Фульвио Эрвас

Пока воды Венеции тихие

Клаудии Заджа, которая с только ей присущим терпением познакомила меня со всем многообразием Венеции

Мохсену Амзехяну – за то, что научил меня всматриваться вдаль

Прекрасна и удивительна материя живых камней, доставляемых из Ровиньо и Бриони…[1] Они белые, напоминают мрамор, но тверды и прочны до такой степени, что остаются неизменными очень долго, невзирая на разрушительное действие льда и солнца.

Франческо Сансовино[2]

Fulvio Ervas

Buffalo Bill a Venezia

Questo libro è stato tradotto grazie a un contributo per la traduzione assegnato dal Ministero degli Affari Esteri e della Cooperazione Internazionale italiano.

Эта книга переведена благодаря финансовой поддержке, предоставленной Министерством иностранных дел и международного сотрудничества Италии.

© Marcos y Marcos 2009

© Оксана Рогоза, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. Livebook Publishing LTD, 2025

12 июля

Суббота

Оно шипит и пенится.

…Во сне инспектор Стуки выливал пробирки с соляной кислотой на горы бикарбоната кальция. Еще немного, и вся планета покрылась бы маленькими пузырьками, но полицейского отвлек от этого глупого занятия очень далекий звук телефонного звонка.

– Прелесть моя! Пока ты там у себя с девушками прохлаждаешься, я здесь гробы заколачиваю.

Антимама! В этот утренний час это мог быть только Скарпа. Стуки потряс телефоном в воздухе.

– Я знаю, что ты меня слышишь! Тебе доставили мои материалы?

– Какие именно? – осторожно спросил Стуки.

– У нас большие проблемы… здесь, в Венеции.

– Серьезно? Нет, я ничего не получал.

– Послушай, когда все получишь, почитай и скажи, что ты об этом думаешь, – умоляющим тоном произнес инспектор Скарпа, предки которого были с Пеллестрины, родственники жили в Кьодже[3], а сам он проживал и работал в Венеции.

За последние два дня Скарпа несколько раз позвонил к ним в полицейское управление, и домой к Стуки тоже.

Окончательно проснувшись, Стуки опустил ноги на ковер, попеременно закрывая ладонями то правый, то левый глаз. Несколько быстрых упражнений на растяжку и сразу на кухню, пить кофе. Несмотря на внезапный подъем от звонка Скарпы, Стуки чувствовал себя отдохнувшим и свежим, как игристое вино.

Инспектор надел мокасины на босую ногу (никаких носков!) и натянул на себя какую-то одежду. Стуки подумал, что сравнение с игристым вином вышло весьма удачным. Ему захотелось захватить эту метафору с собой на рынок, в тот восхитительный хаос, который царил в Тревизо между площадями Дель Грано и Буркьеллати, недалеко от средневековых стен города. Переулок Дотти, где жил Стуки, находился практически в двух шагах от рынка. Небольшая прогулка вдоль базарных рядов среди спешащих по делам женщин: из Белоруссии, Молдавии, Украины, Туниса и, естественно, местных – из Тревизо. Столько красивых девушек и женщин в одном месте! На миг Стуки показалось, что все они слегка колеблются в воздухе. Инспектор подумал, что это могло быть то особое предчувствие, то неожиданное настроение, внезапное ощущение гармонии при виде волос, плеч, рук нежнее бабочек и каблуков, взывающих к мести. Стуки почувствовал легкое подрагивание этой оранжереи цветущих ресниц и изогнутых, жестоких и казавшихся порой немного мужскими губ. Полицейский даже на некоторое время позабыл о срочности дела, ради которого его дядя Сайрус вызывал его к себе в ковровую лавку.

Соблазнившись ароматом, исходящим от фруктовых рядов, Стуки захотел купить дыню. Продавец попытался убедить Стуки попробовать ее. Прежде чем инспектор успел отказаться, мужчина быстрым движением ножа отрезал тонкую оранжевую пластинку.

– Не слишком ли рано для дынь? – попытался оказать сопротивление Стуки.

– Вот попомните мои слова: она и после кофе восхитительна! – настаивал на своем продавец – мужчина крепкого телосложения, брови которого напомнили инспектору два кустика лишайников.

– Это биодинамический продукт? – спросил Стуки.

Торговец застыл с ломтиком дыни в руке.

– Не волнуйтесь, – ответил он, – нас бы об этом обязательно предупредили перед погрузкой. Все это выращено на земле, нет ничего динамического.

«Да уж, – подумал Стуки, пробуя дыню на вкус, – “биодинамический” – не то слово, которое может произвести впечатление на рынке».

* * *

С двумя дынями в пакете инспектор Стуки дошел до лавки дяди Сайруса, пройдя пешком почти через весь город. Как всегда, старик восседал на кипе ковров, но сегодня рядом с ним сидел какой-то господин.

– Одна дыня для тебя, – сказал Сайрусу Стуки, протягивая пакет.

– Белая?

– Нет, оранжевая.

– Они не умеют выращивать дыни, – проворчал дядя Сайрус и кивком головы указал на мужчину, будто говоря: это он, только что прибыл.

«Антимама! Он не должен был приехать в сентябре?» – задал немой вопрос инспектор.

Прибывший оказался двоюродным братом Стуки по имени Ростам. На вид лет пятьдесят, высокий и плотный. Пучок волос на голове, но усы и борода подстрижены аккуратно и изящно, как их носят только в тех странах, где умеют жить неторопливо. Ворот рубашки, естественно, застегнут на все пуговицы до самой шеи. И огненный взгляд почти черных глаз.

– Он не говорит по-итальянски, – сказал дядя Сайрус, – зато в совершенстве владеет французским.

Стуки стал исподтишка разглядывать своего кузена, пытаясь угадать его мысли. Затем, не переставая при этом улыбаться Ростаму, инспектор решительно увлек за собой дядю Сайруса к витрине магазина. Стуки кое-что уже слышал о Ростаме: какой-то родственник, оставшийся в Тегеране, сын Мехрангиз, сестры его матери, и господина Эстандиара. У Ростама, помнил Стуки, было еще три брата: Арман, Армин и Ариан. Ростам посылал дяде Сайрусу по три письма в неделю, пока тот не пригласил его в Тревизо, в Италию, почти в Европу.

– Почему он решил к тебе приехать? – спросил Стуки дядю.

– Дела сердечные, – прошептал Сайрус с тем выражением лица, с которым говорил о коврах не очень высокого качества.

– Но он же старше меня! Любовные проблемы, в его-то возрасте? Научила его жизнь чему-нибудь или нет? – воскликнул Стуки шепотом.

– Любовь! – вздохнули оба.

– Ростам остановится у тебя?

– Как это возможно? Ситуация очень деликатная, – дядя Сайрус замялся.

Инспектор взглянул на бедного Ростама в замешательстве.

Дядя Сайрус некоторое время пристально смотрел на Стуки, затем перевел взгляд сначала на витрину, а потом на краешек ковра.

– У Ростама имеются некоторые недоразумения с женщинами, – прошептал он, – у тебя есть время?

Стуки покачал головой.

– Я должен рассказать тебе историю Ростама. Может быть, ты поймешь, в чем проблема.

– Нет, нет, не сейчас! В другой раз! Мне пора домой, меня ждут сразу несколько неотложных дел.

* * *

Завидев входящего в подъезд инспектора Стуки, синьорина Сандра бросилась вниз по лестнице к нему навстречу с пакетом и квитанцией в руках. В пакете пара брюк, их подшила для инспектора швея Марианжела, которую Сандра как-то раз сама порекомендовала Стуки нежным шепотом. Эта швея была довольно любопытным существом: она выполняла все как ей заблагорассудится, так что выходило то слишком длинно, то слишком коротко. Никогда еще не случалось такого, чтобы все было сделано строго по снятым меркам.

У Марианжелы всегда была наготове очередная отговорка:

– Это вы, инспектор, слишком задержали дыхание – плохо затянули ремень – в прошлый раз вы были в других ботинках, а теперь собираетесь носить брюки с этой обувью.

И это еще она не упоминала о тазобедренных суставах!

– У всех у нас одно бедро выше другого, – говорила швея.

– А разве вы не должны корректировать подобные дефекты? – как-то спросил ее Стуки.

– Вы хотите, чтобы я напоминала клиентам об их физических недостатках? – возмутилась женщина.

Стуки сунул пакет под мышку.

– Еще я за вас расписалась, – захлопала ресницами Сандра.

– А конкретнее?

Женщина протянула полицейскому мятую бумажку.

– Если вы отправили заказное письмо с уведомлением о вручении, тот, кто его получил, должен был расписаться, – затараторила Сандра, и ее волосы, собранные красной резинкой в хвост, заколебались в такт словам.

Стуки взглянул на квитанцию: порядок, телефонная компания приняла извещение. Инспектор знал, что в этой среде проблемы с тарифами, контрактами и оплатой были не редкостью, и он вряд ли с состоянии что-то изменить, но ему нравилось время от времени выражать свое несогласие. Стуки было недостаточно вежливости работницы телефонной службы, отвечающей откуда-то из Бутана и радостно сообщающей ему, который валился с ног от усталости: «Добрый вечер! Меня зовут Лусилла. Чем я могу быть вам полезна?» Кто знает, почему им можно было дозвониться только поздно вечером или ночью, в любое другое время суток служба поддержки клиентов была недоступна.

– Спасибо, синьорина Сандра, – сказал Стуки, вынув у нее из рук, не без некоторого усилия, квитанцию и пряча ее в карман.

Стуки только сейчас вспомнил, что он хотел зайти в полицейское управление и узнать, передали ли ему по внутренней почте пакет от инспектора Скарпы. Лучше проверить самому: с внутренней почтой никогда нельзя быть уверенным на сто процентов.

Инспектор улыбнулся синьорине Сандре и задержался на несколько секунд у двери своей квартиры, наблюдая, как женщина поднималась по лестнице, слегка покачивая бедрами, уверенный в том, что ей будет приятен этот невинный интерес.

Свидание вечером в китайском ресторане с открытой кухней, где при желании можно было заказать и суши. Четыре пароварки, жареные креветки с пророщенной зеленью и кисло-сладким соусом номер семь и, что инспектору очень пришлось по вкусу, мягкое влажное полотенечко. Во всем этом есть только одно «но»: если на несколько мгновений вы оставите тарелку и опустите столовые приборы, чтобы передохнуть, то сами не заметите, как окажетесь на улице, предварительно оплатив счет.

Она положила себе в тарелку спринг-роллы и паровые конвертики с овощами. Стуки подумалось, что в этом кроется какая-то эстетическая потребность, эдакая необходимость визуального порядка: два одинаковых золотистых ролла и два конвертика, тугих, как тканевые мешочки, наполненные лавандой.

Ее волосы были собраны в пышный хвост. «Как у английской лисы», – подумал Стуки. Она и ела как англичанка – совсем не обращая внимания на еду. Два года жизни в Лондоне полностью растворили в себе три предыдущих года в Париже. И только ее цепкий взгляд остался прежним: она сразу обратила внимание на то, как были подшиты его брюки.

– Ну, кому же охота следить за одеждой! – произнесла она, улыбаясь, и в глазах ее заплясали теплые искорки.

– Швея, которая делала работу, – дама довольно своеобразная, – стал оправдываться Стуки, – единственный плюс: обходится она мне совсем недорого.

Она пробудет в Венеции несколько дней. Восточные языки, контракты, переводы, клиенты – обычные атрибуты рабочей командировки.

– Как ты меня нашла? – спросил ее Стуки.

– В Венеции многие знают, где тебя искать.

– Так уж и многие?

– Два человека как минимум, и они полны сожалений о прошлом. Видимо, ты оставил о себе незабываемые воспоминания.

– Да нет, просто Венеция здесь рядом, вот и все.

Разговаривая о том о сем, оба не могли избавиться от впечатления, что они продолжают изучать друг друга. Казалось, каждый из них должен был знать о другом все. Однако они не переставали исподтишка вглядываться друг в друга, пытаясь выхватить существенные детали, кружили вокруг привязанностей, области чувств и ее производных вплоть до того, что ловили себя на мысли о том, что задаются вопросом: интересно, сколько ложечек сахара кладут в кофе их новые возлюбленные?

Стуки проводил ее до машины. «Созвонимся». Взгляд инспектора задержался на тонкой щиколотке между педалью сцепления и тормозом. Машина плавно тронулась и быстро набрала скорость, немного притормозив у «лежачего полицейского».

* * *

Стуки оседлал свой старый мотоцикл «Морини». Он пересек Терральо[4] и после нескольких извилистых поворотов въехал на мост Свободы. Этот «служебный вход» в город всегда вызывал в нем восторг, потому что демонстрировал ночную Венецию во всей красе. Стуки поехал дальше, до площади Рима, замедляясь на подъеме и потом спускаясь во весь опор; подъемы и спуски, лишь слегка касаясь города, но ощущая его всеми органами чувств и словно узнавая заново, будто после долгой разлуки.

Возвращаясь домой вдоль Терральо по направлению к Тревизо, Стуки принялся считать стоящих вдоль дороги путан, как дети считают украшенные к Рождеству иллюминацией деревья.

13 июля

Воскресенье

Агент Ландрулли размышлял над тем, принимать ли ему приглашение на необычную рок-вечеринку: хорошая музыка на стыке 60-х и 70–х, исполняемая блюстителями закона. Идти не особо хотелось, ведь в те годы его даже не было на свете.

Агенту Ландрулли вдруг нестерпимо захотелось пиццы: такой, какую делают только в Неаполе. Не так давно он открыл для себя уголок своей родной земли на окраине Тревизо, у въезда на Терральо. В этом заведении можно было хорошо поесть, приятно пообщаться и вообще неплохо провести время, если, конечно, не быть слишком требовательным ко вкусу кофе и не придираться к так называемым неаполитанским сладостям.

Агент Ландрулли даже завязал знакомство с одной из официанток. Девушка тоже была с юга Италии – из Казерты.

– Позвольте вам сказать: у вас поистине королевская осанка, – осмелился сделать ей комплимент Ландрулли, намекая на знаменитый королевский дворец в окрестностях Казерты.

Девушке комплимент явно пришелся по вкусу. Полицейский стал питать надежды и прождал ее до конца смены, выпив одну за другой несколько чашечек кофе. Под конец он, тараща глаза, чтобы не заснуть, стал похож на большого филина – все, чтобы только проводить девушку до дома. Один из официантов его даже поблагодарил, ведь до этого, если их смена заканчивалась поздно вечером, тому всегда приходилось подвозить девушку до Местре. Исподтишка официант сделал Ландрулли знак пальцами, что исполнял это только за «спасибо».

Агент Ландрулли никогда не принимал необдуманных решений. Он подвез девушку к ее дому. Она на секунду замерла, прежде чем выйти из машины, и на прощание поцеловала молодого человека в щеку. Полицейский завел двигатель и поехал назад, останавливаясь на светофорах и исправно притормаживая на поворотах. Ландрулли снова выехал на Терральо, ведя машину медленно и методично, как он это делал всегда.

В какой-то момент его взгляд случайно упал на другую сторону магистрали. С левой стороны он разглядел тропинку, поднимающуюся к железнодорожному полотну. В темноте ему показалось, что на асфальте кто-то зашевелился. Ландрулли резко затормозил и остановился. Этот кто-то стал медленно подниматься. Полицейский подсветил дорогу фарами.

Он различил силуэты двух женщин. Одна из них лежала на асфальте, и полицейский не мог ее хорошо рассмотреть. Другая, очень тонкая, почти прозрачная, босая и в крошечной мини-юбке, казалась почти девочкой. Ландрулли выскочил из машины и бросился к ним на помощь. Босоногая женщина вскочила и отступила назад, схватив туфли. Она держала их перед лицом на вытянутых руках, длинные каблуки были похожи на носы карнавальных масок.

– Что случилось? – крикнул полицейский и бросился к женщине, лежащей на земле.

Другая забормотала что-то на непонятном ему языке.

Ландрулли увидел большое пятно вязкой крови, которое медленно расползалось под головой лежащей женщины. Полицейского охватила дрожь. Его первым порывом было повернуть ей голову, зажать чем-то рану, чтобы остановить кровотечение. Однако Ландрулли опустился на колени рядом с телом женщины и коснулся ее шеи. Ему показалось, что он слышит легкое биение крови, которое чем дальше, тем становилось все слабее, будто голос человека, спускающегося в подземелье.

– Она уходит! – воскликнул он в отчаянии, всеми силами пытаясь себя контролировать. – Неаполь, Парма, Тревизо, пицца, ветчина, просекко.

Но на этот раз этот персонально разработанный им метод экстренного самоуспокоения не имел никакого эффекта. В сильнейшем возбуждении полицейский протянул руку и схватил вторую женщину. Она показалась ему худенькой, как птичка, и легкой, как мешочек с перьями.

Это были две очень молодые азиатки, скорее всего, китаянки. Ландрулли выхватил из кармана сотовый телефон, но батарея оказалась разряженной. Агент проводил девушку до своей машины.

– Кто это сделал? Ты видела?

Девушка, похожая на бледное рисовое зернышко, отрицательно покачала головой.

– Я знаю, что ты все видела. Мне ты можешь сказать. Я из полиции. Понимаешь? По-ли-ци-я.

Молчание.

– Это был один из клиентов?

И на этот раз никакого ответа. Ландрулли посадил девушку в машину, а сам побежал по направлению к перекрестку в надежде найти помощь. Несмотря на его отчаянные знаки, никто так и не остановился. Тогда, не долго думая, агент Ландрулли рванул на середину проезжей части.

– Ты что, ненормальный? – крикнул ему молодой водитель под громкий визг тормозов.

– Да, а еще я из полиции. У вас есть телефон?

– Что случилось?

– Это вас не касается. Дайте мне телефон!.. Алло? Это агент Ландрулли, да, мне нужна скорая.

Впрочем, это уже не поможет…

– Инспектор Стуки? Я вас разбудил? Произошла весьма неприятная история.

На другом конце провода послышалось неясное мычание.

– Мертвая девушка. Я вступил на ее кровь… нечаянно, – Ландрулли с ужасом смотрел на свои ботинки. – Вам бы подъехать сюда… ситуация довольно запутанная…

– Антимама!

– На этот раз это произошло со мной… Она умерла у меня на руках.

* * *

В воскресенье утром в полицейское управление прибыла культурный медиатор, госпожа Чэнь Янь. Она принесла с собой букетик душистых цветов, который вручила девушке-китаянке. Женщины долго общались на своем языке. Стуки и Ландрулли находились в той же комнате, прислушиваясь к этому суровому, как им казалось, разговору: медиатор говорила быстро и сухо, будто отдавала приказания, а молодая девушка отвечала мягко и кратко, как послушная ученица. Госпожа Чэнь Янь, похоже, не смогла многого извлечь из этого скудного диалога. Нет, две девушки не принадлежали к местной китайской общине. Их привезли на грузовой машине издалека – из Милана. Еще девушка запомнила, что на заднем стекле грузовика был голубой крест.

– Из Милана на Терральо? Это странно, – сказал Стуки.

– Точно так, из Милана.

– А что мы знаем о водителе?

– Она говолит, что это он лазбил голову длугой девушке.

– Антимама! Водитель! Он подбирает девушек в Милане и выбрасывает одну из них из машины в десяти километрах от Тревизо.

– Да, да!

– Она сказала, как именно это произошло?

– Она не помнит – спала в глузовике. А когда плоснулась, машина уже стояла, а ее подлуга с лазбитой головой.

– И она воспользовалась моментом, чтобы выбраться из грузовика.

– Да, так.

– Она помнит, как выглядел водитель? Высокий, низкий, черный, белый, итальянец…

– Да, итальянец.

– Мы знаем, кто эта девушка? Она вам что-нибудь рассказала о себе?

– Нет, она ничего о себе не сказала.

– Ну что, Ландрулли, в этот раз нам придется нелегко, – произнес инспектор Стуки.

Перед глазами сидевшего за столом полицейского агента всплыло нежное лицо убитой девушки.

– Это всегда сложно, – ответил он.

– Итак, что мы имеем? Грузовик из Милана движется по Терральо. Предположим, что он должен был съехать с автомагистрали в Местре. Водитель пропустил развязку и около полуночи оказался на дороге, которая ведет из Местре в Тревизо. После того как выгрузил тело девушки, он мог снова вернуться на автомагистраль.

– Но инспектор, не так уж много грузовых автомашин движется ночью по дороге из Милана, а с голубым крестом на стекле – еще меньше.

– Возможно, ты прав.

– Еще у меня такое впечатление, что водитель хорошо знал эту местность. Место, где он оставил девушек, – одно из немногих, где удобно припарковаться даже на крупногабаритном транспортном средстве. Потом эти два пятна крови: одно в начале дороги, другое немного впереди, а между ними – капли. Я наступил на первое кровавое пятно. Мои ботинки в судмедэкспертизе.

– Ты думаешь, Ландрулли, водитель выбросил ее из машины уже умирающей, а затем оттащил тело на несколько метров в сторону железной дороги?

– Да, чтобы те, кто будет проезжать по автомагистрали, ее не сразу заметили.

– Он мог бы бросить ее в овраг, там, неподалеку. Было бы даже надежнее. Она и весила-то как пакет картошки, он дотащил бы ее без труда.

– Он спешил.

– Останавливает грузовик у въезда на трассу, выгружает тело, относит его к железной дороге и оставляет посреди проезжей части. И ты говоришь, он торопился?

– Мне так кажется.

– А другая девушка? Почему водитель ее не тронул?

– Когда он вылез из кабины, чтобы избавиться от тела, второй китаянке удалось сбежать, а потом она вернулась, чтобы помочь подруге. Там я их и нашел.

– Не знаю, Ландрулли… Давай так. Ты и агент Спрейфико займетесь дальнобойщиками. Спрейфико добудет их имена и адреса, а ты с ними побеседуешь.

– А вы?

Стуки отрицательно покачал головой. Скарпа звонил ему из Венеции на коммутатор полицейского управления уже три раза.

– Пришла папка с материалами?

– Да, агент Сфризо оставил ее на моем столе, прежде чем укатить в отпуск. Везет же некоторым!

– Ты уже просмотрел документы?

– Если честно – нет. У меня были более срочные дела.

– Понимаю. Но хотя бы полчаса у тебя найдется? Давай встретимся на железнодорожном вокзале в Местре. Я хочу попросить тебя об одной услуге…

Как сказал Скарпа, речь шла об очень важном деле.

14 июля

Понедельник

Лолли-поп, лолли-поп, лолли-поп. Припев песенки, доносившейся из расставленных вдоль платформы экранов, был таким надоедливым, что Стуки ужасно захотелось достать пистолет и – бам! Антимама! Жаль, что он не носил с собой оружия.

Прошло больше года с тех пор, как он в последний раз был на станции в Местре. И дело даже не в том, что ему вообще не нравились вокзалы, особенно в это время дня. Он обратил внимание на довольно странную босую англичанку, интуитивно для себя отметил, что две слоняющиеся без дела личности – скорее всего, воры-карманники, проводил взглядом чернокожего, идущего с мусорным пакетом в руках по направлению к женщине, натирающей полы. Интересные типы. Скарпа тоже был еще тот тип.

Стуки и Скарпа учились в одной и той же высшей школе полиции, оба начали службу в полицейском управлении Венеции и в течение трех лет вместе патрулировали улицы города. Затем один за другим перешли в отдел антитеррористической безопасности. Ловили «красно-черных скандалистов», как их называли. Очень распространенное в те времена явление, в последующие годы постепенно вышедшее из моды.

Бомбы в школах. Точнее телефонные звонки, предупреждающие о заложенной взрывчатке то в одном, то в другом учебном заведении. Незадолго до начала их службы в полиции по Италии прокатилась волна таких телефонных сообщений с последующей эвакуацией, протестами, расследованиями, листовками и публикациями в прессе. Всегда находились шутники, имитаторы и просто ненормальные. Потом, постепенно, все сошло на нет. И Скарпа со Стуки решили податься в уголовный розыск.

* * *

«Длинный караван из Венеции в Триест, змея, ползущая чрез улицы Фриульские…» [5] – продекламировал инспектор Скарпа. Он выглядел все таким же богатырем, как и несколько лет назад, когда они виделись в последний раз. Напоминающие серую шерсть, выбивающиеся из-под кепки волосы все так же взлохмачены. И все тот же острый взгляд.

Стуки сразу спросил коллегу, с собой ли у него пистолет.

– Зачем тебе? – поинтересовался Скарпа, поздоровавшись с инспектором за руку.

– Лолли-поп, лолли-поп, лолли-поп – бам, и все!

– Забудь! Идем лучше в бар, он через дорогу.

– Дело касается моей кошки, – стал объяснять Скарпа инспектору Стуки, пока они переходили дорогу по пешеходному переходу.

– Кошки? При чем здесь твоя кошка?

– А притом, – ответил Скарпа.

«Ну, кошка так кошка, – подумал Стуки. – Хорошо, что не жена и семейные проблемы, иначе я бы придушил его на месте».

– Ее пронзили стрелой из арбалета.

– Ты шутишь?

– Ничуть. Две недели назад. Насквозь. На нашем балконе.

– Не верю.

– Стреляли снизу вверх, а это почти десять метров. Кошка свернулась калачиком на балконных перилах. Черная кошка… ночью.

– Кошка твоей жены?

– Моя! Этот урод затаился в переулке, прицелился из арбалета и проткнул ее насквозь. Кошка закричала как резаная, и я проснулся. Было около двух часов ночи. Она умерла у меня на руках.

– Ты кого-нибудь видел?

– Никого!

– И кого же нам ловить?

– Ума не приложу.

– Может, кто-то из соседей решил за что-нибудь тебе отомстить?

– Не думаю, тем более что застрелили не только мою кошку. Уже было несколько подобных случаев в разных частях города.

– Пострадали только кошки?

– Нет, еще голуби. И несколько почтовых ящиков. Даже наоборот: сначала почтовые ящики. А еще раньше – мусорные баки.

– Он тренировался. Новоявленный Вильгельм Телль, чтоб его. Один из тех типов, которым нравится коллекционировать мишени. А кошек сколько?

– Минимум пять, и это только в моем районе. Кстати, я больше не живу на Кампо-Сан-Поло[6]. Пока дело касалось чужих котов, меня это не особо трогало. Когда он замочил бездомного рыжего котяру, который каждое утро под окнами орал свои серенады, я был даже рад. Он и к моей Африке приставал.

– К твоей кошке?

– Да, к ней, покойнице. Вот уж точно, когда дело касается лично тебя, сразу меняешь точку зрения.

– А от меня ты чего хочешь?

Скарпа огляделся по сторонам, на секунду задержав взгляд на группе иностранных туристов, бравших штурмом барную стойку.

– Как, по-твоему, Стуки, это дело рук кого-то из местных? Чокнутый?

– Трудно сказать.

– Что тебе подсказывает твоя легендарная интуиция?

– Этот тип действует по определенной схеме.

– Я точно так же подумал! Значит, не сумасшедший?

– Передвигаться по городу с арбалетом! Нужно знать, в какое время и в каком месте это делать. Потом, нужно уметь хорошо стрелять, чтобы попасть в черную кошку ночью и с расстояния в десять метров.

– Именно!

– И что из всего этого следует?

– У меня родилась одна идея! Я взял еще двух котов и уже несколько дней подряд выношу их вечером на балкон. Так, чтобы это выглядело как вызов. Но пока я еще не оставлял их на балконе на ночь. В общем, я хочу его спровоцировать.

– Поосторожнее с провокациями ненормальных.

– Сегодня вечером я вынесу животных на балкон, и сам там останусь – сделаю вид, что читаю. Так я его еще больше спровоцирую. Потом я притворюсь, будто что-то забыл в квартире и оставлю котов на балконе одних, и…

– А я буду караулить внизу человека, вооруженного арбалетом.

– Точно! Вдвоем мы его сразу поймаем. Ты и я – как в старые добрые времена!

– Я понял, будем ловить на живца. Скарпа, не факт, что твой план сработает. Кто знает, сколько других котов в твоем районе этой ночью могут стать мишенью.

– Да в нашем районе не так уж много котов. Вот увидишь, он клюнет. Ну что, согласен?

Скарпа с надеждой смотрел на Стуки.

– Такие вещи нужно обсуждать с глазу на глаз, поэтому я по телефону тебе ничего не сказал, – добавил он.

– Значит, мы будем действовать вдвоем, и это дело много времени не займет, – стал рассуждать Стуки, когда они возвращались на платформу.

– Нет, конечно. Ассоциация «Стуки – Скарпа», помнишь? Непобедимая парочка! Еще до того, как ты эмигрировал в полицейское управление Тревизо вслед за первой встречной юбкой.

«Лолли-поп, лолли-поп, лолли-поп», – продолжал крутиться в голове у Стуки навязчивый мотивчик. Инспектор попытался выиграть время.

– Я сейчас расследую новое дело, которое отнимает у меня много времени.

– Да я сам все как следует подготовлю, и за пару дней мы его поймаем. Твое новое дело совсем не пострадает. Кстати, что за дело?

– Мертвая китаянка. А ты что, ничем сейчас не занят? Я в газете читал о том норвежце, четыре или пять дней назад.

– Норвежец? А, да, мы расследуем. Сделай одолжение, посмотри материалы, которые я тебе выслал, и в следующий раз, когда мы с тобой увидимся, поделись соображениями. Идет?

– Кстати, Скарпа, где именно ты сейчас обитаешь?

– В районе площади Иезуитов.

Дорогая редакция!

Объясните мне, я не понимаю: откуда у нас этот комплекс Альбиона? «Пинк Флойд» в Венеции! Кому это нужно? Кто их вообще звал? Кто-то удосужился снять телефонную трубку, чтобы поинтересоваться у нас, жителей Венеции: эй, к вам едут «Пинк Флойд», вы согласны? Хочешь ли ты, простой венецианец, чтобы святые камни Истрии топтали варвары?

И чего только нам не пришлось натерпеться от фанатов этих «Пинк Флойд»! Разойдитесь все, они должны здесь пройти! Прочь ваши гондолы, уберите лодки, прогоните голубей! И не забудьте про веревки с бельем – с глаз долой! Нас заставили раскрасить фосфоресцирующей краской брусчатку, запретили смывать воду в унитазе, чтобы, не дай бог, не вызвать наводнения. Мы должны были хранить мусор в доме, чтобы он не оскорбил чье-нибудь чувство эстетики. Что вы от нас еще хотите? Посыпать мозоли кипрской пудрой? Бросать в толпу марципаны и засахаренный миндаль?

14 июля 1989 года я всего-навсего собирался полюбоваться фейерверком. В конце концов, это мое право, так или не так? Я расположился на террасе и наблюдал за флотилией лодок, прогулочных катеров и парусных судов. После ужина все вместе мы смотрели в небо, обводя взглядом очертания самых прекрасных в мире крыш. В тот момент я думал, что на свете нет меня счастливее, ведь я живу среди такой красоты. И когда я предавался этим мыслям, со стороны Сан-Марко раздался дикий рев и зажглись тысячи огней. И это были «Пинк Флойд»!

Мне стало плохо, когда я услышал, как на старинной площади бесновалась толпа варваров. Когда я представил себе, как от самого основания, словно при землетрясении, заколебались вековые дворцы, как затряслись колонны, камни, арки, будто кубики льда в шейкере. И все – по вине этих обезьян-ревунов. Замолкните, крикливые макаки! Стойте, не шевелитесь, иначе начнут разрушаться мозаики, потрескаются фрески, утонет площадь Святого Марко и целый город перевернется вверх дном, как пробка в воде.

А после их так называемого шоу, которое у кого-то даже повернулся язык назвать художественным, вы думаете, варвары вернулись к своим заснеженным вершинам, речным долинам, лесам и замкам? Исчезли как мимолетные летние сны, как бесплотный туман! Ничуть не бывало!

Они загадили весь город!

Вдоль каналов, узких улиц, вблизи Академии, по всей Страда-Нова[7]: явные последствия несварения желудка в самых живописных местах Венеции. Полупереваренная паста, ризотто и артишоки, а еще морепродукты – горы рыбы, каракатиц и моллюсков, украденных у лагуны. Бедная лагуна! Еще и рыбу тебе вернули!

Потом утомленные варвары стали спотыкаться, падать и засыпать на теплых камнях Истрии, на ступенях церквей и пирсов, в тени городских портиков и даже на ажурных венецианских мостиках. Во сне они видели город на воде удивительной красоты: вековые стены, покрытые пылью прошедших эпох, тишина и чувство глубочайшего изумления. Им снился мой город…

* * *

Дож[8] Марин Фальер

(«Другие им пользуются, а он его хранит»)

16 июля 1989 года

15 июля

Вторник

Будильник на мобильнике все еще трезвонил, когда пришел входящий звонок от инспектора Скарпы.

– Приезжай сегодня в Венецию, надо поговорить. Я жду тебя на Кампо-Санта-Маргерита.

– Посмотрим, я пока занят, – ответил Стуки.

Целое утро инспектор Стуки с агентом Спрейфико работали не покладая рук. Нескончаемые списки дальнобойщиков, крупные транспортные компании, перевозящие грузы из Милана в Тревизо. Тыча пальцем в карту, Спрейфико повторял, что разыскивать водителя грузовика, опрашивая народ вдоль дорожной магистрали, – все равно что искать иголку в стоге сена.

– Их слишком много, – настаивал полицейский и сосал щеку, словно карамельку.

Стуки беспокоило душевное состояние агента Ландрулли. Инспектор лично отнес ему кофе, который приготовил собственноручно. Стуки даже сам добавил сахара и помешал чайной ложечкой в чашке, прежде чем поставить ее на стол перед подчиненным.

Ландрулли окинул начальника взглядом белого медведя, плывущего на льдине в безбрежном океане.

– Ну ты даешь. Это ведь далеко не первый твой труп, – заметил Стуки.

– Нет, инспектор, – Ландрулли сделал вид, что очень обрадовался кофе.

– И даже не второй.

Стуки хотел продолжать и про третий, а потом четвертый, но вовремя спохватился. Он знал по опыту, что дело здесь совсем не в цифрах. У каждого из них был свой, особенный покойник, который каким-то образом сделался ближе, чем все остальные. Остывшее тело, забравшее с собой частичку их душевного тепла.

– Ты обязательно найдешь этого подонка, Ландрулли. Вот увидишь!

– Уж лучше бы я в тот вечер пошел на рок-вечеринку.

– И что – ты думаешь, ничего бы не произошло? Что все это из-за тебя? Ландрулли, выбрось эти глупости из головы. Соберись!

По мнению Спрейфико, агент Ландрулли был не в состоянии настолько завоевать доверие дальнобойщиков, чтобы те всё ему рассказали.

– Ты собрался выдать себя за одного из них, как секретный агент? – поддернул Спрейфико своего сослуживца. – Ты уже придумал себе легенду? Что ты перевозишь, кур или свиней? Или клубничку? – сострил Спрейфико, намекая на официантку из Казерты, о которой Ландрулли имел неосторожность ему рассказать, поэтично сравнив девушку с ароматной клубникой.

Внедриться в среду дальнобойщиков означало нелегкую работу на трассе Милан – Венеция, на заправочных станциях и в придорожных кафе. У полицейских была пока лишь одна-единственная зацепка – голубой крест на стекле грузового автомобиля. По мнению Спрейфико, опросить всех водителей и работников местных транспортных компаний было нереально.

На выходе из полицейского управления Стуки остановил дежурный.

– Инспектор, мне только что позвонили. Комиссар Леонарди и начальник управления хотят вас видеть. Сегодня до полудня.

Антимама! Его вызывает сам начальник полицейского управления! Загадочная мертвая китаянка – этого босс никак не может оставить без внимания.

Стуки вернулся в кабинет и снова вызвал к себе агентов Спрейфико и Ландрулли.

– Что я должен говорить начальнику управления? – спросил инспектор.

Ландрулли принес карту автомагистрали Милан – Венеция, на которой были обозначены все автозаправочные станции.

– За два-три дня я их проверю.

– Слишком долго, Ландрулли, – вмешался в разговор Спрейфико. – Да и бесполезно – как пальцем в небо.

– Почему?

– Как ты это себе представляешь? Будешь останавливать все грузовые машины? Их слишком много.

– Не все, а только те, на которых есть голубой крест.

– Бесперспективно.

– Слушайте, – вмешался в перепалку полицейских агентов Стуки, – сейчас я пойду и попытаюсь успокоить начальство. Ты, Ландрулли, завтра попробуй поработать на трассе. К вечеру я жду от тебя подробный отчет о проделанной работе. Договорились? Кстати, вы нашли туфли погибшей девушки?

– Нет, инспектор. Мы прочесали всю прилегающую территорию, но ничего не обнаружили.

– Странно, – произнес Стуки.

Агент Спрейфико продолжал водить пальцем по спискам и что-то бормотал себе под нос.

– Спрейфико, как ты думаешь, эти разноцветные кресты, где дальнобойщики их берут?

– Иногда они сами их делают.

– Может быть и так. Или?..

– Или где-то покупают.

– Возможно, мест, где продают подобные товары, не так уж много.

– Инспектор, а не лучше ли изучить записи видеокамер на автомагистрали?

– Конечно! Сразу после беседы с продавцами.

* * *

Бо́льшую часть дня Стуки провел с культурным медиатором и молодой китаянкой. Девушка призналась, что ее зовут Хуан Хуан, и что убитую звали Джушоу. В остальном она продолжала хранить молчание. Так, девушка ничего не рассказала о том, как и почему они с подругой оказались в грузовике, движущемся по дороге из Милана в Венецию. Впрочем, о водителе китаянка кое-что сообщила: это был молодой человек, точный возраст она уже не смогла объяснить, но вспомнила, что тот был крупного телосложения и темноволос.

Через культурного медиатора Стуки попытался у нее расспросить, были ли у мужчины какие-то особые приметы: пирсинг, необычные предметы одежды, кольца на руках или что-то еще, но девушка только качала головой.

В конце концов, даже синьора Чэнь Янь, похоже, потеряла терпение и строго ее отчитала, но ответа так и не добилась.

– Что вы ей сказали? – спросил женщину инспектор.

– Говолить плавду!

– А она существует?

– В каком смысле?

– Правда. Она в этом деле есть?

* * *

Вечером путешествие от Тревизо до станции Санта-Лючия в Венеции. В этот час здание железнодорожного вокзала показалось инспектору на редкость безлюдным. «Антимама, – подумал Стуки, – венецианцы редеют, как войска под бомбами в окопах Первой мировой войны».

Выйдя на привокзальную площадь, Стуки ощутил знакомую ему радость: от аромата горячих камней, от вида проснувшихся ног, готовых бродить по узким улочкам, которые он хорошо знал, и уверенно шел по ним на место встречи – Кампо-Санта-Маргерита. На площадь с вращающейся скамейкой, которой на самом деле никогда не существовало. Но это была мечта Скарпы из прошедших счастливых времен: сидеть на такой скамейке и провожать взглядом всех женщин – справа, слева, сзади, со всех сторон. За спиной был рыбный прилавок, а слева, не доходя до мостика, – бар с самым алкогольным ассортиментом в городе.

– Ты уже поужинал? – спросил его Скарпа и, увидев, что инспектор покачал головой, потащил его к маленькому бару, где один тощий бармен, по виду житель Кьоджи, добавлял в вино разноцветные алкогольные напитки. – Я почти закончил с приготовлениями.

– Серьезно?

– Кот-актер и кот-дублер. Завтра можем начинать.

– Почему завтра?

– Я тебе не сказал, что уже три ночи подряд я вижу одного типа под моими окнами.

– И ты думаешь, что это он. Почему ты так решил?

– Он стоит и смотрит на мой балкон, на котором гуляют коты.

– Довольно слабая улика.

– Он целится пальцем.

– Это уже убедительнее.

Стуки молча смотрел на Скарпу.

– Что теперь не так?

– Я задаюсь вопросом, почему я помогаю тебе с твоей нелепой затеей.

– Мы ведь друзья.

– Вряд ли этого достаточно.

– Ну, тогда именно потому, что эта затея – нелепая.

Скарпа привел инспектора в маленький трактир на Кампьелло-деи-Морти[9]. Он представил Стуки трактирщика, который, по словам Скарпы, был его другом. Стуки пришлось признать, что предпочтения его коллеги в дружбе со временем изменились. Еще ему подумалось, что Скарпу все больше начинала привлекать безумная сторона человечества.

– Эй, барабашки! – поприветствовал полицейских хозяин заведения и между прочим поинтересовался, не хотят ли они после ужина перекинуться в картишки.

Скарпа предложение отклонил.

– Дайте-ка угадаю, – сказал трактирщик, усаживаясь за их столик, – вы бы с удовольствием поели поленты[10] с крабами. Мне очень жаль, но в этот период крабов не достать. У твоего друга и так вид как у вареной рыбы, поэтому я могу предложить вам лазанью.

– Лазанью? А может быть, что-то из местной кухни? – заискивающе спросил Скарпа.

– Понятно. Ты уже докатился до гастрономического шовинизма, – произнес хозяин таверны, обмахиваясь салфеткой в ожидании, пока Стуки решит, что будет заказывать.

– Нет, сегодня вечером мне совсем не хочется лазаньи, – выпалил инспектор, тщетно пытаясь заручиться поддержкой Скарпы.

Трактирщик немного обиделся и демонстративно принялся наводить порядок на других столиках: переставлял стаканы, выравнивал столовые приборы, проверял масленки и перечницы.

– Он бывший заключенный, – прошептал Скарпа.

– Плевать. Я не хочу лазанью в такую жару.

– Серафино, две лазаньи. Порцию побольше для инспектора. И кувшин красного вина.

Трактирщик расцвел и бросился на кухню выполнять заказ.

– Нужно быть терпимее и помогать реинтеграции бывших заключенных в социум. Кроме того, у него проблемы с головой, – понизил голос Скарпа.

– По-моему, у тебя тоже.

– Стуки, так как тебе мой план? – резко поменял тему разговора Скарпа. – Я все продумал, вот послушай. Стрелок может подойти только с одной из трех сторон: пройдя по одному из двух мостов или с Фондамента-Нова[11]. В любом случае, он затаится под моим балконом. После ужина я покажу тебе свой дом и место для твоей засады: со всеми удобствами, на расстоянии всего трех метров от него, чтобы в нужный момент броситься и схватить преступника. Я сначала поднимусь в квартиру, повключаю-повыключаю свет, а потом спущусь в подъезд и буду наготове на тот случай, если злоумышленник попытается убежать.

– У тебя есть кое-какие предположения, кто бы это мог быть, я правильно понимаю?

– Более или менее.

– Какой-то сосед?

– Нет, я тебе уже сказал.

– Кто-то, кому ты перешел дорогу?

– Не совсем.

– Значит, кому мы оба перешли дорогу.

– В некотором роде.

– Так вот почему ты меня вовлек! Думаешь, это кто-то из старых знакомых?

– Ты помнишь грека?

– Нет.

– Ты должен его помнить. Один из тех университетских студентов-скандалистов.

– Это же было сто лет назад!

– Он в нашем районе открыл кебаб-бар с одним иранцем.

– Иранец? Я не предам своего соотечественника! И что дальше?

– Грек до сих пор меня помнит.

– Я не понял.

– Я как-то зашел туда съесть бутерброд. Он мне сказал, что есть вещи, которые нельзя забыть.

– А ты что?

– Ничего особенного. Все как обычно в подобных случаях…

– Скарпа, антимама! Ты, скорее всего, перестарался.

* * *

Под лазанью и красное вино они стали делиться воспоминаниями о совместных годах службы: бомбы, кражи, наркотики. Еще немного красного вина, чтобы вспоминалось легче: продавец газетного киоска, их тайный осведомитель, и старый сапожник на Калле-Галеацца[12], который уже переселился в мир иной.

– Помнишь барменшу на площади Сан-Панталон, рыжую, которая на каждое Рождество наряжалась Санта-Клаусом? Та, с буферами, – стал жестами объяснять Скарпа.

– Кое-что припоминаю.

– Ее уже нет.

– Умерла?

– Эмигрировала. В Барселону.

– А учитель Джеретто? Который потом перешел на работу в газовую службу – ходил по домам снимать показания счетчиков. Каждый камень в Венеции знал. Ты его давно видел? – спросил Стуки.

– Джеретто… что-то не припоминаю.

– Ну как же? Маленький человечек, регулярно приходил в полицию писать заявления на тех, кто расписывался на монументах. Он еще всегда носил с собой лупу, чтобы рассматривать фасады церквей.

– А, точно! У него еще была записная книжка, в которой он фиксировал все, что происходило в городе. Приходил и зачитывал: случилось то-то и то-то. Да, конечно… постой, я его уже года три не встречал.

– Скарпа, у тебя еще есть парусная лодка?

– Как ты резко перескакиваешь с одной темы на другую! Нет, я ее продал, и довольно выгодно, надо сказать. Сейчас у меня моторная… для встреч на островах.

Потом были набережные каналов, уставшие ноги, натертые мозоли и инспектор Скарпа, который явно что-то не договаривал. Но, несмотря на все неудобства, прогулки по городу для Стуки были лекарством еще с подросткового возраста: прикоснуться к нагретой солнцем стене, подняться на мост, заглянуть во внутренний дворик через прутья железной ограды. Положительные вибрации, наполняющие силой. Ни в каком другом городе в мире нет подобных энергетических потоков, которые порождают не хаос и беспорядки, а воспоминания. Стуки, который возвращается с рыбного базара. Стуки, который с набережной смотрит на остров Сан-Микеле[13] и на свою тетю, бредущую на кладбище, здесь и на другом краю города – на улице Неисцелимых[14]. Что может быть выразительнее такого названия? Потому что неизлечимо больные любят жизнь до самого последнего дня, до самого последнего мгновения.

– Скарпа, ты что-то темнишь.

– Смотри, Стуки, я живу вон там, – с этими словами инспектор Скарпа показал другу балкон своей квартиры на третьем этаже.

Набережная канала, на которой они стояли, носила название Фондамента Зен[15]. Скарпа указал Стуки на арку, из которой тот должен будет наблюдать за происходящим вокруг.

– А почему именно завтра?

– Завтра в кебаб-баре выходной день. Мою Африку застрелили тоже в их выходной.

Это было логично.

Дорогая редакция!

Поразмыслив, я пришел к выводу, что не все туристы одинаковы. Я это понял не так давно, когда принялся изучать их внимательно и методично.

Прежде всего, это люди, которые проделали большой путь, чтобы к нам приехать. Они оставили свои семьи и привычную им жизнь. Однажды утром они проснулись, погладили по голове своих детей и произнесли: «Я ощущаю в себе непреодолимую силу, которая влечет меня за собой. Я должен отправиться в Венецию! Простите меня, если сможете».

Разлука с близкими – мужественный поступок и очень суровый человеческий опыт. Особенно когда отправляешься в неведомые страны, далекие и полные опасностей. Бродить по Венеции – дело не из легких. Главным образом, из-за всех этих ступеней на мостах. Если бы мы построили мосты с меньшим количеством ступеней, мы бы очень помогли тем путешественникам, которые не привыкли сгибать колени при ходьбе и ставить ступню определенным образом.

Прогулки пешком способствуют созерцанию весьма живописного пейзажа. При этом очень легко отвлечься, споткнуться и упасть. Господа туристы поступают даже слишком великодушно, не предъявляя нам, горожанам, иск о возмещении ущерба, учитывая, сколько человек попадает в Венеции в больницу по причине мостов, непригодных для пешеходов, живущих на материке, или даже просто привыкших к обычному городу. Если мы хотим, чтобы прогуливающиеся по Венеции туристы были в безопасности, мы должны построить мосты для людей, которые живут на материке. Но я не уверен, что архитекторы и инженеры на это способны.

Необходимо спроектировать мосты с дифференцированными ступеньками: очень низкие для жителей Сардинии и португальцев, один высокий и следующий за ним низкий – для непостоянных и страдающих аритмией, вообще без ступенек – для конькобежцев, с очень глубокими ступенями для тех, кто любит предаваться размышлениям, прежде чем что-либо предпринять, и со ступенями, которые резко обрываются – для тех, кому нравятся сюрпризы, а также спотыкаться. Помимо прочего, это могло бы создать в Венеции определенное, особое движение, наполнило бы креативностью прогулки по городу и добавило некую кинетическую причуду, которая придала бы самобытности и без того самобытной Венеции.

Однако в качестве приоритета следует оборудовать ступени встроенным электрическим сопротивлением ото льда и инея в зимний период и, конечно же, разместить дефибриллятор в специальном футляре у основания мостов летом, чтобы пойти навстречу туристам с сердечно-сосудистыми заболеваниями, для которых ходить вверх и вниз по мостам представляет немалый риск. Вот тогда мы действительно станем примером цивилизованного гостеприимства.

Я отдаю себе отчет, что такие изменения повлекут за собой значительные расходы, которые ударят по карманам налогоплательщиков. Но, возможно, если взимать небольшую плату с каждого туриста…

Зрелый венецианец

Март 1991

16 июля

Среда

Сидевший на коврах дядя Сайрус был настолько худым, что его белоснежная рубашка, застегнутая на шее, казалась на несколько размеров больше. Старик открыл потрепанную тетрадку и послюнявил карандаш, приготовившись записывать фамилию человека, который содержал кебаб-бар вместе с греком.

– Ты должен выяснить, хороший ли человек этот Мустафа, – сказал ему Стуки, – вы, иранцы, все друг друга знаете.

– Не все те, кто спустился с гор, дышали чистым воздухом! – произнес загадочную фразу дядя Сайрус и с элегантной медлительностью стал записывать нужную информацию.

Дядя Сайрус строго посмотрел на племянника.

– Помни, что и ты наполовину иранец. Я и тебя знаю.

– Когда ты сможешь мне что-то сообщить?

– Я должен позвонить. По телефону проще. Иначе мне придется кое-кого навестить. И, сам знаешь, слово за слово…

– Почему бы тебе не поручить это Ростаму? Так у него будет возможность познакомиться с окружением.

– Нет, у Ростама нет опыта в итальянских делах.

– Но ведь речь идет об иранце.

– Иранец в Италии – это другое. Ростам в этом совсем не разбирается.

– Ты успеешь к полудню?

– Во второй половине дня.

– А раньше никак?

– Привезли новые ковры. Мне нужно с ними побеседовать. Я должен внимательно выслушать то, что они хотят мне рассказать. Я не уверен, что закончу до полудня.

– Хорошо, я тебе позвоню.

– Сегодня вечером, если у тебя будет время, я бы хотел рассказать тебе историю Ростама.

– Сегодня, к сожалению, никак – на работе завал.

Стуки прикрыл за собой дверь и обвел взглядом мост Мальвазии. Сделав большой визуальный глоток города, инспектор зашагал в сторону полицейского управления.

На работе Стуки поспешил уверить начальника, что расследование продвигается. Дядя Сайрус позвонил ему раньше, чем он ожидал. Старик сообщил, что Мустафа был чист, как промытый в проточной воде рис. Его дед работал таксистом в Тегеране.

– А это важно?

– Кто много лет водит такси в Тегеране, непременно знает, как устроен мир. И не совершает глупостей.

– И это качество автоматически передалось его внуку?

– Конечно! У него даже есть брат в Америке, в Лос-Анджелесе.

– Понимаю.

– Он компаньон грека.

– Я знаю. Грек тоже чист, как промытый рис?

– Я не уверен. Мне сказали, что он развелся с женой.

– Это плохая новость?

– Это значит, что человек не умеет принимать правильные решения.

– Спасибо, дядя, ты мне очень помог.

* * *

Вернувшись в свою квартиру в переулке Дотти, Стуки нашел пару удобных кроссовок, бросил на кровать легкую куртку, футболку и пошел в душ. Шум воды не мог заглушить громкие любовные вздохи, которые доносились из квартиры сестер. Таким образом, и он, и одна из соседок в очередной раз были вовлечены в неделю страсти: Стуки по причине звуковых волн и тонких стен, а одна из женщин – по пылкости чувств. Было отчего беспокоиться! По причине своей природной стыдливости Стуки никогда не пытался ни посмотреть на мужчину, которому повезло на этот раз, ни определить, кому именно принадлежат эти звуки: Сандре или Веронике. Он и так побаивался встречаться с соседками, вместе или по отдельности, с их лукавыми улыбками и взглядом кота, приносящего в подарок ящерицу человеку, который его кормит.

Инспектор Стуки вышел из дома пораньше и, дойдя до железнодорожной станции, сел в ближайший поезд до Венеции. Скарпа ждал его в двадцать два ноль-ноль, а сейчас не было еще и восьми вечера.

Инспектор вышел из вагона, и его увлекла за собой многочисленная людская толпа, спешащая к выходу из вокзала. Спустившись по лестнице, Стуки не пошел в направлении Страда-Нова, как большинство туристов, а повернул направо к Понте-дельи-Скальци[16]. Он немного прошел по прямой и на половине улицы свернул налево. Так он срезал весь район Санта-Кроче и вышел на канал Гранде у парома, рядом с рыбным рынком. Инспектор намеревался идти до дома Скарпы пешком. У Стуки был повод пройтись: он хотел подумать. Его не убедила вся эта история с греком, убитым из арбалета котом и ловлей злодея на живца. Но Скарпа смотрел на него такими честными глазами, в которых не было ни тени лжи и даже сомнения.

Стуки обратил внимание, что хозяин маленькой лавочки со старинной вывеской «Молочная» оставил снаружи висеть на веревочках пучки веников и метлы. Они тихонько раскачивались от гулявшего по набережным ветерка, деревянные ручки негромко перестукивались. Эта простая мелодия постепенно растворялась в многогранной тишине Венеции, в которой не было громких звуков, присущих другим городам, а слышался лишь тихий шелест звуковых волн, похожих на напевы морских эльфов.

Инспектор бродил по опустевшим улицам. Над его головой развевались квадратные метры нижнего белья: человеческие оболочки из хлопчатобумажных тканей, походившие на экзоскелеты бабушек, дедушек и детей, развешанные на открытом воздухе, как сигнальные флаги. Стуки вспоминал знакомые ему улицы, набережные каналов, мосты и переулки. Там, где память его подводила, приходил на помощь инстинкт первопроходца, потому что ориентироваться в Венеции не так уж сложно: этот город – всего лишь гигантский дом на сваях, который просто задержал дыхание, чтобы удержаться на поверхности.

Инспектор проводил глазами гондолу, переправлявшую туристов на другой берег канала Гранде. Стуки вспомнил, как однажды, еще будучи ребенком, он плыл в гондоле и представлял себя капитаном дальнего плавания. В тот момент мальчику было совсем не важно, что рядом с ним сидел пожилой господин с маленьким чемоданчиком, а напротив расположились две шумные американки, которые то и дело сильно кренили гондолу на один бок.

Стуки перешел мост Иезуитов и продолжил путь, оглядываясь вокруг. Он дошел до Фондамента-Нова, затем вернулся назад, на Фондамента Зен, и остановился, не доходя до угла. На другой стороне небольшого канала располагалось здание с выкрашенными в красный цвет стенами. Стуки поднял глаза на верхние этажи и сфокусировал взгляд на балконе Скарпы. Ему неожиданно пришла в голову мысль, что из-за тяжести орудия арбалетчику, вероятно, придется при стрельбе опереться о стену.

Стуки двинулся дальше, снова перешел мост и прошел несколько метров по набережной канала. Он сел на ступеньки позади газетного киоска. Внезапные легкие порывы ветра доносили сюда обрывки фраз, строки из песен и время от времени – запах еды, причем настолько явственный, что можно было различить отдельные специи.

В одном из окон на верхнем этаже зажегся свет. Кастрюля, растительное масло, луковые слезы – представил себе инспектор Стуки. Сегодня ночью у него по плану Скарпа, и, будто этого было мало, в Тревизо его ждало дело убитой китаянки – прекрасная перспектива! Стуки недоумевал: как он здесь оказался? Наверное, все дело в том, подумал инспектор, что Скарпа принадлежал к тому узкому кругу людей, которым лично он, Стуки, был не в состоянии сказать «нет». Он мог потянуть с ответом и заставить себя поупрашивать, но был не в силах отказать своему другу. Для этого инспектор был слишком к нему привязан.

Непростое это дело – привязанность. Наверное, это каким-то образом связано с нашими прошлыми воплощениями, с ДНК или с расположением планет, а может быть, и с хаотичным движением невидимых вооруженному взгляду частиц. Или причина кроется в чувстве ответственности за другого человека, в желании его защитить? Конечно – и Стуки это прекрасно осознавал, – примером честности и порядочности Скарпа никогда не был. Ему не раз и не два приходилось прохаживаться дубинкой по бокам неспокойных фанатов, в те времена, когда они дежурили на стадионах во время футбольных матчей. Если смотреть вглубь и не вестись на его честный взгляд, в Скарпе всегда было нечто неопределенное, некая склонность к розыгрышам, желание замутить воду и стремление все запутать. Стуки многое знал о личной жизни друга: жена, заместительница жены, многочисленные сердечные подруги и под конец очередное возвращение в семью и клятвы в верности у какого-нибудь алтаря, может быть, даже в церкви Святого Марка. Кто знает, возможно, именно эта кошка, царство ей небесное, каким-то образом способствовала сохранению зыбкого равновесия в неустойчивом браке его коллеги? Когда Скарпа выказывал любовь к животным? Он любил их разве что в виде жаркого.

Стуки вытянул ноги и уселся поудобнее. Ему пришел на ум Ландрулли. Как он там справляется на заправочных станциях вдоль автомагистрали?

«Да ладно, ему это пойдет на пользу», – подумал инспектор.

Потом он позвонил Скарпе.

– Я уже у твоего дома, за газетным киоском.

– Тебя кто-нибудь видел?

– Кто-нибудь – это кто?

– Из окон.

– Не думаю.

– Я спускаюсь.

Шаги Скарпы были слышны на расстоянии многих метров, никак нельзя было сказать, что он тихо крадется по камням. Скарпа уселся рядом с другом.

– Стуки, зачем ты сюда пришел? Мы разве не договаривались встретиться на Кампо-Санта-Маргерита?

– Ты боишься, что нас с тобой кто-нибудь увидит? Этот грек живет здесь неподалеку?

– Нет, но лучше все-равно держаться подальше друг от друга. Было бы лучше…

– Я тебя скомпрометировал?

– Кто знает? – проговорил Скарпа. – Пойдем лучше что-нибудь выпьем.

– Ты назначил время для начала операции?

– Стуки! Как много ты задаешь вопросов!

– В одиннадцать? В полночь? Потому что, знаешь ли, я завтра работаю.

– Прижимайся поближе к стене, – предупредил его Скарпа, – а то водой обольют.

Друзья прошли по набережной канала и завернули в темную подворотню. Арки, двери, латунные дверные ручки, каменные стены, окружавшие нарядные внутренние дворики с ухоженными старыми деревьями, которые, судя по коре, вполне могли помнить эпоху футуристов, а может, и что-то более древнее.

Бар находился на другой стороне моста. Тот из клиентов, кто был недостаточно внимателен, имел все шансы после последней ступеньки оказаться сразу у барной стойки. Пиво, ликеры, темные стулья, высокие и неудобные. Каждый столик не больше шахматной доски и посетителей как сельдей в бочке.

Друзья протиснулись сквозь толпу клиентов заведения, главным образом англичан, и устроились за столиком в углу.

– Чем ты сейчас занят?

– Старыми делами.

– Какими именно?

– Разными…

Скарпа схватил с подноса официанта два бокала темного пива.

– Стуки, ты замечал, что каждый раз садишься спиной к стене? Не изменяешь старой привычке?

– Как и ты – привычке накачивать пузо пивом.

– Да я так… всего один бокальчик.

– Значит, сейчас ты расследуешь смерть туриста из Норвегии и другие похожие случаи?

– А, так ты все-таки прочитал материалы, которые я тебе выслал!

– Если честно, только пролистал. В последние дни на меня столько всего навалилось! Ты подозреваешь, что их всех убили?

– Прежде всего, я считаю, что эти случаи как-то между собой связаны. Все остальные в полицейском управлении полагают, что у меня не все дома.

– И они правы.

– И ты туда же? Пять смертей с девяносто седьмого года, последняя чуть меньше года назад. Все туристы, и все утонули в лагуне.

– Антимама! Кое-что из сводки новостей я припоминаю. Я тогда еще жил в Венеции, а не среди виноградников. Ты забыл?

– Нет, конечно.

– И, если я правильно помню, никаких улик, по крайней мере, в первых двух случаях, не нашли. Разве они не утонули?

– Теоретически речь идет об утоплении, ведь в их легких обнаружили воду.

– Значит, есть вероятность, что утопили всех пятерых?

– В некотором роде.

– Как это понимать? Или… Вот уж правду говорят: если ты дурак – сиди дома!

– Шутишь? Естественно, у двоих был довольно высокий процент алкоголя в крови.

– А пьяному легко потерять равновесие.

– У третьего был довольно обширный ушиб головы.

– Упал, ударился головой и скатился в воду.

– Четвертый, без сомнения, просто утонул. Но пятого точно убили, я в этом уверен на сто процентов!

– И откуда эта уверенность?

– У нас есть показания свидетелей, которые слышали ночью крики, именно в том месте, где утром было найдено тело. Пятая жертва закричала, прежде чем оказаться в воде: «Пульчинелла, Пульчинелла», или что-то в этом роде.

– Антимама! Ты пошел в обратном направлении: начал с единственного случая, который, судя по всему, был настоящим убийством, и пытаешься найти связь этого преступления с другими происшествиями, которые вполне могли случиться по неосторожности. Несчастные путешественники, окончившие свою жизнь в соленой воде.

– А тебе, видимо, эта связь кажется совсем неправдоподобной? Что говорит твоя интуиция? Не могло такого произойти?

– Скарпа, давай не будем себя обманывать! Вероятность убийства низка. Статистически риск погибнуть от огнестрельного или холодного оружия весьма невысок. А такой способ убийства, как удержание своей жертвы под водой в течение некоторого времени, – ну какой убийца в наши дни его выберет? Это слишком большая редкость. Знаешь, что бы сказал мой друг Дарвин?

– Опять этот Дарвин! – проворчал Скарпа.

– Он бы выразился так: если ты прогуливаешься пьяным вдоль каналов, значит, ты совсем не заинтересован в том, чтобы выиграть в доме престарелых кубок долгожителя.

– И что теперь? – Скарпа в два глотка допил пиво, и Стуки последовал его примеру. – Не забывай, что есть еще норвежец. Случай совсем свежий, произошел всего несколько дней назад.

– Он тоже утонул?

– Умер, естественно, в воде. Но есть нюансы, о которых я сейчас не могу тебе рассказать, и они подтверждают мои гипотезы.

– Гипотезы? И как давно ты развиваешь эти… гипотезы?

– Уже довольно давно.

– Это не в твоем стиле.

– Я изучал эти дела более двух лет. Загадочные смерти, которые были идентифицированы как несчастные случаи. А когда ты серьезно над чем-то работаешь, то кое-что замечаешь.

Стуки задумался.

– Четыре первых туриста, которых нашли в лагуне, – англичанин, немец, американец и русский. Угадай, кто был пятым? – продолжал инспектор Скарпа.

– А я откуда знаю?

– Француз!

– Что-то вроде репрезентативной выборки.

– Точно! Видишь, у тебя чутье! Все потерпевшие представляют страны, из которых в Венецию приезжает больше всего туристов.

– Скарпа! А норвежец? Какая с ним связь? Или он виноват в росте цен на нефть?

– Ты рассуждаешь как представители власти: не дай бог спугнуть курицу, которая несет золотые яйца! Уберите туристов, и Венеция сдуется, как воздушный шар без горячего воздуха. Ты только представь: скукожатся церкви Сан-Марко, Сан-Заккария, Санта-Мария-Формоза. И останется только один маленький воздушный шарик. Ты тоже так считаешь?

– Уже поздно, почти полночь. Пойдем начинать игру? – произнес Стуки, которого изрядно утомила болтовня коллеги.

На обратном пути снова приходилось держаться поближе к стенам, чтобы не рисковать быть облитыми водой.

– Берегись сумасшедшего! – воскликнул Скарпа, показывая вверх.

Наверху открылась балконная дверь, из нее вышел пожилой мужчина и запел.

– Тенор, – улыбнулся Стуки.

– На пенсии.

– Хорошо поет.

– Я его знаю, он служил в театре «Ла Фениче»[17], но не как певец.

На мосту, неподалеку от подъезда Скарпы, инспектор Стуки остановился. Друзья договорились, что Скарпа сделает вид, будто вернулся домой один. Через несколько минут Стуки очень осторожно подошел к подъезду и затаился у двери. Если верить Скарпе, в доме жило всего несколько человек. Инспектор несколько раз повернул ключ в замочной скважине и, затаив дыхание, открыл дверь. Еле слышный скрип – и полицейский оказался в темном подъезде рядом с велосипедами и мигающим допотопным электрическим счетчиком. Стуки обратил внимание на острый запах: плесени и краски, машинного масла и заброшенности. Откуда-то издалека раздавалось приглушенное мяуканье кота: Скарпа, скорее всего, привязал его к балкону.

Стуки услышал наверху шум и напрягся: кажется, кто-то идет. В то же время и с улицы послышался звук торопливых шагов. Они доносились справа, в этом не было никаких сомнений. Стуки схватился за дверную ручку и приготовился, вглядываясь в темноту. Он услышал, как сверху открылась дверь, и послышалось характерное шуршание, будто кто-то спускался по лестнице и что-то тянул по полу.

– Бабуля! Вернись в дом! – крикнул кто-то.

Стуки на секунду отвлекся, а затем резко повернулся к открывающейся двери. Спина! Какой-то человек, спиной к нему – руки подняты, будто он что-то в них держит. Стуки резко распахнул дверь и бросился на мужчину, который, услышав скрип, обернулся. Инспектор налетел на него, чуть не свалив с ног.

– О, черт! – чертыхнулся мужчина и пустился бежать.

– Антимама! – заорал Стуки во все горло.

Встревоженный Скарпа выскочил из подъезда, в котором поджидал коллегу, бросился по направлению к площади Иезуитов и увидел Стуки, зажимавшего рукой левое плечо.

– Он меня продырявил, – проговорил инспектор, скрипя зубами.

– Ка… как это – продырявил?

– Он в меня выстрелил. Из арбалета. Антимама, как больно!

Скарпа протянул к другу руки, взгляд как у лунатика. Ноги его дрожали.

– Кто это был? Ты его хорошо рассмотрел? Какой он: высокий, низкий, белый, черный?

– Антимама! Ты должен отвести меня в больницу. Насадил на вертел как, жаркое! Скарпа, скорее, мне надо к врачу.

– Хорошо, я вызову скорую.

– Пока они приедут, пока меня погрузят. Нет, дойдем пешком, тут два шага, давай быстрее.

Дорогая редакция!

Я уже довольно хорошо изучил туристов и научился отвечать на их каверзные вопросы. Когда меня спрашивают: «В Венеции можно ходить пешком, или там только каналы?» – я не смеюсь и не начинаю иронизировать, хотя это напрашивается само. Я говорю: «Нет, у нас в Венеции есть не только каналы. Раньше их было слишком много, поэтому некоторые мы засыпали землей, и теперь по ним можно ходить. Нет, вы не испачкаете ноги в грязи, потому что они не только покрыты землей, но еще выложены сверху камнями. Еще в Венеции имеются очень характерные узенькие улочки, какие-то более старинные, какие-то менее, которые соединяют ее многочисленные каналы и площади. По ним ходить очень удобно, они ровные и не имеют препятствий, если, конечно, таковыми не считать мосты».

И, даже глазом не моргнув, я отвечаю на вопрос: «А в Венеции есть машины скорой помощи?» Естественно, есть, только они не могут ездить по Страда-Нова и не подъедут на всей скорости и с включенной сиреной к Кампо-Санта-Маргерита, чтобы потом резко умчаться, это нет. В этом вы правы. Если кто-то вызывает скорую помощь в надежде увидеть ее стремительно мчащейся по Венеции, этого он не увидит.

Я также понимаю тех, которые задаются вопросом: «А где в Венеции играют дети?» Это проблема всех больших городов в мире, и некоторые думают, что и в Венеции она тоже есть. На самом деле, у нас для этого имеется очень много мест. Взять, к примеру, площадь Святого Марка. Специально отведенные для детских игр места есть в коридорах музеев. И в вапоретто[18] дети могут играть на палубе, а еще они помогают матросам бросать канат, чтобы пришвартоваться. Опять же, прекрасная игра – гонять голубей. Всем детям она очень нравится.

Но всегда бывает нелегко отвечать на такие вопросы: «Я иностранный турист, могу ли я сыграть свадьбу в Венеции?» С какой стати мы должны вам в этом потакать? Почему вам не терпится сделать нас своими сообщниками? Ведь вы просто попытаетесь переложить вину на нас, когда потом скажете: «Вообще-то я не собирался жениться, но город меня околдовал».

А что можно ответить на такое: «Я планирую прибыть в Венецию на своем судне, каким правилам я должен следовать?» Дорогой, ты прибываешь, швартуешься в предназначенном для этого месте и дорого за это платишь, что еще?

Или другой вопрос: «Как мне добраться на вапоретто до Театра Гольдони?» Сойдя на нужной остановке. «Почему в Венеции гондольеры гребут стоя?» Чтобы переварить сытный обед, а вы как думали?

А один раз меня даже спросили: «Где я могу поиграть в хоккей в Венеции?» Я посмотрел на маленького господина в очках, с прилизанными немногочисленными светлыми волосами. Он был таким серьезным, что я изо всех сил постарался сдержаться, чтобы не рассмеяться, и ответил: «В Доломитовых Альпах». А он мне задал следующий вопрос: какая линия вапоретто ведет от площади Святого Марка до ледовой арены в Доломитовых Альпах. И тогда меня понесло:

– Вапоретто номер сорок два, конечная остановка «Ледовая арена, Доломиты».

Его последний вопрос оставил меня в замешательстве: «Во сколько она закрывается?»

Что он имел в виду? Венецию? Я рыдаю от умиления.

Растроганный венецианец

Декабрь 1993

17 июля

Четверг

– Не может быть! Он правда выстрелил? – воскликнул инспектор Скарпа. – Он… он в тебя попал? Это кровь? – заорал полицейский, увидев капающую из-под пальцев Стуки алую жидкость. – Сюда, сюда, – бормотал Скарпа, обхватив Стуки за талию и почти приподняв его.

– Полегче, больно!

– Так… давай… идем в больницу Святых Иоанна и Павла. Стисни зубы. Может быть, все-таки вызвать скорую?

– Не надо, дойдем.

Друзья заковыляли по улице, названной в честь Девы Марии[19].

– Долго еще?

– Ты, случайно, не собираешься грохнуться в обморок, как поэт перед прививкой?

– Просто моя кровь мне может еще понадобиться.

– Зажми рану сильнее.

– Зачем?

– Так кровотечение оста… Стуки! Вечно ты надо мной смеешься!

– Ты еще и не того заслуживаешь. Помнишь апрель девяностого года?

– Нет.

– Здесь, в Венеции. Кто-то позвонил из ближайшей к школе телефонной будки и предупредил о заложенной в здании бомбе. И нам с тобой пришлось целую неделю дежурить около того телефона-автомата. И вдруг, в одно грозовое весеннее утро, ты объявил, что знаешь, как найти виновника. Ты куда-то испарился и через полчаса повел меня к школе, из которой в тот момент выводили учеников из-за очередного предупреждения о минировании.

– Точно! Все мокрые от дождя, как лягушата. И из окна школы напротив один парень кричит девушке на улице: «В этот раз это не я!»

– Ты мне сказал: смотри, вот он, наш телефонист. И это был именно он, влюбленный по уши и срывающий уроки в школе, где училась его девочка, чтобы пойти с ней погулять в парке.

– Мы его тогда просто отпустили. Что еще с ним было делать?

– Так это ты позвонил тогда в полицию? Допустил, чтобы детей вывели на улицу в такую погоду?

Скарпа начал что-то пространно объяснять о стратегиях расследования и о своих осведомителях, но Стуки его уже не слушал. Инспектор как-то странно стал всматриваться вдаль: временами ему казалось, что у моста сидит сама Дева Мария в развевающемся на ветру плаще и смотрит на них ласковым взглядом.

– Стуки, а помнишь польских монахинь?

– Каких именно?

– Которые из под полы торговали реликвиями.

– Нет, сейчас не припомню. Какая длинная Венеция, когда теряешь кровь, – процедил сквозь зубы Стуки.

– Потерпи, мы уже у моста Пиован.

– Сколько ступенек в этом городе! Я начинаю понимать туристов.

– Держись, друг, уже немного осталось. Мы на Калле-Ларга-Джачинто-Галлина. Ты помнишь, кто это – Джачинто Галлина?[20]

– Та, которая в бульоне?[21] – заплетающимся языком спросил Стуки.

– Ну все, дошли, – пытался подбодрить друга Скарпа, который уже практически тащил Стуки на себе.

– Лошадь… она шевелится.

– У памятника Коллеони?[22] Нет, она стоит смирно. Это ступени шатаются.

– Дурак.

– Стуки!

– Мы уже на площади Дзаниполо?..

* * *

– Я что, вырубился?

– Да, ты был в обмороке.

– Не может быть!

– Ты, Стуки, как только увидел двери больницы, сразу потерял сознание. Я донес тебя на руках до скорой помощи, как свою невесту. Медсестры, наверное, кое-что о нас подумали.

– Ты им хоть объяснил?

– Как смог.

– И что дальше?

– Тебя положили на каталку.

– Антимама!

– Не переживай, я никому не скажу.

– Скарпа, этот грек… иди и сию же минуту его арестуй.

– Да, да, хорошо. Но сейчас успокойся, тебе нельзя волноваться. Рана не очень серьезная, но представляет определенный интерес. Так доктор говорил. Еще он сказал, что стрела повредила ключицу.

– Мне придется здесь остаться?

– Только на несколько дней. Представь себе, я уже заказал нам ужин в таверне на завтрашний вечер, думал отпраздновать наш с тобой успех. Печень по-венециански…

– Ты уже составил рапорт?

– Естественно. С бумажками полный порядок.

Сидя на больничной кровати, Скарпа смотрел на Стуки с унылым видом удрученного родственника: руки на коленях, плечи ссутулились.

– Подожди, Скарпа, а почему грек, если это был он, говорил на чистом венецианском наречии?

– Ну, он здесь живет уже много лет и любит поговорить.

– Понятно.

– Я зайду к тебе сегодня вечером. Может быть, мы придем с Микелой, моей женой. Тебе что-нибудь принести? Кроме твоего начальника я должен еще кого-то предупредить?

Стуки отрицательно покачал головой. Он сам был в состоянии об этом позаботиться. Еще не хватало давать Скарпе номера телефонов или сообщать любую другую информацию. Его коллега все делал с такой энергией и энтузиазмом, что дядю Сайруса от его ярких описаний мог хватить инфаркт, старика не спасла бы даже магическая аура его ковров. Из окна больничной палаты Стуки наблюдал, как инспектор Скарпа вышел из больницы и неуверенной походкой двинулся в направлении своего дома.

Никогда раньше инспектор Стуки не бывал в больнице в качестве потерпевшего. Тем более в такой, как эта, – похожей на нечто среднее между колледжем и монастырем бенедиктинцев. Стуки никогда в жизни не приходилось лежать, словно камбала на дне океана, на подъемной кровати с капельницей в вене. Необходимость оставаться в этом месте вызывала у инспектора такое внутреннее нервное возбуждение, от которого конь статуи Коллеони давно бы пустился в галоп.

Своей левой руки Стуки совсем не чувствовал. Из-за антибиотиков, как сказала медсестра. Пальцы руки шевелились еле-еле, как несчастные щенки, оставленные в коробке под палящим солнцем. И где-то внутри тела, чуть пониже ключицы, в том месте, куда проникло острие стрелы, поселилась боль.

– Повезло, что стрела не зашла глубже, – сказал хирург. – Она попала по косой, очень даже косой, к вашему счастью. Так она причинила не слишком много вреда. Можете быть спокойны, до свадьбы заживет.

Гордясь своим остроумием, врач заулыбался. Стуки этого не оценил.

– Можно мне посмотреть на стрелу? – спросил инспектор.

– Вы серьезно?

– Абсолютно.

– Мы ее сразу же передали полиции, как и положено в таких случаях. Что именно вас интересует? Я вот этими самыми руками вытащил из вашего тела инородный предмет.

– Спасибо, доктор! Как она выглядела? То есть стрела серьезная или так себе?

– А я откуда знаю? Я не разбираюсь в оружии, я врач.

– Может быть, это была одна из тех стрел, которыми стреляют по мишеням на ярмарках?

– И это было бы неплохо, правда? Или вы хотели, чтобы вас пронзили стрелой Робина Гуда?

– Разумеется, нет.

Когда доктор ушел, Стуки вспомнил, что ему нужно предупредить дядю Сайруса и, может быть, позвонить сестрам из переулка Дотти и попытаться их успокоить. Своим предупреждающим звонком он надеялся разбавить весь тот водопад заботы, который, он знал, ему еще предстоит испытать.

Он уже представлял себе: «Ах, инспектор, почему вы нам ничего не сказали? Вы рискуете жизнью, а мы здесь красим ногти и укладываем волосы, вместо того чтобы дежурить у вашей постели. Что о нас подумают соседи?»

С дядей Сайрусом тоже нужно быть поосторожнее. Главное – не вдаваться в подробности: у старика больное сердце.

– Я в больнице в Венеции, – сказал Стуки дяде, когда после неимоверного количества длинных гудков тот, наконец, ему ответил. – Так, ничего особенного, ежегодное обследование, рутина. Лег в больницу, чтобы не мотаться туда-сюда до тех пор, пока будут готовы анализы. Сказали максимум два дня, но ты же знаешь, они здесь особо не торопятся. Почему не в Тревизо? Наше управление прикрепили к этой больнице. Вообще, всем полицейским Восточного Венето делают анализы в больнице Венеции, говорят, чтобы оптимизировать работу и сократить расходы. Так рациональнее. Почему я никогда не возил тебя сюда на анализы? Но ты же не полицейский! Я знаю, что в Иране о родственниках полицейских заботятся лучше. Что я могу с этим поделать? Дядя, как только я выйду из больницы, обязательно к тебе зайду.

За годы полицейской службы инспектору Стуки много раз приходилось беседовать с потерпевшими в больницах. А его единственное личное воспоминание, в котором присутствовали запах антисептика и белые халаты, было связано с днем, когда толстый врач вырвал маленькому Стуки гланды. Это случилось именно здесь, в больнице Святых Иоанна и Павла. Стуки вспомнил свою маму, которая привела его сюда за руку, сказав, что они идут за мороженым.

– Такая длинная дорога, чтобы купить мороженое? – удивлялся Стуки, топая по мостам и набережным каналов.

По тому, как синьора Парванех сжимала его руку, Стуки стал догадываться, что мама от него что-то скрывала.

– Я хочу шоколадное, – сказал он, чтобы прозондировать почву.

– Хорошо, – ответила мама.

– И фисташковое, – добавил Стуки, радуясь, что мама не возражает.

Но когда он высказал новое желание – ванильное мороженое – и мама снова согласилась, вот тут он понял, что это какая-то ловушка. Стуки замедлил шаг, но синьора Парванех, несмотря на свой небольшой рост и худобу, обладала силой ветра с высоких нагорий и последние метры площади Дзаниполо протащила его буквально на руках…

– Что ты здесь делаешь? – задумавшийся Стуки подпрыгнул от неожиданности и уставился на человека, заглядывающего в палату.

Инспектор не запросил никакой охраны: в конце концов, очень немногие знали о том, что он лежал в больнице. Стуки подумал, что, скорее всего, это был один из слоняющихся по больнице выздоравливающих пациентов.

– Отдыхаю, – ответил Стуки, приподнявшись на подушке.

– Из твоего окна виден Сан-Микеле?

– «Остров мертвых»? Не думаю.

– В таком случае, мне очень жаль, но это означает, что у тебя ничего серьезного.

– Я этому рад.

– Это как посмотреть. Может быть, кто-то в жизни уже так настрадался, что не отказался бы от панорамы Сан-Микеле. Я знал многих, которые просили у врачей палату с видом на остров.

– Что касается меня, то я стараюсь наслаждаться жизнью. Как умею.

Мужчина осторожно приблизился к кровати Стуки. Он внимательно осмотрел края чистой простыни, обратил внимание на отсутствие личных вещей на тумбочке и на другие мелочи, по которым можно было заключить, сколько дней человек уже пролежал в больнице.

– В свободное время я гуляю по палатам. Тебя только недавно привезли. Ты знаешь, здесь кормят просто отвратительно. Хуже, чем в Южной Африке.

– А вы что, были в Южной Африке?

– Бывал. Занимался кукурузой.

– А вы, собственно, кто?

– Морган-Полторашка.

– То есть?

– Одна нога с половиной.

– Морган…

Мужчина, светлые растрепанные волосы которого очень напоминали солому, некоторое время хранил молчание, сложив руки за спиной.

– Морган… как пират? – спросил Стуки.

– Именно.

– Где вы потеряли половину ноги?

Морган оглянулся по сторонам и даже выглянул в коридор.

– Ее съела гиена. Но я не уполномочен об этом говорить.

– Почему?

– Потому что это государственная тайна.

– Понимаю. Вы здесь для операции?

– Нет. Я здесь из-за малярии.

Стуки заерзал на подушке. Держать голову приподнятой было довольно неудобно.

– Малярия – это которая из-за комаров?

– Из-за плазмодиев. Насекомые анофелесы, другими словами, малярийные комары, чересчур им доверяют. Никогда не верьте слишком маленьким существам!

В течение нескольких секунд Морган пристально смотрел на инспектора, а затем исчез в дверном проеме.

Несколько дней в этой больнице? Стуки почувствовал судорогу в пальцах ног, будто кто-то невидимый загибал их кверху, сначала все сразу, а затем каждый палец поодиночке.

* * *

Визит Скарпы в тот вечер сильно взволновал инспектора Стуки.

Он заслышал своего друга еще из коридора: тот обходил палату за палатой и справлялся о состоянии здоровья каждого пациента.

– Ты уже поправляешься, – заявил Скарпа, усаживаясь на кровать.

Он смотрел на Стуки с некоторой нерешительностью, которая как-то не вязалась с его обычной экспансивностью. Стуки в задумчивости почесал шею. Некоторое время друзья молчали.

– Знаешь, все, что со мной произошло, – это так странно! – наконец проговорил Стуки. – Кто стреляет в котов, обычно не стреляет в людей. Почему ты пришел без жены? – добавил он.

– Она на дежурстве.

– О чем это я? А, да! Кто стреляет в котов, обычно не стреляет в людей. Скорее всего, тот парень не хотел в меня попасть. Я много чего передумал и попытался мысленно реконструировать все произошедшее. Скажи, как выглядит грек?

Скарпа отвел глаза:

– Довольно полный.

– Значит, не он. Этот был худой.

– Ты уверен?

– По-моему, тот мужчина просто резко обернулся, когда я оказался у него за спиной. У меня сложилось впечатление, что в последнюю секунду он даже попытался поднять арбалет вверх, чтобы меня обезопасить, а выстрелил случайно. Траектория по косой в направлении снизу вверх.

Стуки ждал, что на это скажет Скарпа, но тот только хмыкал в ответ. Его нижняя челюсть двигалась то вправо, то влево. Плохой знак.

– Скарпа, ты подозревал человека, который не имеет к делу никакого отношения.

Инспектор Скарпа покраснел как вареный рак.

Дорогая редакция!

Тысячи туристов приезжают к нам, чтобы сыграть свадьбу. Жениться или выйти замуж в Венеции совсем не одно и то же, что в Бергене, в Винон-сюр-Вердоне или в Торресильяс-де-ла-Тьеса. В нашем городе рождаются эмоции. Здесь неосязаемое соединяется с эхом истории и красоты.

Понятное дело, что приезжающим с такой целью иностранцам мы должны помогать. Ведь, согласитесь, это весьма важный момент в жизни каждого, а сценический эффект города, особенно на первых порах, просто ошеломляет. Чтобы доказать себе, на что способен, я согласился заменить господина мэра и взять на себя его обязанности по регистрации браков. Ведь нельзя же такую значимую государственную фигуру отвлекать от важных дел вереницей свадеб.

В самый первый раз я должен был вести свадебную церемонию в Палаццо Кавалли[23]. Конечно же, я очень нервничал. Должны были пожениться четыре сестры-близняшки и четыре брата-близнеца. Поляки. Никто из нас не знал ни слова по-польски. И они тоже, наивные – едут в Венецию жениться и не знают ни слова на венецианском диалекте. Мы надеялись, что они хотя бы говорят по-английски. Но некоторые из них только немного знали немецкий. Сам я этим языком не владею.

Поэтому я разволновался. Брачующиеся приплыли на гондоле, и то ли из-за ветренного дня, то ли из-за общей неразберихи, но так получилось, что они чуть перемешались. Я ожидал их у причала и, надо сказать, сразу заметил, что они слегка пошатывались, и у них дрожали ноги. Бедные! Красота нашего города их совсем оглушила.

Им даже не пришла в голову идея одеться немного по-разному: все невесты в белом и все женихи в черном, как черно-белые фотокопии. Я жду, что они станут по парам, кто с кем должен заключать брак. А еще, как на грех, там было довольно темно, потому что поляки захотели жениться вечером. Не знаю, может это такая польская традиция, или же они, чтобы съэкономить, собирались провести первую брачную ночь в купе ночного поезда.

В тот вечер мне пришлось работать сверхурочно, но случай был особенный, поэтому я не жалуюсь. Действительно, не каждый день выпадает возможность заключать брак «четыре на четыре». Короче говоря, все это происходило около девяти вечера. Все женихи и невесты были уже порядком возбуждены в ожидании церемонии, когда к нам поступил телефонный звонок: прошел слух, что кто-то заметил огонь в окнах театра «Ла Фениче». Я разволновался, в том числе и потому, что никто из нас не знал, как сказать «Феникс горит» по-польски или по-немецки.

Я начинаю махать руками, как крыльями, и один из поляков произносит: «Археоптерикс». Он, как я потом узнал, был палеонтологом. Я в панике смотрю на будущих супругов, со счастливыми улыбками на лицах и с цветами в руках, и начинаю кричать: «Пожар! Спасайся кто может!» Я пытаюсь жестами объяснить им, что происходит, имитирую летающие в воздухе искры, треск пламени и работу пожарной команды. Господин мэр смотрит на меня с ужасом, а полякам все нипочем.

Палеонтолог время от времени повторяет: «Археоптерикс». В конце концов, мне даже захотелось ударить его чем-нибудь тяжелым и утопить в канале, чтобы и его ископаемые останки нашли тысячелетий эдак через пять. В какой-то момент я начинаю довольно бесцеремонно подталкивать близнецов к выходу. Что тут началось! Они кричали (я потом перевел): «Мы приехали в Венецию, чтобы пожениться, и мы поженимся! Чего бы нам это ни стоило!» И кто знает что еще, я всего уже не упомню. В панике я проговорил последние слова церемонии, и им только оставалось расписаться в журнале регистраций. Я подсунул журнал первому близнецу с первой попавшейся мне под руку невестой. Так я обошел с журналом всю залу. Молодожены, наверное, думали, что я их просил расписаться в альбоме: они мне написали красивые фразы по-польски, в том числе похвалили за археоптерикса.

Я так до сих пор и не понял, кого я с кем поженил. Но вроде бы никто не жаловался. Судя по всему, пары, скрепленные огнем Феникса, выдержали проверку жизнью. А сгоревший театр мне, конечно, было очень жаль.

Венецианец,

где я был и что делал первого февраля 1996 года

18 июля

Пятница

Как только в больнице настал час посещений, у постели Стуки материализовались сестры из переулка Дотти. Они принесли «дорогому инспектору» маленькую бутылку лимончелло и несколько книг.

– Я не останусь в больнице надолго, – стал отказываться Стуки, – да и пища здесь очень легкая, так что в дижестивах нет необходимости.

Вероника погрозила инспектору пальчиком. Принимая во внимание место, где находилась, она постаралась смягчить выражение своего несогласия, но все же высказала его довольно решительно.

– Лимончелло – это антисептик, – заявила она.

– Немного алкоголя придаст вам бодрости, – добавила Сандра, усаживаясь на кровать.

– Мы попросили выходной на работе, но нам дали всего полдня. Жаль, что мы не можем остаться, а то бы с удовольствием составили вам компанию, – защебетала Вероника.

– Поболтать с друзьями вам, несомненно, пойдет на пользу. Психологически это должно быть ужасно.

– Что именно, синьорина Сандра?

– Быть почти убитым!

– Но меня никто не собирался убивать.

– Не пытайтесь нас успокоить! Впрочем, возможно, вы этого не осознаете. У вас посттравматическое расстройство, так психика защищается от негативного опыта.

– Синьорина Сандра, уверяю вас…

– Сандра, перестань, пожалуйста. Не тревожь инспектора. Не видишь – он волнуется? Давайте лучше поговорим о ваших планах на будущее, – обратилась к Стуки Вероника. – Когда вас выписывают?

– Думаю, завтра или послезавтра.

– Боюсь, что на первых порах вам будет нелегко управляться с домашними делами.

– Не думаю, что это такая уж проблема. Рука у меня сейчас почти не болит, – и в доказательство Стуки пошевелил кистью, пока еще весьма осторожно и неуклюже.

– Конечно же, вам понадобится помощь. Женская рука… – Вероника мечтательно посмотрела на Стуки.

Обе сестры уже предвкушали возможность обосноваться в квартире Стуки на довольно продолжительный срок. Они будут мыть ванную комнату, наводить порядок в спальне инспектора и на его письменном столе, угощать мужчину разными вкусностями, а может быть, даже готовить у него на виду, пока тот сидит за столом в кухне и наблюдает за ними, а они нарезают, помешивают, добавляют специи и, наконец, дают ему пробовать приготовленную еду на кончике ложки.

Для этого Стуки, естественно, придется открыть рот. И не просто немного раздвинуть губы, как делают те, кто принимает лекарство. Он должен будет раскрыть рот пошире, как птенец королевского орла, когда его крылатая мать приносит ему на завтрак целую мышь.

– Взаимовыручка, – в унисон произнесли сестры.

Стуки взглянул на обеих женщин, преданных и вместе с тем вероломных. Невероятно, что за столько лет ни одному мужчине не удалось их обуздать. Не говоря уже о том, что не родился еще на свет тот, кто смог бы их себе подчинить. Или хотя бы заключить пакт о сосуществовании. Сандра и Вероника, он знал это, забраковали порядочное количество здоровых носителей Y-хромосомы, оставив за спиной шлейф из разбитых сердец неопытных маменькиных сынков, а также любителей амурных похождений.

– Жизнь покажет, – неопределенно ответил Стуки, предпочитая сейчас с сестрами не спорить.

Сандра и Вероника удовлетворенно улыбнулись, посчитав, что кое-чего они уже достигли. А может быть, женщинам попросту доставляло удовольствие видеть молодого и полного сил полицейского в состоянии вынужденной зависимости. Прийти на помощь тому, кто обычно помогает другим, им казалось делом весьма гуманным. И возбуждающим.

* * *

Ландрулли весь день колесил по автодорожным сервисам вдоль магистрали Милан – Венеция. Полицейский прибыл на место рано утром. Его взору предстали полчища грузовиков, аккуратно выстроившихся на стоянке на ночь. Некоторые водители уже проснулись и с полотенцами на шее направлялись к умывальникам. Тут были дальнобойщики со всего мира: поляки, голландцы, турки, боснийцы, иранцы, греки. Бесконечный перечень номерных знаков. Кабины транспортных средств напоминали маленькие гостиные, оборудованные всем необходимым, а также сувенирами всех мастей: одеялами, фотографиями, вымпелами, гербами, амулетами и изображениями святых. Каждый предмет со своим смыслом, и все они – как напоминание о том, что путешествие обязательно включает в себя возвращение.

Грузовых машин с итальянскими номерами было немного. Это весьма обрадовало Ландрулли, который, проходя между рядами этих исполинов на колесах, чувствовал, что начинает задыхаться. Полицейский агент ощущал на себе враждебные взгляды дальнобойщиков, которые в то время еще только просыпались. Иногда стекла машин опускались, и к Ландрулли обращались с вопросами на непонятном ему языке. Полицейский очень решительно делал странные знаки руками – потом, не мешайте! Ему было не до них.

Если итальянских грузовиков не так много, подумал Ландрулли, то с разноцветными крестами будет всего два-три, не больше. Однако он насчитал их не меньше дюжины. Такие кресты попадались даже на машинах с исламским полумесяцем и на грузовиках из Восточной Европы. Ландрулли обратил внимание на украинский грузовик с ярко-зеленым крестом. Судя по всему, у дальнобойщиков они были в моде. Полицейский вытащил из кармана брюк купленную накануне в супермаркете записную книжку, снял с нее целлофановую пленку и стал записывать номера машин с цветными крестами. Потом он зарисовал некоторые из них и обозначил примерные размеры.

Некоторые шоферы, опершись на руль, посматривали на полицейского не совсем дружелюбно. Ландрулли ответил им таким же насупленным взглядом. И он, и водители хорошо знали, что по этим асфальтовым артериям путешествуют самые разные проявления Добра и Зла, и что на борту грузового автомобиля можно найти не только товары в картонных коробках…

Полицейский записал дату, время и поспешил в бар, где устроился возле небольшой компании итальянских дальнобойщиков, которые зашли выпить кофе перед дальней дорогой.

* * *

Стуки открыл глаза. Во сне к нему приходила маленькая мертвая китаянка, в то время как агент Ландрулли блуждал на автозаправке в окрестностях Саленто. Инспектор повернул голову и увидел на тумбочке букет цветов. Он проспал больше двух часов, точнее два с половиной. Меньше чем через полчаса начнут разносить еду: бульон, вареную морковь и сыр страккино, так было написано в меню.

До того как Стуки заснул, у него состоялся разговор с лечащим врачом, который поклялся инспектору своими детьми, что завтра его обязательно выпишут. Потом, вспомнив, что завтра суббота, доктор поправился: в понедельник, после утреннего обхода.

– Вы поклялись своими детьми! – запротестовал Стуки.

– Вообще-то, они пока только в проекте. Мне не хватает второй половины хромосомного набора, и я еще не определился с выбором.

– Вы лжец, доктор!

– А чего вы от меня хотите? Чтобы я отправил вас домой делать самому себе перевязки? Все равно две-три недели больничного у вас в кармане.

…Стуки посмотрел на цветы. Маленький подсолнух, две желтые розы, остальные белые. Стуки терялся в догадках, от кого он мог получить такой букет. Может быть, Микела, жена Скарпы, заходила его навестить, пока он спал?

В палату заглянул мускулистый медбрат.

– Все в порядке?

– Вы видели, кто принес эти цветы.

– Одна синьора.

– Она назвала свое имя?

– Нет, но она сказала, что вернется.

Сидя за столиком в углу палаты, инспектор Стуки созерцал поднос с ужином. Он попытался добродушно улыбнуться скромному страккино, завернутому в невзрачную белую обертку. Стуки деликатно помешал бульон, прозрачный как вода на Мальдивах. Макаронные звездочки поднимались со дна тарелки и по движению ложки пускались в пляс, а потом, весело кружась, вновь опускались на дно. Кто знает, подумал Стуки, приходила ли когда-нибудь в голову физикам мысль изучить динамику макарон в бульоне?

– Ты читаешь свое будущее в супе? Это искусство почти утеряно, – услышал он знакомый голос над своей головой.

Стуки вздрогнул. Она стояла прямо перед ним. Роскошные волосы, как всегда, собраны в хвост. Вложена в свое черное платье, словно жемчужное ожерелье в бархатный футляр. Натуральный жемчуг, разумеется. Стуки смотрел на нее, блаженно улыбаясь. Ему вдруг подумалось, что он любил ее, как любят маленький остров: принимая его за целый мир, поддаваясь иллюзии, что раз его можно пересечь из конца в конец пешком, то легко понять его весь целиком, любое душевное состояние и каждое желание.

– Тебе Скарпа сказал, что я здесь?

– Глупая статейка в газете. Полицейский из Тревизо пострадал при загадочных обстоятельствах. Имени не называлось, но я кое-кому позвонила.

– Цветы от тебя?

– Нужно будет попросить медсестру принести вазу.

Она села на второй стул. Стуки отодвинул поднос.

– Врач мне сказал, что рана не опасная. Так что ты не умрешь.

– Ты думала, что-то серьезное? Так вот почему ты принесла цветы.

– Действительно, в случае чего я смогла бы оставить их на твоей могиле.

– И что бы ты посоветовала написать на памятнике?

– Что ты невыносим.

– Есть такое.

– Женоненавистник.

– Совсем чуть-чуть.

– Плохо целуешься.

– Это неправда!

– И храпишь.

– Вранье!

– А еще я очень сомневаюсь, что ты в состоянии вызвать сочувствие у какого-либо человеческого существа.

– Но ты же не человек. Ты – богиня!

– А ты льстец!

Они рассмеялись. Старая игра. В тот их самый последний раз, когда еще между ними была страсть, Стуки, проснувшись утром, уловил аромат домашнего хлеба. Она любила готовить, а Стуки нравились женщины, которые умеют готовить, в этом они друг другу подходили. Он никогда ей этого не говорил: хорошая кухня, как и любовь, зависит от химии. Или все же от алхимии?

– Ты можешь мне рассказать, что с тобой случилось? – попросила она, не отрывая взгляда от ложки в бульоне.

– Ерунда!

– Ты не в состоянии двигать рукой, и это по-твоему ерунда?

– Боюсь, что так. Ты не представляешь, как меня это бесит.

– Что именно?

– Все. И прежде всего я сам.

– Я не понимаю.

– Забудь, эти глупости не стоят твоего внимания. Как работа?

– Хорошо.

– Ты почти закончила?

– Более или менее.

– Скоро уезжаешь?

– Еще несколько дней, и я смогу вернуться домой.

«Не стоит этого делать», – подумал Стуки, но было уже слишком поздно. Он произнес:

– Ты не могла бы мне помочь с китайским языком?

Стуки понял, что она согласилась без энтузиазма, только из вежливости. Возможно, она ожидала чего-то другого, и ее желание превратилось в надежду. Женщина продолжала пристально на него смотреть. Стуки смутился и улыбнулся. В голове у него всплыло воспоминание. Они вдвоем. Стол, кухня, толстый ковер на полу в гостиной. И он, ощущающий себя как слепой космонавт, который пытается войти в контакт с инопланетным разумом. И это оказалось совсем не легко – с тем, чем обладал он. Главное – быть принятым. Рука, губы и каждый сантиметр кожи – очень осторожно, чтобы все не закончилось неприятием и отторжением. Шанс слиться воедино и почувствовать себя спасенным. И ощущение свободного падения, одного на двоих.

Многие из нас в детстве мечтали стать космонавтами. Поистине захватывающее зрелище взлета космических кораблей, оглушительный рев мощных ракетных двигателей и фантастическая идея отключения гравитации внутри металлической утробы, которая несет нас к другим мирам. Хрупкая привилегия пуповины, на которой мы подвешиваем себя в звездной пустоте, как конечная из связей, как возможность в последний раз побыть ребенком в контакте с матерью. Что ощущают люди, парящие в невесомости? И как измерить ту радость, когда спускаемый аппарат с космонавтами на борту отстыковывается от орбитальной станции, чтобы вернуть их на Землю?

Она не хотела шатких равновесий. Эта женщина возвращала его к силе трения и гравитации, к плотности, которая разбавляется расстоянием. А он балансировал, как эквилибрист на канате, натянутом над пропастью. Мужчина подумал о сердцах космонавтов: наверное, в состоянии свободного падения они замирают именно так.

…Несколько мгновений Стуки не мог понять, где находится, настолько он растворился в своих воспоминаниях. Как глупо!

…Он бы согласился даже заплатить, если она пожелает. Такая мысль мелькнула у него в голове.

* * *

Стуки стоял в коридоре больницы в нескольких шагах от лестницы и тайком разглядывал мужчину, который тщетно пытался вставить монету в прорезь кофейного автомата.

– Вам помочь?

Мужчина обернулся, и инспектор увидел правую сторону его шеи, обезображенную ожогом. Огонь затронул также ушную раковину и верхнее веко. Оно походило на слишком маленькую шторку над правым глазом, который от этого казался неестественно выпуклым и круглым.

– Не берет монету…

– Дать вам пятьдесят центов? – спросил Стуки, засовывая руку в карман пижамы, которую ему принес Скарпа, – в полосочку, совсем как у заключенных.

– Зачем?

– Автомат принимает монетки в пятьдесят центов.

– Ах, вот оно что! – произнес мужчина, показывая на ладони пятьсот доисторических лир.

– Эту вы можете отнести коллекционеру.

– Мне дал ее бывший продавец птичьего корма. С тех пор как на площади запретили кормить голубей, он подхватил тяжелую болезнь и не сегодня-завтра собирается отбыть. У него в тумбочке полно монет, на целую тонну кофе хватит.

– Его выписывают?

– Ничего подобного. К утру умрет.

– Значит, его положили у окна с видом на остров Сан-Микеле?

– А вы откуда знаете?

– Интуиция. Вы сами здесь по какой причине, если не секрет?

– Малярия.

– В больнице есть еще один, который лечится от малярии.

– Рефоско. Но он хочет, чтобы все его звали Морганом.

– Как вы заразились малярией?

– Это не совсем малярия. Нас лечат от побочных эффектов лекарства, которое мы принимали для профилактики. То, которое дают белым людям, когда они едут в Африку. Я должен был ехать туда с Морганом.

– С синьором Рефоско?

– С ним. На Мадагаскар.

– И чем вы будете заниматься на этом острове?

– Тем же, что мы делали, когда были в Южной Африке. Морган выращивал кукурузу, а ваш покорный слуга предотвращал оползни. Я специалист по валунам и камнепадам. Падение точечного и эллипсоидного блоков, барьеры от камнепадов и другие инженерные конструкции, оползни, анализ склонов, защитные сооружения…

– Вы так же хорошо разбираетесь и в жизненных обвалах?

– Еще бы! Если понять все, или почти все, о скольжении, перевертывании и качении, можно избежать многих неприятностей. Начиная с родственников.

– Но не лекарств.

– Его побочные эффекты чудовищны.

– В каком смысле?

– Галлюцинации. И леденящий душу страх.

– Страх чего?

– Всего! Ощущение паники, которую нет возможности контролировать. И настигает внезапно: во время разговора с друзьями, за столом…

Стуки опустил в щель монеты на два стаканчика кофе, один он протянул мужчине. Со своим стаканчиком в руке инспектор уселся на ступени лестницы. Кто-то прошаркал тапочками по коридору. Скрип колесиков тележки, и снова тишина.

– Как вас зовут?

– Элвис. Но все называют меня Жанна Д’Арк.

– Вы шутите?

– Из-за ожогов, вы же наверняка их заметили. У меня в жизни были разные моменты, остались такие вот напоминания.

– Это случилось до или после валунов?

– До. Намного раньше.

– Боюсь, что и в моей жизни настал, как вы выразились, момент.

Мужчина приблизился и тоже сел на ступеньку, чуть повыше Стуки. На руке, державшей стаканчик с кофе, также были следы от ожога.

– Однако жизненные моменты бывают разные. И если, как в моем случае, уже ничего не изменить, те стоят дороже.

– Вы правы, Элвис.

– Слышите, какая тишина?

– Да.

– Сегодня ночью двое или трое уйдут. Каждую ночь по двое-трое, в звенящей тишине. Вас это не впечатляет?

– Не очень. Я думаю, созерцать в последние дни остров мертвых – хорошая подготовка. А вас это пугает?

– Очень.

– Это физиология. Круговорот веществ в природе. Разновидность обновления. И потом, в этой больнице люди умирают с комфортом, – попытался ободрить собеседника Стуки. – А ваши ожоги… несчастный случай?

– Не совсем, – ответил Жанна Д’Арк, стыдливо прикасаясь к шрамам.

– Несчастный случай на работе?

– Нет.

– Значит, вы сами себя подожгли… случайно, не из-за несчастной любви? – решился спросить Стуки, вращая стаканчик с остатками кофе.

– Вы не представляете, какая вонь! Мне самому было противно.

«Из-за любви», – подумал Стуки.

– Что бы ни было, а любовь нас всех изматывает.

Жанна Д’Арк вздрогнул.

– Как и всё в этой жизни. А любовь особенно!

– Значит, вы не из тех, для кого любовь – это ложе из розовых лепестков, на котором отдыхают наши гаметы?

– Ни в коем случае!

– Погодите-ка! По-вашему выходит, что глубинная сила любви заключается в стремлении любого мужчины и каждой женщины найти свою половинку, чтобы восстановить себя, заново открыть свое первоначальное единство?

– Вы шутите? Мне и в голову не придет считать смыслом любви надежду сделать всех нас асексуальными, как бактерии!

– Однако мы с вами уже не юноши. И кое-что в этом деле понимаем.

– Сколько мне лет, на ваш взгляд?

Стуки подумал о том, что страдания мужчины могли состарить его гораздо раньше. Он попытался исправить положение.

– Вы, скорее всего, еще студент университета.

– Да прям-таки, студент!

В коридоре на мгновение замигал свет.

– Вы знаете, мы с Морганом нашли способ незаметно выходить из больницы.

– У входа же стоит охранник.

– Ха! Охранник! Мы неуловимы.

* * *

Морган и Жанна Д’Арк, а за ними Стуки, крадучись, прошли через несколько больничных отделений. Они постарались не попасться на глаза медсестрам, ходившим в этот час по коридорам в поисках нежданных ночных посетителей. Всегда есть риск, что в здание с улицы проберется какой-то ненормальный, чтобы украсть лекарства, деньги или что-то из личных вещей пациентов.

Еще, утверждал Морган, нужно опасаться кошек, точнее прибольничных котов, разгуливающих по территории. Их можно узнать по цветным ошейникам, которые собственноручно надел на них главврач. По словам Моргана, коты шпионили за больными и, если замечали что-то странное, сразу мчались сообщать об этом врачам. И назавтра провинившимся назначали довольно болезненные процедуры.

Беглецы спустились вниз по ступенькам и пошли по длинному, чрезвычайно живописному переходу, который соединял больницу с церковью Святых Иоанна и Павла. Перед ними высилась широкая величественная лестница, ведущая к административным этажам. Ночные искатели приключений проскользнули в боковую дверцу и попали во внутренний дворик больницы. Сюда выходили двери кабинетов амбулатории.

«Какая красота! – подумал Стуки. – Здесь, должно быть, даже эндоскопия в радость».

Был поздний вечер. Руку инспектора поддерживала фиксирующая повязка, от этого мужчина чувствовал себя калекой. Ему никогда еще не приходилось не иметь полной власти над какой-либо частью своего тела.

Как скучающие подростки, они расположились за пустым столиком кондитерской на площади Дзаниполо. Заведение уже давно закрылось, наклоненные к столам стулья будто предупреждали: не садитесь! А они их не послушались и уселись.

– Вы, господин Рефоско… или Морган?

– Морган.

– Вы, Морган, разбираетесь в кукурузе, насколько я понял?

– Кукуруза – самый неутомимый путешественник в мире растений, она разъезжает повсюду.

– И что такого особенного в кукурузе?

– Как вам объяснить… вы представляете себе ее репродуктивный аппарат?

– Приблизительно.

– Мужские органы растения имеют форму метелки, а женские собраны в початок, похожий на большую морковку, завернутую в листья. Не знаю, понимаете ли вы, о чем я?

– Ботанике плевать на условности, – кивнул головой Стуки, разглядывая коня статуи Коллеони.

Бронзовый полководец, гордо выпрямившись в седле, обозревал старинную площадь сверху.

– Интересно, что он оттуда видит? – спросил Морган.

– Кто?

– Всадник.

Морган-Рефоско и Жанна Д’Арк поднялись со стульев. Стуки, угадав намерения своих спутников, попытался их отговорить.

– Не поступайте как туристы, – сказал он. – Некоторые из них перелезают через металлическое ограждение и взбираются на пьедестал статуи. А те, кто поспортивней, пытаются даже добраться до лошади, словно скалолазы.

Морган подставил соединенные ладони под ногу Жанны Д’Арк, и тот, подпрыгнув, ухватился за колонну. Но не удержался и, потеряв равновесие и заорав так, что его, должно быть, было слышно у церкви Реденторе[24], как подбитый голубь, грохнулся на мостовую.

– Рука! – закричал мужчина, в то время как Морган пытался оттащить его от монумента с такой быстротой, будто эта зона была радиоактивной.

Стуки здоровой рукой ощупал кисть потерпевшего.

– Перелом, – поставил диагноз инспектор.

Запястье Элвиса раздувалось буквально на глазах, как воздушный шар на взлетно-посадочной полосе в аэропорту Скио[25].

– Нам придется возвращаться через приемное отделение, – добавил Стуки.

Завидев странную троицу в пижамах, охранники подумали, что у них начались галлюцинации.

– Мы лунатики, – объявил им Морган и проговорил название своего отделения, номер палаты и диагноз.

– Если вы лунатики, как вы можете все это помнить? – спросил их один медбрат.

– Элементарно! Мы сейчас находимся в фазе быстрого сна, – не растерялся Жанна Д’Арк.

Медбрат в отчаянии схватился за голову.

Дорогая редакция!

Мы все прекрасно понимаем, как нелегко разместить в гостинице сто двадцать приглашенных гостей. Уделить внимание всем деталям, разрабатывая меню свадебного обеда. Мясо или рыбу? Устрицы или анчоусы? Купить цветы или передать деньги на благотворительность? Классический фотограф или видеосъемка под музыку венецианского струнного квинтета? От этого любой потеряет голову. А еще украшение церкви и банкетного зала, свадебное платье, костюм жениха. Спору нет, для всего этого необходима помощь профессионала. Здесь не должно быть места сюрпризам. Кроме того, Венеция – город непростой, да и гондолы необходимо бронировать заранее.

В противном случае происходят невообразимые вещи. Я помню одного жениха, который пришел со своей невестой в зал Палаццо Кавалли. Парень был заметно возбужден. Мы попытались сделать все возможное, чтобы его немного успокоить: все улыбаются, фотографы при каждом кадре извиняются и говорят «будьте любезны». Приподнимите, пожалуйста, подбородок, извините, не могли бы вы встать в профиль, как чудесно! Естественно, они говорят так любому, даже тем, кто не совсем фотогеничен.

Она – далеко не Венера, однако сразу погружается в атмосферу: подходит к столу, беседует с сотрудниками отдела регистрации, шутит. Хотя потом мы смогли наблюдать, как она одним только взглядом заставила свидетелей, которые к тому моменту, как ей показалось, слишком расслабились, вспомнить о своих обязанностях.

В это время жених, который видит из окна восхитительную панораму канала Гранде, приближается к подоконнику. Он выглядывает на улицу, не переставая счастливо улыбаться, замечает элегантность моста Риальто[26] и… Мы и глазом не успели моргнуть, как он влезает на подоконник и объявляет, что хочет выброситься из окна. Говорит, что слышит зов сирен, обитающих в каналах Венеции. Мы все пытаемся его убедить, что в каналах Венеции никаких сирен нет. В крайнем случае, их можно увидеть в качестве галеонной фигуры корабля на морском терминале Петроли. Жених в отчаянии заявляет, что было бы лучше, если бы он отправился в круиз. Невеста падает в обморок. Свидетели в шоке. Парень оборачивается к нам и смеется: шутка!

Он слезает с подоконника, пожимает всем нам руки, целует невесту, как принц из сказки, целуется также со свидетелями, и, прежде чем уйти, хочет расцеловать нас всех. Он передумал, простите за беспокойство, это не для него, он хочет взять паузу на размышление. Вероятно, ему понадобится немного времени, может быть, он вернется сюда в следующем году… Э нет, дорогой! Ты уже здесь! Свадебное угощение уже стынет. Нам что, все эти деликатесы положить в морозилку?

Мы деликатно, но крепко хватаем жениха за руки и ведем его к столу. Ритуал на этот раз максимально укорочен.

А через несколько месяцев мы получили от него открытку: «Благодаря вам я совершил самый правильный поступок в моей жизни». Так мы узнали, что невеста была богатой и эксцентричной наследницей из Шотландии. Как только закончился их медовый месяц, она влюбилась в пастуха своих многочисленных овечьих стад в ее загородном поместье и, чтобы свободно наслаждаться новой любовью, в качестве отступных выплатила мужу довольно значительную сумму. Вот так, если ты делаешь людям добро, оно к тебе возвращается.

Венецианец, творящий добрые дела

Июнь 1997

19 июля

Суббота

Рано утром Стуки позвонил агенту Ландрулли. Он сообщил подчиненному, что пришлет к ним в полицейское управление свою знакомую, чтобы та послушала, о чем на самом деле беседуют между собой госпожа Чэнь Янь и девушка-китаянка.

– А она хорошо знает китайский?

– Достаточно.

«Подруга инспектора», как переименовал ее для себя Ландрулли, пришла точно в назначенное время. Не считать же за опоздание какие-то десять минут, на них никто даже внимания не обратил, а все благодаря высоким каблукам, которые делали ноги стройнее. В глубинных центрах мозга Ландрулли зародились и стали подниматься на поверхность кое-какие комментарии и эпитеты, но полицейский агент благоразумно удержал их при себе. «Какая красавица!» – эта мысль почему-то постоянно вклинивалась в поток сознания Ландрулли. Проявилась она и в его рукопожатии, которое, на взгляд всех присутствующих, было слишком продолжительным.

Агент Спрейфико называл женщину «уважаемая синьора». Он несколько раз подмигнул Ландрулли, но тот его проигнорировал. Полицейские зашли в кабинет, где их ждали молодая китаянка и культурный медиатор, которую вызвали по телефону. Агент Ландрулли объяснил госпоже Чэнь Янь, что ему нужно кое-что уточнить, и вручил ей список вопросов. Культурный медиатор быстро пробежала их глазами и приготовила ручку, чтобы записывать ответы.

Начался уже знакомый всем ритуал: госпожа Чэнь Янь суровым тоном задавала очередной вопрос, а девушка отвечала, ее ответы были краткими и неуверенными.

Подруга инспектора сидела молча. Она вполне могла сойти за рядового работника полицейского управления. Казалось, что разговор женщину совсем не занимал. Культурный медиатор время от времени что-то медленно писала на листе бумаги, который ей дал Ландрулли, а потом задавала девушке очередной вопрос.

Наконец она вручила полицейским свои записи. На этот раз молодая китаянка сообщила цвет брюк водителя грузовика. Она не назвала ни одного дорожного указателя по дороге от Милана до Венеции, но хорошо помнила название китайского ресторана в Милане. Убитая подруга родилась в Китае, в том же городе, что и она сама. В Италии девушка жила уже восемь месяцев, и за все это время она ни разу не выезжала из Милана. Молодая китаянка не помнила, сколько пообещал водитель за ее услуги, и не знала, куда делись туфли на высоком каблуке, принадлежавшие ее погибшей подруге.

Когда они остались одни, Ландрулли стал выразительно поглядывать на знакомую инспектора Стуки, но та не произносила ни слова. Можно было подумать, что она мысленно переслушивала весь диалог от начала до конца.

– Культурный медиатор с вами не вполне откровенна, – наконец произнесла женщина. – Она подсказывает девушке, как отвечать.

Ландрулли раздраженно прищелкнул языком.

– Думаю, что все происходило немного не так, как они говорят, – продолжила женщина.

– Объясните, что вы имеете в виду, – попросил ее Спрейфико и, сам того не замечая, стал сосать щеку.

– Они говорили полунамеками. На мой взгляд, девушка, скорее всего, сама непроизвольно что-то натворила. В какой-то момент медиатор упомянула о водителе и произнесла следующую фразу: «Даже если это не тот человек, который выпустил стрелу из лука, быть может, он больше всех повинен в смерти оленя».

– Вы хотите сказать, что водитель грузовика может быть ни при чем?

– Лично я считаю, что он кое в чем повинен, но не в том, в чем его обвиняют. Однако для того, чтобы эту загадку разгадать, нужен полицейский, а не специалист по восточным языкам.

– Больше ничего?

– Она спросила, когда за ней приедут, чтобы отвезти ее домой.

– Куда домой?

– В Падую. Ее подруга тоже жила в этом городе. Молодая китаянка повторила это дважды.

* * *

– Антимама, здесь просто волшебно! Я бы хотел, когда придет момент, умереть в этом месте, обнимая стоящие вдоль галереи статуи и бросив последний взгляд на расписные потолки. Но сегодня я больше не могу здесь оставаться. Все-таки, это праздник Реденторе[27], доктор!

Инспектор Стуки с надеждой посмотрел на врача, но тот отрицательно покачал головой.

– Синьор Стаки…

– Стуки.

– Об этом и речи быть не может. Мы вернемся к нашему разговору в понедельник. Запаситесь терпением и ведите себя хорошо. Хотя бы вы, полицейский, уважайте установленные правила. Сегодня ночью один, скажем так, не слишком умный пациент прокрался через запасную дверь в город, неудачно упал и сломал кисть руки. Мы просто не умеем следовать правилам, вы не находите?

– Есть немного. Все мы, в той или иной степени, страдаем от этой серьезной дисфункции, – ответил Стуки.

– Как вы сказали? Дисфункция?

– Да, социальная.

Доктор осмотрел рану полицейского и нашел, что заживление идет как нельзя лучше. Чтобы ускорить выздоровление, он посоветовал инспектору начинать в качестве гимнастики понемногу шевелить рукой и плечом. Как только прием закончился, Стуки сразу последовал совету врача. Было больно, но все работало.

– Вы правы, сегодня праздник Реденторе. Он вам тоже дорог? – спросил доктор, прежде чем выйти из палаты.

Стуки кивнул. Он не участвовал в Королевской ночи праздника Реденторе уже лет семь или восемь, но в детстве отец всегда брал его с собой. Как и многие другие венецианцы, они выходили в лагуну на лодке, украшенной огнями и цветами, в компании друзей и бросали якорь со стороны Джудекки. Ближе к вечеру лодка лениво покачивалась на волнах, взрослые начинали пить, болтали о том о сем, а дети сидели, свесив ноги в воду. После заката, когда на всех судах зажигались огни и начинался большой водный пикник, Стуки фантазировал, что может обежать весь залив Святого Марка, перепрыгивая с одной лодки на другую. Праздник приобрел для Стуки новый смысл, когда он вырос и мог проводить Королевскую ночь с друзьями. Молодые люди гуляли по городу, переходили плавучий мост Реденторе[28], а на рассвете, уставшие и пьяные, засыпали прямо на мостовой площади Санто-Стефано.

* * *

Выходивший из палаты Стуки врач чуть было не столкнулся в дверях с запыхавшимся инспектором Скарпой. Где бы его друг ни появлялся, подумал Стуки, он всегда приносил с собой хаос и беспорядок. Не произнеся ни слова, Скарпа стал взволнованно ходить из одного угла комнаты в другой. Под мышкой он сжимал какую-то папку.

– Скарпа, сядь, ты меня раздражаешь.

– Я не спал всю ночь.

– Садись, тебе говорят.

– Я должен тебе это сказать.

– Что «это»? Каким идиотом оказался твой знакомый, который согласился участвовать в фарсе с арбалетом? Он, случайно, не наш коллега?

– Нет, нет, не переживай. Он не полицейский. А как ты догадался?

– И чего ты хотел этим добиться?

– Я знал, что у него был арбалет, купленный на ярмарке. Он должен был только показаться на одну секунду и убежать. Представь, он участвует даже в Венецианском марафоне, поэтому я его и выбрал. А он растерялся: ты настиг его как ураган. Оказывается, ты все такой же быстрый, как и в дни нашей с тобой молодости. Так вот! Мой знакомый резко обернулся и испугался, ты на него наскочил, и он случайно выстрелил. Какое счастье, что арбалет был почти игрушечный!

– Ничего себе счастье!

– Тебе, можно сказать, повезло.

– Зачем ты все это затеял?

– Вот зачем! – Скарпа бросил на кровать папку. – Здесь вся собранная информация о погибших в последние годы туристах. Я тебе звоню, а ты не отвечаешь. Я высылаю тебе распечатку материалов, но они тебя не интересуют. Что я должен был делать? Тогда мне пришел в голову план, как заманить тебя в Венецию хотя бы на несколько дней. Если он прогуляется по родным улицам, сказал я себе, ему обязательно захочется мне помочь.

– Значит, ненормального, который стреляет из арбалета в кошек, в природе не существует.

– Конечно, нет! В Венеции и котов-то в наши дни почти не осталось.

– То есть ты подумал, что я, увидев убегающего парня с арбалетом, скажу тебе: «Скарпа, я не вернусь на родину просекко, пока мы не схватим этого сумасшедшего!» Так, что ли?

– Примерно так.

– Скарпа, если я сейчас отволоку тебя на Торчелло[29], прикую к тому, что все считают троном Атиллы[30], чтобы ты не смог освободиться, и оставлю тебя там высыхать, как треску на солнце, под вспышками фотоаппаратов туристов, ты будешь считать меня садистом?

– Я понимаю твою точку зрения, однако…

– Однако что?

– Стуки! Без тебя я не смогу избавиться от этого наваждения! Ты не понимаешь? Сейчас еще этот норвежец. Интерпол рвет нас на части, Норвегия грозит направить в лагуну сто кораблей викингов и оккупировать Кьоджу.

Стуки молча смотрел на мужчину гигантского телосложения, который в душе оказался беспомощным, как ребенок.

– Почитай хотя бы материалы. Тебе все равно здесь делать нечего, а так хоть занятие будет.

– Скарпа, я серьезно подумываю о том, чтобы подать на тебя рапорт.

– Хорошо, хорошо, главное – почитай.

Стуки пододвинул к себе объемную папку, и Скарпа поспешил открыть ее, передавая ему один листок за другим.

– Что это?

– Письма в редакцию «Газеттино»[31] начиная с июля восемьдесят девятого года. Опубликовано было только одно из них, самое первое.

– Цензура?

– Не в этом дело. Они совсем не обязаны публиковать все, что приходит в редакцию, ты это хорошо знаешь. Тот, кто их посылал, воодушевленный первой публикацией, продолжал регулярно писать им, и его не останавливало, что больше ничего не напечатали.

– А как эти письма оказались у тебя?

– Их сохранил один журналист, естественно, со многими другими письмами, более или менее странными. Своего рода коллекция. Скажем, это было его хобби.

– Это он рассказал тебе об этой корреспонденции?

– Не совсем. Я заметил расклеенные по городу манифесты, в которых высмеивались туристы. Я их сфотографировал и задумался: кто за всем этим стоит? Мне пришло в голову, что тот, кто их написал, вполне мог выразить эти свои идеи и другим, более кардинальным способом. Пару лет назад я зашел в издательство газеты и там познакомился с господином Зорзи.

– Который передал тебе письма.

– Да, с ним. Писем было несколько десятков. Я выбрал те из них, которые, на мой взгляд, могут быть связаны с мертвыми иностранцами. Они написаны одним человеком. Обрати внимание, как он подписывается под каждым текстом. Даже у господина Зорзи возникли кое-какие подозрения в связи с погибшими туристами.

– Что же, по-твоему, из себя представляет этот защитник Венеции от варваров-туристов?

– Я перебрал многих подозреваемых, принимая во внимание их уровень культуры, знание языка и умение выражать свои мысли.

– И у тебя в голове уже есть несколько имен, так?

– Думаю, я довольно близок к разгадке.

– Кстати, Скарпа, как мы назовем этого преступника?

– В смысле?

– Ты забыл, что мы с тобой всегда давали прозвища подозреваемым?

– Кэри Грант, Даниэле Манин[32], близнецы Ромул и Рем[33] – я прекрасно помню! Но главным выдумщиком среди нас был ты, поэтому я предоставляю тебе эту честь – выбрать ему подходящее прозвище.

– Буффало Билл![34]

– Почему именно он?

– Возможно, это из-за лекарств, но мне вдруг вспомнилась фотография Буффало Билла в гондоле. Ты знал, что он посетил Венецию весной одна тысяча девятьсот шестого года?

– Что он здесь делал?

– Буффало Билл с сотней индейцев приехал из Америки в Италию в рамках своего европейского турне. Цена билета, чтобы посмотреть на символ и легенду Дикого Запада, доходила до восьми лир.

– Немалая в те времена сумма.

– Еще бы! Однако стоит заметить, что на наших с тобой предков Буффало Билл совсем не произвел впечатления. «Ну и рожи!» – говорили они об индейцах, а самого Коди прозвали «Бруффоло[35] Билл».

– Венецианцы!

– Представь, он приехал в Венецию после своего выступления в Падуе. В гондоле Буффало Билл с кольтом, его любовница и несколько индейцев. Площадь Святого Марка, канал Гранде, все как положено. Только вот закончилось это не очень хорошо[36]. Скарпа, я заметил, что часто все именно так и заканчивается среди каналов Венеции.

– Возможно. Но я все-равно не понимаю, какое это имеет отношение к мертвым туристам?

– Если предположить, что на этот раз ты говоришь мне правду, все это может быть делом рук такого крутого парня, как Буффало Билл.

– Крутого парня, говоришь? Только один он не мог…

– Ты это о чем?

Скарпа резко замолчал, а затем, улыбаясь, произнес:

– Поправляйся и выходи из больницы, Стуки, мне нужна твоя помощь.

– Я не уверен, что чем-то смогу тебе помочь.

– Сможешь! Сам я не справлюсь.

Кто знает, сказал ли инспектор Скарпа эту фразу случайно или все эти годы бережно хранил ее в памяти.

«Сам я не справлюсь!» – этот крик вырвалася у Стуки, когда он и Скарпа прибыли на место той страшной аварии. Они только-только начали знакомиться с территорией, патрулируя город на материковой части и в окрестностях порта Маргера[37]. Два чрезвычайно тяжелых года, ничего общего с пешим патрулированием Венеции, во время которого они прогуливались по городу как два сизых голубя.

Агенту Стуки только предстояло открыть дверь автомобиля, но ему уже стало понятно, что ребенку, который вылетел вперед с заднего сиденья, уже ничем нельзя помочь.

– Сам я не справлюсь! – закричал Стуки в тот единственный раз, когда его не держали ноги и когда он пожалел о своем выборе, проклиная полицейскую форму и свой профессиональный долг.

Скарпа, который в тот момент помогал раненым из другой машины, приказал ему действовать, сжав кулаки. Но у Скарпы было на пару лет больше опыта. Немного терпения, и ты еще и не такое увидишь, особенно на дорогах. И твой желудок преобретет клеенчатую выстилку, дай только срок.

Стуки всеми фибрами души ненавидел автокатастрофы: покореженные машины и изувеченные тела по вине кретинов, которые бросают вызов не только правилам дорожного движения, но и закону гравитации, трению и сцеплению с дорогой, а также всем другим законам физики.

В тот раз Скарпа пошел ему навстречу, ласково ущипнул за нос, словно говоря: спокойно, я рядом. Он сам открыл дверцу разбитой машины, а затем повел Стуки в маленький бар напротив фабрики выпить чего-нибудь покрепче. Они сидели среди рабочих в синих комбинезонах, вдыхая дым от сигарет и фабричных труб, смотрели друг другу в глаза и чувствовали на себе взгляды «людей с мозолями даже на заднице», как выразился о них Скарпа, чтобы его рассмешить.

– Ты в первый раз видишь смерть так близко?

– Если не считать моей мамы Парванех, то да, – ответил другу Стуки, и сделал бармену знак повторить.

…Стуки, как кардинал, жестом дал понять инспектору Скарпе, что время посещения истекло. Внезапно заболела рука: возможно, для первого раза он слишком переусердствовал с гимнастикой.

* * *

После обеда настала очередь дяди Сайруса. Стуки увидел старика у своей кровати, воротник белой рубашки накрахмален так, что стоял, как стена.

– Кто тебе гладит рубашки?

– Я сам.

– Тебе не обязательно было приходить.

– С анализами закончили?

– Ты приехал на поезде? Я надеюсь, ты не пешком шел сюда с вокзала? Здесь все ездят на вапоретто.

– Я не сяду на корабль, который должен проплывать под мостами.

– Это не корабль. И под мостами он проходит без проблем. Ты устал?

– Почему ты не двигаешь левой рукой?

– Дядя. Что ты можешь для меня сделать в этой ситуации – это сидеть на груде твоих ковров, сохраняя спокойствие. Так я буду доволен и не стану волноваться. Ты не должен ни о чем беспокоиться, понял?

Дядя Сайрус слегка кивнул головой.

– Каждый остается там, где ему лучше, – сказал старик. – Тебе дают чай?

– Нет. К сожалению, чай здесь невкусный.

– В хорошей больнице и чай должен быть хорошим.

– Здесь у нас не так. Как дела у Ростама?

– Я его не взял с собой. Не нужно ему тебя здесь видеть.

– Правильно. Ты оставил его в лавке?

– Да. Но я позаботился о том, чтобы никто не вошел, пока меня нет. Я повесил табличку: «Господин Сайрус Милани находится в другом месте».

– Значит улучшений нет?

– Никаких, к сожалению. Ему нужна жена, – как бы между прочим произнес дядя Сайрус, словно расстелил красивый ковер перед новым покупателем.

– Он приехал в Италию, чтобы жениться?

– Хочешь, я расскажу тебе историю Ростама?

– Нет, не сейчас. Я очень устал. Дядя Сайрус, я хочу попросить тебя об одном одолжении. Сходи, пожалуйста, в переулок Дотти и положи записку в почтовый ящик квартиры, которая находится над моей. Я хочу предупредить моих соседок, что вернусь в понедельник, и что врач прописал мне строжайший покой. Я тебе сейчас ее напишу. Ты окажешь мне эту услугу?

Старик кивнул.

– А ты найдешь Ростаму женщину?

Стуки решил проводить дядю до выхода на улицу, чтобы тот не заблудился в переходах больницы. Стоя на пороге, инспектор объяснил Сайрусу, что тому надо направо и указал на мост, который нужно перейти. Стуки смотрел на дядю Сайруса, который шел маленькими шагами, прямой, как шест. На мосту старик на мгновение обернулся. Стуки сомневался, что дядя его видит, но на всякий случай помахал ему рукой. Инспектор постоял еще немного у главного входа, наблюдая за потоком людей на площади Дзаниполо: все эти движущиеся ноги, быстрые, спешащие, дрожащие, стройные и не очень. Шаги гуляющих, беседующих и влюбленных. Его взгляд ненадолго задержался на обнимающейся, несмотря на жару, парочке.

Вернувшись в палату, Стуки бросил рассеянный взгляд на папку, которую оставил Скарпа. Десятки фотокопий писем. Инспектор начал читать кое-какие из них. Потом ему подумалось, что сегодня суббота, он в больнице Венеции, почти здоровый, и во всем городе чувствуется атмосфера праздника Реденторе.

Стуки решил пойти в город. Наплевать на правила и тайком сбежать из больницы. В конце концов, он же итальянец.

За ужином Стуки сделал вид, что ест, ковыряя ломтики жареного, или, скорее, вареного, мяса. Когда больничная суета стала постепенно затихать, он решил, что пора одеваться. В маленьком шкафчике стояли его туфли и висели на вешалке брюки, но футболка, которая была на нем в момент инцидента (Стуки отказывался называть по-другому то, что с ним случилось) была порвана и залита кровью. Скарпа принес коллеге только пижаму. Выйти на улицу в пижамной куртке в бело-синюю полоску было немыслимо. Стуки вспомнил, что Морган примерно одного с ним телосложения. Может быть, он одолжит ему футболку или рубашку?

Крадущимися бесшумными шагами, словно опытный лазутчик, Стуки пробрался к палате Моргана, но она была пуста.

«Куда он мог подеваться в этот час?» – подумал инспектор, начиная нервничать. Вполне возможно, что Морган находился уже на берегу лагуны в предвкушении праздничного фейерверка. Стуки неохотно открыл шкаф, чтобы поискать себе что-нибудь подходящее из одежды. Внутри, прислоненный к стенке шкафа, стоял протез ноги. «Значит, он где-то неподалеку», – подумал Стуки. Как раз в этот момент Морган медленно вошел в палату, опираясь на костыли.

– Что вы здесь делаете? – резко спросил он Стуки, заметив открытый шкаф и протез ноги на виду.

– Мне нужна футболка или рубашка. Я подумал, не могли бы вы мне ее одолжить. Я верну вам ее выстиранной и выглаженной.

– Вам зачем?

– Я хочу пройтись.

– Ах, разбойник!

– А вы, кстати, куда ходили в таком виде?

– Ставил ловушку.

– В каком смысле?

– Есть одна симпатичная медсестра…

– И вы ходили без вашего протеза?

– Нужно всегда выбирать подходящую ловушку. Медсестры обладают эмпатией, они всегда жалеют человека с таким серьезным физическим недостатком, как мой.

– Морган, вы неисправимы!

– Что вы скажете, если и я пойду с вами?

– Чтобы и вы себе что-нибудь сломали, как бедный Жанна Д’Арк? Уж простите великодушно, но я, наверное, откажусь.

– Тогда я не дам вам одежду. У меня есть одна супермодная рубашка фиолетового цвета, еще та ловушка!

– Хорошо, хорошо! Но хотя бы наденьте свой протез.

– Естественно! Я быстро, вы и глазом не успеете моргнуть.

Когда две тени, крадучись, проскользнули через служебный выход, пробило одиннадцать часов. Беглецы остановились за статуей Коллеони, чтобы отдышаться, а затем двинулись по направлению к площади Санта-Мария-Формоза. Морган шагал довольно быстро, казалось, ему совсем не трудно было поспевать вслед за Стуки, который хотел как можно скорее установить некоторую дистанцию между ними и возможными криками врачей и медсестер. Конечно, шагая быстро, Морган стучал протезом по камням мостовой и на мостах движения мужчины казались довольно скованными, но в остальном он справлялся довольно прилично.

– На случай, если мы с вами потеряем друг друга в толпе. Давайте встретимся возле больницы около двух. Что скажете? – сказал Морган.

– Отличная идея!

– Я надеялся, вы мне ответите, что хотите провести время в моем обществе.

– Если честно, ни в чьем обществе я не нуждаюсь.

– Ну, тогда вы составьте мне компанию. Знаете, тот препарат от малярии… и все эти анализы.

– Ваш друг Жанна Д’Арк кое-что рассказал мне о ваших проблемах.

– О моих проблемах? А он вам рассказал о своих жутких кошмарах? Уже два месяца Элвису снится, что его выкрали пластические хирурги и пришили ему лицо старого негра. Это что-то невероятное! Человек просто в ужасе.

– А у вас что?

– Кое-какие недомогания.

– Какие именно?

– Ну хорошо: галлюцинации! Теперь вы довольны? Да вообще, кто сказал, что все на свете нужно называть своими именами?

– Только не говорите, что вы видите Микки Мауса, гуляющего по площади Святого Марка.

– Нет, конечно! И придет же такое в голову! Ко мне приходит Нельсон Мандела.

– Кто?

– Вы прекрасно знаете, кто это.

– Да, да, но он к вам приходит… как это?

– Каждый вечер, когда я выхожу в город, мне переходит дорогу Мандела. Идет, заложив руки за спину, смотрит на меня и жестом приказывает мне молчать.

– Каким жестом?

– Поднося палец к губам.

Дорогая редакция!

Вчера я в последний раз руководил свадебной церемонией в Палаццо Кавалли. Мое решение бесповоротно и обсуждению не подлежит. Но все по порядку.

Около часа дня у меня была назначена встреча на острове Святой Елены в Военно-морском училище имени Франческо Морозини[38]. Там проводилось важное мероприятие, на котором я хотел поприсутствовать.

Еще до полудня прибыла одна пара. Уже по их виду мы должны были догадаться, какие странные люди перед нами. Не было не только свадебного платья невесты и костюма жениха, но даже одежды, сколько-нибудь подходящей к месту и ситуации. Он был в треккинговых ботинках и в темной толстовке с рюкзаком на плечах, а она – в красных балетках и в джинсовой куртке.

Я попросил у них документы, и заметил, что жениху это не понравилось.

– Это всего лишь формальность, – поспешил успокоить его я, – чтобы знать, кто заключает брак.

А он ответил, что сам будет решать, когда ему заключать брак.

– Тогда почему вы пришли сюда? – удивился я.

– Мы просто мимо проходили, – был ответ.

Я попытался разрядить ситуацию и задал вопрос о его о профессии. Вдруг этот тип закончил Университет Боккони[39], а в день своей свадьбы решил позволить себе немного экстравагантности? Мне уже приходилось встречать таких. Большинство людей в день собственной свадьбы одеты с иголочки, а кое-кто хочет выделиться и приходит в штанах с дырками.

Жених мне очень серьезно ответил, что он защитник окружающей среды. Я сразу и не понял, о чем это он, подумал, может, какой-нибудь юрист. Мало ли какие бывают специализации у адвокатов: одни занимаются разводами, а другие – защитой природы.

– Вы эколог? – спросил я у жениха.

А он вместо ответа открыл рюкзак, достал рулон ткани и попытался растянуть его на балконе. На том самом, где сотни и сотни влюбленных были увековечены в самый счастливый день в их жизни!

– Стойте! – воскликнул я. – Иначе я никого не буду женить. Вы, случайно, не из зеленых радикалов?

– Мы протестуем против строительства мобильных барьеров!

– Каких еще барьеров?

– В порту.

– А где же их еще строить, если не там? – спросил я.

Девушка стала помогать своему спутнику разворачивать транспарант с какими-то лозунгами, который они собирались вывесить на балконе. Откуда я знал, что они там написали? Может, что-то против заключения браков. Я стал подозревать, что они только притворяются любителями природы, а на самом деле выступают против института семьи. А может быть, это были религиозные фанатики, бойкотирующие гражданскую церемонию?

– Мы говорим «нет» дамбам в порту! – крикнула женщина, подпрыгнув.

С ноги у нее слетела красная балетка. Я должен был это предвидеть. Эти самые балетки мне с самого начала кричали: «Сейчас мы вам такое устроим!»

Я попытался взять себя в руки и очень спокойно сказал:

– Не могли бы мы поторопиться? Я еще, знаете ли, хотел бы посетить мероприятие в военно-морском училище на острове Святой Елены.

А он схватил меня за плечо и гневно произнес:

– Так, значит, вы одобряете строительство мобильных барьеров? Вы отдаете себе отчет, что это приведет к гибели лагуны?

Тут уж я не выдержал:

– Далась вам эта лагуна! Мы все когда-то умрем, что мы можем с этим поделать? И потом, важен город. Главное – спасти Венецию, а не вашу лагуну. Мы поставим водоочистительный насос, как в аквариуме, и каждый год будем высаживать немного водорослей, закупать и выпускать в море рыб и крабов. Важно, чтобы не рухнул город, а иначе – где и, самое главное, на что мы будем жить?

А этот сумасшедший посмотрел на меня своими зелеными глазами, горящими как у маньяка, и процедил сквозь зубы: «Паразиты».

Мне! Потомственному венецианцу! Какой-то иностранный турист назвал жителя Венеции паразитом? Это чудовищно! У меня просто нет слов.

Потерявший дар речи венецианец

Март 2003

20 июля

Воскресенье

Фейерверк начался еще до полуночи. Переходя плавучий мост, соединяющий остров Джудекка с Венецией, Морган затерялся в толпе, и вскоре Стуки потерял его из вида. Внезапно в небе вспыхнул разноцветный огненный водопад. Инспектор, как и все вокруг, поднял глаза к небу, мгновенного забыв не только бедного Моргана, которого поглотила людская волна, но и все свои проблемы. Золотистый шлейф медленно спускался с небес, вслед за ним замерцали серебристые потоки. Это чудесное зрелище приносило ощущение удивительной гармонии с миром. Как только людям удалось создать такое волшебство? Еще в те времена, когда Стуки учился в университете, на занятиях по химии они использовали смеси солей, которые при обработке серной кислотой загорались разными цветами, испуская немного густого дыма, что было не менее увлекательно, чем огонь. Студенты развлекалась тем, что делали длинные дорожки из этих солей, целые трассы, вспыхивающие множеством оттенков, и соревновались друг с другом, у кого выйдет красивее. Небесное световое шоу, подумал Стуки, обладает удивительным свойством вызывать чувство умиротворения и свободы, создавая временную и иллюзорную уверенность в торжестве света над тьмой. Как будто, зажигая и бросая эти бенгальские огни с дальнего балкона с видом на Вселенную, сама бесконечность могла заметить нас и упомянуть в своих мемуарах.

Когда игры пиротехников закончились, очарованный Стуки перешел через плавучий мост в обратном направлении, высматривая Моргана в толпе. Но того нигде не было видно. «Может, он ждет меня на набережной Дзаттере?[40] – подумал полицейский. – Возможно, этот чудак нашел себе компанию или удобный наблюдательный пункт». Стуки решил, что они правильно сделали, договорившись встретиться рядом с больницей, чтобы потом вместе тайком пробраться в свои постели.

Инспектор побродил поблизости от моста Академии, затем, обойдя группы туристов, свернул в один из переулков и направился к площади Дзаниполо. Но и там он не нашел Моргана: ни у больницы, ни у статуи Коллеони, ни среди гуляющего по площади народа.

С легким чувством тревоги и с едва уловимым ощущением вины инспектор Стуки пошел обратно, подумав, что Морган, вероятно, будет возвращаться той же дорогой, которой они шли к лагуне. В конце инспектор решил ждать его, как они и договаривались, у статуи Коллеони. То и дело зевая, Стуки наблюдал за редеющими прохожими. Площадь постепенно пустела, и тишина окутывала даже коня статуи…

Этот город оставался для Стуки родным.

Венеция его детства была увлекательной повестью, в которой все было понятно.

Домики из одеял, дорогие сердцу люди, спящие рядом, сложенные в стопку книги. И наряду с этими обыденными вещами, ребенком он явственно ощущал таинственное непрекращающееся перемещение неких невесомых сущностей, которые через буи, воткнутые в песок лагуны, поднимались на крыши, влетали и вылетали из слуховых окон, покачивались на карнизах, спускались по дымоходам в камины, чтобы неожиданно появиться на другой стороне улицы. Эта особая субстанция пропитывала камни города и делала их органическими, живыми. Вся Венеция казалась Стуки гигантской живой клеткой: цитоплазма, митохондрии, движущиеся хлоропласты. Лист, автотроф, артишок Святого Эразма, морская спаржа, тростник, склоняющийся под ветром сирокко…

* * *

Морган появился совсем с другой стороны, а не там, где ожидал его Стуки. Он тащился, волоча за собой протез ноги. Заметив инспектора, мужчина стал размахивать руками, как человек в море.

– Мертвец, мертвец, – вполголоса повторял Морган.

Стуки даже не сразу понял, что тот говорил.

– Мертвый! Там, на улице, – воскликнул Морган, схватив инспектора за больную руку.

Стуки зашипел, как локомотив.

– Вы с ума сошли?

– Там мертвец, на углу набережной.

– Что? Труп?

– Я чуть не потерял свою деревяшку, когда удирал. У меня так тряслись руки, что даже не знаю, правильно ли я ее прикрепил? Мне кажется, нога пяткой вперед.

– Тот человек точно был мертв?

– Мертвее не бывает. В пакете.

– Пойдемте.

– Э нет, с мертвецами я никаких дел иметь не хочу.

– Постойте! А это не может быть очередной вашей галлюцинацией? Может быть, это был родственник Манделы?

– Нет, я уверен.

– Тогда мы должны пойти посмотреть. Я поведу вас.

Морган понял, что Стуки даже понес бы его на плече – здоровом, разумеется. К счастью, он довольно много весил.

Морган тащился, бормоча себе под нос что-то о мертвеце в пакете. Он рассказал, как наткнулся на труп, и что это, на его взгляд, было тело мужчины. Как он понял? Пакет немного сполз, и было видно одежду.

– Какая именно одежда? – поинтересовался Стуки.

– Льняная, я думаю. Темно-синий пиджак, нет, не совсем синий. Такой, более живой, яркий синий цвет.

– Живой цвет на мертвеце? – спросил Стуки

– Да, я вспомнил название: синий кобальт.

– А обувь?

– Я ее не видел.

– У него на теле были раны?

– Я его особо не рассматривал.

– Вы его трогали?

– Вы с ума сошли! Я сразу же убежал.

– Вы говорите, у него и на голове был пакет.

– Да, мусорный.

– То есть лица его вы не видели?

– Я никогда не трогаю пакеты с мусором.

Они перешли железный мостик Понто-деи-Конзафельци и вышли на улицу Брагадин. Вокруг не было ни души.

– Чуть дальше, – прошептал Морган, останавливаясь.

– Хорошо, я пойду вперед, – сказал Стуки и свернул на улицу Лонга-Санта-Мария-Формоза.

– Он там, чуть ниже моста, возле черных дверей, – проговорил Морган.

Инспектор Стуки перешел мост и оказался на набережной Каваньис. Ни у черных ворот, ни поблизости он ничего не обнаружил.

– Идите сюда, не бойтесь, здесь нет ни живых, ни мертвых.

Морган стал медленно приближаться, передвигая свою деревянную ногу как плуг. Протез казался ему тяжелее глыбы мрамора.

– Этого не может быть! – воскликнул мужчина, пытаясь открыть черные двери, будто предполагаемое тело могло находиться внутри здания.

– Это была галлюцинация, – решил Стуки.

– Нет! Нет!

Морган внезапно заковылял вдоль канала. Он с трудом взобрался на мост и закричал, показывая на черную воду:

– Его бросили в канал!

– Морган…

– Так и было, говорю я вам! Я побежал в сторону Санта-Мария-Формоза и немного заблудился. Мы вернулись вместе где-то через полчаса. За это время они все спокойно обтяпали.

– Послушайте…

– Труп на дне! Как старый велосипед.

Озадаченный Стуки решил позвонить Скарпе.

– Прости, я, наверное, разбудил Микелу?

– Не волнуйся, не разбудил. Говори, что случилось?

– Я знаю, что поздно, но дело безотлагательное. Мне нужен твой совет. Здесь рядом со мной один тип, который принимает лекарства. Нет, я не в больнице, я тебе все потом объясню. Так вот, у тех, кто принимает эти препараты, в качестве побочного эффекта могут наблюдаться галлюцинации. Да, он тут, со мной, он тоже лежит в больнице. Этот парень утверждает, что видел труп на набережной Каваньис.

– Погоди! Ты мне звонишь с набережной канала, из-за галлюцинаций и в… в три часа ночи?

– Он сказал, что видел труп. Мы вернулись, но тела там уже не было.

– Ты соображаешь, который час?

– …Но тут рядом есть мост. Он говорит, что тело могли бросить в воду.

– Он говорит, он говорит…

– Да, и, несмотря на его галлюцинации, я думаю, в этом стоит разобраться.

– И что я, по-твоему, должен сделать? Примчаться к вам на набережную?..

* * *

– Сейчас сюда подъедет мой друг, – сказал Стуки Моргану, закончив разговор с инспектором Скарпой. – Коллега. Он в этом лучше разбирается.

– В чем? – спросил Морган, слегка всхлипывая.

«Действительно, в чем?» – подумал Стуки.

– Сложно сказать.

Когда минут через двадцать на место происшествия прибыл Скарпа, Морган еле держался на ногах. Коллега инспектора Стуки принес с собой веревку и несколько крюков. Скарпа двигался медленнее, чем обычно, и поэтому как будто занимал еще больше места, чем всегда.

– Сейчас мы проверим вашу историю про единорога. Если тело на дне канала, мы его выудим.

И не дожидаясь ответа, Скарпа взошел на мост и принялся вращать веревку с крюком, словно ковбой лагуны.

– Ловись рыбка большая-пребольшая, – бормотал он.

– Тебе помочь? – спросил Стуки.

– Не надо. Лучше скажи, как ты собираешься вернуться в больницу в такой час?

И мгновение спустя:

– Есть! Что-то тяжелое! Отойди.

– Подожди, – сказал Стуки, взбегая на мост. – Если это действительно тело, мы рискуем его повредить.

– И что теперь прикажешь делать? – обернулся к нему Скарпа.

– Подождем отлива.

– Стуки!

– По-другому никак. Смотри, вода уже убывает.

– Убывает? – в отчаянии проговорил Морган. – Понадобятся почти два часа.

Он, Морган, знал все о приливах и отливах. Они с Жанной Д’Арк выходили в море с рыбаками ради развлечения, это было их страстным увлечением, – рассказывал он полицейским, зевая.

– Вы, Морган, можете пока поспать. Мы с инспектором Стуки и сами справимся, – сказал Скарпа, удерживая веревку натянутой.

Стуки о чем-то задумался.

– Если мы обнаружим тело пропавшего туриста, это подтвердит мои догадки. Кто может потеряться среди каналов, если не турист, да еще выпивший, – рассуждал Скарпа.

– Так вот почему ты все-таки решил нам помогать, несмотря на вероятность галлюцинаций. Ты учуял след?

– Какой еще след? Ты прочитал то, что я тебе принес?

– Читаю.

Если бы в тот момент их кто-нибудь увидел, он бы поклялся всеми святыми, что повстречал трех сумасшедших, сбежавших с острова Сан-Серволо[41]. И что двое из них держали на поводке канал. Ведь в Венеции подобное уже случалось: кое-кто удерживал на веревке фонтаны, деревянные сваи в лагуне и даже мраморных львов.

Когда отлив достаточно понизил уровень воды, двое полицейских стали осторожно тянуть за веревку. Из воды показался силуэт старой кухонной раковины, зацепившейся за крючок.

– Вот так труп! – присвистнул Стуки, а Скарпа в ответ только фыркнул, словно тюлень.

* * *

Ближе к вечеру инспектор Скарпа пришел в больницу, чтобы допросить господина Рефоско: Моргану пришлось сообщить свою настоящую фамилию, а также имя, место работы и адрес. Побеседовав с врачами, Скарпа попросил принести ему медицинскую карту больного. Инспектор нашел господина Рефоско в состоянии нервного возбуждения и заставил его лечь в постель. Сам он сел за столик и стал молча разглядывать допрашиваемого.

Рефоско нервно сглотнул.

– Вы утверждаете, что видели мертвеца?

– Мне кажется, да.

– Вам кажется?

– Да.

– Остроумно. Вы, конечно, понимаете, что дача ложных показаний – не самая хорошая идея. Особенно для того, кто собрался ехать за границу.

Рефоско еще больше разволновался.

– А вы откуда знаете?

– У нас есть свои источники информации.

– Я еду на Мадагаскар по работе.

– И я в настоящий момент работаю, а вы зачем-то все усложняете.

– Я не хотел вам мешать.

– Что вы можете сказать о случившемся?

– Ничего, кроме того, что я уже рассказал.

– Так, значит, вы уверены в том, что видели? Это не могли быть галлюцинации, которые, я знаю, у вас случаются и по причине которых вы проходите терапию в этой больнице.

– Наверное, могли.

– И вы нас побеспокоили, меня и инспектора Стуки, из-за галлюцинаций?

– Но они были очень реалистичны.

– О чем это вы?

– О галлюцинациях…

Позже инспектор Скарпа зашел в палату к Стуки и рассказал ему кое-какие подробности о Моргане. По профессии тот был агротехником и сотрудничал с известными международными компаниями, специализирующимися на агротехнологиях. А тот другой, Заппалорто, действительно оказался инженером с большим опытом работы в сфере падающих масс. Инспектор побеседовал и с ним тоже. Скарпа предупредил Стуки, что, на его взгляд, эти двое были не так просты, и от них всего можно было ожидать.

– Да перестань, – не поверил Стуки. – Я тебе не рассказывал, что Морган ставит ловушки на медсестер?

– Ну как знаешь.

– Что он еще тебе сказал?

– Остальное тебе известно. У Рефоско явно не все дома. Я попросил его пока никуда из города не уезжать.

– Это все, что мы о нем знаем?

– Из важного для нас – пока все.

– Еще эти его галлюцинации…

Все представлялось Стуки довольно запутанным.

Дорогая редакция!

Все, как один, британские туристы считают себя похожими на английского поэта Джона Раскина с его любовью к камням и архитектуре. Если вы встретите человека в гольфах, который ходит, дотрагиваясь до стен, знайте: это англичанин. Я часто вижу их на набережной Неисцелимых. Они царапают красные кирпичи своими белоснежными руками жителей северных стран и уносят с собой этот ценный порошок, чтобы заварить из него чай. Еще они сидят в кофейнях на металлических стульях исключительно под открытым небом, даже когда идет дождь. Если на набережной Дзаттере кто-то сидит под дождем, не сомневайтесь – это англичанин.

На площади Святого Марка со стороны прокураторий[42] обычно прогуливаются французы. Они всегда одеты со вкусом, женщины – в легких туфельках и белых носочках с вышивкой. Если в толпе мелькают белые вышитые носочки – это французы. Они легко передвигаются маленькими группами или парами. Парочки у них замечательные: они всегда идут рядом друг с другом, по одной линии, и держатся за руки, причем очень часто мужчина держит женщину за указательный палец. Наверное, в этом есть особый смысл. Французы видят его повсюду. Никто не смотрит на картины в музеях так, как это делают французские туристы: комментируя шепотом и одной фразой: C’est magnifique![43] И тут же складывают губы сердечком и кивают головой, восхищаясь своим пониманием искусства. При этом они не сомневаются, что самое подходящее место для этого шедевра – в Лувре.

К счастью, французы – не испанцы, иначе их комментарии были бы очень шумными. Испанцам нравится оставлять за собой звуковой след. Их вы сразу заметите, а еще раньше услышите на Пеллестрине или когда они катаются в гондоле за собором Святого Марка. У испанцев всегда наготове какая-нибудь песня, полная страсти, которую они поют голубям и бедным гондольерам. Когда те замечают приближающуюся к ним группу испанцев, они впадают в панику и переглядываются между собой в надежде, что придет старый гондольер Тони. У него нет проблем с этим народом, потому что Тони немного глуховат и не страдает морской болезнью. Ведь темпераментные испанцы в гондоле могут даже изобразить несколько зажигательных па фламенко. А еще они швыряют в друг друга цветы, бутерброды и видеокамеры – никогда не сидят спокойно. Гондольеры заранее узнают, что прибывают группы испанских туристов по тому, как подходит к пристани круизный лайнер. Над каналами Джудекки слышатся звуки кастаньет, на палубе звучит андалузская гитара, и гондольеры срочно достают беруши.

О группах китайцев я не хочу даже упоминать. Они всегда так громко разговаривают! Да и что можно сказать о людях, которые фотографируют памятник королю Витторио Эмануэле[44] на набережной Скьявони[45].

Самые лучшие – это японские туристы. Им не нужен гид, потому что они привозят его для каждой группы с собой в чемодане. Вы не найдете более осведомленного эксперта по истории Венеции, чем японский экскурсовод. Он помнит имена всех ста двадцати дожей Венецианской Республики и даже годы их правления в Серениссима[46]: Маркантонио Тревизан – с 1553 по 1554 год; Себастьяно Веньер – с 1577 по 1578…

Японские экскурсоводы знают родословные всех знатных венецианских семей и все случаи бесплодия, генетических заболеваний или чего-то еще, что привело род к упадку. Они тут же предъявят вам подробное генеалогическое древо всех правителей Венеции, с одновременной передачей информации в наушники, которые выдаются каждому члену группы. Настоящее чудо высоких японских технологий: они позволяют передавать не только звуковые волны, но и преобразовывать изображения, которые через барабанную перепонку доставляются прямиком в зрительную зону мозга.

Если группы японцев берут гондолы, они хотят посетить даже лагуну Эквилио[47]. Когда японские туристы не в гондолах, они путешествуют на автобусе, который отправляется рано утром с площади Рима, той, что рядом с железнодорожным вокзалом Венеции. Они успевают подняться в Доломитовые Альпы и полюбоваться дюжиной заснеженных вершин, спуститься с гор и посетить храм Кановы[48] в городке Поссаньо недалеко от Тревизо, прогуляться в Азоло[49], увидеть Арена-ди-Верона[50] и вернуться в Венецию к пятнадцати ноль-ноль, все включено.

Ладно, не спорю: японцы сами виноваты в том, что их легко обмануть. Однако согласитесь: вид японских туристов с наушниками, которые благоговейно внимают каждому слову гида, объясняющему, где находится кафе самообслуживания, наполняет душу горожан умиротворением.

Дож Леонардо Лоредан,

который всегда занят полезным делом

Октябрь 2004

21 июля

Понедельник

«Десять часов двадцать две минуты, пациент выписан».

Главврач больницы пожелал Стуки всего наилучшего и больше к ним не возвращаться. Доктор пожал на прощание полицейскому руку и намекнул, что от него не ускользнуло произошедшее накануне вечером. Крепко сжимая ладонь инспектора, врач повторил: «Стуки, берегите себя и больше к нам не попадайте. И оставьте в покое арбалеты».

Скарпа ждал друга у выхода из больницы. Он был заметно возбужден.

– Расследование возобновилось, – сообщил он Стуки и добавил, что о норвежце им удалось собрать уже довольно много информации. – Не буду тебя утомлять своими разговорами, – сказал Скарпа и как бы между прочим произнес: – Там, где он упал в воду, было сильное течение. Официальная причина смерти – утопление.

– Что значит «официальная»? Начал – договаривай.

– Знаешь, Стуки, я не могу отделаться от мысли, что их топит в каналах какой-то псих. Это уже его шестая жертва, если не больше.

– Есть что-то еще?

– Да. Впрочем, это конфиденциальная информация. Мы не можем сообщать ее тому, кто не участвует в расследовании. Так что ты решил?

– Мне нужно закончить кое-какие дела в Тревизо, – все еще колебался Стуки.

– Почему бы тебе не поручить их твоим бравым парням? Перебирайся сюда, ты ведь на больничном. Отдохнешь, а заодно и мне поможешь.

Скарпа схватил друга за руку, умоляюще заглядывая ему в глаза. В памяти у Стуки пронеслись незабываемые венецианские ночи, плавно переходящие в утра, когда они, молодые агенты полиции, заканчивали патрулирование материковой части Венеции за рулем полицейского автомобиля. К тому часу они со Скарпой были сыты по горло шатающимися по городу пьяницами и водителями, ездящими с выключенными фарами. Друзья разговаривали о регби, женщинах, а еще о происхождении жизни:

– Стуки, ну почему ты не веришь, что это сделал Бог?

– Наверное, кое-что он все-таки сделал, – рассуждал Стуки. – Но я одного не могу понять: как Бог внедрил в наши тела такие большие молекулы? Вспомни только о сложнейшей белковой молекуле гемоглобина, которая содержит железо. Не могли же все тяжелые частицы образоваться в одно и то же время и в одном и том же месте.

– Поэтому Бог и дал начало эволюции. Сначала черви, а мы потом, чтобы подождать, когда будут готовы такие молекулы, логично?..

Стуки ответил Скарпе, что с удовольствием бы ему помог, но как быть со всеми бюрократическими осложнениями? Кто сообщит об этом начальнику полицейского управления, возьмет на себя разговор с комиссаром и с начисляющим командировочные бухгалтером?

– И где я буду жить в Венеции?

– Все эти вопросы мы решим. А остановиться ты можешь на одной из служебных квартир.

– Ну уж нет! Я не буду спать среди полицейских.

– Я найду, где тебя поселить.

– У тебя? Твоя Микела будет заставлять меня мыть унитаз четыре раза на дню.

– Я не имел в виду свой дом. И, если честно, сейчас между мной и Микелой имеются кое-какие разногласия. Но у меня есть тетя, которая живет на острове Джудекка, одна в практически пустой квартире.

– Что значит «практически»?

* * *

Сев на поезд, Стуки почувствовал, что может расслабиться. По пути на станцию Скарпа всячески пытался на него надавить и во что бы то ни стало добиться согласия. Его друг прекрасно понимал, что, как только за спиной Стуки со свистом закроются двери вагона, к тому вернется его обычные ясность ума и прагматизм.

На расстоянии то особое, присущее только этому городу воздействие на человека немного ослабевало. Больше не чувствовалось характерного трепета ног и желания ходить с поднятой головой, а глаза держать широко открытыми, чтобы ничего не пропустить.

В Тревизо Стуки оказался во власти привычных ритмов. Сердце больше не замирало, и инспектор сказал себе, что ему незачем возвращаться в Венецию. В конце концов, это были проблемы инспектора Скарпы, а все остальное лучше оставить в прошлом.

Не было и часа дня, когда Стуки вставил ключ в замочную скважину двери своей квартиры в переулке Дотти. Он открыл окна, чтобы проветрить комнаты. Холодильник был отключен, остатки сливочного масла в масленке больше напоминали сметану. Наверное, автоматический выключатель отреагировал на грозу и никто не додумался его опять включить. В морозилке лед превратился в воду – обычная метаморфоза, переход из одного агрегатного состояния в другое.

Стуки поднял рычаг рубильника, и в комнате загорелся свет и заиграла громкая музыка. Наверное, это дядя Сайрус забыл их выключить, когда зашел проверить, все ли в порядке. Они с дядей еще в прошлом году на всякий случай обменялись ключами своих квартир. Скорее всего, Сайрус зашел в квартиру в то самое воскресенье, когда был здесь, чтобы оставить записку соседкам Стуки.

Сестры! Яркая, как вспышка молнии, мысль пронзила мозг Стуки. Он испугался, что только от одного упоминания женщины вдруг материализуются на пороге его квартиры. Инспектор бросился выключать свет и радио. Но было уже поздно. Стуки услышал торопливую дробь каблуков по лестнице, и через мгновение в квартире раздался звонок.

– Инспектор! Вы вернулись? – услышал он голос Сандры, младшей из сестер.

У него мелькнула почти детская мысль затаиться и не отвечать. Разве они не читали его записку? Или дядя Сайрус забыл выполнить поручение?

Дверной звонок сделался более настойчивым. Стуки в нерешительности обвел взглядом комнату. Казалось, даже мебель кричала ему: не открывай!

– Да. Кто там?

– Вероника! Инспектор Стуки уже дома! – раздался радостный женский крик.

Шум шагов на лестнице, и сразу же голос старшей сестры за дверью:

– Как вы себя чувствуете? Я бы не советовала вам включать музыку так громко, а иначе после всех этих лекарств у вас заболит голова.

– Вам уже сняли швы?

– Вам назначили уколы?

– Что вы делаете, чтобы разрабатывать руку?

– Инспектор, мы приготовили для вас обед.

Обед? А и вправду, почему бы и нет? Больничное меню, хоть и сбалансированное с точки зрения правильного питания, но, что касается цвета, запаха и, самое главное, вкуса, оно явно оставляло желать лучшего. С этим не поспоришь.

Стуки открыл дверь. Сандра радостно бросилась ему на шею и звучно поцеловала мужчину в щеку. Вероника повела себя не столь эмоционально и, наполнив взор страстью, ограничилась прикосновением к его руке чуть повыше локтя. Инспектор почувствовал кожей, как от этого места к раненому плечу распространяется тепловое излучение, чтобы в мгновение ока уничтожить последнюю горстку микробов.

– Добро пожаловать обратно в Тревизо! – в один голос воскликнули сестры.

Ведя Стуки в свою квартиру, они обрушили на него водопад слов.

– Осторожнее на ступеньках, инспектор!

– Полегче-полегче, не нагружайте так руку, ей необходимо хорошо восстановиться.

– Проходите, инспектор, не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома.

Через несколько минут Стуки уже сидел за столом с оранжевой тканевой салфеткой на коленях и созерцал многообразие приготовленных специально для него блюд: хорошо охлажденное гаспачо, фаршированные сыром проволоне и анчоусами цветки кабачков, жаренные в кляре, карпаччо из лосося с кабачками, белое вино, клубничный мусс и целый термос кофе.

– Все биопродукты, кроме кофе, – с гордостью сообщили сестры.

– Выпьете немного граппы?[51]

– Одну капельку, пожалуй, можно.

– Только капельку? Вы должны набираться сил, инспектор.

– Я так и сделаю.

– Пообещайте! – с чувством произнесла Сандра.

– Это и в моих интересах тоже.

– Вы, мужчины, не умеете о себе заботиться, – сказала Вероника.

– Не все.

– Прочтя записку, которую принес ваш дядя, мы разработали меню на неделю. После, мы уверены, вы уже сможете ухаживать за собой сами. Вот только…

– Подождите! Постойте…

– …мы не знали, нравится ли вам сыр с грушами и едите ли вы стейк-тартар с рукколой?

– Сандра! Вероника! – воскликнул Стуки в попытке умерить их поток заботы.

– А я тебя предупреждала: никакого сырого мяса! – упрекнула сестру Сандра.

Обе женщины казались очень озабоченными.

– Я вам премного благодарен за сегодняшний обед, но с завтрашнего дня я собираюсь со всем справляться сам.

Женщины переглянулись между собой, подмигивая друг другу.

– Все вы, мужчины, очень боитесь зависимости от женщины-матери. Вы правы, инспектор, это большой риск. Знаешь, Сандра, как мы поступим?

– Мы будем приносить и обед, и ужин к нему домой.

– Так инспектор будет чувствовать себя свободным и самостоятельным.

– И не будет видеть в нас образ матери.

– Ну что, инспектор, вы согласны?

* * *

Ближе к вечеру инспектора Стуки пришли навестить агенты Ландрулли и Спрейфико. Со дня смерти девушки-китаянки Ландрулли выглядел больным и, казалось, даже похудел.

– Ландрулли, ты ешь что-нибудь или нет?

– У меня пропал аппетит.

– Я понимаю, что этот опыт стал для тебя травмирующим, но ты должен перестать жать на педаль тормоза и позволить жизни идти вперед.

Спрейфико, как это иногда с ним бывало, сам того не замечая, начал сосать щеку.

– Инспектор, та синьора, ваша знакомая, случайно, не участвовала в конкурсе красоты?

– Спрейфико, хочу тебе напомнить, что финал конкурса красоты «Мисс Италия» состоится только в сентябре. Она смогла вам помочь?

– Сейчас нам известно, что потерпевшая жила в Падуе и что все случилось немного не так, как они нам рассказывают.

– Весьма важная информация. Это многое проясняет, включая поведение культурного медиатора. Давайте-ка подытожим, что нам удалось узнать об этом деле.

Стуки почувствовал глубокое несоответствие этого «нам» с реальным положением вещей. Ведь ему практически не пришлось поучаствовать в расследовании, пусть даже не по его вине.

Спрейфико кратко перечислил начальнику аспекты расследования, над которыми они сейчас работали. Прежде всего, видеозаписи камер на дороге, по которой двигался грузовик. Некоторые из них предоставила автодорожная служба, другие, правда не совсем четкие, Ландрулли достал на станциях техобслуживания. Потом полицейские составили список грузоперевозчиков, работающих на участке Милан – Венеция. Ландрулли удалось собрать несколько десятков показаний на автозаправках. А еще они узнали имя убитой девушки.

– Ландрулли, что говорят водители грузовиков?

– Они не очень охотно идут на контакт. Им нет дела до убитой китайской проститутки.

– А голубые кресты на стекле?

– Всего подобных крестов я насчитал около тридцати. Самые популярные – красные и голубые. Я все зафиксировал, и сейчас мы проводим проверку.

– Неплохо, ребята! Судя по всему, это дело непростое, но вы двигаетесь в правильном направлении.

Зазвонил телефон. Стуки долго не снимал трубку, о чем-то задумавшись.

– Скарпа? Есть новости о норвежце?

Стуки выслушал ответ молча.

Арвид Берге, банкир из Осло. Кое в чем замешан. Скарпа принялся объяснять в деталях, но у инспектора Стуки перед глазами еще стояли подробности дела китайской проститутки Хуан Хуан. Инспектор бросил быстрый взгляд на подчиненных.

– У вас есть планы на вечер?

* * *

Поначалу сестры выглядели не совсем довольными тем, что с инспектором остались ужинать его коллеги. Кроме того, стол на кухне у Стуки был рассчитан только на него одного: миска супа или макарон, две пачки крекеров, что еще нужно холостяку? Тарелки, стаканы и столовые приборы на пятерых не оставили ни одного свободного миллиметра скатерти. Подносы с едой пришлось расставлять по комнате где придется.

Рядом со Стуки сидела возвышающаяся над ним синьорина Вероника. По правилам гостеприимства инспектор взял для себя стул от письменного стола, который был немного ниже кухонных. Возможно, по этой причине Стуки казалось, что женщина над ним доминирует. Но даже так он был выше агента Спрейфико.

В ходе вечера, во многом благодаря разнообразным изысканным блюдам, любовно приготовленным Сандрой и Вероникой, беседа приобрела довольно непринужденный характер. Поверхностное знакомство, которое установилось между женщинами и двумя полицейскими в тот раз, когда сестры из переулка Дотти помогли им выследить одного мошенника, послужило трамплином к оживленным разговорам, которые, казалось, никогда не закончатся.

Воспользовавшись каким-то предлогом, Стуки вышел из-за стола, чтобы понаблюдать за своими гостями с определенной дистанции. У него сложилось впечатление, что эти две пары неплохо смотрелись вместе. Впрочем, кому-то агент Спрейфико мог показаться слишком молодым по сравнению с синьориной Вероникой.

* * *

Инспектор Стуки убрал в холодильник остатки ужина и поставил в раковину перевернутую пустую бутылку от вина. Мужчина вспомнил, что посудомоечная машина не сливала воду, а он так и не позвал мастера, чтобы ее починить. У них на работе был один, агент Сфризо, он справлялся с любым электробытовым прибором, как некоторые дети с кубиком Рубика. Но Сфризо вернется из отпуска только в первых числах августа. И Стуки ничего не оставалось, как самому мыть тарелки и кастрюли, стараясь делать это как можно тише, чтобы сестры, не дай бог, не услышали звона керамики и не заявились к нему в фартучках с вышитыми на них грибочками.

Осторожно расставляя чистые кастрюли в кухонном шкафу, инспектор Стуки принял решение завтра же отправиться в Венецию. Он должен быть честен перед самим собой: дело об утонувших туристах его заинтриговало. Стуки чувствовал, что каждый атом его интуиции ощущал на себе притягательность этого расследования, даже если механизм такого воздействия был для инспектора не совсем понятен.

«Просто потому, что страна Норвегия заслуживает уважения», – объяснил Стуки сам себе свое неожиданное решение.

– Скарпа, – сказал Стуки по телефону, – если ты сможешь организовать все так, чтобы мне это засчитали как рабочую командировку, то я приеду. Да, и не забудь сообщить комиссару Леонарди. Все ясно?

– Яснее не бывает!

Дорогая редакция!

А они развлекаются! Я имею в виду туристов. Вода затопила площадь Святого Марка, а они счастливы, как инспектор по делам несовершеннолетних, когда его подопечным исполняется восемнадцать.

«Высокая вода» – это изобретение футуристов. «Быстрый и динамичный двадцатый век, город, который приходит в упадок, нефть в венецианской лагуне и водах каналов…»

Раньше это было похоже на день рождения, в лучшем случае – на день рождения и именины. Мы чувствовали приближение наводнения, когда вода еще не начинала подниматься, по настроению кота, который лениво наблюдал из окна за воробьем, по бормотанию водопроводных труб, будто содержащийся в них воздух был встревожен и поднимался медитировать на чердак, по суставным болям некоторых вапоретто, которые отчаянно скрипели, приближаясь к пристани. Наши старушки, ходившие за покупками с хозяйственными сумками, возвращались медленнее, чем обычно, словно от невидимых водяных паров, исходящих от прибывающей воды, их суставы покрывались ржавчиной.

Теперь мы безучастно ждем, когда установят пешеходные мосты, когда вода проведет инвентаризацию на складах магазинов, когда мыши будут прыгать с парашютами, а мешки с мусором поплывут по набережной Скьявони. И конечно же, расположившись на наших балконах, мы ждем, когда выйдут они.

– Хочешь пройтись по магазинам?

– Нет, скоро появятся туристы. Они носятся, как сумасшедшие, и забрызгают нам одежду.

Эти люди несколько дней сидели взаперти в своих гостиницах, ожидая, что прогноз приливов предскажет высокую воду. Конец скуке! Как увлекательна затопленная Венеция! Они веселятся, как дети. Надевают резиновые сапоги, а некоторые даже босиком, закатывают брюки, поднимают юбки и вперед – по водным улицам и покрытым водой площадям. У них даже имеется особая карта с самыми низкими местами в городе, где это зрелище производит наибольшее впечатление. Они договариваются там о встречах. Туристы!

Лучшие туристические агентства включают в свои туры такие предложения, как «Мокрая прогулка», «Омовения в лагуне», «Крещение дожей». Кое-кто предлагает заключать пари и делать ставки на внезапное затопление. Туроператоры клянутся своим клиентам, что в их распоряжении имеются точнейшие расчеты о движениях Луны, которые позволят путешественникам промочить ноги на площади Святого Марка раньше любого венецианца. Туристы готовы часами фотографировать наше изумление, погрузившись в термальные воды лагуны, и увековечивать для потомков наши лица, потрясенные этим неожиданным событием. Они недоумевают: может быть, сигнальная сирена сломалась, или все специалисты ушли в отпуск? Возможно, стоит отдать подготовку этого природного явления туристическим агентствам? В конце концов, так было бы проще: договориться заранее об организации собственного наводнения в Венеции.

Это просто счастье, что им пока не пришло в голову использовать потенциал замерзшей лагуны. Вы только представьте: миллионы туристов со всего мира скользят на коньках вдоль каналов, школы самбы на льду, хоккейные команды, транснациональные корпорации по производству мороженого со вкусом водорослей и изображением собора Святого Марка. Ради всего этого они, не задумываясь, расставили бы везде морозильные камеры. Как хорошо, что это им пока не пришло в голову!

Дож Андреа Дандоло, литератор

Декабрь 2005

22 июля

Вторник

– Вы не любите китайцев! – заявил ему Ландрулли.

– Я уезжаю только для того, чтобы поправить свое здоровье, – ответил Стуки.

– В Венецию?

– Да, в Венецию.

Стуки зашел в полицейское управление, чтобы привести в порядок документы и сообщить агентам Ландрулли и Спрейфико о своем решении. Ему пришлось разбудить инспектора Скарпу, чтобы узнать точный адрес, где он будет жить в Венеции. Еще не до конца разобравшись, о чем речь, сонный Скарпа пробормотал: «Арвид Берге, известный банкир из Осло, его компания предоставляет коммерческую и финансовую информацию».

– Ландрулли, с чего ты взял, что я не люблю китайцев? Потому что я не лезу из кожи вон, чтобы узнать, кто убил ту девушку?

– Именно поэтому!

Агент Ландрулли имел довольно воинственный вид: ладони сжаты в кулак и прижаты к бокам, вены на мускулистых руках вздулись. Стуки подождал несколько секунд, размышляя о том, смог бы такой парень, как Ландрулли, ему врезать? А еще о том, как бы сложилась его, Стуки, жизнь, если бы в его детстве допускались игрушки, поломанные в гневе, ложка супа, вылитая на скатерть, и брошенный на родителей рассерженный взгляд? Вместо этого Стуки, вспоминая о своем детстве, ощущал запах миндаля, домашнего хлеба и выпечки.

– Ландрулли, ты прекрасно знаешь, что можешь звонить мне в любое время дня и ночи. Я вас не бросаю, но за мной имеется один моральный долг, который я должен отдать. По крайней мере, я так это вижу.

– Я не понимаю, инспектор.

– Не ты один, от меня тоже кое-что ускользает.

И как вспышка перед глазами: шелест волн и тускло светящаяся сквозь туман лампа у ворот монастыря на острове Сан-Франческо-дель-Дезерто, в сердце лагуны.

– Да, чуть не забыл. Если вы будете поддерживать знакомство с синьоринами Сандрой и Вероникой, вполне возможно, что вам со Спрейфико не придется всю неделю заботиться о своем пропитании. Представь: целую неделю!

– Посмотрим, – ответил все еще мрачный агент Ландрулли.

Сестры из переулка Дотти внушали мужчинам страх, в этом не было сомнений.

* * *

Стуки живо уложил свои вещи в маленький чемоданчик для коротких путешествий: полдюжины футболок, несколько пар носков, трусов и пара брюк. На станции в Венеции его уже поджидал инспектор Скарпа. Он в возбуждении вырвал из рук Стуки чемодан, объявив, что не хочет, чтобы его друг перетруждался. По дороге Скарпа сообщил Стуки, что тетя с нетерпением ждет гостя в своем доме на острове Джудекка.

– Сначала поселим тебя к ней, а потом сразу в управление.

– Тетя твоя или твоей жены?

– Моя, моя! Не женщина, а настоящий гондольер.

Скарпа кратко посвятил Стуки в курс того, что полиции удалось узнать о норвежском банкире, и вручил ему фотографию погибшего. Очень импозантный мужчина: красный галстук, очки в темной оправе. Арвид Берге прилетел в Италию рейсом Осло – Милан второго июля и добирался до Венеции поездом. По дороге он остановился на одну ночь в весьма известной и очень дорогой гостинице в городе Дезенцано-дель-Гарда, на берегу озера Гарда.

На следующее утро норвежец выехал в Венецию, где, как это ни странно для людей его круга, он не поселился ни в одном из роскошных отелей, таких, например, как «Бауэр»: пять звезд, в двух шагах от площади Святого Марка, приватная пристань для гондол. Банкир зарегистрировался в одной уютной гостинице на другой стороне канала Гранде, недалеко от церкви Санта-Мария-делла-Салюте. Номер был забронирован на десять суток, господин Берге должен был вернуться в Норвегию тринадцатого числа.

– А ночью седьмого июля банкир утонул. У него была семья?

– Жена. Детей не было. Родственников мы сразу же оповестили. Жена на опознание не приехала и сейчас добивается репатриации тела. Это будет возможно в ближайшие дни, все формальности практически улажены. В Венецию приезжал брат погибшего. Он сделал все, что полагалось. Это он нам сообщил, что Арвид был в Италии в бизнес-командировке. Подтверждения из банка пока не поступало.

– А как Арвид Берге проводил эти дни в Венеции? Чем занимался?

– В гостинице говорят, ничем особенным. Вел себя как самый обычный турист. Вообще господин Берге был довольно необщительным человеком. Вставал поздно, не завтракал, гулял по городу и вел больше ночной образ жизни. Он заранее оплатил полный пансион, но ни разу в гостинице не ужинал.

– Нашли что-то стоящее внимания, в его комнате или личных вещах?

– Ничего существенного. Деловая пресса на разных языках. Билеты на поезд и самолет. Презервативы.

– А как насчет деловых встреч?

– Возможно, он занимался этим днем.

– Послушай, Скарпа, а те нюансы, о которых ты мне говорил? Которые наводят тебя на мысль, что банкир не просто споткнулся?

Скарпа огляделся по сторонам.

– У него были переломаны пальцы рук. Будто кто-то по ним хорошо потоптался. Вероятно, когда банкир, уже находясь в воде, цеплялся за набережную.

* * *

Пока друзья ожидали переправы на набережной Дзаттере, Скарпа пытался найти дом тети по силуэтам крыш на острове Джудекка. Наконец он указал Стуки на одно из зданий, попутно сообщив ему о проблемах с крышей, с террасой и с дверным звонком, который трезвонит, когда захочет.

– Ты ее точно предупредил?

– Конечно! Она ждет тебя с распростертыми объятиями. Я рассказал ей о тебе много хорошего.

В салоне вапоретто сидели милые старушки с продуктовыми сумками, на палубе веселилась молодежь, а в проходной части парома толпились туристы, готовые сразу же, как только судно пришвартуется, выскочить на пристань. Стуки созерцал канал Джудекки, теряясь в воспоминаниях. Гудение маневрирующего судна, матрос, бросающий канат с невозмутимостью монаха, шум шагов выходящих и поток ног входящих пассажиров. Сойдя с парома, друзья зашагали довольно быстро. Подгоняемый любопытством, Стуки ускорял шаг.

– Ты будешь спать в мансарде.

– Хорошо.

– Другого жилья не было.

– Без проблем.

– Тетя тебя не побеспокоит.

* * *

«Меня зовут Елена» – так было написано на белой пластиковой карточке, похожей на те, которые носят участники какой-нибудь важной конференции, прикрепив их на лацкан пиджака. С маленькой фотографии улыбалась бабушка с распахнутыми, как у удивленного ребенка, глазами.

Синьора Елена оказалась миниатюрной, сухонькой и морщинистой старушкой с таким крючковатым носом, что только объем седых волос немного скрадывал эту доминирующую над всеми остальными черту лица. Еще этот криво приколотый бейджик на коричневой кофте. Улыбнувшись, Стуки сделал вид, что не обратил на него внимания.

Скарпа представил тете своего друга. Старушка пожала руку инспектору Стуки и сразу же подула на ладонь.

– Там была пыль, – сказала она.

«Довольно резвая старушенция», – подумал Стуки.

Синьора Елена повела их по неярко освещенной лестнице, шагая по всем правилам: крепко держась за поручни, сгибая колени и аккуратно ставя ступню. Шаг за шагом, все движения точны и продуманны.

– Ты уверен, что я ей не помешаю? – прошептал Стуки, глядя в спину инспектора Скарпы.

– Абсолютно.

* * *

Когда компания добралась до лестничной площадки, синьора Елена, взявшись за дверную ручку, на секунду задумалась.

– «Игры без границ» уже закончились?

– Да, тетя.

– А «Волшебник Альверман»?

– Тоже закончился.

– И чем же все кончилось? – с любопытством спросила старушка, повернувшись к Стуки.

– Если честно, не знаю. Я пропустил последнюю серию.

Войдя в квартиру, они зашагали по блестящим венецианским полам, проходя по комнатам, заставленным довольно потертыми кожаными диванами. На многочисленных полках и полочках стояли вазы, стаканы, кувшины и декоративные тарелки. На стенах висели гравюры, компасы, секстанты и барометры в каждом углу. В квартире обитало с полдюжины кошек, и все вокруг было пропитано запахом йода, этого старинного лекарства наших бабушек.

Синьора Елена, больше не обращая внимания на гостей, удалилась на свой маленький балкон и стала возиться с цветами: передвигать с места на место горшки с геранями и поливать так обильно, что из-под них ручьями потекла вода.

Помещение, отведенное Стуки, которое Скарпа помпезно назвал мансардой, оказалось самым обычным чердаком. Поднявшись по узкой винтовой лестнице, инспектор оказался в комнате, высота потолка которой не доходила до двух метров. Из мебели имелись только кровать, прикроватная тумбочка и шкаф. На внутренней дверце шкафа висело зеркало. Из небольшого слухового окна виднелся противоположный берег и колокольня Святого Марка, а еще – проходящие время от времени круизные лайнеры: при желании можно было хорошо разглядеть все детали одежды путешествующих на них туристов.

Стуки заверил Скарпу, что как только он разложит вещи в шкафу и поближе познакомится с синьорой Еленой, то сразу же придет к ним в полицейское управление. Инспектор некоторое время посидел на кровати, которая под тяжестью его тела прогибалась, как гамак. Он услышал, как Скарпа попрощался с тетей. В течение нескольких минут не раздавалось ни звука, затем Стуки различил шорох крадущихся шагов по винтовой лестнице.

– Подождите, я спущусь, – крикнул инспектор.

– Уже прошел.

– Что?

– Поезд.

– Какой поезд?

– В десять двадцать четыре. А сегодня к тому же высокое давление.

– Синьора Елена…

– Это же я! – воскликнула старушка, показывая ему бейджик.

– Конечно, я знаю. По поводу еды не беспокойтесь.

– Хотите, я приготовлю для вас фрикандо́?[52]

– Нет, спасибо. Я не буду пользоваться кухней, может быть, иногда сварю себе кофе. Что касается времени моего возвращения, я обещаю не шуметь, чтобы вас не потревожить.

– Когда выйдете на улицу, будьте осторожны с чайками. Они ведут себя не совсем дружелюбно.

– Хорошо, я запомню.

– И, если вас это не очень затруднит, можете сыграть для меня в спортлото?

Стуки удивленно посмотрел на листок бумаги, который синьора Елена протягивала ему слегка дрожащей рукой. На нем довольно красивым почерком были выведены цифры: 8–53–55. Особенно понравилась инспектору толстенькая, как матрешка, восьмерка.

Синьора смотрела на Стуки невинным взглядом, и ему, в конце концов, пришлось задать судьбоносный вопрос:

– Сколько евро вы бы хотели поставить?

– Как вы сами решите, – ответила старушка.

Ее взгляд оставался незамутненным, как чистейшее стекло.

Очередь в первом попавшемся Стуки лотерейном киоске на набережной Дзаттере напоминала ему колонию стрижей: пожилых, болтливых, и мечтающих выиграть тысячу лет пожизненной ренты. Маленький человечек за прилавком помог инспектору заполнить карточку, не переставая почесывать брови и удивляться его некомпетентности в этом вопросе.

– Ставьте точки здесь, здесь и здесь, – показал он пальцем. – «Двойка», «тройка», «колесо Венеции» и сумма. Сколько вы хотите поставить?

– А сколько нужно?

Колония пожилых стрижей заколебалась, явно забавляясь.

– Вы сегодня чувствуете себя удачливым? – спросил продавец.

– Более или менее.

– Тогда ставьте десять евро.

– Давайте двадцать, – сказал Стуки, ожидая и дождавшись возгласов одобрения со стороны дам преклонного возраста.

* * *

Полицейское управление Венеции теперь находилось недалеко от площади Рима – место удобное и практичное, но с точки зрения эстетики довольно неприглядное. Было намного лучше, когда оно располагалось в районе Сан-Лоренцо: среди дворцов и церквей, но вдали от шума площади Святого Марка.

Прежде чем проводить его в свой кабинет, инспектор Скарпа представил Стуки комиссару и всем коллегам. Кабинет Скарпы был даже хуже, чем его собственный в Тревизо: казенная мебель из ДВП, кипы бумаг повсюду и криво повешенный на стене постер футбольной команды, выигравшей в 1999 году чемпионат мира.

Скарпа весь светился от радости. Он показал на толстую папку: дело норвежца Арвида Берге. Человек принципов. Без сомнения, один из самых компетентных и высокооплачиваемых профессионалов в банковской сфере. Из тех, которые не скупятся на чаевые официантам.

– Принципиальный, говоришь? Это наталкивает меня на мысль о том, что в деле могут быть и другие повороты, кроме твоего таинственного охотника на туристов.

– Я уверен, это серийный убийца.

Скарпа резко умолк. Он вспомнил, что это слово теперь лучше не произносить в присутствии Стуки.

– Серийные убийцы – это миф. Как снежный человек, марсиане или лох-несское чудовище. Конечно, они не дотягивают до уровня эльфов и фей, для этого нужны более креативные умы.

– Знаю, знаю. У меня случайно вырвалось, – отозвался Скарпа.

– А о той его ночи в Дезенцано нам что-нибудь известно?

– Мы провели проверку.

– И что?

– По сути, речь идет о, скажем так, галантной встрече.

Стуки помолчал, разглядывая футболистов на плакате.

– Не такой уж он человек принципов, как я посмотрю. Или до такой степени любит озеро Гарда?

– Но это ведь только детали, они не особо существенны. Если бы ты прочитал внимательно то, что я тебе дал! – с упреком проговорил инспектор Скарпа.

– Я бы убедился? Ты это хочешь сказать? Что ты считаешь важным? Письма, написанные почти двадцать лет назад, которые никого не заинтересовали? Их даже в газете не захотели печатать.

– Ты сейчас рассуждаешь не как полицейский.

– Тебе хочется за кем-нибудь поохотиться? Найти что-то сенсационное? Чтобы больше никаких патрулирований набережных под палящим солнцем?

– А смерть этого норвежца – тоже, по-твоему, ничего стоящего?

– Возможно.

– Тогда зачем ты приехал? Чтобы увидеть, как я блуждаю в потемках? Тебе это доставляет удовольствие?

– Скарпа, успокойся! Я постараюсь тебе помочь. Но буду работать по своему методу.

– А если ты что-нибудь обнаружишь? Ты знаешь, что босс хочет во что бы то ни стало держать бразды правления в своих руках? Тебе придется подробно докладывать обо всем, что ты накопаешь.

– Я не собираюсь никому переходить дорогу, будь спокоен.

– А сейчас ты куда?

– Гулять.

– И бросишь меня одного? – снова вспылил Скарпа. – Тогда лучше бы ты оставался в Тревизо, среди твоих разукрашенных милашек.

Но это извержение вулкана под названием «Скарпа» не произвело на инспектора Стуки никакого впечатления.

* * *

Стуки позвонил в дверь дома на улице Санта-Марта. Звук звонка показался инспектору очень далеким, будто выходящим из-под земли. Почтовый ящик был пуст. Этикетка с именем на нем, должно быть, была обновлена недавно: зеленая пластиковая полоска, еще не успевшая выцвести. «Это вселяет надежду», – подумал Стуки. Балкон был распахнут настежь, на подоконнике тянулся к солнцу хилый кустик базилика.

Скорее всего, учитель Джеретто не умер, а только в очередной раз пошел бродить по городу. В конце концов, это у него получалось лучше всего. Вся страсть ученого мужа уходила в камни.

Учитель был роста ни низкого, ни высокого и, несмотря на почтенный возраст, не казался старым. Даже наоборот: его можно было назвать молодым, но молодостью не физиологической, а душевной. Знавшие его ближе утверждали, что по образованию учитель Джеретто был геологом, но всегда проявлял большой интерес к культуре, особенно к архитектуре. А работал он уже многие годы на одну газовую компанию, где все его благородное искусство ограничивалось проверкой счетчиков газа. Сам о себе Джеретто говорил так: «Я магистр простых чисел, а в наш век, согласитесь, это уже немало». Особенно инспектору Стуки запомнилась большая лупа, которую учитель Джеретто постоянно носил с собой в кармане синей куртки, верхнего элемента рабочего костюма, и использовал для снятия показаний счетчиков то в одном, то в другом районе города. Еще он всегда ходил в синем фетровом берете с эмблемой в виде эдельвейса.

«Какая прекрасная работа! – говорил бывший учитель. – Она оставляет мне достаточно свободного времени, чтобы поболтать с домохозяйками и полюбоваться фасадами церквей. Вот почему я всегда ношу с собой лупу – чтобы рассмотреть детали. И потом, домохозяйкам ведь тоже может быть полезен человек с лупой, – пояснял он, – когда, например, не получается вдеть нитку в иголку, или в палец вонзится заноза, или рыбная косточка. Только представьте: в деликатный женский пальчик с накрашенным ноготком».

«Слушайте город!» Эту фразу Джеретто часто повторял инспектору, когда тот заходил к учителю узнать, что творится в Венеции. Другими словами, собрать информацию о чем-то или о ком-то.

– Вы сконцентрированы на людях, – говорил он, – а нужно слушать город. От него не ускользает ни одна деталь. Прошлое навсегда остается рядом с нами, оседая в толще трахита[53] и красного песчаника.

Все, что Стуки знал о Венеции, он узнал от учителя, по совместительству газовщика, прогуливаясь вместе с ним по городу, или засиживаясь в типичных венецианских трактирах «Бакари». На столике перед ними стояли стаканы «кинг-конга», смеси рома и мараскино. Учитель пил понемногу, ведь он был на работе.

Стуки оставил для Джеретто записку со своим номером телефона: «Здравствуйте, учитель! Я ненадолго вернулся в Венецию. Если можете, позвоните».

* * *

Гостиница, в которой снимал номер норвежский турист, очаровательно затерявшаяся среди других исторических зданий, находилась напротив Палаццо Барбаро, знаменитого венецианского дворца на канал Гранде. Стуки не мог не признаться, что он полицейский, иначе от персонала гостиницы он получил бы информацию только о времени завтрака, да и то на английском. Инспектору рассказали, что норвежец выходил из гостиницы днем и возвращался поздно ночью. Стуки попросил детально описать, как банкир одевался, носил ли с собой чемоданчик или сумку, записную книжку или другие аксессуары.

Выйдя на улицу, Стуки медленно пошел к мосту Академии и остановился у первого газетного киоска. Он поинтересовался у продавца, были ли у них в продаже иностранные печатные издания.

– Какие именно? – спросил молодой человек, высунувшись из окошечка, словно черепаха из панциря.

– «Геральд Трибьюн», «Экономист», что-то в этом роде. Пресса для банкиров.

– У нас есть только «Вельт». Может, позже привезут.

– Вы когда-нибудь встречали этого господина? – спросил Стуки у продавца и показал ему фотографию норвежца, полученную от инспектора Скарпы.

– А, утонувший банкир! Меня о нем уже спрашивала полиция. Я видел этого мужчину пару раз.

– Он был один?

– Да, шагал куда-то по своим делам.

– Вы не заметили в нем ничего странного?

– Что вы имеете в виду?

– Допустим, у него заплетались ноги? Или, может, он подозрительно оглядывался по сторонам? Или шел очень быстро, будто опаздывая на работу?

– Ходил он довольно быстро, это правда. Вон по той стороне, – газетчик показал рукой на набережную напротив киоска.

Этой дорогой, подумал Стуки, он мог направляться к Академии изящных искусств или, перейдя мост, пойти по одной из многочисленных улочек, ведущих на площадь Святого Марка.

У основания моста на раскладном стуле сидел продавец сувениров, наряженный в костюм гондольера. Он с интересом наблюдал за проходившими перед ним представителями разных стран. Инспектор Стуки показал мужчине фотографию норвежца. Торговец схватил флажок Серениссима и стал обмахиваться им, как веером, делая вид, что внимательно изучает снимок.

– Он выглядел так, будто участвовал в соревновании: шагал через две ступеньки.

– Настолько спешил?

– Я бы сказал, он был полон энтузиазма. Элегантный мужчина, полный энтузиазма, – уточнил торговец.

– А как вам удалось его так хорошо запомнить?

– Я помню всех, кто здесь проходит. У меня нет других развлечений, кроме как наблюдать за туристами. Конечно, те, которые не демонстрируют пивной живот или подмышки, запоминаются лучше. Тела все более или менее одинаковые, а хорошая одежда всегда разная.

– А знаете, ведь вы правы.

– Послушайте, если вас интересует мое мнение, то, пожалуй, я вам его скажу, и даже бесплатно. Некоторые из туристов, после того как продегустируют изысканности наших виноградников, чувствуют себя такими же невесомыми, как ходивший по воде Иисус, и верят, что у них тоже так получится. А этого делать не рекомендуется, они ведь не Иисус Христос.

– Как говорят: если ты дурак, лучше сиди дома.

– В точку.

Стоя на мосту Академии и наблюдая за гигантским немецким догом, тащившим на поводке свою миниатюрную хозяйку, Стуки задал самому себе вопрос: куда мог направляться норвежский банкир импозантной внешности полной энтузиазма походкой? Что его звало? Любовь? Восхитительная возлюбленная, ждущая своего кавалера у окна, скрываясь от любопытных глаз за вышитыми занавесками?

– Стуки! Инспектор Стуки!

Инспектор резко обернулся. Тембр голоса показался ему знакомым. Он наводил на мысль о телефонных звонках, о негромких беседах в очереди из желающих подать заявление, о скрипении принтера и створок шкафа, в котором висит полицейская форма.

Голубая рубашка, черные сандалии, копна темных волос, пружинистая походка. Женщина имела насупленный вид служащего, проверяющего документы ночью в подземном переходе в районе железнодорожного вокзала.

– Меня прислал к вам инспектор Скарпа. Агент Тереза Брунетти, – отрекомендовалась женщина и сжала в рукопожатии руку Стуки не хуже орехокола.

Стуки застыл с открытым от удивления ртом, и не только потому, что не ожидал ее появления. Судя по всему, этот плут Скарпа с легкостью догадался, с чего Стуки думает начать и где его искать.

– Я тоже расследую смерть господина Берге, – пояснила Тереза Брунетти, и по лицу ее скользнула быстрая, едва заметная улыбка.

– Но я здесь на реабилитации. И сейчас практически не связан с полицейским управлением.

– Давайте не будем терять времени на пустую болтовню, – отрезала агент Брунетти. – Я должна показать вам один дом. Он имеет отношение к делу Берге. Речь, как вы понимаете, не идет о простой экскурсии по городу.

И увидев, что Стуки все еще колеблется, Тереза добавила:

– Мы в полицейском управлении не имеем привычки посвящать в детали расследования первого встречного. Необходимо строго придерживаться инструкций.

Указания изо рта женщины еще лились рекой, но Стуки больше не слушал. В крайнем изумлении он смотрел на агента Терезу Брунетти: пухлые губы, пулеметная очередь слов. Воображение рисовало Стуки картины одна красочнее другой. Вот он ищет и находит притаившегося в расщелинах камней инспектора Скарпу. Стуки крепко хватает его за горло и начинает медленно сдирать с вырывающегося Скарпы кожу, чтобы вывесить ее как напоминание рядом со списком вещей, которые нельзя делать ни в коем случае. По всей вероятности, эта женщина находилась в самом центре паутины, сплетенной Скарпой: коты, арбалеты и женщины-полицейские, обжигающие, как соленый ветер Венеции. И все для того, чтобы удержать его в этом городе. Стуки тяжело дышал, и совсем не от быстрой ходьбы.

Минут через двадцать агент Брунетти указала ему на одно из зданий на площади Сан-Фантин.

– Третий этаж, – уточнила женщина.

– Что мы должны делать?

– Ждать.

– До каких пор?

– И вы еще спрашиваете? С вашим-то опытом? Впрочем, если устанете, можете прогуляться к театру «Ла Фениче», дом виден и оттуда тоже.

Антимама! Крепкий орешек! Умная, скользкая, как угорь, и уверенная в себе. Стуки обратил внимание на ее мускулистые загорелые руки. Непроизвольно в мозгу всплыл вопрос: а ноги агента Терезы Брунетти такие же мускулистые? «Хватит, Стуки, прекрати!» – одернул он сам себя и, чтобы отвлечься, стал перечислять в уме: «Арвид Берге, женат, детей нет, жена не захотела приехать на опознание, известный банкир, богатый, любил прогуливаться по улицам Венеции, пока однажды ночью не утонул в окрестностях…»

– Где вы нашли труп норвежца?

– В районе Сан-Барнаба.

Стуки осенило:

– Если я не ошибаюсь и если мы здесь не толчем воду в ступе, банкир Арвид Берге был в нашем городе не в первый раз, и очень может быть, что кто-то из Венеции ездил в Осло, так сказать, с ответным визитом.

Тереза Брунетти бросила на инспектора быстрый взгляд, но, прежде чем она успела ответить, произошло нечто неожиданное. Лицо женщины запылало, и она начала надувать щеки и пыхтеть, как древесная лягушка в брачный период.

– У вас все в порядке, агент Брунетти?

– Приливы, – с трудом произнесла женщина и затрясла воротом рубашки.

– Какие еще приливы? – чуть было не слетело с языка Стуки, но какое-то бессознательное чувство благоразумно подсказало ему не спрашивать никаких разъяснений.

– Кто эта личность, за которой мы следим? – осмелился задать вопрос инспектор по прошествии нескольких минут.

С ироничной улыбкой и без единого слова Тереза кивком головы указала на площадь, будто призывая Стуки обратить внимание на расположение места, красоту зданий, и даже совершенно особый запах – аромат престижа.

– Дама из Дезенцано. Стрекоза с озера Гарда.

– Замужем?

– Еще как!

– Агент Брунетти, как в полицейском управлении вышли на эту женщину?

– Это было несложно, инспектор. Господин Берге прибыл из Осло в Милан второго июля в тринадцать сорок. В аэропорту он взял такси и доехал до Центрального вокзала, где в шестнадцать тридцать пять сел на поезд до станции Пескьера, как это доказывает железнодорожный билет, найденный в его номере. На вокзале банкира встретила эта дама и отвезла на своей машине в дорогую гостиницу в Дезенцано. Они забронировали два отдельных двухместных номера. Но за ужином их видели вместе, а синьора, как вы, инспектор, сами убедитесь, имеет очень запоминающуюся внешность.

– Скажите, агент Брунетти, лично вы разделяете идею инспектора Скарпы о серийном убийце иностранных туристов? Преступления, поставленные на поток.

– Вы лучше меня знаете инспектора Скарпу, – ответила Тереза, – он известен своим упрямством. Однако…

– Однако что?

– Я не могу утверждать, что он ошибается. У меня не было возможности изучить во всех подробностях дела других погибших туристов. Скарпа передал мне его записи, но там были материалы расследования только начиная с француза Осписа Дюфура. Десять месяцев работы, плюс сверхурочная. Что касается дела норвежца, я думаю, в нем мелькает силуэт рогов и попахивает местью.

– Значит, дама из Дезенцано замужем за одним из сильных мира сего?

– Несомненно. Ее муж занимается политикой.

– На высоком уровне?

– Высочайшем, я бы сказала.

– А мы зачем за ней следим?

– Таков был приказ инспектора Скарпы. Уфф! – агент Брунетти вновь отпрянула от инспектора Стуки. – Как на раскаленной сковородке, – произнесла она, отдуваясь.

– Гормоны… – пробормотал Стуки.

– Если вы произнесете это слово еще раз, клянусь, я надену на вас наручники за попытку сексуального домогательства.

Увидев лицо Стуки, женщина лукаво улыбнулась, с легкостью признав, что да, кое-какие колебания настроения у нее имеются. Тереза стала объяснять, что у нее непростая наследственность в гормональном плане и что уже в сорок пять лет у нее начались некоторые изменения, которые значительно усложнили ей жизнь. В отличие от ее бабушки по материнской линии, у которой, как утверждала сама старушка, никогда не было менопаузы. Бабушка не призналась в этом даже на смертном одре в возрасте девяноста лет.

– Генетика – вещь коварная, – проговорил Стуки.

– Это правда.

– Вот она! – прошептала агент Брунетти, и Стуки прищурился, пытаясь разглядеть высокую фигуру женщины в легком развевающемся платье.

Тщательно заперев за собой входную дверь, женщина надела темные очки, поправила ремешок сумки на правом плече и зацокала каблуками по мостовой на длинных ногах.

– Настоящий жираф! – охарактеризовала ее Тереза. – Таких высоких мужчин-политиков в наших местах точно нет.

– Вы в этом уверены, агент Брунетти? – спросил Стуки.

– Абсолютно. Наверное, с высоты лучше видна общая стратегия. Думаю, мужчинам-политикам нравится, когда их женщина ясно различает направление их идей.

– Понимаю.

Следовавшие за высокой женщиной агент Брунетти и инспектор Стуки увидели, как та перешла мост и ненадолго вошла в один из палаццо полюбоваться старинными лютнями и скрипками, а затем вышла и снова зашагала по набережной.

Агента Брунетти настиг еще один приступ самовоспламенения, причем такой интенсивности, что Тереза была вынуждена сделать знак инспектору Стуки продолжать слежку без нее.

– Не волнуйтесь, у меня есть ваш номер телефона. Я догоню вас через несколько минут.

Тем временем женщина-жираф завернула за угол и скрылась в одном из узких переулков. Стуки поспешил за ней, держась поближе к витринам магазинов и стенам домов и притормаживая каждый раз, когда женщина бросала взгляд то направо, то налево.

– Инспектор! – услышал он голос за своей спиной.

В дверном проеме крохотной таверны Стуки увидел Моргана и Жанну д’Арк. Мужчины радостно махали ему руками. Инспектор приложил палец к губам, призывая их молчать. Но никто из двоих, судя по всему, этого не понял. Жанна д’Арк махал даже рукой в гипсе, так ему хотелось быть замеченным.

* * *

Друзья выбежали из таверны и радостно спешили навстречу Стуки, в то время как расстояние между инспектором и дамой из Дезенцано с каждой секундой все возрастало, пока, наконец, повернув налево, женщина не скрылась из вида.

– Антимама! – воскликнул Стуки, хотя в глубине души он понимал, что ничего ужасного не произойдет и расследование особо не пострадает.

Агент Брунетти в это время пыталась справиться с последствиями гормональной встряски и не могла прийти ему на помощь.

Морган-Полторашка приближался к инспектору Стуки довольно резвой походкой. Со стороны небольшая скованность в движении его поврежденной конечности была едва заметна. Приблизившись, Морган и Элвис – Жанна д’Арк с чувством пожали инспектору руку и кратко посвятили его в курс своих новостей. Нежелательные симптомы противомалярийной профилактики врачам удается держать под контролем. У Элвиса осталось только еле уловимое чувство тревоги. Морган от галлюцинаций практически избавился, а сейчас он был занят тем, что ставил ловушку на одну из официанток таверны. Возможно, последнюю до его поездки на Мадагаскар.

– Когда вы отчаливаете?

– Тридцатого.

– Пункт назначения – Фианаранцуа[54]. Впрочем, все зависит от вашего коллеги Скарпы, разрешит ли он нам уехать, – проговорил Морган.

– Ясно, – произнес Стуки.

– Выпьете с нами, инспектор? Мы угощаем, – стали приглашать его друзья.

– А заодно я проверю, сработала ли моя ловушка, – добавил Морган.

Официантка оказалась довольно приятной пражанкой с замечательно красивыми руками.

– Вы заметили, – обратился к своим знакомым Стуки, – что в Венеции сейчас довольно много горничных и официанток из Чехии и Литвы?

– Но не у всех такие великолепные руки, – ответил Морган, не отводя взгляда от женщины, которая с ловкостью передвигалась между столиками.

Еще несколько минут они порассуждали о тех, кому выпадает удача иметь красивые руки. Это вопрос генетики, или все же играет роль хороший характер и спокойный нрав их обладательницы? Или все дело в качестве увлажняющего крема, как считал Жанна Д’Арк.

– Она мне улыбнулась, – Морган подмигнул Стуки.

– Однако тот мертвец в ночь праздника Реденторе, – сменил тему разговора инспектор, – я из-за вас попал в неловкую ситуацию.

– А что мертвец? Я ни на чем не настаивал. И вообще, скоро я буду на Мадагаскаре.

– Как это понимать, Морган?

– А так, что мертвому уже ничем не поможешь.

– Это да, но все-таки…

– Он точно там был. Я его даже потрогал, чтобы проверить пульс.

– Вы его трогали? В тот вечер вы мне об этом ничего не сказали.

– Я перенервничал.

– Как именно вы его потрогали?

– Пощупал очень основательно.

– И куда могло подеваться тело, как думаете? Или вы все еще слишком нервничаете, чтобы задаваться этим вопросом?

– Когда я оттуда удрал, его оттащили к другому каналу и бросили в воду.

– Видимо, к телу привязали груз, иначе…

– …он давно бы нашелся. Бедняга!

Это было сказано таким тоном, что Стуки не удержался и спросил:

– Вы были с ним знакомы?

Морган застыл с открытым ртом. Он повернулся, чтобы позвать официантку, но та была занята с другими клиентами.

– Не совсем, – наконец произнес Морган.

– А мне почему-то кажется, что вы его знали, – произнес Стуки.

– Только в лицо.

– Морган! Так, значит, вы все-таки сдвинули мусорный пакет с лица покойника, чтобы понять, кто он. И ничего нам не сказали!

– Со всеми этими галлюцинациями я совсем запутался.

Официантка принесла напитки и соленые орешки. За окном на тротуаре важно ходили голуби и прыгали воробьи. Если бы они находились на площади Дзаниполо, Морган нашел бы чем отвлечь инспектора. Но компания оказалась внутри таверны, и Морган чувствовал, что от Стуки ему не уйти, даже если тому понадобится забаррикадировать для этого дверь или порвать на мелкие кусочки его билет на Мадагаскар. А туда Моргану поехать очень хотелось: пофотографировать лемуров с узорами на хвостах, полюбоваться лесными пожарами, от которых ночью становится светло как днем, увидеть плантации сахарного тростника, из которого делают ром, и ряды кукурузы насколько хватает глаз.

– Я встретил этого парня в одном книжном магазине, куда я зашел, чтобы купить карту Мадагаскара, что-нибудь об истории острова и словарь.

– Дальше.

– Ну, вот он там стоял: бритая голова, очки в золотистой оправе и одет довольно прилично – в черный льняной костюм и мокасины. А да, на левой скуле у него был шрам. Не слишком большой, но довольно заметный.

– Итальянец?

– Не знаю. Он просто рассматривал книги. Возьмет в руки одну книжку, перелистает, поставит на место и берет другую. Я пару раз прошел возле него, но он ни разу не поднял на меня глаза.

– Где находится этот книжный магазин?

– На небольшой площади под названием Дель Тинтор. Кстати, очень близко от места, где я нашел труп. Знаете, где это?

– Нет, но я найду. Так, значит, через несколько дней вы будете на Мадагаскаре?

– Да, – откликнулся Жанна Д’Арк, явно довольный предстоящей перспективой.

– А на Мадагаскаре есть валуны?

– Полно́! И там они тоже, как и во всем мире, скользят, теряют равновесие и падают. Валуны везде ведут себя одинаково.

– Скользят, теряют равновесие и падают, – сам не зная почему, Стуки повторил в уме эти три глагола.

Стуки решил особо не заморачиваться: в конце концов, валуны сами знали, как им передвигаться, а может быть, и как найти дорогу к морю.

– Мы еще услышимся до вашего отъезда? – спросил Стуки и записал номера телефонов обоих знакомых.

Инспектор был уже на набережной, когда взволнованная Тереза Брунетти настигла его со спины.

– Я вам звоню уже целых пятнадцать минут! Только не говорите мне, что вы отключили мобильник! – набросилась на него женщина.

– У меня разрядилась батарея, – попытался оправдаться Стуки и только ухудшил этим свое положение, потому что, по мнению агента Брунетти, такая ситуация для полицейского была абсолютно недопустима.

Тереза так сильно сжала свои красивые губы, что они стали похожи на береговую линию Венецианской лагуны. С трудом сдерживая проклятия, она глянула на Стуки с таким осуждением, будто видела перед собой беспечного туриста, шагающего по деревянному помосту в день, когда Венеция не затоплена водой.

– Я так понимаю, подозреваемую вы упустили. Поэтому вы выключили телефон! Могли хотя бы мне сообщить, в какую сторону она пошла? Я бы ее перехватила. Я знаю несколько мест, где женщина обычно бывает.

– Если бы вы мне все подробно объяснили, я бы и сам мог ее перехватить. Я тоже хорошо знаю город и…

– Да что вы можете знать о Венеции? – с презрением фыркнула Тереза Брунетти.

Дорогая редакция!

Что, опять? Возвращаются «Пинк Флойд»? Вся эта банда?

Я чуть с ума не сошел, когда услышал эту новость. Снова приедут «Пинк Флойд», а с ними все эти хамы, которые только и знают, что пить, словно бездонные бочки, и мочиться на священные стены Серениссима. Потом они будут валяться на ступенях мостов, как якоря, гнилые внутри и снаружи. Варвары с гор и равнин, привыкшие жить в многоэтажках. Рабы небоскребов и презренного асфальта, а также автомобилей, ручного тормоза, машинного масла и – как же без этого – резиновых покрышек! Да, да, покрышек!

Дикари, передвигающиеся сидя, потому что не в состоянии ходить пешком. Их заносит то вправо, то влево. Эй! Вы можете держаться или правой, или левой стороны? Это не так сложно, мы же справляемся. Но нет! «Посмотрите на церковь», – всей толпой налево. «Полюбуйтесь этой маской!» – и все направо. Заблудившиеся бродяги без компаса. Но что самое худшее – в неподходящей обуви. Да, сэр: ваша обувь здесь не к месту! В треккинговых ботинках в базилике! В кроссовках на вапоретто! Знали бы вы, как чувствуются все эти кроссы, которые вам пришлось в них пробежать! Даже голуби падают с карнизов.

Обувь, оставляющая глубокие борозды, ботинки с развязанными шнурками, нижние конечности с мозолями, волдырями и шишкой на ноге. Но самое главное – туфли на высоких каблуках! Их обладательницы наверняка имеют ученые степени в области анатомии и физиологии ленивцев и черепах. Это же надо додуматься! Гулять по Венеции на высоких каблуках! Каблуки застревают между камнями мостовой и на ступенях мостов, и нужно срочно звать спасателей, а иначе все эти красавицы погибнут под знойным итальянским солнцем от обезвоживания.

Почему-то никому из туристов не придет в голову надеть подходящую к случаю обувь, стук каблучков которой едва слышен, чтобы не тревожить тишины венецианских ночей. Ведь в такие ночи все звуки разносятся по набережным, как тиканье старинных часов, как голос маятника восемнадцатого века, хохот чаек или весеннее воркование голубей.

«Пинк Флойд» в Венеции?

Нет и еще раз нет! Если они вернутся, я не знаю, что сделаю. А я способен на все!

В этот раз я буду вооружен и защищен броней. Я стану сапером и заложу под сцену мину, много мин: большие, маленькие, противопехотные, противотанковые, мины замедленного действия, двойные, тройные, всемогущие, нейтронные, с гамма-лучами, с фотоновым лазером, с коротким и очень коротким взрывателем. Если это не поможет, я рассею чуму, оспу, дизентерию, острый и хронический фарингит, мутантные и мутирующие вирусы, поражающие голосовые связки, а также те, которые вызывают музыкальную амнезию, семантическую деменцию, немоту и баритональный кашель.

Я проткну шпагой мэра, его заместителей и всех чиновников по туризму, подожгу картографические компании, уничтожу графических дизайнеров, продавцов воды, мороженого и бумажных салфеток.

С нас хватит! Руки прочь от Венеции!

Дож Франческо Морозини, защитник города

Июнь 2006

23 июля

Среда

Вернувшись поздно вечером в квартиру на острове Джудекка, Стуки застал синьору Елену за прослушиванием классической музыки. «Бах», – определил Стуки, но синьора возразила ему, что это Лучано Паваротти.

– И все же я почти уверен, что это Иоган Себастьян Бах, – произнес Стуки.

Тогда синьора Елена подошла к проигрывателю, чтобы проверить, и тут же согласилась со Стуки, а еще сообщила ему, что этот композитор хорошо ей знаком, ведь она принимает капли Баха для улучшения памяти.

За ночь синьора Елена несколько раз вставала и принималась бродить по дому. Стуки то просыпался, то засыпал опять, погружаясь в сон, а потом резко выныривая из него, словно катаясь на американских горках.

Уже под утро к нему во сне пришла агент Брунетти. Одежды на женщине было немного, зато на руках обнаружились боксерские перчатки. Интересно, что это могло означать на языке снов?

«Да что вы можете знать о Венеции?» – так сказала ему Тереза. Фраза довольно невежливая и весьма неприятная. Как можно говорить такое ему, который родился в Венеции и у которого этот город, можно сказать, отпечатался в гипофизе? Что он мог знать о Венеции? И это говорит она, которая сама может оказаться из Тосканы, Лигурии или, чего доброго, из Трентино. Только сейчас Стуки осознал, что он ровным счетом ничего не спросил у агента Брунетти о ней самой. «Вот уверен, она из Трентино, – подумал инспектор. – Все они такие зануды!» Они не могут понять, что означает для венецианцев их город. Неслучайно в соревнованиях по спортивному ориентированию среди каналов Венеции[55] жители этого региона Италии никогда еще не выигрывали. Часто побеждают финны – наверное, потому, что они воспринимают Венецию всего лишь как карту: север, юг, запад, восток. Их не отвлекают от цели тысячи воспоминаний о прогулках по Венеции, они не представляют себе, что значит затеряться в этом городе и желать только одного: не находиться как можно дольше.

Антимама! Однако кое в чем агент Брунетти была права. Если он не вспомнит все, что знает о Венеции, исходив ее вдоль и поперек, шаг за шагом, то он ничего не добьется. Ему необходимо выудить из памяти все знакомые лица, рассеянные по венецианским улочкам, лавочкам и трактирам. Антимама! Самому ему не справиться. Он должен поговорить с учителем. Даже если тот всегда предпочитал разговорам молчание, погруженный в созерцание мрамора и вулканических пород…

Еще лежа в постели, инспектор Стуки услышал мелодию, которая вполне могла быть звуком дверного звонка. Затем послышалось шарканье тапочек синьоры Елены и сразу другой шум, будто какой-то предмет со стуком покатился по лестнице. Стуки посмотрел на часы: не было и половины восьмого. Не так уж рано, для кого-то даже поздно, но не для того, кто, к примеру, всю ночь проездил на велосипеде по бескрайним холмам Словении.

– Инспектор Стуки! – раздался снизу голос, который явно не принадлежал синьоре Елене.

Стуки быстро натянул на себя одежду, пригладил волосы, используя вместо расчески пальцы, и левой рукой потрогал щетину на лице. Надо бы побриться, но голос снизу снова позвал его, на этот раз довольно настойчиво.

– Иду! – отозвался инспектор.

– У меня для вас важная новость, – голос принадлежал агенту Терезе Брунетти.

Он увидел ее у подножия лестницы. Женщина помогала синьоре Елене собирать на полу какие-то камешки.

– Это почечные камни всей нашей семьи, – объявила старушка, показывая ему дно коробки.

– Всплыло тело! – объявила агент Брунетти.

– Ничего себе новость! – присвистнул инспектор Стуки.

– В Рио-делла-Тетта[56].

– Пойдемте.

– Сначала помогите мне собрать эти камни, иначе старуха споткнется и упадет.

– Агент Брунетти, вы бы не могли быть немного повежливее?

– Не думаю, что я кого-то здесь оскорбила.

Тереза Брунетти потащила его в полицейское управление с быстротой эфиопского марафонца, которому осталось всего несколько секунд до установления мирового рекорда.

Инспектор Скарпа с раннего утра заседал с важным полицейским начальством. Еще один покойник в канале, и почти сразу же после последнего утонувшего туриста. Скарпа, а также все его коллеги все больше убеждались в том, что дело совсем не в скользких набережных и градусах алкоголя. Однако предпринять какие-то шаги без консультации с начальством инспектор Скарпа, понятное дело, не мог. Кроме того, нужно было согласовать, какую информацию и в каком объеме сообщать журналистам. Начальник полицейского управления настаивал, чтобы расследование было максимально ускорено, с другой стороны, необходимо самым тщательным образом все внимательно оценить и взвесить…

– Вот так, Стуки, нам приказывают ускориться. И никого не интересует, что мы и так из кожи вон лезем, – Скарпа уныло посмотрел на друга; под глазами черные круги, словно колеса велосипеда. – Несколько лет я пытался расследовать это дело, ничего не упуская из виду, а они мне говорили, что нельзя делать поспешных выводов, которые могут ввести в заблуждение, и всячески меня тормозили и сдерживали. Но начиная со смерти месье Дюфур все как с цепи сорвались и стали меня торопить. Сейчас я, оказывается, должен ускориться еще больше. Молодцы, нечего сказать!

Скарпа бросил взгляд на Терезу, сидевшую в единственном достойном этого названия кресле, положив ногу на ногу и слегка покачивая левой ступней. Скарпа попросил агента Брунетти ввести Стуки в курс дела.

Погибший – некий Филипп Жюппе́, француз, проживающий в Венеции почти двадцать лет. Разведен. Занимался скупкой и продажей произведений искусства и был завсегдатаем венецианских баров. Водил знакомство с довольно важными персонами, среди которых был и начальник полиции.

– Причина и время наступления смерти известны? – спросил Стуки.

– Два-три дня назад. Утопление, мы в этом почти уверены. Ждем окончательного ответа от судмедэкспертов. У погибшего обнаружили обширные переломы костей черепа, возможно, француз с силой ударился об угол.

Стуки молчал, ожидая, что еще скажет инспектор Скарпа.

– Конечно, тот парень, как его?..

– Господин Рефоско.

– Да, он. В ту ночь он, по всей вероятности, что-то видел.

– Похоже.

– Я было подумал, что он чего-то обкурился. А оно, видишь, как повернулось. Ну ничего, я за него хорошенько возьмусь.

– У жертвы был на голове пакет, когда тело выловили из воды?

Скарпа подскочил как ужаленный, подмигнув агенту Брунетти.

– Тереза, ты видишь, каков наш инспектор! В данном случае он применил интуитивный подход, – и, обращаясь к Стуки: – Нет, никаких пакетов. Почему ты спросил?

– Я подумал, что, проломив французу голову, любой, кто бы это ни совершил, попытался бы сделать так, чтобы не оставлять по дороге кровавых следов.

– А может быть, двое уже находились на мосту, и между ними завязалась потасовка, отсюда и переломы. Жаль, что биологических следов уже не собрать, там за последние дни столько туристов потопталось. Ноги господина Жюппе были привязаны к бетонной подставке для зонтов. Груз так себе. Тело отнесло водой метров на десять от моста Конзафельци, откуда его, по всей вероятности, сбросили, и через некоторый промежуток времени частично всплыло.

Скарпа выдал всю информацию на одном дыхании. Агент Брунетти, которую поразил очередной гормональный прилив, вызвалась сходить за кофе.

– Сначала норвежский банкир, а вот сейчас этот француз, – подытожил Стуки.

– Да уж! Многонациональный город! – откликнулся Скарпа.

– Однако этот француз – он ведь не совсем турист. Даже, я бы сказал, совсем не турист.

– Может быть, преступник услышал, как тот говорил по-французски, и понял, что он не местный. Французы есть французы.

– Да, но привязанный к ногам груз – это уже из другой оперы.

Стуки умолк. Он подумал, что должен был рассказать инспектору Скарпе о своем последнем разговоре с Морганом. Но ему самому еще не все было ясно, и Стуки решил пока ничего не говорить.

– Будем копать, – ворчливо произнес Скарпа. – А что делать? Но мы все узнаем, можешь быть спокоен.

– Если предпочитаешь, мы можем поделить с тобой работу, – сказал Скарпа, обращаясь к другу.

В этот самый момент Стуки пристально смотрел в глаза агенту Терезе Брунетти, которая протягивала ему стаканчик кофе. Женский взгляд цвета лесного ореха оставался безмятежен. Ожидая ответа Стуки, инспектор Скарпа не смог скрыть лукавой улыбки. Но ответа так и не последовало.

– Ладно, – произнес Скарпа, – я займусь Рефоско, агент Брунетти остается работать над делом норвежца, а ты, Стуки…

– Я бы предпочел посмотреть все материалы, а не только те, которые мне дал ты. Все, что было собрано о туристах, которых кто-то, по твоей версии, превратил в трупы, чтобы освободить венецианские набережные от их назойливого присутствия.

– Что значит «все»?

– Медицинские заключения, персональные данные, протоколы расследований. Твои личные заметки, замечания комиссара полиции, карту города с указанием мест, где были найдены тела…

– Хорошо, хорошо. Где ты предпочитаешь этим заниматься: в моем кабинете или освободить для тебя комнату?

– …или я унесу все это с собой!

– Это невозможно!

– Ты мне не доверяешь? – возмутился Стуки.

– Так ты меня подставляешь. Если об этом кто-нибудь узнает…

– А ты держи рот на замке, никто и не узнает. Здесь я не смогу работать, эта обстановка меня не вдохновляет.

– Но это же огромная куча бумаг – три толстенных папки.

– Я достаточно силен.

Инспектор Скарпа, запустив руки в волосы, стал бегать по кабинету, натыкаясь на углы письменного стола.

– Я не могу их вручить тебе прямо сейчас. У меня на руках нет всех необходимых документов. Я подготовлю для тебя сумку и поручу кому-то тебе ее принести.

– Это могу сделать я, – вмешалась в разговор агент Брунетти. – Куда я должна доставить материалы, инспектор?

– Я буду ждать вас в кафе на набережной Дзаттере, – ответил Стуки.

* * *

Стуки увидел приближающуюся к кафе Терезу Брунетти. На плече женщина несла большую сумку с тремя розовыми папками, набитыми документами.

Они двигались в потоке туристов с притворной беззаботностью и могли бы сойти за двух судебных курьеров, которым поручают доставлять в разные места важные юридические документы. Стуки, бросив быстрый взгляд на бедра Терезы, подумал, что агент Брунетти могла бы стать одной из самых привлекательных судебных курьеров. «Красивая, – признал Стуки, – только слишком уж принимает себя всерьез, совсем как те женщины, которые хотят во что бы то ни стало доказать, что они лучше мужчин. Подобное соревнование не имеет смысла».

Агент Брунетти проводила инспектора Стуки до острова Джудекка. Инспектор почувствовал, что Тереза хотела поделиться с ним какими-то размышлениями, своей оценкой обстановки. Стуки не без удовольствия осознал, что женщина потихоньку начинает спускаться со своего пьедестала. Не успел он это подумать, как Тереза опустила руки, цвет ее лица изменился на ярко-красный, и, отпрянув от Стуки, она стала отдуваться.

– Опять? – робко спросил Стуки.

Он хотел посоветовать ей пользоваться веером, но по взгляду Терезы понял, что идея не очень хороша.

Стуки вытащил из сумки папки с документами, сердечно попрощался с Терезой и позвонил в дверь приютившей его тети инспектора Скарпы.

* * *

Синьора Елена, по-видимому, стояла по ту сторону двери, открывшейся раньше, чем инспектор Стуки смог оторвать взгляд от удаляющейся фигуры агента Терезы Брунетти.

– Синьора Елена!

– Я как раз закончила готовить фрикандо́. Хотите попробовать?

– Нет, спасибо.

– Вы знаете, я так ничего и не выиграла в лотерею.

– Мне очень жаль.

– Вам жаль? Вы поставили не на те номера, вот что!

– Но вы же сами мне их написали! – запротестовал Стуки, пытаясь протиснуться в квартиру.

– Э нет, молодой человек! Я дала вам правильные номера, а вы поставили на неправильные. Так не делается.

Все еще с папками в руках и начинающим ныть плечом инспектор снова побрел к лотерейному киоску. На лежащей в его кармане записке, которую ему вручила синьора Елена, фломастером были выведено: 53, 55, 8. Стуки попытался объяснить старушке, что это были те же числа, на которые она просила его поставить в прошлый раз, но синьора это категорически отрицала. В пункте продажи лотерейных билетов к этому факту отнеслись с пониманием и даже попытались инспектора поддержать:

– Вот увидите, эти номера еще вернутся.

Добравшись наконец до своей комнаты, Стуки бросил папки на кровать и вспомнил недобрым словом Скарпу. Инспектор прилег на постель и попытался расслабиться. Он чувствовал, что его нервы натянулись, как струны. Стуки помассировал руками раненое плечо и шею, показал язык всем идиотам в мире, а затем приступил к делу.

Он разложил перед собой на полу подробную карту Венеции и погрузился в работу так, как это с ним уже давно не случалось. Материалов действительно было много. Первым делом Стуки выписал все даты подозрительных смертей. В 1997 году погиб англичанин, в 1998-м – немец, в 2001-м – американец, в 2003-м – русский и в 2007 году – первый француз. Читая отчеты, полицейский узнавал метод расследования инспектора Скарпы, который был Стуки хорошо знаком: смещение акцентов, упор на отдельные моменты, догадки и выводы, основанные на аналогиях. По манере вести расследование Скарпа больше походил на строителя мостов, чем на следователя. Тем не менее то здесь, то там, Стуки казалось, что нечто выходит на поверхность. Даже если это что-то сразу снова погружалось на дно, какое-то движение все-равно ощущалось.

На русского и англичанина Стуки не поставил бы и ломаного гроша. Ничего не намекало, пусть даже очень смутно, что речь не о несчастном случае. Борис Менделеев, большой любитель азартных игр и завсегдатай казино, как это обозначил Скарпа. По показаниям швейцара, русский турист в тот вечер в гостиницу вернулся пьяным. Через некоторое время он опять куда-то ушел. Этот факт швейцар очень хорошо запомнил, потому что, по его словам, он ухмыльнулся и подумал про себя, что русский возвращался в гостиницу за деньгами. А через четверть часа тот же швейцар вышел на улицу и обнаружил в канале труп русского туриста.

А вот дела норвежца и последнего француза, господина Филиппа Жюппе, действительно вызывали подозрения. До него был другой француз, Оспис Дюфур. «Ах, Франция!» – на секунду отвлекся инспектор.

Читая и перечитывая документы, Стуки не заметил, как наступил вечер. Инспектор склонился над картой Венеции, изучая места, где были найдены тела туристов. Англичанина прибило к набережной Скьявони, недалеко от Понте-делла-Пьета. Немца нашли у моста Санта-Фоска, со стороны набережной Вендрамин. Американец Нэш был найден рядом с мостом Трех арок в канале Каннареджо, русский – в канале Сан-Моизе и француз Дюфур – в водах канала Сан-Маркуола. Стуки считал, что все эти места обязательно должны что-то означать. Ведь в Венеции в каждом камне заложен свой смысл.

Стуки прилег на кровать. Лежа на спине, инспектор смотрел в крохотное оконце, стекло которого казалось ему тонкой пленкой между ним и венецианским небом. Стуки надеялся, что его не станут одолевать воспоминания. Мужчина знал, что этот город имеет над ним восхитительную и в то же время пугающую власть. Мысли скользили как капли воды по стеклу, когда на нем конденсируется пар: трогательные оконные слезы, радостно бегущие по гладкой прозрачной поверхности.

Сидя на кровати, Стуки пролистал еще несколько бумаг, кое-что перечитал, отметил важные места и записал свои размышления на полях какого-то рапорта: крошечные астериски, стрелки, вопросительные знаки. Запомнить бы самому, что они означают.

Инспектор не заметил, как задремал. Когда через некоторое время Стуки резко вынырнул из сна, попав в водоворот мыслей, он обнаружил, что бумаги в беспорядке валяются вокруг кровати, а в комнате работает разведгруппа синьоры Елены. Инспектор шикнул на усатых шпионов, не обративших на него ни малейшего внимания. Животные пристально вглядывались в пространство и созерцали невидимые человеку сущности. В ногах кровати сидел большой белый кот, но Стуки не заметил, чтобы он добродушно улыбался, как должен поступать в полночь любой уважающий себя представитель семейства кошачьих. Инспектор сложил в порядке все бумаги, аккуратно уложил их в папки и, стараясь не скрипеть лестницей, спустился вниз, намереваясь незаметно выйти на улицу.

Но не успел Стуки открыть дверь и выйти на лестничную площадку, как услышал за спиной голос синьоры Елены:

– Держитесь подальше от темных переулков и безлюдных мест. В этот час по городу ходит Полуночный человек.

– Как? Полуночный?

– Он не любит чужаков.

– Но я ведь не чужой!

– Все так говорят. Но Полуночного человека не обманешь.

* * *

Через несколько минут появился вапоретто, курсирующий между островом Джудекка и набережной Дзаттере. В это время суток он был практически пуст, если не считать одного парня, явно перебравшего с алкоголем. Он во что бы то ни стало хотел надраить палубу невесть откуда взявшейся у него шваброй. Довольно энергичный на вид матрос убеждал молодого человека оставить палубу в покое. В воздухе ощущался запах потасовки. Парень замахнулся на матроса шваброй, но тот с невозмутимым видом схватил нарушителя порядка за руку и повалил. Потом как ни в чем не бывало матрос отшвартовал концы.

– Часто такое случается? – спросил Стуки.

– Что? – матрос был непроницаем, как гранит.

– Проблемы с пассажирами.

– Каждый день. Причем самые разные.

– Какие, например?

– Хулиганы. К вечеру они активизируются. Попадаются и такие, которые ведут себя неадекватно. Но мы, матросы, знаем, как с ними обходиться.

Стуки зашагал по деревянному причалу. «Какие чудесные эти пирсы, – сказал он себе, – твердые, крепкие и надежные, настоящие порталы странствий: для ожидания, для обдумывания мыслей, для неподвижного любования деталями». Стуки представлял себя мореплавателем и покорителем островов. Его всегда привлекала эта иллюзия перемещения между мирами: острова – как планеты, мосты – как туннели между временем и пространством для мгновенного перехода на неизвестные орбиты и в новые измерения при помощи какой-нибудь антигравитационной катапульты.

Стуки медленно шел, дотрагиваясь до стен, с особой нежностью прикасаясь к самым старым и разрушенным эрозией камням, которые, как ему представлялось, больше всего нуждались в защите. То, что он прочитал в материалах дела смешивалось у него в голове с информацией, которую он добыл от Моргана. Инспектор и сам не заметил, как оказался у книжного магазина, где Морган встретил господина Жюппе, француза, смерть которого наверняка была насильственной.

Стуки вдруг понял, что пришел сюда, плутая по самым темным переулкам города. В этот час вокруг не было ни души. Конечно, в других, центральных, районах в это время еще вовсю бурлила ночная жизнь: прогулки, встречи, разговоры, открытые увеселительные заведения с посетителями всех сортов. Потрясающее биологическое разнообразие Венеции.

Но были в городе и другие уголки, похожие на темные катакомбы, трущобы с тем характерным запахом плесени и зыбким, как морской туман, воздухом, по которому Полуночный человек мог бы запросто перемещаться, никем не замеченный. Да и разве можно верить своим глазам ночью в Венеции?

Дорогая редакция!

Не знаю, как у вас, а лично у меня все начинает чесаться, когда я слышу, как туристы, любуясь на собор Святого Марка, говорят, что он почти такой же, как на фотографии. Возможно, немного более бледный.

Вообще я предлагаю не признаваться туристам, что мы в Венеции. Если они будут настаивать, можно сообщить им, что мэр города принимает по любым вопросам каждый вторник в ночное время, по предварительной записи, разумеется.

Если вы скажете им правду – все, конец!

Где Сан-Марко? Как пройти к Сан-Марко? Мне так и хочется расколоть эту пустую тыкву, которая у них вместо головы, чтобы нейроны, которые я там найду, выложить один за другим от железнодорожной станции до площади Святого Марка. Потом я пущу по ним слабый электрический ток, и загорится яркая стрелка, показывающая направление движения. Так они не заблудятся.

Или я вытащу их кишки, общая длина которых у человека, как известно, составляет почти десять метров. Пусть за эту импровизированную веревку возьмутся несколько сотен туристов, и я буду водить их по Венеции и показывать достопримечательности, чтобы они не истязали барабанные перепонки местных жителей: а где это и где то?

Вы действительно хотите, чтобы мы, несчастные жители Венеции, все наше свободное время посвящали, снабжая информацией вас, туристов? Будто мы не люди, а листик с инструкцией, вложенный в коробку с игрой под названием «Посети Венецию».

«– Дорогая, ты уже открыла коробку? Нашла детали, чтобы собрать венецианца? Правда легко? Отлично! Ты спросила у него, как он работает?

– Нет, дорогой, одну минуточку, сейчас я его допрошу. Пусть он мне покажет самую короткую дорогу от станции Санта-Лючия до площади Святого Марка и оттуда на острова Торчелло, Сан-Франческо-дель-Дезерто и Сан-Клементе. А еще я спрошу его, как попасть на регату Вогалонга[57], где можно увидеть Бучинторо[58], где покупают проездной до театра “Ла Фениче” и включены ли в него десять чашечек кофе в кафе “Флориан”[59].

– Какая умница! Кстати, поинтересуйся, нет ли здесь поблизости гостиницы с парковкой и бассейном. И, раз уж будешь спрашивать, узнай, есть ли подземный переход под каналом Гранде, где находится дом Ромео и Джульетты и возможно ли взять напрокат велосипеды, чтобы поехать полюбоваться палладианскими виллами в Виченце[60]. Еще спроси, как нам посетить какую-нибудь, неважно какую, верфь, где строят гондолы. А, чуть не забыл: в каких магазинах продают корм для голубей, я хочу тебя сфотографировать в облаке из этих дивных птиц…»

Ну почему биоинженеры еще не додумались спроектировать голубей-биороботов, извергающих коррозирующие вещества прямо на головы туристов, которых роботы в состоянии идентифицировать при помощи биочувствительных сенсорных элементов и в мгновение ока поражать прицельным выстрелом. Почему? Существуют ведь генетически модифицированные соя и кукуруза, рис, обогащенный витамином А. Нам бы такого голубя, Аттилу международного туризма, который избавил бы нас, венецианцев, от этой чумы.

Дож Энрико Дандоло, крестоносец

Март 2006

24 июля

Четверг

С моста Конзафельци инспектор Стуки смотрел на развилку, дававшую начало двум небольших каналам: слева Сан-Джованни-ин-Латерано и справа – Рио-делла-Тетта, того самого, из которого выловили труп француза. Стуки перешел мост и двинулся по улице Брагадин – узкой каменной кишке, ведущей на более широкую Санта-Мария-Формоза. Стуки дошел до набережной Каваньис, где, как утверждал Морган, он нашел тело в мешке для мусора. И дальше по улочке Делла Мадонета до Колле-Ларга-Сан-Лоренцо.

По правую руку, в глубине улицы, виднелась колокольня греческой церкви. Утонувший француз жил в следующем за ней доме. Стуки вернулся на мост и снова прошел той же дорогой. На этот раз инспектор засек время, которое ему на это понадобилось. Стуки задумался: был ли месье Жюппе убит поблизости от своего дома? Но почему тогда убийца не воспользовался ближайшим каналом Сан-Лоренцо, довольно широким и достаточно глубоким, который, по мнению Стуки, весьма подходил для сокрытия следов преступления.

Возможно, злоумышленник предпочел избавиться от тела в более укромном месте, ведь нужно было еще привязать к мешку груз. Встреча с Морганом стала для убийцы полной неожиданностью. Найти подходящий груз по дороге было не так просто: инспектору не встретилось ни одной таверны или бара, рядом с которыми можно было позаимствовать цементную подставку для зонта. Ближайшее подходящее место – кондитерская на площади Дзаниполо. Стуки проверил, но там все было на своих местах.

Потом инспектор Стуки направился к книжному магазину, расположенному на маленькой площади Тинтори с видом на набережную Лунга-Санта-Мария-Формоза. Смоковница у входа уже многое говорила об экстравагантности его владельца, так же как и написанная кривыми буквами приколотая на двери записка, предупреждавшая посетителей о присутствии довольно агрессивных мам-кошек. Но главной достопримечательностью книжного магазина была полная книг гондола, стоявшая в самом центре длинного помещения. Стуки подумал, что по ценности она могла приближаться к убранству церкви Сан-Заккариа.

Владелец магазина, сидящий за импровизированным кассовым аппаратом, оглядел Стуки с ног до головы, не оставляя ни на секунду книгу, которую держал перед носом. В голосе мужчины, ответившего на вопрос инспектора, чувствовалась некоторая нерешительность. Впрочем, предположил Стуки, книготорговец, скорее всего, просто не мог оторваться и хотел дочитать страницу до конца.

Владелец магазина нехотя поднялся, расправил подтяжки, встряхнув при этом густыми седыми волосами. Он подвинул очки на носу и бросил быстрый взгляд на дверь, желая удостовериться, что тем временем в магазин не зашел особо важный покупатель. Нет, он не помнил этого парня, фотографию которого показывал ему инспектор.

– Он точно француз? – спросил книготорговец.

– Из Марселя, – ответил Стуки. – Мы располагаем информацией, что он здесь бывал.

– Вы представляете, сколько клиентов приходит сюда каждый день? И если бы я всех их внимательно разглядывал, когда бы я находил время читать? Почти все из них ходят кругами, листают книги, прицениваются, некоторые улыбаются, когда замечают необычное название на обложке. Но только немногие из посетителей магазина что-нибудь покупают. Этих я обычно хорошо запоминаю. И спрашиваю, откуда они. А еще интересуюсь, кто их любимый писатель, книги какого издательства они предпочитают и о чем любят читать. Эта информация помогает мне ориентироваться на книжном рынке, а еще когда я приобретаю издания с рук. Я не из тех, кто покупает книги на вес!

Стуки походил среди книжных полок: книги по истории Венеции, фотоальбомы с видами города, учебники по гидродинамике, кулинарная книга с рецептами рыбных блюд, карта Венецианской лагуны, книги о кораблях, гребле и парусном спорте.

– Я точно знаю, что этот мужчина сюда заходил, – настаивал на своем Стуки.

– Вы знаете! – продавец попытался улизнуть, двинувшись вдоль борта гондолы и прижимая к груди толстую книгу в серой обложке. – Если вы все знаете, почему тогда меня спрашиваете?

Стуки решил немного ослабить хватку. Инспектор обошел гондолу с книгами с другой стороны. Он дотронулся до дерева, из которого та была сделана, и притворился, что с интересом изучает книжные новинки. У входа в магазин стояло кресло, рядом была большая корзина с книгами. Стуки расположился в кресле, делая вид, что занят своими мыслями. Через некоторое время инспектор услышал, как книготорговец начал что-то бормотать себе под нос. Он то открывал, то закрывал кассу, а затем принялся переставлять книги на полках, решив расставить их по цвету обложек.

– Вы специально хотите ввести нас в заблуждение? – проговорил Стуки.

– Не говорите глупостей, – взревел мужчина. – И лучше уходите, – добавил он.

– Я уверен, что вам сейчас не по себе, вы же явно расстроены. Вы ведь прекрасно помните этого француза, который утонул в двух шагах отсюда – в Рио-делла-Тетта. Вы ведь читали об этом в газете, не правда ли? Он был вашим клиентом, и из-за всего того, что говорят о книготорговцах, вы опасаетесь, что вас осудят.

– А что такого особенного о нас говорят?

– Что вы завалены огромным количеством посредственных книг, отсюда проистекает ваше раздражение. По сути, вы чувствуете себя обычными торгашами – продать во что бы то ни стало! А когда кто-то очень раздражен…

– При чем здесь это?

– Скажите, господин Филипп Жюппе был хорошим покупателем?

– Француз? Совсем нет. Приходил, листал книгу за книгой и почти ничего не покупал. Скряга.

– Он искал что-то особенное?

– Здесь все что-нибудь ищут. Вы в том числе.

– Он с кем-то встречался?

– В магазине – нет.

– А в другом месте? Снаружи? На площади?

Продавец книг почувствовал себя загнанным в угол. Он схватил какой-то журнал и стал обмахиваться им в надежде немного освежиться. Нервным жестом мужчина поправил подтяжки, и оттопырил одну из них большим пальцем, будто уцепившись за спасательный круг.

– Случалось, он кое с кем заговаривал.

– Общительный парень, как я посмотрю. А с кем именно господин Жюппе вел беседы?

– Я не всех их знаю! Иногда он толковал с парнем, который возит вещи в лавку антиквара. Ту, которая находится в конце улицы.

– Почему вы вспомнили именно о нем?

– Этот Жюппе имел свои привычки. Он часто прогуливался вниз по улице, доходя до площади Санта-Мария-Формоза. Тот парень иногда подвозил на своей тачке материалы реставраторам неподалеку, так что их с французом пути пересекались.

* * *

Антиквар был такого же цвета, как и его рамы для картин, только выглядел более элегантно: с белым носовым платком в кармане пиджака и с тонкими, словно лишенными костей, запястьями.

Продолжая рассматривать гравюры, лежавшие перед ним на столе, – взгляд деликатный, но максимально внимательный к малейшему темному пятнышку, – антиквар рассказал Стуки о Джакомето, грузчике, который ходил по городу с тележкой и выполнял кое-какие поручения – его и некоторых других антикваров. Джакомето – парень что надо, потому что случайному человеку они бы ни за что не доверили транспортировку ценных вещей, с учетом всех этих ступенек и туристов, которые не смотрят себе под ноги. Не какой-нибудь утырок, который хочет поскорее отделаться от работы. Антиквар так и сказал – «утырок», не смутившись всех этих старинных картин и драгоценных предметов из орехового дерева и венецианского стекла.

– Вы знаете, где я могу его найти?

– Сейчас вряд ли: в это время его не бывает в городе. Но после обеда Джакомето должен доставить мне одну вещь.

– Где он живет?

Мужчина дал Стуки номер телефона и адрес: Каннареджо[61], улица Турлони, неподалеку от набережной Ормезини.

– Это за мостом Люстрафери? – спросил Стуки.

– Да, там, – кивнул антиквар, – но кто знает, бывает ли когда-нибудь этот Джакомето дома.

* * *

Шагая по набережной Ормезини, получившей свое название от персидских шелковых тканей из Ормуза, небольшого портового городка на юге Ирана, Стуки почувствовал в себе биение материнских генов. Инспектор остановился выпить пива, расположившись на деревянном стуле рядом с мутными водами канала. Стуки спросил у бармена о Джакомето, который жил в нескольких шагах отсюда. Несколько секунд бармен с каменным лицом наливал в бокал красный пенистый напиток. Потом он медленно переместил американскую жевательную резинку за правую щеку и поднял на Стуки глаза.

– Вы вернулись работать в Венецию? – узнал инспектора бармен.

– Всего лишь временное сотрудничество, назовем это так.

– Сколько времени прошло? Восемь? Девять лет? Вы уже комиссар?

– Инспектор. Скажите, вы знакомы с Джакомето?

– Все его зовут Медведем, инспектор. Разве вы его не помните? Тот, который каждый вечер ввязывался в драку.

– Медведь? Кажется, я что-то начинаю припоминать. А сейчас где я могу его найти?

– У него нет родственников. Один как перст.

– Он заходит сюда промочить горло?

– Каждый вечер.

– Тогда я его подожду.

– Принести закуску?

Инспектор Стуки зашел внутрь бара и сел за столик у окна с бокалом пива и тарелкой мясных фрикаделек. По набережной проходили пожилые венецианки с пустыми хозяйственными сумками и через некоторое время возвращались с полными. Работающие венецианцы спешили по своим делам, а отдыхающие счастливчики не спеша входили и выходили из баров. Затерявшись в своих каталогах человеческих существ, Стуки услышал, что его зовет бармен, произведя инспектора уже в комиссары. Со стороны моста, толкая перед собой тачку, показался тот, кого все называли Медведем. Бармен жестом указал на него инспектору.

– Так вот ты каков! – вполголоса проговорил полицейский, разглядывая сухую и мускулистую, как у албанского борца, фигуру мужчины.

– Приветствую! – поздоровался со всеми Джакомето.

– Я хочу тебя кое о чем спросить.

– Только быстро, – огрызнулся Медведь.

Лохматая голова, загоревшее, довольно рано постаревшее лицо. Обращали на себя внимание глаза: жестокие глаза ребенка, такие яркие и решительные, что Стуки с трудом выдержал взгляд.

– Я угощу тебя пивом. Кто хорошо пьет, тот хорошо спит, – попытался разрядить обстановку инспектор и ногой пододвинул к Джакомето плетеный стул.

Тот сел, сделав вид, что падает назад: стул опасно накренился, но в последний момент мужчина выправил его движением спины. Медведь заулыбался, и Стуки заметил, что у него не хватало нескольких зубов.

– Кто хорошо спит, плохого не думает.

– Я хотел спросить тебя о французе, – не стал ходить вокруг да около Стуки. – Покойном, – добавил он.

Джакомето ответил, что кое-что читал в газетах. Он залпом выпил свое пиво, не отводя от полицейского взгляда. Стуки показал Медведю фотографию.

– Жюппе, этот недотепа?

– Ты его хорошо знал?

Мужчина рыгнул, не утруждая себя ложной скромностью.

– У него здесь были дела.

– Какие дела?

– Бизнес.

– А ты откуда знаешь о бизнесе господина Жюппе?

– Ну ты даешь! Откуда-откуда. Я хожу на мягких лапках, а не лежу тюфяком на диване, как мертвец. Я все подмечаю и точно знаю, кто чем живет. На нашей улице Жюппе перепродавал…

– Антиквариат?

Медведь расхохотался и, словно актер на сцене, обернулся к посетителям бара и подмигнул.

– Антиквариат! Умора! – продолжал представляться Джакомето. – Дома. Недвижимость, – пояснил он, отсмеявшись, с еще блестящими от выступивших слез глазами. – А еще он пытался наложить лапу на магазины и важные реставрационные объекты.

– Торговец недвижимостью?

– Главный помощник. Понимаете, о чем я?

– Тот, кто искал подходящих клиентов?

– Точно! Как охотничья собака.

– А кто охотники?

– Важные люди.

– Например, банкир? Может быть, норвежский?

– Эскимосские, китайские, нефтяные и много еще какие.

– Ты и с ними тоже общался?

– Я хожу то здесь, то там и знаю много чего. Например, кто из какого дома собирается на днях отправится к праотцам.

– И они тебе платили за информацию.

– Так, давали иногда кое-что. Четыре сольдо.

«Как бы не так!» – подумал Стуки. Но кто его знает, возможно, Медведь занимался этим не только ради денег, а из-за своего рода мести за рано выпавшие зубы и кожу, высохшую от светящейся в его глазах ненависти. По этой причине мужчина накачивал свои мускулы. Стуки обратил внимание на татуировку, которая была у Джакомето на плече – немного выцветшая фигура Корто Мальтезе[62].

– Еще по одной? – спросил Медведь, гоняя по столу пустой стакан.

– Мне нет. Ты возьми себе еще пива, я заплачу.

* * *

Стуки шагал по набережной Каннареджо. Продавец газетного киоска у входа в Гетто[63], его доверенное лицо из былых времен, сидел в своей низкой и глубокой клетушке среди пачек газет и журналов, груды гаджетов и зонтов, подвешенных к потолку. В углу гудел огромный вентилятор, вращая свои гигантские, словно у вертолета, лопасти.

Продавец газет совсем не удивился, увидев Стуки. Все рано или поздно возвращаются в Венецию. Да, он хорошо помнил американца, которого нашли утонувшим возле моста Трех арок. Интурист проживал в скромной гостинице, находившейся неподалеку. На протяжении целого месяца газетчик видел его каждое утро прогуливающимся перед киоском: высокий, как гренадер, и довольно тупой.

– В каком смысле? – спросил Стуки.

– Из тех, которые постоянно оглядываются вокруг с потерянным взглядом. Мне запомнились его ступни – огромные, как две индейские пироги. Представьте, он приехал в Италию из Америки, чтобы поработать в Государственном архиве. Скорее всего, он был из тех, которые помешались на прошлом, знаете таких? Разные архивы для этих идиотов – рай на земле.

– Он нарушал общественный порядок? Может быть, возвращался в гостиницу пьяным? – спросил инспектор.

Киоскер ответил, что американец вел себя как самый обычный не совсем воспитанный турист, который литрами пьет пиво, а затем мочится у стены. Газетчик собственными глазами видел это однажды вечером, уже после закрытия киоска, там, внизу, – около Сакка-ди-Сан-Джироламо[64]. Знаете, наверное, этот парень так увлеченно работал целый день в архиве, что даже забывал сходить в туалет. Он носил очки, а если у кого слабое зрение, запросто может случиться несчастье, в темноте каналы ведь не светятся.

Стуки сделал несколько шагов в указанном мужчиной направлении, затем свернул на Калле-Лонга-де-ле-Пенитенти и остановился неподалеку от скамейки, на которой о чем-то оживленно спорили несколько стариков. Языки, судя по всему, у них были хорошо подвешены. Такие все видели и все замечали. Инспектор с интересом прислушивался к их разговорам о погоде, старых и новых временах, недавно умерших знакомых, собственных проблемах со здоровьем, а также о спорных решениях правительства и международном положении. И, как же без этого, пожилые венецианцы на чем свет стоит ругали туристов. Примерно через час в голове у инспектора Стуки отложился очень подробный перечень всех прегрешений, которые позволяют себе туристы в этом красивейшем городе.

Зазвонил телефон. Скарпа!

– Как тебе работается с Терезой? Она справляется?

– В общем, да. У нее неплохо получается.

– Смотри, обращайся с ней хорошо. Кстати, вы что-нибудь обнаружили?

– Ничего стоящего внимания.

– Это точно? Начальник полиции нервничает.

– Как и положено любому начальнику. Убийц мы пока не нашли. Если не считать нескольких чаек, которые пробили клювами черепушки умирающим голубям.

– Я иду по следам Рефоско, – сообщил Скарпа, – этот тип явно что-то скрывает…

Потом Стуки позвонил Терезе Брунетти и договорился встретиться с ней на площади Санта-Мария-Формоза.

– Хорошо, – ответила Тереза, – я буду ждать вас там. Кстати, а вы знали, что в конце семнадцатого века в тех местах была организована великолепная охота на медведей и быков в честь великого герцога Тосканского Фердинанда?

– Нет, я никогда об этом не слышал.

– Вот видите, я была права, когда говорила, что вы ничего не знаете о Венеции!

Женщина подходила спортивной, даже, как подумал Стуки, немного мужской походкой. Увидев инспектора, она стала идти медленнее, слегка покачивая бедрами. Приблизившись, Тереза Брунетти бросила на мужчину довольно неприязненный, по его мнению, взгляд.

– У меня есть идея, – сказал Стуки. – Даже несколько.

– У меня тоже, – ответила Тереза.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, будто решая, кому начинать.

– Послушайте, агент Брунетти, если говорить откровенно, у меня такое ощущение, что я в попытке приблизиться к цели лавирую среди песчаных отмелей.

– Другими словами, ничего конкретного у вас пока нет. А вот мне удалось обнаружить, что норвежский банкир был владельцем целых шести квартир в центре города. Все зарегистрированы на его имя.

– И сам он при этом останавливался в гостинице?

– А что вас удивляет? Все квартиры сдавались в аренду. Я подготовила для вас список квартиросъемщиков. Но это еще не всё. Две из этих квартир норвежцу продал господин Жюппе, последний из погибших.

– Антимама!

– И тот другой француз, месье Оспис Дюфур, судя по всему, был тоже заинтересован в их приобретении. По крайней мере, он вел переговоры о сделке. Об этом нам сообщил директор гостиницы, где останавливался господин Дюфур, когда мы проводили обыск в его номере.

– А кто были прежние владельцы квартир, которые приобрел норвежец?

– Все – люди довольно преклонного возраста. И одинокие.

Инспектор Стуки и агент Брунетти отыскали свободную скамейку. Стуки это давно заметил: самые правильные мысли приходили к нему, когда он сидел в расслабленной позе и лениво наблюдал за прохожими или посетителями какого-нибудь заведения.

– Вы помните, что означает слово «конзафельци»?

– Название моста, рядом с которым обнаружили мертвым туриста из Франции? Нет, не припоминаю. Кстати, раз уж вы так хорошо в этом разбираетесь, я хотел спросить: Рио-делла-Тетта – это как-то связано с женской грудью?[65]

– Нет, конечно! Я же говорила, что вы ничего не знаете о Венеции. Здесь каждое название неслучайно и имеет свою историю. Было в Венеции такое знатное семейство – Тетта – родом из города Шибеник, который находится на побережье Далмации в Хорватии.

– Может быть, перейдем на «ты»?

Тереза Брунетти слегка кивнула головой. Стуки продолжал:

– Таким образом, если между погибшими туристами есть связь, это означает, что гипотеза Скарпы разбивается о прибрежные скалы. Или же безумец, который топит туристов в венецианских каналах, все-таки существует?

– Или одно, или другое?

– По-моему, между первыми четырьмя смертями нет никакой связи. Ситуация меняется с последним трио: двумя французами и норвежским банкиром. Правильно я рассуждаю?

– Да, но связь между французами довольно условна. Мы с инспектором Скарпой не смогли найти ничего стоящего. Лишь господин Жюппе мог как-то пересекаться с норвежским банкиром.

– Махинации с недвижимостью в нашем случае могут стать довольно правдоподобной гипотезой, – начал Стуки.

– В каком смысле?

– Допустим, что Арвид Берге приобрел объект, который нельзя было покупать. Могло такое случиться?

– Да, могло.

– Обворовывать беззащитных стариков…

– Ты считаешь, что кто-то захотел их защитить? Что-то с трудом верится.

– Почему, Тереза?

– На первый взгляд, все сделки кажутся законными. Документы были оформлены по всем правилам. Купля-продажа осуществлялась по средней рыночной цене, более или менее. Квартирная плата выплачивалась регулярно.

– Могут же быть какие-то наследники, внучатые племянники, например. Никто из них не обращался в полицию с подозрением, что у их родственника обманом выманили квартиру?

– Ууффф!

– Что такое?

– Тебе не жарко? Давай пересядем в тень, – попросила Брунетти.

– Понимаю. Пошли отсюда, – сказал Стуки и, посмотрев женщине в глаза, спросил: – Ты замужем?

– Уже четыре года, как свое отвоевала, – был ответ.

– Поужинаешь со мной завтра вечером?

Граждане!

Для защиты нашего города необходимо срочно ввести следующие меры:

1. Тем, кто приезжает в Венецию со своими фотоаппаратами или видеокамерами, нужно запретить привозить с собой фотопленку или карты памяти. Их туристы должны приобретать на месте. Все попытки запечатлеть достопримечательности города должны облагаться налогом за использование изображений Венеции. Средства, полученные от введения этого налога, пойдут на благоустройство и на борьбу с разрушением города.

2. Что касается максимального количества туристов, прибывающих в Венецию за год, оно должно регулироваться таким образом, чтобы ежедневное количество приезжих не превышало половины числа венецианцев.

3. Туристы, желающие посетить Венецию, будут занесены в мировой рейтинг и отбираться специально созданной муниципальной комиссией. Регистрация в мировом рейтинге обязательна. Санкцией за неисполнение данного предписания является невозможность посещения города.

4. Перед повторным визитом в Венецию должны пройти минимум пять лет со дня последнего посещения города. Для каждого последующего приезда заявитель заново заносится в мировой рейтинг.

5. Избранные муниципальной комиссией из мирового рейтинга туристы имеют право отказаться от посещения Венеции, оплатив администрации города неустойку, сумма которой прямо пропорциональна расстоянию от места проживания заявителя до Венеции.

6. Максимально допустимый вес туристов, воздействующий на венецианскую землю, должен быть не более 2 100 000 килограммов в сутки.

7. Суточный рацион туриста не должен превышать 2000 килокалорий для мужчин и 1600 килокалорий для женщин, детей, туристов, страдающих лишним весом, и находящихся на диете.

8. Общий объем мочи приезжих, поступающей в канализационную систему Венеции, не должен превышать 30 000 литров в сутки.

9. Необходимо значительно снизить суточный выброс углекислого газа, метана и других пагубных испарений в целях недопущения увеличения локального парникового эффекта.

10. Все уродливые приезжие должны располагаться на ночлег в Кьодже.

11. Всех туристов с толстым задом – на Пунта-Саббиони[66].

12. Всех туристок с большими сиськами – ко мне домой.

Дож Джорджио Баффо,

который заботится о городе больше, чем о себе самом

Апрель 2006

25 июля

Пятница

Рано утром инспектору Стуки позвонил Скарпа. Его друг возбужденно прокричал в трубку новость: оказывается, Рефоско в свое время провел несколько свадебных церемоний в Палаццо Кавалли.

– Он один из банды, я в этом уверен, – заявил Скарпа.

– Какая еще банда? – спросил Стуки, безуспешно пытаясь вырваться из объятий сна.

Скарпа сообщил, что скоро приедет обсудить ход расследования, и отключился.

Стуки в одних трусах стал спускаться по винтовой лестнице на кухню, чтобы сварить себе кофе. У подножия лестницы, вцепившись в перила, стояла синьора Елена. Выражение ее лица показалось Стуки довольно угрожающим. Или это была всего лишь игра света и тени? У ног синьоры сновали вездесущие коты, их хвосты яростно хлестали воздух.

– Доброе утро, синьора Елена!

– Вы только проснулись?

– Вчера я лег довольно поздно.

– Как и туристы, развлекавшиеся в мексиканском ресторане у меня под окном. Один из них, по крайней мере, был наказан. Он заснул на набережной, его схватили и бросили в воду.

– Вы шутите?

– Нет, что вы! Вы не знали, что на счету у каждого уважающего себя венецианца есть хотя бы один закопанный в огороде?

– Один кто?

– Турист, кто же еще?

– И у вас тоже?

– Я сейчас вам кое-что покажу.

Старушка сделала знак Стуки, приглашая его следовать за собой. Коты не отставали от синьоры Елены ни на шаг. Она провела инспектора через террасу, шагая мимо горшков с лимонными деревьями и вьющихся по каменным стенам лиан. К одной из стен была прикреплена деревянная лестница, ведущая в длинный и узкий огород: миниатюрные грядки с помидорами, несколько кустов баклажанов, зеленый ковер из переплетенных листьев клубники и тот самый, встречающийся повсюду, салат с дырявыми листьями, который огородники в конце концов оставляют расти, как ему захочется, из чувства сострадания, к радости множества улиток, которые со временем превращают зелень в подобие кружев, которыми славится остров Бурано.

Нахмурившись, синьора Елена стала осторожно спускаться по лестнице. Оказавшись в центре огорода, она указала Стуки на большую каменную ванну с водой.

– Там их двое, – тихим голосом произнесла старушка, показывая узловатым пальцем в сторону ванны.

– Два туриста? – голос инспектора выражал шутливое недоверие.

– Один из Болоньи, другой из Рима, – серьезно ответила синьора, кивая головой. – Но, скорее всего, в этой сырости от них уже мало что осталось.

– Это, случайно, не вы сделали? – продолжал шутить Стуки.

Синьора Елена бросила на инспектора полный возмущения взгляд. Стуки даже показалось, что старушка сделалась еще суше и тоньше.

– Это работа Полуночного человека!

– Да кто он на самом деле такой, этот ваш Полуночный человек?

Вопреки здравому смыслу, полицейский почувствовал, что где-то в глубине его души зашевелился страх. «Придумается же такое», – попытался совладать с собой Стуки. Инспектор взглянул исподтишка на синьору Елену. Женщина показалась ему мрачной и чрезвычайно серьезной. Старуха стала медленно обходить каменную ванну. В ее тяжелых шагах Стуки послышалось что-то зловещее. «Какие-то уж слишком темные у нее помидоры», – подумал инспектор.

– Синьора Елена, а как действует Полуночный человек? Он убивает туристов и приносит их в огороды местных жителей?

– Нет, нет. Венецианские семьи подсказывают Полуночному человеку подходящее наказание для туристов.

– Я… я не понимаю. Как они общаются с Полуночным человеком? Не хотите ли вы сказать, что простые венецианцы контактируют с преступником? С убийцей?

– Э нет. Никто и никогда еще не видел Полуночного человека. Но в этом и нет необходимости. Достаточно написать свои пожелания в записке и оставить ее в специальном месте. Полуночный человек получит послание и… ррраз!

– Что «раз»?

– Чаще всего он бросает их в воду. Вода венецианской лагуны не любит чужаков.

– И что потом?

– Когда тела всплывают, их забирают и закапывают в огороде.

Стуки, сам того не замечая, застыл с открытым ртом. Он не сводил глаз с синьоры Елены. В этот момент старушка его почти пугала. «Наверное, Скарпа пошел в нее, – подумал Стуки. – Все-таки есть у них в семье ген безумия, а то и не один».

Инспектор Стуки проводил пожилую даму в дом, поддерживая ее под руку на лестнице и внимательно следя, чтобы синьора не оступилась. Впрочем, лестница казалась довольно крепкой, надежной и хорошо установленной, будто ее делали специально для стариков.

На кухне Стуки налил в кофеварку воды, насыпал молотого кофе и включил газ. Через несколько минут послышалось бормотание кофеварки, и по всей квартире распространился аромат свежеприготовленного кофе.

Стуки поставил перед коллегой чашечку с темным дымящимся напитком.

– Послушай, Скарпа, я закончил работу с материалами об утонувших туристах.

– Наконец-то! Ты ведь заметил, правда? Признайся, что ты тоже о ней подумал.

– Ты имеешь в виду особую банду? Объединение безумцев, которые мстят туристам?

– Да.

– Не один, а несколько убийц? Другими словами, нет никакого Буффало Билла, действующего на набережных Венеции.

– Буффало Билл есть, но он не один. Если честно, я думал, что ты догадаешься.

– Местные умалишенные?

– Точно! Как твой Рефоско. Он один из них, вот увидишь, я его прижму к ногтю.

– А кто командует этими сумасшедшими?

– Кто знает, может, это бывший уполномоченный современного магистрата по водным делам[67].

– Антимама! И как ты это себе представляешь? Как чиновнику-пенсионеру могла прийти в голову идея сотрудничать с сумасшедшими преступниками, чтобы отомстить туристам?

– Насколько я понял, этот человек любит свой город больше всего на свете, как те дожи, которые когда-то правили Венецианской республикой. Такие воспринимают нашествие туристов, как Наполеон – шестерых каменщиков. Ты помнишь эту историю?

– Каменщики, которые после падения Серениссима ходили по городу и сбивали льва Сан-Марко с гербов семей венецианских патрициев?

– Да. Саранча, уничтожающая историю города, его душу.

– И ты считаешь, что из-за такой великой любви к Венеции уполномоченный магистрата по водным делам принялся убивать туристов?

– Возможно, только тех из них, которые чем-то серьезно навредили городу.

– Знаешь, сколько туристов пришлось бы тогда замочить?

– Да просто напугать, чтобы другим неповадно было. Показательные убийства.

– И как они выбирали своих жертв? Видели туриста, который мочился в канал или блевал с моста, шли за ним и сталкивали несчастного в воду?

– Точно! Я именно так все себе и представляю.

– А почему до сих пор никто не взял на себя ответственность за эти совершенные акты мести? Чтобы все приезжающие в Венецию знали, чем они рискуют, если, например, бросят на землю бумажную салфетку, в которую был завернут кусок пиццы.

– Они делали это не напрямую, а через письма в редакцию «Газеттино».

– Значит эти письма писал твой уполномоченный магистрата по водным делам?

– Все может быть. Я пока не на сто процентов уверен. И потом, были еще расклеенные по городу манифесты.

– Да о чем ты говоришь! Кто из туристов вообще их читает? А из писем было опубликовано только одно.

Скарпа на секунду умолк, скривив губы.

– Уж не думаешь ли ты, что письма распространялись среди населения и переходили из рук в руки? – продолжал Стуки.

– А что? Фотокопии писем могли раздавать в особого рода трактирах, среди студентов университета, в некоторых музеях. Я знаю, например, что каждый последующий манифест появлялся на доске объявлений в Музее естественных наук раньше, чем на колонне Горбуна с Риальто[68].

– Не верю!

– Клянусь тебе.

– Тогда почему вы их еще не поймали?

– Сопоставляя факты, я думаю, что нам удалось идентифицировать некоторых преступников. Все есть в моих записях. Но я убежден, это еще не все. И, самое главное, у меня нет неопровержимых доказательств. Ни одной зацепки.

– А что, если ты просто поддался фантазиям?

– Я уверен, что нет.

– Например, в деле Жюппе есть некоторые нестыковки. Его нельзя назвать туристом.

– По-моему, в тот раз преступники просто ошиблись. Возможно, они торопились. Убийство Арвида Берге было как раз в их стиле.

– Но, если не ошибаюсь, бывший уполномоченный магистрата по водным делам уже умер.

– Семь месяцев назад. В декабре.

– А его предполагаемая банда все равно продолжала свое дело?

– Так в этом и суть! После смерти их предводителя я сказал себе: теперь они утекут от меня, как песок сквозь пальцы. Организация распадется. Они больше не станут этим заниматься. Помню, я даже комиссару так сказал, и начальнику полиции. После Дюфура все мое расследование рисковало закончиться ничем. Но преступники выбрали себе нового главаря, и следующей их жертвой стал норвежец Арвид Берге.

– А буквально через несколько дней еще одна жертва? Второй француз.

– Возможно, они немного поменяли стиль. Стали более агрессивными, учитывая нынешние времена.

– Ну, не знаю.

– Я надеялся, хоть ты мне что-нибудь подскажешь. Заметишь то, что проглядел я, – проговорил Скарпа. – Что среди каналов и набережных Венеции твоя, Стуки, знаменитая интуиция позволит нам посмотреть на это дело с другой, неожиданной, стороны. Я подумал, что следы от убийства норвежца могут завести нас вглубь всего дела и привести к его истокам.

– Хочешь сказать, я тебя разочаровал? – спросил Стуки.

– Нет, что ты! Каждый из нас делает то, что может.

– По-твоему, я должен все бросить?

– Нет, нет, я ведь знаю, что Стуки никогда не сдается.

Заговор! Вот над какой версией работал сейчас инспектор Скарпа. Это было гораздо серьезнее сговора испанцев, которые в семнадцатом веке договорились, если Скарпа не ошибался, с французами и голландцами, поджечь Арсенал[69] и монетный двор, а еще, если все сработает, похитить убранство Дворца дожей.

Другими словами, подумал Стуки, инспектор Скарпа считал возможным сговор жителей Венеции с преступной бандой, которая в бессонные ночи нападала на прогуливающихся по городу туристов и растворяла их в мутных водах лагуны. После разговора с другом в душе у Стуки осталась некоторое беспокойство, причину которого он так и не смог себе объяснить.

В кухне, выпрашивая еду, мяукали коты синьоры Елены. Инспектор Стуки решил детально осмотреть местность вокруг греческой[70] церкви Сан-Джорджио, где жил француз Жюппе. Было бы полезно также послушать, о чем говорят местные жители, подумал Стуки, это могло бы помочь ему составить свое мнение. Стуки пробежал глазами подготовленный агентом Терезой Брунетти список квартир, которыми владел Берге. Пришло время проверить, каким образом банкир их приобрел, чтобы понять, насколько хорошо норвежец разбирался в торговле недвижимостью.

* * *

Стуки повел Терезу Брунетти на ужин в тот самый трактир, где они были с инспектором Скарпой. На этот раз меню предлагало блюда армянской кухни, о чем сообщил хозяин заведения, который встретил инспектора Стуки как своего старого знакомого.

– Закуска тоже армянская? – спросил Стуки.

Не удостоив инспектора ответом, трактирщик водрузил перед ними тарелочки с чем-то, названном в меню «мусс из баклажанов». Агент Брунетти никогда раньше не бывала в этом заведении. Как видно, инспектор Скарпа не позаботился о том, чтобы познакомить свою коллегу с самыми странными местами Венеции. Это успокоило Стуки, в уме которого уже стали зарождаться кое-какие подозрения. Трактирщик поставил на стол корзиночку с хлебом. Тереза передвинула ее, разместив между собой и инспектором, ровно посередине стола.

– Лично мне версия о торговле недвижимостью не кажется убедительной, – сказала Брунетти. – В Венеции все это находится в руках больших агентств. Конечно, кое-что может от них ускользнуть. Но трудно представить, чтобы существовала некая организация, подбирающая крошки с их стола, которую за это приговаривают к наказанию.

– Иногда такие дела могут проворачивать сами агентства.

– Как это? Я не совсем понимаю.

– Если кто-то из них начнет обслуживать маленький параллельный рынок, это может очень не понравиться остальным торговцам недвижимостью.

– Да уж. За два года норвежский банкир приобрел шесть квартир. И все у частных лиц и без посредников.

– Тереза! Я вот о чем подумал. А что, если в деле замешана и женщина-жираф?

– Вполне возможно. Эти двое находятся в любовной связи, Арвид Берге начинает часто приезжать в Венецию и влюбляется в город и его дворцы.

– А подруга норвежца, которая знает, как это работает, снабжает его информацией и, возможно, даже сводит его с французом Жюппе, который как раз знаком с важными людьми.

– Банкир заключил несколько сделок, и, наверное, это кое-кому не понравилось.

Инспектор Стуки и агент Брунетти согласно закивали головами.

– Ты в курсе, что норвежец сдавал квартиры только женщинам? – спросил Стуки.

– Да, мы это знаем.

– Вы их проверили?

– Так, кое-что. Не думаешь ли ты, что они создали комитет жилиц и совместными усилиями подготовили и провели операцию по ликвидации квартировладельца?

– Кто их знает.

– А женщина-жираф? Как она тебе? – спросила агент Брунетти. – Красавица, да? – добавила она в ответ на молчание Стуки.

Стуки поднялся, чтобы оплатить счет. Трактирщик заговорщицки подмигнул инспектору.

– Синьора что надо. Жена?

– Нет, к сожалению. Она меня не хочет, – вздохнул Стуки.

– А я вас хорошо запомнил! – похвалился трактирщик.

– А я запомнил даже то, что когда мы с другом были здесь в прошлый раз, вы назвали нас барабашками.

– Это ж я по дружбе! Инспектор Скарпа благородный человек. Все мы, венецианцы, из благородных.

– Помните, после обеда вы хотели сыграть с нами в карты?

– Перекинуться с друзьями в картишки, только и всего. Хотите рюмочку коньяка перед романтической прогулкой?

Гуляя с Терезой по живописным улочкам города, Стуки размышлял о том, что глагол «гулять» в разных местах приобретает различный смысл. Не говоря уже о прогулке в горах. Наверное, все зависит от способа ходьбы: как ты ставишь ногу, что находится рядом, впереди и позади, что движется вместе с тобой и что остается неподвижным.

Агент Брунетти шла рядом со Стуки. Не слишком близко, но инспектор кожей чувствовал присутствие женщины. С неожиданным юмором Тереза рассказывала ему о свечах, которые она зажигала в разных церквях Венеции: церковь Капуцинов, Санта-Фоска, церковь Святой Магдалины, Мадонна-дель-Орто, Санта-Мария-деи-Мираколи, Санта-Мария-делле-Пенитенти, Санта-Мария-дельи-Скальци, Санта-София – все в районе Каннареджо. То есть самое настоящее паломничество ради одной-единственной просьбы: чтобы эти сумасшедшие гормоны успокоились или хотя бы немного умерили свой пыл.

– В августе, когда их хозяйка пойдет в отпуск, возможно, и гормоны тоже немного угомонятся.

– Хорошо бы.

Тереза Брунетти поведала инспектору о некоторых своих подругах, которые испытывали те же трудности, что и она сама. Несмотря на всем известное отсутствие солидарности между женщинами, подобные проблемы, надо сказать, объединяют. По другим вопросам дамы, возможно, продолжают ссориться, но в этом деле их солидарность велика.

– Биологическая, я бы сказал, – отозвался Стуки. – Наверное, все дело в биоритмах.

– Да уж. Мы с подругами только и обсуждаем, что шкалу Фаренгейта и необходимость вызывать пожарников, не знаю, понятен ли намек.

– Вполне.

– А еще спорим о том, какие приливы легче: утренние, когда только проснулась, дневные, в обеденный перерыв, или ночные. О, эти, на мой взгляд, хуже всего: сначала ты варишься в котле с потом, а потом мерзнешь, как на арктическом ветру.

– А твои подруги как считают?

– В этом они со мной полностью согласны.

Позже, когда они вошли в круг света от фонаря, Тереза в упор спросила Стуки, чем лично для него является любовь.

– Любовь – это?.. Как бы ты ответил на этот вопрос?

Он находит Терезу очень сексуальной – вот что крутилось в голове у инспектора в эту минуту. Стуки сделал вид, что обдумывает, как ей ответить.

– Любовь… хороший вопрос.

Губы агента Терезы Брунетти притягивали мужчину, как хищное растение насекомых. Глаза женщины не давали Стуки покоя. Есть люди, которые время от времени отодвигают плотные завесы со своей души и невольно позволяют другим заглянуть внутрь и увидеть себя в интимной обстановке: с полотенцем на мокрых волосах, в мятой пижаме и теплых носках, показывают кусочек кожи в потаенных уголках тела, улыбку без причины…

«Нельзя же разговаривать с женщиной, как с мужчиной, – подумал Стуки. – Мы обладаем разными знаниями». Женщины знают все о половом отборе: о великолепии разноцветного хвоста самца павлина, о размерах мужских особей пауков-скакунов. И все это они познают инстинктивно, у них нет необходимости изучать предмет с опорой на разум. Разговаривать о любви с женщиной – это как кривая между спросом и предложением. Это самоубийство.

– Любовь, – промямлил Стуки, – это прекрасное чувство.

Он вдруг ощутил на своих плечах всю накопившуюся за эти дни усталость.

– О да, конечно, как моя любовь к голубям, – ответила Тереза.

К счастью для Стуки, агент Брунетти в свободное время посвящала себя спасению раненых и больных голубей в составе волонтерской организации. Тереза изучила все о голубях города, начиная с их латинского названия – Columba livia. Судя по ее рассказам, она отлично разбиралась в биоритмах птиц, знала их повадки и места поселения голубиных колоний по всей Венеции.

Инспектор зевнул.

– Больше всего голуби любят территорию между Сан-Марко и Фондамента-Нова. Ты знаешь, где это?

– Знаю, – ответил Стуки.

Инспектор с трудом подавил зевоту.

– Голубям нравятся сады Святой Елены и другие места в городе, где много зелени. А вообще, быть голубем в Венеции не так уж легко.

– Серьезно? – произнес Стуки, изо всех сил изображая заинтересованность.

– Иногда, правда, когда птица очень тяжело больна, нам приходится прибегать к эвтаназии.

– Эвтаназия для голубей. В этом что-то есть…

Глаза Стуки слипались настолько, что, казалось, были в состоянии пропускать только по одному фотону за раз. И то если задрать голову.

Дорогая редакция!

Есть много очень хороших, даже, можно сказать, отличных рецептов приготовления туристов. Некоторые из них довольно популярны, например, ризотто с венгром или ризотто с немцем, за неимением которого он может быть заменен на француза. После многочисленных экспериментов, я с уверенностью могу сказать, что лучшие блюда – это: китаец в сырном соусе, жаркое из испанцев и голландцев и туристы-фри. Для приготовления последнего блюда, изысканного и доступного далеко не каждому, я советую следующее.

1. Необходимо научиться различать между собой бывалых путешественников и новобранцев. Эти обожают Венецию, потому что она очень похожа на открытку.

2. Нужно уметь отделять хороших путешественников от плохих. Плохие – это те, которые восхищаются только знаменитыми венецианскими дворцами. По их мнению, все достопримечательности Венеции должны быть сосредоточены в одном месте. С такими каши не сваришь. Очень хороши те туристы, у которых линька – то есть меняющие свой экзоскелет. Эти любят ходить пешком, но пока еще не понимают, почему в городе так много мостов.

3. Итак, взбейте одно яйцо и поместите в него хороших туристов, предварительно вымочив их в воде лагуны. Если они будут жаловаться на запах, можете добавить посещение острова Джудекка. Он ароматизирует воздух, потому что издает еще витающее в атмосфере легкое благоухание некогда находившихся там и ныне исчезнувших садов и огородов.

4. Как только путешественники напитаются взбитым яйцом, пронизанным ароматом Джудекки, подогрейте на сковороде растительное масло. Проделайте это так, чтобы туристы не видели ваших манипуляций, иначе они придут в волнение. Чтобы их отвлечь, можете показать им Арсенал и котлы, в которых нагревают смолу для шпаклевания кораблей. Когда внимание туристов будет поглощено деталями судостроения, быстро обваляйте их в муке и погрузите в горячее растительное масло.

5. Переворачивайте туристов до тех пор, пока они не подрумянятся. Не обращайте внимания на возможные просьбы организованных экскурсий в стеклодувные мастерские острова Мурано – это отвлекающий маневр. Жарьте путешественников до тех пор, пока они не станут хрустящими, а затем переложите со сковороды на тарелку, покрытую бумажной салфеткой, чтобы удалить излишки растительного масла.

6. Подавайте жареных туристов, посыпав их ароматными травами, но не с хлебом или другими углеводами. По желанию можно добавить ломтик лимона. Вкус блюда ни с чем не спутать. Турист съедобен весь целиком, включая ногти и ноги, несмотря на то, что они ходили по не всегда чистым набережным.

7. К блюду обязателен бокал хорошего белого вина. Лично я предпочитаю игристое.

Бьязио, шеф-повар высокой кухни

Июль 2006

26 июля

Суббота

Стуки проснулся с ощущением, будто его мозг залит аммиаком. С невероятным трудом инспектор разлепил веки – он, который каждый новый день встречал с энтузиазмом, ведь ему удалось пережить еще одну ночь.

Стуки пошарил рукой по полу в поисках папок с документами. Пусто.

Антимама! В замешательстве он свесил голову с кровати – ничего! Полицейский пулей вылетел из постели и полез под кровать. Но и там он ничего не нашел. На прикроватной тумбочке лежали несколько бумаг, которые инспектор вчера вынул из папки и собирался перечитать перед сном, но так до них и не добрался. Голова Стуки гудела, словно на нейроны головного мозга была вылита целая бутылка сульфитов. Что такое он вчера пил?

Пока Стуки второпях одевался, он повторял про себя то, что запомнил из дела об иностранных туристах, соревнуясь с тревогой, которая прилагала все усилия, чтобы инспектор вспомнил как можно меньше. Раннее старческое слабоумие, излишки просекко, пропажа документов расследования. А что, если их украли? Но кто? И самое главное – зачем?

В папках инспектора Скарпы были отчеты о расследованиях и карточки с информацией на каждого подозреваемого, попавшего в поле зрения полиции. Первым шел сам журналист Зорзи, однако он умер больше года назад. Далее следовали двое или трое служащих гостиниц, где останавливались погибшие туристы, и крупье казино. Еще были уполномоченный магистрата по водным делам, реставратор мебели, продавец овощей и фруктов, развозивший и продававший свой товар с лодки, сотрудник Государственного архива, хранитель знаменитого музея венецианского искусства Ка-Реццонико. Стуки обнаружил фотографии нескольких старых знакомых еще по делам с бомбами: к ним Скарпа питал особую привязанность. Досье завершала целая компания дебоширов: работник железной дороги, который не раз привлекался за драки с туристами, пара членов клуба гребли и некоторые другие, данные о которых Стуки пока не мог восстановить в памяти. Все – люди с накачанными мускулами и мощными спинами. «Точно! – вспомнил Стуки. – Среди них был еще матрос вапоретто по имени Николо Эриццо. Мастер боевых искусств, на него не раз поступали жалобы за грубое обращение с пассажирами, особенно с немцами».

– Синьора Елена! Синьора Елена! – позвал Стуки.

Куда могла запропаститься эта странная женщина? Может быть, она и взяла документы?

А на матроса стоит обратить особое внимание. За годы работы он перевидал множество приезжих и имел возможность наблюдать за ними и слушать их разговоры. Каждый матрос на вапоретто наверняка имеет свое личное мнение о туристах в Венеции. Впрочем, эти суда плавают по большим водным артериями и не могут заходить в каналы помельче. Преступник должен быть из тех, кто исходил Венецию вдоль и поперек и отлично знает все закоулки города. Эриццо был уроженцем Венеции, но давно жил на материке, в Местре. Возможно, поэтому Скарпа оставил версию с матросом, впрочем, как и со всеми другими подозреваемыми, каждый из которых завел инспектора в тупик.

– Синьора Елена!

Но старушка как сквозь землю провалилась. Если это она взяла бумаги, зачем они ей понадобились? Искать номера для лотереи?

Скарпа был убежден, что разгадку странных смертей нужно искать в письмах в редакцию «Газеттино». Что это своего рода код. Выданный непроизвольно. Или же, наоборот, вполне осознанный и хорошо продуманный план операции, который есть у каждого уважающего себя преступника.

Стуки пришел в крайнее возбуждение. Могло так случиться, что кто-то зашел в квартиру ночью? И если да, то кто? Кто знал о папках с документами? Очень немногие. Агент Брунетти, Скарпа и его сумасшедшая тетушка. Хотя, вспомнил Стуки, с папками его видели и в лотерейном киоске. Это, наверное, было неосторожно с его стороны.

Стуки соглашался со многими замечаниями своего коллеги. Писатель, графоман или кто-то еще, но тот, кто писал эти письма, был далеко не глуп. Скорее, наоборот. Этот человек хорошо знал историю Венеции и исходил город во всех направлениях. Блуждая по набережным, он все замечал и вполне мог проследить за кем считал нужным, чтобы удостовериться, уважительно ли тот относится к его городу. Этот тип идентифицировал себя с Венецией, с ее населением и биоритмами. Вполне возможно, что он гулял с блокнотом, в который записывал свои наблюдения, и как опытный эксперт, по многим признакам, а не только по языку, узнавал, из какой именно страны были приехавшие туристы.

Кроме того, как это следует из писем, этот человек проявлял интерес к свадебным церемониям, одной из мировых столиц которых была Венеция. Скарпа попытался покопаться и в этой среде, однако граждане, которых наделяли полномочиями проводить обряд бракосочетания, оказались людьми вне всяких подозрений. Конечно, у них была большая команда помощников, но проблема заключалась в том, что те не оставляли явных следов своего пребывания. Кроме того, как отметил Скарпа, на церемонии могли присутствовать и обычные граждане, оказавшиеся там из любопытства. Тому же господину Рефоско, как выяснил инспектор Скарпа, не раз приходилось вести свадебную церемонию. Стуки улыбнулся: интересно, пробовал ли Морган ставить ловушки на молодых и симпатичных невест?

Стуки нашел синьору Елену на террасе, где старушка старательно поливала цветы. Терраса, лестница, ведущая в огород, всегда открытый дом. Унести документы, пока он крепко спал, не представляло особого труда.

– Синьора Елена, – Стуки попытался подобрать слова, – вчера вечером или ночью кто-то приходил?

– Сюда?

– Да.

– А почему вы спрашиваете?

– Из моей комнаты кое-что пропало.

– Мне показалось, что около трех ночи заходил Полуночный человек.

– Что он здесь делал?

– Я знаю, что он пил анисовую настойку.

– Анисовую настойку? Сегодня ночью?

– Только капельку. Он оставил стакан на кухне.

– А вы его, случайно, не видели? Он не нес с собой толстые папки с документами?

– Не могу вам сказать. Я же не пила с Полуночным человеком.

Стуки вышел через покосившуюся деревянную дверцу и оказался на огороде за домом синьоры Елены. Чтобы открыть дверь, нужно было приложить усилие, она скребла землю, но не скрипела. Эта дверь была единственным реальным препятствием на пути в дом. Ловкому человеку не составило бы никакого труда подняться по лестнице из огорода на террасу, а затем попасть в комнату. Инспектор Стуки огляделся по сторонам. Среди грядок он разглядел несколько валяющихся листов бумаги.

* * *

Сойдя с катера на набережной Дзаттере, инспектор Стуки подошел к расписанию рейсов. Прошлой ночью в половине первого он сел здесь на вапоретто до Джудекки. Под взглядом агента Терезы Брунетти, которая смотрела на него, словно на хомячка в колесе, которого парализовало прямо у нее на глазах. Следующий вапоретто от Дзаттере до Джудекки шел в 2:20 и возвращался обратно в 3:30. Трудно себе представить, чтобы злоумышленник добирался до острова вплавь: матрос на вапоретто его бы обязательно заметил. Стуки зашел в бар, сел за столик и заказал кофе. Он засмотрелся на пенку в чашечке с эспрессо. Воздух, жидкость, поверхностное натяжение. Что он теперь скажет Скарпе?

Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, инспектор попытался сконцентрироваться на информации из записок инспектора Скарпы.

Писака, как Стуки для себя прозвал автора писем в редакцию, имел довольно неоднозначное отношение к туристам. Иногда он их люто ненавидел, а временами старался понять. Стуки чувствовал, что за всем этим скрывалось что-то еще. То, чего он не нашел в записях Скарпы. Но что? Стуки попробовал представить, как могли выглядеть его пыхтящие от напряжения нейроны. Бросающиеся от одного синапса к другому нейромедиаторы создавали такой переполох, что инспектору не удавалось ничего разобрать.

Давай, Стуки, соображай!

Итак: между 1989 и 1997 годами, несмотря на письма, не было зафиксировано ни одного акта насилия. Где в это время была банда уполномоченного магистрата по водным делам? Стуки задумался. Возможно, какие-то незначительные эпизоды все-таки были: подготовительные операции, обучение будущего убийцы или будущих убийц. Полиция не могла такого исключать.

Конечно, даже если Писака был замешан в убийствах, он не был человеком, действующим по наитию, из тех, которые способны проломить человеку голову за нечаянно сказанное слово или утопить его в канале только потому, что с юго-востока дует сирокко. Нужно бы проверить, имели ли место другие, менее серьезные эпизоды агрессии по отношению к туристам, если, конечно, они были зарегистрированы.

Стуки довольно долго обдумывал, стоит ли запрашивать эту информацию и как сообщить Скарпе о пропаже документов.

* * *

Терезу Брунетти привел в изумление телефонный звонок Стуки с просьбой отследить экипаж вапоретто, выполнявшего вчера последний рейс между набережной Дзаттере и островом Джудекка. Кроме того, в архиве полицейского управления она должна была поискать заявления с 1989 по 1997 год о нападениях, преследованиях и актах агрессии с туристами в качестве потерпевших. Все это нужно было проделать, ни слова не говоря инспектору Скарпе. Тереза попросила Стуки повторить все еще раз.

– Ты что, записываешь наш разговор?

– Нет, меня просто удивила твоя просьба.

– Что именно тебе кажется в ней странным?

– Расследование находится в руках Скарпы.

– Мы все в его руках.

– Что это значит, Стуки?

– Знаешь, что однажды сказал Эдисон?

– По какому поводу?

– Об изобретениях, разного рода открытиях и других результатах научно-технического прогресса.

– Что результат зависит на один процент от вдохновения и на девяносто девять процентов от вложенного в это дело труда.

– Точно. Но два процента вдохновения все-таки лучше. И поверь мне, Тереза, мои два процента говорят, что приступая к этому делу, мы не должны бояться запачкать руки.

Через несколько часов агент Брунетти перезвонила Стуки, чтобы доложить о результатах своих изысканий. Женщина говорила четко и кратко. Приставания, драки, мошенничество, завышенные счета, несколько краж. На ее взгляд, ничего особенного, что могло вы выходить за рамки обычной жизни любого туристического города: довольно цивилизованного, местами немного грубоватого, который хоть и кусает иногда, но не наносит смертельных ран туристам, избравшим его целью своего путешествия.

– За исключением двух случаев, – продолжала Тереза. – Второй – в последний вечер карнавала начала второго тысячелетия, когда несколько десятков человек, наряженных Пульчинеллами, безобразничали на площади Святого Марка.

– Как будет «Пульчинелла» по-французски?

– Полишинель, если я не ошибаюсь.

– Так вот что кричал в ночь своей смерти господин Дюфур!

– А первый случай, – сказала Брунетти, – произошел в ночь на четырнадцатое июля восемьдесят девятого года.

– На концерте «Пинк Флойд» на площади Святого Марка? – воскликнул Стуки.

– Да. В следующие несколько дней в полицию обратилось множество людей. Нападения и агрессия. Многие из тех, кто был на концерте, заснули прямо на улицах города. Кое-кого из них оттащили к каналу и бросили в воду. Других поливали водой с балконов. И этим еще повезло, потому что были и жертвы самого настоящего физического насилия: пинки, пощечины, избиение палками. Пусть даже и чисто символически, потому что серьезных травм зафиксировано не было.

– Я могу получить копии заявлений?

– Я подготовлю, из самых значимых, конечно.

– И еще: не могла бы ты узнать, на какой линии вапоретто работает матрос Николо Эриццо?

– Будет сделано.

* * *

Коренастый, похожий на древнеримского воина, матрос Николо Эриццо стоял, расправив широкие плечи, и следил за высадкой и посадкой пассажиров. Вид его мощной фигуры невольно внушал уважение: по-военному хмурый взгляд, закатанные рукава рубашки открывают мускулистые руки.

Стуки взошел на вапоретто, но остался стоять на палубе. Когда судно отчалило, матрос скрылся в кабине капитана. «Могу поспорить, – подумал Стуки, – что ему оттуда хорошо видны все пассажиры. Наметанный взгляд сразу узнает среди них туристов. А еще приметит, как они путешествуют: одни, в паре или в группе. Может так случиться, что на последнем рейсе кто-то из приезжих будет возвращаться навеселе. Это может навести на кое-какие мысли, особенно когда видишь, как какой-нибудь подгулявший турист одиноко бредет по набережной, держась за стены».

Стуки проплыл на вапоретто по всему маршруту до конечной остановки – острова Сан-Джорджо. Каждый раз, когда судно причаливало к пристани, инспектор становился свидетелем одного и того же спектакля: гул мотора, бросание швартова, спешащие в противоположных направлениях человеческие тела и лица. И возвышающаяся над людским потоком фигура матроса, словно высеченная из мрамора. Стуки показалось, что в самом воздухе ощущался дух стойкости и мужества. В мужчине действительно было что-то от воина. Ничего общего с теми, кто, например, стоит за конвейерной лентой на фабрике, асфальтирует дороги или меняет автомобильные шины в автомастерской. Воображение рисовало инспектору Стуки, что там, над кабиной капитана вапоретто, развевается знамя и слышатся едва различимые звуки битвы. Вот уж действительно: вид глиссирующего корабля, разрезающего волны грудью, порой способен заставить нас почувствовать себя героями.

Стуки увидел идущую по площади Санта-Мария-Формоза Терезу Брунетти. Женщина обмахивалась несколькими листами бумаги, как веером. Приблизившись, агент Брунетти вручила их инспектору.

– Копии заявлений.

Жестом показав направление их дальнейшего движения, инспектор Стуки погрузился в чтение.

– Что именно мы ищем? – спросила Брунетти.

Пробежав глазами три четверти первой страницы, Стуки показал пальцем на одно имя, которое встречалось и на других страницах тоже.

– Джакомо Дона, известный больше как Джакомето, по прозвищу Медведь.

– И что мы теперь будем делать? – задала вопрос Тереза.

– В каком смысле? – спросил Стуки.

– Дело принимает совсем другой оборот, согласен?

– Ты права. Давай-ка мы с тобой проверим еще вот что…

* * *

Солнце склонялось к закату. По каменной брусчатке Кампо-Сан-Пьетро, где когда-то жил уполномоченный магистрата по водным делам, разбегались тоненькие трещинки тени. Инспектор Стуки поговорил об этом уважаемом человеке с хозяином бара на площади и с несколькими пожилыми людьми, сидящими за барным столиком. Затем Стуки позвонил адвокату и инженеру – двум своим хорошим знакомым еще по старым временам. Оба охарактеризовали чиновника несколькими емкими прилагательными: безупречный, честный, неподкупный, решительный. Иными словами – человек старой закалки. Возможно ли, чтобы при его руководстве существовала преступная группа, члены которой похищали на улицах Венеции незадачливых туристов и за неподобающее поведение приговаривала их к вечности в холодных водах лагуны?

По просьбе инспектора агент Брунетти раздобыла имена и номера телефонов дежурной бригады вапоретто последнего ночного рейса. Несмотря на сдержанность матроса, Стуки удалось вытянуть из него кое-какие невнятные признания. Между набережной Дзаттере и комплексом Дзителле[71] на острове Джудекка гораздо больше движения наблюдалось ночью. Особенно много было молодежи, ночующей в хостелах.

– Среди гуляющих местные попадаются?

– Совсем немного.

Потом Стуки отправился на площадь Иезуитов. Он подождал, пока в квартире Скарпы погаснет свет. Через минуту его друг вышел из дома. Стуки немного проводил его, оставаясь незамеченным, а затем вернулся к дому и затаился у входной двери.

Инспектор Скарпа проделал большую работу по расследованию дел о погибших туристах. И вдруг, по неведомой причине, решил все бросить. «Этот оболтус во что-то вляпался», – подумал Стуки. Сам он решил во что бы то ни стало продолжить расследование. Но как это сделать? Антимама! Как?

Инспектор Стуки дождался, когда поздно ночью вернулся Скарпа. В полном одиночестве, как чайки, неподвижно сидящие на верхушках свай, расставленных вдоль Венецианской лагуны. Ощущая некую внутреннюю тревогу, Стуки поспешил в ближайший бар и обратился к одной из девушек, сидящих за столиком:

– Вы бы не могли позвонить для меня по этому номеру телефона и попросить Микелу? Это вопрос жизни и смерти, – добавил Стуки, подыскав самую очаровательную из своих улыбок.

– Микела здесь больше не живет, так ответил мне мужской голос, – сообщила девушка Стуки, взглянув на него понимающим взглядом.

Значит, у его коллеги с женой не просто какие-то проблемы. Они разъехались. В голове у Стуки сложилась вполне определенная мысль, но какая-то часть его разума все еще отказывалась ее принять.

Дорогая редакция!

Трансформация была внезапной: куда-то исчезли голуби.

Больше никаких голубей на площадях Венеции. И на крышах, карнизах, проводах и колокольнях их тоже нет.

Владельцы химчисток и прачечных опечалились: резко уменьшилось количество смущенных элегантных синьор, заходивших буквально за несколько минут до закрытия, чтобы удалить следы бомбардировок, которым они подверглись, любуясь заходом солнца. Бомбардировщики, летящие в закат. Тихие и безжалостные. Продавцы птичьего корма впали в меланхолию, устав напрасно размахивать перед гуляющими пакетиками с зернами. Горожане стали смотреть на них с сочувствием, позабыв антипатию, которую в былые времена вызывали уличные торговцы: ходили слухи, что последние бойкотировали кампанию городской администрации по регулированию численности голубей, тайно завозя в город крепких и выносливых деревенских птиц.

Над головами многих индивидуальных предпринимателей пронесся ледяной ветер банкротства. Больше никому не были нужны их гениальные изобретения: покрытые острыми шипами и колючками приспособления и инженерные конструкции для защиты венецианских балконов и карнизов от птиц. Место этим артефактам теперь было в музеях в качестве материальных свидетельств цивилизованной и трудолюбивой эпохи. В результате детям большого числа незадачливых ремесленников было отказано в возможности получить университетские дипломы, несмотря на то что их родители так много способствовали созданию неповторимого архитектурного образа Венеции.

Город больше не патрулировала служба по ограничению численности птиц, оплачиваемая администрацией города. Служащим попросту перестали платить заработную плату, ведь на улицах больше не находилось окоченевших трупиков голубей, не выдержавших стратегий демографического сдерживания, и, соответственно, уборка была не нужна.

Потом появились они. Чайки.

Это были биологические организмы иной природы, безразличные к вызывающему жалость упорству торговцев кукурузой. Эти птицы покрыли водную поверхность каналов, но почти сразу же почувствовали, что драться в маслянистой жидкости из-за отбросов не очень-то приятно и совсем не элегантно. Чайки стали пробираться на улицы и площади Венеции и бросаться на объедки и пакеты с мусором. День и ночь раздавался стук клювов по жестянкам и консервным банкам. Птицы прогуливались по городу, как благородные джентльмены, приглашенные на свадебный обед: пальцы за бортом сюртука из перьев, и в кармане дарственная на эту новую экологическую нишу.

Увы! Где теперь те бедные романтики и неисправимые мечтатели, которые бегали по улицам с криками восторга от того, что увидели венецианских голубей? А старомодные открытки и старые фотографии с изображением этих птиц? Пожелтевшие от времени снимки, на которых на фоне устремленной в небо колокольни видны точечки зерен, рассыпанные по площади Святого Марка или подброшенные к небу. Эти фотографии продавались с особыми церемониальными ритуалами. Существовал даже подпольный рынок пикантных снимков, на которых обязательно был изображен голубь.

Когда крысы начали летать (точнее, подпрыгивать), раздался вздох облегчения. Именно так: легкий, но уверенный вздох облегчения. Крыски поднимали бусинки глаз к небу и в необычайном возбуждении перебирали лапками. Длинный пробег вдоль набережной канала, чтобы набрать скорость, необходимую для того, чтобы оторваться от земли, и вдруг: прыжок, мгновенное передвижение в воздухе, по инерции, скорее всего, и вслед за этим – неизбежное падение. Длящийся долю секунды, но уже полет. Такое поведение животных вызывало жалость, граничащую с нежностью. Горожане с трепетом следили за попытками крыс взлететь. Это было почти как антигравитационное вынашивание, зародыш полета. Люди кусали губы, переживая, словно перед взлетом воздушного шара, как будто желая взглядом подтолкнуть животных ввысь – к карнизам, к крышам, к небу.

– Вон они! Смотрите! Летают! – кричали прохожие.

У людей вызывала умиление даже временная мутация шерсти, из-за которых крысы становились похожими на сурков. Они летают!

Вскоре животные достигли способности держаться в воздухе в течение нескольких мгновений: эдакие мохнатые самолетики, серо-бурые воздушные змеи. Конечно, приземление еще было рискованно: крысы касались земли задними конечностями и подпрыгивали, раскачивая зад. Они сразу же принимались тормозить передними лапками и пробегали несколько шагов, продолжая спотыкаться.

Нужно признать, что иногда внешний вид летающих грызунов – шея и хвост напряженно вытянуты параллельно земле – вызывал необъяснимое чувство беспокойства. Наверное, потому, что их приобретенное умение планировать в воздухе до сих пор еще остается необъяснимым.

Анатомические исследования выявили изменения в костной структуре животных. Кости стали легкими, как птичьи. Верующие люди утверждают, что добрый Бог, как стеклодув, наполнил кости крыс особыми пузырями и растянул череп и шею – и вообще переделал все так, чтобы воздух струился вдоль тела. Адаптация, так это называется.

Художники с легкостью преодолели первоначальную холодность, с которой они изображали крыс. Благодаря быстрым, но эффектным штрихам крысы стали появляться на нежных акварелях. Когда к их необычному виду немного попривыкли, этим грызунам стали приписывать особый смысл, поддерживаемый, прежде всего, усилиями умелых живописцев, которые по своей природе владеют мастерством ретушировать недостатки мира.

Продавцам птичьего корма пришлось приспособиться к новшеству, но это только укрепило их профессионализм. Те из них, которые придерживались традиций, продолжали размахивать перед туристами пакетиками с зерном, надеясь на внезапное возвращение голубей. Крысы их отчасти поддерживали, любезно проглатывая небольшое количество кукурузных зерен с единственной целью: не возбуждать неприязни. Однако наиболее продвинутые из уличных торговцев научились разнообразить свой товар. Теперь на площадях Венеции нередко можно было наблюдать такую картину: молодожены, по большей части японцы, приобретали у продавцов пакетик с мусором и аккуратно рассыпали его вокруг себя. Когда с неба начинал сыпаться крысиный дождь, подруга невесты с легкой снисходительной улыбкой увековечивала эту сцену для потомков на фотографии или на видео.

Кстати, надо отметить, что крысы в Венеции не грызут. Они не впиваются своими острыми зубками, чтобы потом заработать челюстями, создавая раздражающие симфонии, невыносимые для каждой, наделенной музыкальной чувствительностью души. Крысы в нашем городе клюют, как это делают птицы, и по необходимости издают мелодичный писк, благодаря которому пища сублимируется в метаболический экстаз.

Чайкам в конце концов пришлось убраться восвояси. Кажется, все дело в том, что они затрудняли приземление крыс, и это породило конфликт между птицами и грызунами. Точно неизвестно, каким образом он был разрешен, но чаек в городе больше не видно. Однажды они просто исчезли.

Дети перестали играть в мяч на площадях, чувствуя особую ответственность по отношению к недавно научившимся летать существам: чтобы не создавать помехи в любой фазе их полета. И прежде всего – вот оно, чувствительное детское сердце! – чтобы у крыс не сложилось впечатления, как когда-то у голубей, что им здесь не рады.

Чувство сострадания и доброта души облегчили работу полиции, которая теперь может полностью посвятить себя борьбе с преступлениями – к счастью, пока редкими: убийствами летающих крыс из рогатки. Эти злодеяния, к сожалению, способствовали распространению нелегального игорного бизнеса. Чемпионы по стрельбе из рогаток продолжают делать головокружительные ставки как на число убитых ими крыс, так и на тип наиболее действенного для этой цели заряда.

Женщины, которые с утра вывесили на улицу белье для просушки и которым срочно понадобилось сходить за покупками, теперь могут не беспокоиться. По безупречно выстиранным простыням маленькие оливковые косточки – именно на них больше всего похожи крысиные какашки – скользят, не оставляя следов. Больше не нужно перестирывать испачканное белье, в связи с этим расход электроэнергии на семью значительно упал, а количество используемых моющих средств уменьшилось в разы. Венецианская лагуна от этого только выиграла. Вода в каналах стала такой прозрачной, что кое-где, особенно со стороны набережной Дзаттере, с мостов можно даже увидеть крабов. Другими словами, экскременты крыс, и это было бы бесполезно отрицать, гораздо менее проблематичны, чем голубиный помет.

Социальная реакция на это нормальное физиологическое явление была простой и элегантной. Снова вошли в моду те миниатюрные, разноцветные и в меру кокетливые зонтики, которые широко использовались во времена наших прабабушек. Они особенно эффективны от падающих с неба оливковых косточек. Возможно, по этой причине такие зонтики стали незаменимым аксессуаром у венецианских модниц.

Редкие инциденты, происходящие по неопытности молодых крысят и от их неумения хорошо летать – такие как разбитые стекла, попадание в отверстия вентиляционных решеток, ныряние в чашки с капучино, случайная путаница их с беби-осьминогами и каракатицами на рыбном прилавке, – по статистике представляют собой лишь малую толику всех проблем города. Еще горожан иногда беспокоит вид крыс, сидящих на крышах вапоретто: все-таки перелететь канал Гранде грызунам еще нелегко. Но я не думаю, чтобы это создавало слишком большие неудобства для жителей города.

У муниципальной службы по ограничению численности пернатых сейчас гораздо больше работы, что привело к увеличению количества рабочих мест. Если быть до конца откровенным, обязанности работников службы – это единственный деликатный момент. Мертвые крысиные тельца, полученные методами демографического контроля, не обладают той эстетической меланхолией, которая была присуща холодным тушкам голубей. Если живые крысы во всех отношениях могут конкурировать с голубями, после смерти они – увы! – производят довольно отталкивающее впечатление. Верхняя губа зверька больше не вытянута, имитируя своего рода продолжительный поцелуй, а, лишенная упругости, обнажает два длинных резца. Шерсть, потерявшая свой блеск, уродливо обтягивает скелет, подчеркивая ломаные линии крысиного тела, которое кажется как-то уж слишком вытянутым. Крысиный хвост, который во время перемещений животного по земле обычно закручен, как молодые побеги папоротника, разворачивается, напоминая огромный вопросительный знак, и от этого вопроса никуда не скрыться. Все это вызывает в людях ощущение сильного дискомфорта, поэтому немедленное удаление этих маленьких трупиков является одной из самых важных задач администрации города.

И все же, когда в знойном воздухе начинают вибрировать колокольни и над Венецианской лагуной разносится мелодичный колокольный звон, когда на город постепенно опускается вечер, как наброшенное на его улицы темное покрывало, и кажется, что даже телевизионные антенны настраиваются на восприятие божественного, наблюдение за завораживающим взгляд стремительным полетом и созерцание медленного и уверенного колебания хвостов крысиных стай, обрамляющих профили крыш и церковные купола в этом городе мечты, наполняют душу состоянием благословенного покоя.

Джино Росси, провидец

Ноябрь 2006

27 июля

Воскресенье

– Антимама, Стуки! Ты должен выяснить, в чем тут дело! – сказал себе инспектор.

Скарпа раньше проживал на Кампо-Сан-Поло, и вполне возможно, что Микела осталась жить там. Его друг никогда бы себе не позволил причинить жене неудобства.

Микела даже не пригласила инспектора в дом. Она разговаривала со Стуки с балкона, и тому приходилось задирать голову, стоя на тротуаре. Женщина всегда говорила громко, это Стуки помнил, но сейчас она разговаривала таким тоном, будто была обижена на весь мир и прежде всего – на саму себя. Ей слишком часто приходилось прощать этого негодяя. А она ему так верила!

– С таким, как Скарпа, невозможно жить! Его никогда не было рядом. Такое чувство, что он был женат не на мне, а на своих странностях. К тому же он ужасно храпел.

– Храпел? – только и смог вымолвить Стуки в ответ на эту тираду.

– Как паровоз! – решительно кивнул женщина.

– Он сам решил уйти? – спросил Стуки.

– Нет, я его выставила, два года назад. Через моих знакомых я даже помогла ему подыскать квартиру. Хотя лучше бы я оставила ему эту, раз уж меня хотели отсюда выселить.

– Мне очень жаль, Микела. Сейчас проблема решена?

– Надеюсь. Увидим, что получится.

– В случае чего, ты всегда можешь временно переселиться к Скарпе.

– Чтобы видеть его каждый день на общей кухне? Нет уж, я никому не позволю выжить меня отсюда. А они пытаются сделать это самыми разными способами. Ну ничего, пусть! Я ни за что не соглашусь переселиться из этого места на материковую часть Венеции, причем за город.

– За городом не так уж плохо.

– Там полно пыли и муравьев.

– Пожалуй.

– Дом, квартиру в котором мне предложили, стоит как раз напротив фабрики. Чтобы каждое утро любоваться из окна фабричными трубами и иметь в качестве соседей весь этот сброд? Я скорее умру!

– Ты права…

– Скарпа хочет оставить мне ту конуру, где он сейчас живет, и переселиться на Джудекку к его выжившей из ума тетке.

– К синьоре Елене?

– К ней. Помешанная, как и все в их семье. Сначала старуха надеялась, что мы заберем ее к себе, потому что ей, видите ли, было одиноко. Она ненормальная, а не одинокая. Как ты думаешь, могли бы они со Скарпой ужиться вместе?

– Вы с ним хоть иногда видитесь?

– Он часто звонит. Спрашивает всегда об одном и том же.

– О чем?

– Поеду ли я с ним в морское путешествие на его паруснике, когда он его выкупит. И с чего это Скарпа так уверен, что ему удастся вернуть лодку?

– Он все время проводил на работе? Поэтому вы расстались?

– На работе? Ха-ха-ха! Да он прохлаждался в казино среди путан, этот подонок. Он все еще путается с той славянской шлюхой?

– Не знаю. Не думаю, – сказал Стуки.

Бедная Микела! В прошлом, когда они со Стуки еще общались, это была довольно приятная женщина. Большие голубые глаза, ласкающие взглядом льняную скатерть и фарфоровый чайник, на шее жемчужное ожерелье. Несколько раз они втроем выходили в лагуну на парусной лодке. Микела была из тех синьор, которые пользуются тканевыми салфетками даже в походе. Стуки хорошо помнил мясную запеканку, которую жена Скарпы собственноручно готовила для пикника.

Инспектор всегда считал, что такая женщина была не для Скарпы. Микела хотела сделать из мужа истинного аристократа и настаивала, чтобы тот по любому поводу надевал пиджак. А Скарпа в душе был матросом с галер. Они с Микелой оказались слишком разными, и их каким-то чудом сложившийся семейный союз выглядел довольно нелепо.

Вдобавок ко всему, Микела хотела ребенка. Скарпа говорил, что его сперматозоиды были огромными, как головастики, но редкими, как краснокнижные звери. Врачи сразу предупредили семейную пару, что им будет не так-то легко произвести на свет наследника, Скарпу в миниатюре. Со временем Микела завела себе кошек. Особенно ей были по душе длинношерстные породы. По правде говоря, Стуки никогда не мог представить себе Микелу мамой. Впрочем, наверное, она могла бы быть одной из тех восторженных матерей, которые возят ребенка на море и сидят с малышом на коленях, устремив задумчивый взгляд к горизонту, словно стараясь разгадать, что готовит им будущее.

– Ты вернулся в полицейское управление Венеции?

– Нет, я здесь проездом.

– Так ты не работаешь со Скарпой?

– Я ему только кое в чем помогаю.

Сидя на ступеньке у подножия колодца на Кампо-Сан-Поло, Стуки размышлял. Официант пиццерии с пивоварней, куда полицейский зашел освежиться, сообщил ему, что муж синьоры Микелы иногда к ней приходит.

– Они больше не живут вместе, – уточнил парень.

К Микеле, по словам официанта, приходили и другие мужчины, которых он не знал.

– В конце концов, это не мое дело, – добавил официант и через секунду продолжил: – Один из них бывает довольно часто, наверное, он синьоре Микеле нравится. Другой, похожий на банкира, появляется только иногда. С ним синьора всегда спорит.

– А какие дела могут быть у банкира к синьоре Микеле?

– Этим всегда до всего есть дело.

– Может быть, это был ее коллега, бухгалтер?

– Ага, или гинеколог…

* * *

Во второй половине дня инспектору позвонил Скарпа и предложил вместе поужинать. «Чтобы подвести итоги расследования», – объяснил он. Стуки приглашение отклонил. Инспектор извинился и сказал, что им с агентом Брунетти пока не удалось обнаружить ничего существенного, и к тому же он чувствовал себя крайне уставшим.

– Ты – устал? Да кто в это поверит? – съязвил Скарпа.

– Я отвык от прогулок по Венеции.

– Или есть что-то еще? – в голосе инспектора Скарпы внезапно зазвучал металл.

Таким в былые времена Стуки знавал своего коллегу: сейчас в нем чувствовался его внутренний железный стержень.

– Это ты мне скажи, – в ответе Стуки послышались стойкость и прочность титана.

– Смотри ты, сладенький мальчик обиделся!

– Не называй меня сладеньким мальчиком!

– Ладно, Стуки, проехали. Ты же понимаешь, что на меня давят. Комиссар полиции совсем взбесился. У этого француза, Жюппе, было в городе множество влиятельных знакомых, которые считали его своим, в смысле почти венецианцем.

– Мы все выясним, Скарпа, будь спокоен. Послушай, я хотел тебя спросить о французе и любовнице норвежского банкира. Они могли пересекаться? Вы это проверили?

– Да, проверили.

– И что же?

– Они встречались. Филипп Жюппе был вхож во все светские гостиные Венеции.

– Как по-твоему, политик знал о похождениях жены? Все эти поездки в Осло. Не самое притягательное место для туристов

– Не думаю, чтобы ее муж что-то подозревал. У таких, как он, на это нет времени.

– Еще один момент. Ты как-то упоминал о нотариусе, у которого Жюппе и норвежец оформили сделку на куплю-продажу недвижимости. У вас есть его имя?

– Естественно.

* * *

В почтовом ящике на улице Санта-Марта было пусто: записка, которую Стуки оставил учителю в прошлый раз, исчезла. Однако Джеретто ему так и не перезвонил. Стуки несколько раз нажал кнопку домофона. Безрезультатно. Тогда инспектор позвонил в квартиру этажом ниже. Из окна выглянула пожилая женщина. Стуки спросил ее об учителе, соседка ответила, что тот ушел на прогулку. На листке бумаги Стуки написал несколько имен и вопрос, знает ли Джеретто что-нибудь об этих людях. И снова попросил учителя ему перезвонить.

Чувствуя сильную усталость, Стуки решил, что на сегодня с него хватит, и собрался укрыться ото всех в своем жилище на острове Джудекка. Проходя мимо комнаты синьоры Елены, инспектор увидел старушку, погруженную в сложные математические расчеты, которые всякий раз приводили ее к одному и тому же результату: числам 8, 53 и 55 – священной триаде ее персональной лотереи.

В тишине дома Стуки явственно различал голоса, раздававшиеся снизу, с набережной. Он попытался пробраться в свою мансарду незамеченным, но не тут-то было. Синьора показалась в проеме двери своей комнаты, в руках она держала клочок бумаги с уже известными инспектору цифрами.

– Вы точно поставите именно на эти номера? – недоверчиво спросила старушка.

– Конечно! В лотерейном киоске на набережной Дзаттере.

– В этой шарашкиной конторе? Вот почему я до сих пор ничего не выиграла! Нет, туда нельзя. Вы должны пойти к Альфио на площадь Санто-Стефано.

Стуки безропотно взял записку и поднялся к себе на чердак. Инспектор прилег на кровать и только успел поднять взгляд к темнеющему за слуховым окном небу, как ему позвонил агент Ландрулли.

– Инспектор? Кажется, у нас получилось…

* * *

Стуки сел на ближайший поезд до Тревизо.

– Приходите оба ко мне домой, – сказал он агенту Ландрулли, – я не могу заявиться в полицейское управление таким калекой.

Стуки расслабился в пассажирском кресле, глядя на темнокожую девушку, сидевшую напротив. Вдруг будто лампочка зажглась у него в мозгу. Почему в бумагах инспектора Скарпы было так мало информации об Осписе Дюфуре? И эта лакуна, судя по всему, была далеко не единственной.

Стуки набрал номер Терезы Брунетти.

– Почему смерть Дюфура так обеспокоила всех в полицейском управлении?

– Начальника управления, ты хочешь сказать? Если честно, я не знаю. Скорее всего, какое-то указание свыше.

– Расскажи, что ты запомнила об этом французе?

– Пятьдесят шесть лет. Родился и проживал в Марселе. Его отец владел компанией по аренде контейнеров.

– Да, да, я это тоже помню. Как часто он бывал в Венеции?

«Ну же, агент Брунетти!»

– Мы обнаружили, что Оспис Дюфур приезжал в город три-четыре раза в год в течение шести или семи лет.

– Что он здесь делал? У француза были контакты в порту? Что вы нашли у него в гостиничном номере?

– В основном Дюфур приезжал в Венецию ради игры в казино. Многие найденные в его комнате элементы указывают на то, что он был страстным игроком.

– Ясно. А кто ходил искать ответы в казино? Ты или Скарпа?

– Я тоже там была, но всего пару раз. В основном этим занимался инспектор Скарпа.

– Хорошо. Что-то еще?

– Не уверена, что это важно. Представляясь посетителям казино, Оспис Дюфур прибавлял к своей фамилии дворянский титул.

– Какой именно?

– Маркиз.

– Просто маркиз или маркиз и что-то еще?

– Еще «Сан» и что-то.

– Сан?

– Сан.

Ощущение легкого ветерка из лагуны в волосах…

– Может быть, де Сен-Руан?

– Да, кажется, так.

«К нему бы это идеально подошло», – подумалось инспектору.

– А, еще! Можешь мне снова добыть фотографии всех погибших, включая Жюппе?

* * *

Агентам Ландрулли и Спрейфико не удалось остаться незамеченными. Двое застывших в неподвижности полицейских под их домом подействовали на сестер из переулка Дотти как телеграмма с хорошими новостями. Они распахнули балкон, и шторы выпорхнули наружу, лаская теплый вечерний воздух. По комнатам разнеслось щебетание звонких женских голосов.

Свернув за угол, инспектор Стуки сразу заметил ожидавшую его маленькую компанию: Сандра и Вероника с несколькими баночками варенья в руках и Ландрулли со Спрейфико с толстыми папками под мышками.

Первым делом инспектор обратил внимание на сияющий вид агента Ландрулли. Полицейский выглядел так, будто ему сделали пару переливаний крови – его группы, разумеется, – и подарили еще пару сеансов загара. Даже Спрейфико, как показалось Стуки, немного прибавил в весе.

– Это жидкость, инспектор, – стал оправдываться полицейский агент, – два или три арбуза, они скоро выйдут.

Все заметили, что агент Ландрулли необычайно возбужден. Ему хотелось бы самому, вместо Стуки, поскорее открыть дверь, пригласить гостей в дом, усадить их на диван и рассказать им всем новости. Стуки сделал все спокойно: открыл окна, впустил свежий воздух, проверил холодильник, заглянул в ванную.

– Ну что, ребята, вам есть что мне рассказать?

– Пока вас не было, знаете, что я подумал, инспектор?

– Ты о чем, Спрейфико?

– Я решил проверить записи всех видеокамер, расставленных вдоль Терральо и в окрестных городах.

– Неплохая мысль!

– Виллы, автозаправки, светофоры, банки…

– И как это пришло тебе в голову? – спросил Стуки.

Он знал ответ на этот вопрос, но так между ними было заведено.

– Потому что ваша подруга, та, очень красивая… Повезло же вам, инспектор! – не удержался Спрейфико, но тут же взял себя в руки. – Она помогла нам понять, что водитель грузовика, скорее всего, был из местных. Так, Джек?

Ландрулли кивнул. «Ну вот, теперь еще и Джек», – подумал Стуки и улыбнулся.

– И что ты обнаружил, Спрейфико?

– Кучу изображений. Грузовик остановился как раз напротив банка, на снимке был отчетливо виден фрагмент его передней части. Время примерно совпадало с тем, которое обозначила девушка-китаянка.

– Мы увидели, как водитель вылезает из кабины, – вступил в разговор агент Ландрулли, – и направляется к мусорному баку, который стоит как раз между банком и расположенным рядом зданием. Мы подумали, что так мужчина решил избавиться от туфель убитой китаянки.

– Ландрулли, на снимке был различим номерной знак транспортного средства?

– К сожалению, нет. Но голубой крест на стекле был хорошо заметен. Поэтому я решил проверить, улица за улицей, всех водителей грузовиков, которые живут в радиусе десяти километров. Обнаружил четверых. А когда я увидел того парня, то сразу понял, что он имеет отношение к этому делу.

– Интуиция, – произнес Стуки.

– Да, интуиция! – повторил Ландрулли, блаженно улыбаясь.

– Расскажи инспектору, как все произошло. Что это была не совсем вина водителя, – напомнил Спрейфико.

– Да тут особо нечего рассказывать, – от волнения у Ландрулли чуть-чуть дрожал голос.

Водитель остановил свой грузовик у дороги. Скорее всего, он знал, что там обычно стоят проститутки. Вероятно, мужчине хотелось немного расслабиться после длинного и утомительного дня, нескончаемых и невообразимо скучных очередей, когда в течение многих и многих часов ты видишь только задницу впереди стоящей машины. И когда дальнобойщик заметил двух китаянок, он решил немного поразвлечься.

– Кто из вас хочет пойти со мной? Ты? Знаешь, мне больше нравится твоя подруга. Нет, я не люблю сразу с двумя… – говорил мужчина из окна грузовика.

Потом водитель открыл дверь машины и показал на одну из проституток. Та китаянка, которую он выбрал, сняла туфли на высоких каблуках, чтобы было удобнее взбираться по лесенке. Поднимаясь, одной рукой она держалась за поручень, в другой руке у нее были туфли. Но когда девушка была уже одной ногой в кабине, дальнобойщик передумал и позвал другую. Первая китаянка рассердилась и не хотела слезать. Ее подруга приказала ей спускаться, но та ни в какую. Тогда стоявшая внизу проститутка схватила другую за лодыжку и стала тянуть ее вниз. Девушка не смогла удержаться на лестнице и упала назад, ударившись головой об асфальт. А ее туфли так и остались в кабине у водителя.

– Глупая случайность, – произнес Стуки.

– Молодая китаянка все подтвердила, – кивнул головой Ландрулли.

– Вот почему культурный медиатор пыталась ей помочь.

– Преступление раскрыто, инспектор!

– Молодец, Ландрулли! Молодец, Спрейфико!

Как ни странно, Сандра и Вероника, слушая этот рассказ, не проронили ни слова.

– Бедные девочки, – вздохнули они в конце. – Вот они, мужчины! – добавили сестры, обведя присутствующих испепеляющими взглядами.

– Мы не такие, – попытался оправдаться за всех Ландрулли.

– Дамы! – обратился к соседкам Стуки. – Я уверен, что у вас есть другие, более важные дела. Не смею вас задерживать. Да и мне необходимо кое-что обсудить с моими парнями в мужской компании.

«Мужская компания!» – Стуки тут же пожалел о том, что сорвалось у него с языка.

Но разве сестры из переулка Дотти могли просто так взять и покинуть место, где мужчины обсуждали такие интересные вещи?

– Никаких неотложных дел, не беспокойтесь, инспектор, – с улыбкой проговорила Вероника.

– Сегодня же воскресенье, выходной, – как ни в чем не бывало добавила Сандра.

Агент Спрейфико развел руками, как бы говоря: что тут можно поделать?

Стуки варил кофе, размышляя о том, как и в какой последовательности лучше изложить факты о венецианском деле. Некоторых аспектов инспектор решил коснуться лишь слегка. В конце концов, ему самому было еще не все до конца понятно.

Сестры уселись на красный кожаный диван, словно в первом ряду театрального партера. Стуки представил, как нейроны в их головах сбегаются со всех сторон, дрожа от любопытства.

Инспектор расставил перед гостями кофейные чашки, блюдца, разложил ложечки и поставил на стол сахарницу. Затем он вернулся в кухню, чтобы помешать кофе в кофеварке, которая только-только начинала бормотать. Аккуратно разливая по чашечкам темную жидкость, Стуки начал рассказывать об утонувших туристах: очередность смертей, даты, связанные с этим события и все, что им удалось узнать о французе Жюппе и норвежце Арвиде Берге из Осло.

– Замечательный город! – прокомментировала Сандра, которая любила путешествовать.

– А как были связаны между собой норвежец и француз? – раздался голос Спрейфико.

– Только через куплю-продажу домов.

– Инспектор, я знаю. Это сделал кто-то из агентства по торговле недвижимостью.

– Вряд ли, Спрейфико.

– Что объединяло всех погибших туристов? – спросила Вероника с видом студентки, конспектирующей лекцию.

– Если быть совсем точными, француз Жюппе жил в Венеции уже двадцать лет. Среди остальных мы не нашли практически ничего, что бы их могло связывать.

– А это не могут быть просто несчастные случаи?

– Ландрулли, я тоже постоянно задаю себе этот вопрос. Но только не с французом Жюппе.

– Может быть, во всем виновата любовь? Венецианцы, я говорю это по собственному опыту, большие ревнивцы и собственники.

– Сандра, вы хотите сказать, что пятеро или шестеро мужчин утопили в канале своих соперников в любви?

– Или это были мужья, которые так избавились от любовников своих жен.

– Любовников?

– Да, я так себе их и представляю: все такие молодые, сильные и красивые!

Ресницы Сандры затрепетали. Вероника кивала головой, соглашаясь с мнением сестры.

– Мне так не показалось. Туристы были разного возраста. Русскому вообще под шестьдесят.

– И в шестьдесят можно быть еще полным сил.

– Не забывайте о письмах, которые в течение многих лет присылали в редакцию «Газеттино». Все они на одну и ту же тему: туристы, разрушающие Венецию, и как бы с ними поступил загадочный автор этих посланий.

Стуки передал присутствующим привезенные с собой копии писем.

– А я с ним согласен! – вдруг заявил Спрейфико, читая одно из них. – Туристы точно клопы, – добавил агент.

– Инспектор! – синьорина Вероника резко вскочила с дивана. – Но я… это письмо…

– Какое письмо? – быстро спросил Стуки.

– Вот это, подписанное Джино Росси. То, в котором рассказывается о чайках и летающих крысах.

– Что с ним? Ну говорите!

– Не хочу хвастаться, но должна вам сказать, что мне однажды пришлось быть членом жюри одного из литературных конкурсов. Меня попросил об этом один хороший друг. Это был довольно увлекательный опыт.

– Вы что-то говорили о письме.

– Ах да! Настолько необычный рассказ трудно было не запомнить.

Стуки не мог поверить в такую удачу. Он схватил фотокопии письма и передал их агентам Ландрулли и Спрейфико.

– Знаете, как действуют эти конкурсы? – продолжала Вероника. – Члены жюри делят между собой все конкурсные работы, читают каждый свои и выбирают победителя в своей группе. Потом все члены жюри читают выбранные работы. Это не так-то просто, знаете ли. Колоссальное умственное напряжение. Но тот рассказ про чаек и летающих крыс я прочитала дважды.

– Но где… когда?

– Литературный конкурс на свободную тему, организованный…

– Кем?

– Одним рестораном! Очень знаменитым. Туда приезжают и президенты, и разные министры, там есть гостиница, сауна, поле для гольфа… Конкурс был два года назад, если не ошибаюсь.

– Вероника, вы помните фамилию автора?

– А я ее и не знала. Каждой конкурсной работе присваивался порядковый номер. Полный список был только у председателя жюри. Однако я знаю, что рассказ не занял ни одного из пяти призовых мест.

– А-а-а, – разочарованно произнес инспектор.

– Я это точно запомнила, потому что председатель, говоря об этом рассказе, произнес, что магистрат не прошел и в этом году.

– Магистрат?

– Ну да, так он называл уполномоченного магистрата по водным делам. Бывшего, потому что тот был уже на пенсии.

Магистрат по водным делам… магистрат по водным делам… Не обращая внимания на гостей, Стуки схватил телефон. Все услышали, как он забормотал:

– Ну, давай же, отвечай, агент Брунетти. Ты что, гоняешься за своими голубями? Или опять очередной прилив?

– Какой еще агент Брунетти? – подозрительно спросила синьорина Вероника. – Это… женщина? – в ее голосе послышалась паника.

– Вы что, в Венеции работаете с женщиной? – ледяным тоном спросила Сандра.

– Да, но ей сто лет в обед, – ответил инспектор.

– И таким старым позволяют работать в полиции?

– Видишь, Сандра, кто защищает наших граждан? А мы ведь платим налоги…

– Хватит! – не выдержал Стуки.

– Ну вот! Он уже в нее влюблен! – провозгласили сестры хором.

– Что вы несете?

– Да-да-да-да! – пропели Сандра и Вероника.

Тереза Брунетти не отвечала. Стуки решил как можно скорее вернуться к венецианскому расследованию.

– Ландрулли, во сколько отходит первый поезд на Венецию?

Усердный Ландрулли полез за информацией в телефон.

* * *

– Дядя Сайрус, ты мне гарантируешь, что Ростам в совершенстве знает французский?

– Как Ив Монтан!

– Послушай, ты мне как-то рассказывал, что кое-какие наши родственники ездили в казино в город Сари возле Каспийского моря.

– Да, братья твоего дедушки.

– То есть мы в нашей семье знаем, что такое казино, так?

– Если уж на то пошло, я тоже за свою жизнь посетил несколько игорных заведений в разных уголках света.

– Правда? Тогда ты, наверное, знаешь, как играть в шмен-де-фер?

– Приблизительно.

– В таком случае попроси, пожалуйста, Ростама сделать доброе дело для семьи. Он должен будет сходить в казино Венеции…

– Но Ростам не знает дороги.

– Не переживай, я его отвезу.

– А что Ростаму делать в казино?

– Он должен будет подойти к столам, за которыми играют в шмен-де-фер, много говорить по-французски, представиться маркизом де Сен-Руан, близким другом Осписа Дюфура, и сказать, что он надеется быть таким же везучим в игре, каким был его друг.

– Там играют на деньги. Кто-то должен будет…

– Двести дам ему я, и двести, если можешь…

– Когда?

– Завтра вечером. Я буду ждать его на вокзале в Венеции. Объясни Ростаму в двух словах, как играть в шмен-де-фер. И моего братца обязательно нужно переодеть. Купи ему хорошую белую рубашку и пусть сходит к парикмахеру, приведет в порядок бардак на голове.

Дорогая редакция!

Я пишу, чтобы обратить ваше внимание на проблему челюстей туристов.

Они очень похожи на челюсти саранчи, которые перемалывают все, что встречается на их пути. Нельзя спокойно пройти вблизи какой бы то ни было достопримечательности, чтобы не услышать характерное скрежетание. Этот звук не спутать ни с чем, он стал своеобразным музыкальным оформлением нашего любимого города. Проблема в том, что туристические объекты встречаются в Венеции на каждом шагу, таким образом, и обладателей все перемалывающих челюстей вы видите повсюду: они сидят на каменных оградах, живописных мостах, парапетах, ступеньках, у старинных колодцев, на скамейках, или просто на истоптанной земле, камнях и цементе. По всему городу.

Они едят все: жареную картошку, чипсы, сэндвичи, сосиски, попкорн, шоколад, яблоки, груши, апельсины, дыни, виноград, а те, кто придерживается низкокалорийной диеты, – крекеры и сухарики. Должно быть, это восхитительно – созерцать великолепие Дворца дожей, очищая от кожуры киви, или засовывая в рот дольки грейпфрута! И как, наверное, приятно любоваться закатом с моста Риальто, надкусывая бутерброд с сыром.

Во всем виновата красота!

А я-то раньше думал, что монументальная красота может привести только к созерцательному экстазу и, в крайнем случае, вызвать обморок у какой-нибудь слишком чувствительной души.

Еще до конца не изучен метаболизм человека вообще, что уж говорить о метаболизме туриста в частности. Любой обмен веществ основан на механизме обратной связи между нервной и гуморальной системами организма. Туристы смотрят по сторонам с открытым ртом, и мы можем их понять, ведь все вокруг восхищает взгляд! Сильнейшие эстетические впечатления стимулируют центральную нервную систему, и чтобы их ассимилировать, мозг туристов потребляет огромное количество сахаров, что резко снижает уровень сахара в крови. Однако у них не кружится голова и не наступает спутанность сознания, как это написано в старых учебниках по физиологии. Путешественники начинают испытывать всепоглощающее чувство голода. Голод-убийца, крадущий жизненную энергию! Будто они взобрались на высокую-превысокую гору, переселились в другую страну, пробежали марафон или в течение восьми часов поднимали штангу.

Все туристы должны проходить медицинское обследование; что-то не так с их обменом веществ. Такое впечатление, что посещение Венеции резко увеличивает количество необходимых для жизнедеятельности калорий. Чем больше прекрасного видят люди, тем сильнее чувствуется необходимость погасить это внутреннее беспокойство, что достигается путем поглощения еды. Словно клетки их организмов хотят оглушить себя углеводами и жирами, чтобы отомстить мозгу и органам чувств, позволившим себе быть очарованными этой красотой.

Необходимо, чтобы наша система здравоохранения досконально изучила данный феномен и нашла адекватное решение этой проблемы.

Дож Андреа Гритти, гурман

Январь 2007

28 июля

Понедельник

Агент Брунетти с нетерпением ждала Стуки в кафе на площади Сан-Тома́. Чтобы скоротать время, женщина стала просматривать свои записи – результаты проверок, которые она провела по просьбе инспектора. Если говорить откровенно, кое-какие из действий Стуки казались Терезе бессмысленными или совсем не относящимися к делу. Однако она выполнила все его поручения и, самое главное, ни словом не обмолвилась своему непосредственному начальнику, инспектору Скарпе, о том, как его коллега вел расследование. Скарпа попытался настаивать, но Брунетти ограничилась лишь общими фразами:

– Мы проверяем все контакты Жюппе и Берге.

Тереза Брунетти чувствовала себя так, будто ее разрывали пополам. Она видела в этом глупое мужское соперничество, инфантильный спор, кому быть первым. А ее, Терезы, роль в этой детской игре заключалась в том, чтобы подавать мячи и позволять другим забивать голы. «Но кому подавать мяч – это я определю сама!» – так решила для себя Брунетти.

Тереза не сводила глаз с инспектора Стуки. Он появился на площади внезапно, выйдя с одной из прилегающих улочек, и направился к бару. В белой футболке мужчина был больше похож на гондольера на отдыхе, а не на полицейского. Или на кого-то из тех лентяев, которые только делают вид, что заняты неотложными делами, доставляя ценные пакеты и важные послания из одной части города в другую, а сами тем временем оседают в трактирах, кабаках и в других подобных заведениях.

– Миссия выполнена, – отрапортовала агент Брунетти, подождав, пока Стуки расположится за барным столиком спиной к стене.

Тереза сообщила инспектору, кто был владельцем квартиры, в которой жила Микела, жена инспектора Скарпы, когда именно ей отправили уведомление о выселении и в какие сроки она должна была освободить жилплощадь. Об антикваре, с которым разговаривал Стуки, агент Брунетти не нашла ничего компрометирующего. Родом из богатой семьи потомственных венецианцев, водит дружбу с нужными людьми: адвокатами, магистратами…

– Как ты сказала? Магистраты?

– Ну да, их несколько. Но антиквар также слывет человеком, который защищает обездоленных, таких, например, как этот Джакомето Дона по прозвищу Медведь. О нем, кстати, я нашла довольно много информации.

В прошлом Джакомето считался нарушителем спокойствия. На его счету много всякого. Однако в последние четыре-пять лет Дона стал уж очень законопослушен: ни с кем не спорил, а если и выпивал, то никогда больше не устраивал драк и скандалов, как когда-то.

– В прошлом он весьма часто попадал в полицейский участок и проходил подозреваемым по нескольким делам, – рассказывала Тереза. – Помнишь дело о краже меховых изделий? На суде адвокат рассказал присутствующим о жизни Джакомето, как в детстве тот попытался стянуть какой-то инструмент на стройке, и один из каменщиков проломил ребенку голову кирпичом. Очень душещипательная история.

Джакомето пролежал без сознания целый день, и с тех пор у него что-то случилось с головой. Любой проходимец мог внушить ему что угодно и убедить его совершить любой проступок: украсть меха, избить полицейского, который не так с ним заговорил, угнать у таксиста машину, чтобы покататься. Впрочем, отец Джакомето был сделан из того же теста: в пятидесятые годы он шнырял на лодке по лагуне, занимаясь контрабандой сигарет.

– Как дела у твоих голубей?

– Летают.

Стуки не захотел остаться в Венеции на обед. Перед отъездом он еще раз зашел к учителю Джеретто. Вторая записка, которую Стуки оставил в почтовом ящике, исчезла. Ни на что не надеясь, инспектор позвонил в домофон. Уже знакомая ему синьора ответила, что ее сосед отправился на прогулку. Однако на этот раз женщина сбросила полицейскому из окна конверт, который учитель попросил ее передать «красивому молодому человеку, похожему на актера». Стуки поймал письмо на лету.

Инспектор вспомнил, как много лет назад Джеретто заходил к ним в убойный отдел и принимался перечислять имена тех, кто расписывался на памятниках и стенах исторических зданий. Стуки и его коллеги всякий раз пытались объяснить учителю, что их отдел этим не занимается. На что тот убежденно отвечал, что все должны этим заниматься, потому что люди размножаются, а исторические памятники нет.

Стуки прочитал письмо учителя Джеретто. Действительно, он был на похоронах уполномоченного магистрата по водным делам, очень известного в городе. И многие лица из списка, который оставил учителю Стуки, тоже там были, в том числе инспектор Скарпа. По поводу женщин, которые снимали квартиры у Арвида Берге, учитель написал только одно слово: карампаны. Ни для кого не секрет, чем в Венеции занимаются карампаны[72].

* * *

Инспектор Стуки вернулся на Джудекку. Он зашел в дом со стороны огорода и остановился перед каменной ванной с водой. Им овладело острое желание схватить лопату и выкопать туристов.

«Эта старуха и не на такое способна», – подумал Стуки.

Синьора Елена наблюдала за инспектором с террасы в окружении своих котов со стоящими трубой хвостами. Стуки представил, как по ночам, когда все крепко спали, эта старушка – божий одуванчик впитывала из венецианского воздуха магическую силу, благодаря которой обретала способность перемещать по всему дому тела туристов, выносить их на своих плечах на террасу, спускаться с ними по лестнице, чтобы похоронить их под ванной в собственноручно вырытой для этой цели глубокой яме.

– Как вы себя сегодня чувствуете, синьора?

– Вы сыграли для меня в лотерею?

– Конечно.

– И мы выиграли?

Стуки на секунду заколебался.

– Пятьдесят евро, синьора.

– Не очень-то много. Почему вы так мало поставили?

– Пока я плыл на вапоретто, у меня украли почти все деньги. Но сейчас я поднимусь к себе и принесу вам ваш выигрыш.

– Я же вас предупреждала, что на вапоретто воруют! Не иначе, дело рук этих вшивых туристов.

– Ну, не факт, – попытался успокоить ее Стуки, пока они взбирались по винтовой лестнице. – В Венеции тоже не все жители святые.

– Это правда! В некоторых районах живут одни проходимцы.

– Не говорите так.

– Мой друг-судья именно так их и называл: проходимцы!

– У вас был друг-судья?

– Да, но он уже умер.

– Мне очень жаль.

– Судья по водным делам.

– Как вы сказали? Не бывает судей по водным делам.

– А он был судья, я это хорошо помню. Все преступления на воде – на вапоретто, вдоль каналов, в порту – были в его компетенции.

– Разве что так.

– А еще мой друг расследовал убийства Полуночного человека.

– Правда?

– Да. Но я его попросила не сажать Полуночного человека в тюрьму, иначе кто будет наказывать плохих туристов?

– И он вас послушался?

– Конечно, мы ведь были большими друзьями. Я приглашала судью со всей семьей на ужин три раза в год. Он приходил с женой, двумя детьми и с внуком, сыном старшей дочери, его единственным наследником. Впоследствии этому мальчику пришлось многое перенести.

– Наркотики?

– Нет, другое. Юноша сам себя поджег. Судья так страдал! Они потратили целое состояние, чтобы дать ему новое лицо, но ничего не помогло. Видели бы вы этого молодого человека, как он ужасно выглядит.

– Антимама! Поджечь самого себя. От несчастной любви, наверное?

– От любви? Ничего подобного! У него были правильные номера, и он их не сыграл. Такая трагедия!

– Ах, это!

Инспектор Стуки и синьора Елена посмотрели друг на друга.

– Скажите, этот ваш друг, он точно был судьей? Не магистрат по водным делам?

– Судья, я вам говорю.

– Понятно.

* * *

Кузен Ростам ожидал инспектора Стуки на лестнице вокзала Санта-Лючия. В новой белой рубашке мужчина казался официантом, который в прошлом работал охранником. Но волосы он все-таки привел в порядок. Увидев подходившего к нему Ростама, Стуки приободрился: кузен шел быстрым, уверенным шагом и имел хорошую осанку. Никак нельзя было сказать, что он зарабатывал себе на жизнь тем, что продавал автомобильные запчасти, что бы это ни означало в таком городе, как Тегеран.

– Салам, – поприветствовал родственника Ростам, – S’il vous plaît, parlez-vous français, oui?[73]

Из того, что в этом понимал Стуки, его кузен действительно хорошо говорил по-французски: бегло и с прекрасным произношением. При этом Ростам слегка жестикулировал поднятыми и раскрытыми ладонями, словно молясь. Так его французский звучал еще более убедительно, с легким оттенком духовности.

Чтобы поддержать разговор, Стуки на чистом итальянском языке стал объяснять кузену, что тот должен будет делать. Ростам уже получил исчерпывающие объяснения от дяди Сайруса, который заставил племянника повторить все несколько раз, чтобы убедиться, что тот все хорошо запомнил.

Кузену нужно было пройти к столу, за которым, во главе с господином Вианелло, шла игра в шмен-де-фер. Далее Ростам должен был время от времени ставить по минимуму и при этом много говорить по-французски, рассказывая любые бредни по поводу месье Осписа Дюфура. Другими словами, как можно больше действовать на нервы крупье и игрокам, подмечая малейшие детали того, как они реагируют на его слова. В том числе и упорное молчание.

– Oui, allez![74] – сказал кузену Стуки, глядя на него с легким беспокойством.

…Из казино Ростам вышел очень довольный. Он выиграл восемьсот евро и блаженно улыбался. Мужчина осмотрелся в надежде увидеть Стуки. Подождал несколько минут, глядя на выходящих из заведения посетителей, а потом зашагал по улице. Инспектор Стуки, наблюдал за кузеном с противоположной стороны улицы. В какой-то момент ему показалось, что один тип, появившийся ниоткуда, стал двигаться по следам Ростама. Стуки осторожно пошел за ним. Может быть, из-за еле слышного шума шагов, но незнакомец неожиданно ускорил шаг, обогнал Ростама и растворился в темноте венецианской ночи.

Антимама!

– Мерси, – сказал Стуки, подойдя к кузену.

Инспектор объяснил ему жестами, что тот должен будет по телефону рассказать о своих наблюдениях дяде Сайрусу. Потом Стуки снял родственнику номер в гостинице, где он мог бы провести остаток ночи, так как следующий поезд в Тревизо отправлялся только утром. А сам исчез среди каналов и темных набережных. В голове у инспектора роилось множество мыслей.

Дорогая редакция!

Из волшебного фонаря какой-то шарлатан показывает нам Новый мир: Венеция промышленная и милитаризованная. Да здравствуют металлические мосты и фабричные трубы! Добро пожаловать в царство божественного Электрического света!

А для электричества необходима электростанция Фузина[75] со своей пылью, микрочастицами, соединениями серы и всего остального. Очень жаль памятники архитектуры. Фабричные трубы с гривами ядовитого дыма извергают винилмонохлорид. Это слово кажется футуристическим; в некотором смысле так оно и есть.

Легко говорить о будущем. Но будущего не существует. Потому что, когда оно наконец наступает, это уже нечто совсем другое, не такое, каким мы его себе представляли. Будущее может быть атомным, как Хиросима. И какой тогда смысл говорить о будущем? Потому что радиация изменяет ДНК, которая определяет грядущее каждого организма? Ну, если только так…

Но прелесть Венеции в том, что клубящиеся дымом фабрики исчезнут раньше дворцов, электричества будет меньше, чем голубей, а на Фузине будут вынуждены установить фильтры на дымоходы. Затем построят мосты из стекла…

Венеция любила меня как могла: снизу, с ног, но не называя меня кочевником, путешественником, бродягой. Отсчитывая время не тиканьем, не потоком песчинок в песочных часах, а ударами по камню, оттисками литейной печи, каменными блоками в тачках, досками, столбами, бревнами и гвоздями. Эти ноги принадлежат не исследователю, а естеству, посланному, чтобы быть найденным. Наброски шедевров искусства на стадии эмбриона, клубок нервных клеток, которым необходим импринтинг, лабиринт, карниз, площадь.

Когда я смотрю в волшебный фонарь, я вижу, что в Новом мире открыли мощные лекарства, но ни одно из них не обладает силой Венеции. Я очень хорошо знаю, что существуют города, подобные токсинам. В них чувствуешь себя безликой бактерией, в ожидании чего-то, что пройдет, чего-то, что закроется и что откроется. В ожидании момента, когда придется платить по счетам, звонка в дверь пришедшего к вам в дом почтальона, который скажет: «Срочная телеграмма!» Возможно, даже в ожидании несчастья.

Токсичные города окружают нас. Их имена известны, они вселяют ужас, они расположились на картах, как пауки на стене. Плотоядные города. После заключения договора об аренде и получения свидетельства о регистрации они впрыскивают свои яды, которые разъедают человека изнутри. Лица людей приобретают неестественно желтый цвет, не как шафран, не как пыльца лилии, а как жир, мигрирующий под кожу.

А еще есть города-целители. Которые любят жизнь. Они борются с холестерином, мышечной ленью, активируют перистальтику кишечника, улучшают работу кровеносной системы, стабилизируют сердцебиение, стимулируют зрительную систему и выбросы эндорфинов. И заставляют нас улыбаться. Даже душой.

Я хотел бы, чтобы туристы поняли спасительное значение таких городов. Чтобы, войдя в город, они отдались его энергетическому полю, позволили себя вести, и чтобы каждый сыграл ту роль, которую назначит ему город, обладающий тысячелетней мудростью и глубоким знанием человеческих душ.

Может даже так случиться, что все влюбленные туристы внезапно начнут целоваться на каждой улочке, вдоль каждого канала и внутри старинных лавочек, словно по звонку колокольчика или в ответ на очередной удар колокола на башне, – но не ради случайного проявления чувств, а благодаря некоей коллективной синхронности, передающейся от человека к человеку.

Я знаю, что этот город спас больше людей, чем антибиотики. Тот, кто глубоко его понял, приходит сюда за спасением.

Если же толпы людей будут уезжать отсюда с той же грязью в душе, с которой они приехали, с тем же давящим клубком неразрешимых проблем, то какой смысл во всех этих усилиях, которые нам, жителям города, приходится прилагать, и неудобствах, которые мы при этом испытываем? Зачем тогда спасать Венецию от вод? Если бы этот город делал людей несчастными, я бы изрешетил его. Дыры, дыры повсюду! Как нам избежать страданий этой агонии?

В ожидании возродились бы кабаки. Таверны. Винные погреба. Нектар и мальвазия. Пили бы везде, даже на вапоретто. Пила бы и синьора, развешивающая белье на веревках между домами, и научный сотрудник Государственного архива. Пили бы в библиотеке Марциана на площади Святого Марка и на пароме, который плывет на кладбищенский остров Сан-Микеле. На колоритном острове Маццорбо и на скамейке на площади Святой Маргариты – все бы пили.

– Будешь рыбу?

– Давай сначала выпьем.

Мы никогда не чувствовали себя лучше…

Дож Лодовико Манин

…и на этом хватит

Март 2007

29 июля

Вторник

Есть момент дня, словно подвешенный в воздухе, – раннее утро, когда кажется, что тишина и свет неразрывно связаны между собой. Эти мгновения наполнены иллюзией, что мир постоянен, что в нем все обнимается, переплетается и взаимопроникает: люди, деревья, камни, жидкости и воздушные пары. Когда грезится, что вы слышите шуршание камней в Доломитах, которые очень медленно, песчинка за песчинкой, разрушаются и уносятся реками в море.

Это не щедрость: горцы не любят тех, кто приходит с равнин, предъявляя права на их старинную геологическую собственность. Горы не любят равнину, а реки не любят море, в котором исчезают навсегда. Реки подчинены законам движения жидкостей и силе гравитации. Буйные потоки восстают, грохочут и пытаются выйти из русла, которое им предоставила равнина, – все это для того, чтобы как можно дольше не впадать в море. А изгибы рек – это естественная попытка отдалить момент своего конца.

Укрепляя берега рек, человек вручает их морю. Когда море и река договариваются о временном перемирии, рождаются лагуны – места, где конфликты утихают, где реки и море перенимают друг у друга ритм постепенного смешивания через приливы и отливы. Тот, кто управляет лагуной, управляет всей этой территорией. Кто теряет власть над лагуной, у того не будет земель, которыми нужно управлять.

Стуки сидел на скамейке на набережной Дзаттере и смотрел на лежащий напротив остров Джудекка. Этой ночью он прошагал многие километры по погруженным в сон улицам Венеции. Инспектор пытался вообразить, о чем мог тревожиться тот, кто правил этим великолепным городом, и представлял, какая тоска охватывала этого человека по вечерам. В темноте самых мрачных ночей он, должно быть, казался себе каменотесом в каменоломне и фантазировал, что это он вымостил камнем каждую пядь дорог. И что пышные дворцы, возведенные из нескольких слоев компактных, низкопористых пород, с облицовкой из веронского красного мрамора и гладкими каменными полами из брекчии[76] – тоже его работа. Словно настоящий эксперт, правитель даже произносил подходящие случаю термины, проверяя качество материалов, которые он один за другим помещал в свои сны. Вот крохотное отверстие в мраморе, будто оставленное камнеедом, – так называемое «тароло», и твердые узелки конкрементов, окруженные более рыхлой породой.

В самое последнее мгновение, уже перед пробуждением, наступал миг разрушения. В то время как сон постепенно растворялся в волнах звуков, внезапное дуновение ветра касалось этих шероховатых поверхностей, вода проникала в них, и фантастическое каменное место разбухало и неизменно распадалось на части. Каждое утро, охваченный ужасом, правитель стучал по стенам своей спальни с криком: «Город! Что с городом?»

Стуки вспомнил, как в детстве он думал, что его мама Парванех умела превращаться в ящерицу. Мальчику казалось, что именно так маме удавалось утром выскользнуть из дома, чтобы погреться на солнышке, застывая на спинках скамеек вдоль набережных Венеции. Мамы не было до самого вечера, пока не приходил с работы отец и они со Стуки не отправлялись ее искать. Они находили Парванех у лагуны. Женщина позволяла шуму воды заворожить себя, будто водная стихия была в состоянии сообщить ей какой-то секрет, код жизни, числа удачи.

Стуки смотрел на чирикающих воробьев, которые, словно бросая вызов гравитации, прыгали по самому краю набережной. Инспектор прислушивался к шуму шагов вечно спешащих куда-то людей. Утратившее свою стабильность человечество, неустойчивое и торопливое, поверхностное и потерянное.

Когда маленький Стуки сопровождал маму на прогулку и она разрешала ему погулять поблизости, не уходя слишком далеко, мальчик иногда пробирался украдкой в здание Дворца правосудия. Длинные коридоры, залы с большими окнами и осыпавшейся по некоторым углам штукатуркой. И те высоченные потолки, из-за которых у подсудимых, вероятно, складывалось впечатление, что их судят великаны.

Время от времени родители отпускали Стуки на рыбалку. Случалось, что его подвозили лодки, которые везли товары на острова Мурано, Бурано и еще дальше. Но гораздо чаще Стуки можно было увидеть с удочкой на одной из набережных города. Мальчик забрасывал леску, предварительно нанизав на крючок протухших креветок, которых выпрашивал на рыбном базаре. Стуки ловил камбалу, но для него это было только поводом прийти сюда, чтобы услышать эхо двигателей кораблей, пересекающих Адриатику, а еще – чтобы понаблюдать за людьми, замершими на деревянных и каменных мостах. Стуки наслаждался любопытством взрослых, которые на мгновение останавливались заглянуть в ведерко, в котором плавала его добыча. Заслышав звон колоколов, Стуки воображал, как он парит на крыльях чайки, лавируя между воздушными вихрями и гребнями волн.

Инспектор Стуки посмотрел на часы: время уже было подходящим. Немного хриплым ото сна голосом дядя Сайрус рассказал племяннику все, что ему поведал Ростам. Кузен отнесся к своему заданию очень ответственно. Прежде всего, он завел знакомство с крупье, которому при каждом удобном случае напоминал про Осписа Дюфура. Ростам смог убедить всех присутствующих в том, что француз был не только его компаньоном по бизнесу, но и очень близким другом, чуть ли не братом, и что он хорошо знал всех детей Дюфура. А еще был наслышан о невероятном везении в игре своего друга. И что он тоже хотел выигрывать как Дюфур, тогда бы уж он не поскупился на чаевые.

– Как отреагировал на это господин Вианелло?

– Даже глазом не моргнул. Мило улыбался в ответ.

– Улыбался?

– Так сказал Ростам.

– Что-то еще?

– Его немного раздражало, когда Ростам называл себя маркизом чего-то там.

– Маркизом де Сен-Руан?

– Да, им.

– Так, говоришь, господину Вианелло это не очень пришлось по душе?

– Твой кузен утверждал, что тот каждый раз морщился.

* * *

– Выйдем в лагуну? Прогуляемся?

Инспектор Стуки позвонил Скарпе и понял, что его друг тоже провел бессонную ночь. Коллега объяснил Стуки, где пришвартована его моторная лодка. В этот час в лагуне можно было встретить довольно много людей, возившихся с моторами или парусами. Кто-то из них даже ночевал в своих плавучих домах, из которых в этот час поднимался наверх аромат свежесваренного кофе.

– Я захватил с собой воду, – сообщил Скарпа, доставая небольшую морозильную камеру.

Стуки подождал, пока его друг проделал все необходимые проверочные операции, положил подушку у руля и, наконец, отдал концы. Затарахтел мотор, и лодка осторожно и деликатно заскользила среди других судов.

Несмотря на то что размеры лагуны несопоставимы с размером Земли – всего лишь точка на карте, не больше! – навигация по ней восстанавливает нужную перспективу. Очертания отмелей кажутся далекими, как звезды, а морской горизонт ощущается даже тогда, когда он еще не различим невооруженным глазом.

– Я покажу тебе фламинго на розовом озере, – сказал Скарпа.

Коллега рассказывал Стуки, что совсем недавно, лавируя среди песчаных отмелей поблизости от острова Бакан, ему удалось увидеть вблизи черных и даже морских крачек, хотя он полагал, что эти птицы уже давно улетели поближе к дельте реки По.

Отлив обнажил чрево лагуны. Илистые отмели посылали ароматический сигнал крылатым обитателям: цаплям, бакланам, лысухам, уткам, радостным оттого, что сезон охоты закончился. Лимониум окрасил побережье лагуны в ярко-фиолетовый цвет. В стремительных водоворотах, словно жидкое серебро, двигалась кефаль.

Если бы они прибыли сюда рано утром, когда отлив был еще более заметным, они бы увидели гребцов лагуны – собирателей моллюсков с длинными деревянными граблями, а также забытых богом рыбаков, заснувших в своих лодках или сидящих в мраморной неподвижности в надежде, что клюнет кит или, на худой конец, тунец.

Они плыли практически в полной тишине, иногда переговариваясь отдельными словами или даже слогами, как настоящие моряки. И вдруг их взору предстали фламинго: на длинных, словно ходули ногах, машущие крыльями в розовом отсвете. Солнце продолжало свое величественное восхождение, сопровождаемое пением птиц: слияние универсального языка с венецианским диалектом, как чудо смешения вод.

– Выпьешь немного воды? – сказал Скарпа, протягивая другу бутылку пива.

– Ты знаешь, что я заходил к Микеле, на площадь Сан-Поло?

Скарпа чуть не выпустил из рук руль.

– На мой взгляд, она неплохо справляется, – добавил Стуки.

– Да, довольно хорошо, – отозвался Скарпа. – У нее даже появился мужчина, специалист по театру, почти актер.

– Твоя жена пошла по твоим стопам?

– Шутишь? Микела – серьезный человек.

– Если бы ты не был такой обезьяной, возможно, между вами все могло бы сложиться иначе.

– Может быть, ты и прав.

– Ты ревнуешь ее к этому почти актеру?

– Я? Перестань! Он хороший человек, я узнавал.

– Ясно. Ты за ними шпионил.

– Профессиональная деформация.

В течение нескольких минут никто из приятелей не проронил ни слова.

– Ты знал, что уполномоченный магистрата по водным делам был знаком с твоей тетей Еленой? – спросил Стуки.

– Нет, не знал.

– Они довольно близко дружили.

– Ты их обязательно достанешь, Стуки!

– Кого?

– Тех, из банды.

– Ты прав. Мы их достанем, Скарпа, мы их достанем…

Блики на воде. Нос лодки, рассекающий воды лагуны. Песчаные отмели.

30 июля

Среда

«Скорее всего, они еще не уехали!»

Инспектор Стуки с нетерпением ожидал звонка от агента Брунетти. Тереза должна была найти адрес Заппалорто по прозвищу Жанна д’Арк, который, если верить синьоре Елене, поджег себя, потому что не сыграл в лотерею счастливые числа. И совсем не из-за любви – впрочем, кто бы мог знать наверняка?

Стуки ходил взад и вперед по набережной Дзаттере, заставляя разлетаться стайки воробьев, сидящих по краям канала, словно воздушные гимнасты на трапеции.

– Он снимает какую-то конуру на Калле-делла-Ка-Матта, это по пути к району Санта-Марта, – раздался голос агента Брунетти.

– Замечательно! – ответил инспектор.

– Ну что, чемоданы собраны? – спросил Стуки, когда Жанна д’Арк наконец открыл ему дверь после почти полдюжины звонков.

– Мы уезжаем сегодня вечером, инспектор. Мне очень приятно, что вы зашли со мной попрощаться. Хотите, сходим к Моргану, выпьем по последней рюмашке в вашей компании.

– Почему бы и нет? Заодно и поболтаем.

Стуки решил начать издалека: с чувства, которое заставило страдать этого мужчину. Попытаться сжечь себя заживо от любви к женщине! До этого друзьям никогда еще не приходилось вести такой глубокий разговор. Инспектор Стуки чувствовал, что в этой ситуации нужно действовать чрезвычайно деликатно – все-таки огонь есть огонь.

– Она из Голландии, – начал рассказывать Жанна д’Арк, избегая взгляда Стуки, – жила с родителями и братом на корабле, стоявшем на якоре в порту Венеции. Судно было их домом. Семья путешествовала по морям, надолго останавливаясь в приморских городах Европы. Они пробыли в Венеции год.

– Еще бы! В таком-то городе! – воскликнул инспектор.

– Венеция им очень нравилась. Мать хотела остаться здесь подольше, может быть, еще на год, но судном управлял отец, который, наверное, боялся, что якорь заржавеет. Поэтому одним прекрасным утром он приказал всем собираться в дорогу.

– И эта новость потрясла вас до глубины души.

– Мы встречались с ней почти восемь месяцев, и она ни слова мне не сказала. Помню, я стоял на пирсе и старался привлечь внимание девушки: мне хотелось пригласить ее на прогулку. Вдруг вижу: судно начинает слегка вибрировать и медленно отходит от пристани.

– Как топором отрубила, – откликнулся Стуки.

– Пока корабль все дальше удалялся от берега, я безостановочно махал ей рукой. Рядом со мной одна женщина что-то чистила на пирсе, возле нее стояла бутыль с денатуратом. Я хватаю эту бутылку и бегу, бегу по пристани насколько хватает сил, чтобы…

– …поджечь самого себя.

– Я думал, что так она меня точно заметит. Как горящий в ночи факел…

– Те, кто уходят, часто предпочитают не оглядываться назад, – произнес Стуки.

– Я потерял сознание и ударился лицом о доски причала. Я, знаете ли, не выношу боли.

– С болью ужиться нелегко. Ваш дедушка тоже стал ее жертвой.

– Магистрат?

– Да. Между прочим, очень известная личность в городе. Я много о нем наслышан.

– Это правда. Мой дедушка был необыкновенным человеком. А еще он очень меня любил. Конечно, не так, как водную сеть Венеции, за которой следил.

– Представляю, какая это ответственность.

– Двести семьдесят тысяч квадратных километров водной поверхности. Крестоносец. Сейчас таких нет.

– «Оплот. Шахтер из Кандии»[77].

– Да, это был один из его самых любимых литературных персонажей. Если бы у моего дедушки были такие же крепкие плечи, как его моральные убеждения, он достиг бы замечательных высот в спорте.

– Расскажите мне больше о вашем дедушке. Каким он был?

– Может быть, я говорю так, потому что все еще люблю его. Мой отец его терпеть не мог. Он считал, что тот был излишне жестким и слишком принимал себя всерьез. Дедушка был очень верующим человеком: каждое воскресенье его можно было встретить в церкви Сан-Франческо-делла-Винья. И это тоже не нравилось моему отцу.

– Представляю, как страдал ваш дедушка, когда с вами случилось такое несчастье.

– Это произошло двенадцатого июля девяносто седьмого года. Мне было двадцать два года. Если бы это было в его власти, дедушка собрал бы по миру всех голландцев и…

– Что?

– Конечно, когда дедушка выходил из себя, он наводил ужас. Придя навестить меня в больницу, он сказал: «Ты, конечно, псих. Но тот, кто так заканчивает историю любви, будь то мужчина или женщина, не достоин называться человеком».

– Красиво.

– Да уж. И самое главное – не поспоришь.

– Однако ваш дедушка никогда не причинил бы вреда никому из туристов. Или я ошибаюсь?

– Нет, конечно. Письма, которые он отправлял в редакцию, были всего лишь мистификациями. Он любил пошутить, чтобы заставить других задуматься. В последние годы мы писали эти письма вместе. Так весело!

– А их не публиковали.

– Нет. Нельзя слишком иронизировать над туристами.

– Кажется, я начинаю понимать, почему вы стали специалистом по оползням и камнепадам.

– Я делаю все от меня зависящее, чтобы никто от них не пострадал.

Инспектор Стуки почти не слушал Моргана с его рассказами о ловушках на женские сердца в последние перед отъездом дни и о тех, которые он намеревался расставлять вдоль побережья Мадагаскара среди туземок и наследниц французских колониалистов.

Инспектору крепко впечатался в память образ старого командора шлюзов и дамб, управляющего приливами и отливами. Стуки представил, как тот шагает вдоль каналов Венеции и плачет при виде сузившейся и загаженной мусором лагуны, будто этот удивительный человек кожей чувствовал страдание каждой капли воды, которая текла по поверхности земли или просачивалась вглубь.

– Не забывайте народную мудрость, – сказал им Стуки на прощание. – Кто едет в дальние края, обязательно меняется. А тот, кто уезжает дураком, таким и остается. Привет Мадагаскару!

Это остров вызывал у инспектора горячий интерес, как и Коста-Рика. Впрочем, как и весь мир.

* * *

– Тереза, я хочу подарить тебе этот веер, надеюсь, ты на меня за это не рассердишься. Он пропитан охлаждающей жидкостью и действует на все виды гормонов. Так ты сможешь сохранять спокойствие и не отвлекаться, пока я буду рассказывать тебе обо всем, что понял.

Стуки и агент Брунетти обошли по периметру площадь Санта-Мария-Формоза, затем женщина потащила инспектора на скамейку и раскрыла веер с нарисованными на нем иероглифами

– Я вернулся на Кампо-Сан-Поло, где живет Микела, со всеми теми фотографиями погибших туристов, которые ты мне дала. И я клянусь тебе, я тебе клянусь, – воскликнул Стуки, – я был уверен, что местные жители узнают на фотографии Берге. Я не сомневался, что банкир вел и там свой бизнес, а квартира Микелы как раз подходит к случаю.

– Знаешь, это похоже на правду. Жюппе наверняка продал бы квартиру норвежцу, потому что ему как владельцу квартиры уже почти два года не удавалось выселить оттуда жену инспектора Скарпы.

– Верно, с тех пор как она осталась одна в этой квартире, – продолжил Стуки. – И действительно, как только я показал фотографию Жюппе, официант из бара на площади узнал в нем мужчину, с которым спорила Микела. Я обрадовался и решил спросить в газетном киоске, есть ли у них иностранная пресса. И оказалось, что да, есть. Прекрасно! Я подумал, что банкиру понравилась бы эта маленькая деталь. Тогда я показал владельцу киоска фотографию Арвида Берге, но тот сразу замотал головой, будто понюхал рыбу из супермаркета.

– Он не узнал его?

– Сказал, что никогда его не видел. Тогда я показал газетчику фотографию Дюфура. По его словам, француз приходил сюда несколько месяцев назад, причем не один раз.

– Оспис Дюфур?

– Да, он. Я снова показываю ему фотографию Жюппе. Продавец газет ответил, что видел его вместе с Дюфуром, они разговаривали с Микелой.

Веер Терезы Брунетти лихорадочно мелькал, словно лопасти вентилятора. Стуки рассказывал дальше.

– Потом я пошел к нотариусу, у которого Берге и Жюппе оформляли документы на куплю-продажу квартир. И оказалось, что и Дюфур с Жюппе тоже оформляли бумаги.

– Только Дюфур стал кормом для рыб, так и на закончив сделку.

– Точно! А что касается квартиры Микелы, Берге оказался ни при чем.

– Таким образом, – заключила агент Брунетти, – ты хочешь сказать, что вся эта озабоченность по поводу смерти Дюфура была связана лишь с тем, что он вел дела с Жюппе, который, в свою очередь, хорошо знал начальника полиции? А бедного Берге замочили, как селедку в рассоле, за его связь с женщиной-жирафом? И что Жюппе был убит при содействии…

– Кого?

– Скажи ты. Лично у меня не хватает на это смелости.

– У меня тоже.

31 июля

Четверг

Покупая веер для Терезы Брунетти, Стуки разговорился с продавщицей сувениров. Женщина рассказала полицейскому, что три нарисованных на веере иероглифа выражали японскую концепцию творчества. Инспектору это понравилось. Еще ему понравилась продавщица. Особенно когда женщина захотела во что бы то ни стало объяснить Стуки, что означала каждая идеограмма в отдельности: наблюдать, разделять и соединять.

– Это точно? – спросил Стуки.

– Более или менее, – улыбнулась продавщица.

– Потому что в этих трех словах заключен универсальный метод расследования преступлений.

– Вы полицейский? – спросила женщина.

Стуки задумался и не ответил. Инспектор размышлял о том, что сейчас, когда он разделил целое на множество элементов, необходимо снова соединить их между собой. А это, пожалуй, было труднее всего.

* * *

Стуки ждал инспектора Скарпу на скамейке на площади Святой-Маргариты. Скарпа опаздывал, и, честно говоря, Стуки даже не был уверен, что его коллега придет. Однако, зная своего друга, он был готов поспорить, что тот крошечный полицейский, который дежурил в миниатюрном полицейском участке в каком-то из отделов головного мозга инспектора Скарпы, все-таки примет вызов.

Наверное, нелегко быть человеком высокого роста. Когда ты маленький, то находишься ближе к центру тяжести Земли, и мысли от этого только выигрывают: они становятся конкретными и заземленными. Совсем другое дело, когда головной мозг находится высоко, там, где гравитация ощущается гораздо меньше. Естественно, с точки зрения физики разница минимальна, но ведь наш мозг – это крайне чувствительный механизм, и он неизбежно улавливает такие изменения. Чем дальше от земли, тем больше мысли и идеи стремятся ввысь и улетучиваются сразу после рождения. Поднимаешь глаза к небу – а они уже там, среди облаков. Мысли и идеи ведь сделаны не из глины, известняка, камней или кирпичей. Они созданы из легчайшей субстанции: эфира, гелия, водорода и невесомых паров.

Скарпа подошел к нему со спины. Странно, как это Стуки его раньше не заметил. Волосы взлохмачены, дышит тяжело, но не потому, что спешил, а из-за вулкана чувств, сжимающих артерии.

– Все началось с Осписа Дюфура, я прав?

…В то время Скарпа расследовал гибель русского, тогда еще последнего из утонувших туристов. В целях расследования ему приходилось бывать в казино. Хотя, возможно, в игорное заведение Скарпа ходил, подчиняясь своим желаниям, из-за той зависимости от азартных игр, которая была прописана в рецессивных генах всей его семьи. Не суть. Инспектору Скарпе довелось присутствовать при нескольких шумных препирательствах Дюфура с крупье, в частности, с господином Вианелло, который даже на рабочем месте не особо выбирал выражения.

В одну из темных венецианских ночей, выйдя из казино, француз утонул в канале. Не прошло и часа после трагедии, как инспектор Скарпа прибыл на место происшествия. Как только он увидел труп француза, на Скарпу, по его словам, нашло озарение.

– Понимаешь, Стуки? Я понял все, будто это произошло на моих глазах. Такая удача!

– Надо же, Скарпа, как тебе повезло!

– Все собранные улики совпали в один момент. Я наконец-то понял правду о подозреваемых. Но для этого мне пришлось изрядно попотеть прежде. Одной удачи недостаточно, ты это знаешь лучше меня.

– Конечно! Один процент удачи и девяносто девять процентов тяжелого труда.

– Я проявил максимум терпения с Вианелло, и мне удалось вычислить часть банды. Собираю показания, узнаю адреса. И когда я уже был практически готов насыпать соли на хвост этим пройдохам…

– …случилось непредвиденное.

– Умирает уполномоченный магистрата по видным делам. Я был на его похоронах, и всех их видел, тех и других…

– Однако Берге не был связан с квартирой Микелы. Здесь ты ошибся.

– Как ты обо всем догадался? – спросил Скарпа и посмотрел на свои руки. Он развернул крупные ладони так, словно собирался читать дневник или рецепт пирога счастья. – Ты знаешь, что такое любовь, Стуки?

Странно, но инспектор Стуки не чувствовал негодования. Если честно, он не был даже удивлен. В голосе полицейского сквозило разочарование, но он знал, что сможет это пережить.

– Скажи мне ты, Скарпа.

– Это как веревка, которой альпинисты привязываются друг к другу.

– Веревка?

– Да, между мной и Микелой.

– С твоей стороны веревка была что-то уж слишком длинной.

Это правда, Скарпа и его жена никогда не понимали друг друга до конца. Кроме того, у него были и другие женщины, «твои другие», как называла их Микела.

– Но для меня они ничего не значили. Как, впрочем, и я для них. Ты думаешь, Стуки, я этого не понимал? Мы с Микелой существовали рядом друг с другом, как два маленьких острова.

Стуки подумал, что и ему была близка идея о людях как островах.

– Мы возводили между нами только временные мосты, как тот, который устанавливают на время праздника Реденторе. Сегодня есть, а завтра нет. Возможность вспомнить, откуда ты родом, но у которой есть свой срок. Однако, как бы то ни было, Микела оставалась под моей защитой. А я уважаю взятые на себя обязательства.

– Я знаю, – отозвался Стуки.

– Они хотели выставить ее на улицу, понимаешь?

Стуки промолчал.

– Она связалась с тем почти актером, который оформляет сцену в театре. Но дать Микеле дом – для такого, как он, это уже было слишком сложно. Протянуть руку помощи своей женщине, попавшей в беду!

Стуки пристально смотрел на своего друга.

– Ты же говорил, что он хороший человек.

– Мы все хорошие люди.

Скарпа много раз следил за ними, когда те прогуливались по улицам Венеции. «Почти актер» шагал и играл роль. Руки его порхали, он то обнимал Микелу, прижимая к себе, то отдалялся от нее и вставал перед ней с поклоном. Та еще кукла! Бедная Микела.

Каждый вечер этот тип возвращался в свой чистенький дом к жене, которая ходила за покупками и готовила ему ужин. Душ, фен и лосьон после бритья по утрам. Микеле он не помогал материально, но приносил ей театральные сценарии и играл перед ней роли, которые в театре доставались другим. Коломбина и Панталоне![78]

– А когда его возлюбленную выбросили бы на улицу, куда бы он ее привел? В театральную гримерную? На галерку зрительного зала? Ты можешь мне на это ответить?

Стуки дал своему другу выговориться. Он наконец-то понял, почему в документах расследования не было абсолютно никакой информации про Дона по прозвищу Медведь. Ни строчки. Скарпа позаботился о том, чтобы убрать все, что касалось Джакомето, прежде чем давать Стуки читать бумаги.

Инспектор Скарпа смотрел на Стуки потухшим взглядом.

– Скарпа, ты бы смог застрелить Дона, чтобы от него избавиться? Ты бы выстрелил в Медведя?

С грустью в душе Стуки проводил Скарпу в полицейское управление, где тот сделал спонтанные заявления. Комиссар полиции глотал слюну на протяжении всего допроса, закончившегося выдачей ордера на арест Джакомето Дона. В последний раз Медведя видели недалеко от его дома. Возможно, тот начал кое-что подозревать: полицейские потратили на поиски целый день, но Медведя не нашли. Домой Джакомето так и не явился. Не было Дона и в тех местах, где он обычно появлялся в течение дня: никто не видел его самого, и не слышал тарахтения его тачки по мостовой. Джакомето инстинктивно почувствовал нечто, носившееся, как чайка, в морском воздухе, и затаился. «Что хорошего есть в Венеции, – подумал Стуки, – так это то, что жители не только рассказывают тебе о других, но и другим докладывают о тебе».

«Медведь – это и есть Полуночный человек», – заключил Стуки. Он стал размышлять над тем, брать ли ему с собой агента Брунетти. Кто знает, достаточно ли быстро она бегает?

– Очень быстро! Хочешь, поспорим?

– На короткие дистанции – возможно. Я посмотрю на тебя, когда тебе придется пробежать всю улицу.

Впрочем, у патрулирования в паре были свои преимущества.

– Микела ожидала, что Скарпа решит ее проблему с квартирой, – сказала Тереза.

– Да, так оно и было.

– Скарпа рассчитывал, что ему как полицейскому господин Жюппе пойдет навстречу, но тот не собирался этого делать.

– Ублюдок.

– Ты слышала, что сказал Скарпа? Что Жюппе заявил ему, будто уже продал квартиру одному весьма важному покупателю, поэтому назад дороги не было.

– Он сказал это, чтобы Скарпа ему больше не надоедал. Тот, наверное, его просто преследовал.

– Как Скарпе пришло в голову разбираться, кем был этот таинственный покупатель, и вообще, совать нос в дела Жюппе?

– Так он обнаружил, что француз продал два дома норвежскому банкиру и стал собирать информацию и о нем: о его собственности, как тот ею распоряжался и кому сдавал. А еще инспектор Скарпа выяснил, что женщина-жираф была любовницей норвежца.

– Каким образом?

– Не забывай, что Скарпа полицейский, у него чутье.

– Несмотря на это, дальше он стал совершать одну глупость за другой.

– Точно!

– Как, например, фотографировать банкира, гуляющего с любовницей по улицам Венеции, и пытаться его этим шантажировать. Снимки в обмен на отказ приобретать квартиру, в которой жила Микела.

– Мне кажется, я даже слышу его голос: «Забудь о квартире моей жены, иначе у тебя будет много проблем!» Должно быть, банкир смеялся над ним, как сумасшедший.

Ведь Арвид Берге не боялся скандала, его это ничуть не волновало. «От этого пострадает только ваше мужское достоинство», – так ответил он инспектору по-английски. Скарпа его в целом понял – как и то, что Берге не зря считался одним из самых влиятельных финансистов и что крутыми могут быть не только гангстеры, но и банкиры тоже.

– Мне все равно трудно представить, что Скарпа был настолько глуп, чтобы в итоге послать фотографии мужу-политику, – произнесла Брунетти.

– И тем не менее он это сделал.

– Так кто же все-таки убил норвежца? Кто-то из банды или обманутый муж?

Стуки молчал. В памяти у него всплыли последние слова инспектора Скарпы, которые тот сказал своему другу при прощании: «Ты, Стуки, должен был узнать, был ли Берге убит кем-то из банды. Для этого я тебя и позвал, потому что только ты в состоянии это сделать»,

– Стуки, по-твоему, это было дело рук банды?

– Скарпа, банда не мстит за рогоносцев. Они считают, что защищают Венецию.

– Но ты же знаешь, кого норвежец селил в свои квартиры. Когда он у себя в Осло жарил на гриле филе лосося или рога северного оленя, он точно хвастался друзьям, что в Венеции у него есть шесть прекрасных квартир с шестью отличными шлюхами внутри. Ты ведь тоже так думаешь?

– Пять. Шестая была подставным лицом и находилась в его личном пользовании.

– Но остальные были шлюхами!

– Или женщинами довольно свободных взглядов.

– В конце концов, роль Буффало Билла взял на себя Скарпа, а я только создавал ему алиби, – вздохнул Стуки.

– Я не понимаю.

– Тереза, я должен был только подтвердить факт существования банды во главе с уполномоченным магистрата по водным делам. Скарпа нарочно подсунул нам те два трупа: банкира, потому что хотел верить, что тот стал жертвой возродившейся банды, и Жюппе.

– Смерть Жюппе была ошибкой человека, который настолько запутался, что принял саму проблему за способ ее разрешения.

– Это ты о Дона?

– О нем.

– Конечно, если убийства Берге и Жюппе были раскрыты только после того, как к расследованию подключился ты, это означает, что ты все сделал правильно.

– Ты хочешь сказать, что я лучше Скарпы?

– Нет, я хочу сказать, что он считает тебя хорошим полицейским.

– Скарпа тоже неплохой полицейский. Проблема в том, что он оставляет желать лучшего как человек. Если бы можно было быть полицейским без того, чтобы оставаться человеком…

– Но это невозможно.

– Агент Брунетти, я думаю, что людям нужно перестать рассказывать себе сказки о том, что человеческие существа сложны, полны оттенков и удивительны даже в проявлении зла. Многие люди просто психически больны. Они воспитывают и обучают других душевнобольных, и когда их количество становится значительным, все общество начинает двигаться в сторону безумия, лишенного всякого смысла, поскольку управляется оно психически нездоровыми людьми.

– Ты злишься на Скарпу?

«На Скарпу, этого идиота!» – подумал Стуки, но не произнес этого вслух.

– Как ты думаешь, куда делся Дона? – спросила агент Брунетти.

– Он однозначно знает в Венеции все ходы и выходы: хранилища, подвалы, склады… Кстати, ты помнишь цементную подставку для зонта, привязанную к ногам Жюппе вместо груза?

– Конечно!

– Я никак не мог понять, откуда она взялась. И вот, прошлой ночью, мне пришла в голову мысль сходить посмотреть, есть ли у кондитерской на площади Дзаниполо склад в районе моста Конзафельци.

– И что, есть?

– В нескольких метрах от моста. А для такого, как Медведь, открыть любую дверь – пара пустяков.

– А что, если Дона затаился на каком-нибудь складе?

– Но сегодня ночью он выйдет, чтобы убедиться, что его не предали.

– А если сбежит на материк?

– Я думаю, что если бы Джакомето захотел сбежать, он рванул бы через Адриатику. Направился бы в края пиратов, а не к фермерам, которые выращивают кукурузу. Тереза, как по-твоему, что бы сделал Скарпа с Медведем?

– Ты меня спрашиваешь, мог ли Скарпа как-то заставить Джакомето молчать?

– Он позволил взять себя. Может, это и есть способ? Что-то здесь не сходится, я не уверен, – пробормотал Стуки. – Я обязательно должен поговорить с учителем, – заявил инспектор Стуки, зная наперед, что Тереза его не поймет.

– Но так мы только потеряем время! – запротестовала агент Брунетти.

– Возможно, – ответил Стуки.

Он все-таки взял Терезу с собой. Вместе они пошли к дому учителя Джеретто. Стуки остановился поблизости от дома и попросил агента Брунетти позвонить в домофон.

– А что я должна сказать, если кто-то выйдет?

– Если выйдет мужчина, скажи, что тебя посылает Стуки, и спроси у него, где может прятаться такой, как Медведь. Учитель знает все потаенные уголки города. Он может дать нам дельный совет.

– А почему ты сам не пойдешь?

– Потому что я понял, что учитель не хочет со мной встречаться.

Нажав на кнопку домофона, Брунетти застыла в ожидании. Через пару минут инспектор заметил в окне какое-то движение, кажется, даже послышался чей-то голос, но со своего наблюдательного пункта Стуки не смог ничего разобрать. Наконец дверь открылась, и Тереза исчезла в подъезде.

Женщина оставалась в доме больше часа и вышла оттуда почти бегом. Стуки ждал ее на углу дома, его горло сжимала тревога.

– Ну что?

– Ты знал, что он ходит на костылях?

– Антимама! Но почему?

– Не знаю. Джеретто почти ничего не сказал о себе. Впрочем, как и о тебе.

– Представляю…

– Я рассказала ему то, что знала и спросила его о Джакомето Дона. Учитель его знает. «Мелкий шулер», – так он отозвался о Медведе. И сказал, что тот может прятаться вокруг Арсенала или, еще проще, внутри любимой церкви его командора – уполномоченного магистрата по водным делам.

– Сан-Франческо-делла-Винья, – Стуки вспомнил свой разговор с Элвисом.

– Да, наверное.

– Я пойду к церкви, а ты иди к Арсеналу. Первый, кто обнаружит Медведя, звонит другому. Договорились?

– А у меня есть выбор?

Строгая и величественная, церковь Сан-Франческо-делла-Винья располагалась в достаточно уединенном месте, вдали от городского шума. Стуки предположил, что, скорее всего, она уже закрыта, но тут же вспомнил, что Медведю, словно черному ангелу, ничего не стоило проникнуть в любое пространство; его бы не остановило, что перед ним святое место.

Вдыхая запах нагретых солнцем камней, Стуки медленно продвигался вдоль фасада церкви. Инспектор дотронулся до ручки двери: как он и предполагал, дверь была заперта. Боковая дверца еле заметно дрогнула: похоже, открыто. Стуки стало немного не по себе. Он тихонько толкнул дверцу носком ботинка, стараясь смотреть по сторонам боковым зрением. Как легчайший вздох, Стуки проскользнул в темноту, усеянную огненными точками. Вокруг царила абсолютная тишина.

Медведь изо всех сил сдерживал прерывистое дыхание. Он увидел проблеск света от открывшейся двери и замер в ожидании. Джакомето еще не решил, как поступить: то ли спрятаться, то ли попытаться тайком улизнуть.

– Я должен перед тобой извиниться. Я совсем не хотел попасть в тебя из арбалета.

Каждое сказанное слово разносилось по церкви гулким эхом.

Значит, это Дона в него стрелял? Но тогда… Скарпа не поступил бы так неосторожно, используя Медведя во второй раз.

– И это я заходил к тебе ночью. Мне помог мой друг, владелец таверны, который добавил тебе в питье кое-что, для лучшего сна. Помнишь? Кто хорошо пьет, тот хорошо спит.

– Так это ты выкрал папки с документами Скарпы?

– Славного и отважного командора Скарпы!

– Зачем они тебе понадобились?

– Так, просто. Захотелось немного развлечься. Было забавно наблюдать за тобой все эти дни.

– Или же – чтобы проверить, не было ли в тех бумагах и твоего имени тоже. Вдруг Скарпа собирался тебя выдать?

– Может быть.

– Чтобы понять, был ли он действительно хорошим командором?

– Да, да.

– Скарпа никогда бы не стал вашим предводителем!

– А я говорю, что стал бы, – в голосе Дона не слышалось уважения, скорее, угадывалась ирония.

– Ты так уверен, что держал его за яйца? За ту услугу, которую ты оказал его жене?

– Браво! – Джакометто несколько раз медленно хлопнул в ладоши. – И как же ты догадался?

– Ты бы точно не захотел потерять такого клиента, как Жюппе, лишь бы только дать выход своему гневу. Нужно смотреть шире, правда?

– Синьора сама пришла ко мне с просьбой как-то повлиять на этого мерзавца – владельца квартиры. Она сказала, что и она, и ее муж уже на грани, и что со всеми этими туристами, которые падают в воду, одним больше, одним меньше…

– Ты сделал это, потому что предполагал шантажировать Скарпу? Ты хотел заставить инспектора принять на себя командование бандой.

– Кто хорошо спит, плохо не думает.

В темноте голос Джакомето стал постепенно удаляться.

– Кто плохо не думает, плохого не делает, – откликнулся Стуки.

– Кто плохого не делает, попадает в рай!

Стуки понял, что Медведь решил воспользоваться запасным выходом. Инспектор бросился вдогонку, натыкаясь в темноте на какие-то препятствия.

– Брунетти! Он здесь, в церкви Сан-Франческо. Я пытаюсь его задержать, – телефон в руках у Стуки слегка дрожал.

– Я знаю, он только что побежал в сторону церкви Санта-Джустина.

– Как? Разве ты не в Арсенале?

– Я знала, что ты отправишь меня в наименее вероятное место. Скотина, как и все мужики!

Стуки выскочил на улицу. Вдалеке он увидел фигуру агента Брунетти, бегущую что было сил. Впрочем, давайте говорить откровенно: Тереза бегала как женщина, а Медведь – как мужчина. Не как два легкоатлета, а как обычные мужчина и женщина, которые пытаются догнать друг друга. Одним рывком Дона оставил агента Брунетти далеко позади, и дистанция между ними продолжала увеличиваться. Тереза продержалась какое-то время, но вскоре схватилась за селезенку, которая, вероятно, приобрела у нее размеры плода на седьмом месяце беременности.

– Откуда-нибудь выбежит, – сказала Брунетти инспектору по телефону, отдуваясь от смеси гормонов и углекислого газа.

Стуки подумал, что теперь расстояние, разделяющее его и Медведя, было длинным, как свадебное путешествия туарега, – уж очень быстро Джакомето бегал. И даже сам Стуки, хоть он и мужчина, и полицейский, вряд ли догнал бы его. Инспектор стал лихорадочно думать, куда может направиться такой, как Медведь, когда понял, что его песенка спета и что он может опять загреметь в тюрьму, причем на этот раз не за четыре меховых воротника или за грубость полицейскому, а за убийство.

Инспектор увидел, как Дона выскочил на перекресток и через секунду исчез, будто Нельсон Мандела в галлюцинациях Моргана-Рефоско, как Полуночный человек синьоры Елены, или словно ночные призраки в полях во времена его детства: тени, которые никогда не показывали Стуки своего лица.

Инспектор попытался вспомнить, что находится в той части города, куда побежал Дона. Если бы Стуки был на месте Джакомето, он бы двинулся в сторону набережной Дзаттере, до Фондамента-дельи-Инкурабили. Но тогда все, что ему бы оставалось, – это броситься в канал напротив Джудекки, пробраться на один из тех больших кораблей, которые плывут в Грецию, и закончить свои дни на каком-нибудь Ионическом острове, продавая туристам мусаку. А с той стороны, где скрылся Медведь, была только Фондамента-Нова.

– Я направо, ты налево, – скомандовал Стуки, когда агент Брунетти наконец-то до него добралась.

Край лагуны, кромка воды, с видом на материк, – там, прижавшись к какой-то стене, их ждал Джакомо Дона по прозвищу Медведь. Увидев приближающихся к нему полицейских, он закричал:

– Они думают, что все мы созданы специально для них? Что жители города – всего лишь марионетки, Пульчинеллы, дежурящие у входа в гостиницы и рестораны? Что эта красота принадлежит им? А мы все, в ожидании чаевых, готовы им прислуживать? С протянутой рукой и в смиренном поклоне, словно нищие? Это наш город!

Глаза Медведя вылезли из орбит.

– Он был построен нашими предками, которые для этого вступали в схватку с морем. И только они знают, сколько соли им пришлось съесть. Это их ноздри с трепетом вдыхали соленый воздух, а глаза всегда были устремлены к горизонту, – устало продолжал Дона. – А эти приезжают сюда и требуют, чтобы мы изменились для них. Чтобы мы называли Long River[79] наш канал Гранде! Они бы с радостью поселили всех нас, венецианцев, в гетто, на задворки, а ведь когда-то там, в Серениссима, жили именно иностранцы!

У Стуки все перевернулось внутри. Нет, его не пугала ярость Медведя. Инспектор вдруг понял, что он столкнулся с человеком, которого невозможно переубедить, с тем, который умел убивать и делал это без колебаний.

Внезапно Медведь ринулся на инспектора Стуки и ударил его ногой, особо не разбирая, куда попал, и тут же бросился в рукопашную. Он схватил Стуки за рубашку, а затем, вцепившись в горло, повалил полицейского на землю.

«Надо же! – пронеслось в голове у Стуки. – Этот человек намеревается меня задушить. А ведь он сильный, как тягловая лошадь». Инспектор чуть было не засмеялся вслух от этой мысли. Внутри он разразился истерическим смехом, будто пытаясь таким образом напрячь мышцы шеи, чтобы защитить трахею и позволить воздуху и впредь беспрепятственно проникать в легкие. Но когда Медведь большими пальцами стал давить на кадык, Стуки решил, что ему был слишком дорог этот признак мужественности. Инспектор напрягся и ударил Джакомето головой в лицо. Тот заорал, не отпуская своей жертвы и представляя себя героическим защитником города, который держит в руках котел с раскаленной смолой или приготовился обнажить меч перед турком. Стуки попытался перевернуться на бок, чтобы Медведь потерял равновесие и ослабил хватку на его шее. Инспектору удалось приподняться.

Они прыгали друг перед другом, как два сверчка в любовном танце. Когда позади Дона появилась агент Брунетти, крича что-то, чего никто из них двоих не смог разобрать, Стуки ударил Медведя коленом в живот. Лицо Джакомето было залито кровью, изо рта вырывались проклятия и кровавая пена. Брунетти стукнула Дона по голове рукояткой пистолета. Медведь отключился, будто игрушка, у которой разрядились батарейки.

– Так у тебя все-таки есть пистолет! – прохрипел Стуки.

– Сам бы ты не справился.

– В конце концов, мы бы сошлись на мировой. Мне не хотелось делать ему слишком больно.

1 августа

Пятница

Тереза Брунетти не спала всю ночь. Стуки тоже не сомкнул глаз. Около четырех утра он попросил Терезу отвезти его на Джудекку на полицейской машине.

Наверное, синьоре Елене тоже не спалось, потому что Стуки обнаружил старушку со всеми ее котами на кухне.

– Я скоро уезжаю в Тревизо.

– Вам у меня было скучно?

– Что вы, синьора, совсем нет.

– Это из-за котов? Не всем нравятся эти животные.

– Нет, они мне не мешали.

– Знаете, кто мне сегодня приснился? Полуночный человек!

– Серьезно? Он вам что-то сообщил во сне?

– Да, сказал, что закопанных в огороде туристов нужно оставить на месте. И что со мной ничего плохого не случится.

– Он прав, синьора, вам не о чем волноваться.

– Прежде чем вы уедете, может быть, у вас найдется минутка зайти в лотерейный киоск Альфио на площади Санто-Стефано?

– Конечно! – устало улыбнулся Стуки.

Женщина протянула ему пластиковую коробочку с порцией фрикандо́.

– Это вам в дорогу.

* * *

В полицейском управлении при встрече со Скарпой никто не улыбался. Начальник полиции пожал инспектору руку в знак уважения, но в его жесте не чувствовалось теплоты.

Без сомнения, жена Скарпы знала о расследовании. Муж и жена, конечно же, его обсуждали. Скарпа, возможно, поделился с Микелой своими тревогами, и у него могло вырваться, что самым лучшим средством против Жюппе были кое-какие крутые парни, орудующие в городе.

– Что еще за парни? – так, наверное, спросила его Микела, думая о своем.

– Вроде Джакомо Дона, – мог ответить Скарпа, – как матрос Эриццо, как некоторые чистые и несгибаемые венецианцы. Одним словом – сумасшедшие…

Шагая на вокзал, Стуки сказал агенту Брунетти:

– Тебе еще многое предстоить сделать.

– Медведь ничего не скажет.

– Но сейчас ты знаешь гораздо больше и, рассматривая добытую Скарпой информацию под другим углом, возможно…

– Я буду звонить тебе и спрашивать совета.

– Да и Тревизо не так уж далеко – с точки зрения географии, я имею в виду.

Уникальная особенность Венеции в том, что ее прошлое разрушается гораздо медленнее, чем окружающее настоящее, которое с самого начала задумано так, чтобы длиться как можно меньше. Как ремешок для часов, например. Камни Венеции постепенно крошатся и превращаются в прах, но все же не так быстро, как цемент.

Стуки подумал, что Венеция похожа на гигантскую морскую черепаху. Инспектору пришла на ум Гарриет, которую, согласно легенде, Дарвин привез с Галапагосских островов в Лондон. Интересно, что Гарриет сказала бы ученому, если бы обладала даром слова?

…Стуки представил себя, Ландрулли и Спрейфико матросами, драющими палубу на стоящем в бухте на якоре корабле «Бигль». Бескрайняя необъятность небесной лазури и бархатная водная гладь до самого горизонта. У борта стоит натуралист и путешественник Чарлз Дарвин. Он тщательно зарисовывает в блокнот клювы галапагосских вьюрков. Птички с беспокойством следят за Гарриет. Благодаря мудрости своих прожитых лет черепаха обладает тайной способностью осязать работу ума гениального ученого и предвосхищать мысли, к которым тот еще только приближается.

Чарлз хотел бы спросить у вьюрков: зачем вам такие клювы? Наблюдая за птицами, натуралист рассеянно гладит шероховатую поверхность черепашьего панциря. «Гарриет, Гарриет», – зовет он ее по имени, прежде чем отправиться на прогулку со своей тростью. «Вот сейчас у него крутится в голове та самая мысль», – думает Гарриет. Ей не хочется произносить это слово даже себе самой. Черепаха пытается догнать удаляющегося Дарвина, но ее не пускает веревочка, которой животное привязано к деревянному выступу бортовой обшивки.

Чарлз, ты хорошо просчитал все последствия своего открытия? Исключить из мира Бога, я это имею в виду. Ты только представь, как Ему это не понравится. У Бога свои привычки, он, можно сказать, консерватор. В течение многих и многих веков, если не тысячелетий, Он есть там, где есть. Он гораздо старше любой черепахи. Да что я говорю, именно Он ведь и создал всех черепах.

Чарлз, не поддавайся обаянию простых логических заключений: особей рождается больше, чем выживает и доживает до репродуктивного возраста, окружающая среда оставляет наиболее пригодных для существования, изменения передаются последующим поколениям… А что ты, собственно говоря, хотел? Чтобы ели жесткое мясо старых тюленей и тысячелетних чаек, а не нежных ягнят и сочные яйца термитов? Уж не думаешь ли ты, что богатые наименее приспособлены быть бедными, а карлики устроены так, чтобы им было удобнее смотреть себе под ноги? И ты действительно хочешь убедить меня в том, что истинное наследие любого отца – противопоставленный большой палец, а не накопленное имущество?

В конечном счете, сама по себе идея о ком-то, кто всех нас создал, не так уж вредна. Вам, людям, был даже дан бонус – свобода воли. Это могло бы объяснить самоубийства. Подагра? Свобода воли. Мазохизм? Свобода воли.

И знаешь кто может помочь понять идею о свободной воле? Динозавры! Попробуй-ка объяснить исчезновение динозавров с точки зрения эволюции. Да, да, изменения климата, падение астероида и разные другие гипотезы. Все не то! Это был первый эксперимент со свободной волей: это был тест. Бог сказал этим гигантам: «Делайте, что хотите, ешьте, кого хотите, весь мир у ваших ног». В результате динозавры вымерли. Ты понял теперь глубинный смысл свободы воли? Это путь спасения для мира, потому что тот, кто ею злоупотребляет, заканчивает тем, что начинает мнить себя Богом и падает в бездну.

Поверь мне, Чарлз: такой замысел мог родиться только у Бога!»

2 августа

Суббота

– Ростам уехал во Францию, – сообщил Стуки дядя Сайрус. – Он намерен открыть там школу крупье при казино «Муничипаль» в Экс-ан-Провансе.

От этой новости Стуки почувствовал облегчение.

– Почему он решил уехать? – ради приличия спросил он дядю.

– Ты ведь так и не нашел ему женщину, – был ответ. – Хочешь услышать историю Ростама?

Стуки кивнул головой и взгромоздился на груду ковров. Сайрус, налив для них обоих чай, сел рядом с племянником. Инспектор прищурился, пытаясь представить себе улицы Тегерана, которые он никогда в жизни не видел…

Ростам и его отец ехали в машине на базар. Дорога шла через район Мейдане-Шах.

– Сынок, – понизив голос, сказал отец, – сейчас здесь живут босяки, но когда-то это место было довольно известным, его даже называли Воротами Тегерана.

Мейдане-Шах находится на пути к храму шаха Абдол-Азима, роскошному мавзолею примерно в десяти километрах от города. Большую часть района занимали трущобы, где жили бывшие крестьяне, поселившиеся на южных и юго-восточных окраинах Тегерана после Белой революции, осуществленной шахом и горячо поддержанной американским президентом Киссинджером в далеком 1963 году.

Из окна автомобиля Ростам наблюдал за женщинами в разноцветных чадрах. Когда машина останавливалась на светофорах, мальчик мог разглядеть, что некоторые из них носили чадру вывернутой наизнанку. Ростам осмелился и спросил у отца, что это могло означать, но тот ничего не ответил, и мальчик догадался, что его вопрос был неуместен.

Несколько дней спустя, когда в элегантном «мерседесе» с инкрустацией из слоновой кости отец и сын пересекали перекресток под названием Серайе-Сайрус, мужчина внезапно остановил машину перед аб-Анбаром – специальным сооружением для сбора и хранения пресной питьевой воды. Почти бегом он спустился по ста пятидесяти довольно крутым ступеням. С трудом добравшись до основания лестницы, Ростам увидел своего отца сидящим с трубкой в руках. Мужчина произнес:

– Присядь со мной рядом, сын мой, я должен тебе что-то сказать.

Немного помолчав, отец спросил мальчика:

– Тебе удалось рассмотреть лица женщин, чадры которых были надеты наизнанку?

– Нет, – ответил Ростам.

Мужчина искоса взглянул на сына, скрываясь за густым облаком дыма.

– Эти женщины – ангелы на одну ночь, – наконец произнес отец.

Слегка заикаясь от волнения, Ростам спросил, как такое было возможно, чтобы ангелы в цветных покрывалах спокойно ходили по улицам? И самое главное – почему только одну ночь?

Отец объяснил мальчику, что женщины, живущие в районе Шахр-е Ноу, продавали свое тело, чтобы осчастливить несчастных мужчин. И так как мужчины уходили от них счастливыми, для него эти женщины были ангелами, способными умилостивить демона несчастья. Отец спросил Ростама, понял ли он что-нибудь. Мальчик ответил, что этих женщин нужно уважать, потому что в обмен на несколько туманов[80] они делали грустных мужчин счастливее.

Но про себя Ростам решил как-нибудь пробраться в этот закрытый район и похитить одну из женщин-ангелов. Эта юношеская мечта повлияла на всю его дальнейшую жизнь.

По прошествии нескольких лет, когда Ростам учился на третьем курсе естественно-научного лицея, он стал подрабатывать в аптеке, находившейся напротив Дворца нефти[81]. Владелец аптеки, доктор Акопян, был человеком немногословным и страдал ожирением и метеоризмом. Он ничему не учил Ростама, но при каждом удобном случае критиковал юношу и вообще был с ним довольно груб.

Через несколько месяцев Ростам познакомился с Курошем – молодым человеком из провинции на несколько лет его старше. Как и подобает провинциалу, Курош на все в городе смотрел с открытым ртом своими косящими в разные стороны глазами.

Каждый вечер после работы Курош ждал Рустама у входа в аптеку. Друзья шли в заведение господина Хачатуряна и оставались там надолго: жевали сосиски, запивая их пивом «Шамс», и закусывали фисташками. Один раз, выпив лишнего, Ростам рассказал Курошу о том памятном разговоре с отцом и о женщинах – ангелах на одну ночь.

– Ты знаешь, как туда добраться? – спросил его Курош.

– Знаю, – ответил Ростам.

Здесь же, за бокалом пива, друзья стали обсуждать план, как им обмануть охранника на входе и проникнуть в этот райский сад, ведь для несовершеннолетних вход в район ангелов был строго воспрещен.

Раздобыть фальшивые усы было не так-то просто. Курош вспомнил, что рядом с кинотеатром «Лалех-Зар» располагалась лавка масок и костюмов. Друзья решили поискать там. Ростам набрался смелости, вошел в лавку и поздоровался со своим акцентом жителей старейших кварталов Тегерана.

– Чем я могу вам помочь? – подскочил к нему продавец.

– Мне нужна пара усов и борода, как у Хо Ши Мина, для школьного спектакля.

Ростам стал примерять накладные усы, пока не нашел подходящие, в то время как борода Хо Ши Мина ему не очень нравилась. Радостный, он вышел из магазина, обдумывая, где бы достать подходящий к случаю пиджак, и решил одолжить его у старшего брата.

В тоскливый пасмурный вечер четверга Ростам и Курош направились в сторону Шахр-е Ноу. Они демонстративно закурили сигареты с мятой, проигнорировав жандармов, дежуривших у входа, и поспешно зашли внутрь. Но шагов через двадцать Ростам почувствовал, как кто-то ударил его по щеке. Он обернулся и увидел охранника, который ругал его на чем свет стоит. Ростам со всех ног бросился бежать, а жандарм гнался за ним еще пять километров.

Их план провалился. В течение нескольких следующих месяцев друзьям ничего не оставалось, как только провожать взглядом красивых женщин, особенно иностранок. Разочарованный Ростам даже посоветовал Курошу наведаться в Шахр-е Ноу без него, ведь тот, в конце концов, был уже совершеннолетним. Но Курошу не хотелось идти туда одному.

Случилось так, что вскоре Ростам поехал навестить своих родственников в одну деревню в долине горы Алванд. В доме своего двоюродного брата он познакомился с парнем, который только что демобилизовался со службы в императорской жандармерии. В его в комнате висел увешанный медалями мундир.

Ростаму пришла в голову гениальная мысль. Он попросил у жандарма в отставке взаймы его полицейскую форму, для школьного театра, разумеется.

– Да забирай ее хоть насовсем, – ответил ему парень, – я уже сыт по горло той жизнью.

Несколько дней спустя Ростам поделился с Курошем своим новым планом, как проникнуть в Шахр-е Ноу.

– Ты наденешь форму жандарма, и мы разыграем небольшое представление: ты привел меня в бордель на опознание женщины легкого поведения, которая украла у меня часы, приставая ко мне возле кинотеатра «Рекс». Эти часы я будто бы стащил у одного господина, который меня опознал, а ты привел меня туда из тюрьмы для малолетних, чтобы арестовать «ангела одной ночи».

С колотящимся сердцем и потея от страха, Курош спросил Ростама, не слишком ли это опасно. Но тот ответил, что если хорошо подготовиться, то все пройдет отлично.

У одного своего одноклассника, отец которого работал в полиции, Ростам выпросил чистый бланк полицейского управления Тегерана, а у жандарма полиции, которому он помогал подготовится к экзамену, попросил печать. Жандарм ограничился тем, что поставил на бланке штамп. И вот однажды вечером Ростам пришел домой к Курошу, который жил на окраине Тегерана недалеко от кладбища Месскарабад. Он принес с собой полицейский мундир: Курош не мог в это поверить.

– Теперь все зависит только от нас! – возбужденно проговорил Ростам.

Он убедил Куроша коротко подстричься, как было принято у военных, а сам побрил голову, как это делали в тюрьме. Друзья несколько раз отрепетировали свои роли. Наконец они почувствовали себя готовыми и решили дождаться дождливого темного вечера, чтобы привести свой план в исполнение.

И вот такой вечер настал. Курош даже смог где-то раздобыть наручники и в такси надел их на Ростама. Он отлично вошел в роль и вел себя совсем как жандарм. Курош приказал таксисту отвезти их в Шахр-е Ноу. У парня на поясе висела дубинка, но он был без оружия, потому что сопровождал несовершеннолетнего.

Таксист высадил их у входа в закрытый район. На них стали оборачиваться прохожие, и друзья испугались, что их кто-нибудь узнает. К счастью, этого не случилось. Курош лихо отдал честь дежурившим на входе жандармам, и те ему ответили.

– Какое невезение! – пожаловался им Курош, закурив сигарету. – Именно на меня должны были это повесить, и как назло, в ночь с четверга на пятницу[82], когда я должен быть дома в ожидании рождения моего второго сына.

Охранники пропустили их, ничего не заподозрив и с осуждением поглядывая на Ростама. Друзья вошли внутрь в восемь вечера и целых четыре часа ходили по домам этого «города в городе». Дети, слоняющиеся от дома к дому, мадамы, выплескивающие чашки с водой на двери комнаты, за которой уединилась пара, как предупреждение о том, что время истекло. Поток клиентов, полуобнаженные дамы, прозрачные халаты. Женщины из самых разных слоев общества. У Куроша и Ростама от всего увиденного пошли кругом головы. Более того, никто и не пытался их остановить. Молодые люди делали вид, что ищут женщину с фотографии, которую Курош держал в руке. Сначала фальшивый полицейский показывал фото мадам, и те, прежде чем сказать «нет», делали вид, что что-то припоминают и предлагали мужчинам войти то в одну комнату, то в другую.

Вдруг из одной двери вышла стройная девушка с горящими от возбуждения миндалевидными глазами. Ростам застыл на месте. Он решил, что девушка не могла принадлежать к такой среде. Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу. Юноше казалось, что перед ним явился ангел, а во взгляде девушки сквозило желание защитить этого мальчика.

Отделавшись от Куроша под каким-то предлогом, Ростам отдался женщине, утонув в глубине ее глаз. Она стыдливо накрыла плечи радужной шелковой накидкой, но прозрачная ткань не смогла скрыть темный ореол груди. Около полуночи у задыхающегося от счастья Ростама в голове было только одно имя – его сообщила ему не девушка, а мадам: Сюзанна.

– Сюзанна, mon amour…

– И что было дальше? Мой кузен ее похитил? – спросил Стуки, слушавший рассказ дяди, затаив дыхание.

– Все именно так и произошло, – ответил Сайрус.

Ростам подождал, пока наступила глубокая ночь и охранники уснули, а потом послал своего друга за мотоциклом. Курош его спросил:

– Эй, Ростам, ты хоть умеешь водить мотоцикл?

– Еще как! – ответил Ростам.

– А на самом деле он не умел! – высказал предположение Стуки.

– Проблема была совсем не в этом. Слушай дальше, – ответил дядя Сайрус, энергично тряся головой.

Курошу удалось выполнить просьбу друга. Он оставил мотоцикл с работающим двигателем на площади. Ростам привел туда свою любимую, пообещав мадам, собиравшейся уже кричать «караул!», большую сумму денег, вовремя упомянув имя своего отца. Сонные жандармы не обратили на парочку никакого внимания. Ростам и Сузанн оседлали тарахтевший мотоцикл, который сначала вздрогнул, а затем резко рванул с места, чтобы через несколько минут затеряться среди улочек Тегерана.

Ростаму казалось, что его целовали звезды и ветер. Он чувствовал руки своей любимой, обнимающие его за талию, ощущал ее аромат и все нажимал на газ. Тегеран – не такой уж большой город. Юноша решил направиться на юг, в сторону Персидского залива, или в Афганистан. Все знают, что из Афганистана можно ехать куда угодно. Туда, где они будут счастливы: он и его нежная Сузанн.

– А вместо этого?

– На пути мотоцикла неожиданно возникла какая-то повозка. В этот миг у Ростама в глазах стояли слезы – то ли от ветра, то ли от счастья…

– Что с ними произошло?

Ростам ударился головой и впал в кому, из которой вышел только через месяц. Он сам рассказывал, что от удара его подбросило высоко в воздух, и целые сутки он летал на волшебном ковре.

– Ну конечно, куда же на Востоке без ковра-самолета!

– Так рассказывал Ростам.

– Я так понимаю, что когда мой кузен наконец проснулся, Сюзанны и след простыл? Или весь этот месяц она преданно просидела у его изголовья?

– Все оказалось гораздо прозаичнее.

– Антимама!

Сначала Сюзанна каждый день приходила в больницу навещать Ростама. Бедняжка! Она даже разговаривала с юношей, пока тот был в коме.

В этой больнице работал молодой врач. Один из тех медиков, которые только и умеют, что с неутешным видом сидеть у постели больного. А если их спрашивают, что с пациентом, они в молчании глубокомысленно качают головой. Такие диагнозы и ты, Стуки, мог бы ставить.

– Неужели Сюзанна влюбилась в этого неразговорчивого врача?

– Что тут скажешь, мальчик мой…

– Из-за его белого халата?

– И из-за стетоскопа, висевшего у врача на шее. По крайней мере, так говорил Ростам. Он утверждал, что даже из комы прекрасно рассмотрел этот стетоскоп.

– По этой причине Ростам такой… странный?

– Думаю, что да. Впрочем, после этой истории он еще дважды женился. Поэтому он и сбежал из Ирана.

– Но ты же мне говорил, что из-за любви. И что Ростам ищет себе женщину.

– По-моему, его может спасти только женщина. Кто знает, может быть, следующая будет та самая… А вообще, если честно, я надеялся, что, пока ты будешь искать женщину для Ростама, то найдешь ее и для себя тоже.

– А может быть, и тебе стоит подыскать себе женщину, дядя?

– Что ты, ведь мне и жить-то осталось всего ничего.

«Ну да, конечно…» – подумал Стуки и улыбнулся.

Примечания

1

Ровиньо (Rovinj) – небольшой город на западном побережье полуострова Истрия в Хорватии. Бриони (Brijuni) – архипелаг, состоящий из 14 островов, расположенных в Адриатическом море у побережья Истрии. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Франческо Сансовино (1521–1583) – итальянский ученый, писатель-гуманист, поэт, философ эпохи Возрождения.

3

Пеллестрина (итал. Pellestrina) – узкий и длинный остров в Венецианской лагуне, расположенный к югу от исторического центра Венеции. Кьоджа (итал. Chioggia) – город, расположенный на одном из островов Венецианской лагуны.

4

Страда Терральо (итал. Strada Terraglio) – название известной дороги в Италии, которая соединяет Венецию и Тревизо.

5

Фрагмент стихотворения «Длинный караван» итальянского поэта Умберто Сабы (1883–1957).

6

Кампо-Сан-Поло (итал. Campo San Polo) – одна из самых крупных исторических площадей в Венеции. Словом «кампо» в Венеции называют площадь.

7

Страда-Нова (венец. диал. Strada Nova; итал. Strada Nuova) – одна из двух настоящих улиц (вторая – Гарибальди) в Венеции.

8

Дож – титул, который присваивался главе Венецианской республики.

9

Кампьелло-деи-Морти (итал. Campiello dei Morti) – небольшая площадь в Венеции. Словом «кампьелло» в Венеции называют маленькую площадь.

10

Полента – традиционное блюдо северной части Италии, представляющее собой густую кашу из кукурузной муки.

11

Фондамента-Нова (венец. диал. Fondamenta Nova; итал. Fondamenta Nuova) – одна из главных набережных в Венеции. Слово «фондамента» на венецианском диалекте означает набережную или улицу, проходящую вдоль канала.

12

Калле-Галеацца (итал. Calle Galeazza) – небольшая улица в Венеции, расположенная неподалеку от моста Риальто, в районе Сан-Марко. Словом «калле» в Венеции называют узкую улицу или переулок.

13

Остров Сан-Микеле (итал. San Michele) – небольшой остров в Венецианской лагуне, расположенный между основным островом Венеции и островом Мурано. В 1807 г. остров Сан-Микеле был официально превращен в кладбище.

14

Улица Неисцелимых, или Фондамента-дельи-Инкурабили (итал. Fondamenta degli Incurabili) – историческая улица вдоль одного из каналов в Венеции. Название «Инкурабили» происходит от названия старинного приюта для неизлечимо больных, который существовал в этом районе.

15

Фондамента Зен (итал. Fondamenta Zen) – небольшая и менее известная улица в Венеции, расположенная вдоль одного из каналов. Название «Zen» происходит от одной из старинных венецианских семей.

16

Понте-дельи-Скальци (итал. Ponte degli Scalzi) – один из известных мостов в Венеции, который находится рядом с железнодорожным вокзалом Санта-Лючия. Ponte – мост (итал.)

17

«Ла Фениче» (итал. La Fenice – «Феникс») – знаменитый оперный театр в Венеции.

18

Вапоретто (итал. Vaporetto) – это своего рода водный автобус, основное средство общественного транспорта в Венеции.

19

Калле-делла-Мадонна (итал. Calle della Madonna) – узкая улица, расположенная в историческом центре Венеции.

20

Джачинто Галлина (1852–1897) – итальянский драматург конца XIX – начала XX в.

21

Игра слов: итальянское слово «gallina» означает «курица».

22

Имеется в виду памятник известному итальянскому военачальнику Бартоломео Коллеони (1400–1475).

23

Палаццо Кавалли (итал. Palazzo Cavalli) – историческое здание Венеции, расположенное на канале Гранде. Слово «палаццо» переводится с итальянского языка как «дворец».

24

Церковь Иль-Реденторе (итал. Chiesa del Santissimo Redentore, Il Redentore) – церковь во имя Христа-Искупителя (итал. Redentore – Искупитель, Спаситель); возведена в конце XVI в. на острове Джудекка в благодарность за избавление города от чумы.

25

Аэропорт Скио (итал. Aeroporto di Venezia to Schio) находится неподалеку от Венеции. Он также известен как аэропорт Марко Поло.

26

Мост Риальто (итал. Ponte di Rialto) – один из наиболее известных исторических мостов в Венеции.

27

Фестиваль Реденторе (итал. Festa del Redentore) – праздник, проводимый в Венеции каждый год в третье воскресенье июля, посвящен избавлению города от чумы в 1577 г.

28

Мост Реденторе – временный понтонный мост, который устанавливают на время фестиваля Реденторе; соединяет центр Венеции с островом Джудекка, позволяя добраться пешком до церкви Иль-Реденторе, где проходят религиозные церемонии.

29

Торчелло (итал. Torcello) – остров в Венецианской лагуне, известен археологическими находками и историческими памятниками.

30

Атилла (ум. 453) – великий вождь гуннов, который в 452 г. угрожал завоевать Рим.

31

«Иль Газеттино» (итал. Il Gazzettino) – одна из старейших (1887) и наиболее известных ежедневных газет в Италии, особенно популярная в регионе Венето.

32

Даниэле Манин (1804–1857) – выдающийся итальянский политический деятель и патриот, сыгравший ключевую роль в движении за освобождение и объединение Италии в XIX в.

33

Близнецы Ромул и Рем – легендарные основатели города Рима.

34

Буффало Билл (Уильям Фредерик Коди; 1846–1917) – знаменитый американский солдат, охотник на бизонов и шоуменом, одна из самых легендарных фигур Дикого Запада.

35

Прыщ – от итальянского слова «bruffolo».

36

В ходе гастролей Буффало Билла в Венеции произошел инцидент: один из участников шоу, ковбой, был обвинен в изнасиловании местной девушки.

37

Порт Маргера (итал. Porto Marghera) – промышленный порт вблизи Венеции.

38

Военно-морское училище имени Франческо Морозини – престижное учебное заведение, которое готовит будущих офицеров для ВМС Италии; расположено на острове Святой Елены в Венеции. Училище носит имя Франческо Морозини (1619–1694), выдающегося венецианского адмирала и дожа, известного своими военными достижениями.

39

Университет имени Луиджи Боккони – престижный частный университет в Милане, готовит специалистов в области экономики, юриспруденции и управленческих наук.

40

Фондамента Дзаттере (итал. Fondamenta delle Zattere) – набережная вдоль канала Джудекка в Венеции, параллельная острову Джудекка, длиной почти два километра.

41

Сан-Серволо (итал. San Servolo) – остров в Венецианской лагуне. В XVIII в. на острове был построен госпиталь, который впоследствии использовался как психиатрическая больница, функционировала до 1978 г.

42

Прокурации (итал. Procuratie) – три соединенных между собой здания на площади Святого Марка в Венеции. В них заседали прокураторы – высокопоставленные должностные лица в Венецианской республике.

43

Это великолепно! (Фр.)

44

Витторио Эмануэле II (1820–1878) – первый король объединенной Италии (1861). Венеция тогда находилась под властью Австрии.

45

Рива дельи Скьявони (итал. Riva degli Schiavoni) – главная набережна Венеции, проходит через исторический центр города.

46

Серениссима (итал. Serenissima – «светлейшая») – одно из традиционных наименований Венецианской республики.

47

Лагуна Эквилио (итал. Laguna di Equilio) – часть Венецианской лагуны к северу от Венеции, возле бывшего поселения Эквилио, нынешнего муниципалитета Йезоло.

48

Антонио Канова (1757–1822) – один из самых выдающихся итальянских скульпторов XVIII–XIX вв.

49

Азоло (итал. Asolo) – небольшой город в провинции Тревизо; отмечен наградой «Самые красивые городки Италии».

50

Арена-ди-Верона (итал. Arena di Verona) – римский амфитеатр в Вероне, возведен около 30 г. н. э.

51

Граппа – итальянский виноградный алкогольный напиток крепостью от 36 % до 55 %.

52

Фрикандо́ – блюдо из телятины, запеченной в духовке или приготовленной на пару.

53

Трахит – горная порода вулканического происхождения.

54

Фианаранцу́а – город в центральной части Мадагаскара.

55

Речь идет о Meeting Orientamento Venezia, международном соревновании по спортивному ориентированию, которое проводится в Венеции в ноябре.

56

Рио (итал. Rio) – так в Венеции называют небольшой канал.

57

Регата Вогалонга (итал. Vogalonga) – ежегодная несоревновательная регата, проводится в Венеции с 1974 г. в мае.

58

Бучинторо (итал. Bucintoro) – официальная церемониальная галера дожей Венеции.

59

Кафе «Флориан» (итал. Caffè Florian) – легендарное венецианское кафе, расположено на площади Святого Марка.

60

Архитектурные сооружения, созданные в XVI в. знаменитым итальянским архитектором Андреа Палладио (1508–1580), входят в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

61

Каннаре́джо (итал. Cannaregio) – один из шести исторических районов Венеции.

62

Корто Мальтезе – загадочный капитан-мореход, персонаж из серии приключенческих комиксов, созданный итальянским художником и писателем Хуго Праттом (1927–1995) в 1967 г.

63

Основанный в 1516 г. район, где по указу Венецианской республики обязывали жить евреев.

64

Сакка-ди-Сан-Джироламо (итал. Sacca di San Girolamo) – район в Венеции, находящийся в северной части города, в районе Каннареджо. Термин «сакка» в Венеции часто используется для обозначения искусственно созданной или расширенной территории, окруженной водой.

65

Слово «tetta» с итальянского языка переводится как «грудь» или «сиськи» в более разговорном контексте.

66

Пунта-Саббиони (итал. Punta Sabbioni) – прибрежная зона в устье Венецианской лагуны, является важной транспортной точкой, откуда отправляются паромы и вапоретто в Венецию и на близлежащие острова, такие как Мурано, Бурано и Лидо.

67

Магистрат по водным делам – специальный орган власти в Венецианской республике, основной задачей которого было управление водными ресурсами и гидротехническими сооружениями в Венецианской лагуне.

68

Колонна и «Горбун с Риальто» (итал. Il Gobbo di Rialto) – невысокая колонна с расположенными рядом каменными ступеньками, которые держит сгорбленная каменная фигура. Находится напротив входа в церковь Сан-Джакомо-ди-Риальто. Отсюда зачитывали государственные указы, вердикты и другие важные объявления. А к фигуре «Горбуна» горожане тайком подвешивали таблички с едкой злободневной сатирой.

69

Арсенал Венеции (итал. Arsenale di Venezia) – крупнейший комплекс корабельных и оружейных мастерских в эпоху Средневековья и Ренессанса.

70

Такое название церковь получила из-за того, что изначально принадлежала греческой православной общине Венеции.

71

Дзителле (итал. Le Zitelle) – церковь и комплекс зданий, построенные в конце XVI в. по проекту знаменитого архитектора Андреа Палладио. Сегодня это не только исторический памятник, но и место проведения различных культурных мероприятий.

72

На венецианском диалекте слово «carampane» (иногда «carampàn») относится к историческому району Венеции, который находился неподалеку от Риальто и был известен как квартал красных фонарей. Это слово также стало ассоциироваться с женщинами легкого поведения, поскольку когда-то в этом районе жили куртизанки.

73

Можете говорить по-французски, если пожелаете, да? (Фр.)

74

Да, да! (Фр.)

75

Электростанция Фузина – электростанция, расположенная недалеко от Венеции в местности под названием Фузина.

76

Бре́кчия – крупнообломочная осадочная горная порода, сложенная сцементированными угловатыми обломками горных пород разнообразного состава размером от 1 см и более.

77

Инспектор Стуки цитирует фразу из романа «Леопард» (1958) итальянского писателя Джузеппе Томази ди Лампедуза (1896–1957). В этом произведении шахтер из Кандии служит символическим образом стойкости и трудолюбия.

78

Коломбина и Панталоне – персонажи итальянской комедии дель арте, традиционного театра, зародившегося в XVI в.

79

Длинная река (англ.).

80

Официальной валютой Ирана является иранский риал. В повседневной жизни иранцы также часто используют туман как единицу счета, хотя туман официально не является валютой. Один туман равен десяти риалам.

81

Дворец нефти в Тегеране, также известный как Здание Национальной иранской нефтяной компании, – важный административный корпус, связанный с нефтяной промышленностью Ирана.

82

В иранской культуре пятница считается священным днем для мусульман, она посвящена молитвам и отдыху.

Content

Фульвио Эрвас
Пока воды Венеции тихие

12 июля Суббота

13 июля Воскресенье

14 июля Понедельник

15 июля Вторник

16 июля Среда

17 июля Четверг

18 июля Пятница

19 июля Суббота

20 июля Воскресенье

21 июля Понедельник

22 июля Вторник

23 июля Среда

24 июля Четверг

25 июля Пятница

26 июля Суббота

27 июля Воскресенье

28 июля Понедельник

29 июля Вторник

30 июля Среда

31 июля Четверг

1 августа Пятница

2 августа Суббота

Примечания