиза. – Что там вообще можно докладывать?

Люсинда пожала плечом.

– Да ничего. Надежда, продавщица, сказала: «Твою сегодня Лешка привез. С самого ранья – видать, с совместной ночевки вернулись».

– О господи… – пролепетала Лиза. – Господи, какая чушь! С какой ночевки? Он меня с пляжа подвез! С пляжа, тетя Люся! Пять минут дороги – и все! Сказал, что сосед. И больше ничего, понимаете?

– А мне-то что? – усмехнулась Люсинда. – Я что, Надька из лавки? Скучно здесь, понимаешь? Стоячее болото, никаких событий. Вот все и сплетничают, придумывают, накручивают. И вроде повеселее, есть о чем языком почесать. А ты внимания не обращай, им москвичи всегда поперек горла. Не любят они вас.

– Да мне плевать! – возмутилась Лиза. – Любят, не любят! Я, между прочим, здесь не одна, а с дочерью и…

Она на секунду запнулась.

– И с матерью!

Лиза налила себе чаю. Сахар положить забыла, но чайной ложкой в стакане звенела долго.

И вдруг рассмеялась.

– А вот возьму и пойду с этим Лешкой! Назло всем вашим сплетницам! Пойду и… А что? Парень он симпатичный.

И осеклась, покраснела.

– Ну и иди,– кивнула Люсинда,– чего не сходить. Парень он неплохой, непьющий, рукастый. Вот и сходи, ты баба свободная. Лучше быть, чем слыть,– мама моя так говорила. А на каждый роток не накинешь платок. Делай что хочешь, тебе все равно уезжать. И ему все равно – он мужик, им репутация до фонаря!

Разумеется, Лиза не спешила. Спокойно оделась, причесалась и так же неспешно вышла во двор.

– Привет, – кивнула она, – давно стоишь?

Он покраснел, дернул плечом и соврал:

– Не, недавно.

– Ну? – спросила Лиза. – Какие планы и предложения?

Лешка молчал.

– Тогда я домой? – усмехнулась Лиза.

– Нет! – испуганно выкрикнул он. – А давай просто поедем! По берегу, вдоль Волги. Там такие места – красота невозможная, я покажу! Обещаю: увидишь – закачаешься! Поедем на голубые поля?

– Голубые поля? – удивилась Лиза. – Есть и такие? А почему голубые?

– Цветы, – смутился Лешка, – голубые такие, высокие. И розовые попадаются, и даже белые, но в основном голубые. Сейчас самое время!

– Ну поехали, – вздохнула Лиза, – посмотрим на твои голубые цветы и невозможную красоту.

И, усмехнувшись, добавила:

– Раз самое время!

Сели в машину, и Лешка лихо нажал на газ.

По улице ехали медленно, чтобы не поднимать пыль. И она поняла, что такое деревня: у всех заборов, на всех огородах застыли, провожая отъезжающий грузовичок, соседи. Кто с граблями, кто с лопатой, а кто с метлой или ведром. Застыли как вкопанные. Даже из окон торчали головы – вот оно, деревенское любопытство!

Лиза развеселилась: «А мы уедем через неделю – и поминай как звали!»

Грузовичок выехал из городка, и Лешка прибавил газу. Ехали вдоль полей, сливающихся у горизонта, маленьких деревушек, леса, пролесков.

Неровная, с выбоинами и колдобинами, дорога шла вдоль берега, и маленький грузовичок швыряло и кидало из стороны в сторону. Лизу укачало, и она попросила остановиться.

– Искупаемся? – спросила она.

– Ниже, – кивнул Лешка. – Здесь берег опасный. Минут пятнадцать, не больше, – и остановимся, сделаем привал. Потерпишь?

Лиза кивнула.

Странно, но с этим простым деревенским парнем ей было спокойно и надежно. Он был из молчунов, разговорами не докучал, машину вел уверенно, и Лиза залюбовалась его большими и красивыми руками с чистыми, аккуратно подстриженными, совсем не шоферскими ногтями.

И рубашка на нем была чистая, накрахмаленная, и пахло от нее свежестью, и брюки были серые, с отглаженной стрелкой.

«Аккуратист, – подумала Лиза. – А стирает и гладит мать».

Лешка остановил машину.

Лиза спрыгнула со ступеньки и замерла. Красота вокруг была и вправду невозможная.

Пологий спуск к воде, к мелкому, белому, словно морскому, песку. Река здесь была совсем неширокой, и хорошо просматривался на другом берегу светлый и прозрачный березовый лес. А у берега плавали большие белые кувшинки – такие Лиза видела только на картинках и фотографиях.

– Ничего себе! – сказала она. – Какое дивное место! Еще бы мостик – и просто Клод Моне, пруд с кувшинками!

Лешка ничего не ответил. Он достал большое махровое полотенце, быстро разделся, аккуратно сложил в стопочку вещи (снизу брюки, сверху рубашка) и посмотрел на Лизу.

– Ну? – спросил он. – Побежали?

Лиза сняла сарафан, шлепанцы и пошла к берегу. Мелкий песок приятно щекотал ступни.

Лешка протянул ей руку, и она осторожно взяла ее. Рука была теплая, даже горячая, и уверенная.

Вода была теплой и прозрачной, со светлым песчаным дном.

Над водой зависали глазастые, с прозрачными переливчатыми крыльями стрекозы. Порхали ярко-желтые лимонницы, коричневые шоколадницы, пестрые крапивницы, попадались и редкие красавицы «Павлиний глаз» с кружочками на тонких бархатных крыльях.

В березняке отчаянно заливалась какая-то птица.

Вышли на берег и сели на теплый песок.

Лешка достал из клеенчатой сумки сверток, в котором оказались большие – с ладонь – и мятые, в испарине, пирожки.

– Мать утром напекла, с картошкой и повидлом, – смущенно бросил он. – Попробуй, вкусные. Пить хочешь?

Лиза с удовольствием взяла пирожок. Он и вправду оказался вкусным, и она почувствовала, что сильно проголодалась.

– Не замерзла? – спросил Лешка, наливая из термоса чай.

«Надо же, – подумала Лиза, – все у него с собой. И еда, и горячий чай, и пластмассовые кружки, и маленькое холщовое полотенце для рук, и большое для тела. Он обо всем позаботился. Он и вправду надежный, этот Лешка. С таким спокойно и не страшно.

Только какое мне до этого дело? Где я – и где он, этот Лешка, со своим стареньким грузовичком, деревянным зеленым домишкой и мамашей, испекшей вкусные пирожки? Через неделю мы попрощаемся, и скорее всего, навсегда. Но за такой чудесный день большое спасибо – и вправду красота вокруг невозможная!»

Передохнув, двинулись в рощу. В светлом березняке было полно грибов: красных и желтых сыроежек, оранжевых, совсем молодых, лисичек, крошечных маслят с блестящими скользкими шляпками и даже несколько подберезовиков – юных, крепеньких, бархатно-коричневых, с пестрыми, как березовый ствол, тонкими ножками.

Лиза бегала от гриба к грибу, приседала, срывала, ахала и ойкала, как ребенок.

Леша сидел на пеньке и улыбался.

Потом было сиренево-синее бескрайнее поле с люпинами, и легкий нежный ветерок колыхал их острые верхушки. И казалось, что это не поле, а море, по которому идет легкая рябь…

Уставшие и разгоряченные, они упали в траву. Лиза, раскинув руки, смотрела в чистое голубое небо с белоснежными облаками. Она закрыла глаза. Пахло пряной горьковатой травой, нагретой землей и почти неуловимо и нежно – цветами… И было горько и сладко от мысли, что все это сиюминутно и коротко, совсем ненадолго, потому что счастье вообще не бывает надолго. И это пройдет, как проходят и пролетают счастливые минуты, никогда не перетекающие в часы…

Да, все хорошее быстротечно, и остатки лета пролетят, как водится, в один день, оставив только воспоминания. Лишь вначале воспоминания эти будут яркими, подробными до минуты. Со временем они неизбежно станут расплывчатыми, нечеткими, распадающимися на кусочки – так, что не собрать, да и вряд ли это нужно… И снова придут холода и дожди, и исчезнут, как не было, эти бескрайние, бесконечные голубые небо и поле, сливающиеся на горизонте, и ощущение счастья тоже пройдет, растворится, рассыплется…

Лиза подавила зевок. Уснуть неловко, невежливо, но сопротивляться не было сил, – и, засыпая, еле слышно пролепетала:

– Я посплю? Ты не обидишься?

Сколько она проспала? Полчаса, час? Проснулась оттого, что почувствовала его губы на своем лице.

Прикасался он осторожно и нежно, бережно и так трепетно, что в первую секунду, со сна, ей показалось, что на щеку ей села бабочка.

Но тут же Лиза почувствовала острый незнакомый запах – запах молодого и крепкого голодного тела, настоящий мужской запах, пугающий и притягивающий, от которого она давно отвыкла. А может, и вовсе не привыкала: от Дымчика пахло хорошими сигаретами, французским одеколоном, но вряд ли – мужчиной…

Открыть глаза, вскочить и возмутиться?

Дескать, ты что себе позволяешь?

Не-а. Ни за что. Она не вскочит и не возмутится. И даже не откроет глаза.

Она же спит, правда? Она спит, и ей это снится.

Все снится, все. От начала и до…

12

Они держались за руки и молчали.

Наконец он спросил:

– Когда вы обратно?

– Через шесть дней, – ответила Лиза.

– Не уезжай, – попросил он.

Она рассмеялась.

– Ты шутишь? Как это – не уезжай? У меня, между прочим, работа! Дочка идет в первый класс. Ну и вообще, у меня там… – она чуть запнулась. – Своя жизнь, Леша.

– А здесь? – спросил он. – Просто короткое приключение, интрижка в отпуске? Только честно.

– Я не знаю,– честно ответила она.– Но я точно знаю, что здесь, сейчас, мне так хорошо, как давно не было… И это честно.

Домой вернулись к закату, когда солнце – красное, как восковое реквизитное яблоко, – почти опустилось за горизонт.

В руках Лиза держала корзину с грибами и огромный, чуть подвядший букет сиренево-синих люпинов, которые, оказавшись в эмалированном ведре, тут же воспряли, встрепенулись и ожили.

Увидев грибы, женщины заохали и взялись за чистку, и скоро по дому разлился сладкий запах грибного бульона.

Анюта рисовала и бросала короткие, но многозначительные взгляды на мать.

Лиза лежала на кровати и смотрела в потолок.

Ничего себе поворотик. И как ее занесло? Сама от себя не ожидала. Он-то – совсем мальчишка, пацан, с ним все понятно, молодая кровь. Но она! Разумная взрослая женщина, мать дочери-школьницы, врач и серьезный человек! Как ее занесло, как сподобило?

«Да ладно, что разбираться, – зевнула Лиза. – Я свободная женщина и имею право на маленькие слабости. И вообще, это больше не повторится. Этот эпизод – случайность. Просто хорошо проведенный день, непредвиденный и неожиданный, да что тут такого? И при чем тут мать и врач, вообще смешно!»

Но назавтра Леша стоял под забором.

– Что не заходишь? – недовольно спросила она.

Смутившись, он пожал плечами.

– Пройдемся?

Вздохнув, Лиза кивнула.

– Пройдемся.

Они шли по улочке и молчали.

– Леш, – сказала она наконец, – ты хороший парень. И мне с тобой было очень хорошо. Но, Леша! Слишком много «но». Слишком, понимаешь? Ты здесь, я в Москве. У меня дочь. И, в конце концов, я старше тебя! Прости, но я не вижу развития событий. Совсем не вижу. И не потому, что…

– Я понял, – перебил ее он и остановился, – ты пожалела.

Остановилась и Лиза.

Он смотрел на нее, и она, не выдержав его взгляда, опустила глаза.

– Да ни о чем я не пожалела! – в сердцах ответила Лиза – Просто подумай! Подумай, что я права, вот и все!

– А я не хочу, – усмехнулся он и с силой притянул ее к себе. – Не хочу, понимаешь?

У нее перехватило дыхание.

Он целовал ее, а у нее мелькали мысли: «Да и черт с ним! Черт со всем этим! Нам хорошо, и на все наплевать! В конце концов, у нас так мало времени, всего-то пять дней! И почему я должна отказываться от того, что мне нравится?»

Эти пять дней они не расставались. Река, лес, прогулки по городку. Лиза понимала, что влюбилась, а про него и говорить нечего: Лешка смотрел на нее с такой нежностью и любовью, что ей становилось неловко.

До рассвета она не спала. А если не думать о том, что будет дальше, и жить одним днем? Оказалось, она не умеет.

Домашние вопросов не задавали, но смотрели внимательно, и, как ей казалось, осуждающе.

Лешка отвез их на вокзал. Прощаться при всех было неловко, и простились смущенно, скомканно, суетливо распихивая вещи, коих набралось немало. Бесконечные банки с соленьями, грибами, вареньем… Соленая и вяленая рыба, запах которой просачивался сквозь десятки слоев газет, в которые она была завернута.

Автобус тронулся. Лиза смотрела, как отдаляется машущая Люсинда – и красивый, ставший родным городок с крутым обрывистым берегом. Позади оставалась серебристая река, и темный еловый лес, и прозрачная березовая роща, и поле с голубыми цветами. И Лешка с его нежными и чуткими руками, с его горячими, нетерпеливыми губами и словами, которых Лиза не слышала раньше… Все уплывало, как не было.

Москва закрутила делами и хлопотами, и грусть постепенно прошла, потому что грустить было некогда. Началась привычная жизнь – работа, магазины, снова работа, но ощущение той свободы и радости осталось с Лизой навсегда.

Детский сад был за городом, и Анюта пропадала во дворе. Компашка была небольшой, но вполне отпетой. Лиза нервничала: кто знает, что у этих детей в головах? Да и за дочь свою резвую была не очень спокойна, звонила с работы, торопилась домой.

– Ну что ты хочешь, – вздыхала Мария, – всех приличных увезли из города. Остались те, кого не на что вывезти или чьим родителям все равно, болтаются во дворе, и ладно. Ключи на шнурке, обед на плите – так все растут, Лиза, все советские дети.

«Тебе-то откуда знать,– думала Лиза.– Тоже мне, Сухомлинский![5]»

– Но я на посту, – тут же добавляла Мария, видя расстроенное лицо дочери. – В окне или на лавочке у подъезда. Весь двор как на ладони, не нервничай.

Конечно, Мария следила, но Лизе все равно было неспокойно. Знала, что та днем может прикорнуть или пройтись по магазинам. А если что-то выкинули, что-то дают? Значит, надо встать в очередь, а это на пару часов. И сколько раз Лиза ни брала честное слово с дочки, что та ни за что на свете не уйдет со двора, сколько ни слышала клятв и заверений… Она понимала, что однажды Анюту уговорят, пристыдят, назовут курицей и маминой дочкой. Убедят, что все – ха-ха! – все шляются и по Кировской, и по переулкам, и по бульвару, и на прудах бывают запросто, даже до Садового добегают!

Анюта изо всех сил держалась, все-таки слово, данное маме и бабушке, что-то да стоило. Но каждый день чувствовала, что удержать это самое честное слово ей все труднее.

Нет, на насмешки ей наплевать! Да и кто дразнится-то? Колька-рахитик, сын уборщицы из молочного? Дашка-неваляшка, толстая как тумба, с вечно расчесанными в кровь ногами? Или Шурик-дурик, двоечник и второгодник, сын алкоголика Паши-слесаря?

Да уж, компания еще та, мама права, но другой нет, все разъехались.

Лучшая Анютина подружка – Аленка Пухова – лето проводила в Севастополе. Все лето на море! У Пуховых там родня: тетка, дядька-моряк и целая куча двоюродных и троюродных, повезло.

Неверная Алена обещала написать, но обещание не выполнила. А Анюта страдала.

– Отвлеклась, – утешала ее мама. – Ну что ты хочешь, там их вон сколько: дядьки, тетки, братья, сестры… Не семья – семьища! Ну и закрутилась.

Но было обидно. При чем тут семья? Семья семьей, а дружба есть дружба.

Анюта скучала по коварной Алене и без конца бегала вниз, к почтовому ящику, посмотреть, нет ли письма.

Письма не было, и обиделась она не на шутку. Так обиделась, что уничтожила подарок, который привезла неверной подружке из Плеса: соломенную сумочку с вышитым васильком и соломенную же куколку в русском костюме, купленные в сувенирной лавочке на набережной.

Увидев изуродованную сумочку и куколку с оторванной головой, Лиза впервые здорово испугалась. Неужели генетика? Получается, что воспитание ничего не значит, а значит лишь то, что заложено природой, дано по наследству? И что-то непременно однажды выскочит и проявится? Но что с этим делать?

– Не ругай ее, – тихо сказала Мария, увидев застывшее Лизино лицо. – Не ругай. Поговори, но не ругай.

– Да как же так? – расплакалась Лиза. – Как же так можно? С таким остервенением, с такой злостью?

– Обида, – вздохнула Мария. – А от обиды чего не сделаешь. Ей кажется, что ее предали. А предательство простить трудно.

Сдержала себя – еле справилась, но сдержала.

«И я хороша, – думала Лиза. – Вместо того чтобы проводить с ней выходные, валяюсь на диване».

В следующую субботу поехали в Абрамцево. Дорога неблизкая, но вдоль леса – прекрасного, густого, темного.

В усадьбе Анюта встрепенулась и оживилась. Бегала по дорожкам, застыла в пещере Врубеля, совсем растерялась в барском доме: какие картины и мебель, посуда и гардины! А наборные, с рисунком, блестящие полы? А вазы в ее рост? А камины!

Вышла притихшая, оробелая, задумчивая. На станции купили по пирожку и банку крупного, прозрачного, розового крыжовника. В электричке Анюта молчала, уткнувшись лбом в прохладное стекло.

Лиза потрогала дочкин лоб – слава богу, холодный.

На подъезде к Москве Анюта спросила:

– А куда мы на следующие выходные?

– Придумаем, – ответила Лиза, – мест много.

Она мысленно попрощалась с любимым диваном и намеченными планами.

Придумать-то можно, но на следующие выходные она обещала Лешке приехать в Плес – и как теперь выкрутиться?..

Но кончилось лето, вернулась неверная Аленка, и соскучившаяся Анюта ее простила. Снова гуляли во дворе, закапывали секретики, ссорились с мальчишками и бегали за мороженым. И ждали первое сентября.

И вот оно наступило. Проснулись рано, и нервничали все – и мама, и бабушка.

Мама бегала по квартире и дергала Анюту. Сто раз перевязывала банты на косичках, подглаживала и так отглаженный фартук, в сотый раз проверяла собранный накануне ранец и снова нервничала и раздражалась.

– Лиза! – укоряла ее бабушка. – Ну что ты творишь! Из праздника делаешь ужас. Угомонись!

Вышли нарядные, торжественные. В руках – букет белых гладиолусов, красивый, но тяжелый и неудобный.

Во дворе школы было не протолкнуться. Мама кивала знакомым, поправляла дочкины банты, одергивала фартук и цыкала на бабушку.

Наконец детей выстроили в шеренгу, заиграла музыка, и нестройным гуськом первоклашки двинулись за учительницей.

Анюта обернулась и увидела, что мама плачет. И почему? Странная мама, ведь сегодня праздник…

Правда, плакала не только ее мама, а почти все. Это немного утешило Анюту, и через пару минут она о мамах, ревах-коровах, забыла. Детей завели в класс, рассадили по партам, и началась новая взрослая жизнь. Школа.

* * *

Лиза скучала по Лешке.

Скучала по его рукам – крепким, нежным, немного шершавым. По его крепкой шее, пахнувшей дешевым одеколоном, по гладкой мускулистой загорелой спине, по щекам с нежной, словно девичьей, кожей и ярким румянцем. По губам – горячим, нетерпеливым, сухим.

Ее тянуло к нему, к этому красивому и сильному самцу, неприлично тянуло. Конечно, она понимала, что ничего – в смысле планов на совместную жизнь – не будет, и надо все оборвать, и так затянули… Зачем обнадеживать честного и хорошего парня?

«Лиза, ты медик!– напоминала себе она.– И все понимаешь, хватит прикидываться. Все это называется одним простым словом: физиология. Никакая это не страсть и не влечение, это фи-зи-о-ло-ги-я! А у тебя, к твоим почти тридцати, ничего подобного не было, Дымчик не в счет, это другое. Не мучайся! Бери от жизни то, что она тебе предлагает, бери и наслаждайся».

На следующие выходные, в субботу, в восемь утра, вышла из дома. Мечтала отоспаться, но встала легко, можно сказать, подскочила. Быстро оделась, выпила чаю, чмокнула дочку, вздохнула и выскочила за дверь. Город был тихий, пустой, выходной. На автобусной станции купила две ватрушки и бутылку лимонада: путь долгий, успеет проголодаться.

А Лешка обещал шашлыки.

– Боровчика зарезали, – сообщил ей по телефону, – шашлычок будет что надо!

Ее передернуло, но она взяла себя в руки. Ну да, зарезали. А для чего свиньи, коровы и куры? И не строй из себя неизвестно что, можно подумать, ты вегетарианка и не ешь мяса.

В общем – вперед, на природу. К реке, шашлыкам и сильным Лешкиным рукам.

И ничего стыдного. Жизнь. Разве лучше – одной?

13

В Плес Лиза ездила два раза в месяц. Дочка расстраивалась, обижалась и ревновала: ведь это она, Анюта, главный человек в маминой жизни, главный и самый любимый. А нате вам, завелся какой-то мужик «от сохи» – Анюта слышала, как бабушка Маша в телефонном разговоре с подругой Лидочкой шепотом говорила:

– Представь, простой деревенский мужик, совсем от сохи!

Интересно, что такое соха?

Спросила у мамы. Мама отмахнулась: отстань, мол! И вообще, последнее время мама была растерянной и раздраженной.

– Что? Какая соха, не морочь голову! Не видишь, я занята?

Чем она занята? Бульон варит, тоже мне важное занятие.

В пятницу Анюта наблюдала за матерью – начнет ли собираться? Если мама была спокойна и в хорошем настроении – значит, нет, останется дома. А если нервничала и суетилась – точно уедет.

Ну и начнется:

– Аня! Ты не видела мои новые колготки? Я их оставила на стуле!

– Не видела, – фыркала Анюта. – Нужны мне твои колготки!

– А ты? – обращалась мама к бабушке. – Ты их не трогала?

– Успокойся! – громким шепотом отвечала бабушка. – На что мне твои колготки? И вообще – при чем тут я и уж тем более Анюта? Решила ехать – не суетись. Что нервничаешь? Сомневаешься? А то как на каторгу. К любимому человеку с таким настроением не едут.

– Ну да, – недобро усмехалась мама. – Про каторгу тебе хорошо известно! И вообще, можно без комментариев!

Бабушка поджимала губы и уходила к себе, а мама продолжала суетиться. Наконец она успокаивалась и застегивала молнию на дорожной сумке. Пудрилась перед зеркалом, придирчиво разглядывая себя, и в сотый раз приглаживала волосы, кричала вглубь квартиры:

– Аня, Мария! Я ушла!

Бабушка не отзывалась, а Анюта нехотя выползала в коридор.

– Счастливого пути, – цедила она. – Когда вернешься?

– Как всегда, в воскресение вечером, – почему-то взрывалась мама. – А то ты не знаешь!

Потом чмокала ее в щеку, говорила дежурное «будь умницей, слушайся бабушку!» – и исчезала.

Анюта подходила к окну. Громко хлопала подъездная дверь, и из подъезда выбегала мама. Высокая, стройная, легкая. В темном пальто с белым воротничком, в сапожках на каблуках, в синем берете, из-под которого выбивались крупные кудри.

Анюта смотрела ей вслед и давилась слезами.

Опять к нему, к этому увальню! Аня его ненавидела.

И это вместо того, чтобы вместе провести выходные! И как провести! Сходить, например, в театр на лишний билетик – раньше они так часто делали. Или в цирк – Анюта цирк обожала. А потом посидеть в кафе-мороженом, съесть три разноцветных шарика, политых кисленьким красным вареньем: ванильный, клубничный и самый любимый – шоколадный.

Можно купить килограмм пончиков – горячих, обжигающих пальцы. Нежных, с хрустящей, посыпанной сладкой пудрой корочкой. Кажется – съешь весь пакет, а нет: проглотишь три пончика, и все, наелся.

– Аня, не торопись! – ругалась мама. – У тебя никто не отнимет! Дай немного остыть, горячее тесто вредно!

Но она не слушалась и хватала горячие. Какое остыть? Как мама не понимает, что самое вкусное именно сразу, с пылу с жару, как говорит бабушка?

Если тепло, можно просто бродить по городу.

Мама так и говорила: «Пошли побродим?»

Все было счастьем, все. Когда рядом была мама.

И они шли по Кировской, Лубянке, Ивановскому, Фролову, Сретенскому, шли и болтали. Присаживались на лавочку передохнуть и снова болтали. Анюта собирала каштаны – гладкие, блестящие, словно облитые шоколадом.

А уж когда шли в «Детский мир»! Это был настоящий праздник. Сказочный остров, где было все, о чем можно мечтать. Куклы!.. И совсем маленькие пупсы – пухлые, лысенькие, с круглыми глазками и полуоткрытыми красными ротиками, и большие куклы – куклы-девочки, как называла их Анюта, с блестящими золотистыми волосами. Куклы были одеты в платья, трусики и туфельки. Волосы у них были длинными, ниже плеч, и можно было делать прически. Плести косы, модные конские хвосты, украшать пластмассовыми заколками, «невидимками», капроновыми бантами…

Такую ей подарили на седьмой день рождения мама с бабушкой. Она лежала в большой картонной коробке, на которой было написано «Кукла Наташа».

Почему Наташа? Анюте нравилось имя Маргарита.

Маргаритка – как маленькие, нежные бело-розовые цветы. Но мама решительно запротестовала – написано Наташа, значит, она Наташа. Она привыкла к этому имени.

Анюта заупрямилась:

– А я хочу – Маргарита! Наташа дурацкое имя! Да, дурацкое и совсем некрасивое!

Но и мама не уступала:

– Никаких Маргарит! Или Наташа, или Алиса! Тебе же нравится Алиса из Страны чудес?

Спорили долго, даже обиделись друг на друга. И Аня упрямая, и мама.

«Нашла коса на камень», – вздыхала бабушка и с укоризной смотрела на маму.

Но мама так и не уступила и окончательно обиделась. Как маленькая, ей-богу!

Бросила:

– Делай тебе, Анна, добро!

И бабушка уговорила Анюту назвать куклу Алисой. Анюта нехотя уступила. Но мама?.. Какая муха ее укусила? В конце концов, это ее, Анютино, дело! А тут – сплошное сопротивление.

Мама ее так и называла – герой Сопротивления:

– Тебе лишь бы поспорить и настоять на своем! Даже тогда, когда это не имеет никакого смысла!

Еще в «Детском мире» была одежда. Правда, мама всегда кривилась: дескать, все блеклое, серое, размытое. Ну разве такое должен носить ребенок? Анюте тоже одежда не нравилась. И правда, дурацкие платья. Но однажды им повезло – при них выкинули импорт.

Это были венгерские, немыслимой красоты платья с яркими цветочками и кружевами. И моментально, как будто взмахнули волшебной палочкой, выросла длинная, как змея, бесконечная извилистая очередь. Они были совсем недалеко от прилавка и простояли всего ничего, полчаса. И мама тогда поругалась с продавщицей, противной теткой с высоким начесом и бордовой помадой.

Мама требовала три платья, а давали по два в одни руки.

– Нас двое! – настаивала мама. – И нам положено четыре! А я прошу три!

– На ребенка не полагается! – шипела продавщица. – Вы ж на девочку берете? Два в руки, и точка!

– Никаких точек! – громко чеканила мама. – Зовите заведующую!

Через какое-то время пришла заведующая – замученная бледная пожилая женщина. С виду не злая, в отличие от этой, с начесом.

– Женщина, такие правила, – заученно и монотонно твердила она. – Два в руки, не только у вас дочка, у всех дочки!

А мама не отступала.

Анюта устала, вспотела и, честно говоря, уже хотела домой, а не платья.

Она дергала маму за руку и поднывала:

– Мам, хватит. Пошли домой!

– Это дело принципа! – злилась мама, дергая Анюту за руку. – Ничего, потерпишь! Не мешай, стой и молчи!

И мама продолжала:

– А интересно, – недобро усмехалась она, – а вы, женщины, взяли строго по два в руки? Знаем мы, как живет советская торговля!

Очередь заволновалась и маму поддержала.

– Дай ей три, – устало вздохнула заведующая. – Она не отстанет.

И мама, с победным горящим взором, гордо вскинув голову, пошла в кассу платить за три платья.

– Умей настоять на своем, – говорила она на обратной дороге. – Иначе съедят. И не уступай, если чувствуешь свою правоту. Поняла?

Анюта кивнула. Только зачем ей целых три одинаковых платья?

А Лиза и сама не знала, что на нее нашло. Белены объелась, как говорила Полечка… Оттуда все, из детства. У нее не было, а у Анюты будет. Хоть и одинаковые, но три.

Еще стояли за колготками – выходными белыми и каждодневными, синими и красными. В очереди Анюта познакомилась с девочкой из города Уфы, и девочка Катя рассказывала Анюте про свою жизнь. Москва ей нравилась, только была очень шумной.

– И как вы тут живете? – все время повторяла она. – В такой суете!

Анюта пожимала плечами:

– Нормально живем, не жалуемся.

Потом они ели мороженое, и очередь за колготками казалась не такой противной, как за злосчастными платьями. Но походы в «Детский мир» были нечасто: раз в месяц, после маминой зарплаты. И куклы были на праздники – дни рождения или Новый год.

А вообще жизнь была хорошей, что там эта уфимская Катя говорила про суету? Обычная жизнь.

Но раньше любимая мама принадлежала только ей, и делить ее с кем-то Анюта не собиралась. К бабушке она не ревновала, их отношения были, как говорила бабушка, далеки от идеала. А к этому Леше…

Она его ненавидела.

Как-то подслушала разговор.

– Лиза,– говорила бабушка,– какие у тебя планы? Как это, что я имею в виду? Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду,– твою личную жизнь! Не мое дело, ты взрослая женщина? Да кто же спорит! Просто я не хочу, чтобы ты совершила ошибку! Почему я имела право на ошибку? – бабушка повторяла мамины слова. – А я не считаю, что совершила ошибку.

Мама нервно смеялась и уходила к себе. Опять поругались.

Но мама говорила, что они не ругаются, просто между ними возникает недопонимание.

Какая разница, как это называется? Для Анюты это все равно была ссора, ведь бабушка и мама замолкали на несколько дней.

Ей и с бабушкой было совсем неплохо, даже хорошо, но она все равно обижалась на маму и скучала по ней.

Бабушка объясняла, что так нельзя:

– У мамы должна быть своя личная жизнь, она молодая и красивая женщина! Это ее право! Ее, а не твое. Ты эгоистка, – упрекала она внучку. – Нехорошо, так нельзя. Мама и так отдает тебе всю себя.

Тогда Аня обижалась на бабушку.

– Хочу и плачу, – кричала она. – И ужинать я не буду, не уговаривай! И блинчики твои не буду! Не буду, и все!

– Ну и характер, – вздыхала бабушка. – Намучаемся мы с тобой… Ох, намучаемся!

А есть хотелось… Блинчиков с творогом – тем более.

Но нет, она не пойдет, не доставит бабушке такого удовольствия!

Она вспомнила про печенье в ранце и жадно съела его. Вкусно, но мало, и есть по-прежнему хочется. Надо поскорее уснуть, но почему-то не засыпалось… Может, из-за того, что ужасно хотелось есть?

Но лучше умереть от голода, чем уступить. Мама же говорила, что надо настаивать на своем? Особенно когда ты уверен в своей правоте. А она была в ней уверена. Почти всегда.

А если и вправду: мама выйдет замуж и приведет к ним в дом, в эту квартиру, чужого дядьку? Сюда, в их женское царство, как говорила бабушка?

«Ой, мамочка, пожалуйста, не надо! – мысленно умоляла Анюта. – Я знаю, что я эгоистка! Знаю, что бываю злой и грубой, знаю, но ведь… Зачем нам чужой дядька?»

А если он будет курить вонючие папиросы? А вдруг он любит выпить, а потом поскандалить? А если у него будут вонять носки? Ленка Кудрявцева рассказывала про своего отчима – как снимет ботинки… Вонь на всю квартиру, а носки меняет каждый день, просто такой вонючий.

А если он окажется вредным и приставучим? Если будет совать нос в ее, Анютины, дела, проверять дневник и домашние задания, есть же такие занудливые папаши! Только никогда он не будет отцом, еще чего! И никогда – никогда!– она не назовет его папой! И кстати, если мама женится, то есть выйдет замуж,– как они будут жить? Ну понятно, мама и этот – в их комнате, а ей что, придется перебраться в бабушкину?

Жить с бабушкой совершенно не хотелось. Во-первых, бабушка до полуночи не спит: у нее бессонница, и она читает, а возле ее кровати всю ночь горит настольная лампа. Во-вторых, бабушка часто ходит в туалет. Кряхтит, охает и плетется в туалет. В-третьих, когда наконец она засыпает, то громко храпит, даже в коридоре слышно. Ну и вообще – почему она должна переезжать из своей комнаты в бабушкину?

Вот пусть он и переезжает! И слушает бабушкин храп и кряхтение.

Про отца Анюта ничего не знала.

Маме не нравились эти вопросы – у нее сразу портилось настроение и каменело лицо.

– Потом, – отмахивалась она, – когда подрастешь. Да, расскажу. Хотя ничего интересного. Все банально и тривиально.

Аня знала: приставать к маме бессмысленно. Приставай, не приставай – ничего нового не услышишь, недаром бабушка говорит, что мама – кремень.

Вот, например, их отношения с бабушкой. Мама по-прежнему называет ее по имени. А почему? А потому, что не может простить. Аня пытала бабушку, и та, устав от вопросов, кое-что рассказала.

Бабушка уехала за любимым человеком, маминым отцом и Аниным дедом, в командировку («далеко-далеко, за тридевять земель»), без нее он бы не смог. А маленькую маму оставила с родной сестрой Ниной.

А потом эта Нина, кстати одинокая и незамужняя, маму не отдала. Оформила какие-то бумаги – и все, до свидания. Бабушка приезжала, умоляла отдать ребенка, но та не отдала, потому что у нее были документы, и вообще – ребенку не место в диких условиях. А мама считала, что бабушка должна была за нее бороться и забрать у сестры.

И кто прав? Да кто поймет этих взрослых?

В общем, отношения у них были неплохие, но мамой бабушку она так и не называла. Все «ты» да «ты», словно у бабушки нету имени, даже Анюте это было неприятно.

Или вообще безо всяких «ты»:

«В магазин сходишь?»

«Суп сваришь?»

«Уроки у Ани проверишь?»

А бабушка, кстати, хорошая. Добрая и справедливая, никогда не кричит и не злится. В отличие от мамы.

14

В автобусе Лиза приходила в себя.

Лешка встречал ее на вокзале, и она чувствовала, как он соскучился. Он обнимал ее, и у Лизы замирало сердце.

Они садились в его потрепанный грузовичок и ехали в Плес. У леса он глушил мотор, и они целовались.

– Ты как ребенок, – смеялась Лиза. – Не можешь потерпеть?

– Не могу, – притягивая ее к себе, отвечал он, – очень соскучился!

Она не отвечала тем же, хотя видела, что он этого ждет.

Почему не отвечала? Она ведь тоже скучала. Может, просто вредничала?

– Ну, что нового? – с трудом оторвавшись от него, спрашивала Лиза.

И, нехотя заведя мотор, он принимался рассказывать:

– Комбикорм на зиму закупили, – перечислял он, – затарили весь сарай, можно спать спокойно. А вот сена маловато: дождей было много, не успевали сушить, вот и погнило.

И тут же улыбался:

– Зато весь погреб в запасах – мать расстаралась. Да и огурцов в этом году было о-го-го, урожаище! И ягод достаточно. Короче, варенья мать наварила целую уйму! Я два раза в город за баллонами ездил.

Лиза грустнела.

– За какими баллонами, – растерянно спрашивала она. – Для чего баллоны?

Он смеялся.

– Да за банками, Лиз! Баллоны – это трехлитровые банки. Ты что, не знала?

Лиза вздыхала.

– Нет, извини.

Потом Лешка рассказывал про сестру, сеструху, как он ее называл. Про ее мужа-пьяницу, про драки и вызов милиции. Повторял, что сеструха дура, а ведь баба красивая и хозяйственная, но дура дурой: держится за эту сволочь и не уходит, талдычит, что у детей должен быть отец.

– А какой он отец? – окончательно расстраивался Лешка. – Говно, а не отец! Нет, – мотал он кудрявой заросшей головой, – не понимаю!

– Любит, наверное, – осторожно вставляла Лиза. – Вот и причина.

– Лю-ю-ю-бит? – Лешка дергался на сиденье и делал зверскую гримасу. – Кого? Этого пьяницу?

– А что, – усмехалась Лиза, – пьяниц не любят?

И со вздохом добавляла:

– Всех любят, Леш. И плохих в том числе. И, кстати, плохих даже больше. Это хорошим не везет, не замечал этой закономерности?

Лешка ерзал на сиденье, расстраивался.

– Не знаю, – неуверенно отвечал он, – тебе виднее. Только должна же быть у женщины гордость? Вся морда в синяках, а она рассказывает, что об шкаф долбанулась! Типа, люди дураки!

Лиза молчала.

Высокомерной она себя не считала, да и отлично помнила свое нищее детство с мам-Ниной: и байковые платья с заплатками на рукавах, и потертые сандалии, и перловую кашу на ужин… И все-таки – эта донельзя простая и откровенная, совсем другая жизнь была ей чужда.

«Лешка хороший, – убеждала себя она, – и нет его вины в том, что он такой, простой и примитивный».

Как нет вины, что он здесь родился и вырос – в российской глубинке, возле сарая со скотиной, погреба с баллонами, с заготовкой комбикорма, с потрепанным стареньким грузовичком и ситцевой, в мелкий цветочек, рубашкой…

Он простой, но честный и прямолинейный. Такой не предаст и не сделает зла, ему можно верить и можно довериться, только… Только жизни у них очень разные. И радости разные, и увлечения, и стремления. Вдруг вспомнились слова Димкиной матери: «У вас совершенно разные жизни».

Выходит, Стелла была права?

Но, может, это можно исправить? Привезти его в Москву и показать то, что она любит. Старые итальянские фильмы, любимый «Современник», «Ленком». Повести в Пушкинский и показать импрессионистов, рассказать ему про них, про их жизнь и творчество. Можно и в Третьяковку, наверняка она его потрясет. Можно показать старые улочки Москвы, любимый Арбат, Замоскворечье, Сокольники.

Показать свою жизнь, поделиться ею, чтобы он понял, прочувствовал, проникся, полюбил. Заставить прочесть любимые книги – Чехова, Бунина, Трифонова. У него цепкий ум, он поймет. Подправить его, образовать, улучшить, черт возьми… Только какой из нее Пигмалион, а из него Галатея… Какой из нее профессор Хиггинс, а из него Элиза Дулитл?[6] Смешно…

Ах да! Еще было бы неплохо сводить его в парикмахерскую, состричь буйные кудри и сделать нормальную стрижку. И приодеть. Снять матросские широченные клеша, и рубашку – белую в красный цветочек – снять и выкинуть. И заодно – голубую в зеленый горох. Не забыть про ботинки, купить нормальные югославские или чехословацкие. Достать – и заставить надеть.

А что с профессией? Шоферы нужны везде, но… Лизе не хочется, чтобы ее мужчина водил грузовик. А с образованием в семь классов хорошую работу не найти. Значит, вечерняя школа? Десятилетка, техникум и так далее? Приодеть, переодеть можно. Образовать, показать, объяснить, приучить… На это нужно время, но все возможно.

«А у тебя, Лиза, благодетельница и спасительница, есть на это силы, а главное – желание? Тебе это нужно? Тратить время, таскать его по музеям и театрам, объяснять, поучать, приучать? – задавалась она вопросами. – А Анюта, как она воспримет эти отношения? А Мария? Впрочем, дело точно не в ней…»

И главный вопрос – хочет ли она, Лиза, этой совместной жизни? Хочет ли делить кров и постель, просыпаться с ним по утрам и засыпать вечером, завтракать, ужинать, смотреть телевизор, ходить в магазин, в гости и просто быть рядом? Ежедневно и всю жизнь?

Готова ли она объяснять, когда можно не объяснять? Когда можно друг друга понять без объяснений, а просто потому, что вы смотрите в одну сторону – читаете одни книги, любите одни и те же фильмы, всю жизнь ходите по одним и тем же улицам, а потому и понимаете друг друга по одному взгляду?

Потому что вы из одной среды, вот и все. И никакой она не сноб: это реальность.

От этих мыслей было противно. Возомнила себя, тоже мне, столичная фифа! Ну да, повезло, родилась в Москве, но разве это ее заслуга?

А если бы было наоборот? Если бы Лешка жил в Москве – в другой семье, с условиями, а она бы была простой деревенской девчонкой: окончила бы восемь классов, работала на почте или стояла бы за прилавком? Окучивала картошку, ходила за коровой и за свиньями? Или росла бы с Марией на Севере, в глуши… Что бы тогда из нее получилось?..

А так все было прекрасно.

Тетка Дарья – Лешкина мать – на время Лизиного приезда жилплощадь освобождала: уходила к дочери. А если у той запивал муж и начинались пьяные разборки, уезжала к сестре в Иваново.

Два дня и две ночи они хозяйничали в Лешкиной избе.

Впрочем, особо хозяйничать не приходилось, Лешкина мать оставляла готовое. В погребе стояла кастрюлища с вкуснейшими кислыми щами или грибным, из сушеных белых, супом. В чугунной гусятнице – тушеная курица или свинина. А то и голубцы – большие, с ладонь, вкусные и сочные. В банке-баллоне – темно-бордовый, как вино, компот из смородины, такой вкусный, что ум отъешь, как говорила Полечка.

Лизе нравилось вечерами сидеть у печки, в которой потрескивали березовые полена и докрасна раскалялась чугунная дверца, а жар опалял лицо. И Лешкина комнатка нравилась – небольшая, с удобным раскладным, недавно купленным диваном. И чай из блестящего самовара, заваренный с липовым и смородинным листом. И маленькие запотевшие окна, из которых была видна Волга, и крыши домиков, и темнеющий в сумерках лес.

И Лешка, раскинувший крепкие мускулистые руки, и его широкие загорелые плечи, и длинные ноги, и красивый античный живот, и спутанные, взмокшие кудри, и полуоткрытый рот со щербатыми передними зубами – кто в деревне заморачивается по такому поводу?

Ей было спокойно и хорошо. Разве не это главное?

Но как научиться жить настоящим, сиюминутным – неторопливостью дня, уютом вечера, Лешкиной нежностью? Жить и не думать о будущем?..

Осень в Плесе, и ранняя и поздняя, была не просто красивой – она была сказочной. И короткое бабье лето с его яркими и неповторимыми красками, и ноябрь, с уже опавшими, облетевшими и потерявшими живую яркость листьями, покрытыми первой изморозью. Утра уже были холодными, но днем ненадолго теплело, и они шли в лес, где все еще пахло землей и грибами, и горло перехватывало от звенящей тишины и покоя.

Однажды встретили Люсю – Люсинду.

Лешка отошел в сторону.

– Все наезжаешь? – с усмешкой спросила та. – Совсем обеднела столица на кавалеров?

– Это мое личное дело, знаете ли, – ответила Лиза.

– Твое,– кивнула Люсинда.– Только подумай, что потом с парнем будет. Ну, когда наиграешься и дашь ему отставку. Он парень простой, деревенский, но – чуткий, нежный, сама небось знаешь! Попользуешься и бросишь – и не жалко? В мужья он тебе не годится, ты же у нас городская, – недобро усмехнулась Люсинда. –  Зайди перед отъездом, – вздохнула она. – Маше посылочку соберу. Как она, не хворает?

Лиза мотнула головой.

Люсинда вздохнула, махнула рукой и, не попрощавшись, пошла дальше.

За посылочкой Лиза не зашла.

* * *

Приближался Новый год.

На улице появились елочные базары, и над городом стоял стойкий острый запах хвои.

Покупать елку Лиза не торопилась: чем позже купишь и занесешь в тепло, тем дольше простоит.

А вот продуктами и подарками запасались заранее.

После работы Лиза оббегала магазины, где-то что-то выбрасывали. Очереди везде были нешуточные.

И Мария не отставала: ее смена была днем.

В «Сороковом» выбрасывали то сухую – строго по палке в одни руки – колбасу, то венгерских толстобедрых курочек, то зеленый горошек, без которого оливье не оливье, то вишневый компот, то маринованные огурчики фирмы «Глобус».

С майонезом и шпротами было попроще. Да и утки – и даже гуси – иногда попадались.

Все добытое складывалось в тайник – в самый нижний ящик бывшего Полечкиного буфета: вглубь, подальше от «некоторых», как говорила Мария.

«Некоторые» – это, конечно, Анюта, большая любительница колбасы и маринованных огурчиков.

Надеясь на бабкину жалость, она нарезала круги вокруг буфета и клянчила, клянчила.

У Марии рвалось сердце.

– А как же праздник? – чуть ли не со слезами спрашивала она. – Ань, ну ты же разумная девочка! А что скажет мама?

Анюта обнимала бабку и продолжала скулить:

– Ну, баб! Ну если очень-очень хочется! Один бутербродик, а? Всего один! И три то-о-оненьких кусочка колбаски! И два маленьких, самых маленьких огуречика, ба!

И Мария не выдерживала – да и какая бабка выдержит? Узкий батон колбасы съедался за пару дней, а уж про банку огурцов и говорить нечего.

Мария охала, беззлобно ругалась на внучку и приговаривала: что скажет мама?

Анюта смеялась и отвечала, что маму не боится.

– А если ты, ба, так боишься, то иди в гастроном и лови свою колбасу!

Дерзкая росла девица, сообразительная.

Лиза уставала.

Вроде и рабочий день у медиков шесть часов, а не восемь, но пока все закончишь, заполнишь карты, поболтаешь с коллегами, зайдешь перед уходом к тяжелым, чтобы уйти со спокойной душой, – и сил ни на что больше нет.

А потом метро, магазины, очереди. Приползала еле живая.

Дома же Анюта со своими капризами да Мария с неотложными разговорами и желанием обсудить важное.

– Я очень устала,– вздыхала Лиза.– Можно перенести важное дело на потом?

С иронией, конечно, – но Мария обижалась и уходила к себе.

«Трудно мне с ней, – думала Мария, – очень трудно. Она так и не простила… Столько лет, а обида не ушла.

И не стали родными людьми, как я ни старалась. Я, конечно, ею горжусь, она хороший человек. Но смогла ли я полюбить ее, как мать любит дочь? С Анюткой все понятно – ее я люблю и чувствую, мы понимаем друг друга. У нас свои секреты. С внучкой получилось, а с дочкой нет… Я виновата, и у вины нет срока давности…

Жаловаться грех: забрала, приняла, терпит. Терпит как соседку или дальнюю родственницу. Злится, что я не приняла ее дурацкий роман с этим Лешкой. Сначала Димку, выпендрежника, не приняла, а теперь Лешку. Лешка неплохой парень, но не ее человек, неужели она не понимает? Вот Ленечка…»

Мария ни минуты не сомневалась, что это ее мужчина. И ни минуты не жалела о своем решении – быть там, где он. Он всегда говорил, что выжил только благодаря ей, ее любви и поддержке. Да и она бы без него не жила – разве это была бы жизнь? Нет, ни о чем она не жалела…

Значит, все справедливо? Лизина обида и отчужденность, нежелание попытаться сблизиться, понять, пожалеть – ну хоть самую малость! Иногда улыбнуться, просто так – потому что день был хороший, потому что поправился ее пациент, совсем поправился, и этому помогла она, Лиза… Мария была бы рада и такой улыбке, которая пусть и не ей, но улыбка… Но, наверное, она и на это не имеет права.

Скоро Новый год, любимый праздник. А настроения нет. Где будет Лиза? Останется или уедет? А если уедет – что будет с Аней?

Но вопросов Мария не задает – знает реакцию. Просто ждет. Все, что ей осталось, – это ждать.

* * *

Лиза сидела на кухне.

Вспомнилось, как сегодня привезли старушку. Упала на улице. Разбила голову, ну и перелом, конечно, – рука. Повезло, что не бедро, было бы совсем плохо. Вспомнила ее глаза: испуганные, растерянные. Дрожащий голос:

– Дочка, а я поправлюсь, за собой-то ходить смогу? Больше-то некому, нет никого…

Вспомнила, как сжалось сердце, как чуть не заплакала.

«Чужая старушка. А тут родная мать, а я… Нельзя так, нехорошо. Я должна быть мягче, терпимее. Столько лет прошло, а не лопнул нарыв, не прорвался».

Она подняла голову и увидела, что на пороге кухни стоит Мария.

– Лизонька, – еле слышно произнесла она. – Прости меня, Лизонька. Я себя не простила. Хоть ты прости.

От растерянности и неожиданности Лиза кивнула.

«Господи… как почувствовала, о чем думаю».

– Чай будешь? – смущенно спросила она.

15

За окном мело. До Нового года оставалось всего ничего.

Лиза мучилась: что делать? Впервые – впервые! – любимый праздник был не в радость.

Лешка был уверен, что на Новый год они будут вместе, а как иначе? В главный праздник – и порознь? Он все продумал: как срубит елочку, вернее – елку, как поставит ее в центре зала, как нарядит… Достал из сарая коробку с игрушками, обнаружилось много потертых да побитых, рванул в Иваново, накупил новых – блестящих, переливающихся.

Там же, в Иваново, купил и подарок Лизе. Тоненькие золотые часики, красивые – глаз не оторвать! Копил, во всем себе отказывал. Не только копил, но и калымил. Мамке не сказал, обидится: ей байковый халат, а этой, московской, золотые часы? И не похвастался, спрятал. Но доставал, любовался – красота! Тоненькие, нежные, как раз на изящную Лизкину руку.

И представлял, как достанет коробочку, пахнущую клеем, откроет, а потом наденет на ее руку… Глаза закрывал и улыбался.

Мечтатель.

Думал и о новогоднем столе. Винегрет обязательно – винегрет полагается. Курица жареная полагается, боровчик – без мяса никак, тем более все свое, домашнее. Сало – мать его солит отлично. Ну и из погреба всякое, по мелочи, сопутствующее: помидоры соленые, огурчики, капустка квашеная, грибки… Картошечка отварная, куда мы без картошки. На стол всегда ставили в чугунке, из печки, с пылу с жару, крышку снимешь – пар валит: ароматный, чесночный. Разумеется, пироги, какой праздник без пирогов!

Лешка все умеет, ну или почти все – несложно ему и стол накрыть, и ужин спроворить, а печь не умеет, не научился… Значит, обойдемся без пирогов. А к чаю – торт. Большой, с кремовыми цветами, похожий на клумбу. Уже договорился с Наташкой, сестрой школьного друга, – она в гастрономе заведующая.

Ну и шампанское. Он его не любит, а Лизка любит, да и положено.

Ждал праздника Лешка, как не ждал никогда. Неужели они будут вместе? Он – и его любимая, самая лучшая, самая красивая, его невозможная женщина. Он смотрел на своих, местных, бывших одноклассниц или соседок, смотрел и на заезжих туристок и понимал, что ни одна из них – даже самая симпатичная, самая стройная – в подметки не годится его Лизавете. Лучше ее не было никого.

* * *

Ехать на праздник в Плес? Нет, невозможно, Лиза не может оставить дочку и Марию: Новый год праздник семейный, а именно Анюта и Мария – ее семья. Пригласить Лешку к ним? В их женское царство, в их дом, на самый семейный праздник? Сомневалась – но, увидев его глаза, задумалась.

А может, решиться, решиться и позвать? Может, попробовать? Может, это и есть шанс попробовать? Ну, не может она просто взять и забыть про него, взять и наплевать – это совсем последнее дело.

В самом конце декабря Лиза плохо себя почувствовала.

Сначала думала – вирус, банальное ОРЗ, вон все болеют. Но ни насморка, ни боли в горле не было, как и температуры, только слабость и постоянное желание спать. Еле отрабатывала смену, а придя домой, тут же ложилась и засыпала. Затошнило через неделю – и Лиза все поняла.

Господи… Час от часу не легче. Вроде все считала, все контролировала и была уверена, что и быть ничего на может. Почти уверена. Оказалось – зря. Отнесла в лабораторию анализ на «мышку»[7], и все подтвердилось.

«Жизнь сама расставляет точки и запятые, – подумала Лиза. – Вот и решение. Лешка приедет в Москву, а там… Там посмотрим». Посмотрим, как все сложится. С Аней, с Марией. И с ней. А пока она ему ничего не скажет, она подождет.

«Но как же ты умудрилась влипнуть, – злилась на себя Лиза, – и зачем тебе это? Зачем – сейчас, когда ты ни в чем не уверена, когда ты – единственный кормилец! Надо работать, а не водить за руку несмышленого провинциала! Только все устоялось и устаканилось…»

Нет, она не готова принимать важные решения, у нее нет на это ни сил, ни желания. У нее нет уверенности – вот что самое главное!

«А может, это знак судьбы, подсказка, которая поможет принять это самое решение? Может, все не так страшно и я, как обычно, все сильно преувеличиваю? – тут же противоречила себе Лиза. – Да мало ли в столице приезжих! И все прекрасно устраиваются, работают, зарабатывают, делают хорошую карьеру! А я все придумываю, усложняю и боюсь, вот же дурочка!

Лешка же любит меня! Он заботливый, работящий, неизбалованный, обожает детей и стариков уважает. Он настоящий мужчина. И у нас все получится, мы любим друг друга… Мы же любим друг друга?..»

Голова рвалась от сомнений.

* * *

– Не-е-ет, – засмеялась она, – боюсь, твой винегрет мне попробовать не удастся.

Она видела, как он растерялся.

– Ты не приедешь?

Лешка стал белым как полотно.

Лиза покачала головой:

– Не-а.

Выдержала паузу.

В голове мелькнуло: «Вот я стерва».

И наконец сказала:

– Ты, Леш, приедешь. Ты приедешь в Москву. Сам посуди: как я брошу своих? Новый год – праздник семейный. А курицу свою и банки с соленьями прихватишь с собой! Договорились?

Ошарашенный Лешка кивнул.

Было видно, что он такого не ожидал. Если она приглашает его домой – туда, где дочка и мама, да еще и в Новый год? Значит, она все решила?..

И он почувствовал, как запылало лицо, как мелко и противно задрожали руки. Только бы она не увидела, только бы не заметила. Стыдно.

* * *

За три дня до праздника Лиза объявила, что у них будут гости.

– Кто? – радостно закричала Анюта. – Кто, мам? Ну, мам! Что за секреты?

– Алексей, – почему-то упавшим голосом ответила Лиза, – мой летний приятель.

Захлопав глазами, застыла Анюта.

Дернулась, хмыкнула и отвернулась Мария.

– Что, недовольны? – усмехнулась Лиза. – А мне наплевать! И на ваше мнение наплевать, и на ваши кривые лица! Тоже мне, аристократия! Одна на поселении свою жизнь провела, а другая…

Лиза вовремя замолчала, развернулась и ушла к себе.

– Ба, – испуганно спросила Анюта, – что это с ней?

– Конец года, – вздохнула Мария. – Мама устала.

Голова разрывалась. Срочно выпить таблетку и спать. И вообще ни о чем не думать. А что будет, когда они всё узнают?

Страшно представить, что начнется.

«А сейчас спать, завтра рано вставать. Но как это все будет? Лешка за нашим столом, Лешка в моей кровати? А совместный завтрак? Может, все отменить?..»

Ну нет: слабины она не даст. Это ее личная жизнь, и она имеет на нее право.

Вырвало перед выходом из дома. Лиза умылась холодной водой, снова почистила зубы и посмотрела на себя в зеркало.

– Ну что? – спросила она бледную, чернобровую и черноглазую женщину, – готова? Если да – вперед, не прислушиваясь и не оглядываясь. Ты не такое смогла, а здесь растерялась?

* * *

В доме было тихо, и, открыв дверь, Лиза решила, что никого нет.

Первая мысль: где дочка? Время – восемь, на улице темень, ей запрещено выходить в это время.

А Мария? Ну, эта могла пойти в магазин.

Лиза повесила пальто, скинула сапоги и прошла в квартиру.

Все были дома.

Анюта лежала на диване и читала книгу. Глянула на мать и отвернулась.

Взбешенная Лиза ворвалась в комнату Марии. Та же картина: Мария лежала на диване и слушала радио.

– У нас кто-то умер? – закричала Лиза. – У нас траур? Я притащилась с работы, хочу есть и вообще, – а тут лежбище и тишина, как на кладбище! В чем дело?

Голос ее набирал обороты.

– Я хочу знать, в чем дело! – повторила она. – Вы меня слышите?

Все слышали, попробуй не услышь. И через минуту на кухне появилась дочь, а следом за ней и Мария.

Лиза села на стул, оглядела вошедших и, вздохнув, сказала:

– Я вас внимательно слушаю! Кто-то заболел, съел что-то несвежее? Ну, я жду. Я же доктор, помогать людям моя прямая обязанность!

– Спать охота, – зевнув, пискнула Анюта, – а что тут такого?

– Голову жмет, – виновато пролепетала Мария. – Наверное, давление. Метель обещали.

– Ужин есть? Или по причине тяжелой болезни отсутствует?

Закивав, Мария бросилась разогревать ужин.

– А ты, моя дорогая, – усмехнулась Лиза, – неси мне тетради! Все, поняла? Ну и дневник заодно!

Скривив гримасу недовольства, дочка медленно поплелась за перечисленным. Бояться ей нечего, домашнее сделано, в дневнике ничего нового – и почему мама злая как ведьма? Просто не мама, а мегера…

Лиза молча жевала котлету. Есть расхотелось, настроение было безнадежно испорчено. Выпендриваются они, а? Гость мой им не по душе! Совсем обнаглели! Особенно эта, мелкая!

Наутро были сварены овощи на оливье, вытащен из буфета пакет муки, на подоконнике оттаивал маргарин для тертого пирога.

«Пришли в себя, – хмыкнула Лиза, глотнула кофе и посмотрела на часы. – Ого! Пора бежать, а то опоздаю».

И, не простившись, громко хлопнула дверью.

Лиза шла быстрым шагом по Кировской. Утренний морозец, прихвативший лужицы, был некрепок, но ощутим.

Воздух пах свежестью и снегом – красота. Зиму Лиза любила.

В витринах зажигались новогодние гирлянды, сверкала мишура. В окнах стояли Деды Морозы – разного калибра, но в неизменно красных шубах и шапках. Иногда компанию им составляли Снегурочки в голубых шубках и блестящих круглых шапочках. Внучки одинаково улыбались и таращили глупые кукольные глаза.

У «Детского мира» тоже стояла елка – огромная разукрашенная красавица.

Господи, сколько же в ней метров и как ее довезли?

«Надо бы с Анькой сходить, – подумала Лиза, – вот только когда? Завтра надо встретить Лешку, обустроить его и помочь Марии с новогодним столом. Сегодня после работы – в парикмахерскую…»

Лиза еле уговорила мастера Свету: все хотели быть красивыми за новогодним столом.

– Вы как всегда, Елизавета Владимировна! – канючила Света. – А у меня полный аншлаг! Ладно, приходите к пяти. Попробую засунуть вас между!

– Засунуть вас между, – рассмеялась Лиза. – Хорошо звучит!

* * *

Автобус прибывал в три часа дня.

Притоптывая ногами, Лиза стояла на остановке. Заметно похолодало – ну да, обещали. Холодно и ветрено: погода менялась по несколько раз на дню.

Подъехал автобус, и она увидела Лешку.

Лешка тащил картонный коричневый чемодан и огромный, бурого цвета, потертый рюкзак.

На нем был черный тулуп со светлым кудрявым мехом, черная, кроличья, съехавшая набекрень ушанка и, господи, валенки…

Вот вам и женишок. Лизе хотелось исчезнуть.

Увидев ее, Лешка разулыбался, помахал рукой и, подхватив чемодан и рюкзачище, поспешил ей навстречу.

– Привет, – сухо сказала Лиза, кивнув на его обувь. – Ты тут проездом?

– Проездом? – растерялся он. – Каким проездом? Я к вам, на Новый год.

– А!– усмехнулась она.– А я подумала, проездом на Северный полюс! Леш, так в Москве не ходят! Во-первых, сразу промокнешь. А во-вторых – сопреешь.

– А-а-а, – сообразил он, – надо было калоши…

– Непременно, – кивнула она. – Вот калоши – это непременно! Это единственное, чего тебе не хватает!

«Пугало огородное, – злилась она. – И как с таким, как? И куда? Мои сейчас от смеха помрут… Тулуп, валенки, шапка эта дурацкая! А чемодан и рюкзак? Где он откопал этих чудищ?.. Ладно, обратно не отправишь, – вздохнула она. – А там разберемся».

А до него не дошло, почему любимая злится и уклоняется от объятий. Он так сильно соскучился, а вот она, кажется, нет…

Он так расстроился, что в глазах выступили слезы. Что ее так огорчило?

«Черт, вот балбес, – наконец сообразил он. – Валенки! В валенках в столице не ходят! Так это дело поправимое, у меня в чемодане ботинки! Что ж я, совсем дурак, за праздничным столом – и в валенках? Просто в автобусах плохо топят, дорога долгая, вот мамка и посоветовала, чтоб ноги не мерзли. А Лизка разозлилась!»

Он огляделся по сторонам – народу в вагоне метро было много, но в валенках и правда никого…

«Прямо сейчас бы скинул и выкинул! Достал бы ботинки, надел, и Лиза перестала бы обижаться. В автобусе надо было, вот я дурак! А тут, в метро, как? Да никак…»

Ехали молча. Лиза смотрела в сторону.

Беда…

Лешка не обиделся, но чувствовал себя отвратительно. Может, мамка права, не подходят они друг другу? Другая она, его Лиза. А может, и не его…

Да что он такого сделал? Могла бы предупредить, а то скривила лицо и молчит. Плохо началось в Москве, плохо. И вообще, Москва ему категорически не нравилась: все куда-то бегут, толкаются, задами стукаются, плечами… Никогда Москва ему не нравилась, а уж сегодня!

Вроде никто на него не смотрит и пальцем не тычет, не ржет и не куражится, а все равно Лешке плохо… Потому что Лиза на него не смотрит, отвернулась и делает вид, что они порознь, не вместе. И такая обида подступила, такая тоска! А может, взять чемодан с рюкзаком и выйти на следующей станции? Взять и выйти, и наплевать на этот чертов праздник? Пусть знает, что он тоже человек, а не пугало огородное.

Но на такой решительный шаг его не хватило. Попробуй сделай! Он так по ней соскучился, что еле дотерпел, а сейчас взять и выйти?

«Ладно, посмотрим, что будет дальше. Ну не могу я вот так взять и уехать, умом же двинусь, если уеду. Не могу без нее. Люблю сильно. Такие дела».

У двери в ее квартиру он окончательно растерялся, глянул на валенки, потом на Лизу и робко спросил:

– Может, снять? У меня в чемодане ботинки.

Лиза с усмешкой пожала плечом и ничего не ответила.

Лешка быстро скинул валенки, переживая за запах, идущий от влажных шерстяных носков, незаметно втянул носом – нет, вроде нормально – и, как фокусник, молниеносно достал из чемодана завернутые в газету ботинки. Нормальные такие, коричневые, на шнурках, купленные в сельпо…

И тут же с ужасом сообразил, что носки на нем толстые, вязаные и что носки эти чертовы ни за какие коврижки не влезут в новые коричневые ботинки.

Пришлось ворошить чемодан.

С красного перепуганного лица лился градом пот. Противно дрожали руки. Наконец попались обычные, тонкие – те, что надевают именно под ботинки.

Теперь предстоял сущий трюк. И, кажется, он был сложнее предыдущих. Переодеться. Переодеть носки – сменить шерстяные на обычные.

Прислонившись к стене, спокойная и равнодушная Лиза рассматривала свежий маникюр.

Казалось, что все его трюки, все муки, весь ужас, который он испытывал, не имели к ней ни малейшего отношения. Они опять были порознь, как там, в метро.

Наконец кошмарная процедура закончилась. Лешка отер горящее пламенем, мокрое от пота лицо.

Щелкнула застежка чемодана – и, приосанившись, придав голосу наигранную легкость, он заявил:

– Ну все. Я готов!

Лиза подняла на него глаза, внимательно посмотрела и вздохнула:

– Ну что ж… пойдем.

16

Из квартиры вырвался запах подгоревшего теста, и Лиза скривилась:

«Ну вот, опять Анькины эксперименты! Ассистентка, прости господи. А в итоге – грязная плита и перевод продуктов».

И, кажется, это расстроило ее окончательно и бесповоротно.

– Аня, Мария! – крикнула она. – Мы дома!

На кухне что-то грохнуло, и в коридор выбежала разгоряченная и всклокоченная Аня.

– И ничего страшного не случилось! – затараторила она. – Подумаешь, кекс подгорел! И никакие продукты я не испортила. Обычный цитрусовый готовый кекс из пакета! Подумаешь, восемьдесят копеек!

– Все тебе «подумаешь»! – снимая сапоги, раздраженно фыркнула Лиза. – Ладно, закончили. Проветри кухню – гарь сплошная, и иди делать уроки.

– Какие уроки, мам? У нас же каникулы, – чуть не плача, ответила девочка.

Лиза махнула рукой.

Из комнаты вышла Мария. На лицо надета улыбка вежливости.

– Добрый день, Алексей. Как добрались? Как там Люся и мама?

Лешка что-то залопотал. Он снял свой огромный нелепый тулуп и долго пытался повесить его на вешалку, но тулуп срывался и падал на пол, и Лешка, красный как рак, чуть не расплакался.

«Выгляжу полным идиотом, все из рук валится. Валенки еще эти, носки… Все по-дурацки, опозорился по полной. Может, все же сбежать?»

Лиза со вздохом пристроила тулуп на табуретку, взяла Лешку за руку и повела в свою комнату.

– Отдыхай, – сказала она, – и не тушуйся. Пойду чайник поставлю, чаю попьем, я замерзла. Только без кекса, он приказал долго жить. Но, кажется, есть овсяное печенье.

– А я пряники привез, – обрадовался Лешка, – и пирожки мамкины! Мамка вам напекла, с чем – не знаю, она укладывала.

– Разберемся, – устало и обреченно бросила Лиза. – Переодевайся и приходи, жду тебя на кухне.

Лиза поставила чайник и встала у окна.

В окнах напротив мигали елочные гирлянды. По улице, подняв воротники, спешили по своим делам прохожие – забегали в магазины в последней надежде отхватить что-то ценное. Кому-то везло, и тогда они выскакивали с кульками и бежали дальше – домой, домой… Завтра ведь Новый год.

Наконец засвистел чайник, и, вздрогнув, Лиза принялась накрывать на стол. Чашки, блюдца, ложки. Колбаса и сыр, свежий хлеб, масло.

«Наверняка Лешка проголодался с дороги. Да и мне не мешает поесть, весь день в бегах… На работе схватила пару печенек, чаю глотнула и дальше… А ведь сейчас надо питаться. Господи, – терзалась Лиза, – с этими дурацкими Лешкиными валенками забыла, что к пяти надо было в парикмахерскую, теперь прически не будет. Ну и черт с ней, какая прическа – с тулупом на табуретке!»

Кинув заварку в маленький чайник, налила кипятку.

– Аня, Мария! – крикнула она. – Идите пить чай!

Она зашла в комнату.

Он сидел на стуле. Напряженный, застывший, с прямой, словно деревянной спиной и ровно сложенными на коленях руками. Аккуратно причесанный, в новой фланелевой рубахе – клетчатой, застегнутой на все пуговицы. В привезенных из дома тапках. Печальный и обреченный.

У Лизы дрогнуло сердце.

Но тут она принюхалась и поморщилась:

– Что-то разбилось? Чем так воняет?

Пахло в комнате невыносимо.

У Лешки задрожали руки.

Все, теперь уже все, это конец. Больше ему не оправдаться и не выпутаться, да и надо ли? Не подходит он ей, он вообще сюда не подходит. Не подходит к этой квартире, к этой комнате с красивыми занавесками. К высокой узкогорлой вазе на широком каменном подоконнике не подходит, к шкафу, плотно забитому книгами, не подходит. К круглому и изящному столику и вышитой салфетке, лежащей на нем. К картине на стене, тоскливой и какой-то размытой – и чего в ней красивого? Темный осенний лес, опавшие бурые листья, вихлястая тропка… К которым он – не подходит.

Не подходит, не вписывается.

Дышать тяжело. Вроде и потолки высокие, и окна будь здоров – а душно, на воздух охота. На простор, в лес, на берег, в поле.

И к городу этому он не подходит: плохо ему, неуютно и тошно. Шныряют все, несутся, как будто что-то украли и вот-вот собьют друг друга, – и ведь не остановятся, дальше побегут…

И машин много. Столько машин, что ему – мужику и шоферу – страшно становится: как они от них уворачиваются? И воняет ужасно – гарью, выхлопом, и чем здесь дышать?

Вроде огромный город, а тесно.

Не сможет здесь Лешка. Задохнется. Даже с ней, даже ради нее. Бежать, чтобы больше не позориться, чтобы она над ним не смеялась, что он пентюх деревенский, неловкий.

И дочку ее, соплюху эту, он побаивается, и бабку. Но дочку, кажется, больше…

А раньше ничего не боялся – ни реки, ни леса, ни самой тяжелой работы, ни шпаны, ни начальства. Пьяного деверя своего не боялся: в пять минут скручивал, когда все по сараям прятались. Связывал, давал пинков и укладывал на сеновал. Тот и вырубался, только скулил как бобик, а ведь здоровый мужик.

А здесь он всего боится. Девчонки этой рыжей, бабки надменной – и все еще красивой, и города этого. А самое главное – ее, Лизы. У себя не боялся, а здесь боится. Потому что там она была своя, в смысле, его, Лешкина. А здесь – чужая.

– Чем пахнет? – морщась, повторила Лиза. – Ты что-то разлил?

– Одеколон это. Что, не нравится?

Лиза растерялась.

– Ну, не знаю. Ядрено очень. Может, выветрится, и ничего…

Лешка достал из чемодана пузырек и протянул ей.

– Одеколон, – сказал он. – Обычный одеколон, «Тройной» называется. Не яд, Лиз, и не коровье говно. Что я опять сделал не так?

Лиза смутилась, залепетала извинения, принялась оправдываться. Сказала, что всегда реагирует на резкие запахи, потому что начинает болеть голова, просто непривычно…

– А вообще ничего ведь страшного! Не обижайся, сейчас проветрим, подумаешь!

Она открыла окно и улыбнулась:

– Чай, наверное, остыл! Ну, где твои пироги?

Он здорово разозлился, ее мирный Лешка.

И прав: налетела на мужика, а ему и так неловко. И валенки эти, и тулуп. И старый чемодан с рюкзаком. И то, как его приняли. Насмешливый взгляд Марии, полное Анькино безразличие… И она хороша – злая как кобра, насмешечки эти, подколочки… Как же – интеллигенция, врач! А интеллигентный человек никогда другого не унизит и неудовольствия не покажет. Не говоря уж о насмешках.

Стараясь сгладить, исправить неловкую ситуацию, Лиза нахваливала Дарьины пироги. Она перечислила меню на Новый год и сообщила, что на первое января у них билеты в цыганский театр «Ромэн». Что других было, конечно же, не достать. Там она не была, но отзывы хорошие, всё с танцами и песнями, в общем, цыганский табор, здорово, да?

– А второго – Красная площадь, Царь-пушка и Царь-колокол, и Новый Арбат, – перечисляла она. – Ну и просто прогулки по городу, по моим любимым местам. Покажу и расскажу все, что знаю. Теперь я экскурсовод! – смеялась она. – На Волге был ты, а здесь я!

Хмурый Лешка пил пустой чай и молча кивал.

Ночью она прижалась к нему, к знакомому и любимому телу, теплому и ладному, по которому всегда скучала, прижалась и носом уткнулась в его гладкую горячую шею.

Но он ее не обнял, не прижал к себе, не ответил на ее призыв.

– Устал? – шепнула она. – Ну ладно, спи.

Он отвернулся к стене.

Лиза вздохнула, долго вертелась с боку на бок, а потом отодвинулась, хмыкнула:

«Да подумаешь, переживу!»

Скоро ему показалось, что у нее выровнялось дыхание и она уснула, а он, деревенский дурак и олух, уснуть не мог. И все страдал, еле сдерживая желание повернуться, схватить ее крепко-крепко – так, чтобы задохнулась, и целовать, целовать… Ее прекрасное лицо, шею и плечи, грудь и руки, живот и всю ее, целовать и…

Он дернулся, пытаясь стряхнуть наваждение, крепко сжал кулаки, чтобы угомонить жгучее острое желание, но сердце стучало как бешеное.

«Ну что, довыпендривался, идиот?»

Лешка крепко зажмурил глаза.

Чувствовать ее близко, ощущать ее тепло, ее запах, ее всю – было невыносимо.

Встать и… сесть в кресло. Или лечь на дочкин диван, не расстилая, поверху, накрыться чем-нибудь из своего тряпья и уснуть.

В эту минуту Лиза неожиданно повернулась к нему.

В ту же секунду, не давая времени на раздумья, повернулся и он. Они столкнулись взглядами.

Она жалко и беспомощно улыбнулась, но на улыбку он не ответил, а просто сжал ее, крепко и сильно – так, что она застонала.

А дальше все пошло своим чередом, без разговоров и выяснений… И он снова чувствовал себя счастливым. Самым счастливым на свете.

Какая же все ерунда!..

* * *

Тридцать первого, накануне праздника, напряженность заметно спала. Вместе крутились на маленькой кухне, все были заняты делом, и Лиза подумала, что все, может быть, еще и получится, и сложится, и будет семья. И он снова был тем самым Лешкой – умелым и ловким. Он лихо чистил привезенную домашнюю утку – темно-желтую от жира, с неожиданно пухлыми ножками и крупной мясистой грудкой, умело резал овощи на салат, ловко разделывал селедку. И его крупные красноватые рабочие руки мелькали то с ножом, то с противнем, то с миской. Под охи и оправдания смущенной Марии он начисто отмыл старую, давно заброшенную утятницу и уложил туда утку.

Лешка ровной лентой срезал картофельную кожуру и все сетовал:

– Эх, не догадался привезти свою, собственную. Удобренную не химией, а, простите, родным и безопасным коровьим дерьмом, то есть навозом. Картохи полно, потому что садили три сорта. Синеглазку, белейшую и рассыпчатую, – для отварной. Снегирь – это для жарехи, в смысле, на жареную… И еще одну – черт, забыл, голландская… Ну, это маманя, не я…

Магазинная картошка, как всегда, была мокрой, полугнилой, с мертвецкими пятнами. Из трехкилограммового коричневого крафт-мешка еле набрали килограмм.

Да и с тестом Лешка обращался умело, чем поверг охающую Марию в окончательный шок.

– Да мамке помогал. Она лепит, а я рядом кручусь. Ну когда мальцом был… – густо покраснев, добавил он.

Мария кидала взгляды на дочь – спокойную и расслабленную, почти бездельничающую. Так, яблочко в салат почистить, морковку натереть для селедочной шубы. Лиза неспешно пила чай и поглядывала в окно, посмеиваясь над разговорившимся и осмелевшим кавалером.

Анюта забегала в кухню, что-то хватала, огрызалась на Лизины замечания, совала нос в кастрюли и миски и снова убегала к себе.

К шести вечера основные работы закончились. Вовсю пахло тушеной уткой, тестом, и все разошлись по комнатам передохнуть. За окном стояли густые декабрьские сумраки, подсвеченные неяркими фонарями и вспыхивающими огнями новогодних гирлянд.

Они лежали обнявшись, и Лизе опять казалось, что да – все возможно, и со всем можно примириться, привыкнуть, потому что есть главное: мужчина. Защитник, заступник, печальник[8] – как говорили в старину. Как Лизе нравилось это слово и сколько за ним стояло!

А на остальное плевать. Просто она устала, очень устала за все отвечать и хочет, чтобы кто-то взял все на себя. Прикрыл, пожалел, сказал, что все решит и все будет хорошо, и она наконец почувствует себя женщиной. Потому что устала быть сильной – и в детстве, и с Дымчиком, и с Марией, и с дочкой…

Лиза закрыла глаза и прижалась к Лешке.

И чего стоит образование, эрудиция и прочее – когда можно спокойно и безмятежно уснуть, ни о чем не думая, потому что подумают другие… Просто уснуть в объятиях мужчины, на которого ты можешь положиться. Говорят – женское счастье. Да при чем тут женское? Просто – счастье.

* * *

В половине одиннадцатого принаряженные, пахнувшие духами и кухней, наводили красоту на уже накрытом столе.

На елке горела гирлянда, на столе – свечи. Было торжественно, красиво, празднично.

Вышел и гость. В темно-коричневом, явно новом, великоватом костюме. Длинные рукава и длинные, лежавшие гармошкой брюки. Белая нейлоновая рубашка. Широкий блестящий галстук. Красный. В желтую полоску.

Влажные, гладко расчесанные кудри. Кажется, он был собою доволен.

Лиза вздохнула.

Не моргая, Анюта смотрела на гостя, а потом громко сглотнула и посмотрела на мать.

«Сама виновата,– подумала Лиза.– Сказала бы там, в Плесе: покажись, Леш, каков ты в выходном костюме, давай вместе прикинем, какую рубашку лучше надеть, галстук подберем, праздник же! Купили бы потом и то, и другое… Раз уж решила его образовывать.

Он бы не обиделся, он из тех, про кого говорят: лаской можно навить много полезных в хозяйстве веревок. И где я это слышала?.. В книге какой-то, что ли,– но это точно про Лешку. Вот же… Образователь хренов…»

– Садись, Алексей, – дрогнув лицом, сказала Мария, – закусим и проводим Старый год. Что пьем? Я – сладкое вино. А ты, Лиза?

Она посмотрела на дочь.

Настроение снова было испорчено.

Прозвучали куранты. Подняли бокалы с шампанским.

Мария с тревогой смотрела на Лизу. Анюта, нахватавшись пирогов и салатов, ушла к себе.

Лиза поставила пластинку с музыкой Поля Мориа.

– Хорошая музыка, – одобрил Лешка, – а кто играет? Поль Мария? Нет, раньше не слышал! А почему Мария, женское же имя? Поль Мария! Ну и придумают, а? Тезка ваша, значит! – кивнул он Марии. – Так баба или мужик, я не понял?

И, не дождавшись ответа, обратился к Лизе:

– Лизок, я сниму пинжак? Упарился.

Лиза кивнула.

– Конечно. Торжественная часть вечера закончилась.

«Как и все остальное».

Спросила Марию:

– Нести утку?

Та вздохнула:

– Неси…

Он чувствовал. Конечно, чувствовал. В чем дело – не понял, но чувствовал.

Назавтра ничего не было: ни цыганского театра «Ромэн», ни любимых всеми доедалок остатков с праздничного стола, ни прогулок по опустевшим московским улицам. Ничего. Лиза лежала, отвернувшись к стене.

Лешка суетился и нервничал, спрашивал – не заболела ли, не хочет ли горячего чаю или чего еще?

– Ничего, – не поворачиваясь, отвечала она. – Ни-че-го.

Мария курила и смотрела в окно. Анюта убежала к подружке.

Лешка вышел на кухню. Спросил, можно ли присесть.

Мария кивнула.

– Теть Маш, – собрался он с духом, – что с ней? Заболела?

Мария посмотрела на него и вздохнула.

– Уезжай, Алексей, – твердо сказала она, – уезжай. Не получится у вас. И не держи на нее зла, она очень старалась. Ты хороший парень, Леша. И Лиза хорошая. Только ты не для нее и она не для тебя. Так бывает.

Он молча кивнул, медленно поднялся и вышел прочь.

Чемодан собрал быстро, за пару минут – да что там собирать?

Лиза не обернулась. Может, уснула?

Прощаясь, Лешка обвел глазами комнату и посмотрел на Лизу. Она лежала в той же позе. Сквозь одеяло проглядывала тонкая спина и поджатые ноги.

И только на улице Лешка позволил себе заплакать. Тот еще мужик! Стоит, рыдает, захлебывается! Стыдоба, а не мужик. Сквозь дешевый дерматин новых ботинок неумолимо просачивалась влага. Он вытер ладонью мокрое лицо и увидел, что стоит в луже.

«А говорила, что валенки промокнут, – вспомнил он. – А нате вам».

Зря он валенки выкинул.

Теперь ему без разницы, как он выглядит, Лизка уже не увидит.

Он судорожно всхлипнул, снова отер лицо, покрыл себя крепким отборным матом – теперь, без нее, было можно – и решительно зашагал к метро.

17

Мария приоткрыла дверь в Лизину комнату.

– Он уехал, – сказала она.

– Спасибо, – ответила Лиза, натянув на голову одеяло.

«Вот и все, я свободна. Только почему мне так плохо? Я же хотела этого. А, ну да, бойся своих желаний…»

Лиза быстро уснула, и это было спасением. Думать о том, что с ней случилось, – о Лешке, о самом кошмарном Новом годе в ее жизни, – совсем не хотелось.

«Сама виновата, – твердила она, – сама. Знала ведь, видела, почти каждую минуту ощущала, что не пара мы, не попутчики и не спутники, а так – случайные знакомые, у которых совсем мало общего. Да что там мало – ничего! Ну кроме того, что уж точно не причина для долгой совместной супружеской жизни…»

А еще самое гнусное – стесняться своего спутника, краснеть за него, поправлять его, быть им недовольной и жить в постоянном нервном напряжении.

Лешку ей было не жаль. Странно, но о нем она не переживала. Знала, каким успехом он пользуется у местных девиц, каким завидным является женихом, да забудет он ее – тут же забудет! Закрутит новый роман и… Поминай как звали.

Да и что мужиков жалеть? Лиза вспомнила Дымчика, и у нее от обиды перехватило горло.

А наутро ей стало плохо. Разболелось горло, и начался сухой, дерущий глотку кашель. Поднялась температура.

Голова раскалывалась на миллион острых осколков.

«Опасно, – думала она, – это очень опасно. Грипп на первом триместре беременности – это не плохо, а очень плохо. Надо позвонить Елене Николаевне, спросить совета…»

Но доползти до телефона не было сил. Лиза встала с кровати – и тут же плюхнулась обратно.

«Нет, сил нет, кружится голова… А упасть и разбиться… Это еще хуже».

Следом заболела Мария, а за ней и Анюта. Лазарет. Теперь, когда Лизе чуть-чуть полегчало и она уже могла вскипятить молоко для дочки и налить чай Марии, она подолгу застывала у окна и смотрела на белую от снега улицу. Что делать, как быть?

«Как я смогу это вытянуть? Анька, Мария, ребенок?.. А осложнения после такой болезни – могут ли они не задеть малыша? Елена Николаевна сказала, что могут, всякое бывает. А у самых здоровых и дисциплинированных рожениц разве не бывает детей с отклонениями? Бывают, еще как бывают…»

И все же было страшно.

Но не родов боялась Лиза и даже не того, что будет дальше.

Боялась она двух вещей: больного ребенка и того, что не сможет его полюбить… Вдруг он будет копией Лешки?

«Боже, о чем я думаю! Какой стыд…»

Лиза мотнула головой. В конце концов, он, ребенок, ни в чем не виноват. Это она дел наворотила, а значит, и отвечать тоже ей.

Когда Лиза сказала Марии, та промолчала. Только вздохнула громко.

Так Мария и дальше себя вела – молчала и вздыхала. Ждала, чем дело кончится.

Кажется, для нее все было предельно просто и ясно:

«Какой ребенок? Да от кого!.. Рожать второго в нашей ситуации?»

Пыталась подслушать разговоры Лизы с заведующей, но понятного было мало. Да и что ей предложит бездетная и одинокая баба? Конечно, рожать.

Вон как воркуют по часу, подружки! Мария ревновала дочь к Елене Николаевне, но молчала и молчала – ни слова. Понимала: скажи она что-то – и тут же вспыхнет скандал.

Кто она для нее? Пустое место…

– Может, прервать? – в очередном разговоре осторожно спросила Елену Николаевну Лиза. – Мне так страшно…

– Посмотри на меня, – сухо ответила Елена Николаевна. – И все встанет на свои места.

– Я поняла, – вздохнула Лиза.

* * *

Немного отпустило и захотелось на улицу. Выйти во двор и подставить лицо медленно падающему мягкому снегу, проглотить пару снежинок… Надышаться, нахлебаться свежего зимнего воздуха…

«Да и молока надо купить, – вспомнила Лиза, – и свежего хлеба. Все подъели, ничего не осталось».

Лиза оделась и вышла из квартиры. Ноги еще дрожали, голова кружилась.

«Я справлюсь, – твердила она. – Я со всем справлюсь! Я сильная и отважная, и все у меня будет хорошо!»

Она открыла тяжелую подъездную дверь и осторожно ступила на землю.

Было удивительно тепло и влажно. Медленно кружились снежинки, и Лиза, закрыв глаза, подняла кверху лицо.

Через пару минут лицо стало мокрым – и она улыбнулась. Смахнув влагу с лица, медленно пошла в сторону магазина. Настроение у нее было прекрасным. Так бывает всегда, когда человек принимает решение.

До молочного было минут десять.

Вот и он – на улице вьется хвост, значит, что-то дают.

«Может, глазированные сырки, – подумала Лиза. – Это было бы отлично, Анюта их обожает!»

И Лиза прибавила шагу.

Растянулась она у самого магазина.

Упала навзничь – ударившись и спиной, и плечом, и бедром, и головой. Вязаный берет отлетел в сторону.

Очередь заохала, закудахтала, загомонила. Лизу бросились поднимать.

А Лиза плакала. Громко, навзрыд, подвывая и вскрикивая.

– Сломала что? – над ней наклонилась пожилая женщина. – Болит? Может, скорую?

– Скорую! – захлебываясь от слез, согласилась Лиза. – Пожалуйста, вызовите скорую! Я вас умоляю!

Скорая приехала быстро. Лизу аккуратно положили на носилки.

Она больше не плакала – только скулила, как раненый зверек. Так, что с трудом смогла произнести адрес родной больницы.

– Я там работаю, – добавила она умоляющим голосом.

– Коллега? – усмехнулся молодой врач.

Лиза кивнула и отвернулась.

Живот горел огнем.

Ей было все понятно, она все-таки врач… Но оставалась крохотная надежда: а вдруг? Бывают же чудеса?

Только теперь она поняла, как дорог ей этот ребенок.

Какой же она была дурой! Как она могла допускать дурные мысли?

«Сглазила, сглазила! Разве можно…»

В эти минуты, качаясь на носилках, чувствуя, как выкручивает нутро, Лиза ненавидела весь мир: и себя, и нелепого Лешку, и подлого Дымчика, и предательницу-мать, и стерву Ритку… Но себя, конечно, больше всех.

Чуда, увы, не случилось.

Когда Лиза открыла глаза, возле кровати сидела Елена Николаевна.

– Все еще будет, девочка, все еще будет, – вздохнула она. – Ты еще такая молодая!

И она взяла Лизу за руку.

Чтобы не разреветься, Лиза отвернулась к стене.

Все было кончено.

Можно, конечно, попытаться жить прежней жизнью…

«А можно и сдохнуть, – зло усмехнулась Лиза. – А что, вариант!»

И тут же покачала головой.

Нет. Нельзя. У нее есть Анюта. Ее дочь. Ее девочка.

И она за нее отвечает.

Продолжение следует…

Примечания

1

Курултай (или курилтай)– это традиционное собрание, которое обычно проводилось монгольскими и тюркскими народами для решения важного политического или военного вопроса (Здесь и далее: прим. ред.).

2

Неточное цитирование стихотворения Агнии Барто.

3

Имеется в виду телепрограмма «Спокойной ночи, малыши!».

4

Строка из песни «Родительский дом». Автор слов – Михаил Рябинин.

5

Василий Александрович Сухомлинский (1918–1970) – советский педагог-новатор, писатель, основатель народной педагогики.

6

Генри Хиггинс и Элиза Дулитл – герои пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион» (1912).

7

«Мышка» (прост.) – прототип современного анализа на ХГЧ для подтверждения беременности.

8

Печальник (устар.)– тот, кто печется, заботится о ком-либо.

Content

Мария Метлицкая
Несбывшаяся жизнь
Книга первая

Часть первая Бедная Лиза

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть вторая Девочка моя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания