Тэй Келлер

Как приручить тигра

Хальмони – да хранит тебя мой оберег.

TAE KELLER

When You Trap a Tiger

Опубликовано в Соединенных Штатах Америки издательством Random House Children’s Books, подразделение Penguin Random House LLC, Нью-Йорк.

Опубликовано по договоренности с литературным агентством “Greenhouse” через Rights People (Лондон) и агентство «Ван Лир».

Мы просим наших юных читателей и их родителей помнить, что все события и персонажи вымышлены и являются плодом фантазии автора. Издательство рекомендует не повторять в реальной жизни описанное и не использовать сюжет как руководство к действию.

Text copyright © 2020 Tae Keller

Jacket art copyright © 2020 by Jedit

© Наталья Гладнева, перевод, 2022

© ООО «Феникс», 2022

1

Я могу становиться невидимой.

Это моя суперсила, ну или, во всяком случае, моя секретная способность. Не такая, как бывает в кино – я не супергерой, вы не думайте. Герои всех спасают, а я – я невидимка.

Понимаете, раньше я не знала, что обладаю волшебным даром. Я привыкла, что учителя забывают мое имя, а дети не зовут играть вместе. Однажды, в конце четвертого класса, одноклассник, нахмурившись, посмотрел на меня и сказал: «Откуда ты взялась? Что-то я тебя никогда раньше не видел».

Когда-то я терпеть не могла быть невидимой.

Но сейчас понимаю: всё потому, что я волшебница. Моя старшая сестра Сэм говорит, что это не настоящая тайная сила, а застенчивость. Но Сэм бывает бесцеремонной.

Правда в том, что моя способность иногда приходится весьма кстати. Например, когда мама и Сэм ссорятся. Как сейчас.

Я кутаюсь в свой «плащ-невидимку» на заднем сиденье автомобиля и прислоняюсь лбом к стеклу, наблюдая, как капли дождя стекают по окошку нашего старенького универсала.

– Надо остановиться, – говорит Сэм маме.

На самом деле она произносит это, не поднимая головы, уткнувшись в свой телефон. Сэм сидит на переднем пассажирском сиденье, упираясь ногами в «бардачок», подтянув колени к груди и свернувшись вокруг светящегося экрана.

Мама вздыхает: «О, ну пожалуйста… Останавливаться не обязательно. Это просто небольшой дождик». Однако она включает дворники и прижимает тормоз, теперь машина еле ползет.

Дождь начался, как только мы въехали в штат Вашингтон, и усилился, когда наша машина медленно проехала мимо самодельного знака «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В САНБИМ!».

Добро пожаловать в город, где живет хальмони[1], город бесконечных дождей. Его название (Санбим – солнечный луч) кажется злой насмешкой.

Сэм причмокивает губами, помада у нее черная.

Она стучит по экрану, отправляя «пузырьки» слов и смайликов друзьям, которые остались дома.

Интересно, о чем она пишет? Иногда я представляю себе, что она пишет мне.

– Сэм, может, ты хотя бы попытаешься относиться к этому спокойно? – мама поправляет очки на переносице с такой силой, будто они только что оскорбили ее.

– Как ты вообще можешь просить меня об этом? – Сэм отрывает взгляд от телефона – наконец-то – и гневно смотрит на маму.

С этого все и начинается. Они ссорятся шумно и бурно. Испепеляют друг друга.

Безопаснее затаиться. Я прислоняю кончик пальца к залитому дождем стеклу и черчу линию между капельками, словно связываю их воедино. Мои веки тяжелеют. Я так привыкла к этим ссорам, что они для меня почти как колыбельная.

– Но ты же понимаешь, что ты просто ужасна, да? Короче, все это ненормально!

– Сэм! – мама на грани, плечи застыли, мышцы напряжены.

Я перестаю дышать и думаю: «невидиманевидиманевидима».

– Нет, серьезно, – продолжает Сэм. – Ты вдруг решила, что хочешь чаще видеть хальмони, и значит, мы должны все бросить. У меня были планы на лето – хотя тебе-то что. Ты даже не предупредила нас.

Сэм права. О том, что мы навсегда уезжаем из Калифорнии, мама сказала нам всего две недели назад. Не только Сэм, я тоже буду скучать. Я буду скучать по школе, и по солнцу, и по песчаному пляжу, так непохожему на скалистый берег Санбима.

Я просто стараюсь не думать об этом.

– Я решила, что вам надо проводить больше времени с бабушкой. Мне казалось, вам это нравится, – отрывисто говорит мама.

Дождь усилился, и вести машину стало сложнее. Она так сжала руль, что костяшки ее пальцев побелели. Никому из нас не нравится ехать на машине в такую погоду, особенно после смерти папы.

Я концентрируюсь на руле и слегка зажмуриваюсь, посылая волны спокойствия, как учила меня бабушка.

– Не пытайся отвертеться, – говорит Сэм, теребя единственную белую прядь своих черных волос. Она по-прежнему сердита, но немного остыла. – Мне нравится проводить время с бабушкой. Но не здесь. Я не хочу здесь жить.

Бабушка всегда приезжала к нам в Калифорнию. Последний раз мы были в Санбиме, когда мне было семь лет.

Я гляжу сквозь лобовое стекло. Пейзажи за окном умиротворяют. Серые каменные дома, зеленая трава, серые ресторанчики, зеленый лес. Цвета Санбима сливаются друг с другом: серый, зеленый, серый, зеленый, и вдруг – рыжий и черный.

Я пытаюсь понять, что это за новые цвета.

Впереди на дороге лежит какое-то существо.

Это гигантский кот, положивший голову на лапы.

Нет. Не просто гигантский кот. Тигр.

Когда мы приближаемся к нему, тигр поднимает голову. Наверное, он сбежал из цирка или зоопарка или откуда-то еще. И, наверное, он ранен. Иначе зачем ему лежать тут под дождем?

В животе у меня все сжимается от первобытного страха, вызывая приступ тошноты. Но это неважно. Если животное ранено, то мы должны что-то сделать.

– Мам, – я прерываю их ссору, наклоняясь вперед. – Мне кажется… эм… там…

Мы подъезжаем ближе, и теперь тигр уже не выглядит раненым. Он зевает, обнажая острые белоснежные зубы. Медленно, лапа за лапой, он встает во весь рост.

– Девочки, – говорит мама усталым, напряженным голосом. Ее недовольство Сэм редко выливается на меня, но после восьми часов за рулем она не может сдержаться. – Обе. Пожалуйста. Я должна следить за дорогой.

Я прикусываю щеку изнутри. Это бессмысленно. Мама не замечает гигантского кота. Возможно, она слишком рассеянна из-за перепалки с Сэм.

– Мама, – шепчу я, ожидая, что она нажмет на тормоза. Но этого не происходит.

Иногда проблема с невидимостью заключается в том, что она проходит не сразу. Людям требуется некоторое время, чтобы увидеть и услышать меня.

Этот тигр не похож на тигров из зоопарка. Он огромен, размером с нашу машину. Рыжие полосы его шерсти прямо горят, а черные – темны как безлунная ночь.

Это тигр из бабушкиных сказок.

Я подаюсь вперед, пока ремень безопасности не врезается мне в кожу. Мама с Сэм продолжают препираться. Но их слова превращаются в слабый гул, потому что все мое внимание приковано к…

Тигр поднимает свою громадную голову и смотрит на меня. Он видит меня.

Гигантский кот приподнимает бровь, словно бросает мне вызов.

Слова застревают в горле, я запинаюсь. Вырываясь, они звучат глухо.

– Мама, остановись.

Мама поглощена разговором с Сэм, поэтому я кричу: ОСТАНОВИСЬ!

Наконец она обращает на меня внимание. Нахмурившись, смотрит на меня в зеркало заднего вида.

– Лили? Что случилось?

Она не останавливает машину. Мы продолжаем двигаться.

Ближе…

Ближе…

У меня перехватывает дыхание, так мы близко.

Я слышу глухой стук и зажмуриваюсь. В голове стоит треск. В ушах звенит. Наверное, мы в него врезались.

Но мы едем.

Когда я открываю глаза, то вижу Сэм: она сидит, обняв себя за плечи, телефон валяется у нее под ногами.

– Он сдох, – заявляет она.

Мое сердце бешено колотится, когда я оглядываю дорогу в поисках того ужаса, на который страшно смотреть.

Ничего нет.

Мама стискивает зубы.

– Сэм, будь добра, не швыряй свой телефон, он дорогой.

Я смотрю на них в замешательстве. Если этот глухой стук был от упавшего на пол телефона…

Я кручусь, высматривая за окном тигра, но не вижу ничего, кроме дождя и дороги. Тигр исчез.

– Лили? – говорит мама, притормаживая еще сильнее. – Тебя тошнит? Мне остановиться?

Я еще раз пробегаю глазами по дороге, но там ничего нет.

– Нет, не нужно, – говорю я.

Она с облегчением улыбается. Со мной всегда легко. Я ничего не усложняю.

– Держись. Мы скоро будем у бабушки.

Я киваю, стараясь вести себя как обычно. Буднично. Даже несмотря на то, что сердце скачет и заходится в бешеном танце. Я не могу рассказать про это маме. Она начнет спрашивать, не обезвожена ли я, нет ли у меня температуры.

Может, и есть. Я прикладываю ладонь ко лбу, но ничего не чувствую. Возможно, я заболела. А может, просто на мгновение заснула.

Не могла же я на самом деле видеть, как гигантский тигр появляется и исчезает посреди дороги.

Я качаю головой. Неважно, был ли тот тигр настоящим или плодом моего воображения, или я схожу с ума… Надо рассказать хальмони. Она меня выслушает. Она поможет.

Она поймет, что делать.

2

Все бабушкины сказки начинаются одинаково, это что-то вроде зачина: «Давным-давно, жили-были…».

Много-много лет тому назад, когда тигр ходил, как человек…

До́ма, в Калифорнии, за несколько недель до приезда бабушки, мы с Сэм начинали шептать эти слова друг другу. Каждый раз, когда я их слышала, меня бросало в дрожь.

Мы считали дни до приезда бабушки. В первый же вечер ее визита мы вбегали в комнату для гостей и сворачивались калачиком в кровати, по обе стороны от нее.

– Хальмони, – шептала я, – ты расскажешь нам сказку?

Она улыбалась, обнимая нас и увлекая в волшебный, сказочный мир.

– Какую сказку?

Ответ был всегда одинаковым. Нашу любимую.

– Про Унию, – говорила Сэм. Старшую сестру.

– И Эгги, – добавляла я. Младшую сестренку. – Сказку про тигра.

Эта история всегда казалась особенной, словно за словами скрывалась какая-то тайна.

– Поймайте ее для меня, – говорила бабушка, и мы с Сэм протягивали руки вверх, сжимая кулаки, словно хватая звезды.

Бабушка всегда делала вид, что сказки прячутся в звездах.

Она выжидала несколько мгновений, секунда за секундой, и мы слышали, как стучат наши сердца в ожидании сказки. Потом она делала вдох и начинала рассказ.

Но тигр из ее историй – страшный, коварный хищник. А тигр на дороге выглядел иначе. Не думаю, что он хотел съесть меня, хотя мне кажется, что он действительно хотел… чего-то.

Я не знаю, чего именно. Мы все еще медленно едем по улочкам Санбима, но тигра нигде не видно. Наконец мы добираемся до бабушкиного дома – это небольшой коттедж на окраине города. Он стоит на вершине холма, через дорогу от библиотеки, в окружении леса.

Мама сворачивает на длинную подъездную дорожку, и, пока мы поднимаемся на вершину холма, под нашими колесами хрустит гравий.

Припарковавшись, она кладет голову на руль и вздыхает, вид у нее такой, будто она сейчас заснет. Она еще раз вздыхает и выпрямляется.

– Отлично, – мама закидывает руку за подголовник и поворачивается так, чтобы видеть нас обеих. Она изможденно улыбается, бодрясь и желая оставить позади ссоры и тяготы долгой поездки.

– Плохая новость: я забыла зонтики в Калифорнии, – она улыбается. – Так что сейчас придется пробежаться.

* * *

Я смотрю на бабушкин дом. Он кажется волшебным: высоко на холме, с выцветшими кирпичными стенами, обвитыми почти черным плющом, в окнах отблеск света, а ко входной двери ведет лестница в миллион ступеней, ну или около того.

Он ни капли не похож на нашу ванильно-белую квартиру в Калифорнии – в новеньком доме. С лифтом.

– И ты хочешь, чтобы мы бежали по этой лестнице под дождем? – спрашивает Сэм с таким ужасом, что можно подумать, будто мама предложила ей окунуться в яму со слизью улиток.

Мама выдавливает очередную улыбку.

– Что нам какой-то дождик? Правда, Лили?

Правда, думаю я. Я хочу быстрее попасть внутрь и спросить бабушку про тигра. Но в нашей семье не задают простых вопросов. Это ловушка. Она просит меня выбрать сторону.

Я пожимаю плечами.

Но мама не оставляет меня в покое.

– Правда, Лили? – ее улыбка дрожит, словно может рассыпаться. Под глазами мешки, а между бровями залегла глубокая складка.

Обычно мама выглядит иначе. Она безупречна, все у нее на своем месте, все в полном порядке.

– Правда, – говорю я.

Сэм вздрагивает, будто я ее ударила.

– Ну вот и договорились, – с облегчением говорит мама и берется за дверную ручку. – На старт. Внимание…

Тут она распахивает дверцу, вылетает наружу, захлопывает дверцу и пускается бежать. Она мгновенно промокает насквозь и движется не так уж и стремительно, зато старается вовсю – размахивает кулаками, съеживает плечи и наклоняет голову, словно она бык и собирается атаковать дом своей матери.

– Это смешно, – говорит Сэм.

И Сэм не просто вредничает. Так оно и есть.

Я смеюсь, Сэм тоже смеется, и мы смотрим друг на друга. На мгновение мы – сестры, потешающиеся над своей неловкой матерью.

Мне хочется, чтобы это мгновение длилось вечно. Но Сэм отворачивается, берет свой телефон и зарядку от него и засовывает их в лифчик, защищая от дождя.

– Ну что ж, пойдем, – говорит она.

Мне хочется сказать: «Останься», но вместо этого я киваю, и мы выскакиваем из машины.

Я еще никогда не попадала под такой дождь. Он сильный и холодный – слишком холодный для июля, и не успеваем мы сойти с подъездной дорожки, как мои туфли начинают хлюпать и чавкать, а джинсы становятся тяжелыми.

Сэм визжит на бегу, я тоже. Потому что это весело и ужасно одновременно. Глаза от воды щиплет, и я почти ничего не вижу, но от ледяного душа внутри все горит.

Когда мы с Сэм добираемся до конца лестницы, задыхающиеся и промокшие насквозь, из моих легких словно выкачали воздух, а сердце разрывается.

Мама ждет нас на крыльце, что, конечно, мило, но немного странно, потому что она уже должна была войти в дом.

Она качает головой и хмурится.

– Бабушка не отвечает, – говорит она. – Ее здесь нет.

3

– Что значит, ее здесь нет? – шепчу я. И на мгновение я впадаю в панику: ее съел тигр. Но приказываю себе сохранять спокойствие.

Мама вздыхает.

– Я не знаю. Не знаю.

Не понимаю, обеспокоена она или раздражена; дождь стекает по ее глазам и губам, скрывая выражение лица. Я хотела бы знать, что она чувствует, чтобы понимать, что должна чувствовать я.

Сэм колдует над медной дверной ручкой, но упрямая дверь не открывается.

– И что?.. – Сэм смотрит на маму, потом на меня.

С прилипшими волосами и густой подводкой, стекающей по щекам черными полосами, она похожа на мокрую тигрицу. – Мы просто будем стоять здесь и ждать? Под дождем? Неизвестно сколько времени?

Мама вытирает очки о свою промокшую футболку, но это не очень-то помогает.

– Нет. Не думаю. Погодите.

Она огибает дом.

– Куда она? – я складываю руки домиком прямо над головой, чтобы защититься от дождя, но это бесполезно. – Где бабушка?

Сэм молчит. Мы видим, как мама останавливается под окном гостиной. Она постукивает по краю стекла, проводит руками по подоконнику, а потом ударяет кулаком прямо под стеклом.

– Ну конечно, – говорит Сэм с сарказмом в голосе.

Мама распахивает окно. Она оглядывается, прежде чем подтянуться и кубарем влететь в дом.

– Ничего себе! – шепчу я. Никогда не видела, чтобы мама делала нечто подобное.

Сэм качает головой.

– Да уж, ничего себе. Спорю, она так постоянно делала, когда была девчонкой. – Сэм смотрит на меня так, будто не знает, хмуриться ей или смеяться, и я точно знаю, что она чувствует, потому что представлять маму подростком и смешно, и немного страшно одновременно. Странно думать о том, какой была мама до нашего появления на свет.

Но Сэм улыбается, и я чувствую облегчение.

– Наверное, она удирала из дома тусоваться с друзьями.

Я киваю. Когда Сэм в хорошем настроении, ее круглое, как луна, лицо сияет и она снова становится похожа на мою сестру. Я становлюсь к ней поближе – чуть-чуть, так что она ничего не замечает.

Она морщит нос.

– Как думаешь, она бегала на свидания с мальчишками?

– Мне кажется, она не встречалась ни с кем до папы. – Я не могу представить маму с кем-нибудь, кроме папы. А по правде говоря, я не могу представить ее ни с кем вообще, потому что не помню того времени, когда мама и папа были вместе.

И тут же понимаю, что сказала что-то не то, потому что лицо Сэм больше не светится. Она стискивает зубы и отворачивается.

– Это просто наивно, – бормочет она себе под нос.

Мысли о папе вызывают в Сэм иные чувства, чем у меня. Она достаточно взрослая и помнит его. Когда он погиб в автокатастрофе, ей было семь. А мне всего четыре.

– Сэм… – начинаю я, но не знаю, что сказать.

Раньше мне легко было с ней разговаривать. Когда-то я рассказывала ей обо всем. Случись это несколько лет назад, я бы запросто сказала: «Я ТОЛЬКО ЧТО ВИДЕЛА ТИГРА ПОСРЕДИ ДОРОГИ». Причем прокричала бы это ей в самое ухо, потому что не смогла бы сдержаться.

– Только что я видела… – делаю я очередную попытку. Но меня прерывает скрежет замков. Мама отодвигает задвижки и отворяет дверь.

– Быстрей, – говорит она, словно мы могли промокнуть еще сильнее. Мы с Сэм входим, оставляя в прихожей мокрые следы, и по деревянному полу растекаются лужи размером с озеро.

Бабушкин дом будит воспоминания. В кухне-гостиной лиловый обеденный стол и камин, который сейчас не работает. А в дальнем углу тикают старинные напольные часы.

Два каменных льва на камине держат фотографию мамы, это должно привлечь в ее жизнь богатство. Напротив – лягушка, которая охраняет наше с Сэм фото, она оберегает наше счастье. И повсюду – в корзинах, свисающих с потолка и стоящих на столешницах, и в каких-то мисочках – пучки трав и ароматные палочки, чтобы отгонять плохую энергию.

Я делаю глубокий вдох, и от запаха гречневой лапши, шалфея и стирального порошка веет домом.

Сэм не выглядит довольной. Она скрещивает руки на груди и хмурится.

– Э-э, – говорит она. – Что это?

Я следую за ее взглядом. В другом конце гостиной находится дверь в бабушкину спальню, ванная комната и две лестницы: одна ведет вверх, в спальню в мансарде, а другая – вниз, в подвал. Но сейчас перед дверью в подвал, словно баррикада, высится башня из резных корейских сундуков и картонных коробок.

Мама качает головой.

– Очень странно, да? Зачем она это сделала?

Мама кусает ногти и оглядывает комнату. Мельком я замечаю тревогу в ее глазах. Моя радость улетучивается. Это действительно странно. Коробки здесь не к месту. И бабушки нет.

Что-то темное и леденящее шевелится внутри меня.

– Где бабушка? – спрашиваю я.

Мама смотрит на меня и успокаивает.

– О, не переживай. Я уверена, что она либо в магазине, либо у кого-нибудь в гостях. Ты же ее знаешь, – она улыбается грустно и в то же время обнадеживающе. – Ты рада, что мы здесь, Лили?

Что-то происходит, что-то, о чем она не говорит. Мне хочется расспросить маму, но не хочется, чтобы улыбка сходила с ее лица, и я лишь киваю.

Она собирается сказать что-то еще, но тут меня начинает знобить и бросает в дрожь.

Мама удивленно моргает, словно забыла, что мы промокли.

– Так. Погодите. Дайте-ка я поищу, во что бы нам переодеться.

Наши чемоданы остались в машине, но никто не решается снова выходить под дождь, поэтому мама исчезает в бабушкиной комнате.

Через некоторое время она появляется с полотенцами и бабушкиными шелковыми пижамами. Мы с Сэм хватаем две верхние. Бледно-оранжевая мерцает и переливается в моих руках, словно закат. У бабушки даже пижамы прекрасны.

– Я включу отопление, – говорит мама. – Подождите здесь.

Но Сэм, разумеется, не ждет. Как только мама возвращается в бабушкину комнату, она пробирается между коробками и мебелью и устремляется наверх, в нашу спальню, оставляя за собой лужицы.

Я следую за ней, но в нерешительности останавливаюсь. Не хочу быть Маленькой Эгги, которая повсюду ходит за своей унией. Но, в конце концов, конечно, поднимаюсь.

Комната в мансарде старомодная, но уютная, с островерхим потолком, зеркалом во весь рост в деревянной раме и двумя кроватями, застеленными выцветшими стегаными одеялами. Когда мы жили здесь раньше, то сдвигали кровати и сворачивались клубочками рядышком, рассказывая друг другу в темноте разные истории.

Теперь же кровати стоят по обе стороны комнаты, разделенные широким окном.

Сэм сбрасывает мокрую одежду, стирает темный макияж чистым полотенцем, на котором тут же появляется грязное пятно, натягивает черную пижаму с блестками и плюхается на кровать. Матрас под ней скрипит. Прежде чем обернуться ко мне, она находит под кроватью розетку, чтобы подключить телефон.

– Что ты здесь делаешь? Ты должна была ждать внизу.

Сэм всегда ведет себя так, словно мамины просьбы касаются только меня, это очень раздражает, но я привыкла.

Я вздыхаю и вытираюсь, после чего быстро надеваю свою пижаму. Мягкое тепло вызывает дрожь во всем теле, изгоняя холод из промерзших костей. Я втягиваю воздух, надеясь почувствовать бабушкин молочный запах, но чувствую только аромат мыла.

Сэм хмурится, все еще ожидая, что я уйду, но я продолжаю сидеть на кровати.

– Здесь как-то странно, тебе не кажется? – я перебираю в руках покрывало и стараюсь не смотреть на нее. – Бабушка пропала, проход в подвал завален вещами, и… какое-то странное ощущение. Как будто что-то не так…

– Во-первых, бабушка не пропала. Просто куда-то вышла. Не драматизируй. Во-вторых, да. Ощущение странное. Но в бабушкином доме всегда так, – телефон Сэм рядом с ней оживает и начинает загружаться, словно потягиваясь после пробуждения от недолгого сна. Она хватает его и смотрит на светящийся экран, уделяя мне лишь половину своего внимания. – Ты помнишь, когда мы последний раз сюда переезжали?

– Немного.

Мы жили здесь три года после смерти папы. Я родилась в Калифорнии, но мои первые воспоминания связаны с этим домом.

Сэм просматривает сообщения, я не жду от нее ответа, но тут она откладывает телефон и поднимает глаза.

– Поначалу здесь было здорово, бабушка заботилась о нас, когда нам было грустно, и помогала маме. Но она всегда занималась какими-то странными вещами безо всяких объяснений. Хальмони полна тайн. И этот дом полон тайн.

Я закусываю губу.

– Каких например?

Сэм закатывает глаза.

– Не знаю. Дело не в этом. А в том, что мы здесь, а не в Калифорнии, и это ужасно. Ненавижу это.

Слова Сэм настолько грубы, что я вздрагиваю.

– Не говори так.

Насколько я помню, нам с Сэм нравилось здесь жить. Конечно, мы горевали о папе, но было и хорошее. Мы прятались в мансарде и подолгу болтали, ели рисовые лепешки на кухне, создавали воображаемые миры в подвале. Мы были вместе.

Мне хочется спросить ее: «Помнишь?»

Но Сэм продолжает.

– Это просто несправедливо, Лили. Мама хотела переехать поближе к бабушке, это очень мило и все такое. Но нас даже не спросили. Нам даже не дали попрощаться. Неужели ты нисколько не сердишься?

Если честно, то, наверное, я немного сержусь. Но при этом я счастлива быть здесь.

Я вздыхаю.

– Мне кажется, может… тебе надо быть чуть добрее к маме.

Мои ладошки потеют. Это опасная территория. Обычно я не спорю с Сэм. Мы сестры, а сестры всегда должны быть на одной стороне.

Сэм закатывает глаза.

– Серьезно, Лили? Не могу поверить, что ты ее защищаешь.

– Я просто… – я не могу забыть выражение лица мамы.

Там, внизу, когда она искала бабушку, она казалась такой хрупкой. Мамы не должны быть такими. Я не знаю, как Сэм этого не заметила.

– Ты просто?.. – Сэм пристально смотрит на меня, и, когда я не отвечаю, она вздыхает: – Говори же, Лили! Не будь все время такой тихой и противной. Ты ведешь себя как ТАД.

ТАД – это сокращение Сэм для «тихой азиатской девушки». Есть такой стереотип.

Сама же Сэм так старается избежать этого стереотипа, что красит губы черной помадой, выбелила прядь волос и говорит все, что приходит ей голову.

Я уверяю: «Я просто пытаюсь помочь». Я спрашиваю: «Разве ты не видишь, как мама старается?» Я недоумеваю: «Я не знаю, почему ты так злишься на меня».

На самом деле я молчу. Слова застревают у меня в горле. Сэм постоянно злится, ее раздражает всё, что бы я ни сказала.

Она снова закатывает глаза.

– Ладно, проехали. Ты всегда делаешь из меня монстра только потому, что я говорю то, что думаю. Знаешь, не надо бояться раскачивать лодку.

Но Сэм не понимает, что она уже раскачала нашу лодку. И если я помогу ей, то лодка перевернется. Мы пойдем ко дну.

Я слушаю, как дождь стучит по крыше, и поглаживаю одеяло.

– Ты должна быть счастлива. Ты же любишь бабушку.

Ну по крайней мере я так думаю. В последнее время мне кажется, что Сэм никого и ничего не любит, кроме своего телефона.

Она пожимает плечами.

– Я просто хочу сказать, что жить здесь без друзей, только с мамой и бабушкой… Это чересчур.

– И с сестрой, – говорю я так тихо, что едва слышу собственный голос. Тихо, как тихая азиатская девушка. – Я тоже здесь.

Я вижу, что Сэм готова вспылить. Но мои слова останавливают ее, напряжение уходит.

– Да.

Всего одно маленькое слово, она произносит его мягко, и мое сердце раскрывается, переполняется теплом, которое разливается по всему телу, от кончиков ног до кончиков пальцев на руках.

– Да, – вторю я. И уже почти готова рассказать ей о тигре, который мне то ли приснился, то ли привиделся.

В это мгновение внизу распахивается входная дверь. Бабушка вернулась.

4

Хальмони шумно отворяет дверь: «Здравствуйте, мои девочки! Мои девочки приехали проведать меня!»

Ее голос разносится по всему дому и долетает до нашей спальни, и я с грохотом бегу вниз по старой лестнице к ней навстречу.

Бабушка тоньше, чем была, когда я видела ее в последний раз. Ее пестрая шелковая туника и белые штаны висят на ней свободнее, чем обычно. Ее кулон с жемчужиной лежит в U-образной ямке между ключицами глубже, чем раньше.

Но выглядит она, как всегда, эффектно: ярко-красные губы, черные как смоль завитые волосы. Она несет четыре больших пакета, доверху набитых продуктами.

Мама в бабушкиной пижаме уже ворчит у двери:

– Почему тебя не было дома? Почему ты не брала трубку? Помнишь, я сказала тебе, что мы будем к шести? Мы торчали под дверью! И зачем ты накупила столько еды? Слишком много еды!

Бабушка смеется.

– Ой, дочка, какая ты любопытная! – говорит она, вручая маме сумки с продуктами и свою сумочку, поддельный Louis Vuitton, словно мама ее дворецкий.

Мама хмурится, но прежде, чем успевает возразить, бабушка замечает меня и раскрывает объятия.

– Лили Бин!

Хальмони вся светится, я даже не знала, что кто-то может радоваться чему-то так сильно. Я бегу по коридору и падаю в ее объятия, впитывая ее любовь.

– Осторожно, – мама ставит бабушкины сумки на кухонный стол. – Не свали свою бабушку.

Бабушка крепко прижимает меня к себе и успокаивает маму через мою голову.

– Тише, юная леди. По крайней мере, Лили любит меня.

Мама вздыхает.

– Я тебя люблю. Поэтому мы здесь.

Бабушка игнорирует ее слова. Она берет меня за плечи и отстраняется, чтобы рассмотреть, расплываясь в улыбке, когда замечает свою пижаму.

– Ты только взгляни на себя. Ты – моя маленькая копия! Такая хорошенькая. Такая яркая.

Я смеюсь.

– Яркая? – это Сэм, а не я, взяла себе пижаму с блестками.

– Как солнышко, – подмигивает бабушка. Бабушка – единственный человек на земле, на которого моя невидимость не действует. Она всегда смотрит мне прямо в сердце.

– Хальмони, – говорю я, и сердце ёкает при мысли о тигре, – мне надо кое-что тебе рассказать.

Но появляется Сэм, она беззвучно спускается по скрипучей лестнице и останавливается в дверях кухни.

– И моя луна, – говорит бабушка, подходя к Сэм, чтобы обнять ее.

Сэм застывает в объятиях бабушки, но через мгновение расслабляется, приникая к ней, вдыхая ее аромат. Бабушке невозможно сопротивляться. Все равно как силе притяжения Земли.

Бабушка отступает назад и проводит рукой по белой пряди Сэм.

– Какие у тебя красивые волосы.

– Нет, – говорит мама. – Пожалуйста, не поощряй ее. Это неестественно.

Сэм злобно смотрит на маму, а бабушка крутит прядь в руках.

– В нашей семье такое бывает. Как у меня в детстве, – говорит она, подмигивая мне и Сэм.

В мамином голосе слышится напряжение.

– Выбеленная прядь не генетическая особенность.

Бабушка даже не смотрит на нее.

– И такая модная. Сэм похожа на рок-звезду.

Сэм расплывается в улыбке. Мама тяжко вздыхает.

Она ненавидит эту белую прядь, но Сэм отказывается что-то с ней делать. Она утверждает, что ни в чем не виновата, что это как раз естественный цвет ее волос.

Целая история.

Бабушка поворачивается к маме и хмурится.

– Почему у девочек такие мокрые волосы?

Мама откашливается, раскладывая бабушкины покупки.

– Я пыталась рассказать… Они мокрые, потому что мы торчали у двери под дождем. Было бы здорово, если бы ты была дома, как и обещала. Мне пришлось по старинке воспользоваться окном. И это на глазах у дочерей!

– Всегда через окно, – бабушка смотрит на нас с Сэм и цокает языком. – И уходила, и возвращалась. Она вылезала даже через мансардное окно. Ваша мать была хитрющей девчонкой. Сплошные неприятности.

Мама возмущается, а мы с Сэм переглядываемся. Не знаю, как мама могла вылезать через мансардное окно, оно очень высоко, но бабушка любит преувеличивать, да и представлять это забавно.

Сэм с трудом сдерживает улыбку, а я – смех.

– Да, и, кстати, тебе больше не следует садиться за руль. Особенно в такой дождь, – продолжает мама. – Если нужно было купить продукты, могла дождаться меня. Надо быть осторожней. Надо…

– Тс-с, – шикает бабушка, прижимая к губам указательный палец.

Когда-то мы с Сэм смотрели передачу о дрессировщике собак, который усмирял их сердитым шипением. Вот это точно такой же звук.

Мама стискивает зубы, потом переключается на другую тему.

– А что здесь делают все эти вещи? Почему ты живешь посреди такой разрухи? – она указывает на груду коробок и сундуков перед подвалом.

Бабушка поводит плечом.

– Подвал затопило, поэтому вещи здесь.

Сэм удивляется.

– Ты все это вытащила сама?

Бабушка оборачивается и подмигивает, что для нее типично. Она не считает, что обязана отвечать на вопросы, и я ничего не имею против.

Мама, напротив, имеет.

– Нет, серьезно. Неужели ты тащила все это вверх по лестнице одна? Ты же знаешь, что могла надорваться. Ты… – она останавливается. – И где же я буду спать?

Когда мы жили здесь раньше, мама спала в подвале, среди бабушкиных вещей.

– Будешь спать в гостиной, на кушетке, – отвечает бабушка, как будто в этом нет ничего особенного.

Я жду, что мама начнет спорить, но она идет к «баррикаде».

– Ладно, хорошо, дай мне хотя бы передвинуть все это. И я спущусь вниз, посмотрю, что там после наводнения. Сэм, поможешь?

Сэм, нахмурившись, пристально смотрит на нее.

Мама вздыхает.

– Лили?

Я делаю шаг, но бабушка хватает меня за запястье и оттаскивает назад.

– Нет, нет. Не надо ничего передвигать.

Мама раздражена.

– Они мешают.

Бабушка машет перед собой руками, словно отгоняя мамино раздражение.

– Нет, нет. Только не сегодня. Сегодня – неблагоприятный день. Когда я вытаскивала коробки, был удачный день. Но сегодня опасный день, из-за духов. Передвинем в другой раз.

Опасный день. Я должна остаться с бабушкой наедине, чтобы спросить ее о духе тигра.

– Передвигать вещи в неудачные дни – очень опасно. А уж если сломаешь… – бабушка закрывает глаза и содрогается, словно не может даже представить этого. – Если ты что-то сломаешь… О, это будет ужасно.

Мама в бешенстве и готова буквально рвать на себе волосы.

Сэм делает большие глаза, типа «Ну началось», и уходит.

Это не впервой. Маму всегда раздражают бабушкины суеверия.

Мама произносит, стиснув зубы:

– Это просто смешно. Что…

Но бабушка грозит маме пальцем, прерывая ее на полуслове.

– Ты не мать. Мать – я. Ты больше не задаешь никаких вопросов. И идешь переодеваться. И вообще, почему ты в пижаме?

Мама хочет что-то сказать в свое оправдание, но бабушка хлопает в ладоши.

– Сейчас я собираю ужин. И мне поможет Лили.

Я, конечно, не вызывалась в помощники, но бабушка умеет выстраивать реальность под себя. Я и не возражаю.

Я иду за ней к кухонной стойке, а мама оставляет затею с коробками. Она хватает бабушкин дождевик и бежит к машине за нашими чемоданами.

Стоя в дверях, Сэм покашливает, и я оглядываюсь. Она колеблется, словно чего-то ждет, и я говорю одними губами: «Все в порядке. Иди наверх».

Мне неловко, что я как бы прогоняю ее, но Сэм действительно не любит готовить или накрывать на стол, да и вообще заниматься домашними делами, а мне надо побыть с бабушкой наедине.

Сэм хмурится и разворачивается, бормоча что-то о своих друзьях, пока поднимается обратно в мансарду.

Когда она уходит, я шепчу: «Хальмони, кое-что произошло».

Она убирает прядь волос мне за ухо и целует в лоб.

– Да, малышка, я с удовольствием тебя выслушаю, но прежде всего совершим коса[2].

– Да, но…

– Нет-нет, сначала это.

Проходя по кухне, она вытаскивает миски и корзины из шкафов и ставит их передо мной.

Я не помню, когда она впервые показала мне, как совершается коса. Просто это то, что мы всегда делали вместе.

Мы выставляем еду для духов предков, чтобы они могли насладиться трапезой до того, как мы сядем за стол. «Для тех, кто ушел раньше», – всегда говорит бабушка.

Когда я была маленькой, то представляла, что папа приходит на коса, чтобы поесть вместе с нами. Однажды я сказала Сэм, что еда была для него, – напрасно я это сделала.

Ее лицо исказилось, и она выпалила: «Он умер. Это не игра».

После этого она никогда не любила коса.

Подогрев тарелку рисовых лепешек с красной фасолью, бабушка передает лепешки мне, и я раскладываю их в бамбуковой корзине, как она меня учила. Осторожно, с любовью. Они согревают мои пальцы.

– Очень важно делать это в дни больших перемен, – говорит бабушка, разливая вино по маленьким керамическим чашечкам. – Когда люди приходят. Когда люди уходят. Мы делаем это, чтобы порадовать духов.

Она наклоняется ближе, ее дыхание щекочет мне ухо.

– Когда духи голодны… это почти так же страшно, как когда голодна твоя мать.

Я улыбаюсь.

– А когда голодна Сэм?

Морщинистые веки бабушки поднимаются.

– Это страшнее всего.

Я смеюсь над Сэм, чувствуя себя немного виноватой. Затем я выкладываю сушеного кальмара и анчоусы на маленькую тарелку, пока бабушка готовит, и слушаю, как она поет. Это тоже часть обряда…

Бабушка напевает незнакомую мне песню, возможно, корейскую колыбельную, и кажется, что дом поет вместе с ней. Шкафчики что-то нашептывают, когда она открывает и закрывает их, а вода посвистывает, когда она моет овощи.

Штука с коса – как и со всеми бабушкиными верованиями и обрядами – в том, что я всегда воспринимала их как нечто само собой разумеющееся. Они имеют значение для бабушки, и мне этого достаточно. Ее магия никогда не нуждалась в объяснении. Но сейчас, в ситуации с тигром, мне надо во всем разобраться.

– Я видела кое-что на дороге, – говорю я ей.

– Что видела? – спрашивает она, нарезая огурец.

– Э-э, возможно, я видела одного из… голодных духов?

Она откладывает нож и поворачивается ко мне. Ее взгляд пронзителен.

– О чем ты говоришь, Лили? Что ты видела?

Неожиданно я начинаю нервничать.

– Я не знаю… Я думаю, может, это был сон?

Бабушка наклоняется ближе.

– Сны очень важны, Лили. Что ты видела?

Мама бы сказала мне не втягивать в это бабушку. Сэм бы сказала, что я странная. Но бабушка не станет меня судить.

– Тигра.

Она шипит сквозь зубы.

– Что делал этот тигр?

Я знаю, что она расстроена не из-за меня, но все-таки она расстроена, и я не могу избавиться от ощущения, что сказала что-то не то.

– Э-э, просто… стоял там. А потом исчез. – Меня охватывает сильнейшая волна паники, и я шепчу: – Я схожу с ума?

Бабушка обхватывает пальцами свой кулон и наклоняется так близко к моему лицу, что я чувствую запах молока в ее дыхании.

– Лили, схожу с ума – нехорошее выражение. Так нельзя говорить. Ты видишь истину, потому что особенная, и это не делает тебя сумасшедшей, понятно?

Я киваю, не зная, что и думать. Тигр казался реальным, но не мог же он быть настоящим? И что делать с вещами, которые кажутся реальными, но таковыми не являются?

– Твоя мама не верит во все это. Ее мир ограничен. Но ты знаешь: мир больше, чем то, что мы видим, – бабушка прикладывает ладонь к моей щеке. – Береги себя и держись подальше от тигров. Тигры – очень плохие.

– Я знаю. Я буду держаться подальше. Тигры едят людей. Это был просто…

Она качает головой.

– Не доверяй им, хорошо? Они хитры, но ты не слушай их лживые речи. Помни это.

– Ага, я помню твои истории.

– Да-да, истории. Но возможно… – она делает шаг назад и наклоняет голову, словно принимая какое-то решение. В ее голосе появляются незнакомые мне нотки. – Возможно, есть и другие истории, кроме тех, которые я рассказывала.

Я отодвигаю тарелки и разделочную доску и забираюсь на кухонную стойку, так что теперь сижу напротив нее, обратившись в слух. Я уже и не помню, когда она в последний раз рассказывала нам новую историю.

– Например?

– Тигры ищут меня, – говорит она, в раздумьях проводя рукой по моей руке. – Я украла кое-что, что принадлежит им, – давным-давно, когда была маленькой, как ты, и теперь они хотят вернуть это.

– Постой, что? Это история про тебя?

– Только это не сказка. Тигры реальны.

Я откидываюсь назад. Она никогда раньше не рассказывала истории про себя, а красть у тигров – это странно. Еще вчера я бы, наверное, не поверила ее словам. Скорее всего, решила бы, что она все это выдумала, потому что такого не может быть на самом деле.

Так же, как и тигров, которые появляются и исчезают среди бела дня.

И все же.

Я дергаю себя за одну из своих косичек.

– Что ты украла?

Если эта история действительно реальна, то, может, и тигр тоже. Может, именно поэтому он и появился. Но за чем таким важным тигры охотятся по всему миру? И каково это, украсть что-то у тигров? Для этого надо быть очень сильной и бесстрашной…

Она хмурится.

– Неважно, малышка. Опасно задавать слишком много вопросов.

– Но…

Дверь с шумом отворяется, и мама, пыхтя и отдуваясь, швыряет на пол два чемодана.

– Никаких но, – шикает на меня бабушка. – Не будем говорить об этом.

Мама поправляет очки на носу и переводит дыхание.

– Говорить о чем?

Бабушка взглядом говорит мне тс-с, и я молчу.

Мама моргает.

– Никто из вас не хочет ничего мне сказать?

– Нет, я воздержусь, – самым невинным и елейным голосом говорит бабушка.

Мама наклоняет голову.

– Ты… воздержишься? От чего? Чтобы сказать мне?

Бабушка улыбается и кивает.

– Воздержусь.

Мама переводит взгляд с бабушки на меня и обратно, и я пожимаю плечами, словно ничего не знаю.

Маме, похоже, хочется спросить что-то еще, но она только вздыхает.

– Ладно, хорошо, пойду за другими вещами. Лили, не сиди на кухонной стойке, – говорит она, прежде чем выйти на лестницу.

Я соскальзываю со стойки, но, как только мама уходит, поворачиваюсь к бабушке.

– Что ты взяла? И зачем? И что случилось?

Бабушка вручает мне стопку тарелок.

– Довольно об этом. Сейчас ты накрываешь на стол. Коса тебя оберегает. Не подпускает тигров.

Она отворачивается и продолжает резать овощи.

Обычно, когда мы устраиваем коса, она украдкой дает мне кусочек чего-нибудь вкусного, подмигивая и шепча: «Ешь быстрее, пока духи не заметили».

Но сегодня все иначе. Она не предлагает, а я не прошу. Я делаю то, что мне велено, и накрываю на стол, размышляя о тиграх, и похитителях, и бабушкиных историях.

Ведь бабушка всегда рассказывала нам о невероятных вещах, и сейчас я думаю: «А вдруг все это правда?»

5

Позвольте рассказать вам сказку. Ту самую сказку. Про тигра. Если вам, конечно, интересно. Если вы действительно хотите ее услышать.

* * *

Много-много лет тому назад, когда тигр ходил, как человек, две маленькие девочки жили со своей бабушкой в небольшом, увитом виноградной лозой домике на краю деревни, на вершине холма. Они были сестрами, у них были длинные черные косички, и все у них было общее, включая любовь к рисовым лепешкам.

Однажды бабушка пошла в деревню, чтобы купить рисовые лепешки для своих девочек, но по пути домой ее остановил тигр. Он появился из ниоткуда, будто спрыгнул с неба, и стоял прямо перед ней, преграждая дорогу.

– У тебя есть то, что мне нужно, – сказал тигр.

А когда тигр от тебя чего-то хочет, ускользнуть очень трудно. И что делать в такой ситуации? Бежать. Не разговаривать с тигром. И уж точно его не слушать.

Поэтому бабушка бросила рисовые лепешки, чтобы отвлечь его, и, пока он глотал их целиком, побежала.

– Как вкусно! – прорычал тигр.

Но если ты дашь тигру рисовые лепешки, то он захочет добавки.

– Еще!

Бабушка не успела далеко уйти. Тигр догнал ее, прыгнул и оказался прямо перед ней. Но у бабушки больше не было никакого угощения, поэтому он набросился на нее и проглотил целиком, как рисовую лепешку. Единственное, что от нее осталось, это платок, медленно падающий на землю.

Но тигру хотелось еще. Этого ему было мало – тиграм всегда мало, но он был умен.

Он подобрал бабушкин платок, и когда через несколько дней подошел к небольшому домику, то надел этот платок, чтобы никто его не узнал.

Постучавшись в дверь, тигр сказал:

– Девочки, это я, ваша хальмони. Я стою под дождем, мне холодно. Впустите меня.

Он начал царапать когтями стены дома.

Шкряб, шкряб, шкряб.

Девочки поняли, что что-то не так. Бабушкины ногти никогда не были такими длинными, такими грязными. Бабушка любила красивый маникюр.

Но девочки так соскучились по своей бабушке…

– Девочки, я принесла вам рисовые лепешки. Лакомства для Унии, для Эгги.

Младшей сестренке ужасно хотелось к бабушке. И тигр обратился к ней:

– Поверь мне, Маленькая Эгг. Поверь.

И она подбежала к двери и распахнула ее.

Эгги затаила дыхание и замерла в ожидании. И тут тигр зарычал.

Вот вам урок: никогда не доверяйте тиграм.

Эгги тут же поняла, что это не ее хальмони (бабушка никогда не рычала).

Девочки бросились бежать, а тигр погнался за ними, через пустыни и океаны, снежные горы и залитые дождями леса. Они бежали и бежали, пока не закончилась земля. Перед ними распростерлась зияющая бездна – край мира, конец истории.

– Вот и все, – зарыдала Уния.

Тигр подступал все ближе. Он был очень голоден.

– Помоги! – подумала Эгги. Она закрыла глаза и стала молить небесное божество. – Спаси нас! Прошу тебя, пожалуйста, пожалуйста.

К ее удивлению, небесный дух ей ответил.

– Хм-м, – сказал он. – Хорошо, ладно. Но взамен вы расскажете мне сказку.

Даже небесные боги не могут устоять перед хорошей историей.

Тогда Эгги и Уния быстро придумали и рассказали ему сказку.

Думаю, вы не удивитесь, узнав, что небесный дух спас девочек. Такие истории всегда хорошо заканчиваются. Едва тигр прыгнул на них, как на одном краю неба появился волшебный канат, а на другом – волшебная лестница.

Уния схватила канат, а Эгги – лестницу, и они полезли вверх – все выше и выше, пока наконец не оказались в безопасности в небесном королевстве.

И там небесный бог сказал им, что они могут оставаться с ним вечно, но должны найти себе какую-то работу. Жизнь в небесном королевстве стоит недешево.

Тогда старшая сестра стала солнцем, а младшая – луной.

Уния была счастлива, но Эгги страдала. Все всегда подолгу смотрели на луну, и ей это не нравилось. Ей хотелось спрятаться.

Тогда старшая сестра предложила поменяться местами.

– Не переживай. Ты можешь быть солнцем вместо меня. Никто не может смотреть на солнце.

Проблема решилась! Они снова были счастливы и заняли свои места по разные стороны неба, навсегда оставаясь в безопасности.

А что же тигр? Он так и остался на земле. Тигр умолял позволить ему подняться, но небесный дух ему не внял. Он не желал слушать историю тигра, поэтому прогнал его.

* * *

Когда я была совсем маленькой и бабушка год за годом рассказывала нам эту сказку, то меня всегда устраивала такая концовка. Я никогда не задумывалась о тигре.

Я ни разу не спросила: «А что за история была у тигра?».

Я ни разу не подумала: «А что бы случилось, если бы тигр вернулся?»

6

Я просыпаюсь вся в поту. Простыня скомкана, подушка влажная, кровать скрипит. В животе у меня урчит, и я понимаю, что безумно голодна и хочу кимчи[3] прямо сейчас, поэтому выпутываюсь из одеяла и выскальзываю из кровати. Проходя на цыпочках по комнате мимо спящей сестры, я прошу скрипучие половицы не шуметь. Но они не слушаются. И стонут под моими ногами.

Сэм не шевелится.

Я выхожу из комнаты и спускаюсь по лестнице, держась за перила, вглядываясь в темноту, пытаясь рассмотреть хоть что-то в тенях.

В тенях есть что-то странное.

Они будто пляшут и изгибаются передо мной, словно их отбрасывает что-то, чего я не вижу.

Я протираю глаза и трясу головой, прогоняя сон, и тени становятся обычными. Я медленно крадусь по лестнице, мимо бабушкиной спальни, мимо спящей на кушетке мамы.

Иду на цыпочках к кухне…

И останавливаюсь.

Коробки, стоявшие перед дверью в подвал, теперь сдвинуты в сторону, освобождая проход.

Я знаю, что мама хотела передвинуть коробки, но не думала, что для нее это настолько важно, что она рискнет расстроить бабушку. В любом случае она собиралась отодвинуть их к стене, а не просто на несколько дюймов в сторону.

Что еще более странно: дверь приоткрыта.

Невидимая тяжесть давит мне на грудь так, что дышать становится все труднее.

За окном ветви дерева раскачиваются на ветру, царапая по стеклу, и дверь в подвал будто тоже слегка качается из стороны в сторону.

Я подкрадываюсь ближе к двери.

Не поймите меня неправильно: я видела фильмы ужасов. Обычно мы с Сэм смотрим их вместе, и хотя большую часть времени я сижу, уткнувшись головой в ее плечо, я знаю правила:

1. Не спускайся в подвал.

2. И уж точно не ходи туда одна.

Но сейчас все иначе. Это не один из тех жутких подвалов.

Мы с Сэм частенько играли в этом подвале, когда мама уходила. Мы ставили спектакли по историям, которые рассказывала бабушка, и сочиняли собственные сказки. К тому же у бабушки там хранилось столько старых вещей, что мы всегда находили что-то новенькое. Этот подвал был моим любимым местом.

И сейчас он зовет меня. Он тянет меня, и я чувствую его нутром.

Я толкаю деревянную дверь, она скрипит. Дерево кажется теплым.

Я замираю, не зная, напугана я или взволнована.

Ничего не происходит.

Нащупываю выключатель, но он не работает, поэтому я иду дальше при свете луны, льющемся сквозь узкое окошко под потолком. Растрескавшиеся доски покалывают мои босые ступни, когда я спускаюсь по ступеням. И вот я внизу.

Сначала я облегченно вздыхаю. Подвал пуст.

Потом огорчаюсь. Подвал пуст.

На самом деле подвал невелик. Когда я была маленькой, он казался больше. Раньше здесь был настоящий лабиринт: как добраться из одного конца в другой? Через какие ящики перелезть? Какой путь выбрать?

Теперь тут пусто.

Совершенно пусто, даже воды нет, хотя бабушка сказала, что подвал затопило. Я опускаюсь на колени и провожу рукой по полу. Он абсолютно сухой.

Разве он не должен быть мокрым? И разве здесь не должно пахнуть, не знаю, сыростью? Плесенью?

Подвал пахнет как обычно – пылью и воспоминаниями, как страницы старой книги.

Я прикусываю губу. Может, я чересчур подозрительна, но как-то все это не вяжется одно с другим. Если подвал не был затоплен, то с чего бы бабушке перетаскивать все свои вещи?

И зачем ей лгать?

Я вздрагиваю от какого-то шума и вскакиваю на ноги. Звук низкий, глухой, какой обычно издают животные, и я, спотыкаясь и заплетаясь, бросаюсь обратно к лестнице. Страх щиплет меня за пальцы, когда я бегу вверх, прыгая через одну ступеньку, едва осмеливаясь дышать, пока не выбираюсь из подвала и не захлопываю за собой дверь.

Я прислоняюсь к закрытой двери, восстанавливаю дыхание и унимаю дрожь в ногах.

Сейчас лучше вернуться в постель. Для одной ночи достаточно, да и есть мне расхотелось.

Шум повторяется, и теперь я понимаю, что звук идет из ванной комнаты. Дверь приоткрыта, и я медленно пробираюсь в темноте, заглядывая внутрь.

А внутри – вижу тень зверя, бесформенную массу черных чешуек, сгорбленную и содрогающуюся от рвоты. Он рычит и двигается, словно все его кости сломаны.

Кровь стынет у меня в жилах, но тут тени разлетаются…

И никакой это не зверь. Это бабушка. И ей нездоровится.

7

Я пытаюсь переварить увиденное, но ничего не понимаю. Никакого чудовища, только бабушка.

Хальмони нездоровится.

Хальмони тошнит.

Детей постоянно тошнит. Сэм всегда говорила мне: «Вы, дети, сделаны из микробов». (Как будто сама такая уж взрослая.) Но в чем-то она права. Потому что взрослых не должно тошнить. И особенно бабушку. Она всегда такая гламурная, а это так… мерзко.

Бабушка всегда была королевой сна. Она ложится спать в восемь тридцать, накручивает волосы на бигуди и оборачивает их платком, надевает маску для лица и спит двенадцать часов.

Сон очень важен для красоты, так она говорит, и ничто не должно ему мешать. Кроме, видимо, этого.

Хорошая внучка помогла бы своей бабушке. Хорошая девочка принесла бы ей крекеры и воду и подержала бы ее волосы.

Но я почему-то застыла. Как бы я ни старалась, я не могу заставить свои ноги идти, не могу заставить свои руки толкнуть и распахнуть дверь.

Я не хорошая внучка.

У меня такое чувство, будто я увидела что-то недозволенное. Бабушка смотрит сквозь приоткрывшуюся дверь и замечает меня. Я пытаюсь сделаться невидимой, но слишком поздно – бабушка меня видит. Как всегда.

– Лили, – хрипит она. Бигуди в ее черных волосах похожи на чешуйки. – Так и знала, что это ты.

Ее лицо скрыто в темноте, и я не могу понять, что она думает. Я ее расстроила? Или она сердится, что я подглядываю? Хочет ли она, чтобы я ушла? Я шепчу: «С тобой все хорошо?»

Она спускает воду в туалете и встает, делая шаг вперед, в полосу лунного света. Морщинки вокруг ее глаз и губ глубже, чем обычно, но она выглядит вполне здоровой. Если бы я не слышала, как ее рвало, я бы никогда не догадалась.

– Конечно, со мной все хорошо. Вся моя семья здесь. Так что все отлично.

– Но… – мой голос срывается. – Тебе… тебе нехорошо?

– Да, Лили. Но только слегка. Как ты это называешь? Небольшой жучок[4]?

Иногда мне кажется, что она нарочно путает слова, чтобы рассмешить нас и отвлечь.

– Сбой? – поправляю я.

Она кивает.

– Да, небольшой сбой. Но со мной все в порядке.

Я перевожу дыхание, чтобы успокоиться. Кишечный грипп бывает у всех, даже у бабушек.

Просто небольшой жучок-сбой.

– Почему ты встала? – спрашивает она.

– Я не могла заснуть. Я думала о… тигре.

Она смотрит на меня три долгих удара сердца, а потом протягивает руку.

– Пойдем, полежишь со мной, – говорит она. – Я расскажу тебе. Расскажу, что я украла.

8

Бабушка ведет меня в свою спальню, и я сворачиваюсь калачиком под одеялом рядом с ней. В темноте я пробегаю глазами по комнате.

На ее прикроватной тумбочке, как и прежде, фотографии в рамках: моя, мамы и Сэм.

А еще кое-что новое: ряд крошечных оранжевых пузырьков с лекарствами. Целое семейство.

Прежде чем я успеваю спросить про них, она говорит:

– Я украла истории.

Я пытаюсь что-то понять, но это не так-то просто. Моя хальмони. Украла истории. У волшебных тигров.

В этом нет никакого смысла.

– Как можно украсть историю? – спрашиваю я.

Бабушка молчит так долго, что мне уже кажется, что она передумала и решила ничего не рассказывать. Но она просто ждет, подогревая мое нетерпение, а потом берет мою руку и проводит кончиком пальца по линии жизни. Она так делала, когда я была совсем маленькой, чтобы успокоить меня, если история страшная.

– Это сказки из древних времен. Много-много лет тому назад. Когда тигр ходил, как человек.

Я придвигаюсь ближе, сердце гулко бьется при этих магических словах.

– Это сказки из тех времен, когда ночь была черна. Только кромешная тьма. И в этой кромешной тьме в небесном замке жила принцесса. Принцесса была очень одинока, поэтому нашептывала истории ночи. И эти истории становились звездами.

Когда бабушка говорила нам поднять руки и достать с неба сказку, я всегда думала, что это просто веселая игра. Я никогда не думала, что она говорила в буквальном смысле.

– Звезды сделаны из историй?

– Да, да. Слушай, – шикает она и продолжает: – Небесная принцесса рассказывала так много историй, что небо озарилось светом. Кромешной тьмы не стало! И люди на земле, в деревнях, были счастливы. С ночью было покончено.

Я выглядываю из окна в черное как смоль небо и поеживаюсь. С ночью покончено.

– Магия сказок была такой яркой и сильной, что тигры, разумеется, захотели ею обладать. Они поднялись на вершину самой высокой горы, окружили себя звездами и стали охранять небо.

– Люди тоже любят эти сказки. Хотя мне не нравятся некоторые истории, которые рассказывают звезды. Некоторые из них… опасные. Некоторые слишком опасны, чтобы их рассказывать, – продолжает бабушка.

Я прерываю ее.

– Но как сказка может быть опасной?

Бабушка крепко обнимает меня.

– Иногда они вызывают в людях дурные чувства и заставляют совершать плохие поступки. Некоторые из этих историй меня печалят и вынуждают чувствовать себя маленькой и беспомощной.

Я прикусываю губу. Бабушка всегда рассказывала нам истории со счастливым концом. Об умных девочках, любящих семьях и отважных принцессах-воинах, которые приходили на выручку и всех спасали.

– Я слышала, как плакала моя хальмони, когда рассказывала мне печальные корейские притчи, – говорит она. – Я видела, как мои соседи боялись. Мои друзья злились. И я подумала: «Зачем нам слушать плохие истории? Не лучше ли было бы, если бы плохие истории просто исчезли?»

Мне кажется, в этом есть смысл.

– И вот одной тихой ночью я взяла из дома банки и понесла их на гору, след в след за тиграми, до самых пещер. Я была самой маленькой девочкой из самой крошечной деревушки, но очень хитрой. Я спряталась снаружи у пещеры и ждала, пока тигры не заснут и их храп не станет разноситься эхом по всей земле. И тогда я начала хватать звезды – плохие сказки – и засовывать их в банки.

Это кажется невероятным – но, возможно, мир шире, чем я думаю. Может, в нем есть место для исчезающих тигров и пойманных звезд.

– Ты украла звезды, – говорю я.

– Не все. Но… да.

Интересно, каково было бы держать звезды в руках – рассыпались бы они, как пыль, или разбивались, как стекло, жгли бы сильно и горячо или колко и холодно?

Бабушка продолжает:

– Я плотно закрыла банки. И на цыпочках пошла прочь от пещеры, мягко, шу-шу-шу. Но прежде чем уйти, подумала: «Я сумею защитить себя. Я сделаю так, чтобы они точно не пошли за мной». И стала носить камни из леса, один за другим, и выкладывать их перед входом в пещеру, чтобы они образовали стену. Большую, прочную стену. Пока тигры не оказались внутри, в ловушке.

Я вздрагиваю, представляя, как тигры скребутся с другой стороны.

– Я подумала: больше никаких плохих историй. С ними покончено. Больше не желаю их слушать! И я побежала, побежала прочь из своей крошечной деревушки, через океан, через весь мир, в новое место. Где мне не грозит печаль, – бабушкин голос становится все тише, ее начинает клонить в сон. – Я украла звезды и заперла их.

– Откуда ты знала? – спрашиваю я, прижимаясь своими теплыми пальцами ног к ее ледяным. – Откуда ты знала, что с тобой все будет в порядке?

– Я не знала. Но я верила в себя. Когда ты веришь, ты храбрая. Порой верить – это самый отважный поступок.

– Значит, все сложилось хорошо?

Бабушка почти ничего не рассказывала о том, как перебралась в Соединенные Штаты из Кореи, а мне и в голову не приходило спрашивать.

Она молчит так долго, и я думаю, что, наверное, она заснула.

– Ничто не длится вечно, Лили. Тигры вырвались на свободу. Тигры очень сердиты. И теперь идут за мной.

Из гостиной доносится скрип, я сжимаюсь, но, наверное, это мама ворочается во сне.

Бабушка касается губами моего лба, она говорит все тише:

– Они охотятся за мной. Они не перестанут охотиться.

9

Мне снятся тигры. Я просыпаюсь на следующее утро рядом со спящей бабушкой, лежу и размышляю над историей, которую она рассказала. В голове громоздятся вопросы.

Какие сказки она украла? Я любопытна, и часть меня хочет услышать их даже несмотря на то, что они опасные.

Но у меня есть и другие, более важные вопросы: «Действительно ли я видела тигра?» Если да, то я более чем уверена, что это тот, который преследует бабушку.

Надо что-то делать. Нельзя просто сидеть сложа руки и ждать. Нам нужен план, чтобы защитить себя.

Понимая, что заснуть не удастся, я выскальзываю из кровати и неслышным шагом выхожу из спальни в гостиную.

Облака снаружи закрывают солнце и окрашивают дом в серые тона, и в гостиной так тихо, что я совершенно не ожидаю увидеть на кушетке маму.

Она сидит, слегка отвернувшись от меня, обняв кружку с кофе. Пар танцует и поднимается к ее лицу, но она ничего не замечает.

Я понимаю, что уже очень давно не видела, чтобы мама спокойно сидела на месте. Она всегда в движении. Сейчас же я чувствую, что поймала драгоценный миг. Мне хочется сохранить его, спрятать ближе к сердцу.

Она пристально смотрит в окно гостиной, но снаружи ничего не видно, кроме смутных очертаний деревьев и нескольких домов вдалеке.

Я направляюсь к ней, и половица взвизгивает.

Мама вздрагивает. Горячий кофе плещется в ее кружке, едва не проливаясь.

– Лили! Ты меня напугала. Ты такая тихая, всегда застаешь меня врасплох.

– Ой, – я вовсе не собиралась подкрадываться и пугать ее. – Прости.

Она только улыбается.

– Как ты? Как спала?

Ответить на это очень сложно, поэтому я просто киваю.

И, похоже, моего кивка маме достаточно, потому что она не настаивает на ответе. Поднимаясь, она резко ставит свою кружку на кофейный столик, и тут я замечаю, что мама одета не по-домашнему – в рубашку и брюки.

– Хочешь есть? – спрашивает она.

– Нет. А почему ты так одета?

– Сегодня утром у меня собеседование, – отвечает она, цокая каблучками по кухне.

Мы приехали только вчера. Большинство мам бы сначала предпочли обустроиться и разложить вещи, но моя мама уже, разумеется, запланировала собеседование. В Калифорнии она работала бухгалтером, и работала много.

– Но я успеваю что-нибудь тебе приготовить, – продолжает мама. – Обязательно нужно поесть. Как насчет оставшихся рисовых лепешек?

– Нет, спасибо, – говорю я. – Вообще-то я хотела спросить…

– Ты уверена? – перебивает она. – Разогретые, они очень вкусные. Я рассказывала, что бабушка даже продавала свои рисовые лепешки, когда мы только переехали сюда? Всем они очень нравились.

Я делаю шаг вперед.

– Правда? – мама редко рассказывает о том времени, когда была маленькой.

– А чай? Хочешь чай? Могу тебе заварить, – мама открывает шкафчик, потом замирает, рассекая воздух рукой.

– Понятно. Бабушка переставила кружки. Раньше они стояли здесь.

Она достает кружку с другой полки и начинает возиться с чайником, хотя я на самом деле не хочу чаю. Я не люблю чай.

– Мам… – нерешительно говорю я, стараясь, чтобы голос звучал максимально обыденно. – А хальмони когда-нибудь рассказывала тебе сказки, когда ты была маленькой? Необычные?

Мама хмурится.

– Ой, я не знаю. Возможно. Но, в отличие от тебя, я никогда не любила истории. Мне нравилось гулять и играть на улице, а вот на то, чтобы слушать сказки, не хватало терпения.

– Понятно, – у меня такое чувство, которое возникает время от времени, словно со мной что-то не так, но я отбрасываю его в сторону. – А она рассказывала тебе о своем детстве?

Мамин взгляд становится рассеянным, как когда она смотрела в окно.

– Она вообще мало что рассказывала о своей жизни в Корее. Я знаю, что она росла в бедности в селе за много миль от Сеула. Знаю, что она жила одна со своей хальмони. Знаю, что ее мама переехала в Штаты, когда она была совсем маленькой. Бабушка пыталась найти ее, когда переехала сюда сама, – тогда я была совсем малышкой, – но кажется, не нашла.

– Я имела в виду что-то более… – только как мне это объяснить? Ты когда-нибудь находила спрятанные в банках звезды? Тебя когда-нибудь преследовали тигры? – Ну не важно.

Мама вздыхает и улыбается. Улыбка выглядит не вполне настоящей.

– В любом случае ты должна познакомиться с другими детьми по соседству. У меня есть несколько школьных друзей, у которых дети – твои ровесники. Я могу устроить детский праздник.

Мама так делает, когда хочет замять разговор, – резко меняет тему и ведет себя, словно мы все время об этом говорили.

Я даже не пытаюсь объяснить, что время детских праздников прошло лет шесть назад. И не пытаюсь объяснить, как трудно заводить друзей.

Есть люди, к которым друзья «прилипают» сами. Например, Сэм. Даже при том, что порой она бывает грубой и заносчивой, она всегда окружена людьми. Ей шлют бесконечные сообщения, на которые она постоянно отвечает. Я же никогда не была в центре внимания.

У меня было несколько друзей и компания девочек, с которыми я некоторое время общалась. Сэм говорила, что они такие же тихие азиатские девочки, как и я, но они куда-то исчезли. Они не были вредными или злыми, просто забывали обо мне. И в итоге забыли совсем.

Мы так и не стали настоящими друзьями.

Это нормально. Все дело в моей невидимости.

– Я еду на собеседование, – говорит мама. – А тебе надо выйти из дома. Глотнуть свежего воздуха. Может, сходишь в библиотеку? Там наверняка будут другие ребята. К тому же ты любишь библиотеки.

Мне нравятся библиотеки. Но не знаю, с чего она взяла, что я люблю их, особенно если учесть, что раньше я буквально ненавидела именно эту – ту, что через дорогу.

Когда я была маленькой, то отказывалась туда заходить. Я обычно сидела на ступеньках и ждала, когда мама и Сэм принесут мне книжки с картинками.

Мама не понимала, что меня пугало. Библиотека в Санбиме помещается в очень симпатичном домике у леса, окна и двери выкрашены в яркие цвета.

Я ей говорила, что библиотека похожа на пряничный домик из сказки про Гензеля и Гретель.

Наверное, она забыла об этом.

Я раздражаюсь, но стараюсь подавить это раздражение.

– Хорошо.

– Отлично, Лили. Ты лучшая. Я тебе говорила, что ты лучшая? – с облегчением отвечает мама, ставит передо мной чай и ласково треплет мои волосы. – Надеюсь, тебе там понравится!

Она уходит, захлопывая за собой входную дверь, а я делаю глоток чая, который не хочу пить. Он обжигает язык и на вкус похож на землю, но согревает горло и бодрит.

Я злюсь. Потому что иногда такое ощущение, что у нее в голове другая Лили. «Почти что Я», которая никак не соответствует «Реальной Мне».

Мне не нравится чай. Я не люблю библиотеки. И что, если я не лучшая? Ей-то откуда знать? Она же не обращает на меня внимания.

Я встаю и выливаю чай в раковину, и мне нравится наблюдать за коричневым водоворотом. Я чувствую себя безрассудной и расточительной – в хорошем смысле.

Потом я бросаю кружку в раковину, правда, чересчур резко. Кружка трескается.

На мгновение я замираю, уставившись на трещину, и внутри меня что-то открывается – что-то большое и бездонное, черная дыра, в которую страшновато заглядывать.

Моя злость угасает так же быстро, как и вспыхнула. Не знаю, что на меня нашло. Я беру кружку и прячу на самое дно мусорного ведра, туда, где ее никто не найдет.

Переодеваюсь в джинсы и полосатую футболку, заплетаю волосы, не расчесывая их. Набрасываю плащ и направляюсь в библиотеку.

Я уже не маленькая девочка. Я больше не боюсь пряничных домиков. Меня не пугают сказки.

Вряд ли я найду там каких-то «ребят», но, возможно, отыщу полезную информацию.

Если тигр охотится на мою бабушку, то я найду способ защитить нас обеих.

10

Ступени библиотеки испещрены трещинами, окна затемнены, крыша просела совсем немного, словно устала. Даже не верится, что это та же самая «пряничная» библиотека, которой я боялась. Все волшебство померкло.

Я дергаю за дверь, дергаю еще раз, и, когда уже думаю, не закрыта ли она, библиотека меня впускает. Внутри пахнет плесенью, но тепло.

Пожилой мужчина, сидящий за стойкой регистрации, отрывает взгляд от старого монитора. На носу у него громоздятся тонкие очки в проволочной оправе, еще у него розовые щеки, а под носом топорщатся густые белые усы. Если бы он так не хмурился, то был бы немного похож на Санта-Клауса.

– Чем могу помочь? – спрашивает он. Тон его говорит о том, что он вовсе не желает мне помогать. Он скрестил руки на груди.

Итак, никакой злой ведьмы, только угрюмый Санта.

– Э-э… Все в порядке, – говорю ему. – Я просто смотрю.

Он пристально изучает меня, и я не знаю, что делать. На мгновение я задумываюсь, а можно ли мне находиться в библиотеке. Но это смешно. Это же библиотека.

– У тебя есть карточка? – спрашивает он.

Поначалу я не понимаю, что он имеет в виду.

– Ах, да. Библиотечная карточка. Э-э… нет.

Я делаю шаг к стойке, хоть он немного меня пугает. Его густые брови сходятся на переносице, и он словно чего-то ждет, но я не знаю чего.

– Я – Лили, – говорю я ему. – Лили Ривз. Моя халь… моя бабушка живет через дорогу. Мы к ней только что переехали.

Он кивает, как будто бы одобрительно, по-прежнему хмурится, но уже меньше.

– Ты – внучка Аэ-Ча. Я вложу твою карточку в ее абонемент.

Я благодарю его, а он вносит мое имя в базу, набирая его на своей дребезжащей клавиатуре.

– Хорошая женщина, – произносит он через некоторое время. – Шокировала этот городок, когда сюда переехала, это уж точно. Но я перед ней в долгу. А Джоан – твоя мать? – ходила за ней повсюду.

– А, – говорю я.

Я не знаю, почему он перед ней в долгу. И я ничего не знаю о том, как мама повсюду следовала за бабушкой. Я пытаюсь представить это, но не могу. Они слишком разные.

Он достает красную библиотечную карточку и вручает ее мне.

– Ну, тогда до свидания.

– А… – повторяю я, убирая карточку в карман. – Я хотела спросить, есть ли у вас книги о тиграх?

Он хмурится, подвигаясь к компьютеру.

– Это школьное задание на лето? Или личный интерес?

– Личный? – я невольно произношу это как вопрос.

Он хмыкает.

– Дети в наши дни не часто пользуются библиотекой. Они считают, что все можно найти в Сети.

– Ага, – говорю я, поскольку не знаю, что еще ответить. Думаю, что большинство Детей в Наши Дни не сталкиваются с тем, что за их бабушкой охотится волшебный тигр, и еще мне кажется, что если набрать в поисковике «волшебный злой тигр», то вряд ли это что-то даст.

Кто-то за моей спиной тяжело вздыхает, и, обернувшись, я вижу девушку, ровесницу Сэм, со смуглой кожей, веснушками и кудрявыми волосами, толкающую пустую библиотечную тележку.

– Джо, ты что, правда рассказываешь этой бедной девочке про «детей в наши дни»?

– Я прав, – бормочет библиотекарь Джо.

Девушка неодобрительно качает головой и протягивает мне руку.

– Привет! Добро пожаловать во всемирно известную библиотеку Санбима! Я – Йенсен.

Когда я протягиваю руку, то чувствую в ответ крепкое и теплое пожатие. Россыпь веснушек на ее скулах словно танцует, когда она улыбается. Хальмони всегда говорит, что веснушки приносят удачу.

– Это Йенсен, – добавляет Джо совершенно без надобности. – Она наша сотрудница.

Йенсен смеется.

– Какое красноречивое представление. Ну а теперь, когда ты знаешь обо мне все, что нужно, как тебя зовут?

– Лили, – говорю я ей.

Она улыбается.

– Хорошо, Лили, приятно познакомиться. А ты была здесь раньше?

Я качаю головой, и ее улыбка становится даже шире.

– Круто. Честно говоря, большинство жителей этого городка здесь не бывали. Мы пытаемся как-то оживить это место. Напомнить людям, что мы здесь, хотя… – она пожимает плечами, потом перегибается через стол Джо и заглядывает в монитор.

– Тигры. Круто. Пойдем со мной, я устрою тебе экскурсию и покажу раздел с дикими животными.

Джо возвращается к своему компьютеру, а я пробираюсь вслед за Йенсен между кипами книг.

– Предупреждаю, библиотека совсем небольшая, поэтому экскурсия не займет много времени. – Она смеется. Эта девушка всегда готова улыбнуться и рассмеяться.

Когда мы лавируем между рядами, мне вспоминается бабушкин подвал. Пока она не перетащила все ящики и коробки наверх, это был настоящий лабиринт воспоминаний. Я делаю глубокий вдох.

Йенсен поворачивается ко мне.

– Ты недавно в городе?

Я рассказываю, что переехала к бабушке, и она снова широко улыбается.

– Я знаю твою бабушку. Ее все любят.

– Правда?

Она озадачено наклоняет голову.

– Ну да, конечно. Она такая милая и интересная и всегда так хорошо одета.

Я чувствую прилив гордости, потому что, конечно, все любят хальмони. Они должны любить хальмони.

Но, как это ни странно, у меня в груди все сжимается. Мне ничего не известно о жизни бабушки в Санбиме. Если не считать ранних лет моей жизни, которые я провела здесь, я знала ее только в Калифорнии. А в Калифорнии она занималась только нами. Она была нашей бабушкой.

Переполняющая ревность пугает – так же, как меня напугала злость на маму сегодня утром. Мне это не нравится. Я не должна испытывать такие чувства.

Я вновь сосредотачиваюсь на Йенсен, которая продолжает.

– Я репетитор в средней школе – английский язык и литература. Так что, если тебе вдруг понадобится помощь, обращайся.

Голос у меня скрипучий, как всегда, когда я говорю с незнакомыми людьми:

– Да, хорошо. Спасибо.

Экскурсия заканчивается в небольшой комнатке в задней части библиотеки. Там стоит мини-холодильник, шкаф для посуды, два стула и есть дверь наружу – запасной выход. На стене около двери – выцветший плакат, на нем кот, висящий на дереве, и круглые белые буквы «ДЕРЖИСЬ!». Не знаю, кто его сюда повесил, но явно не Джо.

– Это комната для персонала, – поясняет Йенсен, – но я всегда говорю своим ученикам, что они могут сюда заходить. Здесь полным-полно сладостей, а каждому из нас не помешает немного сахара.

Она достает шоколадный кекс из холодильника и протягивает его мне.

Во мне мгновенно просыпается мой детский страх – Гензеля с Гретель ведьма заманила сладостями. Но я прогоняю панику и благодарю ее.

Йенсен наклоняется и понижает голос.

– Скажу тебе по секрету: его испек Джо.

Я удивленно поднимаю брови, и она смеется.

– Знаю-знаю, – говорит она. – Он не похож на человека, которому нравится печь. Но не суди его слишком строго. Он не такой уж плохой, когда познакомишься с ним ближе. Я всегда говорю, что Джо прямо как наш город. Снаружи – не очень, но если копнуть поглубже, то он замечательный.

Мне кажется, что Йенсен принадлежит к числу неисправимых оптимистов, как говорит мама, а ее радость заразительна. Я улыбаюсь и кусаю кекс, и от шоколада все мое тело будто оживает.

– Очень вкусно, – говорю я ей. Почему-то этот кекс напоминает мне о бабушкиных рисовых лепешках, хотя по вкусу они совсем разные. – Он мог бы их продавать.

Она бросает на меня странный взгляд, и я мгновенно смущаюсь. Не знаю, почему я так сказала. Может быть, бабушка и продавала свои рисовые лепешки, но ей просто нужны были деньги, когда она сюда перебралась.

Йенсен широко улыбается.

– Блестящая идея, Лили.

– Ну… спасибо, – отвечаю я.

Непонятно, говорит она серьезно или просто из вежливости.

– В любом случае не стесняйся угощаться, когда будешь приходить. А я очень надеюсь, что будешь. В последнее время здесь становится одиноко.

Мне нравится Йенсен. Она лучше, чем ровесники Сэм, как я их себе представляю. Она анти-Сэм. И я не знаю, что именно она видит, глядя на меня, но знаю, что она видит меня, и это приятно, и еще слегка щекочет нервы.

Йенсен подводит меня к разделу книг о дикой природе, и я просматриваю подборку о тиграх. Какая-то она унылая – «102 факта о тиграх!» и «ЕЩЕ 102 факта о тиграх!».

Перелистываю книги, ищу какую-нибудь полезную информацию – что-то вроде «Существует особая порода тигров, способных волшебным образом исчезать!». Или «Если тигр охотится на твою бабушку, то вот как его остановить!».

Но нахожу только:

• Тигриный клык способен пропороть кость!

• Если смотреть тигру прямо в глаза, то, возможно, он тебя и не убьет, но берегись!

• Рык тигра имеет такую низкую частоту, что может тебя парализовать!

Я возвращаю книги на полку. Это не то, что мне нужно, кроме того, когда на тебя охотится тигр, такие подробности пугают.

– На самом деле, – я нервно откашливаюсь, – я ищу какие-нибудь истории про тигров.

Йенсен накручивает прядь волос на палец.

– У нас есть книги про Нарнию. Хотя, по-моему, там про льва… Может, ты имеешь в виду какие-то конкретные истории? Опишешь поточнее, что ты хочешь найти?

Разумеется, я не могу рассказать ей о волшебном тигре и украденных звездах, но могу пересказать бабушкину сказку про тигра.

Я выдаю максимально короткий пересказ.

– Есть такая история про тигра, где он съедает… э-э-э… бабушку, а потом переодевается в ее одежду и пытается съесть ее внучек. А потом он охотится за ними и…

– Похоже на «Красную Шапочку»! – прерывает меня Йенсен.

– Нет, там волк, – говорю я. – А это корейская история.

Она рассеянно проводит пальцем по корешкам книг.

– Я никогда не слышала корейский вариант. Как интересно, правда? Существуют разные версии одних и тех же сказок по всему миру – даже в тех странах, которые не связаны друг с другом. А истории при этом одинаковые.

Я хочу объяснить, что это совершенно другая сказка. Что это история о сестрах, о солнце, о луне и о тигре. Она особая.

Но Йенсен продолжает:

– Как будто у этих сказок есть собственные намерения. Словно они плывут по миру, ожидая, пока кто-нибудь их не расскажет.

Внутри все холодеет. Я представляю, что украденные бабушкой истории – живые, что они где-то заперты и отчаянно хотят освободиться.

– Точно, – шепчу я.

– Впрочем, я сомневаюсь, что в этой библиотеке есть книга с корейскими народными сказками, – она поднимает бровь. – Честно говоря, в этом городе живут в основном белые, так что тут едва ли найдется что-то, связанное с другими культурами. К примеру, я иногда подрабатываю официанткой в единственном азиатском ресторане в городе – Dragon Thyme[5], знаешь такой? Я понимаю, что название это дурацкое и в азиатской еде нет тимьяна, но уж таков городок, в котором мы живем… Я попрошу Джо заказать книгу корейских народных сказок, но все будет зависеть от бюджета…

Я перестаю ее слушать, поскольку краешком глаза замечаю взмах тигриного хвоста – черно-рыжую вспышку, исчезающую в следующем проходе.

Мое сердце замирает.

Суперсила девочек-невидимок – прятаться, исчезать. Не нарываться на неприятности. Это я умею.

– Беги, – говорю я себе. – Прячься.

Но ноги меня не слушаются. Я уже иду по проходу и бормочу.

– Вообще-то, мне кажется… э-э… тут должна быть книга. Вон там!

Я гонюсь за тигром, лавирую между проходами, следую за мельканием его хвоста… Пока не врезаюсь на полной скорости во что-то черно-рыжее.

11

Это не тигр. Это мальчик.

Невысокий белый мальчик в ярко-оранжевой рубашке, черных джинсах и старомодной твидовой кепке на лохматых каштановых волосах.

– Прости! – вырывается у меня.

Я смотрю через его плечо. Я могла бы поклясться, что видела хвост тигра, но там ничего нет. Мы стоим в проходе между полок с комиксами.

Мальчик смеется и снимает кепку.

– Привет, я – Рики. Это ты прости, что мы так неудачно познакомились.

Прежде чем я успеваю ответить, он кричит Йенсен, подбегающей сзади:

– Привет, Йенсен! Знаешь, что я бежал сюда? От самой стоянки, где меня высадил папа? Потому что знаю, что ты ненавидишь, когда я опаздываю. – Для пущего эффекта он вытирает капельки пота со лба. – К слову сказать, это было очень любезно с моей стороны.

Йенсен вздыхает.

– Рики, пожалуйста, потише.

Когда Рики улыбается, в уголках его глаз собираются морщинки, а на пухлых щеках появляются небольшие ямочки. Видимо, он из тех людей, к которым все тянутся, поскольку мне он сразу же понравился.

Он поворачивается ко мне.

– Привет еще раз, и кто же ты, откуда и что делаешь в этой маленькой унылой библиотеке?

– Я – Лили, – говорю я, и тут в голове становится пусто. Он смотрит на меня, ожидая продолжения, и мне хочется, чтобы моя невидимость начала действовать прямо сейчас.

Йенсен спасает меня.

– Лили недавно переехала к своей бабушке, она живет в доме через дорогу.

Указывая на Рики, Йенсен добавляет:

– Лили, это Рики, один из моих летних учеников. Мы занимаемся с ним по вторникам и четвергам.

Она оборачивается к Рики.

– И библиотека не унылая. Просто слегка запущенная.

– Она будет заниматься со мной? – спрашивает мальчишка, словно меня здесь нет. Я испытываю то же чувство, что иногда возникает рядом с мамой и Сэм – будто я мешаю или вступила в разговор, к которому не имею отношения. Или скорее даже ворвалась с разбегу.

Я ковыряю носком пол.

– Нет, я просто ищу книги.

Рики таращится на меня и поворачивается к полкам с комиксами.

– Тебе тоже нравятся комиксы? Я их обожаю. Сейчас читаю самые первые истории про Супермена. Ну, по крайней мере, те выпуски, которые есть здесь, у Джо. Я знаю, что многие не считают Супермена крутым. И я не говорю, что он мой любимый супергерой. Он просто образ, понимаешь?

– Да, он… – я пытаюсь придумать, как продолжить разговор, вспомнить, что я знаю о Супермене. Но меня заклинило.

К счастью, вмешивается Йенсен.

– Лили нравятся тигры, так что она ищет книги про тигров, – говорит Йенсен. Это меня немного смущает. Мне хочется поправить ее: мне не нравятся тигры. Но я пожимаю плечами и заставляю себя улыбнуться.

На лице Рики снова широкая улыбка.

– Ого! Никогда раньше не встречал девочку, которой нравятся тигры.

– Ну… да.

Если бы я была больше похожа на Сэм, то сказала бы ему, что девочки могут любить тигров так же, как и мальчики. Но я молчу. Мне хочется, чтобы мы вернулись к разговору о комиксах.

– В смысле, не то чтобы я часто болтаю с девчонками, – продолжает он, не замечая неловкости. – Но тигры крутые. Они такие холеные и изящные. И безжалостные.

Мне не хочется думать о том, насколько они безжалостные.

– Нельзя доверять тиграм, – говорю я.

Он медленно кивает.

– Нельзя доверять тиграм, – повторяет Рики, словно я сказала что-то замечательное, а он пытается сохранить это в памяти. – Мне это нравится. Мой прадедушка был охотником на тигров. Но на самом деле это плохо, потому что тигры на грани вымирания и охота на них незаконна, поэтому папа не хочет, чтобы я рассказывал об этом. – Он останавливается. – Я имею в виду…

– Ладно, довольно тянуть время, – говорит Йенсен. – Пора приниматься за дело, Рики.

Она уводит его, а я остаюсь стоять в проходе, и голова идет кругом.

Может, тигр мне примерещился, хотя я так не думаю. Тигр был здесь. Я знаю, он был здесь.

Что бы произошло, не попадись мне на пути Рики? Что бы случилось, если бы я его поймала?

Холеный, изящный, безжалостный волшебный тигр охотится на мою семью, а я его преследовала.

Не знаю, было ли это невероятно смело или невероятно опасно. А может, и то и другое.

12

На следующий день мама ушла на очередное собеседование, а хальмони прилегла поспать в обед, что на нее не похоже, потому что, хоть бабушка и любит поспать, поесть она любит еще больше.

Сэм сидела наверху за своим компьютером, и мне только и оставалось, что грызть арахисовое печенье, ходить туда-сюда и думать о тигре.

Итак, что мы имеем:

1. Тигр нашел бабушку. Или тигр нашел меня, а это значит, что совсем скоро он обнаружит хальмони.

2. Тигры настроены решительно. Им нужны истории, и они сделают все возможное, чтобы вернуть их обратно. Коса должна отгонять от нас тигров, но я видела одного в библиотеке, так что, очевидно, она не подействовала.

3. Нам нужна дополнительная защита. И пусть разговоры о тиграх расстраивают бабушку, я должна кое-что уточнить у нее.

Когда я не могу больше ходить взад и вперед, то проскальзываю в бабушкину спальню. На свету видно, как в воздухе танцуют пылинки, и из-за неясного освещения кажется, что комната подернута дымкой. Такое ощущение, будто я попала в другой мир, этакую мини-вселенную, застрявшую во времени.

Я стягиваю одеяло и легонько расталкиваю бабушку.

– Хальмони, – шепчу я. – Хальмони, просыпайся.

Она бормочет и переворачивается, поэтому я подталкиваю ее снова. Чуть сильнее. Возможно, чуть сильнее, чем следовало бы.

Она приоткрывает глаза.

– Лили Бин? – бормочет она. – Ты голодна?

– Вообще-то нет, – говорю я. Если честно, я объелась арахисовым печеньем.

Она вылезает из постели – медленно и с усилием, как будто выбирается из зыбучих песков. Сидя на краю матраса, она потягивается, и я почти вижу, как с нее соскальзывает сон.

Кажется, она очень слаба.

– Хальмони, – вырывается у меня; вопросы о тигре пока подождут, – сбой прошел? С тобой точно все в порядке?

– Более чем. Моя семья здесь. Это то, чего я всегда хотела, – она улыбается, но ее голос дрожит. – Хватит беспокоиться.

– Кстати, о беспокойстве… – я дергаю за одну из своих косичек. – Мне кажется, нам нужна защита сильнее коса. Я снова видела тигра.

На секунду в глазах бабушки мелькает страх. Но потом она закрывает их и качает головой. Когда она снова открывает глаза, то уже спокойна и на ее лице улыбка.

Из своей тумбочки бабушка достает пучок сухой травы. Затем отделяет немного и кладет в мою ладонь.

– Это тебе. Вот твоя защита, поняла? И больше не тревожься.

Я перевожу взгляд со сморщенного растения на бабушку.

– Что это?

– Это полынь, – объясняет она. – Я ее ем, как лекарство, но тебе ее есть не надо. Просто носи в кармане, и она будет тебя защищать.

Я благодарю и прячу сухую траву в карман.

– И вот это… – она колеблется, прежде чем поднять руки к шее и расстегнуть свое ожерелье. Серебряная цепочка с жемчужным кулоном – ее любимое украшение, которое она носит постоянно, которое вертит меж пальцами, когда подыскивает верные слова на английском языке. – Это тоже поможет. Носи его и будешь в безопасности.

Я чувствую пульс в каждом кончике своего пальца, когда она застегивает его вокруг моей шеи. Оно тяжелее, чем кажется.

– Но оно твое, – говорю я.

– Да, а теперь – твое.

Я сжимаю кулон в ладошке. Он теплее, чем я думала. От него исходит приятное тепло, и мне нравится чувствовать его тяжесть над сердцем.

– Он действительно тебя защищал?

– Я же здесь, правда?

Я сжимаю жемчужину пальцами, и мне кажется, что она гудит от энергии.

– А как же ты? Разве тебе уже не нужна защита? Охота началась.

Она улыбается, но не так, как обычно. Ее глаза не светятся.

– Я в безопасности, Лили. Не о чем волноваться.

Я сомневаюсь, и когда она видит это, то говорит:

– Хорошо, сейчас мы поедем за продуктами. И, когда вернемся, создадим дополнительную защиту, которая поможет против злых духов. Мы купим сосновые шишки, чтобы сжечь их, и рис, чтобы разбросать его под полной луной. И еще мне нужно купить все для рисовых лепешек.

Я улыбаюсь, чувствуя себя более уверенно.

Она наклоняется ближе.

– И я куплю тебе твои любимые вкусняшки, потому что я – лучшая, – она замолкает. – Хотя лучшая – твоя мама. Но… я – лучшая из лучших.

Я смеюсь.

– Да, точно.

Хальмони поднимает бровь.

– А сейчас иди скажи Сэм.

Я зову Сэм, она спускается вниз, и я говорю ей, куда мы собираемся. Она опирается об обеденный стол, скрестив руки.

– Плохая идея. Разве мама не говорила, что тебе не стоит садиться за руль?

Бабушкин взгляд мечется, и мне хочется ущипнуть сестру. Сэм – как черная дыра для счастья.

– Хочешь, веди сама, – говорю я Сэм.

Она паникует.

– Не знаю.

Она могла бы. У нее есть ученические права, с ними можно ездить под присмотром взрослых, так что она может вести машину, если бабушка будет с нами. Мама постоянно твердит Сэм, что ей нужна практика.

Но она не решается. Сэм два раза ездила с инструктором по вождению, после чего отказалась садиться за руль. Ничего плохого не произошло, но папина авария все еще беспокоит ее.

Бабушка треплет Сэм по щеке.

– Жизнь не для того, чтобы ждать. Мы едем. Все будет в порядке.

Сэм дергает себя за белую прядь.

– Но мама сказала…

Бабушка шикает на нее.

– Твоя мать не знает, что говорит. Со мной все хорошо.

Сэм выглядит неуверенно, и это просто смешно, потому что обычно ей наплевать на запреты.

– Можешь оставаться, – говорю я ей.

В ее глазах мелькают боль и раздражение.

– Нет. Я поеду, – говорит она.

Бабушка хлопает в ладоши.

– Славные девочки! Пойду переоденусь во что-нибудь модное.

Сэм хмурится.

– Зачем?

– Мы же едем за продуктами, – отвечает бабушка, скрываясь в свой комнате.

Сэм качает головой, но ее губы подергиваются от улыбки. И я тоже счастлива. Хальмони в своем репертуаре. Быть странной для нее нормально. И мне не о чем тревожиться. Одной рукой я трогаю полынь в кармане, а другой – прикасаюсь кулону. Все будет в порядке. Я это знаю.

* * *

Мы приезжаем в продуктовый магазин, вооружившись списком:

Для еды:

• рисовая мука (для рисовых лепешек);

• горошек с васаби (для мамы);

• крекеры (для Сэм);

• арахисовое печенье (для Лили).

Для дополнительной защиты:

• пять видов риса (чтобы разбросать в лесу);

• сосновые шишки (чтобы сжечь под полной луной).

Прочее:

• стиральный порошок.

Увидев раздел «для защиты», Сэм недоуменно поднимает бровь, но не комментирует.

– Мы должны уехать отсюда через полчаса, потому что скоро пойдет дождь, – заявляет бабушка.

Сэм хмурится.

– Сегодня не будет дождя. Приложение в телефоне говорит, что вероятность дождя равна нулю.

Бабушка поглаживает Сэм по голове.

– Полчаса.

– Отлично, – говорю я. – Мы успеем.

Но как только мы направляемся к полкам с крупами, к нам подбегает женщина с ярко-рыжими кудрявыми волосами.

– Вы, наверное, те самые внучки! – взвизгивает она. Я испугалась, что она собирается ущипнуть нас за щеки, но она сдерживается.

Бабушка расплывается в улыбке.

– Мои малышки.

– Ваша бабушка – самая лучшая, – с благодарностью говорит она нам. – Она излечила мою астму травами.

Сэм делает маленький шажок назад.

– Круто.

Женщина останавливается перекинуться парой слов с бабушкой, и, когда она наконец убегает по своим делам, какой-то лысый мужчина останавливается рядом. Он говорит, что наша бабушка смогла рассмешить его даже после развода. А потом пожилая женщина рассказывает, что с удовольствием играет в карты с нашей бабушкой.

Многовато информации для одного раза, особенно сейчас, когда я пытаюсь найти что-то, что защитит нас от тигра.

Бабушка представляет нас с Сэм всем знакомым, и все они говорят, какие мы милые и красивые. Я пытаюсь запомнить каждого, но их имена вылетают у меня из головы, а лица сливаются в единое целое.

Бабушка здесь так популярна. Все ее знают. Все ее любят. А я понятия не имею, кто все эти люди.

Где-то через двадцать минут Сэм тянет меня к полкам с крупой, чтобы спрятаться.

– Хальмони нас надула, – говорит она. – Это не вылазка за продуктами. Это прямо-таки светское мероприятие.

– Она знает всех, – говорю я.

– Ага, теперь понятно, почему она так нарядилась, – усмехается Сэм.

– У хальмони много друзей, – говорю я, проверяя наш список. Думаю, ничего страшного, если мы подождем бабушку.

Сэм плюхается на пол.

– Тут столько людей, которых мы не знаем. И у каждого связана с ней какая-то история. Будто она ведет тайную жизнь.

Я опускаюсь рядом с ней на пол, прислоняясь к коробкам с глазированными хлопьями. Я ничего не говорю, но она знает, что я согласна. Наша сестринская телепатия все еще работает.

Я тереблю строчку на джинсах.

– Кстати, об историях… – я жду, что Сэм закатит глаза, но она этого не делает. – Бабушка рассказала мне одну странную историю, которой я никогда не слышала. О тиграх.

Сэм поднимает бровь, что значит «Продолжай».

Я делаю глубокий вдох.

– Ты же знаешь, что хальмони всегда говорила, что звезды сделаны из историй? Так вот, похоже, это правда. И раньше их охраняли тигры. А бабушка украла часть звезд и спрятала их в банки. И теперь тигры сердятся.

Сэм хмурится.

– Это очень странная история, Лили. Бабушка спятила.

– Она не спятила. Не говори так. В общем, она сказала…

– Когда она тебе все это рассказала?

– В первую ночь после нашего приезда, но…

Ее взгляд падает на кулон, висящий у меня на шее.

– А когда она дала тебе это?

Моя рука автоматически взлетает к груди, прикрывая его, словно это что-то, что нужно прятать.

– Только что, перед поездкой. Она говорила о разных видах защиты.

Сэм зачем-то развязывает, а потом снова завязывает свои шнурки.

– Не знаю, почему она никогда не говорит об этом со мной.

Я и не думала, что Сэм этого хотела.

В какой-то момент я решаю рассказать Сэм обо всем: о том, как видела тигра, которого не могла видеть. И о том, как преследовала его, даже зная, что это опасно, и о том, что до сих пор не могу объяснить себе, зачем я это делала.

Но тут я слышу знакомый голос в соседнем проходе.

– Может, испечем маффины, капкейки или что-нибудь еще? Например, по маминому рецепту? Или булочки в карамели, как она делала раньше?

Это Рики.

Когда я вскакиваю на ноги и прислушиваюсь, Сэм смотрит на меня взглядом, как бы вопрошая: «Что с тобой не так?»

И мне нечего на это ответить. Я знаю, что подслушивать нехорошо, но почему-то не могу остановиться.

Может, потому что Рики мне симпатичен. Или просто потому, что я очень любопытная. А быть может, потому что Рики был там, где я видела тигра.

Я пробираюсь на цыпочках вдоль прохода до самого конца. Там стоит большой стенд с рекламой сухих завтраков Lucky Charms: «ТРИ ПО ЦЕНЕ ДВУХ!» – около сотни сложенных друг на друга коробок с хлопьями, и я, как шпион, прячусь за ними. И выглядываю сбоку.

Невидима, говорю я себе, всеми силами призывая свою суперспособность.

Рики идет по проходу с человеком, в котором я угадываю его отца, он взрослая копия Рики: те же взъерошенные каштановые волосы, те же большие голубые глаза. Интересно, прадедушка Рики выглядел так же? Тот, который был охотником на тигров?

Сэм в недоумении хмурится и следует за мной.

– Лили? – спрашивает она, но я шикаю, и мы начинаем шпионить вместе.

– Кто это? – шепчет она.

Я качаю головой, чтобы она молчала, но она пихает меня под ребра. Сэм не способна быть невидимой.

– Я познакомилась с ним в библиотеке, – говорю я как можно тише.

Сэм хмыкает так, будто она знает что-то, чего не знаю я, и это бесит, но я не обращаю внимания. Я вся превратилась в слух.

– Коннор обожает булочки, – говорит Рики. Он смотрит на своего отца с каким-то отчаянием, но тот не обращает никакого внимания. – Я рассказывал тебе о том, что когда приготовил их, он съел целых четыре штуки? Нет, даже не четыре. Где-то шесть. А потом ему стало плохо, и его рвало, и…

– Рики, тише, – папа Рики массирует виски.

Я испытываю щемящее чувство, меня словно пригвоздили к месту. Это неловкая семейная сцена. И это не мое дело.

– Наверное, нам не стоит… – бормочет Сэм, но я продолжаю наблюдать.

Отец Рики толкает тележку, разглядывая консервы, а Рики трусит за ним следом.

– Пап, но я же точно рассказывал тебе эту историю. Помнишь? Это случилось, когда мы ходили на лазертаг, и…

– Рики, – резко обрывает его отец, так громко, что мы с Сэм невольно пятимся назад.

Рики смотрит на него открыто, словно не понимая, что отец им недоволен.

– …И я выстрелил ему прямо в грудь. Но только лазерным лучом, поэтому он вряд ли что почувствовал, а потом…

– Да заткнешься ты уже наконец?

Эти слова эхом отдаются в моем теле. Они настолько чудовищные, что у меня перехватывает дыхание.

Сэм дергает меня за рукав рубашки.

– Пошли, – шепчет она.

Я смотрю через ее плечо и вижу, что в другом конце прохода стоит бабушка с полной корзиной и машет нам рукой. Она показывает на часы, жестом изображает, что пора идти и что скоро пойдет дождь. Магазин практически пуст, и она беспокоится из-за погоды.

– Пора, – произносит бабушка одними губами. – Идем.

Но теперь я не могу уйти. Оставаться – плохо, но уйти – еще хуже. Я подвигаюсь ближе, прижимаясь к коробкам с хлопьями.

Я вижу, как Рики остановился, его губы застыли в полуулыбке, а глаза распахнулись от обиды. Улыбка медленно сползает с его лица, и он опускает взгляд.

Я подаюсь вперед. Я не знаю этого мальчишку, но прекрасно знаю это чувство. Мне хочется подойти к нему и сказать: я тебя понимаю.

Мне хочется…

Я не успеваю додумать эту мысль, потому что внезапно валюсь вперед.

Картонная стойка опрокидывается, я падаю прямо на нее, растянувшись на полу перед Рики, его отцом и всеми остальными, в окружении рассыпавшихся коробок с хлопьями.

– Вот блин! – ворчит Сэм и отходит от меня, словно позор заразен.

По проходу ко мне спешит бабушка, но двигается она не слишком быстро, и я просто лежу на полу.

Я смотрю на Рики и его отца, а они – с изумлением на меня.

Рики моргает.

– Я тебя знаю.

– М-м-м, – мычу я. И пытаюсь пожать плечами, что должно означать что-то вроде: «А, привет, какая неожиданная встреча!», но скорее похоже на: «Я тут шпионила за тобой и слышала, как твой отец сказал тебе заткнуться, и вот теперь лежу на горе хлопьев».

– С тобой все в порядке? – спрашивает отец Рики изумленно и вместе с тем озабоченно.

Я киваю.

– Да, в полном. Я просто… пыталась понять, хочу ли я хлопья. Но… не думаю… что мне… понимаете?

По лицу Рики снова медленно расползается улыбка. И пусть это улыбка типа: «Что она вообще вытворяет?», но тем не менее.

Сэм фыркает. Это грубо с ее стороны.

Я встаю и откашливаюсь.

– Пока!

Я уже готова убежать, но тут наконец к нам подходит бабушка и останавливает меня. Бабушка гладит меня по волосам, которые наверняка в беспорядке, и приветливо улыбается Рики и его отцу.

– Здравствуйте, мальчики!

Отец Рики откашливается.

– Здравствуй, Аэ-Ча.

Бабушка улыбается отцу Рики и указывает на хлопья.

– Будьте добры, помогите мне навести здесь порядок.

Он бросается вперед и поднимает картонную стойку. Та снова падает. Похоже, свалившись на нее, я лишила ее способности… быть стойкой.

– Простите, – бормочу я.

– Все нормально, – говорит бабушка. – Мы исправим.

И мы все вместе – бабушка, Сэм, Рики, его отец и я – складываем коробки с хлопьями. Мне ужасно неловко. Мне хочется исчезнуть, потому что они не знают, что я подслушивала, но это же очевидно, разве нет?

Когда все убрано, бабушка кладет руку на плечо отца Рики.

– Спасибо, – говорит она. – Надо помогать друг другу, когда это необходимо.

Она поворачивается к Рики.

– Видишь, у меня были трудности, и твой папа помог мне. Иногда родителями и бабушкам с дедушками тоже нужна помощь.

Мы с Сэм переглядываемся. Сейчас не время для бабушкиных уроков жизни.

Снова поворачиваясь к его отцу, бабушка говорит:

– И когда у Рики будут трудности, вы ему поможете. Никогда не забывайте помогать друг другу. Вы оба – хорошие мальчики, и вам сейчас тяжело. Я это знаю. Но в тяжелые времена лучше будьте вместе, а не порознь. Хорошо?

От бабушки исходит и сила, и доброта одновременно. Словно она светится изнутри, будто внутри горят звезды.

И я понимаю: она знает. Несомненно. Неизвестно, как ей удалось подслушать их разговор, но как-то удалось.

Рики с отцом кивают, и его отец выглядит немного смущенным. Кажется, он знает, что был неправ. Рики внимательно смотрит на меня, и я пожимаю плечами, как будто понятия не имею, что делает бабушка.

Хотя, конечно, я все понимаю. Я хотела сказать Рики: «Я тебя понимаю» а бабушка как будто обращается к его отцу: «Я тебя понимаю и вижу, каким ты можешь быть».

Несмотря на то что бабушкина сила не имеет никакого отношения к нашему плану защиты от тигров, я не могу отделаться от мысли, что должна была увидеть это. Это – часть ее истории.

13

Сэм сдерживается, пока мы не садимся в машину, и тут разражается смехом.

– Не могу поверить, что ты так свалилась. Это было что-то.

– Спасибо, – говорю я с сарказмом, которому научилась у нее.

Она еще какое-то время смеется, а я качаю головой, но теперь, когда все закончилось, это уже не кажется таким ужасным.

– А потом хальмони, – продолжает Сэм, поворачиваясь к бабушке, которая наклонилась вперед и, прищуриваясь, вглядывается в дорогу перед собой. Она оказалась права. Из-за происшествия с хлопьями мы задержались и попали под дождь. Я чувствую себя немного виноватой, потому что знаю, что бабушка не хотела ехать под дождем. Но все нормально. Мы не очень далеко от дома.

– Подумать только, как ты заставила этих ребят помогать нам, а потом отчитала их! – говорит Сэм.

Бабушка кивает.

– Когда происходит что-то не то, надо исправлять.

Не знаю, что она имеет в виду: мое падение на коробки с хлопьями, или слова отца Рики, или и то и другое вместе.

Сэм пожимает плечами.

– Хорошо, но, честно говоря, тот мужик был просто уродом. Ты была к нему гораздо добрее, чем он того заслуживал.

Бабушка окидывает взглядом Сэм, потом меня, ее глаза серьезны.

– Когда я была очень маленькой, моя мама однажды, еще до того как уехать, сказала мне кое-что очень важное. Она сказала: «Аэ-Ча, запомни: в каждом человеке есть и хорошее и плохое. Но иногда люди так зацикливаются на печальных, страшных событиях в жизни, что забывают хорошее. Когда такое случается, не говори им, что они плохие. От этого станет только хуже. Напомни им о хорошем».

Я прокручиваю ее слова в голове.

– Поэтому грустные истории опасны, да, хальмони? Потому что делают людей плохими?

Она начинает отвечать, но ее слова тонут в приступе кашля, и она вздрагивает.

Может, это просто тени от капель дождя, барабанящих по лобовому стеклу, и тусклое вечернее освещение, но я замечаю, что она выглядит бледной. Ее кожа в пятнах.

Она снова вздрагивает, и взгляд Сэм мечется между бабушкой и дорогой.

– Хальмони? – Сэм кладет руку на плечо бабушки и собирается еще что-то сказать, но машина тоже вздрагивает. Сэм хватается за подлокотник. – Что такое? Хальмони? С тобой все в порядке?

Бабушка молчит. Она смотрит прямо перед собой, покачивая головой.

Я следую за ее взглядом – и вижу тигра.

Он стоит прямо перед нами и смотрит в глаза бабушке. И что самое странное – вокруг тигра словно нет дождя. Он не мокнет, как в защитном пузыре, куда дождь не проникает.

Я поворачиваюсь к бабушке и понимаю, что она тоже его видит.

– Не сейчас, – бормочет она, глядя прямо вперед. – Еще не готова.

Сердце колотится. Я засовываю руку в карман, нащупывая полынь.

Бабушка резко поворачивает. Машину заносит на мокрой дороге, и ремень безопасности впивается мне в плечо. Машину бросает на обочину, Сэм вскрикивает, и, наверное, я тоже. Когда мы останавливаемся, я задыхаюсь, хватая ртом воздух, у меня все плывет перед глазами.

– Хальмони? – снова спрашивает Сэм, но бабушка начинает безудержно кашлять. В зеркале заднего вида видно, что бабушкино лицо покрывается морщинами, как персиковая косточка.

Потом бабушка поднимается, и мы не можем остановить ее. Она открывает дверь и ковыляет к обочине, корчась и хватаясь за живот. Она падает на колени, и все ее тело сотрясается от кашля.

Мы с Сэм выскакиваем из машины, и я оборачиваюсь, высматривая тигра, но он исчез.

Бабушку рвет на траву, и я обхватываю себя руками.

Это не просто «сбой».

Я стою на обочине под дождем, как парализованная. Когда что-то идет не так, мы должны исправить это, но что, если мы ничего не можем сделать?

Когда Сэм поворачивается ко мне, ее лицо мертвенно-бледное, а глаза широко распахнуты.

– Что нам делать? – спрашивает она, и это нечестно, потому что она должна знать. Старшие сестры не должны пугаться. Пугаются младшие сестры, и тогда старшие их успокаивают и говорят: «Все в порядке, я буду луной».

– Серьезно, что нам делать? – повторяет она, как будто, спроси она громче, вселенная ей ответит.

Бабушку тошнит, и я стараюсь не слышать этих грубых, тяжелых звуков.

– Может, позвонить 911? – вопросительно говорю я.

Сэм качает головой.

– В 911 не звонят при рвоте.

Но ее голос звучит неуверенно. Она держит телефон в руке, уставившись на него, словно желает, чтобы он принял решение за нее.

– Сделай же что-нибудь, – шепчу я.

Сэм оборачивается назад, ее глаза широко распахнуты, руки дрожат.

– Маме, – выдыхает бабушка. – Позвони своей маме.

Сэм набирает номер, и через десять минут мамина машина с визгом тормозит позади нас. Она паркуется за бабушкиным автомобилем, и мы спасены.

Мама еще не переоделась после собеседования. Подбегая к бабушке, чтобы помочь ей подняться, она кричит на нас: «Что происходит? Что вы здесь делаете? Ей нельзя садиться за руль! Почему вы не позвонили мне раньше? Сэм, я просила тебя позвонить мне, если что-то пойдет не так!»

Кажется, что она разговаривает с нами, но на самом деле занята бабушкой, промакивает ей губы платком, водит ладонью по ее спине.

Она всегда так делала, когда тошнило меня или Сэм.

Только мы – дети. А бабушка – ее мама. Все перевернулось с ног на голову.

Мама вытаскивает из сумочки таблетку и пытается сунуть ее бабушке в рот. Бабушка, протестуя, отворачивается, но мама настаивает.

Я поворачиваюсь к Сэм в поисках ответов, но Сэм меня не видит. Она в оцепенении смотрит на хальмони, с таким остервенением грызя ноготь на своем большом пальце, что я боюсь, вдруг из него пойдет кровь.

– Надо отвезти бабушку в больницу, – говорит мама. – Сэм, ты сможешь довезти Лили до дома?

Сэм окаменела. Она даже не может ответить.

Мама чертыхается.

– Ладно. Хорошо. Сначала подброшу вас домой. Тут недалеко. Все в машину. Едем.

Мы с Сэм без вопросов залезаем на заднее сиденье маминой машины, а мама сажает бабушку на пассажирское кресло рядом.

– С хальмони все нормально? – спрашиваю я.

Мама не отвечает, и я отворачиваюсь к окну. В вечернем небе над нами появляются первые звезды, и я молча вопрошаю их: «Что мне делать?»

Звезды словно танцуют, когда мы проезжаем мимо, и хоть они очень и очень далеко отсюда, я почти слышу, как они рассказывают друг другу свои истории.

– Что мне делать? – спрашиваю я снова.

Они подмигивают мне.

– Исправь все.

14

Я просыпаюсь посреди ночи. Сэм спит. Когда я заснула, она осталась дожидаться маму с бабушкой. Я не знаю, вернулись ли они.

И это незнание невыносимо. Невыносимо чувствовать себя беспомощной – я должна все исправить, но не знаю как.

Я тихо спускаюсь вниз. Мама спит на кушетке, и я приоткрываю бабушкину дверь. Она в своей комнате, спит, укутанная в шелковые простыни, и от облегчения у меня начинает кружиться голова. С бабушкой все в порядке. Я прислоняюсь к стене, чтобы не упасть. Мне хочется подойти к ней, но перед глазами ее образ там, на дороге. Страх, который я испытала вчера, не исчез, он затаился в груди.

Пока мне достаточно знать, что с ней все хорошо. И я закрываю дверь.

В этот момент раздается звук, как будто дом стонет, ночная тишина рассыпается на части. Вокруг меня пляшут тени.

Кто-то за моей спиной произносит: «Привет, Лили». Скрипучим женским голосом. Голос царапает мои барабанные перепонки, как когти рисовую бумагу.

– Я разыскиваю твою семью уже очень давно.

Я поворачиваюсь кругом, пытаясь обнаружить источник звука.

Но в гостиной нет никого, кроме мамы, которая по-прежнему спит.

Мое трусливое сердце приходит в ужас и колотится между ребрами так, словно хочет сбежать.

– Ой, да ладно тебе. Не такая уж я и страшная. – Кажется, что голос раздается отовсюду и даже звучит внутри меня. Он отдается эхом в моей груди.

Тени на кухне начинают обретать форму, растягиваясь и перемещаясь. А потом складываются вместе, образуя единое целое. Огромная тень шагает вперед и в свете звезд становится тигром размером с автомобиль, он занимает собой весь коридор.

– Ты говоришь, – шепчу я. А потом непроизвольно добавляю: – И ты девочка.

Я сжимаю губы, потому что осознаю собственную глупость.

Она фыркает.

– Почему нет? Услышала одну историю о тигре и думаешь, что мы все одинаковы? Вы, люди, просто ужасны.

Она делает шаг ко мне, и я отступаю. Мои лопатки упираются в бабушкину дверь.

Может, я застряла в очень странном сне? Хотя, нет, не думаю. Я чувствую прохладу в воздухе, мурашки на коже, рассохшуюся древесину под ногами и давление в плечах, когда упираюсь ими в стену.

Во снах ты не видишь и не чувствуешь столько деталей. А кошмары?

Я бросаю взгляд на маму на кушетке, но она только похрапывает.

– Не волнуйся, – говорит тигрица. – Твоя мать нас не побеспокоит.

Все мое тело сжимается, но тигрица закатывает глаза.

– Она крепко спит.

Мой мозг отчаянно вопит: «Ты разговариваешь с тигром! Тигр разговаривает с тобой. Это абсолютно невозможно».

Мне немного не по себе.

– Уходи, – говорю я ей.

Тигрица подходит ближе, размахивая хвостом из стороны в сторону. Она наклоняет голову и поводит ухом.

– Откуда такая враждебность, Маленькая Эгг? Я не собираюсь есть тебя. Если хочешь знать, я питаюсь кимчи.

Я пристально смотрю на нее. Об этом чудовище предупреждала меня бабушка.

Она издает звук, нечто среднее между урчанием и рычанием.

– Твоя хальмони украла звезды, и я пришла забрать их. Только и всего. Поможешь мне, малышка?

У меня во рту так пересохло, что я едва могу вымолвить слово, но пытаюсь.

– Нет.

Она вздыхает.

– Вы, люди, ничего не знаете об этом мире, и твоя бабушка не понимает, что наделала. Она не понимает, что причиняет ей вред. Я просто хочу ей помочь. Верь мне.

Я качаю головой, потому что бабушка говорила мне не доверять тиграм. И совершенно очевидно, что это тигр причиняет ей вред. Тигр был на дороге, когда бабушку стало тошнить. Тигр напугал ее.

Но огромная кошка продолжает.

– Магия историй очень сильна, сильна настолько, что меняет людей. А когда история заперта внутри, ее магия только усиливается. И иногда становится черной. Магия становится своего рода ядом. Понимаешь?

Я отказываюсь отвечать. Я не позволю ей плести паутину лжи вокруг моего сердца.

– Лили Бин, если ты вернешь мне эти истории, твоей бабушке станет лучше. Если они останутся взаперти, она будет болеть. Они – тут она сверкает зубами – просто сожрут ее.

– Ты лжешь, – говорю я, но мой голос срывается.

– Я предлагаю сделку. Ты поможешь мне найти истории, я верну их на место, и тебе не придется больше думать о них. Я получу обратно свои звезды, и мы поможем твоей бабушке. Тебе даже не придется их слушать. Все в выигрыше, – тигрица переступает с лапы на лапу, и ее шерсть блестит в свете звезд. – Разве тебе не хочется быть героем?

Вот это самое страшное: что-то глубоко внутри меня кричит «да». Я никакой не герой, в отличие от бабушки, и какая-то часть меня хочет им быть.

Я закусываю губу, чтобы мое «да» не вырвалось наружу.

– Ты должна знать, – ее голос такой глубокий, что отдается во всем моем теле, – что это твой единственный шанс помочь своей хальмони. Я больше ничего предлагать не буду.

Бабушка просила меня быть осторожной, и одна мысль о сделке с тигром разрывает мне сердце. Но есть столько всего, о чем бабушка мне не рассказывала. У нее столько тайн – тайн, которые я хочу знать.

Что, если тигрица права? Что, если эти украденные истории-звезды вызывают у нее тошноту?

Я цепенею, запутавшись в собственных мыслях. Это моя проблема. Именно поэтому Сэм и называет меня «тихой азиатской девушкой». Я так боюсь дать неверный ответ, что не говорю вообще ничего.

Несколько томительных мгновений тигрица ждет. Затем качает головой. Она уже превращается в тень.

– Я надеялась, что ты меня удивишь.

Я думаю о бабушке и сегодняшнем вечере, о том, какой беспомощной себя чувствовала и как мне нужно все исправить.

– Постой! – кричу я. – Я сделаю это!

Но я опоздала. Ее полоски растворяются в темноте, и она исчезает.

15

Конечно, после этого я уже не сплю. Я сижу в кровати, грызу ногти и гляжу в окно, жду, пока не встает солнце и пока я не начинаю слышать странный шум снизу, словно шепот сквозь стены.

Шум усиливается, и я подаюсь вперед, напрягая слух. Дом полон разных звуков. На цыпочках я спускаюсь по лестнице. Возможно, это тигрица, и если да, то я приму ее предложение. Несмотря на то, что я до сих пор не уверена, несмотря на то, что боюсь.

Но никакого тигра нет.

Когда я спускаюсь вниз, то вижу только маму и бабушку; они сидят в спальне бабушки с неплотно прикрытой дверью, разговаривая так тихо, что их слова превращаются в смесь всплесков и свиста.

– Пока никто не предлагал. Я еще ищу. Но, я надеюсь, это скоро случится.

– Новая работа – это хорошо, – говорит бабушка. – Хорошо для тебя.

– Ты имеешь в виду, хорошо для нас, – отвечает мама.

– Хорошо для тебя и девочек.

– Не надо, – говорит мама. Ее голос надламывается, и ее становится еле слышно. – У нас есть время. Я могу выиграть еще немного времени.

– Нет, нет. Не беспокойся об этом, – говорит бабушка. Ее голос становится ворчливым, как всегда, когда она разговаривает с мамой. Но теперь в нем есть что-то еще. Более мягкое. – И не делай такое озабоченное лицо. А то будут морщины.

– Мама…

– Ты пользуешься солнцезащитным кремом? Он помогает от морщин.

– Мама…

– А шляпа? Шляпа тоже помогает.

– Мама! Мне не нужна шляпа. Мне нужна ты, – мама замолкает. И когда заговаривает снова, ее голос тих. – Пожалуйста, попробуй другие методы лечения. Не сдавайся.

Лечение. Больница. Выиграть время.

Я внезапно понимаю, что они имеют в виду, это знание – как комок у меня внутри, но я не могу облечь его в слова.

– Думаешь, я сдаюсь? Нет! – Голос хальмони как сталь. – Я не хочу уходить. Я не хочу оставлять тебя. Я не готова. Но не мне это решать. Единственное, что я решаю, это как мне жить сейчас. Поэтому не лишай меня этого.

Я никогда не слышала, чтобы бабушка так злилась. Она сильная, пылкая и добрая. Но сейчас она другая. Это ее пугающая сторона, словно внутри бабушки прячется тигр, готовый выбраться наружу.

До меня долетает еще один странный звук, настолько странный, что поначалу я не узнаю его. Но вдруг понимаю: мама плачет.

Мама никогда не плачет!

– Джоани, – тихо говорит бабушка. – Ты должна быть сильной, ради девочек.

У меня в животе все сжимается. Я не должна это слышать. Я не хочу это слышать.

– Я не могу, – шепчет мама. – Только не это. Только не после Энди. Я не могу снова быть сильной.

– Я знаю, что можешь, – говорит бабушка, – ты моя дочь.

Я отступаю к лестнице, прячась в тень. Похоже, что у бабушки серьезная болезнь, раз мама плачет.

Лучше бы внизу был тигр. Потому что, по правде говоря, это страшнее любого тигра.

Когда мама наконец выходит из спальни, я автоматически призываю свою невидимость. И тут же передумываю. Я не хочу быть одна.

Я переминаюсь с ноги на ногу, а когда подо мной скрипит ступенька, мама поднимает голову.

– Ой, – говорит она при виде меня. – Ой.

Я тихонечко спрашиваю:

– Как хальмони? Как ты?

Глаза у мамы красные.

– Ты слышала наш разговор?

Я не отвечаю, она раскрывает объятия, и я бегу вниз по лестнице. Она стискивает меня, и, когда она переводит дыхание, я чувствую дрожь в ее груди.

– Она поправится. Не волнуйся. Все будет хорошо. – Потом она выпрямляется и отклоняется назад. – Хочешь чая? Что-нибудь поесть? Я приготовлю все, что захочешь.

– Я хочу знать, что происходит, – я стараюсь говорить твердо, но мой голос очень слаб.

Мама вертит в руках свои очки.

– Бабушка больна, Лили. Но будем надеяться на лучшее. Я ищу новую работу, чтобы у нас были деньги на специальное лечение. Но даже без этого лечения мы все сделаем, мы можем устроить так, чтобы ей было комфортно.

– Чем больна? – спрашиваю я, хотя уже понимаю, что болезнь серьезная.

Мама морщится, потом подтягивает меня к кушетке. Я сажусь рядом с ней, утопая в подушках.

В кои-то веки дождя нет. Сквозь окна льется веселый солнечный свет, словно погода надо мной издевается.

Мама говорит:

– У бабушки рак мозга.

На несколько мгновений я леденею. Не чувствую ничего, кроме холода и странного покалывания.

– Лили, ты меня слышала?

Я продолжаю сидеть неподвижно, как будто могу спрятаться от боли. Будто правда это тигр, и если не шевелиться, то, может, он меня не найдет.

– Дорогая?

Похоже, долго прятаться не получится, потому что странное покалывание становится острым и резким, как от осколков стекла. Я киваю гудящей головой и пытаюсь произнести вслух – рак мозга, но не могу.

Мама продолжает.

– Именно это вызывает симптомы, которые ты, наверное, уже заметила: тошноту, паранойю и все эти… Иногда у людей, страдающих этим заболеванием, случаются, э-э, галлюцинации.

– Галлюцинации?

– Это тяжело. Понимаю. Но знай, что я всегда рядом.

– Какого рода галлюцинации?

– Ох, Лили, – ее взгляд смягчается, и она хватает меня за руки. – Ничего такого ужасного. Пустяки. Смешение вымысла и реальности. Ну вот, например, она думает, что подвал затоплен…

Итак, это объясняет, почему в подвале было так сухо. Но все остальное? Я тоже видела тигра. И знаю, что это было на самом деле.

– А что, если есть способ помочь? – спрашиваю я.

– Ох, Лили. Предоставь это мне. И не беспокойся. Просто будь рядом с бабушкой и радуйся тому, что вы вместе. Для этого мы сюда и переехали. Чтобы вы, девочки, могли быть рядом с ней.

Мама сжимает мои руки.

– Я говорила об этом с Сэм вчера вечером, когда ты уже спала, поэтому можешь обсудить все с ней, если это поможет. Это разговор не на пять минут. Для этого потребуется время, и я всегда рядом, чтобы ответить на все ваши вопросы.

Вопросы, вопросы терзают меня, но не думаю, чтобы у мамы были на них ответы. Хальмони сама говорила: мама не верит в истории. Ее мир ограничен.

Но я знаю, что есть способ помочь, который мама не увидит или не способна увидеть.

Тигрица может исцелить бабушку.

В прошлый раз мне не хватило смелости поверить в ее магию. Но на этот раз я смогу.

Я буду готова. Тигрица сказала, что больше не придет ко мне, поэтому я должна найти ее.

К счастью, я случайно знакома с семьей охотника на тигров.

16

Вдохновленная новым планом, я бегу наверх рассказать все Сэм. Едва-едва проснувшись, она сидит на кровати с ноутбуком на коленях, озаренная сиянием его монитора.

Я подскакиваю и толкаю крышку ноутбука, захлопывая его, как пасть тигра.

Она отдергивает пальцы и смотрит на меня вытаращенными глазами, но не успевает разозлиться, я говорю: «Сэм, кажется, есть способ вылечить бабушку. Дело в той истории, которую она мне рассказывала…».

– Нет, – перебивает Сэм. Слово бьет меня в грудь, тяжелое и холодное. – Пожалуйста, только не сейчас. Сейчас я не в настроении слушать сказки. Они заставляют тебя верить, что волшебство существует, а на самом деле – его нет.

– Вообще-то… – я боюсь того, как она отреагирует на мои слова, но не хочу носить эту тайну в себе. – Не уверена, что это просто сказка.

Она вздыхает.

– Лили, о чем ты говоришь?

– Мне кажется… что тигр… из ее истории… правда приходил ко мне. И говорил со мной. И тот же тигр был вчера на дороге, когда бабушка… ну ты понимаешь.

Она молчит так долго, что я думаю, может, она тоже видела тигра. Может, она думала, что тигр ей почудился, и теперь испытывает облегчение.

Но тут она произносит:

– Ты должна взять себя в руки. Это реакция на стресс или что-то в этом роде, потому что то, что ты говоришь, невозможно.

– Невозможно только то, что ты считаешь невозможным. Тигр…

– Лили! – резко одергивает меня она, теребя белую прядь. – Хватит уже об этом тигре, ладно? Сейчас происходят реальные вещи. Не усугубляй ситуацию.

Куда делась Сэм из магазина? Сестра, с которой мы вместе слушали истории?

Я могла бы догадаться, что это ненадолго.

– Да, ты права, – вру я. – Наверное, он мне померещился. Увидимся позже.

Я отворачиваюсь от нее и переодеваюсь в джинсы и свитшот. Я могу найти Рики. И могу узнать, как охотиться на тигра. И обойдусь без помощи Сэм.

– Э-э, куда это ты собралась?

– Никуда.

– Постой, – говорит Сэм, но я притворяюсь, что не слышу ее, и с грохотом сбегаю по лестнице.

Я заявляю маме, что иду на улицу, что не хочу больше говорить. Она пытается меня остановить, но я ее не слушаю.

Я добегаю до тяжелой двери библиотеки и уже на пороге делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

Я должна сделать это. Бабушке нужна моя помощь.

Хватаюсь за большую ручку, распахиваю дверь и проскальзываю внутрь.

Джо сидит за своим столом, и мне кажется, что он не расположен к разговору, но, когда я прохожу мимо, он останавливает меня.

– Лили, – он прочищает горло, издавая какой-то средний звук между кряхтением и рычанием. – Я просто хотел сказать, что твоя идея неплоха.

– О, – говорю я, затаив дыхание. Понятия не имею, о чем это он. На мгновение мне кажется, что он раскрыл мой план с тигром, но этого, конечно, не может быть.

Его усы дергаются.

– Йенсен сказала, что ты предложила продавать выпечку. Не знаю, сколько можно на этом заработать, но это определенно хороший способ привлечь внимание.

– О, – повторяю я. Когда я предложила продавать кексы, у меня и в мыслях не было, что Йенсен воспримет мои слова всерьез. – Хорошо.

Джо кивает, давая понять – этот разговор окончен.

– А Рики и Йенсен сегодня здесь? – спрашиваю я.

Он указывает вглубь библиотеки, и я пробираюсь между стеллажами, пока не выхожу на открытое пространство, где составлены вместе несколько столов. Рики и Йенсен сидят рядышком, перед ними открытый ноутбук, куча карточек и пустой стаканчик из-под пудинга.

Рики поднимает голову и улыбается. Сегодня на нем шапочка-бини[6] с надписью BEANS[7], натянутая до бровей. И если ему неудобно после инцидента в магазине, то он не подает виду.

Может, это его суперсила – то, что его не трогают неприятные, неудобные вещи?

– Лиззи! – вскрикивает он.

Я не сразу понимаю, что он обращается ко мне, и Йенсен виновато улыбается.

– Это Лили, – поправляет она. – Привет, Лили, как дела?

– Э-э, хорошо. – Голос мой звучит неуверенно. Я нервничаю, потому что то, о чем я собираюсь спросить, не имеет смысла. Это невозможно. И все-таки я спрошу.

Но прежде чем я осмеливаюсь, Йенсен говорит:

– Я как раз хотела рассказать тебе о продаже выпечки! Я не хочу, чтобы ты думала, что я украла твою идею и не отдала тебе должное.

– О, я не…

– Но ты можешь помочь с рекламными листовками, организацией и прочим! – она широко улыбается, и ее веснушки сверкают.

– Я тоже помогу, – говорит Рики. Потом, понизив голос до шепота, торжественно добавляет: «Мы получим бесплатные кексы!»

– Э-э, да, звучит неплохо, – говорю я.

– Круто! – говорит Йенсен. – А теперь нам с Рики пора возвращаться к занятию, так что…

Рики отодвигает в сторону тетрадь и подается вперед.

– Так что, Лили, присаживайся. Поведай нам историю своей жизни. Когда в тебе проснулась любовь к тиграм? Что ты действительно думаешь о Lucky Charms? Ничего не упускай!

– Ну… – начинаю я. Он упомянул тигров. За это можно зацепиться. Если я сумею перевести разговор на другую тему…

– Рики, остановись, – говорит Йенсен. И затем поворачивается ко мне: – Не обращай на него внимания. Он просто пытается увильнуть от занятий.

– Нет, Йенсен, я серьезно! Я пытаюсь подружиться. Адам в лагере, Коннор путешествует по Италии, а я должен хоть с кем-то общаться.

Йенсен похихикивает.

– Ты должен выполнить все эти упражнения.

Меня вот-вот выпроводят, поэтому я прерываю ее, используя первый предлог, который приходит в голову.

– Йенсен, а можно мне тоже пудинг?

Она моргает. Я знаю, что это невежливо, но мне нужно остаться с Рики наедине хотя бы на секунду.

Йенсен прикрывает свое удивление улыбкой и поднимается.

– Конечно, Лили. Я тебе принесу. В любом случае Рики нужна короткая перемена. – Она подмигивает, делая акцент на слове короткая, после чего спрашивает, какой я хочу – шоколадный или ванильный?

– Ванильный. Спасибо, – мне хочется крепко обнять ее, но, кажется, это слишком.

– А мне еще шоколадный, пожалуйста, – просит Рики.

Йенсен вздыхает и направляется в комнату для персонала.

– Я хожу на эти занятия не потому, что глупый, – говорит Рики, как только Йенсен уходит. – А потому, что не силен в словесности. Вот поэтому. Или в первую очередь поэтому. Но я хочу стать психологом. У меня очень развито интуитивное понимание человеческой психики, – говорит он так, будто зачитывает вслух из интернета. – Я очень хорошо разбираюсь в людях.

– О, – говорю я. – Хорошо.

Мне надо переключить его на другую тему, пока Йенсен не вернулась, но он продолжает.

– Поэтому мы с Йенсен такие хорошие друзья. Она хочет быть журналистом и тоже должна хорошо разбираться в людях. Мы с ней отлично знаем, как ладить с людьми. Вообще-то…

– Ты говорил, что твой прадедушка был охотником на тигров, – выпаливаю я.

Он хмурится.

– Ну, я не совсем так сказал. Мне не положено говорить об этом…

– Как он это делал?

Рики, умолкая, пристально смотрит на меня.

– Я имею в виду – гипотетически. Не на самом деле. Например, если бы кто-то захотел поймать тигра?

Рики кивает, пытаясь найти смысл в моих словах.

– Понятно. Ты и правда сильно увлечена тиграми, да? Тигры – удивительные создания, и они вот-вот исчезнут. На них нельзя охотиться.

– Конечно. Я знаю. Я и не собираюсь. Но если бы собиралась… – я говорю так быстро, что боюсь, это может его напугать. Но похоже, Рики не особо встревожен.

Он пожимает плечами.

– Я действительно не знаю подробностей. Я никогда не встречался с прадедушкой, а в семье у нас не любят об этом говорить, так что…

Я разочарована. Конечно, он не знает. Это была дурацкая затея. Я думала, что смогу стать героем, что смогу реально помочь. Но я всего лишь я.

Я чувствую, как подступают слезы, крепко зажмуриваюсь и стараюсь дышать спокойно, пытаясь сдержать эмоции, чтобы Рики ничего не заметил.

– О, нет! – восклицает Рики, ерзая на стуле. Он, кажется, в ужасе от моей реакции. – Может, я все-таки могу помочь! Тебе нравится охота или что-то в этом роде?

Я качаю головой, пытаясь взять себя в руки. Надо как-то выйти из этой ситуации, вернуться домой и придумать план «Б».

– Не охота сама по себе. Наверное, мне просто хотелось узнать, как ловить тигра. Просто из любопытства. Ничего страшного. Я, пожалуй, пойду.

– Постой! Не уходи. Ты выглядишь такой… – он останавливается, его щеки краснеют.

– Неважно, – отвечаю я.

– Знаю! – он лезет в рюкзак и достает тонкий цветной журнал. Нет, не журнал. Комикс. Я наклоняюсь ближе, чтобы прочитать название: «Приключения Супермена: Роковая ловушка!».

Рики широко улыбается.

– Можно устроить западню. Типа ямы, в которую ловят тигров. Это будет так круто, понимаешь? – он раскрывает комикс на странице с загнутым углом и показывает рисунок Супермена в паутине красных лазерных лучей в огромной металлической коробке.

– Не думаю, что могу сделать нечто подобное. К тому же… – я внимательно смотрю на картинку. – Разве Супермен не хороший парень? Разве он не выберется из этой ловушки?

Рики хмурится и на сей раз сам выглядит разочарованным.

– Да, наверное. Я просто имел в виду… – он смотрит вниз и запихивает комикс обратно в рюкзак. – Прости, я знаю, что это не то, что ты искала. Мой папа всегда говорит мне, что я слишком бурно на все реагирую, и мои друзья не всегда понимают, когда я говорю о комиксах и подобных штуках, так что, да, я знаю, что это может выглядеть странным.

Теперь я чувствую себя виноватой, в первую очередь из-за того, что заварила эту кашу.

– Это не странно. Просто это… – я закрываю рот прежде, чем слова «Просто это не то, что я искала» успевают сорваться у меня с языка.

Потому что ловушка для тигра – это именно то, что я искала. Конечно, я не сумею соорудить ловушку из металла и лазеров. И, конечно, странно использовать комикс в качестве руководства. Но все равно не так странно, как пытаться поймать волшебного говорящего тигра.

Рики – человек целеустремленный. Он действует не раздумывая. Если я хочу поймать тигра, то должна брать с него пример.

– У меня нет стали и лазеров, но, как ты думаешь, можно соорудить ловушку из чего-то другого?

Его брови взлетают вверх.

– Так мы делаем ловушку для тигра?!

Я откашливаюсь.

– Я, не мы, и я не знаю…

Он ерзает от восторга.

– Если ты собираешься делать ловушку для тигра, то я должен в этом участвовать.

Я качаю головой. Не хочется снова его разочаровывать, но…

– Не думаю, что это хорошая идея…

Он подается вперед, едва не падая со стула.

– Лили, я должен. Это так здорово. Да и знаю я гораздо больше, чем ты. Я прочел столько комиксов! И еще, возможно, унаследовал знания своего прадедушки, вдруг у меня это в крови? Я могу принести пользу!

Я закусываю губу. Не то чтобы я не хочу с ним дружить. Просто большинство людей вряд ли поймет все то, что связано с волшебным говорящим тигром.

– Не знаю, Рики…

Он сникает.

– А, ну тогда ладно. Ты не обязана звать меня, если не хочешь.

Теперь я уже жду возвращения Йенсен, но она все еще в комнате для персонала, и я вынуждена ждать, чувствуя себя виноватой.

Может все-таки взять Рики в помощники? Не обязательно рассказывать, для чего в действительности нужна ловушка. И, наверное, неплохо, если мне кто-то поможет – кто-то, кто не станет докапываться до причин происходящего.

– Хорошо, – говорю я.

– Правда? Я просто в восторге. Это будет ЭПИЧНО, – он жестом показывает взрыв, изображая, насколько эпично. – Я так рад, что ты согласилась. Потому что теперь ловушка для тигра засела в моей голове и никуда не уйдет.

– Понятно…

– Мне надо будет после занятий заскочить домой за всем, что нам пригодится, но я постараюсь прийти как можно скорее. Йенсен сказала, что ты живешь через дорогу, верно?

– Ты имеешь в виду… сегодня? – спрашиваю я. – Разве ты не должен спросить своего отца?

– Он даже не заметит моего отсутствия. – Рики отрывает клочок бумаги от тетради и записывает на нем свой телефон, но прежде, чем он успевает вручить его мне, возвращается Йенсен с пудингом.

Рики сжимает бумажку в кулаке, и я взглядом прошу его «Молчи!». Он кивает и показывает, что «рот на замке». Он пытается выглядеть серьезным, но его лицо расплывается в улыбке, и он просто светится от восторга.

Йенсен хмурится.

– Что здесь происходит?

– Ничего, – одновременно восклицаем мы с Рики, чем наверняка вызываем подозрения.

Йенсен собирается учинить нам допрос, но что-то ее останавливает. Она смотрит мне через плечо и удивленно вскидывает брови. Я оборачиваюсь.

Позади меня, подбоченившись, стоит Сэм и сверлит меня взглядом. Она в ярости.

17

Йенсен прерывает затянувшуюся паузу. Удивление в ее глазах сменяется замешательством, а потом любопытством.

– Привет, – говорит она. – Я Йенсен. – Она одаривает Сэм той же теплой располагающей улыбкой, которой улыбалась мне, только с примесью еще чего-то, почти надежды, может, потому что они с Сэм ровесницы. Йенсен убирает темную кудряшку за ухо, и ее счастливые веснушки начинают сиять.

Я непроизвольно завидую, потому что, похоже, Сэм без малейших усилий украла у меня друга. В этом вся проблема с притягательными людьми.

– П-привет, – слегка запинаясь, говорит Сэм. – Я, э-э, Сэм. – Кажется она застигнута врасплох любезностью Йенсен. Но затем она поворачивается ко мне, сужает глаза и распрямляет плечи. Злость на меня придает ей уверенности.

– Почему ты убежала посреди разговора? Так поступать нельзя.

Я чувствую, что Йенсен и Рики смотрят на меня. Мне хочется исчезнуть, но переключатель в режим невидимости не действует. В последнее время он барахлит.

– Почему ты просто не сказала мне, куда идешь? – спрашивает Сэм.

– Я… – я не знаю, что ей ответить. Потому что я не могла рассказать тебе о своем тайном плане? – Мне надо было прийти сюда. – Эти слова плашмя падают к моим ногам.

Неловкое молчание эхом разносится по комнате, пока Йенсен не восклицает:

– А ведь я тебя знаю!

У Сэм расширяются глаза, а Йенсен улыбается.

– Не пугайся ты так. Просто ты мне кажешься знакомой. Ты же ходила в начальную школу Sun Elementary, верно? Ну давным-давно?

Сэм замирает. Ее щеки краснеют.

– Э-м-м, да, несколько лет. Мы жили здесь – да, когда-то. Давным-давно.

Я пристально смотрю на свою сестру. Никогда не видела, чтобы она так запиналась. Она всегда такая самоуверенная. И такая… резкая. А сейчас все ее острые углы сглаживаются.

Йенсен теребит свои кудряшки.

– Знаешь, мы хотим устроить ярмарку выпечки, чтобы собрать деньги для библиотеки. На самом деле это была идея Лили. И если ты хочешь, то можешь помочь. Я могу дать тебе свой телефон, созвонимся позже.

– Да, я… хорошо. Я – да, – Сэм оправляет свою рубашку, хотя та сидела прекрасно.

Я бросаю взгляд на Рики, но он просто ест свой второй пудинг, как будто ничего странного не происходит.

«Передай мне свой номер телефона, пока они отвлеклись», – показываю я ему глазами.

В ответ он указывает на свой стаканчик и поднимает вверх большой палец, как будто я поинтересовалась, как ему нравится пудинг.

Я делаю очень глубокий вдох и медленно выдыхаю, как мама, когда общается с бабушкой.

Йенсен широко улыбается.

– Это было бы великолепно! – говорит она, беря телефон Сэм и забивая в него свой номер. Я завидую, потому что Сэм только что получила чей-то номер телефона, безо всяких проблем, как будто это самая простая вещь на свете.

Йенсен и Сэм смотрят друг на друга несколько секунд, и кажется, что Сэм совершенно забыла обо мне.

Я начинаю нервничать.

– Ну да ладно, – бормочу я, глядя на Рики. И беззвучно говорю ему: «Дай мне свой номер, только незаметно».

– Ах да! – говорит Рики. Он протягивает клочок бумаги и опускает его в мою ладонь. Он понижает голос до громкого шепота. – На будущее. Ты знаешь. Для тайного плана.

Йенсен смотрит удивленно, а Сэм подозрительно.

Я делаю еще один глубокий вдох и выдавливаю самую обычную улыбку.

– Нам пора идти, – говорю я.

– Точно! – говорит Йенсен. – Прошу прощения, я не собиралась вас задерживать. В любом случае нам с Рики действительно надо продолжить занятие.

Рики качает головой.

– Все в порядке, Йенсен. Я понимаю, ты заводишь новых друзей. И отношусь к этому с уважением.

Йенсен смеется, а Сэм неуклюже прощается, пожимая плечами, и вытаскивает меня из-за стола.

Рики кричит нам вдогонку с полным ртом пудинга.

– Увидимся позже!

Я машу на прощание рукой, и Сэм вытаскивает меня из библиотеки. Когда мы выходим на улицу, я поворачиваюсь к ней:

– Не надо было так меня позорить.

Она пристально смотрит на меня.

– Серьезно? Это тебя беспокоит? Ты убежала посреди разговора и оставила меня с мамой, которая и так все время нервничает!

– Прости, – тихо говорю я, и мне действительно жаль. Я по-прежнему сержусь на Сэм, но тут она права.

– Не знаю… Я все понимаю. Я тоже зла. Я злюсь из-за того, что это происходит, и еще больше злюсь из-за того, что мама не сказала нам раньше. Этот дом – как тюрьма. Иногда мне хочется сбежать.

Я бы хотела объяснить ей, что и не думала сбегать. Что у меня есть план и что все наладится. Но она предельно ясно дала понять, что не верит в волшебство.

Когда мы поднимаемся обратно по лестнице, я смотрю на дом, пытаясь увидеть его глазами Сэм. Лично для меня этот дом всегда был безопасным местом. Он защищает нас.

Но мне кажется, я почти понимаю, что она имеет в виду – я вижу, как его опутали черные плети, слышу, как затворяется дверь и щелкает замок. Вижу, как дом прячется, укрываясь среди деревьев. Кажется, я могу себе представить, что этот дом – тюрьма.

Или же ловушка.

18

Рики примчался на своем велосипеде через пару часов, уже после того, как мама с бабушкой отправились на прием к врачу. Сэм наверху, так что кроме меня в гостиной никого нет, и это хорошо, потому что у Рики вокруг пояса намотано около тысячи ярдов[8] толстой веревки и он с головы до ног одет в камуфляж, включая шляпу-цилиндр.

– Ух ты, – говорю я, когда он проходит внутрь.

Он поднимает шляпу в знак приветствия.

– Тайгер Трэпмастер[9] к вашим услугам.

Я моргаю.

– Что?

– Да, ты права. Над именем надо еще поработать. – Он проходит мимо меня, отвязывает веревку и бросает ее. Видя мое замешательство, он поясняет: – Над именем моего супергероя, конечно.

– Точно. – Я чувствую себя неловко, потому что знаю – он просто развлекается, и я не хочу, чтобы он думал, будто я над ним издеваюсь, но в то же время – это не игра. Это важно. Очень важно. – А камуфляж – это обязательно?

Он улыбается.

– Нет. Но это круто. Как зовут твоего супергероя?

– Я не супергерой. – Я поднимаю веревку, пытаясь сменить тему разговора. – Что нам с этим делать?

Он искоса смотрит на меня.

– Ладно, хорошо, но надень хоть это. – Он снимает цилиндр и надевает мне на голову. Потом удовлетворенно кивает: – Так-то лучше.

Тот немного влажный от пота и слегка великоват.

– Зачем тебе камуфляжная шляпа-цилиндр?

Он наклоняет голову.

– Что ты имеешь в виду?

Я моргаю. Я знаю его пару дней и уже понимаю, что у него куча странных головных уборов. Но, возможно, лично ему они не кажутся странными. На его взгляд, камуфляжная шляпа-цилиндр – самая нормальная вещь на свете.

– Просто эта шляпа… – я собираюсь сказать «какая-то странная», но вспоминаю его лицо в магазине и останавливаюсь. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя так же ужасно, как тогда. – Необычная, – заканчиваю я и, избегая дальнейшего обсуждения, вновь пытаюсь сменить тему. – Я подумала, что можно установить ловушку здесь. Иди за мной.

Я веду его к двери в подвал.

– Какое необычное место… – говорит он, оглядывая пучки трав, подвески-талисманы, небольшие фигурки и, конечно же, коробки и сундуки, по-прежнему стоящие у входа в подвал.

– Ничего необычного, – слегка ощетинившись отвечаю я. Может, зря я пощадила его чувства насчет шляпы. – Это мой дом.

Он краснеет.

– Прости. Мне нравится. Как будто в магазине подержанных вещей или в нестрашном заколдованном доме.

Прежде чем я успеваю ответить, по лестнице, скрипя ступенями, спускается Сэм и останавливается перед нами.

– Прошу прощения, – говорит она, складывая руки на груди и приподнимая бровь. – Почему он здесь и что это у тебя на голове?

– А, – говорю я. – Это шляпа-цилиндр. – Если честно, то больше о ней и сказать нечего. – А Рики здесь… просто пришел почитать.

Сэм хмурится, оглядывая веревку, камуфляжный костюм Рики и снова меня.

– А мама знает, что ты кого-то сюда пригласила?

Рики переводит взгляд с Сэм на меня и обратно, затем прочищает горло и улыбается Сэм.

– Привет, я Рики. Друг Лили из библиотеки.

Сэм закатывает глаза:

– Да, я знаю. Я видела тебя там сегодня утром.

Потом она утаскивает меня в пустую спальню бабушки, где мы можем поговорить наедине.

– Ты даже не спросила меня, можешь ли пригласить сюда друга, – говорит она, и я понимаю, что Сэм на грани срыва.

Я пожимаю плечами.

– Маме будет все равно. Она хотела, чтобы я нашла друзей.

– Да, но ты не можешь делать все, что тебе вздумается. Надо спрашивать разрешения. Помнишь, о чем мы с тобой только что говорили?

– Прости. Он появился неожиданно. И сам напросился в гости. – И это правда.

– Не хитри. Я не дурочка. Я знаю, что у вас есть какой-то тайный план. Зачем на тебе эта шляпа, а в руках моток веревки? – ее глаза сужаются. – Это как-то связано с твоими странными домыслами о тигре, да?

– Нет, – неубедительно вру я.

Сэм хмурится.

– Наверное, придется сказать маме.

Она тянется за своим телефоном, но я хватаю ее за запястье.

– Не надо, пожалуйста. Сестры… хранят секреты друг друга.

Мы сверлим друг друга взглядами, пока она наконец не качает головой.

– Отлично. Делай что хочешь. Только не втягивай меня в это.

– О! – наверное, это то, чего я хотела. Тем не менее мне больно, поскольку хоть я и не хочу, чтобы она мешала мне, я также не хочу, чтобы она меня игнорировала. Я хочу, чтобы ей было не все равно.

У меня ноет в груди, потому что это мы с Сэм должны были делать ловушку для тигра. Это история о сестрах. Это должны были быть мы.

Но Сэм вырывает руку, выходит из спальни и направляется обратно к лестнице.

– Похоже, твоя сестра… – Рики сглатывает. – Милая?

Я игнорирую его.

– Надо сделать ловушку внизу.

Он хмурится.

– Ну, я поискал в интернете, и обычно ямы для тигров устраивают снаружи. Это, знаешь ли, должна быть яма.

Я распахиваю дверь подвала и щелкаю выключателем, который сегодня, к счастью, работает исправно. Лампочка мигает раз, другой, после чего загорается ровным светом, издавая легкое жужжание.

– Да, но подвал уже своего рода яма.

Рики приходит в замешательство.

– Нет… все-таки это другое.

– Я не хочу, чтобы ее заливали дожди, – говорю я. Я не могу раскрыть ему реальную причину – тигрица появлялась в доме. Она думает, что украденные звезды-истории где-то здесь. А подвал – единственное место, где моя семья не заметит гигантскую ловушку для тигра.

Такое объяснение Рики вполне устраивает, и мы спускаемся вниз, чтобы осмотреть нашу строительную площадку.

– Ты же понимаешь, – говорит Рики, – что теоретически заманиваешь тигра в свой дом и в свой подвал. Мне кажется, это не самая хорошая идея.

– Это гипотетическая ловушка, – напоминаю я ему. И изо всех сил стараюсь не думать о том, что, возможно, он прав.

– Точно, – кивает он. Он исследует помещение и хрустит костяшками пальцев. – Так или иначе, нам нужна яма или что-то вроде.

– Ну… Наверное, мы могли бы взять часть коробок сверху? И сложить их? А потом обвязать веревкой, чтобы тигр тут все не опрокинул. Я имею в виду гипотетического тигра.

Бабушка сказала, что передвигать коробки в неудачный день опасно. Но откуда я знаю, удачный сегодня день или нет?

– Башня из коробок. Да. Отличная идея, – поддерживает Рики.

Я взвешиваю возможные варианты. Другого способа сделать ловушку я не вижу, так что либо я двигаю коробки и надеюсь, что сегодня удачный день, либо нет, и тогда оставляю затею поймать тигра.

– Только давай осторожно, чтобы ничего не разбить, – добавляю я. Бабушка говорила, что хуже всего, если что-то разобьется.

Мы приступаем к работе: сдвигаем в сторону тяжелые корейские сундуки, царапая деревянный пол, и расчищаем путь для более легких коробок.

Потом перетаскиваем картонные коробки сверху вниз и составляем их в подвале. Некоторые – достаточно легкие – мы несем по одному, но те, что побольше и потяжелее, берем вдвоем, он – впереди, я – сзади.

Когда примерно половина коробок уже в подвале и мы тащим вниз одну, особенно тяжелую, Рики вдруг говорит:

– Моя мама тоже любит шляпы.

Я останавливаюсь, выглядывая из-за большой коробки, чтобы посмотреть на него.

– Что?

Он пожимает плечами, распределяя вес коробки между нами.

– Не знаю, ты спрашивала про мою шляпу.

– Ага, где-то полчаса назад.

– Прости, мне не нравится неловкая тишина.

– О, – говорю я. Он смотрит на меня, словно ждет чего-то еще. – Не думаю, что это была неловкая тишина. Скорее, деловая тишина.

Он смеется.

– «Деловая тишина». Никогда не думал об этом раньше.

Мы делаем еще несколько шагов, и он продолжает рассказывать.

– Раньше мы с мамой вместе покупали шляпы. Это было что-то вроде нашей фишки. На каждый случай должна быть подходящая шляпа, потому что особенный головной убор позволяет чувствовать себя особенным. По этой же причине супергерои носят плащи.

Я поддакиваю, но мой мозг цепляется за слово «раньше». Точно так же он сказал в магазине: она раньше делала булочки в карамели. Она любит шляпы, в настоящем времени, но они покупали шляпы раньше.

Кроме того, когда он говорит о маме, его голос подрагивает. Интересно, что это значит? Может, его родители развелись и теперь он видится с ней не так часто.

Но я не спрашиваю об этом. Я не люблю, когда случайные люди спрашивают меня об отце, и я не хочу смущать Рики.

– Да, точно подмечено, – вместо этого говорю я.

Мы добираемся до нижней ступени и начинаем подтаскивать тяжелую коробку к остальным.

– У меня есть твидовая кепка газетчика, такие носили в старину, и лаймово-зеленая фетровая шляпа, и…

Он резко прерывается, поскольку коробка выскальзывает у него из рук. Я подаюсь вперед, пытаясь поймать ее, но она слишком тяжелая, и я, уже во второй раз, падаю перед Рики.

Камуфляжная шляпа слетает с моей головы, и, как только коробка ударяется о пол, по подвалу разносится ужасный звон, за которым следует громкий хлопок, когда я приземляюсь сверху, сминая картон.

С таким звуком что-то бьется.

Дурная примета.

Я замираю – как будто, отказываясь двигаться, могу отменить случившееся. Я жду, что сейчас по ступенькам сбежит Сэм, но ее нет, и в подвале только я, Рики и то, что мы разбили.

Глаза у Рики широко распахнуты.

– Как ты? Я думал, что держу ее, но…

– Я в порядке, – говорю я, вставая. – Только надо проверить, не разбили ли мы чего.

Я переворачиваю коробку и пытаюсь отодрать скотч, чтобы заглянуть внутрь, но мои пальцы так дрожат, что я никак не могу за него ухватиться. Наверное, Рики думает, что я слишком драматизирую. Наверное, он считает меня очень странной.

Он отбрасывает волосы с глаз.

– У тебя будут неприятности, если что-то разобьется?

– Нет, – быстро говорю я. Будет ли бабушка злиться? По-моему, она действительно расстроилась, когда мама хотела передвинуть вещи.

– Давай помогу, – Рики нагибается и открывает коробку, я проверяю содержимое.

Под слоем воздушно-пузырчатой пленки («пупырки») лежат горшки и кастрюли.

На вид все целое.

Звон, наверное, был из-за того, что миски с кастрюлями ударились друг о друга. А хлопок из-за того, что я упала на верхний слой «пупырки».

Я с шумом выдыхаю.

– Все в порядке, – говорю я больше сама себе, чем Рики.

Я поправляю кухонную утварь в коробке, но внутри самого большого горшка что-то бросается мне в глаза.

Я срываю три куска пузырчатой пленки. Внутри под пленкой что-то мерцает, вспыхивая на свету.

– Ух ты, – Рики втягивает воздух, наклоняясь через мое плечо. – Мы! Нашли! Сокровище!

Только это никакое не сокровище. Это… банки.

19

– Банки со звездами, – тихо говорю я.

Я стаскиваю «пупырку» с одной из них, и под пленкой оказывается небольшой круглый сосуд из темно-синего стекла с серебристой пробкой в горлышке.

Я быстро снимаю пленку с остальных, проверяя, нет ли на них трещин, но с ними тоже все в порядке. Один из сосудов – длинный и тонкий, из прозрачного стекла с черной пробкой. Другой – темно-зеленый, квадратной формы.

Рики подходит ближе.

– Что значит банки со звездами?

– Э-э… ничего.

Только они не ничто. На самом деле, возможно, они – это всё.

Бабушка сказала, что взяла звезды-истории и запихнула их в банки. Тигрица думала, что эти банки спрятаны где-то в доме. А бабушка упорно настаивала на том, чтобы с коробками обращались осторожно.

Так и есть. Вот эти драгоценные сосуды. Опасные истории. Они должны быть тут.

Вот что ищет тигрица.

Я украдкой смотрю на них, и, возможно, это игра света, но мне кажется, что я почти вижу, как внутри что-то движется – что-то похожее на магический дым.

На мгновение меня охватывает непреодолимое желание откупорить сосуды и поднести их к уху, как раковины, чтобы услышать внутри магию, как шум океана.

Мне так хочется услышать эти истории!

– Это бабушкины, – я стараюсь, чтобы голос звучал спокойно. – Можем просто отложить их в сторону, я отдам их ей позже.

Рики пожимает плечами, словно в этом нет ничего особенного, и, наверное, для него действительно нет. Для него это просто стеклянные банки. Самые обычные. Абсолютно. Я грызу ноготь и смотрю на них.

Рики нарушает тишину.

– А что ты собиралась делать после того, как поймаешь тигра? – и потом, словно боясь, что я не отвечу, добавляет: – В выпуске «Приключения Супермена: Роковая ловушка!» Лекс Лютор собирается пытать его, чтобы узнать тайну Криптона и еще вселенной…

– Всё не так, – прерываю я его, потому что выходит, что я вроде как «плохой парень». – Это реальная жизнь. Она не похожа на твои комиксы, понятно?

И тут же чувствую себя виноватой за свою резкость. Рики вызвался мне помочь. И он не виноват, что не знает всего, и если ему хочется болтать о комиксах или о шляпах, или о чем-то еще, то пускай.

– Просто тут все иначе, – успокоившись говорю я.

Он делает паузу и начинает чистить свои камуфляжные штаны.

– Я хожу к репетитору не потому, что я глупый. Я не глупый.

Я тереблю свои косички.

– Да, я знаю. Ты уже говорил об этом в библиотеке, да я и без этого не сомневаюсь. Многие ходят к репетитору.

– Я к тому, что ты можешь подумать всякое такое. Или услышишь обо мне какую-нибудь ерунду.

Он пожимает плечами, делая вид, что ему все равно, хотя понятно, что ему не все равно.

Я сажусь на одну из коробок.

– Услышу ерунду от кого? – мне кажется, что не надо объяснять очевидное: здесь я никого не знаю.

– Да, верно, – говорит он, садясь на коробку рядом со мной. – Я завалил словесность в прошлом году.

– О, – говорю я.

В Калифорнии, где я училась, было очень трудно завалить какой-то предмет. Даже если ты не справился ни с одним заданием, то, стоило приложить хотя бы малейшее усилие, учитель относился к тебе с пониманием и, по крайней мере, ставил зачет.

Может быть, здесь учиться намного сложнее? Не похоже, чтобы Рики не прикладывал усилий. Он из тех, кто одевается в камуфляж с головы до пят ради охоты на воображаемого тигра. Такие ребята просто так не сдаются.

Барабаня пальцами по картону, он говорит:

– Хотя я не виноват. Учительница невзлюбила меня. Она меня ненавидела.

– Понятно, – говорю я. – Думаю, такое вполне возможно.

Он смотрит на меня с удивлением.

– Правда? Ты мне веришь?

Я киваю. Он смотрит на меня с такой надеждой, но у меня, в принципе, нет причин ему не верить. И если начистоту, то мне вообще все равно, какие у него оценки по словесности. Оценки не имеют отношения к дружбе.

Он облегченно вздыхает.

– Хорошо. Я не хотел, чтобы ты обо мне плохо думала. Потому что я правда не виноват. Но, как бы то ни было, именно поэтому я занимаюсь с репетитором этим летом. Если я не сдам зачет через пару недель, то мне придется остаться на второй год в шестом классе.

Я пытаюсь скрыть свое удивление. Потому что это уже серьезно. И судя по тому, что я видела, он занимается не слишком-то усердно, но вслух я этого не говорю. Больше похоже на то, что он старается ничего не учить.

В общем-то, меня это совершенно не касается. Но почему-то ему важно мое одобрение.

– Уверена, ты все сдашь, – говорю я.

Он кивает.

– Да. Я тоже. Все будет хорошо.

Повисает неловкое молчание, а потом он спрашивает:

– Зачем тебе на самом деле это нужно? То есть я, как любой другой, всегда рад построить ловушку для воображаемого тигра, но должна быть какая-то причина.

Я пожимаю плечами, отводя взгляд.

– Давай-ка продолжим.

– А если серьезно?

Я медлю, пытаясь придумать достойную ложь. Я храню столько тайн. А тайны так утомляют.

Вообще-то мне хочется рассказать ему правду.

– Моя хальмони больна, – говорю я ему. И, поймав в его глазах замешательство, поясняю: – моя бабушка.

Он вздыхает.

– Прости. Это ужасно.

– Она боится тигров, поэтому я хотела ее поддержать. – Это не совсем правда, но близко к истине. Я с облегчением расправляю плечи.

Хорошо, когда можно с кем-то поговорить.

– Должно быть, это ужасно, – говорит он. – Даже если это только в ее голове.

Я проглатываю слова: Ты и понятия не имеешь. И киваю.

– Да.

– Это очень круто с твоей стороны, – говорит он. – Ты самая крутая девочка, с которой я когда-либо дружил.

– О. – Я и не думала, что он считает нас друзьями, но слышать это все-таки приятно.

Наверное, он мог бы стать мне настоящим другом.

– Итак, – он встает, отряхивая штаны. – У тебя есть сырое мясо?

– Погоди, что?

– В интернете пишут, что самая важная часть ловушки для тигров – это приманка. Большинство охотников на тигров использовали сырое мясо типа говядины или…

– Вообще-то у нас тигр воображаемый, поэтому обойдемся без мяса, – говорю я.

Он кивает.

– Ну да, точно. Логично.

– Давай просто достроим ловушку.

Он наклоняется, подбирает шляпу и снова вручает ее мне.

– Давай.

Я улыбаюсь, когда мы возвращаемся к работе. Теперь мы более внимательны – несем каждую коробку медленно и осторожно, оставляя наверху только самые тяжелые из них и большие корейские сундуки. Как только мы понимаем, что коробок достаточно, начинаем составлять их в круг: самые тяжелые – вниз, а те, что полегче, – на них, сверху.

Мы словно собираем гигантский пазл, и пусть это важно, пусть имеет очень-очень большое значение, но… кроме всего, это весело.

Расставив коробки, мы обвязываем их веревкой. Я делаю пять узлов – так, на всякий случай.

Наконец мы отступаем назад полюбоваться ловушкой.

– Отличная работа, Тайгер Трэпмастер, – говорю я.

По лицу Рики расползается широкая улыбка.

– Аналогично, Супер Тайгер Гёрл[10].

– Я не супергерой, – говорю я автоматически. Хотя, конечно, «Супер Тайгер Гёрл» звучит гораздо круче, чем «девочка-невидимка», и, в общем-то, приятно чувствовать себя супер.

Перед его уходом я снимаю шляпу и отдаю ему. Я не сомневаюсь, что от моей прически ничего не осталось – некоторые пряди вспотели и прилипли ко лбу, а остальные волосы стоят дыбом.

– Не забудь ее, – говорю я.

Он пожимает плечами.

– Пусть она пока будет у тебя. На случай, если ты поймаешь воображаемого тигра. Я заберу ее, когда мы встретимся снова.

– Встретимся снова? Для чего? – я не знаю, что он имеет в виду, но с этим делом определенно покончено. Ловушка готова.

Он смотрит на меня, словно это очевидно.

– Мы же теперь друзья. Друзья проводят время вместе.

Я моргаю.

– Да. Конечно.

И начинаю улыбаться. Потому что мне действительно хочется встретиться с ним снова. Нам было весело.

Я прощаюсь с Рики и, как только он уходит, беру банки со звездами, уношу их наверх и прячу под своей кроватью. К счастью, Сэм в душе, поэтому мне никто не мешает, и я лежу на полу, глядя на волшебные сосуды.

Они очень похожи на обычные банки. Но даже под кроватью они словно светятся.

Сырое мясо не сработает, потому что волшебные тигры играют по другим правилам. Но глядя на эти банки, я понимаю, что нашла приманку.

20

– Что ты делаешь?

Половицы позади меня скрипят, и, оборачиваясь, я вижу Сэм в пижаме.

– Ничего, – говорю я, вскакивая на ноги.

Я как на иголках. Под кроватью ждут банки со звездами.

Но я бросаю взгляд на часы. Еще только вечер. Пройдет несколько часов, прежде чем все заснут и я смогу украдкой отнести один сосуд вниз и приманить тигрицу.

Сэм сужает глаза. Она набирает воздух, словно хочет что-то сказать, но потом качает головой.

Странно – обычно от Сэм не так просто отделаться, и я не знаю, радоваться мне или печалиться.

Когда она снова открывает рот, то, похоже, спрашивает уже не о том, о чем собиралась сначала.

– Что там у тебя с этим мальчиком?

– Он помогает мне… кое-что делать, – я не могу сдержать легкую улыбку, когда добавляю: – Он мой друг.

Она ухмыляется, будто хочет сказать: Я знаю больше, чем ты.

– Твой друг?

Мои щеки начинают пылать, когда я понимаю, что она имеет в виду.

– Все совсем не так.

– Не так – как? – дразнит она меня.

– Не так, как ты это себе представляешь.

Сэм смеется. Похоже, ее веселит мое смущение.

Она мягко смотрит на меня и указывает на пол перед зеркалом.

– Садись. Раз уж ты влюбилась, нам надо что-то сделать с твоими волосами.

– Мне и так нравится, – говорю я. – И я не влюбилась.

Я не знаю, как относиться к Сэм. То она меня ненавидит, то хочет поиграть в заботливую старшую сестру.

И у меня нет времени на прически. У меня важная миссия по спасению жизни.

Но она продолжает настаивать, не принимая отказа. Да и я понимаю, что мне все равно ждать еще несколько часов.

Когда я сдаюсь и сажусь перед зеркалом, Сэм опускается на колени позади меня. Она распускает мои косички, скручивает пряди, переплетает их по-новому.

Пока она возится с моими волосами, я успокаиваюсь. Теперь мне уже хочется рассказать ей о тигре, о банках со звездами и о ловушке.

Но я боюсь, что она снова начнет «кусаться» и назовет меня сумасшедшей, поэтому сижу молча, пока это желание не пропадает.

Через несколько минут Сэм спрашивает:

– Когда ты познакомилась с Йенсен?

Это случайный вопрос, и мне бы хотелось поговорить о другом, но все-таки это лучше, чем говорить о Рики.

– В библиотеке, когда мы только сюда приехали, – говорю я ей. – Она очень милая. Она угостила меня кексом. И библиотека больше не выглядит как заколдованный пряничный домик. – Я замолкаю. Это чересчур: фраза про пряничный домик прозвучала странно. И меняю тему разговора. – Ты помнишь ее в начальной школе?

Сэм пожимает плечами, поправляя мои волосы.

– Ну, в общем, да, школа была довольно маленькая. Но она была на год старше, поэтому я не думала, что она вообще меня замечала, – она прерывается, потом добавляет: – Я не имею в виду, что она меня замечала. Ну, как-то так.

– Ага, – говорю я, чувствуя неловкость, но не понимая почему. Мне кажется, она ждет, что я что-то скажу, но я не понимаю что.

Сэм заканчивает колдовать над моей прической, вытаскивая из своих волос заколки-невидимки и пришпиливая их к моим, после чего отклоняется назад и смотрит на меня в зеркало.

Вместо двух косичек, обрамляющих мое лицо, волосы теперь заплетены в корону, по бокам выпущены тонкие пряди.

С новой прической и бабушкиным ожерельем я выгляжу как принцесса. Даже лучше – как принцесса-воин.

Я не привыкла видеть себя в таком образе.

– Я больше не похожа на девочку из сказки про тигра, – шепчу я больше себе, чем Сэм.

Сэм уже давно не похожа на девочку из сказки, с тех пор как постригла волосы до плеч и сделала эту белую прядь. Но я всегда носила косички. Я всегда была Маленькой Эгги.

Сэм тяжело вздыхает.

– Хватит уже об этой истории, Лили. Эта история – самая ужасная.

Я не понимаю, о чем она говорит. Мы любили ее. Мы прибегали к бабушке в комнату каждый вечер. Расскажи нам о солнце и луне.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, во-первых, – начинает Сэм, – сестры глупые. В их дверь скребется тигр. Ясно же, что это не бабушка. Почему они этого не видят?

– Потому что он переодет…

– И еще старшая сестра постоянно твердит, что защитит младшую, а потом идет и открывает окно для тигра.

Я отстраняюсь.

– Старшая сестра не открывает окно. Это младшая сестра открывает дверь.

Сэм качает головой.

– Нет, неверно.

– Верно. Так говорится в истории.

В истории тигр выбирает младшую сестру. Именно к ней он обращается. Именно она ему отвечает. Она – особенная.

Я не знаю, почему Сэм все напутала. Я говорю ей: Эгги открывает дверь, тигр преследует их, а небесное божество спасает их.

– Нет, – что-то в голосе Сэм пугает меня. Резкость, которой там раньше не было. – Сестер разлучают, они оказываются на разных концах небосвода и не могут даже говорить друг с другом. Они видятся каждый день, но могут только помахать друг другу в знак приветствия или прощания. Они одиноки.

Я подтягиваю колени к груди.

– Это не печальная история. У нее счастливый конец. Сестры сбегают от тигра. Они спаслись.

Но сейчас я уже не уверена в этом.

– В том-то и дело, что это печальная история, Лили. Все эти старые сказки нужны для того, чтобы пугать детей. Это урок. Ну ты знаешь – не открывай дверь незнакомцам. И беги от опасности.

В комнате повисает тишина, заполняющая каждую трещинку в рассохшейся древесине. Я откашливаюсь и выдавливаю из себя:

– Что, если бы сестры не стали убегать?

Сэм вздыхает.

– Что ты имеешь в виду?

– Если бы это было с тобой, если бы тигр охотился на тебя… ты бы стала убегать или стала бы… драться?

Она медлит.

– Ты же не имеешь в виду, что это правда, поскольку…

– Нет, нет, – быстро говорю я. – То была реакция на стресс. Я знаю. Я имею в виду, гипотетически.

Тишину нарушает резкий смех Сэм. Это настолько поразительно, что я тоже начинаю хохотать. На мгновение моя тревога ослабевает, а ее смех становится просветом в темноте.

– Лили! Ты что, смеешься надо мной? Я бы побежала! Тигры, знаешь ли, едят людей.

– Да, – говорю я. Она права. Именно с таким тигром мне предстоит встретиться, и я не могу рассказать ей об этом.

Сэм плюхается на кровать, и я так понимаю, что разговор окончен. Она редко заканчивает разговоры. Сэм просто уходит от них.

Но через пару минут она задумчиво произносит:

– Если бы это была я, в той истории, то не знаю. Не знаю, побежала бы я или нет. Я бы хотела сделать что-то смелое. Вот только я не знаю, что именно было бы смелым поступком в такой ситуации.

21

Я осторожно достаю квадратный зеленый сосуд со звездой из-под кровати. Сэм спит. Весь дом спит. И я готова.

Как можно тише я выдвигаю ящик, в котором спрятала бабушкину полынь. Я отрываю кусочек и прячу его в карман. Застегиваю на шее бабушкин кулон. И наконец достаю из своего комода шляпу Рики и водружаю себе на голову.

Потому что – кто знает? – может, она меня выручит. Может, она сделает меня особенной. Может, она превратит меня в героя.

В защитных амулетах и с банкой в руках я на цыпочках выхожу из комнаты и спускаюсь по лестнице. Я призываю свою невидимость, и ночь окутывает меня тенями. Мои шаги тонут в звуках дождя.

Все в доме спят, когда я крадусь к подвалу мимо бабушкиной комнаты, мимо мамы на кушетке.

– Правильное ли решение я принимаю? – шепотом спрашиваю я у закупоренной банки.

Нет ответа. Сегодня ночью замер даже дом, словно в ожидании моего следующего шага.

Я поворачиваю ручку двери подвала, и дверь отворяется, приглашая меня внутрь.

На этот раз я не испугаюсь. Хальмони однажды противостояла тиграм, и сейчас я тоже сделаю это.

Я – Лили, и я смелая. Я – внучка своей бабушки.

Это не тигр охотится на меня.

Это я охотник.

И тигру со мной не справиться.

Я держу в руках банку-приманку, сажусь на ступени спиной к двери и смотрю вниз на коробки.

Я жду.

* * *

Мне не хочется спать, но я, очевидно, все-таки заснула, поскольку пробуждаюсь от шороха.

Я вскакиваю на ноги и, едва взглянув на ловушку, понимаю, что испытываю прилив возбуждения и паники – я сделала это. Я сделала это – и теперь в моем подвале тигр.

В ловушке.

Одной рукой я хватаю банку со звездой. Другой щиплю себя за ногу на всякий случай. Но это не сон и не галлюцинация.

В окружении кольца из коробок, неподвижно, за исключением подрагивающего хвоста, на задних лапах сидит тигрица. В окно льется лунный свет, в котором ее черные полоски выглядят почти серебряными. Она даже больше, чем я думала, наверное, слишком большая для моей ловушки.

– Забавно, – сухо говорит она. Она выглядит раздраженной, но не испуганной.

Я по-прежнему держусь на расстоянии, оставаясь где была, на лестнице, и смотрю на нее. В голову приходит факт из книги про тигров: «Тигриный клык способен пропороть кость!» Но тут же вспоминается другой: «Если смотреть тигру прямо в глаза, то, возможно, он тебя и не убьет».

Я заставляю себя взглянуть прямо в эти светящиеся желтые глаза, в эти зрачки, похожие на озера черных чернил. Я вытягиваюсь в полный рост, стараясь держаться храбро.

– Ты нашла мою ловушку, – говорю я более глубоким, чем обычно, голосом, чтобы казаться старше.

Пасть тигрицы изгибается в улыбке.

– Должна признать, такого я не ожидала.

Я откашливаюсь.

– Ты сказала, что можешь вылечить мою хальмони. Теперь, когда ты в ловушке, я требую, чтобы ты ей помогла.

– Интересно. Не думала, что ты на такое способна. К несчастью для тебя, я не в ловушке. Я просто… проверяю тебя. – Она достает из зубов кусочек сухой травы. – Хорошая полынь, кстати.

Я пытаюсь нащупать полынь в своем кармане, но ее нет – и в мгновение ока, мелькнув в воздухе черно-рыжим, тигрица тоже исчезает. Моя ловушка пуста.

– Тигры не подчиняются требованиям… – ее голос звучит за моей спиной, и, развернувшись, я вижу ее в дверном проеме наверху лестницы.

Она гораздо больше меня, и она делает шаг вперед, заставляя меня отступить на одну ступеньку вниз. Потом еще на одну. И еще, и еще, пока я не оказываюсь в подвале и не упираюсь спиной в стену из коробок. Глупо было думать, что я сумею перехитрить тигра. Глупая, глупая девчонка…

– Но мы можем заключить сделку. – В ее голосе скорее любопытство, чем угроза, это что-то среднее между рычанием и шепотом. – Я говорила тебе, что не предлагаю дважды, но для тебя, Супер Тайгер Гёрл, скорее всего, сделаю исключение. Возможно, я предложу тебе новую сделку, поинтереснее, чем в прошлый раз.

Банка со звездой скользит в моих потных ладонях, и я сжимаю ее крепче.

– Что ты предлагаешь?

– Ты вернешь истории, и твоя хальмони поправится. Но тут начинается самое интересное: чтобы вернуть истории на небо, я должна рассказать их, – она сверкает зубами. – А рассказывать истории всегда лучше, когда есть кому их слушать.

Я делаю глубокий вдох. Часть меня хочет услышать истории. Но бабушка говорила, что они плохие. И они делали людям плохо, потому что все, кто их слышал, чувствовали боль.

– Истории опасны, – говорю я.

– Они могущественны.

– Ты говорила, что они способны менять людей. – Я вздрагиваю и почему-то вспоминаю бабушку той ночью в ванной, когда ее тошнило. Как она, пусть даже на мгновение, стала похожа на чудовище.

Глаза тигрицы мерцают в темноте.

– Таково мое предложение. Хочешь – соглашайся, хочешь – нет.

Мое сердце окуталось двадцатью слоями страха. Страхом сказать что-то не то. Страхом сделать что-то не то. Страхом навредить хальмони. Страхом не спасти хальмони. Страхом перед волшебной говорящей тигрицей.

Но если снять все эти слои, то обнаружится что-то еще, пылающее глубоко внутри. Это сила охотника на тигра, и я представляю, как хватаю эту силу и крепко держусь за нее.

Я мала, но я не легкая добыча.

Я прочищаю горло, избавляясь от робкого шепота, и, когда заговариваю вновь, мой голос звучит сильно.

– Хальмони правда станет лучше, если освободить все эти звезды-истории?

– Конечно. – Но глаза ее вспыхивают, их блеск говорит о том, что ее обещания ничего не значат. – Открой банки, выслушай истории, исцели свою хальмони. Все просто.

Банка в моих руках становится горячей. Наверху она еле светилась, но сейчас я словно держу фонарь. Может, на нее падает свет из подвального окошка или это мои глаза играют со мной злую шутку. А может, внутри банки после долгого сна пробудилась магия. То, что раньше казалось мне пылинками, теперь похоже на звездочки – целая миниатюрная галактика, заточенная в стекле.

– Я тебе не верю, – я говорю так, потому что это правда. Я говорю так, потому что знаю: я все равно это сделаю.

Мне надоело быть тихой азиатской девочкой, которая слишком боится что-то сделать. На этот раз я хочу быть героем.

– Ну же, – мурлычет она. – Что скажешь? Ты согласна?

Я сильнее сжимаю банку, собираясь с духом.

– Да.

Ее белые зубы сверкают.

И я открываю банку.

22

Пробка выскальзывает из горлышка с громким хлопком. Затем раздается более тихий, шипящий звук.

Из банки словно льется звездный свет, целый Млечный Путь выплескивается через край, и тигрица подходит ближе. Она закрывает глаза, прижимает усы к ободку – и пьет звезды.

Подвал озаряется пляшущими огнями – темно-синими, оранжевыми, пурпурными, и на мгновение я даже почти слышу рев океана. Я почти чувствую запах моря.

Пока тигрица пьет, сосуд в моей руке становится все легче и легче, и наконец мне кажется, что я держу воздух. Закончив, она отступает, облизываясь.

– Ах, – говорит она. – Я скучала по этой истории.

И начинает рассказывать.

* * *

Много-много лет тому назад, когда человек ходил, как тигр, когда ночи были черны как смоль, задолго до солнца, луны и даже звезд, жила-была девочка, порожденная двумя мирами. У нее было два образа, и по желанию она могла превращаться из тигра в человека, из человека в тигра.

Она обожала свой волшебный дар и одинаково любила оба мира. Проблема заключалась в том, что она должна была хранить свой секрет. Мир вокруг нее был расколот надвое: люди не верили тиграм, а тигры не верили людям, и никто не хотел пускать к себе предателя.

Поэтому девочка, принадлежавшая обоим мирам, вела двойную жизнь. Днем она была человеком. А по ночам становилась тигром. Но так жить было очень тяжело.

Тигры – дикие, неуправляемые. Они говорят правду и готовы поглотить весь мир. Они всегда хотят большего. Но девочки, как ее учили, не должны ничего хотеть. Они должны помогать. Они должны быть тихими и скромными.

И иногда девочка-тигр путала эти два мира. Бывало, что она испытывала не то чувство не в то время. Лишние эмоции в образе человека, лишний страх в образе тигра. Куда проще быть кем-то одним.

Хуже того, из-за своей тайны она была одинока. У нее были друзья и семья в обоих мирах, но никто не знал ее истинной сущности.

– Как ужасно жить вот так, – думала она. Но жизнь продолжалась. Она хранила свой секрет, пряча его глубоко внутри себя, до тех пор, пока однажды ее тело не изменилось: у нее должен был родиться ребенок.

Ребенок, принадлежащий обоим мирам. Обладающий тем же магическим даром – тем же проклятием.

Но девушка-тигр, а ныне мать-тигр, знала, что делать. Она не допустит, чтобы жизнь ее ребенка была поделена между мирами. Поэтому девушка-тигр попросила свою человеческую маму присмотреть за ребенком, а сама полезла на самую высокую гору, все выше и выше, пока не добралась до небесного божества.

– Я никогда не жаловалась, – сказала она ему, – но делаю это ради своей дочери. Прошу тебя, пощади ее. Забери ее дар. Обрати нас в людей и запри нашу тигриную сущность.

Небесный бог был недоволен. Обычно он не помогал никому. Но она молила и молила. И тогда небесный бог сказал: «Хорошо. Я исполню твое желание. Я заберу волшебный дар у тебя и твоего ребенка, но прежде… хм-м… твоя дочь должна прожить в одиночестве в пещере сто дней без солнца. И питаться только полынью».

Девушка-тигр была в ужасе. Она не оставит свою дочь в пещере! Неужели нет иного способа?

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – продолжала молить она.

Небесный бог был раздражен. Какая упрямая женщина. Но он понял, что в некоторой степени был сам виноват в сложившейся ситуации. Он случайно наградил ее этим даром. Тогда он сказал: «Ладно. Есть иной способ. Я заберу волшебный дар у твоей дочери, если ты окажешь мне услугу».

– Если тебе хочется знать, я старею. То есть я, конечно, по-прежнему умен, полон сил, красив… Но наступит день, когда кто-то должен будет меня заменить.

Живи здесь как звездная принцесса в моем небесном замке и изучай мою магию. Взамен я исполню твое желание.

Девушка-тигр согласилась, и небесный бог – о, какая щедрость – позволил ей провести последний день со своей дочерью.

Девушке-тигру было грустно расставаться с девочкой, но она знала, что ее дитя будет в безопасности. Ее дочери не придется чувствовать себя одинокой и оторванной от людей из-за тайны, которую она хранит.

Перед тем как уйти, девушка-тигр крепко обняла на прощание свою дочь и заплакала, и она плакала и плакала, и когда из ее глаз упала последняя слеза, то она превратилась в жемчужину – последнее «прощай», оберег, который она дала дочери, чтобы та носила его прямо у сердца.

– Прощай, – прошептала она, – и береги себя.

Потом ей пришлось уйти. Небесный бог спустил канат (или лестницу – рассказывают по-разному), и она полезла вверх, в свой замок.

Жизнь в небесном королевстве стоит дорого, поэтому девушка-тигр нашла себе работу: ночь была очень темна, и кто-то должен был ее осветить.

* * *

Когда история закончилась, ночь показалась мне чуточку ярче, как будто в небе появилась еще одна звезда. Но я могла это придумать.

Тигрица облизывается, проглатывая остатки звездной пыли. Ее глаза закрыты, она получает удовольствие.

Я не могу до конца объяснить, что именно сейчас чувствую, но это чувство где-то там, у меня в груди. Я знаю, что такое хранить секрет про тигра, когда не можешь ничего рассказать своей семье, потому что это ужаснет их. И у меня такое чувство, словно эта история выводит на свет какую-то часть меня, которую я считала скрытой.

Я не знаю, как к этому отношусь, но зато знаю, как отношусь к кое-чему другому: мне ненавистна мысль, что девушка-тигр оставила своего ребенка.

– Что, если ребенок нуждался в ней? Она могла бы придумать другой способ. Не обязательно было уходить.

– Ты злишься, – мягко говорит большая кошка.

– Нет… я не… – я чувствую себя глупо, ведь это всего лишь сказка. Я знаю, что не должна так реагировать, и не понимаю, почему так происходит. Возможно, именно это имела в виду бабушка, когда говорила про плохие истории.

– Выходить из себя, – говорит она, – это нормально.

– Почему бабушка хотела спрятать эту историю? – Мои пальцы нащупывают кулон на шее, и я крепко сжимаю его. – Эта жемчужина… это было о ней? Это была ее история?

– Малышка, это давняя история. Неважно, кому она принадлежала раньше. Теперь она принадлежит небу, чтобы все ее видели.

Ее голос звучит как-то печально и потерянно, как будто для нее в этой истории есть нечто большее. Я пытаюсь разглядеть это в ее глазах, но, когда она наклоняет голову, глаза прячутся в тени. В темноте они непостижимы, как беззвездное небо.

Я верчу кулон между пальцев, чувствуя, что что-то упускаю.

– Ну так что теперь? Бабушке станет лучше?

– Со временем, – говорит она, – но не сейчас. Мы только начали, и правда влечет за собой последствия.

Я запинаюсь.

– Я думала… Ты сказала, что это ей поможет!

– Правда всегда болезненна, особенно когда ее так долго скрывали. Обязательно возникнут неожиданные сложности. – Она пожимает плечами, стараясь выглядеть непринужденно, но ее мышцы напрягаются, перекатываясь под мехом. – Как бы там ни было, приноси следующую банку со звездой завтра в два часа ночи, и я расскажу тебе еще одну историю. О, и захвати с собой рисовые лепешки. Это меньшее, что ты можешь сделать, раз уж мы должны встречаться в этом душном подвале.

– Постой, – говорю я, – какие последствия? А если они мне не понравятся? Если я передумаю? – Сейчас я вижу, что согласилась на что-то, чего не понимаю.

Она снова облизывается.

– Боюсь, что у тебя нет выбора. Ты уже выпустила историю. Ты услышала начало, но исцеление наступит лишь тогда, когда мы дойдем до конца.

Она отворачивается от меня и поднимается обратно по лестнице. Ступени не скрипят под ее весом, как будто она невесома.

– Перед тем как станет лучше, будет хуже, Маленькая Эгг, – не оборачиваясь говорит она. – Но если будешь делать, как я говорю, все обязательно наладится. Верь мне.

23

На следующий день я заявляю:

– Мне нужно сделать рисовые лепешки.

Когда я спускаюсь вниз, мама с бабушкой сидят вместе за обеденным столом, и я присоединяюсь к ним, плюхаясь на стул. Я пытаюсь улыбаться: «Ха-ха. Все в порядке. Никаких тигров здесь нет».

– Да, – говорит бабушка. – Хорошая мысль, малышка. Сделаем их чуть позже.

– Или, э-м-м-м, сейчас? Может, сейчас?

Сэм растянулась на кушетке с телефоном в руках, но окидывает меня недоуменным взглядом. Я игнорирую ее.

Мама вздыхает и натужно улыбается.

– Вообще-то я думала, что нам стоит сегодня прогуляться. Было бы здорово выйти из дома и что-нибудь сделать. Всей семьей.

– Мы могли бы приготовить рисовые лепешки всей семьей, – говорю я. – Хальмони бы нас научила.

Мамина фальшивая улыбка становится еще более фальшивой.

– Лили. Звучит замечательно. Может, так и поступим после прогулки.

Сэм опускает свой телефон.

– Мама зациклилась на прогулке, потому что хальмони пилит ее из-за коробок.

– Не поэ…

Но бабушка обращается ко мне:

– Твоя мать вчера переставила коробки. Я говорила ей, что это плохо. Я говорила, что духам не понравится. Но, разумеется, она не послушала.

Я впиваюсь ногтями в ладони и киваю, даже притом, что буквально чувствую, как над моей головой висит огромный плакат, на котором написано, что это сделала я.

– Как бы там ни было, – отвечает мама сквозь зубы, – не поэтому. Я подумала, что было бы неплохо выйти, потому что бабушка сказала, что сегодня чувствует себя хорошо.

Теперь, когда мама упоминает об этом, я вижу, что бабушка действительно хорошо выглядит. Она завила волосы и даже подкрасила губы розовой помадой, чего уже давно не делала.

Поэтому мне еще больше хочется печь лепешки сейчас, пока она вновь не устала.

Сэм пожимает плечами.

– Может, сходим пообедать в тот азиатский ресторан на углу Уиллоу и Вайн?

Я оборачиваюсь и сердито смотрю на Сэм. Почему-то ей интересно делать что-то всей семьей только тогда, когда это идет вразрез с моими планами.

Мама хмурится.

– Правда? Почему?

– Просто захотелось, – говорит Сэм.

– Это место слишком… – мама делает такое лицо, будто чует запах гнилого чеснока, но старается вести себя вежливо. – В общем, немного не настоящее.

– Ага, – вмешиваюсь я. – Так что лучше останемся…

Меня прерывает Сэм:

– Мам, я просто говорю. Просто предлагаю. Пытаюсь провести время со своей семьей.

Мама снова вздыхает:

– Хорошо, ладно. Если бабушка не против.

Мне неожиданно хочется заплакать, но бабушка хлопает в ладоши и улыбается.

– Да, хорошо! У них лучший кисло-сладкий соус. Мой любимый.

Так что я остаюсь в меньшинстве, и мы идем собираться.

Но когда усаживаемся в машину, бабушка поворачивается ко мне.

– Я научу тебя печь рисовые лепешки, – шепчет она. – Обещаю.

* * *

На вывеске ресторана причудливыми красными буквами выведено «DRAGON THYME!», а у дверей сидят два каменных льва, охраняя вход.

– Я не была здесь целую вечность, – говорит мама, когда мы входим.

– Отличный кисло-сладкий соус, – напоминает бабушка, и мама вздыхает.

Вдоль стен расставлены бумажные ширмы, расписанные розовыми цветками сакуры. С потолка свисают красные бумажные фонарики, а в углу стоит статуя золотого кота, машущего лапой: Привет! Привет!

Но мой взгляд падает на картину прямо над стойкой администратора. Это классическая корейская картина с изображением тигра с огромными и круглыми, как рисовые лепешки, глазами. Кажется, что он смеется.

Я покрываюсь потом. Здесь слишком жарко.

– Сэм, – шепчет мама, – что ты делаешь?

Я бросаю взгляд на сестру, которая нервно оглядывает весь ресторан, словно что-то или кого-то высматривая, только непонятно, хочет она найти это или, напротив, опасается.

– Ничего, – отвечает Сэм, становясь красной, как фонарики.

На секунду я задумываюсь, не ищет ли она тигра, но нет. Не стоит даже надеяться на это.

К нам подходит девушка приблизительно одного с Сэм возраста. Ее светлые волосы завязаны узлом, в который вместо шпилек воткнуты палочки для еды, у нее большие круглые глаза цвета печенья с шоколадной крошкой.

– Привет! Меня зовут Оливия, и сегодня я буду вас обслуживать! Пройдемте к вашему столику!

Когда она ведет нас через ресторан, я замечаю разочарование на лице Сэм, но оно быстро улетучивается.

Оливия рассаживает нас и вручает меню, бабушка сразу заказывает свинину в кисло-сладком соусе, креветки в кисло-сладком соусе и говядину в кисло-сладком соусе. Для начала.

Как только Оливия отходит подальше, чтобы не слышать нас, Сэм говорит:

– Ну и местечко! Именно так представляют себе Азию те, кто ничего не знает о ней. Меня от этого просто тошнит.

И смотрит на бабушку. И погружается в свое меню.

Я вспоминаю, как бабушку вырвало на дороге, и изучаю собственное меню, хоть и пропускаю описание сашими.

– Я не была здесь с девяностых, и с тех пор лучше не стало, – говорит мама. – Но, боже мой, все это будит воспоминания.

Я спрашиваю: Ты рада, что уехала? Или жалеешь об этом? Или жалеешь, что пришлось вернуться?

Молча, мысленно спрашиваю.

Бабушка смеется и грозит пальцем:

– Да уж, ваша мать в девяностые…

Мама приподымает брови:

– Прощу прощения?

Бабушка хихикает:

– Такая безобразница.

Мама пытается выразить недовольство, но сдается и улыбается:

– Ладно, как скажешь.

Я перевожу взгляд с одной на другую. Бабушка уже говорила это раньше, но я по-прежнему не могу себе такого представить. Мама всегда придерживается правил.

– Что она делала? – спрашиваю я. – Что еще за безобразия?

Мама смеется.

– Бабушка, как всегда, преувеличивает.

Я украдкой смотрю на сестру, словно бросаю монетку: на одной мы стороне или нет?

Сэм подается вперед.

– Ну же, хальмони, расскажи про маму.

Затем она одаривает меня мимолетной улыбкой, и мое сердце до краев наполняется нежностью.

Мне кажется, тигрица ошиблась насчет последствий, потому что это – самый счастливый момент с тех пор, как мы сюда переехали.

Бабушка шепчет Сэм и мне:

– Очень много ухажеров.

– У мамы было много парней? – спрашиваю я.

Мама фыркает.

– Нет, не было.

Бабушка шикает.

– Очень много. И она постоянно сбегала на свидания.

Сэм хмыкает, и я впервые задумываюсь над тем, ходит ли Сэм на свидания. Я никогда не думала о том, есть ли у нее ухажеры.

Мама откашливается.

– Во-первых, это неправда. И это бабушка хулиганила. Знаете, она заставляла вашего бедного отца есть грязь.

– Что? – восклицает Сэм. Обычно, при любом упоминании о папе Сэм становится мрачной, но сейчас она просто удивлена. Заинтересована. Как будто истории о папе – это что-то веселое, а не что-то ужасное.

– Грязь ему на пользу, – говорит бабушка. Ее глаза радостны и печальны одновременно, словно она по нему скучает. – Он постоянно о чем-то рассказывал – так много болтал не думая, ай-яй. Грязь помогала притормаживать его, заставляла его думать, прежде чем говорить.

Мама фыркает:

– Это было ужасно.

– Я сделала ему молочный коктейль, – говорит бабушка. – Молочный коктейль с небольшой примесью грязи. Но он забрал вашу маму! Это – действительно плохо. А немного грязи в молочном коктейле – это не страшно.

Сэм удивленно смотрит на меня, типа: «Можешь поверить?» И я в ответ беззвучно развожу руками: «Хальмони такая».

– Что произошло? – спрашиваю я. – Он его попробовал? Он знал?

Игнорируя мой вопрос, мама поворачивается к бабушке:

– Он меня не забрал. Я уехала в колледж.

Бабушка подается вперед и говорит громким шепотом, упирая на чувство вины:

– Она должна была потом вернуться, но он забрал ее. Она оставила бедную хальмони ради белого мужчины. Ваша мать слишком молода, чтобы это понять.

Мамин подбородок дрожит.

– Никто меня не забирал, – повторяет она. – Я сама уехала. Я хотела уехать.

Едва произнеся это, она замолкает, будто хочет взять свои слова обратно. Но обратного хода нет.

Счастливый семейный момент испаряется. Я смотрю на Сэм, но она занята тем, что яростно трет палочки для еды друг о друга, словно желает разжечь огонь и спалить все вокруг.

К счастью, подходит Оливия с нашими кисло-сладкими блюдами.

– Пожалуйста, вот ваши закуски! – щебечет она. – Вы готовы заказывать дальше?

– Мы еще немного подумаем, – говорит мама со своей классической фальшивой улыбкой.

Оливия несколько раз кивает и удаляется.

Мы смотрим на еду, после чего мама говорит:

– Можем и поесть, – и наклоняется вперед, подхватывая несколько креветок, чтобы положить на тарелку.

– Нет-нет! – вскрикивает бабушка. Слишком громко. Пара за соседним столиком оглядывается на нас.

Бабушка кладет свою руку на мамину и заставляет ее отложить сервировочную ложку.

– Сначала духи.

Мамина улыбка становится еще более напряженной.

– Не здесь, хорошо? Мы в ресторане.

– Ты слушай, – говорит бабушка маме. Потом обращается ко мне: – Лили, а ты накрывай на стол.

Мои ладони потеют. Здесь правда очень жарко.

– Что ты имеешь в виду?

– Надо завершить коса. Где Энди? Он придет помочь нам?

Сэм грызет ноготь.

– Папа не… – начинает она, но ее прерывает мама.

– Он на работе. Скоро будет дома, – говорит она.

Бабушка оглядывается, но в действительности ничего не видит. Ее глаза блестят, как стеклянные. Она произносит что-то по-корейски, чего никто из нас не понимает.

– Мама, – шепчу я. – что происходит?

– Помнишь, мы говорили об этом, – тихо отвечает мама. – Иногда бабушка путает место или время.

Если хальмони видит то, чего здесь нет, если она не здесь, то это почти так, будто она больше не настоящая хальмони.

Она встает и идет к соседнему столику, напевая корейскую колыбельную, и берет тарелку мужчины. Он кладет свои палочки на стол, издавая изумленный возглас.

Мама вскакивает.

– Мама, нет-нет. Не нужно этого делать.

Она забирает тарелку у бабушки и, извиняясь, возвращает ее мужчине.

– Все нормально, – говорит он с сочувствием в глазах. – Мы знаем Аэ-Ча. Если мы можем чем-нибудь помочь…

Но они ничего не могут сделать, потому что бабушка обходит вокруг стола, берет тарелку женщины и ставит ее на наш стол.

– Опасность приближается, мы прогоняем ее, – объясняет она. – Коса.

Только это не коса. Это последствия.

– Хальмони, – бормочет Сэм. Она всегда прячет свой страх, стараясь изо всех сил не быть тихой азиатской девочкой. Но сейчас она напугана. И сидит очень тихо.

От этого все делается только хуже.

В другом конце зала начинает плакать ребенок, он кричит громко, изо всех сил. Я тоже хочу кричать во весь голос, потому что мой мир рушится, но мне сложно даже представить, что можно выражать свои чувства с такой силой.

– Мама, – шепчу я, когда бабушка пытается взять еще одну тарелку. – Пойдем отсюда.

В ресторане тишина, которую нарушает лишь вопль ребенка; гости наблюдают за происходящим, делая вид, что ничего не происходит. Притворяясь, что все нормально.

Бабушка роняет чью-то тарелку, та падает на пол и разбивается, заливая ее туфли соевым соусом и чем-то липким. Один из официантов подбегает к ней и пытается помочь, но на самом деле никто не знает, как быть.

И тут наша мама – мама, которая всегда делает вид, что все в порядке, у которой всегда наготове фальшивая улыбка, – хватает меня с Сэм и выпихивает бабушку из ресторана, подгоняя нас всех словами: «Идем-идем-идем». Бабушка выкрикивает что-то о духах и коса и опасности, статуя золотого кота машет «Пока! Пока!», Сэм идет, опустив голову, а я пытаюсь вести себя как обычно и при этом потею, краснею и едва не теряю сознание.

И вот мы на улице.

На парковке мама долго возится с дверцей машины, а потом утыкается головой в стекло.

– Я забыла там сумочку, – бормочет она. – Девочки, сходите? И оставьте пару двадцаток на столе в счет оплаты.

Сэм не двигается с места, но я киваю.

Я направляюсь обратно в ресторан, потому что должна. Пусть там невыносимо жарко и плохо, и все на меня смотрят, и мне совсем не хочется делать это.

Не поднимая головы, я быстро прохожу мимо посетителей, хватаю мамину сумочку и бросаю деньги на стол.

Я прохожу картину с тигром и уже почти выхожу из двери, когда официантка кричит: «Постой! Прошу прощения! Извиняюсь! Постой!»

Она подбегает сзади, и я готова разреветься, хотя мне бы этого не хотелось.

Я не знаю, достаточно ли я заплатила, или она злится из-за еды, которую уронила бабушка, или хочет сказать, чтобы мы больше никогда здесь не появлялись.

– Вот ваш заказ, – говорит она, протягивая сумку с контейнерами, в которых лежат наши кисло-сладкие закуски.

Я бормочу слова благодарности, а она протягивает вторую руку и сыплет мне что-то в ладонь. Это горсть фруктовых леденцов, которые раздают в ресторанах бесплатно.

– О, – говорю я, уставившись на них. Я чувствую, как все стараются не смотреть на нас. И изо всех сил не слушать нас. – Спасибо.

– Больше я ничего не могу сделать, – мягко говорит она, – но у моего дедушки была болезнь Альцгеймера. И я знаю, как это тяжело. Он постоянно забывал, где находится и кто мы, и… Мне правда очень жаль, что это происходит с тобой.

Мне хочется сказать ей, что это не то же самое. Потому что бабушка нас никогда не забудет. Что это просто неприятные последствия оттого, что я освободила звезду-историю, и бабушке скоро станет лучше, и что это не похоже на болезнь ее дедушки.

Но все-таки приятно, что этой девушке не все равно.

– Спасибо, – говорю я, прижимаю леденцы к груди и держу их так, пока боль немного не стихает.

24

– Девочки, спасибо, – говорит мама, когда мы едем домой из ресторана.

Сэм сидит на пассажирском сиденье, а бабушка дремлет на заднем, рядом со мной, склонив голову на мое плечо.

Я не шевелюсь, чтобы не разбудить ее.

Мама набирает побольше воздуха:

– Во время последнего визита к врачу доктор дал неутешительный прогноз. У нее осталась всего пара месяцев, а может, неделя. Поэтому я хочу, чтобы в хорошие дни мы успели как можно больше. Никто не знает, как долго это продлится.

Мамины слова на несколько секунд повисают в воздухе, будто поглощая кислород.

А Сэм взрывается.

– Ты что, издеваешься? Это ужасно несправедливо. Мы проделали такой путь, а теперь она просто умрет?

Бабушка рядом со мной шевелится, но не просыпается.

– Сэм, тише, – говорю я. Но слова кажутся бесполезными. Я не могу собраться с мыслями.

– Мы здесь, чтобы быть с ней, – говорит мама. – Чтобы провести с ней то время, которое у нас есть.

– Что, если есть иной путь? – спрашиваю я, стараясь говорить тихо. – Что, если мы можем что-то сделать?

Конечно, мама не понимает, что я имею в виду.

– Есть несколько методов лечения, – объясняет она, – но у них куча побочных эффектов и ни один не дает никакой гарантии. Бабушка этого не хочет.

Побочные эффекты. Последствия. Почему за надежду всегда приходится платить?

Сэм говорит:

– Что ж, оно того стоит, если она проживет дольше. Разве ты не можешь просто заставить ее лечиться?

Мама сжимает руль.

– Мы должны уважать бабушку. Это ее выбор, а не наш.

– Да, но если ты можешь что-то сделать и не делаешь, то ты убиваешь ее.

Слова Сэм пронзают меня насквозь, но я не издаю ни звука.

Мама отвечает:

– Это не совсем так.

Сэм несогласно фыркает.

– Теперь все в руках Господа, – произносит мама, правда, с такой интонацией, словно это вопрос.

За окном зеленое сменяется серым, потом снова зеленым и снова серым, и я высматриваю тигрицу, но ее нет.

В кои-то веки голос Сэм звучит мягко.

– А если я не верю в Бога?

Тишина звенит в моих ушах, а потом мама говорит то, что мамам говорить не положено:

– Я не знаю.

Я придвигаюсь ближе к бабушке и вкладываю свою ладонь в ее руку. Она крепко спит, но я представляю, как она проводит своим пальцем по моей линии жизни. Я представляю, как она говорит: «Сейчас все не очень хорошо, но скоро будет».

Потому что я сделаю так, что будет. Мама не видит никакого иного пути. Сэм ни во что не верит.

А я верю.

И если они не могут помочь бабушке, то я сумею.

* * *

После того как мы добираемся домой, после того как помогаем бабушке подняться по лестнице до входной двери и провожаем ее в комнату, после того как Сэм надевает наушники и растворяется в своем телефоне, я говорю маме:

– Мне надо сделать рисовые лепешки.

Мама проводит рукой по моим волосам и целует меня в лоб.

– Не сегодня, дорогая. Прости. Может, завтра.

Я качаю головой.

– Надо сегодня. Я не могу ждать. Мне надо.

Мама отступает назад, не зная, что делать с моей неожиданной настойчивостью.

– Завтра, хорошо? Обещаю. Я просто не хочу сейчас шуметь или как-то тревожить бабушку.

Сегодня в доме должно быть тихо, и нам нельзя делать ничего, что может ее расстроить.

Я не понимаю, как рисовые лепешки могут расстроить бабушку, но мама непреклонна.

Поэтому, когда она заглядывает к бабушке, я звоню Рики.

– Привет, – говорю я. – Можно к тебе зайти?

25

Убедить маму не составляет труда.

Как только я говорю ей, что хочу пойти к другу в гости, она соглашается подвезти меня. Все, что угодно, лишь бы я вышла из дома. Все, что угодно, лишь бы мы отвлеклись.

Согласовав все с отцом Рики, она говорит:

– Я так рада, что ты общаешься со своими сверстниками.

В переводе на нормальный язык это звучит как: «Я рада, что у тебя есть друзья», это самая типичная мамина фраза.

Ближе к дому Рики город начинает меняться. Дома становятся больше, а краски ярче. Кажется, что здесь город расширяется, словно та часть, где живет бабушка, была усохшей, заброшенной.

– Рики Эверетт, – бормочет мама, проверяя и перепроверяя адрес в своем телефоне. – Я знаю его семью.

– Ты знаешь его отца? – мне интересно, всегда ли он был таким страшным или стал таким, когда повзрослел, но я не знаю, как спросить об этом.

– Вроде того. Его отец на несколько лет меня младше, мы с ним учились в старшей школе в одно время, хотя друзьями не были. Его семье принадлежит бумажная фабрика, вокруг которой крутится почти весь бизнес в городе. Так что о них знают все.

Я понимаю, что это не должно иметь никакого значения, но мне все равно требуется некоторое время, чтобы свыкнуться с мыслью, что Рики богат. Не уверена, что это как-то меняет мое представление о нем, но чувствую, что меняет, пусть и слегка.

Мы едем по длинной подъездной аллее, мимо кустов в форме кроликов и котов. Я никогда не видела ничего подобного, и меня это завороживает. Они изменили природу и придали растению форму животного – просто потому что им захотелось.

– Это уж… слишком, – бормочет мама. – Да?

Я киваю, вытаращившись на дом, скорее даже особняк. Справа и слева от входной двери высятся две винтовые каменные колонны, а огромные окна занавешены темными бархатными портьерами.

Если бабушкин дом – словно ведьма на вершине холма, то этот – как чопорная дама, которая работает в шикарном музее и то и дело всех одергивает: «Тише», «Не трогайте», «Отойдите».

Я совершенно не могу представить Рики в этом доме.

Мама паркуется и, прежде чем выйти из машины, берет меня за руку.

– Позвони мне, как будешь готова ехать домой. Если начнешь переживать или что-то в этом роде. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя виноватой оттого, что веселишься, но также не хочу, чтобы ты думала, будто обязана веселиться.

В горле комок, и я лишь киваю. Мы поднимаемся к входной двери и нажимаем кнопку звонка. Вместо привычного трезвона раздается классическая музыка.

– Не знала, что так можно сделать, – шепчу я маме.

Она сдерживает улыбку.

– Похоже, это Бах.

Дверь отворяет отец Рики. На нем рубашка и брюки цвета хаки, он выглядит очень по-деловому для вечера пятницы.

Мне хочется просто опустить глаза и исчезнуть, потому что я – та самая Девочка из Магазина, но я стараюсь быть смелой. Я поднимаю глаза и смотрю на него.

Он улыбается. Он не кажется таким уж плохим, но, возможно, он притворяется.

– Ты, должно быть, Лили. Приятно официально с тобой познакомиться. Я – Рик.

Я моргаю. Я знаю, что многие отцы называют сыновей в свою честь, но все равно считаю это странным.

Мама легонько подталкивает меня локтем.

– Приятно познакомиться, – говорю я очень-очень вежливо.

– И Джоан Ку! – он распахивает дверь, приглашая нас внутрь. – Давненько не виделись!

– Теперь уже Ривз, – поправляет мама.

Она криво улыбается и сутулится, что на нее не похоже. Здесь она кажется маленькой.

Мы проходим внутрь, и – что совершенно неудивительно – гостиная выглядит такой же величественной, как и сам дом снаружи. Похоже, основной цвет тут – красный. На красной кушетке лежат красные декоративные подушки, на окнах красные бархатные портьеры, а на полу красный восточный ковер.

– У тебя красивый дом, – говорит мама неестественным и чересчур формальным голосом.

Отец Рики почти смущенно пожимает плечами.

– Его строили мои дедушка с бабушкой.

Я делаю глубокий вдох, потому что теперь дом становится гораздо интереснее.

– Те самые, кто… – с опозданием я вспоминаю, что Рики нельзя говорить об охоте на тигров, поэтому проглатываю последние слова. – То есть прадедушка и прабабушка Рики?.. – неуклюже заканчиваю я. Теперь я действительно хочу исчезнуть.

Он бросает на меня странный, но не злой взгляд. Скорее, обычный «Ох уж эти дети!» взгляд, который так любят взрослые.

Мама поглаживает меня по спине, вероятно, считая, что я до сих пор не в себе после того, что случилось за обедом. И она не сильно ошибается.

В комнату входит Рики в черной вязаной шапке с кошачьими ушками.

– Лили! Проходи! – говорит он, жестом приглашая меня за собой.

– Позвони мне, как будешь готова! – говорит мама, протягивая руку так, словно хочет ухватиться за меня и держаться вечно.

Я машу ей на прощание, и мы оставляем родителей за светской беседой типа: «Давно ты в городе?» и «Только вернулась, ищу работу».

Мне хочется прочувствовать величие дома, но Рики быстро уводит меня из гостиной и проводит через ряд… других гостиных.

Тут есть гостиная, где висит телевизор с плоским экраном, гостиная со столом для игры в бильярд, голубая гостиная, желтая гостиная. Я пытаюсь быстро осмотреть каждую из них, незаметно выискивая что-то, связанное с охотой на тигров, но не вижу ничего, кроме произведений искусства и стильной мебели.

– Прошу прощения за дом, – говорит Рики.

– Не стоит извиняться. Он красивый, – говорю я, – как музей.

Он гримасничает, и я чувствую себя ужасно. Я вспоминаю, что он сказал о моем доме, и не хочу обижать его.

Теперь я даже не знаю, что именно его удивило – что наш дом странный или что там уютно. В бабушкином доме ты чувствуешь себя в тепле и в безопасности, а в доме Рики все время ждешь, что на тебя наорут за устроенный беспорядок.

– Прости. Не обращай внимания, – говорю я, когда он ведет меня на кухню.

– Круто, что ты так к этому относишься, – говорит он. – Ты поможешь завтра с объявлением?

Я таращусь на него.

– Что?

– К ярмарке выпечки, – поясняет он. – Разве не поэтому мы собираемся печь эти лепешки?

– Эм-м-м… – открываю и закрываю я рот. Я сказала ему, что мне надо кое-что испечь, и он, конечно, сделал соответствующий вывод. – Точно! Ну да. То есть… да.

Он смеется.

– Ты странная.

– Ну-у…

– Но не в плохом смысле. – Он хмыкает с таким видом, будто не знает, что сказать. – А в смысле интересная.

– Спасибо, – говорю я, хоть и не уверена, что это подходящий ответ. Сэм всегда произносит «интересно» как «ин-те-рес-но», так что сразу понятно – это что-то плохое. Но когда говорит Рики, это не кажется плохим. Похоже, он и в самом деле так думает.

Я разговариваю с тиграми. Я строю волшебные ловушки. Наверно, я и вправду интересная.

Он распахивает дверь в кладовую, которая больше нашей ванной комнаты. Все здесь снабжено цветными ярлычками и подписано.

– Я не очень-то знаю, что здесь находится, – говорит он. – Всем этим пользуется наш повар, я на кухне почти не бываю.

Я пытаюсь не выказать удивления при слове повар, но это так чудно.

– Я не знаю, как печь рисовые лепешки, – говорю я, только сейчас понимая, что совсем не подготовилась.

Рики расплывается в улыбке.

– Я не знаю, как готовить вообще!

Я ищу рецепт на своем телефоне, и мы начинаем смешивать ингредиенты – рисовую муку, коричневый сахар и кокосовое молоко. Только вот смесь получается какая-то не такая. Слишком комковатая и в то же время слишком жидкая, и пахнет совсем не так, как у бабушки.

Кроме всего прочего, у Рики не оказывается пасты из бобов адзуки для начинки, поэтому мы импровизируем с виноградным желе, и, когда приходит время ставить рисовые лепешки в духовку, они выглядят совершенно неправильными.

Из-за чего я сама чувствую себя совершенно неправильной.

И тут мне снова становится невыносимо жарко, к горлу подкатывает ком и…

– Надо их выбросить. Они ужасны, – вырывается у меня.

Рики хмурится.

– Но… я хотел… съесть их?

Я хватаю поднос и кружусь по кухне в поисках мусорного ведра.

– Прости, нет. Нельзя. Они должны быть идеальными. А эти – не идеальные. Они не похожи на бабушкины, потому что бабушка не может их сейчас приготовить, и я тоже не могу. Просто не могу.

– Ну ладно, – говорит Рики.

Он забирает у меня поднос, медленно, словно имеет дело с диким животным.

Я смотрю на поднос. Он смотрит на меня.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он.

По-прежнему глядя на поднос, я говорю:

– Моя бабушка вела себя очень странно. Не знаю.

– Ох.

– Да уж.

Он молчит, потому что, думаю, он знает: есть такие вещи, о которых не хочется говорить. Достаточно, чтобы кто-то просто знал, что это происходит.

После довольно продолжительного молчания он нарушает тишину:

– Моя мама никогда не пользовалась рецептом, когда готовила. У нее всегда получалось по-разному. Поэтому можно все-таки попробовать испечь эти, если хочешь. Даже если что-то не идеально, оно все же может быть хорошим.

Я вздыхаю. И соглашаюсь.

Пока пекутся рисовые лепешки, он отвлекает меня разговором о еде, перечисляя двадцать своих самых любимых блюд по списку (в котором ванильный и шоколадный пудинги занимают два отдельных места), я терпеливо слушаю, но не выдерживаю.

– Тебе нужно серьезнее готовиться к тесту по словесности.

Я понимаю, что это звучит грубо, только когда вижу, как изменилось его лицо, но я-то имела в виду совсем другое.

– Потому что я знаю, что ты можешь его сдать, – объясняю я. – Ты же умный, правда. И ты ведь переходишь в седьмой класс, верно? Так что если ты сдашь этот тест, то мы будем учиться в одном классе. И будем вместе ходить в школу.

И тут я понимаю, как сильно этого хочу.

Он поднимает глаза.

– Если бы мы были в одном классе, то могли бы видеться очень часто и построили бы столько ловушек на тигров.

– Ну может не ловушки на тигров, но… что-нибудь еще.

Он замолкает, потом спрашивает с надеждой:

– Ты правда думаешь, что я умный?

Я киваю, снова испытывая неловкость.

– Да, конечно. Ты помнишь двадцать своих самых любимых блюд, ты помог мне соорудить ловушку для тигра и был прав насчет рисовых лепешек.

Он широко улыбается, потом кивает.

– А насчет рисовых лепешек надо еще посмотреть.

И мы сидим и ждем. И они получаются другие. Не как у бабушки.

Но все-таки неплохие. Надеюсь, тигрице понравятся.

26

Я выключаю будильник на телефоне, как только просыпаюсь, и выскальзываю из кровати, желая поскорее встретиться с тигрицей. Вытаскиваю длинную узкую банку и тарелку с рисовыми лепешками из-под кровати и бреду к лестнице, но тут меня останавливает шум в углу комнаты.

Я оборачиваюсь и вижу, что Сэм вертит что-то в руках у окна.

– Это твой будильник только что звонил в два часа ночи? – спрашивает она. Она не сказала мне ни слова, когда я вернулась от Рики. Она вообще не разговаривала со мной после этого ужасного обеда в ресторане.

– Нет, – лгу я.

– О-о-о-о-кей, – говорит она. Я вижу, что она все еще злится на меня, хотя не знаю почему. Я ни в чем не виновата.

Я медлю, ожидая дальнейших расспросов, но она молчит. Она слишком занята. Я ставлю на пол тарелку и банку.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я ее.

Она отворачивается.

– Ничего. – Но голос у нее какой-то странный, как будто она не уверена.

Я подхожу к ней и понимаю, что она привязывает веревку к каркасу своей кровати.

И не просто какую-то веревку, а именно ту, которую мы с Рики использовали, чтобы сделать ловушку.

– Где ты это взяла? – я пытаюсь выдернуть веревку у нее из рук, но она резко вырывает ее у меня. Веревка обжигает мои ладони, и я тру их о пижамные штаны.

– Ты оставила ее возле моей кровати, – говорит она. – Я решила, что тебе она больше не нужна.

– Я не оставляла…

Мы с Рики обвязали веревку вокруг коробок, когда сооружали ловушку. Но сейчас, думая об этом, я не помню, чтобы видела веревку прошлой ночью, когда разговаривала с тигрицей, только коробки.

Сэм пожимает плечами и перебрасывает веревку через окно. Я высовываюсь из окна. Веревка повисает, почти касаясь земли.

– Серьезно, что ты делаешь? – спрашиваю я.

Сэм пристально смотрит на меня.

– Тихо!

– Что ты делаешь? – шепчу я.

Сэм пожимает плечами.

– Я сбегаю, – говорит она, как будто это что-то само собой разумеющееся. – В этом доме задыхаешься.

Я смотрю на нее.

– Ты сбегаешь из дома?

Бабушка сбежала из Кореи. Мама сбежала от бабушки. И вот теперь Сэм сбегает от всех нас. Может, она ничего не может с этим поделать. Может, сбегать – это у нас в крови. Может, это суперсила нашей семьи.

– Нет, Лили. Конечно же, нет. Я вернусь домой до утра.

Сэм хватает свой рюкзак и усаживается на подоконник спиной к раскрытому окну. При взгляде на нее у меня в животе все сжимается от страха – если она отклонится назад, то вывалится из окна.

Теперь я чувствую, как тянет у меня в груди. Тигрица внизу, я это знаю. Она ждет. Ждет с нетерпением. И она голодна.

Но я не хочу оставлять Сэм и не хочу, чтобы Сэм уходила от меня.

– Куда ты направляешься? – спрашиваю я.

– А ты куда направляешься? – парирует она. – Я видела, что ты крадешься вниз.

Мы смотрим друг на друга, обе хотим знать больше, но не желаем выдавать свои секреты.

Она качает головой:

– Давай просто договоримся, что не скажем маме.

Я медлю.

– Обещаешь, что с тобой все будет в порядке?

– Все будет хорошо. Я вернусь до утра. – Ее взгляд смягчается. – А ты обещаешь?

Я вытягиваю мизинец. Клятва на мизинчике.

Много-много лет тому назад младшая сестра заплакала.

– Я боюсь темноты, – сказала она.

И тогда старшая сестра сказала:

– Я стану луной. Я буду защищать тебя, и ты больше никогда не будешь бояться.

Сэм обхватывает мой мизинец своим. Затем вылезает в окно, спускаясь в неизвестность, а я иду по лестнице.

Много-много лет тому назад тигр охотился за двумя сестрами по всему свету. И вот когда они дошли до края земли и тигр прыгнул на них, желая проглотить, с одного конца небосклона спустился волшебный канат, а с другого – волшебная лестница.

В этой истории сестры всегда карабкаются вверх и оказываются в безопасности. Они не должны спускаться вниз. Что происходит, когда они спускаются вниз на землю – не вместе, а порознь? Когда они понимают, что внизу их ждут тигры?

27

Тигрица ходит кругами внутри бесполезной ловушки. Под шкурой перекатываются мышцы, и сегодня она кажется еще больше. Когда она проходит под окном, ее шерсть сияет, словно загорается в лунном свете.

Я делаю глубокий вдох, но обнаруживаю, что прежнего страха уже нет.

– Ты разве не слышала пословицу? – она резко садится на задние лапы, когда я спускаюсь в подвал. – Никогда не заставляй тигра ждать.

– Прости, – говорю я и тут же мысленно одергиваю себя. Не стоит извиняться перед ней. Я должна вернуть себе власть.

Она издает звук, странно похожий на одно из бабушкиных неодобрительных восклицаний.

– Ну и где мои рисовые лепешки?

– Скажи «пожалуйста», – я стараюсь, чтобы мой голос звучал уверенно и повелительно, но она награждает меня взглядом, столь же острым, как ее зубы.

– Неважно, – бормочу я, протягивая тарелку.

Она проглатывает лепешки целиком, облизываясь и наклонив голову. – Странные, – говорит она. – Не такие, как приготовила бы я. Но сойдут. А теперь – история.

Я выдыхаю и делаю, как она говорит, – откупориваю банку со звездой и выливаю из нее небо.

* * *

Давным-давно, когда человек рычал, как тигр, через десять тысяч дней и десять тысяч ночей после того, как оборотень поднялся в небо и создал звезды, жила-была молодая девушка со своей бабушкой в небольшом домике на берегу моря. Они жили только вдвоем, тихо и мирно.

Каждый вечер бабушка пыталась рассказать девушке историю их семьи. Но девушка боялась. Истории пугали ее, как тьма, которая пряталась под ее кроватью и скрывалась под лестницей.

– Нет, хальмони, – говорила она. – Расскажешь потом. А сейчас лучше спой мне.

Вздыхая, хальмони откладывала истории и пела.

Доброй ночи, звезды,

доброй ночи, ветры,

доброй ночи, звуки…

Пока бабушка пела, внучка заваривала чашку вечернего чая и вглядывалась в небо. Иногда, когда внучка смотрела на звезды, ей казалось, что они светят только для нее, хотя и не могла объяснить почему.

Пока чай настаивался, девушка думала о звездах и вертела в руках свой кулон, оставленный ей в наследство матерью, которой она никогда не знала.

Однажды вечером, когда внучка наливала чай, чашка выскользнула у нее из рук. Она раскололась, и янтарная жидкость разлилась по столу.

– Хальмони, мне нехорошо.

– Подойди ближе, – сказала бабушка.

Внучка подошла ближе, склонилась над столом, и бабушка взяла ее запястье в свою руку.

Оно было горячее, чем обычно. И хоть кожа девушки выглядела как всегда, на ощупь она была грубой, как всклокоченная шерсть.

– Ай-яй, слишком поздно. Надо было рассказать тебе раньше те истории, которые ты должна была знать.

Внучка вывернулась, пытаясь выдернуть руку, и в этот момент прядь ее черных волос, попавшая в полоску лунного света, стала белоснежно-белой.

Девушка перевоплощалась на глазах ее бабушки – получеловек, полутигр.

Темная магия. Ее внучка была проклята, так же как и ее дочь.

– Сопротивляйся, – сказала бабушка.

Но девушка не могла сопротивляться. Превращение продолжалось.

Она чувствовала себя в собственной коже как в ловушке. Ей хотелось сбежать. Ее тигриное сердце налилось яростью. Дикое создание, она закатила свои ужасные глаза и защелкала своими страшными зубами.

Море взывало к ее тигриной сущности, и ей ужасно захотелось почувствовать вкус свободы и соли на языке – увидеть бесконечные просторы, украсть звезды, поглотить весь мир.

Какой-то частицей своего сердца девушка почувствовала: это магия ее матери. Ее мать сумела бы понять то дикое существо, которым она стала.

Бабушка не знала, что делать. Она заперла свою внучку.

Но все было напрасно.

И однажды ночью девушка-тигр сбежала и бросилась по следу историй своей матери.

Она подбежала к морю, и море расступилось перед ней, и она пересекла океан, пересекла весь мир.

Морские воды вновь сомкнулись до того, как бабушка успела последовать за ней, и бабушкино сердце разбилось. Отчасти из-за того, что ее внучка ушла. Отчасти потому, что она не могла ей помочь.

Но больше всего она переживала: вдруг ее внучка никогда не узнает, как сильно хальмони любит ее?

Да, ее сердце было разбито, но она не собиралась сдаваться.

Она по-прежнему любила девушку. Она по-прежнему хотела, чтобы та вернулась домой. В образе тигра или в образе человека.

Поэтому каждое полнолуние она снимала с полки стеклянный сосуд и вышептывала в него свое сердце. Она наполняла сосуды любовью, рождая новую магию.

Она не знала, куда ушла девушка, но каждое полнолуние бросала сосуд в море, надеясь, что океан перенесет его через весь мир.

Она отправляла сосуд за сосудом каждый месяц, пока сосуды не закончились. Но у нее по-прежнему оставалась надежда. Надежда – удивительно долговечная штука.

Бабушка верила, что ее любовь так или иначе найдет внучку.

И ее внучка найдет дорогу домой.

* * *

Когда история заканчивается, я спрашиваю:

– Если у девушки был кулон, значит, она дочь девушки-тигра из первой истории?

Тигрица смотрит в окошко. В его свете она кажется отрешенной и почти печальной, но, когда поворачивается ко мне, в ее глазах тьма.

– Возможно. Похоже на то.

– Но если это так, то откуда взялось проклятие?! Небесный бог сказал, что избавит ее от этого дара. Он лгал! – я чувствую себя обманутой. Истории должны хорошо заканчиваться.

Она вздыхает.

– К сожалению, небесным божествам не всегда можно верить. Возможно, он понимал избавление иначе. Возможно, он допустил ошибку. А может, он не был таким всемогущим, как говорил, может, он не мог контролировать ее сердце.

Я смотрю на тигрицу.

– Но что случилось с внучкой в конце?

Тигрица опускает голову.

– Она ушла.

– Она когда-нибудь нашла дорогу домой?

– Эта история окончена, – резко отвечает огромная кошка.

– Но бабушка могла бы приложить больше усилий, верно? Они могли бы выяснить, как избавить ее от тигриного проклятия и все изменить к лучшему.

Тигрица протяжно рычит.

– В крови тигра нет ничего плохого. Или ты действительно так считаешь?

– Да, конечно. – Я думаю о Сэм, вылезающей из окна, и задаюсь вопросом, настанет ли день, когда я тоже сбегу? Может быть, во мне тоже живет это дикое начало? Думаю, вполне возможно. Иногда я чувствую его, оно бурлит внутри, и я злюсь, потому что эта история заставляет меня думать о том, что скрыто. – Тигриная кровь сделала ее слишком дикой, поэтому она сбежала от своей бабушки и потом обе они страдали. Что это за история?

– Опасная история.

Ее слова звенят у меня в ушах.

– Как эта история исцелит мою хальмони?

– Исцеление – это не то, чего мы хотим. Это то, что нам нужно. То же самое касается историй.

У меня такое странное чувство, будто меня распирает и я вот-вот лопну. Взорвусь. Но я говорю лишь:

– Мне нужно, чтобы хальмони поправилась.

Я не могу понять взгляд тигрицы. Он почти нежный, почти злой и какой-то еще.

– Увидимся завтра. И можешь не приносить эти несчастные рисовые лепешки.

Она подходит ближе, так что я чувствую ее дыхание на своей коже, оно пахнет сушеным кальмаром и немного – виноградным джемом.

– Принеси мне последнюю банку со звездой. И не опаздывай. У тебя мало времени.

28

В гостиной все тихо, только тикают напольные часы. Я прохожу на цыпочках мимо мамы, стараясь не наступать на скрипучие половицы.

В одной руке у меня банка, а в другой – пустая тарелка из-под рисовых лепешек. Подойдя к кухонной раковине, я опускаю в нее тарелку. Очень осторожно, стараясь не шуметь.

Она звякает, когда я ставлю ее на дно раковины, и я замираю, но мама не просыпается. Мне бы надо поскорее вернуться наверх, но я останавливаюсь на минуту и подношу банку к окну.

Сейчас банка кажется другой. Не такой тяжелой. И стекло словно собирает лунный свет, направляя его прямо на меня.

– Лили?

Я чуть не уронила банку, обернулась и увидела, что мама лежит на кушетке и протирает ото сна глаза.

– Что ты здесь делаешь, почему не спишь? – спрашивает она.

– Я просто… проголодалась. – У меня трясутся руки, и я ставлю банку на стойку.

Я жду, что она начнет спрашивать про банку, говорить мне, что сейчас очень поздно, объяснять, как важно соблюдать режим сна в эти трудные дни. Но она зевает и встает.

Она надевает очки, потягивается, проходит прямо мимо банки со звездой и распахивает дверь холодильника.

– Чего бы тебе хотелось?

– М-м-м…

Мама изучает содержимое холодильника, часто моргая, чтобы проснуться, и вытаскивает оттуда пластиковый контейнер с бабушкиным кимчи.

– Подойдет? – спрашивает она, показывая ее мне.

Я киваю, не решаясь что-либо сказать. Я кидаю взгляд на банку, но мама так устала, что не замечает ее.

Она подтягивается, садится на кухонную стойку и жестом приглашает меня к себе.

Я медлю, потому что мама ведет себя не как обычно. И все-таки подпрыгиваю и усаживаюсь рядом с ней, хотя втайне жду, что она меня отругает.

Но мама просто отвинчивает крышку и пальцами выуживает кусочек кимчи. Пробует его и причмокивает.

Когда она протягивает контейнер мне, я пристально смотрю на нее. В любой момент мама окончательно проснется и обнаружит, что ходила во сне. И ела во сне. И нарушала правила.

Мама смеется.

– Лили, хватит смотреть на меня так, словно у меня три головы.

– Просто…

Она подталкивает ко мне контейнер с кимчи.

– Ешь.

Я беру кусочек и жую его, позволяя остро-кисло-соленому вкусу успокоить мой желудок.

Может, посреди ночи ничего не странно. В такие моменты в зазор между сном и бодрствованием проникают духи. И любовь тоже.

Мама обнимает меня, притягивая к себе.

– Прости, Лили, – шепчет она мне в ухо. – Я бы хотела заставить мир остановиться. Я бы хотела избавить тебя от боли. Но ты уже столкнулась с такими страшными вещами. Прости, что не сумела защитить тебя.

Я кусаю губу. Пусть это и несправедливо, но я хочу спросить: «Почему не сумела?»

И думаю о девушке-тигре, о том, как она бросила свою дочь, чтобы защитить ее. Я думаю о бабушке, которая велела внучке прятаться и сопротивляться.

Такая защита не работает. В конечном счете от нее только хуже.

Мама смотрит на меня чуть приподняв брови, словно видит что-то удивительное, чего не видела раньше.

Она собирается что-то сказать, но тут ее внимание привлекает другое.

– Где ты нашла эту банку?

Мое сердце останавливается.

– Э-э… в старых бабушкиных вещах.

– Да? Выглядит знакомо, – мама слегка хмурится. Я замечаю тень узнавания на ее лице, но она быстро улетучивается. – Наверное, видела ее в детстве.

Она соскальзывает со столешницы и закручивает крышку на контейнере с кимчи.

– Ложись-ка спать, – говорит она мне мягким голосом. – Утро вечера мудренее.

29

На следующий день я просыпаюсь поздно. Сэм в комнате нет, но окно закрыто, а свернутая веревка лежит под ее кроватью, это хороший знак.

Я одеваюсь и заплетаю волосы, проверяю банки со звездами под кроватью. Прошлой ночью я принесла обратно самую высокую, и теперь они снова вместе, стоят рядком, прижимаясь друг к дружке, как небольшая семья.

Я спускаюсь по лестнице, и через несколько шагов что-то острое впивается в мою босую ногу. Я поднимаю ступню и понимаю, что это рис – сырые зерна, разбросанные по ступенькам. Что странно.

Я стряхиваю их, но у меня нет времени поразмыслить об этом. Бабушка наготовила столько корейской еды, что на кухне просто не осталось свободного места.

Сэм помогает бабушке – мурлыча себе под нос, она относит полные тарелки на стол, и я испытываю облегчение. Вот она ставит на стол миску с пельменями[11], и я почти вижу ее улыбку. Но столь же быстро ее выражение лица меняется, и она качает головой.

Жаль, что я не знаю, о чем она думает. Если бы знала, то могла бы протянуть руку и поймать улыбку Сэм прежде, чем та упадет на пол и разобьется.

Мама прибирается в кухне, как обычно, но и она кажется счастливой, покачиваясь из стороны в сторону под музыку с телефона Сэм – это одна из тех песен, что нравятся только Сэм, рок-кавер со струнными инструментами.

Бабушка выглядит счастливой и здоровой, ее волосы повязаны розово-лиловым шарфом, и она улыбается, приправляя нэнмён, мою любимую лапшу. Когда бабушка готовит, кажется, что весь дом расширяется, словно глубоко вдыхает, наслаждаясь ароматами еды.

Потолок становится выше, стены шире, а половицы гулко звенят, как мой пустой желудок, когда я вхожу в кухню, присоединяясь к остальным.

– Вы устраиваете коса? – спрашиваю я.

Сэм качает головой.

– Не-а. Мы просто обедаем, сами по себе. Придется духам смириться с этим.

Бабушка улыбается мне.

– Хочешь есть? – спрашивает она.

Не дожидаясь ответа, она берет кусочек кимчи двумя пальцами и протягивает его мне.

– Ешь быстрее, пока духи не заметили, – шепчет она.

В этот момент она так похожа на маму, что я смотрю в сторону раковины, где мама начищает посуду. Должно быть, мама тоже замечает сходство и подмигивает.

Меня переполняют чувства, потому что прошлая ночь – наш секрет. И это здорово, у нас с мамой никогда не было общих секретов.

Я жую кимчи.

– Я ждала, когда ты проснешься, Лили. Сегодня утром я разговаривала с отцом Рики и… – говорит мама.

– А теперь ты, Джоани, – перебивает бабушка, хватая кусок кальби[12] и пытаясь запихнуть говядину маме в рот.

Мама протестует, крутя головой, чтобы увернуться, но бабушка упорствует.

– Это просто смешно, – мама со смехом отбегает в другой конец гостиной.

Бабушка гонится за ней, двигаясь на удивление быстро. Кальби свисает с кончиков ее пальцев.

– Ешь! Ешь!

Я гляжу на Сэм, лицо которой против ее воли расплывается в улыбке.

– Они наделали столько шума, что сюда слетятся все окрестные духи

Я хохочу.

Наконец мама сдается и раскрывает рот.

– Бога ради, мама, – говорит она с полным ртом кальби.

– Послушай, – отвечает бабушка. – Духи говорят, что тебе надо отдохнуть. Ты должна перестать тревожиться.

Мама немного хмурится. Еще не грозовое облако, но уже перемена в воздухе.

– Ты знаешь, почему я так беспокоюсь.

Бабушка поднимает руки в свое оправдание.

– Это говорю не я. Так говорят духи.

Когда мама закатывает глаза, мы с Сэм смотрим друг на друга. Сэм кивает головой в сторону лестницы.

– Пойдем, – произносит она одними губами.

Но я не хочу уходить. Я хочу остаться и вернуть счастливый момент.

– Хальмони, – говорю я, пытаясь отвлечь ее, – что еще надо приготовить?

Бабушка поворачивается, шаркает через всю комнату и хватает меня за руки.

– Лили, духи твердят, чтобы ты была осторожна. «Осторожней! Осторожней!» – так они говорят мне.

Я вру:

– Я осторожна.

Я чувствую взгляд Сэм, но не смотрю на нее.

Бабушка наклоняется ближе, и ее взгляд падает на мою шею, на кулон, висящий прямо у сердца.

– Где ты это взяла?

Я пытаюсь вырваться, но она крепко держит мои запястья.

– Что ты имеешь в виду? Ты же дала его мне.

– Нет, это мое. Кое-кто дал его мне много-много лет тому назад. Я помню, – она качает головой. – Но я не давала его тебе. Почему ты так говоришь?

Я не знаю, что ответить, но тут вмешивается Сэм:

– Хальмони, ты ей дала. Помнишь?

Бабушка поворачивается, подходит к Сэм и проводит пальцами по ее белой пряди.

– Как у меня, когда я вернулась домой. Давным-давно. Я пыталась забыть об этом.

Я холодею. Кулон. Белая прядь. И то и другое было в историях, которые рассказывала тигрица.

Значит, это еще одно последствие. И сколько таких последствий я еще смогу выдержать? Сколько сможет выдержать бабушка?

Тут вмешивается мама, оттаскивая бабушку от Сэм.

– Не пугай их, – шепчет она. – Пойдемте есть.

Бабушка в смятении переводит взгляд с меня на Сэм и обратно. Взгляд замутнен. Как будто она видит другой мир.

Но когда бабушка смотрит на меня, она отшатывается.

– Тигр, – шипит она.

Я делаю шаг назад.

– Что? Нет. Хальмони, это я.

Сердце стучит у меня в ушах. Мир перевернулся. Мне хочется сбежать.

Бабушка слегка пошатывается, будто у нее кружится голова.

Я жду, что сейчас она узнает меня. Увидит меня. Я – ее Маленькая Эгг. Ее Лили Бин.

Но она хмурится.

– Ты…

Я жду, что она закончит предложение, жду и жду, но она не заканчивает.

И я понимаю: она не может вспомнить.

Но ладно бы только это – в ее глазах мелькает паника. Она не просто не может вспомнить мое имя. Она не может вспомнить меня.

Она не знает меня.

Она не видит меня.

У меня словно выбили почву из-под ног, потому что она – незнакомка в облике бабушки.

Кто такая бабушка без ее воспоминаний?

И кто такая я без своей хальмони?

Срывающимся голосом я шепчу: «Это я. Лили Бин».

Бабушка растягивает губы в маминой фальшивой улыбке.

– Да, моя Лили Бин. Я… я пойду отдохну, – она целует меня в лоб, и я вздрагиваю.

– Пойдем, мама, – говорит наша мама, провожая ее в спальню и запирая за собой дверь. Не впуская нас.

– Все нормально, – Сэм прерывисто вздыхает. – Это временно. Она скоро придет в себя.

Я киваю, но не могу заставить себя открыть рот.

– Библиотека! – ни с того ни с сего вскрикивает Сэм.

Я моргаю, пытаясь вникнуть в смысл ее слов.

– Йенсен сегодня делает объявления, – она хватает свой плащ и набрасывает его. – Идем.

Точно. Где-то в памяти всплывает, что Рики говорил об этом. Но откуда знает Сэм?

– Ты действительно хочешь этим заниматься?

Сэм растеряна, будто она всегда таким занималась и не понимает моего вопроса.

– Конечно. Мы с Йенсен… договаривались. И да, знаешь ли. Приятно помогать людям. – Когда наши взгляды встречаются, я вижу в ее глазах беспомощность. – И я не хочу сейчас здесь оставаться.

Сэм вылетает за дверь прежде, чем я успеваю ответить, и у меня есть лишь доля секунды, чтобы решить: остаться или пойти с ней?

Мне не хочется ни с кем встречаться и притворяться веселой, но одного взгляда на закрытую дверь бабушкиной спальни хватает, чтобы принять решение.

Я не могу больше здесь оставаться.

30

Мы с Сэм подходим к библиотеке, и, когда открываем двери, я слышу музыку. И смех.

Такая резкая перемена сбивает с толку.

В одном конце библиотеки Йенсен, еще одна девушка и парень собрались вокруг ноутбука, а в другом – за столом спиной ко мне сидит Рики с двумя другими мальчиками. Для меня это слишком, я хочу немедленно развернуться и уйти, но меня останавливает Джо.

– Лили! – перекрикивает он музыку, почти улыбаясь.

Я подхожу к нему и представляю Сэм, которая пожимает ему руку и улыбается, словно все в порядке и жизнь прекрасна.

Джо достает откуда-то кекс и протягивает мне. Я беру его, не зная, что с ним делать.

– Это из пробной партии, – говорит он. Его усы подергиваются над улыбкой. – Скажи, как тебе.

Это, конечно, очень мило, но мне кажется, что я вряд ли сумею его съесть. Сейчас я слишком сильно нервничаю. И мне кажется, будто у меня на лбу написано «МОЯ БАБУШКА БОЛЬНА» и все это видят. И я не хочу ни с кем общаться.

Йенсен замечает нас и пританцовывает, покачивая бедрами в такт музыке.

– Сэм! – ее улыбка так широка, что на щеках появляются двойные ямочки. – И Лили! Я так рада, что вы здесь.

Она смотрит на Сэм, делает короткую паузу и говорит:

– Как у тебя с техникой? Мы настраиваем электронную библиотечную рассылку, а Джо опасается всех этих новомодных технологий.

Сэм смеется, и если бы не ее напряженные плечи, то я бы подумала, что она забыла о том, что сейчас произошло.

Йенсен утаскивает ее за собой, и я в одиночестве стою перед столом Джо.

Поэтому я и не хотела, чтобы Сэм тут появлялась. Когда она здесь, для меня уже нет места. Я не могу оставаться дома. Я не могу быть здесь. Я потерялась.

– Лили, – Джо откашливается, ему неловко, и он явно чем-то обеспокоен. – Что стряслось?

– Ничего. Мне надо идти, – говорю я, несмотря на то что на самом деле не хочу возвращаться домой.

Джо хмурится.

– Ты не хочешь поболтать с этим сорванцом и его друзьями?

Я смотрю на Рики и его компанию и качаю головой.

Джо вздыхает, как будто сожалея о том, что собирается сказать.

– Ты можешь поговорить со мной.

Я вообще-то не собиралась, но эти слова прозвучали как волшебное заклинание, и меня прорвало.

– Бабушка рассказывала нам разные истории, когда я была маленькой. И я их очень любила. Но сейчас я услышала новые истории, совершенно другие. Они пугающие. И, наверное… опасные, потому что из-за них все меняется не в лучшую сторону. Мне кажется, что сейчас все гораздо хуже, и все потому, что мне захотелось послушать эти новые истории и…

Я понимаю, что несу ерунду, поэтому перевожу дыхание.

– Я просто скучаю по тому, как было раньше. Не хочу, чтобы что-то менялось.

Я сжимаю губы в ужасе оттого, что сказала слишком много. Однако, выговорившись, чувствую облегчение. Я оглядываюсь на Сэм, Йенсен, Рики и остальных, все они заняты и в любом случае ничего не слышат из-за музыки.

Джо медленно кивает.

– Становясь старше, ты получаешь больше информации и начинаешь смотреть на вещи по-другому. Поэтому естественно, что иногда истории, которые ты себе рассказываешь, могут меняться.

Я переплетаю свои руки.

– А если эти истории не такие, как тебе хочется?

Он по-доброму смотрит на меня.

– Знаешь, почему я стал библиотекарем?

Я жду продолжения, потому что, разумеется, не знаю.

– Из-за Дьюи, – говорит он. – Который придумал десятичную систему классификации.

Я не понимаю, шутка это или нет, но он продолжает.

– Мне нравится порядок. Мне нравится организация. Идея упорядочить всю информацию в мире, разложить всё по своим полочкам – все это мне очень нравится.

Он откашливается.

– Но я занимался этим делом очень долго. И понял, что истории – они не о порядке и организации. А о чувствах. А чувства не всегда логичны. Понимаешь, истории как… – он останавливается, хмурит свои густые брови, потом кивает, довольный найденным сравнением, – вода. Как дождь. Мы можем держать их крепко, но они всегда ускользают сквозь пальцы.

Я пытаюсь скрыть свое удивление. Джо не похож на любителя поэзии.

– Они бывают страшными. Но помни, что вода дает нам жизнь. Она соединяет континенты. Она связывает людей. И иногда, в тихую погоду, когда поверхность спокойная, мы можем увидеть в ней свое отражение. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Пожалуй, – отвечаю я, хоть и не совсем уверена.

Глаза Джо почти блестят, и мне интересно, что же от него ускользнуло. До этого он казался мне просто ворчливым библиотекарем, но теперь я понимаю, что видела только часть его. Его история гораздо сложнее. Он прожил целую жизнь, о которой я, возможно, никогда ничего не узнаю.

– Спасибо, Джо, – говорю я.

Он смотрит поверх моего плеча.

– А тот сорванец отчаянно тебе машет.

За спиной слышится голос Рики.

– Лили!

Я оборачиваюсь и вижу Рики с другими мальчишками.

– Привет! – широко улыбаясь, говорит он. – Это мои друзья, теперь они и твои друзья тоже.

Он представляет их – Коннор, бледный мальчик с зелеными пластмассовыми очками, и Адам, с веснушками и кудрявой рыжей шевелюрой.

Все трое подходят друг другу. Все они одного роста и возраста, одного цвета кожи, одинаково полны энергии.

Добавить меня в их компанию – как бросить морковку в миску с фруктовым салатом и надеяться, что никто не заметит разницы.

Я стараюсь вести себя как самая обычная девочка. Я стараюсь не становиться невидимой. Я стараюсь делать вид, что дома все в порядке.

Но я стараюсь так усердно, что забываю ответить.

– Привет, – спустя мгновение бормочу я, выдавливая улыбку.

Коннор и Адам стоят по обе стороны от Рики. Выходит, я была права: Рики умеет заводить друзей.

– Ого! Как ты раздобыла один из кексов Джо? – спрашивает он.

Я смотрю на свою руку, понимаю, что забыла про выпечку, и протягиваю ему.

– Ты лучшая, – говорит он, берет кекс и кусает его. – Они такие вкусные. Но мне все-таки хочется пудинга.

Коннор, который в очках, фыркает.

– Пудинг, Рики? Серьезно? Пудинг – такая гадость.

Рики обиженно качает головой.

– Шоколадный пудинг стоит на четвертом месте в списке вкуснейшей еды. Все это знают. – Он кидает взгляд на стол, вокруг которого сгрудились подростки. – Пойду спрошу Йенсен, есть ли у нее пудинг.

Адам, который с веснушками, качает головой.

– Остынь, приятель. – Он поворачивается ко мне, и уголки его глаз приподнимаются. Мне как будто знакомо его лицо, хотя я и не знаю его. – Итак, Лили, откуда же ты?

Секунду или две я не могу сосредоточиться, чтобы ответить.

– Из дома через дорогу.

Почему-то мне кажется, что он ожидал другого ответа, но он слегка кивает, резко дергая подбородком.

– Ты имеешь в виду дом на холме? Где живет та женщина?

– Это моя бабушка.

Коннор удивлен.

– Та сумасшедшая ведьма – твоя бабушка?!

Мне хочется сказать ему: «Так нельзя говорить о моей бабушке». Но во рту словно пересохло.

– Это так круто. Я слышал, что она колдует и проклинает людей. Она тебя этому учила? Ты можешь наложить проклятье на кого-нибудь?

Я смотрю на Рики, ожидая, что он защитит мою бабушку, защитит меня. Но он только откусывает еще кусок кекса и кивает.

Адам говорит:

– Не, она не проклинает людей. Она их лечит. Моя мама уверена, что бабушка Лили вылечила ее астму. Правда, моя мама верит и в телеэкстрасенсов, так что – кто знает…

И тут я понимаю, почему он кажется мне знакомым – я видела его маму в магазине. У них одинаковые рыжие волосы и веснушки. Она одна из бабушкиных подруг.

Коннор не отступает.

– Ну не знаю. Она страшная.

Я поднимаю пальцы к шее, нащупывая кулон, но тут же опускаю руку. Он меня больше не защищает.

– Я… – меня терзает чувство вины. Я должна вступиться за бабушку, но все слова будто улетучились.

И на мгновение мне не хочется ее защищать. На мгновение мне хочется, чтобы она была обычной бабушкой, которая печет кексы, а не делает кимчи. Которая вяжет шарфы, а не составляет смеси из странных корейских трав.

Рики наконец заговаривает – все еще с полным ртом:

– Парни, бабушка Лили не страшная. Она не виновата, что такая. Она больна, у нее галлюцинации, поэтому она так себя ведет, боится духов и тигров, да, Лили?

Земля подо мной превращается в черную пропасть – широко раскрытую тигриную пасть, в которую я лечу, проглоченная целиком.

Он не должен был этого говорить.

Но это еще не самое худшее.

Самое худшее то, что когда я слышу слова Рики, получается, что болезнь – это главное в бабушке. Словно она такая, как есть, из-за своей болезни.

Но бабушка такая не потому, что она больна. Она такая, потому что она хальмони. Потому что она волшебница. Она всегда была такой.

Теперь, после его слов, кажется, что в этом есть что-то неправильное.

Хальмони покупает рис, и сосновые шишки, и травы, чтобы творить магию, она кормит духов, она верит в то, что нельзя увидеть. Она живет в доме на вершине холма, в доме, обвитом виноградными лозами, с окнами, которые смотрят на мир немигающим взглядом.

Она ведьма, ее колдовство нависло над городом, как в сказках.

Она не нормальная.

Я не нормальная.

И я думала, что Рики на моей стороне, но это не так. Он ужасен, как и эти отвратительные мальчишки, и я ошибалась, думая, что мы можем стать друзьями.

Мне кажется, что я стою в свете прожектора, который слепит мне глаза. Я смотрю в пол, делая все, чтобы не заплакать.

Коннору, похоже, неловко, он переводит взгляд с меня на Рики и обратно.

– Пудинг! – вырывается у него. – Рики, может, попросишь у Йенсен пудинг – прямо сейчас.

– Я принесу, – говорю я, радуясь возможности сбежать.

И быстро удаляюсь. Рики окликает меня, но мне нужно уйти. Я прохожу по коридору, мимо Йенсен и Сэм, мимо рядов книг, в комнату для персонала в задней части библиотеки.

Здесь тихо, и тишина приносит облегчение. Кот на плакате говорит мне: «Держись!»

Я делаю глубокий вдох и открываю холодильник, чтобы взять шоколадный пудинг.

И тут останавливаюсь.

Это просто смешно. Рики поступил подло по отношению ко мне, и я не отстояла ни бабушку, ни себя, и вот теперь пошла за пудингом для него.

Это выглядит жалко. Так поступают тихие азиатские девочки.

В голове появляется непрошеная мысль – она не моя. Она словно целиком и полностью пришла откуда-то извне. И пока я стою здесь, уставившись на пудинг, она крепнет во мне, плотная и тяжелая, как грязь.

31

Пока я не успела передумать, хватаю шоколадный пудинг, становлюсь невидимой и через запасной выход выскальзываю из комнаты для персонала прямо под дождь.

Земля под ногами мягкая и вязкая и, если задуматься, очень похожа на пудинг.

Я слегка надрываю пленку из фольги, которая закрывает стаканчик с пудингом, очень осторожно и совсем чуть-чуть, так что понять, что его открывали, можно, только очень внимательно приглядевшись. Потом я вытряхиваю немного пудинга на землю и засовываю внутрь грязь.

Бабушка кормила папу грязью, потому что он слишком много болтал не думая. И если Рики нужно проклятие, то он его получит. Я держу руки над пудингом и сосредоточиваю на нем всю свою энергию, чувствуя себя глупой, но в то же время могущественной.

Я не слабая, тихая девочка. Я защищу свою хальмони. Я смелая, и я верю.

Я пристально смотрю на пудинг и думаю: «Будь хорошим, Рики. Думай, прежде чем говорить». А потом добавляю: «И пусть у тебя заболит живот».

Сердце дико стучит в ушах, и мне кажется, что вот сейчас меня застукает Йенсен или Джо, но поблизости никого нет. Никого, кроме…

Я поднимаю глаза и вижу тигрицу, сидящую прямо передо мной, ее хвост подрагивает под дождем.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, стирая капли дождя с глаз.

– А что, тигру уже нельзя побыть в библиотеке? Вообще-то это мое любимое место.

Я гляжу на нее.

– Чего ты хочешь?

Она пожимает плечом, полоски на нем перекатываются, как волны.

– Я просто наблюдаю. Как вы наблюдаете за нами в зоопарках.

Я опускаю пудинг, а дождь заливает мое лицо.

– Сегодня хальмони забыла о том, что подарила мне кулон, и о том, что Сэм выкрасила прядь волос в белый цвет.

– Она забыла или вспомнила?

Я гляжу на нее, устав от загадок.

– Ты должна дойти до конца…

– А что потом? Потом хальмони выздоровеет? Потом истории перестанут быть страшными? Скажи мне, что произойдет.

Она не отвечает.

– Мне надоело, что все от меня что-то скрывают. Мне надоело, что люди ведут себя так, будто меня здесь нет, или я ничего не значу, или ничего не могу сделать.

Пудинг дрожит в моих руках.

– Я не невидимка. Не тихая азиатская девочка. – Я разворачиваюсь и иду обратно к библиотеке.

– Я ошибалась насчет тебя, – говорит тигрица.

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь. В затылке покалывает.

– Похоже, тигриная кровь в тебе все-таки есть.

Я поворачиваюсь и смотрю на нее в упор, а она сидит, наблюдая за мной, ее хвост подрагивает.

На мгновение ее слова кажутся мне правдой. Я чувствую ярость и силу. Я чувствую неудержимость, словно мои зубы превращаются в лезвия, а ногти – в когти. Словно я могу постоять за себя и никто не сможет меня не заметить.

Но я не похожа на нее, потому что она – злодей, а я – герой. Я все исправляю, будь то грубость Рики или болезнь бабушки. Я все изменяю к лучшему и не морочу людям голову, заставляя их дожидаться конца, пока происходят ужасные вещи.

– Я не чудовище, – говорю я ей. – Оставь меня в покое.

Она шикает, издавая резкий звук сквозь зубы.

– Как пожелаешь.

И вмиг исчезает. Я снова одна, под дождем, с пудингом в руках.

Я проскальзываю внутрь, а потом прислоняюсь к двери, и сердце мое глухо бьется.

Я не позволю ей расстроить меня. Я не стану сомневаться в себе.

Я выжимаю волосы, стряхиваю капельки со своего плаща и вытираю лицо бумажным полотенцем. Потом беру еще одно полотенце, протираю стаканчик с пудингом и разглаживаю крышку из фольги. Я удивлена, но получилось отлично. Никому и в голову не придет, что я что-то с ним сделала.

Я беру пластмассовую ложку в одном из ящиков и направляюсь обратно, туда, где стоит Рики с друзьями. Избавившись от тигрицы и с шоколадно-грязевым пудингом в руках я чувствую себя гораздо лучше, чем до этого.

– Ты вся мокрая! – восклицает Рики, когда я даю ему стаканчик и ложку.

Адам хмурится.

– С тобой все в порядке?

– Просто захотелось подышать воздухом, – говорю я.

Рики не слышит напряжения в моем голосе.

Он доверяет мне.

Он берет ложку и отгибает фольгу, ровным счетом ничего не замечая.

Я начинаю сомневаться в своем решении, но уже слишком поздно. Может, не стоило хотя бы упоминать боль в животе.

Но я не останавливаю его. Я стою и смотрю, как он набирает полную ложку, подносит ее ко рту и проглатывает.

Это мгновение превращается в бесконечность.

Потом его нос морщится.

– Что-то не так с этим пудингом.

– Если у него странный вкус, не ешь его, – говорит Адам.

– Погоди, – Рики проглатывает еще немного и кивает. – Да, пудинг какой-то странный.

Мне не по себе. Надо уходить, но как-нибудь незаметно.

– Мне кажется, в нем что-то есть, – Рики делает еще глоток и качает головой. – Не знаю что…

Коннор выхватывает пудинг из рук Рики и пробует сам.

– Странный, – говорит он. – Точно, странный.

Адам смотрит на пудинг и хмурится.

– Если вы думаете, что он странный, лучше не ешьте. Выглядит отвратительно. Может, тут какашка.

Глаза Рики вылезают из орбит.

– Я съел какашку?!

Я вижу, что Йенсен на другом конце библиотеки смотрит на нас в замешательстве. Мальчишки сразу начинают говорить о какашках.

– Это была просто грязь! – вырывается у меня.

Они замолкают и таращатся на меня. В ужасе я пытаюсь стать невидимой, но они продолжают смотреть.

– Это была просто грязь, – говорю я уже тише. – Немного грязи. Ничего страшного.

Они в изумлении моргают, а Рики смотрит со смесью страха и благоговения.

– Ты прокляла меня, – шепчет он.

Я больше не могу тут находиться. Разворачиваюсь и вылетаю из библиотеки, несусь через дорогу, не глядя по сторонам.

Позади хлопает дверь, и я слышу, как Сэм выкрикивает мое имя, но не оборачиваюсь. И не останавливаюсь. Я бегу, перешагивая через три ступеньки, все выше и выше, к дому ведьмы.

32

Когда я залетаю в бабушкин дом, запыхавшаяся и всклокоченная, мама роется в кухонных шкафах.

– Ты видела рис? – не оборачиваясь, спрашивает она. – Могу поклясться, у нас был целый большой пакет, но я не могу его найти. Мне нужно что-то, чтобы успокоить бабушкин желудок…

В дверь врывается Сэм, тоже запыхавшаяся, с бешеными глазами.

– Что ты наделала? Нет, ну серьезно?! Ты опозорила меня!

– Опозорила тебя? Хватит думать только о себе!

Мама поворачивается и смотрит на нас, глаза ее покраснели. Я понимаю, что она плакала.

– Ладно, – говорит она. – Что происходит?

Мы с Сэм отвечаем одновременно.

Я говорю:

– Ничего.

А Сэм:

– Лили положила грязь в пудинг тому мальчику.

– Сэм! – шикаю я, пронзенная предательством. Сестры хранят секреты. Сестры не выдают друг друга.

Мама ждет продолжения, но мы молчим.

– Прошу прощения… – наконец говорит мама.

Сэм смотрит на меня и прикусывает губу.

– Прости, само вырвалось… – начинает она, но мама ее обрывает.

– Лили, о чем Сэм говорит? Какому мальчику?

Я свирепо гляжу на Сэм, желая, чтобы она втянула свои слова обратно и закупорила их крепко-накрепко.

Но они уже вылетели, и с этим ничего не поделаешь.

– Рики, – бормочу я.

Мама замирает. Ее лицо бледнеет.

– Сэм, – говорит она чересчур мягким голосом. – Бабушка неважно себя чувствует. Может, отнесешь ей парочку ореховых крекеров? Нам с Лили нужно побыть вдвоем.

Сэм пытается перехватить мой взгляд, но я не смотрю на нее. Она хватает крекеры и исчезает в бабушкиной спальне.

Она оставляет меня с мамой. А мама в ярости.

Не то чтобы я раньше сталкивалась с Мамой-в-Ярости, обычно она злится на Сэм. Я никогда не доставляю проблем. Только не я.

– О чем ты только думала? – набрасывается она. – Как тебе такое в голову пришло?

Я молчу. И с чего мне начать?

– Нет-нет. Забудь. Я прекрасно знаю, откуда появилась эта идея с грязью. Не думай, что я не понимаю. Боже мой, как же я так облажалась?

Ненавижу, когда люди вокруг считают, что все крутится вокруг них. Это сделала я, а они как будто меня просто вычеркивают.

– Кое-что было неправильно, и я кое-что с этим сделала.

– Понимаю, Лили, но кормить своего друга грязью тоже было очень неправильно! Уф-ф-ф… Я знаю, сейчас тебе очень тяжело. Но я никогда не думала, что ты сотворишь такое. Это больше похоже на Сэм.

Мне хочется сказать ей, что, возможно, она знает Сэм и Лили не так хорошо, как ей кажется. Все привыкли, что Сэм бурно выражает эмоции и действует, а я тихая и незаметная.

Но, наверно, не только Сэм испытывает гнев. Может, я не хочу быть невидимой.

– Лили, я понимаю, что ты расстроена. Но это не ты.

Да в том-то и дело, что это я.

Я стала другой. Может, меня изменили истории или я изменилась сама по себе. Так или иначе, это и восхитительно, и страшно одновременно.

Мама закрывает лицо руками.

– Отец Рики только что предложил мне работу. Именно об этом я собиралась сказать тебе утром.

Я делаю вдох и замираю.

– Что?

– Его отец… Мы разговорились о том, что я ищу работу, и он позвонил и предложил мне должность в бухгалтерии на фабрике Everett Mills. И это… я так обрадовалась, что нашла работу… ну и ладно, не в этом дело.

Теперь я чувствую себя ужасно. Но я же не знала. И я не виновата. И отец Рики не уволит маму из-за того, что сделала я.

– В любом случае ты должна извиниться перед мальчиком. Ты же это понимаешь, да?

Калифорнийская Лили просто кивнула бы и сделала, как ей велели. Но я больше не собираюсь слепо следовать чьим-то указаниям. Никто не будет говорить мне, что делать. Даже тигры.

– Но мама, он грубо отзывался о бабушке! Ты его не слышала. Он и его друзья называли ее ведьмой. Они сказали, что она страшная и сумасшедшая. Вот это было плохо. Это хуже, чем грязь.

Мама подтягивает меня к кухонному столу и усаживает рядом с собой. Ее губы по-прежнему сжаты в тонкую линию. Ее лицо и шея еще пылают. Но в глазах уже нет прежней злости.

– Послушай, Лили. Да, меня там не было, но я уверена, что прекрасно знаю, что именно они говорили. Я росла с этим, я жила так всю жизнь. Бабушка эксцентричная и странная, и не все ее понимают.

Я царапаю ногтями по столу.

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть странным и эксцентричным.

Она вздыхает.

– Я это знаю. Ты это знаешь. Но другие люди не всегда так думают. И это тяжело, особенно сейчас. Но бабушке не нужно, чтобы ты подкладывала людям грязь в пудинги ради нее. Ей нужно, чтобы ты была здесь, рядом с ней. А когда ты делаешь что-то подобное, то тратишь больше энергии на людей, которые не понимают нашу бабушку, чем на то, чтобы ей помочь.

В тот момент мне казалось, что я поступаю правильно. Я защищала хальмони. Но после маминых слов мне кажется, что я сделала что-то не то, словно мой поступок как-то вредит хальмони.

Живот крутит так, будто я сама съела пудинг с грязью.

– Тебе когда-нибудь было стыдно, что она твоя мама? – шепчу я. Слова буквально вырываются у меня. Сердце стучит почти так же сильно, как когда я говорила с тигрицей, словно задать этот вопрос так же страшно, как встретиться с хищником. – Тебе когда-нибудь было неловко из-за нее в детстве?

– О, – мама смягчается. – Конечно, да. Мне кажется, всем иногда бывает стыдно за свою семью. Но это смущение никогда не шло ни в какое сравнение с гордостью, которую я испытывала, потому что она ведь совершенно потрясающая, правда?

Я киваю и потом вспоминаю кое-что еще, что сказал Джо в тот день, когда мы познакомились.

– Джо – библиотекарь – сказал, что вы с бабушкой были очень близки. – Я царапаю облупившуюся лиловую краску на столе. – Что произошло?

– Ничего плохого, Лили. Мы по-прежнему близки и сейчас. – Потом мама поправляется, потому что мы обе знаем, что это неправда. – Я по-прежнему люблю ее.

Она постукивает пальцами по своему колену.

– Когда я была маленькой, твоя бабушка очень много работала. Когда мы переехали сюда, она бралась за любую случайную работу. Она выясняла, чем может помочь людям, и придумывала, как это сделать. А я хотела помочь ей. Вот так мы и жили. Я была ее маленькой помощницей, сопровождала ее, переводила и записывала все на английском.

Я не могу представить маму, которая повсюду следует за бабушкой. Я вообще не могу представить ее маленькой, и мне интересно, какой она была – тоже тихой азиатской девочкой? И если да, то как она стала другой?

– Бабушка сумела добиться успеха в мире, где всё было против нее, но она постоянно была занята. Она растила меня одна, поэтому ничего другого ей не оставалось. Это было хуже всего, потому что подчас у нее не хватало на меня времени.

Я не понимаю, как хальмони может быть единственным человеком, рядом с которым я чувствую себя по-настоящему видимой, в то время как мама ощущала себя невидимкой. Как это возможно? Как один человек может поступать настолько по-разному?

– А потом? – мой голос срывается. Я боюсь того, что будет дальше.

Но мама качает головой.

– Не случилось ничего плохого, Лили. Ничего волшебного или интересного, как в ее сказках. Просто… такова жизнь. Я выросла.

Я не хочу, чтобы со мной было так же, когда я повзрослею. Я не хочу отдаляться или уходить. Я подтягиваю ноги и прижимаю колени к груди.

– Лили, мои отношения с бабушкой никогда не заканчивались. Они просто изменились.

– Я не хочу, чтобы что-то менялось, – говорю я.

Она смотрит на меня очень внимательно, будто хочет, чтобы я поняла.

– Все меняется. Это нормально. Но я никогда не переставала любить ее. Поэтому мы здесь, ведь я очень ее люблю. Как и все мы. Я знаю, что бабушкины приступы ужасны, но она тоже тебя любит. Эти внезапные помутнения рассудка – лишь проявление болезни, она здесь ни при чем.

Я думаю о грязи, и мне становится невыносимо стыдно.

– Я её подвела.

– Я тоже, – говорит мама так тихо, что ее слова почти растворяются в шуме дождя. – Но мы стараемся изо всех сил, и это главное. Мы все стараемся изо всех сил.

33

Мама хочет, чтобы я извинилась, но дает мне время поразмыслить, поэтому мы решаем: завтра.

– Подумай над тем, что ты хочешь сказать. Поспи. Отдохни.

Я и вправду чувствую, что ужасно устала.

Сэм наверху, ждет.

Она сидит на кровати, поджав под себя ноги, в наушниках, но, едва заметив меня, срывает их.

– Я не собиралась сдавать тебя.

Я прохожу мимо нее и плюхаюсь на свою кровать.

– Но ты должна признать, – говорит она, – что это было дико. Зачем ты это сделала?

Я закрываю глаза: встречусь с тигрицей позже, а сейчас моя кровать такая теплая и уютная…

– Лили? – настаивает Сэм, подавшись вперед на своей кровати. В ее голосе слышится чуть ли не паника. – Что с тобой не так? Ответь мне. Я уже извинилась. Почему ты не отвечаешь?

Я представляю, что я – Сэм в наушниках. Я представляю, что я – Сэм, глядящая в мерцающий экран и игнорирующая весь остальной мир. Я представляю, что я – Сэм, и не отвечаю.

Если ей нельзя доверять секреты, то я ничего ей не скажу.

Я сворачиваюсь калачиком в кровати и натягиваю одеяло на голову.

Много-много лет тому назад, когда тигр ходил, как человек, жили-были две сестры…

Сэм резко выдыхает.

– Ты что, действительно не хочешь разговаривать со мной?

Сестры любили друг друга больше всего на свете. Больше рисовых лепешек. Больше самой земли. Больше звезд.

– Знаешь, – продолжает она, – все-таки грязь не может на самом деле заставить человека поумнеть или что-то в этом роде. Магии нет. Правда. Мы должны взрослеть. Ты не можешь верить во все это.

Укрывшись с головой, я смотрю на крошечные дырочки в одеяле. Они похожи на звезды, и я загадываю желание на одну из них. Я хочу, чтобы Сэм замолчала.

Но она не замолкает. Сэм понесло, и она теперь не остановится, как бы сильно я этого ни желала.

– Думаешь, все дело в тебе? Думаешь, ты тут одна расстроена? Мне это ненавистно. Ненавистно быть здесь. Ненавистно наблюдать за тем, как хальмони забывает свою жизнь и забывает нас, как она умирает. – Слова вылетают из нее, как пули. Она переводит дух. – Как бы то ни было. Я просто хочу, чтобы это закончилось. Я хочу, чтобы все закончилось.

Ее слова остужают комнату на десять тысяч градусов.

Мое сердце останавливается, и я отбрасываю одеяло.

– Возьми свои слова обратно, – говорю я. – Постучи по дереву.

Ее голос ломается, как битое стекло.

– Я больше не верю во все это.

– Но ты должна. Как ты могла такое сказать?

Она не отвечает. Какое-то мгновение она смотрит на меня так, будто знает, что не права.

Но потом пожимает плечами и отворачивается, исчезая в своих одеялах.

* * *

Я лежу в постели не шевелясь, тяжело дыша. Кажется, уже несколько часов я жду, чтобы Сэм уснула.

Когда она начинает похрапывать, я встаю и украдкой спускаюсь вниз, я несу тигрице третью банку со звездой. В отличие от Сэм, я – верю.

Я резко открываю дверь в подвал, но когда спускаюсь по скрипящим ступеням, то вижу лишь пустую комнату.

Тигрицы там нет.

Только пыльный подвал с грудой старых коробок, освещенных тонкой полоской света из окна.

– Привет? – шепчу я, но ничего не происходит. Никаких следов волшебства этой ночью.

Тигрица сказала, что у нас мало времени, чтобы помочь бабушке, и вот теперь исчезла, и я не знаю почему, но вдруг вспоминаю.

Я попросила ее оставить меня в покое, и она ответила: «Как пожелаешь».

Только я не имела в виду окончательно. Но теперь ее нет, и я не знаю, как взять свое желание обратно.

34

Я просыпаюсь с тревогой, которая давит мне на грудь, тяжелая, как тигр.

Я прождала в подвале около часа, но тигрица так и не появилась, и я ни разу не почувствовала ту тягу под сердцем, то растущее чувство нетерпения, сообщавшее мне, что она ждет.

Если она сердится на мои слова – я ведь пожелала, чтобы она ушла, и теперь она больше не вернется в подвал, – то я должна найти ее где-то в другом месте. Мне нужно дослушать эти истории, пока не случилось что-то еще. Пока не произошло самое ужасное.

Я рассеянна почти все утро, но после завтрака мама отправляет меня одеваться. Пора приносить извинения.

– Зато потом тебе станет легче, – говорит мне мама. Я знаю, что, наверное, она права, но все равно собираюсь целую вечность, минут пять чищу зубы, заплетаю, расплетаю и вновь заплетаю косички.

Не то чтобы я не хочу просить прощения. Но не обязательно это делать прямо сейчас. Мне есть над чем подумать. Перед тем как спуститься, я отрываю новый кусочек полыни и засовываю его в карман. Это не защитило меня от тигра, но, может, защитит от неловких разговоров.

Я беру с комода камуфляжный цилиндр. Надо его вернуть.

Я держу его в руках и чувствую грусть, и еще будто что-то изменилось и назад дороги нет.

Мы садимся в машину, и мама везет меня к дому Рики.

– Ты должна сделать это сейчас, Лили, – говорит она. – Если откладывать что-то на потом, то уже никогда этого не сделаешь. Тебе будет становиться все тяжелее и страшнее, и однажды ты поймешь, что время вышло.

Я не отвечаю. Я машинально мну полынь в кармане, и та хрустит и шелестит, успокаивая меня.

Мама окидывает меня взглядом.

– Что это за шуршание?

Я цепенею. Я не уверена, как мама отнесется к полыни, но зная, как она реагирует на большинство бабушкиных идей… скорее всего, не очень хорошо.

– Так, ничего.

Ее глаза сужаются.

– Лили, покажи мне, что у тебя в кармане.

Скрывать нет смысла, поэтому я достаю полынь и протягиваю ей в раскрытой ладони.

Она хмурится.

– Это что, полынь?

– Да.

Мама обреченно смотрит на дорогу и вздыхает:

– Полагаю, это от бабушки?

Тон ее меня настораживает, но я отвечаю:

– Да.

– Это лечебная трава, которую принимает бабушка. Она помогает ей от тошноты, но некоторые считают, что она вызывает очень реалистичные сновидения и даже кошмары. Конечно, никаких доказательств нет и опасности тоже. Но вряд ли тебе нужен дополнительный стресс.

– Ох, – я снова смотрю на сухую траву на ладони. Мне не снилось ничего странного. Если только тигрица не была сном…

Но нет. Тигрица была настоящей. Я это знаю.

– Со мной все в порядке, – говорю я. – Бабушка сказала, что это защита.

Мама поджимает губы, показывая, что не собирается спорить по пустякам.

– Хорошо, просто будь осторожна. Не ешь ее, – и добавляет: – мы на месте.

Мама паркуется, и мы идем мимо роскошных кустов и звоним в роскошный звонок, и роскошный отец Рики открывает нам дверь.

– Джоан, – говорит он, – рад тебя видеть. Снова.

Мама морщится.

И мне очень, очень не хочется разговаривать с отцом Рики, но, когда что-то идет не так, надо это исправлять. Особенно когда все это из-за тебя.

– Не вините мою маму, – говорю я ему. – Она очень хороший работник и не делает… ничего странного.

У мамы такой вид, словно она не может решить, хочет ли обнять меня или спрятаться за кустом-кроликом.

Отец Рики почти что улыбается.

– Понимаю. Я знаю, что такое иметь странного ребенка.

Я не знаю, как на это реагировать, но буду считать это победой.

– Кстати, о странных детях, – говорит он и кричит внутрь дома: – Рики, будь добр, проводи свою подругу в гостиную.

Фраза «Проводи свою подругу в гостиную» звучит жутковато, но, когда Рики появляется, вид у него робкий. На нем самая обычная черная бейсболка. Более «нормальным» я его еще не видела.

Он неуверенно машет мне и ведет в синюю гостиную. Она такая же, как красная, только немного холоднее. Я поеживаюсь.

Рики садится на кушетку, я тоже – на противоположном конце. Подушки жесткие и выпуклые, и сразу хочется расправить плечи и сесть как полагается.

– Вот твоя шляпа, – говорю я, вручая ему шляпу-цилиндр.

Он берет ее, не глядя мне в глаза, и кладет между нами.

– Спасибо.

Рики ковыряет носком ковер, глядя в потолок, а потом на пол, хотя там нет ничего интересного.

Я откашливаюсь.

Нет ничего более неловкого, чем когда родители вынуждают тебя общаться. Все было бы нормально, если бы я пришла извиниться сама. Но это – странно.

По шкале тишины от неловкой до деловой нынешняя находится на грани «хочу исчезнуть».

Я заставляю себя открыть рот.

– Прости за грязь.

Рики выдыхает.

– Ты тоже прости. За то, что мы наговорили о твоей бабушке. То есть твоей «гармони».

Я в замешательстве моргаю.

– Я хочу, чтобы тебе было привычнее, поэтому использую корейское слово, – объясняет он. – Но я могу перестать, если хочешь. Я не знаю, чего ты хочешь. Чего ты хочешь?

– А-а-а-а… Это произносится «халь-мо-ни», не «гармони». Но можешь называть ее, как хочешь.

Я не ожидала, что он будет извиняться, и теперь не знаю, что делать.

– Я приношу извинения за критику твоей культуры и за то, что проявил нетерпимость. Я повел себя неправильно и… – он хмурится, будто пытаясь вспомнить слова. Потом вздыхает и съеживается, глядя на меня с болью в глазах. – Мне правда очень жаль. Иногда мы с моими друзьями бываем отвратительными. Я знаю, что папа так считает. И учителя тоже, я уверен. И… ну, в общем, все.

Я прикусываю губу. Отец Рики сегодня кажется мне лучше, чем тогда, в магазине, но все-таки печально, что Рики так думает.

Он переводит дух и продолжает.

– Но мы действительно считаем, что твоя «хальмани» крутая. Все в городе так считают. И мне очень жаль, что она больна. Мне жаль, что я сказал, что она больна. Иногда мой рот продолжает говорить, даже когда умом я понимаю, что пора замолчать.

Я не могу сдержать улыбку.

– Спасибо, – отвечаю. Я и не знала, как надеялась услышать эти слова. Какое облегчение знать, что он не считает мою хальмони жуткой или страшной. – Я вовсе не думаю, что ты отвратительный. И зря я накормила тебя грязью.

Я говорю и правда сожалею. Но если бабушка права насчет заклинания, то, возможно, оно пойдет ему только на пользу.

Он пожимает плечами.

– Наверное, в грязи есть витамины. Я ел кое-что похуже.

– Ой.

– Червяка. Правда, только однажды. И один раз – изюм, который, похоже, был вовсе не изюмом. До сих пор не знаю… Ладно, неважно.

Я смотрю на него, пытаясь понять, шутка ли это, но он совершенно серьезен. Я сдерживаю улыбку.

– Все равно. Прости. Не в моем характере делать так… Или, может, в моем? Просто раньше я об этом не знала.

– Все нормально. Давай уже перестанем извиняться. А то как-то неловко.

Я дергаю одну из своих косичек.

– Твои друзья меня ненавидят?

Он смеется.

– Они считают тебя очень крутой. Называли тебя ведьмочкой. Но не в плохом смысле. С тем, кто может такое сделать, стоит дружить.

Я украдкой гляжу на него. Он смотрит на меня, но быстро отводит взгляд и краснеет.

В этот момент я не чувствую себя девочкой-невидимкой.

Но все-таки я не хочу прославиться тем, что подкладываю людям грязь в пудинг. Интересно, можно ли быть заметной персоной и положительной личностью одновременно?

– Так меня теперь и будут звать в школе? – спрашиваю я.

Он наклоняет голову, раздумывая.

– Да, наверно. Но только до следующего грандиозного события, – и через мгновение добавляет: – мне кажется, здорово, что ты пытаешься как-то помочь своей хальмони.

Он по-прежнему произносит это слово неправильно – вроде «хейл-мани», но старается, и я это ценю.

Рики смотрит под ноги.

– Жаль, что я не смог сделать большего для своей мамы.

Он упомянул о маме. Раньше я бы решила, что лучше промолчать. Но теперь думаю, что надо поговорить.

– Прости. А она…

– Она не умерла. Она уехала. В прошлом году. И с тех пор мы ничего о ней не слышали.

Я задаюсь вопросом, было бы мне лучше или хуже, если бы папа просто уехал? Если бы он не попал в аварию, а просто уехал и не вернулся? Думать об этом как-то неправильно, но я не могу удержаться. Странно размышлять о том, какой бы я была, окажись на месте Рики. Насколько бы я изменилась, а насколько бы осталась прежней?

Рики продолжает:

– Мне кажется, что, если бы я больше старался, чтобы ей хотелось остаться, она бы осталась. Она была домохозяйкой и всегда помогала мне с домашними заданиями. За исключением последних нескольких лет, когда я стал учиться лучше, и мне уже не требовалась помощь, и мы перестали проводить столько времени вместе, и, может, она решила, что мне хорошо без нее.

– Ох. Мне так жаль. – Его наплевательское отношение к тесту по словесности и занятиям с репетитором становится понятным.

Он пожимает плечами.

– Не обязательно говорить, что тебе жаль. Все говорят, что им жаль, но это не помогает, потому что это не их вина и они не могут ничего исправить.

– Знаешь, иногда случается так, что людям становится тесно в собственной коже, как в ловушке, и им просто надо уйти. Это живет в них, и, по-моему, с этим невозможно совладать. – Я думаю о матери-тигре и о девушке-тигре. Думаю о маме и Сэм. И о хальмони. Мне едва удается сдержать дрожь в голосе.

– Иногда, как бы тебе ни хотелось, чтобы человек остался, ты должен его отпустить.

Вид у Рики печальный, но он одаривает меня настоящей улыбкой.

– У меня раньше никогда не было друга, который бы понимал это.

– У меня тоже. Это помогает.

И на волне понимания я спрашиваю:

– А у тебя бывает такое ощущение, будто часть тебя меняется непонятным образом?

Когда он в ответ кривится, я с ужасом понимаю – это звучит так, будто я говорю о половом созревании.

– Не в этом смысле… – быстро говорю я. – Неважно. Я имею в виду, что ты перестаешь понимать, каким ты должен быть. И хочешь выяснить, какой ты на самом деле, но не знаешь как. И боишься, что ответ тебе не понравится.

– Э-э, серьезный вопрос. Я не знаю. Меня не тянет в этом разбираться. Это когда тебе, ну, скажем, лет тридцать и у тебя кризис среднего возраста…

– Ага, – говорю я, хотя чувствую некоторое смущение. Наверное, мои слова звучат очень странно.

Он пожимает плечами.

– Хотя, не знаю… чем-то это похоже на комиксы. Герои всегда просто обычные люди, пока мир вдруг не начинает в них нуждаться. И у них появляются суперспособности и крутые костюмы, но под всем этим тот же обычный человек, который по-прежнему пытается понять, что происходит. И он по-прежнему напуган.

Прядь волос выбивается у меня из косички, и я убираю ее за ухо.

– И что потом? Что они делают?

Он пожимает плечами.

– Они в любом случае спасают мир, даже когда не готовы. И становятся сильнее, и двигаются вперед, и понимают, кто они есть на самом деле.

Я киваю. Хорошо, что даже супергероям приходится разбираться в себе. Но при этом они, конечно, спасают мир. Они супер.

– Думаю, так ты и понимаешь, кто ты, – говорит Рики. – Ты совершаешь новые, смелые поступки и выясняешь, кто ты, когда случается такое, чего с тобой раньше не случалось. Логично?

– Наверное, – говорю я.

Он улыбается.

– Да, ну нам это все равно не важно. Нам, знаешь ли, не надо беспокоиться о смысле жизни. Единственное, о чем нам надо беспокоиться, – это о том, что у нас в пудинге.

Я смеюсь. Когда ты постоянно тревожишься, хорошо побыть с кем-то, кого ничто не пугает. С кем-то, кто верит, что хорошее случается.

– Постой! Еще один вопрос. Если ловушка для гипотетического тигра не сработала, то что мне делать дальше?

Его брови взлетают вверх.

– Я знаю, что ты категорически против сырого мяса, но выслушай меня до конца…

– О Боже, – сдерживая смех, говорю я.

– Откровенно говоря, да, сырое мясо через несколько часов начинает плохо пахнуть. И, в общем, да, оно может привлечь нежелательных не тигрообразных существ, типа крыс или енотов. С этим не поспоришь. Но возможно, стоит потерпеть некоторые неудобства ради того, чтобы выстроить настоящую ловушку для гипотетического тигра? Думаю, стоит!

К сожалению, я уже пробовала банки со звездами в качестве приманки.

– Не думаю, что приманка может решить эту проблему.

Он щурится.

– Знаешь, эти разговоры о гипотетических тиграх становятся очень подозрительными. Если есть реальный тигр, то лучше скажи мне об этом. Друзья не позволяют друзьям упускать тигров.

– Ха. Ага. Нет, не реальный. Прости. – Я улыбаюсь, и Рики разочарованно вздыхает.

– Ладно, возможно, стоит попробовать соорудить ловушку где-нибудь в другом месте. Потому что, не обижайся, тигр вряд просто так забредет в твой подвал. Мой прадедушка, например, уезжал охотиться на тигров в тайгу, в Сибирь, потому что именно там они водятся.

Я киваю, размышляя.

– Конечно, это я не к тому, что тебе надо ехать в Сибирь, – говорит он. – Но, если соберешься, обязательно возьми меня с собой.

– Да, конечно. Обещаю, – с улыбкой отвечаю я.

Его улыбка освещает всю комнату.

– Нас ждет столько приключений, Супер Тайгер Гёрл!

35

Тигрицы нет.

Я стою в подвале посреди ночи, но он снова совершенно пуст.

– Где же ты? – шепчу я.

В ответ – тишина.

У меня в руках последняя банка со звездой, и я не понимаю, что делать. Я так близка, но не могу спасти бабушку без тигрицы, а тигрица куда-то запропастилась.

Истории не должны заканчиваться вот так – прямо перед тем, как герой спасает положение.

Это несправедливо.

Я обдумываю слова Рики о том, чтобы поискать тигра в другом месте, но где? Эта тигрица и в самом деле просто пришла в мой дом. Куда еще она могла бы пойти?

В полном расстройстве я ухожу из подвала и прохожу на цыпочках мимо ванной комнаты, когда слышу знакомые звуки.

Звуки, похожие на раскаты грома.

Я резко открываю дверь ванной комнаты и вижу бабушку. Ее снова тошнит, но она спускает воду в туалете, опускает крышку и садится на нее.

– Иди ко мне, – говорит она, и я иду. Я ставлю банку со звездой на пол и усаживаюсь на край ванны рядом с ней.

– Я слышала про грязь, – говорит она, прикладывая к губам бумажную салфетку.

Я качаю головой, мне хочется уже покончить со всей этой историей про грязь.

– Я извинилась перед Рики. Все в порядке.

Она вздыхает.

– Ты – как маленькая я. Не думаю, что это хорошо.

– Но я хочу быть, как ты.

Она комкает салфетку руками, кожа ее – будто рисовая бумага.

– Хальмони иногда совершает ошибки. Моя жизнь не пример для подражания. Твоя жизнь лучше.

– Но…

– Нет-нет, – прерывает она меня. – Лили, я живу долго, давным-давно я росла в крошечной деревне, очень бедной. У нас не было денег. У нас не было еды. Моя мама уехала из страны, когда я была совсем маленькой, и как только я смогла, то приехала сюда, чтобы найти ее. Но так и не нашла. Это печальная история, Маленькая Эгг.

Я тихонько забираю у нее салфетку и бросаю в мусорное ведро.

– Поэтому ты украла у тигров истории. Ты спрятала их, потому что они были слишком печальными.

Она смотрит на свои пустые руки, такие слабые и хрупкие. Она сильно исхудала. От нее почти ничего не осталось.

– Лили, когда я рассказываю свою историю, мне грустно. Большинство историй нашей семьи печальные. Более того, большинство историй корейского народа печальные. Давным-давно люди из Японии и Соединенных Штатов поступили плохо с нашей страной. Но я не хочу рассказывать тебе грустные, страшные истории. Я не хочу передавать тебе этот ужас.

Слушая ее, я понимаю, как мало знаю об этом мире. Как мало знаю о своей истории и как мало знаю о себе. Но я узнаю.

Даже несмотря на то что истории тигрицы расстроили меня, я рада, что услышала их. Они дали мне почувствовать, что мир огромен, и я как будто сама стала больше. Словно я могу слушать и слышать звезды.

Может, бабушка все-таки неправа насчет того, что печальные истории надо прятать? Раньше я никогда не думала, что она может ошибаться.

– Но, хальмони, может, держать эти истории в тайне – плохо? Ведь все это уже случилось, даже если ты об этом не говоришь. И пряча истории, ты не стираешь прошлое, а просто закупориваешь его.

Она потирает мое плечо.

– Я думала, лучше забыть.

– Нет, хальмони, я хочу услышать твои истории. Если бы ты не рассказала мне о звездах и о том, как ты нашла пещеры тигров… – я замолкаю, потому что до меня кое-что доходит. – Постой, а как ты нашла тигров? Откуда ты узнала, куда идти, где должны быть тигры?

– Я пошла туда, где они хранят свои истории. На вершину горы.

Я шумно выдыхаю. Сибирь. Вершина горы. Ничего из этого мне не помогает.

Я подвигаюсь ближе к ней, я в отчаянии.

– Ко мне приходила тигрица, хальмони. И она сказала, что если я выпущу все истории, если открою все банки со звездами, то ты поправишься.

– Что ты говоришь, какие банки со звездами? – она хмурится.

– Такие, – я подскакиваю и поднимаю с пола банку, протягивая ей. – Банки, в которые ты сложила звезды, когда украла их у тигров.

Она качает головой и прищуривается, как будто что-то потеряла в своей памяти и никак не может найти.

– Нет, малышка. Думаю, я купила их здесь, на мушином рынке.

– Мушином рынке? – я моргаю, пытаясь понять, что она имеет в виду. А потом догадываюсь.

– На блошином рынке[13]? Ты нашла их здесь на блошином рынке? В Санбиме?

Она кивает.

– Да-да. Блошиный рынок. На берегу.

– Нет, – говорю я, поднося банку со звездой ближе к ее лицу, словно так могу заставить ее вспомнить. – Они из Кореи. Ты спрятала в них волшебные звезды-истории. А сами банки убрала в коробки. Поэтому ты так переживала и не хотела передвигать коробки… потому что банки – волшебные.

– Все немножко волшебное, – медленно произносит бабушка. – Но это – просто банки.

Я качаю головой. Может, у нее сейчас один из тех приступов, когда она все забывает, потому что в этом нет никакого смысла.

– Эти банки со звездами – волшебные. Должны быть волшебными.

– Лили Бин, – шепчет она. Ее глаза ясны. Если во время других приступов она была словно в тумане, то сейчас нет, но я ничего не понимаю. Не понимаю, как это возможно.

– Я открыла первые две банки, и тигрица рассказала мне истории, – говорю я. – Осталась последняя, и как только я дойду до конца, ты вылечишься. Я могу спасти тебя.

– Ай-яй, – она берет мою руку в свои, проводя пальцами по моей линии жизни, как всегда. – Лили Бин, меня не надо спасать. Я больше не боюсь.

– Но это подействует. Тигрица сказала…

– Тигры говорят хитро. Не всегда они имеют в виду то, что нам хочется.

Я качаю головой, потому что не хочу, чтобы она говорила загадками, как тигрица. Я хочу, чтобы она послушала.

– Ты не понимаешь. Это твой последний шанс. Я должна сделать это. Ты должна поправиться.

Ее глаза такие темные, взгляд такой безнадежный.

– Нет, стой. Послушай. Это – конец, Лили. Мое время пришло.

– Но ты не можешь просто сдаться! – я выдергиваю свою руку из ее рук. Как она может делать вид, что успокаивает меня, когда говорит такие ужасные вещи.

Она опускает глаза.

– Когда я была моложе и скучала по своей маме, то считала, что она чудовище, раз бросила меня. И ужасно злилась. Но теперь понимаю. Иногда тебе приходится оставлять своих крошек, даже если ты этого не хочешь. Иногда ты знаешь, что пришло время.

– Но время не пришло! – мой голос надламывается, но я все равно кричу. – Ты должна продолжать бороться! Ты должна быть сильной!

Бабушка морщится, словно наш разговор доставляет ей физическую боль.

– Довольно уже борьбы. Хватит.

Я зажмуриваюсь так крепко, что вижу звезды, взрывающиеся под веками.

– Но я так старалась. Я так близка. Во всем этом должен быть какой-то смысл. Все должно закончиться хорошо…

– Иди спать, малышка, – мягко говорит она. – Довольно.

36

Я иду наверх, держа в руках маленькую синюю банку. Банка кажется тяжелой.

Я была смелой. Я была сильной.

И теперь все напрасно? Тигрица ушла, и бабушке конец.

Как я могу бороться изо всех сил, если она уже сдалась?

– Где ты? – шепчу я, дойдя до верхней ступени.

Сегодня ночью Сэм снова улизнула. Без нее комната кажется безмолвной. Без тигрицы дом кажется большим.

Не дождавшись ответа, я достаю две пустые банки из-под кровати и беру все три в свои руки. Сердце глухо бьется в груди. И кажется, что стены вокруг меня тоже содрогаются – сердито стучат, словно весь дом злится на хальмони.

– Я принесла их тебе, – взываю я к тигрице, которой здесь нет. – Ты сказала, что поможешь.

Вокруг по-прежнему тишина, только что-то стучит, и я так зла…

Я кричу еще громче.

– Как ты могла исчезнуть? Как ты могла просто бросить меня одну?

Стук становится громче и теперь доносится из окна, и я поворачиваюсь, ожидая увидеть тигрицу, но это Сэм. В окне появляется ее голова, потом она подтягивается и забирается внутрь, раскрасневшаяся и запыхавшаяся.

Я понимаю, что стены дрожали потому, что она забиралась по веревке.

Она снимает с плеч рюкзак, швыряя его на пол. Он застегнут не до конца, и из него выскальзывает пластиковый контейнер. Похоже, что в нем рис, но при свете луны я не могу сказать точно.

Сэм переводит дыхание.

– Я же тебе говорила. Мне просто надо было выйти. Я тебя не бросаю.

– Я разговаривала не с тобой, – говорю я.

Она прищуривается и наклоняется, глядя на банки в моих руках.

– Где ты взяла эти вазы?

– Это не вазы. Это…

Она удивляется и смотрит на меня так, словно я самый странный ребенок на земле.

– Неважно.

Как она посмела прийти сейчас?

Как она смеет пожимать плечами и смотреть на эти банки так равнодушно? Как она может быть такой беспечной, когда я так беспокоюсь?

Я не собиралась это делать. Я не обдумывала это. Но тем не менее.

Я беру зеленую банку и бросаю ее, и она разбивается о стену.

Сэм вскрикивает:

– Что ты делаешь?

И знаете что? Я получаю удовольствие оттого, что разбиваю ее.

Потому что все это уже слишком – вся эта надежда, и страх, и сила, и могущество. Все эти истории, и последствия, и неопределенность. Я уже не могу удерживать все это внутри.

Я поднимаю длинную узкую банку и швыряю ее об стену, с облегчением наблюдая, как она тоже разбивается вдребезги.

– Перестань! – кричит Сэм. – ПЕРЕСТАНЬ!

– Я пыталась помочь ей, – раздается чей-то крик, чересчур громкий, и я понимаю, что кричу я, но голос не мой.

Как будто в меня что-то вселилось. Или меня прокляли. Или что-то в этом роде.

Я – гром и молния. Я себя не контролирую.

Осталась только маленькая синяя банка – последняя. Банка с историей.

Мой последний шанс. Бабушкин последний шанс.

Я должна отнести ее тигрице, пока не стало слишком поздно. Вот только в том-то и дело – что, если уже слишком поздно?

И самое главное – что, если всё это вообще ничего не значило? Что, если все невероятные вещи – говорящие тигры, спрятанные звезды, спасение хальмони – и правда невозможны?

Может, все это лишь сон, навеянный полынью, или реакция на стресс? Может, это самые обычные банки? Может, мне так хотелось, чтобы все было хорошо, и я все выдумала?

Я швыряю последнюю банку со звездой.

Она разбивается вдребезги.

37

Еще в пятом классе на уроках астрономии мы изучали звезды, галактики и черные дыры. Но большего всего мне нравилась сверхновая звезда, которая вспыхивала с невообразимой силой. Безграничной, мощной силой, способной поглотить солнце целиком.

Здесь и сейчас я создаю собственную вселенную. Разбившись о стену, синяя банка становится сверхновой звездой. Я не могу сдерживать себя. Весь страх, вся злость, вся утраченная надежда…

Кто-то хватает меня за руку, я открываю глаза и вижу маму. Она напугана, но обнимает меня, прижимает к себе и не дает развалиться на кусочки.

Побледневшая Сэм вжимается в стену. Интересно, кого она видит, глядя на меня. Уже не тихую азиатскую девочку, но кого? Может быть, дикарку. Полутигра.

Гром и молния прошли, остался только дождь. У меня перехватывает дыхание.

– Я хотела помочь. Я хотела верить.

Мама крепко сжимает меня, а я пытаюсь вырваться. Она держит меня еще крепче, а я толкаюсь сильнее… Но затихаю. И утопаю в ее объятиях.

– Все в порядке, – говорит она.

На лестнице раздаются глухие шаги, и в дверях появляется бабушка. Она очень бледная, усохшая, как высушенная полынь, ее всю трясет, и она еле держится на ногах.

– Девочки, – выдыхает она.

И теряет сознание.

38

– Сэм, – отрывисто говорит мама. – Телефон.

Сэм роется в кармане и трясущимися руками передает телефон маме. И опускается на колени около бабушки.

Я стою, уставившись на бабушку, вижу, как Сэм нащупывает ее пульс.

Дышать тяжело. Теперь я знаю: все разваливается на части не в момент большого взрыва. А сразу после него, в тишине. И ощущается это иначе. Не так, как бьется о стену стекло.

Скорее, как крошится камень, превращаясь в песок. Как будто я пытаюсь удержать свое сердце в руках, но чем сильнее я сжимаю, тем быстрее оно рассыпается на части.

Крошится и крошится до тех пор, пока не остаются лишь частички, обрывки чувств, которые я не могу собрать.

Я обхватываю себя руками, пока мама звонит в службу спасения. Она повторяет бабушкин адрес и говорит: «Да, да, да, пожалуйста. Пожалуйста».

Она сильно нервничает и, как только заканчивает разговор, бросается на пол, отшвыривая телефон в сторону, обнимая бабушку и бормоча что-то, что я не могу разобрать.

Я пытаюсь расслышать ее слова, но боюсь подходить слишком близко. Сэм поднимает на меня глаза, мамины слова сливаются в одно: «Простипростипрости».

Это я виновата. Я не должна была тревожить бабушку разговорами. Хальмони позволительны минуты слабости и желание сдаться, но я должна была быть сильной.

Врачи «скорой помощи» кладут хальмони на носилки и несут ее вниз по лестнице, из дома и дальше вниз, по бесконечным ступеням. Мы с Сэм идем за мамой в гостиную, но она останавливает нас.

– Ждите здесь, – говорит она Сэм. – Присмотри за сестрой.

Она выбегает из дома вслед за бабушкой, и мигалки с сиренами уносят их прочь.

Мы с Сэм остаемся в полной тишине.

Мы стоим, обхватив себя руками, глядя на пустую улицу.

– Наша семья разрушена, – говорит Сэм.

Я разрушила ее, но этого не говорю.

– Она ведь поправится? – вместо этого спрашиваю я.

Дождь стучит в окно.

Когда Сэм наконец заговаривает, в ее глазах, сияющих, как звезды, стоят слезы.

– Что, если это моя вина?

– Что ты имеешь в виду? – Это ведь не она разбила банки.

– Я сказала, что надеюсь, что она скоро умрет. И не постучала по дереву. – Она дрожит. – Но я не хотела этого. Я пыталась исправить ситуацию. Я разбрасывала рис по ночам, потому что хальмони говорила, что это может нас защитить, но это не сработало.

Мое сердце сжимается. Рис – в рюкзаке Сэм, рассыпанный по полу. Теперь все становится понятным. Вот куда она ходила по ночам. Сэм все-таки верила, даже когда пыталась это отрицать.

Я не понимала, что она тоже надеялась.

– Ты ни при чем, – шепчу я. – Это не твоя вина.

Она закрывает лицо ладонями.

– Нужно поехать, да? В больницу, за ними?

Но разве это не будет признанием поражения.

– Мама сказала нам ждать здесь, – говорю я.

Сэм игнорирует меня.

– Я позвоню Йенсен. Она нас отвезет.

– Йенсен? – спрашиваю я в полной растерянности. Йенсен очень милая и все такое, но мы едва знакомы, и сейчас середина ночи.

Сэм звонит, включается автоответчик, и она сбрасывает вызов.

– Наверное, она еще за рулем. Она никогда не проверяет телефон, когда ведет машину.

– Зачем ей вести машину ночью? Она, скорее всего, спит.

– Она помогала мне разбрасывать рис, – говорит Сэм. – Она мне помогала.

– А… – я и понятия не имела об этом.

Сэм смотрит из окна на дождь.

– Лили, наверное, я сяду за руль?

– Не надо, если ты боишься… Но если ты готова… да, наверное, мы должны поехать.

Я знаю, что Сэм боится не меньше моего. Но еще знаю, что она сможет, потому что она моя сестра.

– Ты готова?

Я киваю.

Сэм хватает с кухонной стойки мамины ключи от машины. Я распахиваю входную дверь. Непогода встречает нас воем.

Мы бежим вниз по лестнице. Вниз и вниз, вместе.

39

Дождь не ослабевает. Дорога едва видна.

Сэм ведет машину осторожно, подавшись вперед, вцепившись в руль и напряженно вглядываясь в дорогу перед собой.

Мы движемся медленно, пока Сэм не начинает трясти. Она тормозит у обочины и останавливается.

Мы отъехали совсем недалеко. Только выехали с подъездной дороги к бабушкиному дому и остановились напротив библиотеки.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Её все еще трясет.

– Я знаю, что мама злится на меня из-за того, что я не сажусь за руль, но каждый раз, сев в машину, я вспоминаю папу.

Нам нужно попасть в больницу, и как можно скорее. Но Сэм не поведет машину, а я не стану ее заставлять.

Очень тихо, так, что я едва ее слышу, Сэм говорит:

– Я не могу снова проходить через это. Все всегда говорят, что человек продолжает жить в твоих воспоминаниях, но мы не можем помнить всего, а если мы не будем его помнить, то все… Человек, которого ты любил, пропадает.

Что остается от человека, когда память о нем меркнет? Будут ли хальмони или папа жить в моем сердце, даже когда я забуду истории, даже если я никогда не знала никаких историй?

– Я не помню папу, – говорю я ей.

– Это не твоя вина. Это я должна была помнить, ведь я была уже большая. – Она судорожно вздыхает. – Когда папа умер, я составила список, который перечитывала каждый вечер. Разные мелочи о нем, понимаешь? Например, он постоянно хрустел костяшками пальцев. Его глаза слезились всякий раз, когда он ел кимчи, но он упорно продолжал есть. Он каждый вечер читал нам перед сном свои любимые книжки с картинками, даже когда я из них уже выросла.

Я пристально смотрю на нее. Она никогда не рассказывала мне об этом раньше. И я чувствую, как в сердце шевелится смутное воспоминание, словно тигр приподнимает голову внутри меня. Я вспоминаю, как папа читал нам: If You Give a Mouse a Cookie[14], Where the Wild Things Are[15], Goodnight Moon[16].

Я слышу эхо его голоса, строки из книг, которые звучат в моей голове. Как будто папа почти здесь.

– Я так боялась что-то забыть, – говорит Сэм, и ее голос надламывается. – Но, конечно, забыла. Знаю, что забыла.

– Почему ты не говорила мне? Почему не поделилась этим списком? – возможно, я бы узнала папу через Сэм. Я могла бы помочь ей помнить его.

И тут моя бесстрашная сестра, моя саркастичная, острая на язык сестра начинает плакать. Сначала тихо, мелким дождиком, который разражается ливнем.

– Я не хотела делиться. Как если бы я рассказала тебе все эти истории про папу, и они бы от этого исчезли. Они больше не принадлежали бы мне.

– Истории никому не принадлежат, – говорю я. – Они для того, чтобы их рассказывать.

Наверное, страшно рассказывать истории и открывать правду, но, по мне, лучше встретиться с ними лицом к лицу, чем убегать.

Я делаю глубокий вдох. Теперь моя очередь сказать что-то ужасное.

– Я видела тигрицу, и она разговаривала со мной и сказала, что может вылечить хальмони. Я по-настоящему верила в волшебство, но теперь боюсь, что его не существует. Возможно, я слишком сильно надеялась и все это было просто реакцией на стресс, как ты сказала. Я думала, что сумею стать героем, что я больше никакая не тихая азиатская девочка.

Сэм стирает черные разводы со своего лица.

– Насчет тихой азиатской девочки… все это было глупо. Не надо мне было звать тебя так. И не стоило говорить, что тигр ненастоящий. Может, я ошибалась. Может, он все-таки настоящий. Хотелось бы в это верить. А может, мы должны верить.

Ее глаза блестят от слез.

– Вот что меня в тебе всегда восхищало. Ты не перестаешь верить в волшебство. И зря я говорила тебе перестать.

Я смотрю в лобовое стекло. Что такое надеяться сейчас, в самом конце? Когда Сэм не может ехать, и мы застряли на полпути, и бабушка умирает, а мы не можем добраться до нее.

– Лили, – говорит Сэм. – Помнишь, ты спрашивала меня про тигра из той истории? О том, убежала бы я или нет?

Я закрываю глаза и киваю.

– Я хочу, чтобы ты знала, что всякий раз, когда мы не сумеем убежать, когда тебе придется с чем-то столкнуться, я буду рядом. Я буду поддерживать тебя.

Меня переполняют чувства. Мы – солнце и луна, смелые и отважные. Порой верить – это самый отважный поступок.

Но все это не имеет значения. Сэм не в состоянии вести машину, и мы застряли. Хальмони умирает, а мы не можем доехать до нее.

Да, мы в ловушке, но тут что-то всплывает в моей памяти.

У меня есть идея.

40

Рики говорил, что надо идти туда, где водятся тигры. Хальмони говорила, что пошла туда, где тигры хранили свои истории.

А когда я добавляла грязь в пудинг, тигрица сказала, что ее любимое место – библиотека.

Библиотека – место, где живут истории.

– Подожди здесь, – говорю я Сэм. Потом вылетаю из машины и бегу к библиотеке.

Дверь заперта. Разумеется, сейчас же середина ночи. Но это меня не остановит. Не теперь.

Я пробую открыть окно, но оно не поддается. Меня охватывает чувство безнадежности, но тут я вспоминаю маму перед домом бабушки.

Я знаю, что это рискованная затея, но все равно сначала постукиваю по краю оконного стекла, пробегаю руками по подоконнику и ударяю кулаком прямо под стеклом.

Я замираю и думаю: «Пожалуйста». Толкаю.

Словно по волшебству, окно открывается.

Сэм кричит мое имя, я разворачиваюсь и вижу, что она стоит у меня за спиной.

– Я просила тебя подождать в машине.

Она в шоке.

– Ты шутишь? Ты вламываешься в библиотеку, а я должна просто сидеть и ждать в машине?

– Пожалуйста, мне просто… я должна сделать это сама. На это не уйдет много времени.

Она в недоумении.

– Мне что, просто сидеть сложа руки, пока ты тут совершаешь взлом с проникновением? Я буду худшей старшей сестрой всех времен…

Я сжимаю ее в объятиях, и это ее так удивляет, что она замолкает.

– Ты лучшая сестра. Но мне надо, чтобы ты ждала в машине и была готова ехать. Просто поверь мне.

– О Боже. Ладно. Ладно, хорошо! Я буду ждать в машине, чтобы увезти тебя до того, как приедет полиция. Надеюсь, ты помнишь, я не могу вести в дождь.

– Спасибо, – говорю я, подтягиваюсь и пролезаю в окно, вваливаясь в библиотеку.

– Пожалуйста, будь здесь, – шепчу я, оказавшись внутри.

В помещении темно, но я – маленькая Эгги. Я – солнце, и темнота меня больше не пугает.

Я лавирую среди стеллажей.

– Привет!

У меня в груди все сжимается – я думала, что тигрица будет здесь. Я была так уверена. Библиотека пуста и безмолвна.

– Привет! – снова зову я. Тишина настолько оглушительна, что я не могу ее вынести. Я сметаю все книги с ближайшей полки, и они падают на пол. – Пожалуйста, выходи! Мне нужна твоя помощь!

– Ладно, хорошо. – Это ее голос, и я резко разворачиваюсь и вижу, что тигрица лежит в углу, положив голову на лапы.

– Ты здесь, – выдыхаю я. Я чувствую себя по-дурацки, словно вот-вот расплачусь. Она страшный хищник, но я так рада ее видеть. Надежда еще есть.

– Ты должна передо мной извиниться, – говорит она. – Я не чудовище. Ты не можешь пожелать, чтобы я исчезла, как дурной сон.

– Прости меня, – говорю я. – Я не знаю, хорошая ты или плохая, и я не знаю, правильно ли я поступаю.

Все, что у меня есть, – это догадка, едва зародившаяся идея, маленькая искорка надежды. Но я решилась и отступать не стану.

– Тем вечером, после случая в магазине, я кое-что заметила. Я как-то не думала об этом раньше, но… мне показалось, что вокруг тебя не было дождя. Тогда я решила, что ты хочешь навредить хальмони, но теперь думаю, что… возможно, ты была там, чтобы проводить нас домой.

Когда она не отвечает, я нервно хмыкаю и добавляю:

– И я очень надеюсь, что я права. Я очень надеюсь, что ты это можешь. Потому что мне нужна твоя помощь.

Она медленно поднимается, и мне кажется, что я слышу, как хрустят ее кости, хотя, возможно, это просто деревья за окном качаются и скрипят на ветру.

– Иди за мной, – говорит она. И ведет меня между стеллажами, прочь из библиотеки.

* * *

Я бегу к машине, хлопаю дверью и пристегиваю ремень безопасности.

– Мне кажется, она хочет, чтобы мы следовали за ней, – говорю я.

Тигрица появляется в свете фар перед нашей машиной и медленно поворачивается, пока не оказывается к нам спиной. Ее хвост щелкает по земле, почти касаясь тротуара.

Потом она делает шаг вперед, двигаясь неторопливо, словно владеет всем временем в мире, переставляя лапу за лапой… И дождь за ней стихает. Он не заканчивается, но переходит в легкую морось.

Вокруг нас льет как из ведра, а мы будто под зонтом, распахнутым тигрицей.

Я ничего не понимаю в погоде. Возможно, все дело в облаках, ветре и что там еще бывает. Но мне кажется, здесь что-то другое. Похожее на волшебство.

– Кто она? Что происходит? – выдыхает Сэм таращась. Может, она и не видит тигрицу, но видит полосу дороги, расчищенную специально для нас. – Это тигрица?

Я медлю, киваю.

– Я ее не вижу, – шепчет она. В ее голосе слышится недоверие и страх – и вместе с тем тоска. Она дергает свою белую прядь и убирает ее за ухо. – Почему я ее не вижу?

Раньше я не понимала, почему Сэм так злилась на бабушку из-за всех этих обычаев и традиций. На бабушкину магию. Но теперь мне кажется, все потому, что ей очень хотелось быть частью всего этого. Наверное, она боялась, что не сможет, и потому отвергала все это.

Я поднимаю руки и расстегиваю ожерелье с кулоном, а потом перегибаюсь и застегиваю его у нее на шее. Дополнительная защита. Дополнительная любовь. На всякий случай.

– С нами все будет в порядке, – говорю я ей. – Порой верить – это самый отважный поступок. А теперь поехали.

41

Тигрица ведет нас к больнице.

– Это было… Ты… – начинает Сэм, но качает головой. Нет времени.

Сэм паркуется, мы выскакиваем из машины, бежим мимо тигрицы и протискиваемся в автоматические раздвижные двери.

В больнице прохладно и светло. В нос бьет запах медицинского спирта, словно пытаясь обеззаразить ноздри. Здесь внутри все чисто, все под контролем. Снаружи дождь, ветер и тигры, но внутри мы защищены от сил природы.

Сэм говорит с кем-то в приемной, и медсестра ведет нас в реанимацию, петляя по белым коридорам.

Мы останавливаемся у бабушкиной палаты.

Мама лежит на кровати рядом с бабушкой, свернувшись возле нее калачиком. Я не вижу бабушку, но я слышу мамин шепот: «Я отдам тебе все, что захочешь. Только не забирай ее. Не сейчас».

Я не знаю, молится ли она богу, тигру или кому-то еще.

Сэм стучится в открытую дверь, и когда мама поворачивается, я ожидаю, что она рассердится. Она сказала нам оставаться дома, а Сэм привезла нас сюда, без сопровождения, со своими ученическими правами. Мы нарушили закон и, что еще хуже, нарушили мамин запрет.

Но мама слишком устала, чтобы ругаться.

– Я собиралась позвонить вам, девочки. Похоже, все плохо.

Мне хочется спросить ее, что это значит, но в то же время мне не хочется этого знать. К тому же, мне кажется, что я уже знаю.

Она зовет нас с Сэм в комнату, но я остаюсь в проходе.

Бабушка кажется маленькой на больничной койке и очень бледной на фоне светло-голубого одеяла. У нее кислородная трубка, но в своем платке с блестками она все равно выглядит очень гламурно даже сейчас. Даже когда больна.

Нет.

Больна не то слово.

Болезнь – это когда ее тошнило в ванной. Болезнь – это когда Сэм простыла и у нее красный нос. Болезнь – это когда у меня болит горло во время ангины.

А это не болезнь. Не похоже, что ей станет лучше.

Хальмони умирает.

И я не готова.

Я делаю шаг назад, но тут бабушка открывает глаза и замечает нас.

– Сэм, – говорит она. Ее голос слаб. – Сначала Сэм.

Голос у Сэм тоненький, слова звучат как писк.

– Я? Правда?

Бабушка слабо кивает, и Сэм бросается к ней.

Мама идет ко мне.

– Пошли. Купим чего-нибудь перекусить в автомате.

Я выхожу за ней следом, но от ярких ламп и запаха больницы у меня кружится голова. Я не хочу быть там, где хальмони умрет.

Мама шагает впереди, думая, что я следую за ней, но я становлюсь невидимой и иду в обратном направлении, прочь от мамы и бабушки, по извилистым коридорам, пока не оказываюсь снова на улице за раздвижными дверями, там, где могу дышать.

Я стою под навесом перед входом в больницу. Напротив меня под дождем сидит тигрица, я знала, что найду ее там.

Невидимая девочка и невидимая тигрица. Мы сто́им друг друга.

– Мне кажется, я знаю, как истории изменили меня, – говорю я ей.

Она поводит ушами.

– Как?

Я делаю глубокий вдох.

– Из-за них я стала испытывать противоречивые желания. Я не знаю, как могу чувствовать столько всего одновременно. И я не знаю, какие из этих чувств и желаний правильные.

– Чего ты хочешь, Лили?

Мое сердце колотится. У меня снова такое чувство, что я сейчас взорвусь.

– Я хочу, чтобы хальмони жила дольше, но не хочу, чтобы она страдала. И еще я хочу… – тут мой голос надламывается, и мне кажется, что я не смогу продолжить, но продолжаю. – Я хочу вернуться в палату, чтобы быть с хальмони и своей семьей, и хочу убежать подальше отсюда.

Я перевожу дух. Дождь все идет.

– Я ненавижу все эти желания. Я понимаю, почему девушка-тигр молила об исцелении. Это ужасно – чувствовать столько всего сразу.

Она переступает с лапы на лапу, и ее полоски вспыхивают.

– Девушка-тигр была неправа, Лили. Оказывается, ей очень нравится быть тигром. И теперь она знает, что можно быть и тем и другим одновременно. Если ты сильная, то в твоем сердце может жить не одна правда, а больше.

Я качаю головой.

– А я не сильная. Я не готова к тому, что история хальмони закончится. Я этого не вынесу.

– Лили, я сказала тебе, что исцелю мою Аэ-Ча, но исцеление – это не всегда про болезнь. Иногда это про понимание. И когда ты узнаешь всю свою историю, то сумеешь понять свое сердце.

Мое сердце разрывается.

– Я все испортила. Я не знала, взаправду все или нет, и я разозлилась и разбила банку. Последняя история пропала, и теперь у хальмони не будет даже этого.

– Она не пропала, – говорит она. – Ты ее освободила. Я не могу рассказать ее тебе, но ты знаешь больше, чем тебе кажется. В конце концов, это истории нашей семьи.

Я замираю, прокручивая ее слова. Моя Аэ-Ча. Наша семья. Моя семья и ее.

– Так ты… мама хальмони? А я… – я не говорю девочка-тигр, потому что это и не нужно. Я и так знаю.

Она не отвечает на мои вопросы.

– Познакомься с историей своей семьи, пойми, кто ты и откуда, а потом найди свою собственную. Создай историю о том, кем ты станешь.

Прежде чем я успеваю ответить, раздвижные двери открываются. Я поворачиваюсь и вижу медсестру-азиатку в розовом халате и с оранжевой помадой на губах.

– Вот ты где! – говорит она. – Твоя мать там с ума сходит. Пойдем.

Я оглядываюсь на тигрицу, но она исчезла, как я и ожидала.

42

Медсестра снова ведет меня по белым коридорам, и мне приходится поторапливаться, чтобы успевать за ней.

– Мне очень жаль, – говорит она, когда мы подходим к двери. – Я до сих пор помню, как прощалась со своей бабушкой. Это очень тяжело. Но я молюсь за тебя, милая.

Мама замечает нас и подбегает.

– Лили! Ты меня напугала! Нельзя же сбегать вот так! Тем более сейчас. – Она прижимает мою голову к себе и вздыхает: – Ладно. Бабушка хочет с тобой поговорить.

У меня кружится голова от слов тигрицы.

Я делаю вдох и шагаю к хальмони.

Сэм встает. Она даже не утирает слез, но поглаживает меня по руке, когда проходит мимо. Я остаюсь наедине с хальмони, лишь медицинские аппараты пикают рядом.

Я впиваюсь ногтями в ладони и сажусь на серый больничный стул рядом с кроватью. Он шершавый и царапает ноги.

– Лили Бин, – бабушкина рука дергается почти неестественно. Так не должно быть. Я напугана и печальна, и часть меня хочет развернуться и убежать. Но я беру ее руку в свои. Эти чувства не исчезают, но я понимаю, что чувствую и любовь тоже, и она сильнее всего остального.

– Я вижу правду, – говорит бабушка. – Я вижу свою маму. Свою умму. Она наконец-то нашла меня.

– Хальмони, – шепчу я, – кажется, я тоже ее видела.

Бабушка улыбается.

– Ты всегда видишь, Маленькая Эгг. Это твоя способность.

В груди у меня боль, но я сжимаю ее руку, провожу пальцем по ее линии жизни.

– Всю свою жизнь я тратила столько времени, столько энергии, скрывая свои чувства. Я боялась тигров. Но больше всего я боялась тигра внутри себя, – говорит она. – Я думала, что должна прятать слова, потому что плохо знаю английский. Я думала, что должна скрывать свои чувства, потому что их слишком много. И я думала, что должна скрывать свою историю, потому что мне казалось, что если расскажу правду о себе, то навсегда останусь такой, какой была, – она дышит прерывисто, все чаще и чаще. – Но когда я прячу ее глубоко-глубоко, она пожирает меня. Я не замечаю любви вокруг.

Во мне вспыхивает надежда, хоть я и пытаюсь погасить ее. Хоть и знаю, как это опасно.

– Может, все еще будет хорошо, теперь, когда ты это знаешь. Теперь ты поправишься.

– Теперь я готова.

Ком подкатил к горлу.

– А я нет.

Она закрывает глаза.

– Иногда самый сильный поступок – перестать убегать. Сказать себе: «Я не боюсь тигров. Я не боюсь смерти».

Но я ужасно боюсь.

На долю секунды вместо ее лица я вижу морду тигрицы…

Она исчезает почти сразу же, но я знаю, что видела. Это ее сила, мужество, которое будет с ней там, куда она отправится.

Она будет храброй.

Сэм с мамой возвращаются, Сэм садится по другую сторону кровати и берет бабушку за другую руку. Мама подходит и обнимает меня.

Все еще с закрытыми глазами и легчайшей улыбкой на губах, бабушка говорит повелительно, хоть и шепотом: «Расскажите мне историю».

Сэм смотрит на меня и вытягивает руку. Она делает такое движение, будто срывает с неба звезду и дает ее мне.

Где-то на границе моего сознания начинает складываться история – она приходит из тумана и тени. И обретает форму.

Я подвигаюсь к хальмони…

ближе —

ближе —

и начинаю.

43

Давным-давно, когда тигр выпил звезды, через десять тысяч солнц и десять тысяч лун после того, как одна девушка украла истории у тигров, жили-были две девочки со своей бабушкой – хальмони – в доме на холме. Они были сестрами, одна – с длинными черными косичками, другая – с темной подводкой вокруг глаз. Когда-то они делились всем, но со временем отдалились друг от друга.

Однажды хальмони поехала в деревню за рисом и крекерами для своих девочек, но попала в пробку. И вернулась домой поздно, гораздо позже обычного.

Тем вечером стояла кромешная тьма – звезды скрылись за тучами, и когда бабушка проходила под окнами, ее тень изменилась, приняв форму тигра.

Возможно, это тьма сыграла с ней шутку, кто знает.

– Девочки, – позвала бабушка, – впустите меня.

Сестры посмотрели в окно, но той ночью их хальмони выглядела иначе. Она превратилась в кого-то другого.

Сестры испугались. Они не знали, что делать. Они пытались вернуть ее прежний облик. Уния разбрасывала рис, а Эгги выплескивала звезды. Они перепробовали все, но ничего не действовало.

И вот когда все уже шло к концу, их заметило небесное божество и сжалилось над ними.

Несколько столетий назад другое небесное божество создало девочку-тигра, принадлежавшую обоим мирам.

Даже боги совершают ошибки, но, как оказалось, ошибкой была не сама девочка-тигр.

Ошибкой было заставлять ее делать выбор. Ошибкой был мир, где ей приходилось прятаться, где она боялась быть собой настоящей, жестокой и доброй, мягкой и сильной одновременно.

Но то было старое божество, со старыми методами, а новое божество узнало свою семью – своих правнучек.

И тогда оно сбросило лестницу для Маленькой Эгг. И канат для Унии.

– Поднимайтесь, – сказало новое небесное божество. – Я хочу кое-что вам показать.

* * *

Я чувствую во рту привкус соли и понимаю, что плачу. Я поднимаю глаза и вижу Сэм. Я чувствую руки мамы и ее дыхание за моей спиной.

Бабушкин пульс под моими пальцами становится все слабее и постепенно пропадает.

– Продолжай, – шепчет Сэм.

Тянутся томительные секунды. Я перевожу дыхание. У этой истории может быть не один конец. И я нахожу свой.

* * *

И тогда сестры полезли вверх. Они взбирались все выше и выше, и когда добрались до небесного божества – небесной тигрицы, то она показала им галактику, полную банок. Одни банки разошлись по миру и были давно и надежно спрятаны. Другие пересекли море и оказались на блошином рынке на побережье океана в надежде найти свою семью. И в них были правда, грусть и любовь.

– Откройте их, – сказала тигрица.

Девочкам было страшно, но они были храбрыми. Они верили в мечту. Они открыли банки и выпустили истории. Некоторые из них были страшными, некоторые – грустными, но девочки чувствовали гордость, ведь это были истории их семьи – многих поколений женщин, которые боролись за свои чувства. Женщин, которые могли быть разными, какими угодно.

– Теперь вы можете рассказать собственные звездные истории, – сказала им небесная тигрица, ее голос царапал слух, как грубая ткань. – Свет безграничен.

И сестры стали рассказывать. Они рассказали истории о своей хальмони, которая всегда носила одежду с блестками и всегда замечала своих внучек. Которая рискнула всем ради счастья и сделала все, чтобы защитить свою семью. Которая верила в невидимые вещи – духов, магию и любовь.

Девочки говорили о своей хальмони, которая научила их видеть мир и видеть себя.

И пока они говорили, в небе загорались звезды. Сестры озарили мир.

И в этом свете они нашли дорогу домой.

В свете звезд они увидели: они не одиноки.

44

Когда я заканчиваю историю, хальмони улыбается. Ее глаза закрыты, а пульс уже почти не прощупывается.

– Я люблю тебя, – говорю я ей.

Я сжимаю бабушкину руку. Сэм сжимает другую. Мама гладит ее по голове.

Это конец. Но все происходит не сию минуту, не как в кино.

В течение следующих нескольких часов ее дыхание становится все тише и тише. Мы смотрим, как она угасает.

– Истории должны были спасти ее, – слабым голосом говорю я.

Мама издает какой-то звук, и когда я оглядываюсь, то вижу в ее глазах слезы. – Они и спасли ее, Лили. Они напомнили ей, что мир огромен. Что она может быть кем угодно.

Что она была для нас всем.

Бабушка выглядит такой бледной на больничной койке. Такой беспомощной.

– Мне страшно, – говорю я.

– Я знаю, – отвечает мама, – но ты не одинока.

Сэм поднимает руки и снимает кулон. Она берет его в свою ладонь, прижимает к моей и переплетает наши пальцы.

Вместе мы держим наш маленький кусочек магии – кусочек хальмони.

– Все нормально, – шепчу я, наклонившись так близко к бабушке, что мои губы касаются ее уха. Я закрываю глаза и дышу. Иногда самый отважный поступок – это перестать убегать. – Будь спокойна. С нами все будет в порядке.

Я не знаю наверняка, слышит ли она меня. Но думаю, что да. Кажется, что палата облегченно вздыхает.

Я поднимаю голову и вижу, что мир за окном погружен во тьму, но тут в окне вспыхивают два маленьких огонька. Их трудно разглядеть. И сложно сказать, что это. Возможно, в окне отражаются огоньки приборов, которые стоят в бабушкиной палате, а может, это глаза тигрицы, глядящей на меня.

Я смотрю в них, и мое сердце сжимается, как маленький кулак. Моргнув, глаза исчезают. Во мне что-то открывается, пропасть, которой не было раньше. Пустота и утрата, но в то же время… пространство. Открытая банка, освобождение.

Я кладу голову на грудь хальмони, где тихо бьется ее сердце, и мы с мамой, Сэм и бабушкой сидим вчетвером в этой маленькой комнатке.

Когда хальмони окончательно уходит, я знаю, что она готова. Она всегда была храброй.

45

Подвал затопило.

В тот же вечер, когда мы возвращаемся в бабушкин дом, мама распахивает дверь подвала и в оцепенении смотрит вниз. У ступеней плещется вода. Коробки, которые мы с Рики так старательно складывали, медленно превращаются в месиво. Мама смотрит на воду очень-очень долго. И только потом вызывает мастеров.

В следующую ночь мама ложится спать в бабушкиной комнате. Сэм лежит, глядя в потолок, и грызет ногти. В доме тихо. Половицы не скрипят под моими ногами. Двери не напевают. Без хальмони этот дом – просто дом. Слишком тихий, слишком пустой дом, и никто из нас не знает, как жить в нем дальше.

Дни проходят спокойно. Часы сливаются друг с другом.

Рики шлет мне бесконечные эсэмэски, перечисляя свою любимую еду и пытаясь поднять настроение. А на седьмой вечер он пишет: рисовые лепешки.

Когда я читаю эти слова, на глаза наворачиваются слезы. Я хочу выключить телефон, но просто убираю его под покрывало.

Это его сообщение кое о чем мне напоминает. В голове всплывает важная дата. Я проверяю календарь и вижу – так и есть: завтра ярмарка выпечки.

У меня появляется идея, и впервые за неделю тяжесть в груди немного уменьшается. Я сообщаю свой план Рики, потом пишу Йенсен и отбрасываю одеяло.

Я бегу вниз по лестнице, не заботясь о том, чтобы быть невидимой. Миски и кастрюли гремят, я наполняю дом шумом. И дом начинает просыпаться.

На кухню входит мама, а за ней тянется Сэм.

– Что ты делаешь? – моргает Сэм.

– Рисовые лепешки. К ярмарке.

Сэм приходит в замешательство, но мама не задает никаких вопросов. Она начинает снимать с полки все, что необходимо – емкость с рисовой мукой, банку с сахаром, пасту из бобов адзуки.

– Мы же не собираемся продавать выпечку, – говорит Сэм.

– Не собираемся, – говорю я, переводя взгляд с нее на маму. – Но… может, стоит… Выпечка. Люди. Будет похоже на…

В глазах Сэм отражается горечь, боль и одновременно понимание.

– На коса.

– В библиотеке, – говорит мама. На мгновение кажется, что ей слишком тяжко говорить, но она пересиливает себя. – Библиотека была одним из бабушкиных проектов много-много лет тому назад. Это она выкрасила ее в яркие цвета и повесила смешные плакаты. Ей всегда хотелось, чтобы это место было особенным.

Я поднимаю на нее глаза, недоумевая, как так получилось, что я до сих пор ничего об этом не знала.

Но у меня нет времени обдумать это, потому что Сэм спрашивает:

– А ты знаешь, как готовить рисовые лепешки?

– Э-э, кажется. Наверное. Смутно. – В голосе мамы сквозит паника. И он произносит совсем тихо. – Я никогда не спрашивала…

Я вспоминаю тот день, когда попросила бабушку меня научить, и она ответила позже. А теперь уже слишком поздно.

Но мама смотрит с надеждой, и я набираю в грудь воздуха.

– Все нормально, – говорю я. – Даже если что-то не идеально, оно все же может быть хорошим.

Мама сжимает мое плечо, и мы приступаем, определяя количество муки и кокосового молока на глаз, доверяясь интуиции. Готовить вместе, месить руками тесто – это приятно.

46

Рики с Йенсен оповестили всех, кого смогли. На коса хальмони в библиотеку приходит почти весь город. Друзья и знакомые бабушки наполняют пряничный домик выпечкой и историями. Люди подходят к нам, выражают свои соболезнования, говорят, как они ее любили, – люди, которых мы даже не знаем, люди, которым хальмони помогла или которых вылечила.

Меня находит Джо, и я первым делом извиняюсь. Конечно, он не берет плату за продажу выпечки, которая превратилась в коса. Поэтому весь план по спасению библиотеки проваливается.

– Я знаю, что мы должны были собрать деньги, – говорю я.

Джо качает головой.

– Это было не ради денег. А ради того, чтобы объединить всех, так что все нормально. Хотя позже мы, наверное, обсудим твое вторжение.

Мои щеки начинают пылать.

– Как вы узнали об этом?

– Интуиция, – отвечает он. – И следы от грязной детской обуви повсюду.

– Ой, – я и забыла об этом.

Но его усы дергаются, и он мягко улыбается.

– Сердечная боль оставляет следы. – Он вручает мне печенье, и я благодарю его.

В другом конце библиотеки мама разговаривает с несколькими взрослыми, которых я не знаю, а Сэм пробирается к Йенсен.

На другой стороне библиотеки я вижу Рики с друзьями. Они машут мне, и Рики на мгновение оставляет их и спешит ко мне с плетеной корзиной в руках. Сегодня на нем черная шляпа-котелок, очень гламурная, хальмони бы такая понравилась.

– Шоколадные кексы, – объясняет он. – Джо дал мне свой рецепт. – И с кривой усмешкой добавляет: – Никакой грязи, обещаю.

Он протягивает корзину – правнук охотника на тигров предлагает кексы правнучке богини-тигрицы.

Я беру ее, и тепло разливается от кончиков пальцев и по всему телу. Небольшая часть меня оживает, улыбается. Я сомневаюсь, что эта улыбка появляется у меня на лице, но, возможно, с этого начинается исцеление – внутри тебя пробуждаются крошечные частички счастья, пока однажды они не заполняют тебя целиком.

– Я сдал тест по словесности, – говорит он. – Так что будем учиться в одном классе.

Я улыбаюсь, на этот раз по-настоящему.

– Здорово, Рики.

Он тоже улыбается, и, когда я извиняюсь и отхожу, он не возражает. Он знает, что я еще не готова говорить.

Я выскальзываю наружу, за тяжелую входную дверь, сажусь на ступени и ставлю корзинку на колени.

Я думаю о нашем последнем разговоре, о том, как узнать, кто ты, даже если внезапно оказывается, что ты уже не ты. Я делала это, раздвигая свои границы, пытаясь выяснить, насколько они широки, и теперь понимаю, что я гораздо больше, чем думала. Сейчас я чувствую, что я – бесконечность.

Я откусываю от кекса и тут же выплевываю откушенное в ладонь. Соль. Должно быть, Рики перепутал сахар с солью.

От неожиданности я начинаю смеяться.

– Можно присесть? – раздается чей-то голос.

Поначалу мне кажется, что это тигрица. Я по-прежнему надеюсь услышать ее или заметить краешком глаза, хоть на мгновение. Но при этом я знаю, где-то глубоко внутри, что она ушла.

Обернувшись, я вижу Сэм, которая садится рядом со мной, не дожидаясь ответа. Она запускает руку в корзину, хватая кекс без разрешения.

– Я бы не… – говорю я, но уже слишком поздно. Сэм уже давится куском и выплевывает его себе в ладонь. Она смотрит на меня, я хохочу, и она тоже хохочет…

Потом мы резко замолкаем, бросая надкусанные кексы обратно в корзину.

Как-то неправильно сейчас веселиться.

– Становится легче? – спрашиваю я. – Уходит печаль?

Сэм смотрит перед собой.

– Печаль уходит, да. Постепенно. Но, думаю, мне всегда будет ее не хватать.

Я провожу пальцем по своей ладони, и когда закрываю глаза, то почти могу представить, что это бабушка ведет пальцем по моей линии жизни и говорит, что все будет хорошо. Вечерний воздух согревает мою кожу. Наконец-то погода похожа на августовскую, и я с удовольствием вдыхаю теплый воздух.

Сэм придвигается ближе, пока наши руки не соприкасаются. В небе садится солнце, и из-за деревьев выглядывает луна.

– Расскажешь мне еще одну историю? – спрашивает она.

Я делаю вдох. Проходит несколько томительных секунд. Я настраиваюсь.

– Много-много лет тому назад… – начинаю я.

Я еще не знаю, чем все закончится, но встречу лицом к лицу все, что случится со мной. Благодаря хальмони, я могу быть храброй. Я могу быть разной. Я могу быть кем угодно.

Я девочка, которая видит невидимое, но я не невидимка.

От автора

Когда я была маленькой, моя хальмони рассказывала мне истории.

Мы с моей младшей сестрой обычно сворачивались калачиком в кровати рядом с ней, и, пока она рассказывала о привидениях и тиграх, наш мир наполнялся волшебством. В эти минуты я могла бы поклясться, что слышала тигров за дверью спальни, их острые когти царапали деревянный пол. Я видела их тени, маячившие под дверью.

В такие вечера я чувствовала связь с кореянками, которых не знала, как если бы их истории по-прежнему жили у меня в крови. Когда я слушала хальмони, я не была частично белой, частично азиаткой, кореянкой на четверть. Я чувствовала себя цельной и знала это.

Прошли годы, я уехала учиться в колледже, и эти истории незаметно потерялись – так, словно закатились куда-то под кровать и покрылись пылью. Вскоре я забыла, что мне их не хватает.

Я и не знала, насколько они были нужны мне, пока однажды в колледже меня не спросили, не кореянка ли я.

– Только на четверть, – ответила я. Но как только я произнесла эти слова, они мне не понравились. Раньше я всегда говорила «да». Но с какого-то момента стала делить себя на части.

Желая вновь обрести целостность, я вернулась к историям, перечитала старые сказки и изучила все, что нашла в интернете, но эти истории были другими. Не теми, что рассказывала моя бабушка. Каким-то образом их облик поменялся. Может, они изменились. Может, я не сумела их найти. А может, моя хальмони рассказывала их по-своему, а некоторые и вовсе придумала сама.

Когда я попросила ее рассказать истории заново, она замахала рукой.

– О, это было так давно, – сказала она. – Я не знаю, что говорила.

И вот, не зная, где искать эти забытые истории, я написала свою собственную.

Я начала со своей любимой сказки: две сестры убегают от тигра, прячутся на небе и становятся солнцем и луной. Это известная история, у нее много разных версий, но мне всегда казалось, что в ней что-то скрыто, и хотелось разгадать эту тайну.

Тигр в этой сказке очень умный и целеустремленный. Он переодевается в бабушку. Он выслеживает девочек. Он пытается обмануть их, и когда это не срабатывает, то преследует их повсюду. Он пытается преследовать их даже в небе.

Тигр неустанно гонится за ними, и я всегда думала, что же ему нужно? Очевидно, он не просто хочет их съесть, тут что-то другое. Что могло быть настолько важным, какая сила заставила тигра искать этих детей по всему миру?

Я написала дюжину черновиков, но ответ все не находила. Как будто я должна была доказать, что заслуживаю доверия, прежде чем история раскроет мне свои секреты.

Поэтому я упорно работала. Я изучала историю своей семьи и историю Кореи.

Я читала о колониальном режиме и гнете, о тайном языке и забытых историях, о «женщинах для утешения» и навязанном молчании. Но в этой темной истории я нашла силу. Корейцы, в частности корейские женщины, сильные и стойкие. И благодаря этой работе я лучше стала понимать себя и свою хальмони.

В ходе моих исследований открылись странные совпадения. В ранних набросках я писала о банках со звездами, полных волшебства. Казалось, эта идея пришла из ниоткуда.

Позже я узнала, что Чилсеонг (Chilseong), или «Семь звезд», – божество, присматривающее за детьми, – часто почитают, расставляя сосуды – миски или банки.

Еще я придумала для своей истории небольшой корейский остров, рядом с которым раз в год расступается море. Но разглядывая карту Кореи в поисках места для вымышленной деревни, я узнала, что такой остров действительно существует – остров Чиндо, у берегов которого раз в год из-за мощных приливов и отливов (и, возможно, магии?) морские воды действительно расступаются.

Так я и работала, переключаясь между сказкой и исследованиями, рассматривая совпадения как подсказки, будто собирала по кусочкам историю, которая была рассказана давным-давно, и мне нужно было только заполнить пробелы.

Изучая историю, я дошла до корейского мифа о происхождении людей. И вот тут обнаружилось самое большое совпадение.

Я смутно представляла себе его сюжет, но почему-то бабушка никогда об этом нам не рассказывала. Он начинается так:

Давным-давно жил небесный принц, который управлял Землей. Делать это было не так уж и сложно до тех пор, пока медведица и тигрица, уставшие от своей дикой жизни, не попросили его превратить их в людей.

Он сказал, что если они проживут в пещере сто дней, питаясь только полынью и чесноком, то смогут стать женщинами.

Медведице это удалось, и бог наградил ее человеческим телом. Вместе они создали корейский народ.

Но тигрица была нетерпелива. Она не справилась с этим испытанием. Она сбежала из пещеры и была обречена бродить по лесу как зверь, в полном одиночестве.

Я знала о женщине-медведе, но до того момента никогда не слышала о тигрице. Однако в своем черновике я написала о девушке-тигре, которая просит небесное божество превратить ее в человека. Я чувствовала, что слова правильные, хотя не совсем их понимала.

Теперь это казалось не просто совпадением.

Конечно, я могла слышать эту историю раньше, и она осела где-то в моем подсознании. Но все же я ощутила связь с чем-то большим. Я чувствовала то же самое, что и много лет назад, как будто эти истории жили в моей крови – даже те, которых я не знала.

Я начала изучать мифы и наткнулась на критический очерк Сынсук Мун (Seungsook Moon) под названием Begetting the Nation (Рождение нации). Мун писала, что «превращение медведицы в женщину – история о том, как женщина терпеливо и безропотно выносит страдания и тяжелые испытания (способность, которая характеризует женское начало), имеет глубокий социальный смысл»[17].

И вот тогда наконец все встало на свои места.

Вот она, тайная история. Ведь если медведица символизирует корейскую женщину или образ женщины, означающий страдания и безмолвное терпение, то что же тигрица?

Как насчет женщины, которая отказалась страдать и была за это изгнана?

Что бы произошло, если бы она вернулась?

Чего бы она хотела и какую бы историю рассказала?

Благодарности

Я знала, что должна написать эту книгу, но понятия не имела, как это сделать. Я столько раз сворачивала не туда на этом пути, столько раз спотыкалась в самом начале (и в конце, и в середине тоже), столько было пролито крови, пота и слез – и наконец вот она! Я сделала это! И я очень благодарна всем, кто помог мне дойти до финиша.

Мама, спасибо тебе за то, что ты заронила в почву зерно, из которого выросла эта история, в незапамятные времена, когда Тигр Курил Свою Трубку. Спасибо за то, что тщательно и вдумчиво, не упуская ни единого слова, прочла каждый черновик этой книги и отговаривала меня, когда я собиралась бросать (не меньше пяти раз). Без тебя этой книги бы не было. Ты лучший редактор, лучший писатель и самая лучшая мама!

Папа, спасибо тебе за то, что научил меня упорно трудиться и уважать себя, заполнять налоговые декларации, показал, что я не только художник, но и профессионал, и познакомил с книгами Дейла Карнеги. Твоя поддержка значит для меня очень много!

Санхи, моя яростная сестра-тигр с огромным сердцем! Большая часть этой книги – история семьи. Чтобы написать ее, мне пришлось сначала узнать многое о том, кто мы и где наши корни. И в тот день, когда ты отправишься в собственное путешествие, чтобы познакомиться с историей нашей семьи и понять, кто ты такая, когда ты возьмешь всю эту любовь и превратишь ее в магию танца, я буду тут, чтобы приветствовать тебя и восхищаться.

Хальмони, спасибо тебе за все твои истории, каждая из которых могла бы стать романом.

Спасибо всей моей огромной, любящей, невероятной семье – за вашу поддержку. Мне очень повезло!

Спасибо чудесным Поули и Наделам, которые поддерживали меня, я так рада быть частью вашей семьи.

Спасибо Джошу – за все! Ты осушал мои слезы каждый раз, как на пути вставала преграда, и снова заставлял меня смеяться. Спасибо за то, что верил в меня, даже когда я сама в себя не верила, и за то, что помог мне увидеть, что я могу быть особенной.

Сара Дэвис, огромное спасибо за поддержку на этом пути! За то, что увидела в этой истории потенциал в самом начале, когда она была лишь замыслом.

Спасибо литературному агентству Greenhouse и команде Rights People за их напряженную работу!

Челси Эберли, спасибо, что получала и читала мои длинные письма, суть которых сводилась к «А-а-а-а!.. Помогите!», и за то, что всегда настаивала на том, что с этой книгой все будет хорошо. Спасибо тебе, что помогла мне выложиться по максимуму и рассказать свою историю всему миру.

Также я хочу поблагодарить команду Random House Children’s Books: Мишель Наглер, Барбару Баковски, Катрину Дамклер, Кена Кроссланда, Трейси Гейдвейлер, Дженну Леттис, Келли МакГолли, Эдриенн Вайнтрауб, Лизу Надел, Кристину Шульц, Джуллиан Вандалл, Эмили Бэмфорд, Джули Конлон, Сидни Тиллман, Стиви Дюрошер, Эмили Петрик, Шонесси Миллер, Андреа Комерфорд, Эмили Брюс, Синтию Мапп – спасибо вам за душевное тепло, страсть и упорный труд!

Спасибо Джедит за потрясающую обложку!

Спасибо ученикам из Oceanside Middle School, Punahou School и Kaimuki Middle School, которые помогли придумать название для книги.

Большое спасибо Кей Джангл и ее команде читателей в библиотеке Шерилл-Кенвуд.

Ромили Бернард – за то, что читала мою книгу и поддерживала меня, когда я отчаянно в этом нуждалась.

Сэм Морган – спасибо за твой энтузиазм! Единственная причина, по которой я не использовала твои заголовки, – они слишком хороши!

Спасибо всем друзьям, которые были рядом, несмотря на то что я могла говорить только о своей книге, которые предлагали мне чай, носовые платки, свою поддержку, мотивировали меня, помогали советом, заставляли отвлечься – я благодарна вам больше, чем могу выразить словами!

…И, наконец, тебе, мой читатель! Эта книга проделала долгий путь, чтобы найти тебя. Спасибо за то, что ты дал ей дом! Теперь это твоя история.

Об авторе

ТЭЙ КЕЛЛЕР родом из Гонолулу, где она выросла на фиолетовом рисе, спэм-мусуби[18] и бабушкиных сказках о тиграх. После окончания школы Тэй уехала из дома в поисках снега и теперь живет в Нью-Йорке.

Еще одна книга Тэй Келлер называется The Science of Breakable Things.

Следите за авторской рассылкой Тэй Келлер на

bit.ly/lovetae.

TaeKeller.com

Примечания

1

Бабушка (корейский).

2

«Kosa» («коса») – подношения духам перед началом нового дела и т. п. Считается, что подношения и молитвы могут задобрить духов. – Здесь и далее прим. ред.

3

Кимчи – блюдо корейской кухни, представляющее собой остро приправленные квашеные овощи, в первую очередь пекинскую капусту.

4

Имеется в виду «небольшой сбой»; в оригинале (англ.) бабушка говорит «little beetle» вместо «little bug». В английском языке слова «beetle» и «bug» имеют значение «жук», но «bug» еще означает и «ошибка, глюк, сбой».

5

«Драконий тимьян».

6

Шапочка-бини от английского bean (боб) – любая вязаная шапка, которая плотно обхватывает голову.

7

«BEANS» (англ.) – «БОБЫ».

8

Ярд – мера длины, равная 0.9144 м.

9

Tiger Trapmaster (англ.) – мастер по ловушкам для тигров.

10

Super Tiger Girl (англ.) – супер-девочка-тигр.

11

Манду – блюдо корейской кухни, напоминающее пельмени и вареники.

12

Кальби – корейское блюдо, которое готовят на гриле из говяжьих рёбер.

13

Бабушка путается, называя рынок «fly market» вместо правильного «flea market» (англ.) – «блошиный рынок», барахолка, вещевой рынок.

14

«Если дать мышонку печенье» (1985) – детская книга, написанная Лаурой Нумерофф и проиллюстрированная Фелицией Бонд.

15

«Там, где живут чудовища» (1963) – детская книжка с картинками американского писателя и художника Мориса Сендака.

16

«Спокойной ночи, луна» (1947) – американская детская книга, написанная Маргарет Уайз Браун и проиллюстрированная Клементом Хердом.

17

Очерк Seungsook Moon, “Begetting the Nation,” в Dangerous Women: Gender & Korean Nationalism, eds. Elaine H. Kim and Chungmoo Choi (New York: Routledge, 1998), 41.

18

Спэм-мусуби (Spam musubi) – гавайский сэндвич или бутерброд, состоящий всего из трех незаменимых ингредиентов: вареного риса, водорослей нори и спэма (мясных консервов, чаще всего поджаренной консервированной ветчины).

Content

Тэй Келлер
Как приручить тигра

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

От автора

Благодарности

Об авторе

Примечания