Последний Герой. Том 4

Глава 1

Подполковник Зуев снова подъехал к месту встречи. Берег реки возле заиленного пляжа встретил прохладным, сырым воздухом, тяжёлым туманом и гнетущим одиночеством раннего утра. Он остановил свою машину, погасил фары, но глушить мотор не спешил. Чувствовал, как сердце заходится в приступе тревоги. Зуев всегда избегал опасных встреч, а уж такие, после случившегося, и вовсе его пугали до коликов, но теперь у него не оставалось выбора.

Сглотнув комок в горле, он заставил себя успокоиться, вытер влажный от холодного пота лоб и вышел из машины.

В тумане стоял серый, ничем не приметный «Солярис». Машина будто была специально подобрана, чтобы никто её и не заметил, даже если мимо случайно проедет. Водитель, угрюмый крепыш в кожаной куртке, при виде прибывшего быстро вышел из автомобиля, только мельком глянув на Зуева. Захлопнул дверь, прошёл в сторону кустов — вальяжно, будто намереваясь перекурить в сторонке.

Зуев осторожно подошёл к машине, заглянул в окно, сердце вновь забилось часто и тревожно, потому что на заднем сиденье, неподвижно и строго, как обычно, сидел Герман Сильвестрович Вальков. Подполковник тяжело вздохнул и неуверенно открыл дверь, садясь на сиденье рядом с криминальным авторитетом.

Валет даже не обернулся, смотрел прямо перед собой, чуть сжав губы в тонкую линию.

— Ну что? — раздражённо бросил он, даже не поздоровавшись. — Опять обосрались?

Зуев заёрзал на сиденье, избегая взгляда босса, прокашлялся, словно пытаясь выдавить из себя хоть какое-то подобие голоса:

— Герман Сильвестрович, этот Яровой… он словно заговорённый. У меня на глазах… убил вашего человека.

Валет скривился, словно съел кислый лимон целиком:

— Володя, это не мой человек. Он — всего лишь исполнитель, делал моё задание. Ты это не путай. И хреново делал, судя по всему. Сука, надо самому всё решать! А ты куда смотрел, почему его не пристрелил на месте?

Зуев опустил глаза, нервно ковыряя край сиденья:

— Я не мог. Я был без оружия…

— Понятно, с тылового червя спрос никакой, — процедил Валет с презрением. — Ладно, давай уже, говори, зачем вытащил меня сюда?

Подполковник сглотнул и с опаской поднял глаза на собеседника:

— Он забрал мои деньги… ну то есть, ваши деньги… те самые, что вы мне…

— Да понял я, о каких деньгах ты говоришь, не тяни резину! — резко перебил Валет. — Что ещё?

Кадровик дёрнулся, словно думал, что портфель, битком набитый купюрами, окажется главной темой сложного разговора, но повернулось всё не так. Потом Зуев промокнул потное лицо платком и продолжил тихо и виновато:

— Он… он забрал деньги и снял на меня компромат, и я не знаю, сколько ещё смогу продержаться. Меня вот-вот возьмут, я чувствую.

Вальков фыркнул, криво усмехнулся, махнув рукой, как от назойливой мухи:

— Да похеру мне на тебя и твои сопли. По делу говори. Ты же не просто так захотел меня увидеть, правильно?

— Да, у меня есть мысль, как его устранить, — осторожно начал кадровик. — Только нужно будет забрать его телефон. Но он… я сказал ему, что делал вам паспорта. Через паспортно-визовую службу. Что… передам лично вам.

Вальков внимательно посмотрел на Зуева, впервые проявив хоть какой-то интерес:

— Хитро-о придумано… Ладно, так, а что, эти паспорта действительно есть?

Зуев сглотнул и закивал:

— Это вообще не вопрос, Герман Сильвестрович. Нужно только ваше фото, и паспорта будут готовы очень быстро.

— Ладно, — задумчиво протянул Валет, почесал подбородок, не сводя тяжёлого взгляда с кадровика. — И что ты предлагаешь?

Но тут Зуев замялся и осторожно спросил, набравшись храбрости:

— Герман Сильвестрович, а скажите… зачем был второй шприц у вашего человека?

Вальков сощурился, посмотрел на подполковника с откровенной злостью и раздражением:

— А тебе какая разница?

— Вы хотели меня — убрать? — почти шёпотом проговорил Зуев, и голос его дрогнул.

Валет поморщился, брезгливо отмахнулся от слов кадровика, будто тот произнёс какую-то несусветную глупость:

— Ты дебил, что ли? Запасной шприц был, для надёжности. Он планировал убить его ядом, а не выстрелом. Ну а это дело такое. Один мог расплескаться, второй бы остался. Перестань уже ссать, Володя. Я тебе дал деньги, и ещё дам, если всё пройдёт гладко.

Он внимательно посмотрел по сторонам, затем вздохнул и пристально глянул Зуеву прямо в глаза:

— В общем, так, слушай сюда внимательно. Только не облажайся на этот раз, понял? Иначе следующим будешь ты.

Зуев закивал быстро и нервно, пытаясь уверить Валета в своей верности:

— Герман Сильвестрович, вы же знаете, я всегда за вас… всегда.

Валет глубоко вдохнул, снова оглянулся и, наконец, заговорил, тщательно подбирая слова и делая акценты.

После того, как Валет закончил, Зуев закивал:

— Я всё сделаю, как вы скажете, Герман Сильвестрович.

— Смотри, Володя, — повторил Валет, тяжело и грозно глядя прямо в глаза подполковнику, — не облажайся, говорю тебе. Больше шансов у тебя не будет.

* * *

Я вежливо и вкрадчиво постучал в дверь кабинета временно исполняющего обязанности начальника отдела. Постучал так, словно хотел соблюсти все писаные и неписаные правила субординации, но при этом, не дожидаясь ответа, резко распахнул дверь и шагнул внутрь, не особо беспокоясь о том, что обо мне подумают.

Внутри царила привычная казённая обстановка. Только за широким столом Мордюкова, который всегда казался слишком вычурным и громоздким даже для самого полковника, сейчас восседал Владимир Ильич Зуев. Над ним, чуть наклонившись и опираясь ладонями о край столешницы, склонился начальник следствия. Они что-то напряжённо обсуждали, явно рабочие моменты, сверялись по бумагам и перебрасывались короткими репликами.

Ха! Важные дела решают. Но моё дело было куда важнее, и ждать я не собирался.

Зуев резко вскинул голову, обернувшись на звук открывшейся двери, и на лице его сначала отразилось недоумение и раздражение, а затем — узнавание и нечто похожее на страх. Лицо у него буквально перекосило. Он, жук такой, явно не ожидал, что я явлюсь вот так, без приглашения, без предупреждения и даже без стука.

Я, не давая ему опомниться, быстро прошёл через кабинет и демонстративно уселся на кожаный диванчик, который у Мордюкова был предназначен только для дорогих и важных гостей, а уж никак не для наглых лейтенантов вроде меня. Я развалился на диване, бесцеремонно откинувшись на мягкую спинку, и глянул прямо в лицо Зуеву. Начальник следствия ошарашенно переводил взгляд то на меня, то на подполковника, ожидая реакции на такое вопиющее нарушение субординации. Как так — наглый лейтенант просто запёрся к начальнику и ещё без разрешения плюхнулся на диван?

Но что он мог поделать? Нет, я вовсе не собирался показывать ему, кто тут главный, я просто уже не хотел, мне впадлу было изображать покорность перед таким ничтожеством и тварью в погонах, как Зуев. Даже в присутствии его подчинённых. Не дождётся он от меня ни почтения, ни субординации.

Зуев быстро пришёл в себя, вспомнил, что должен соблюдать лицо начальника, и, едва справившись с первым замешательством, торопливо проговорил:

— Да, конечно, Максим Сергеевич, заходите, присаживайтесь…

Правда, сказал он это уже постфактум, когда я давно уже сидел, развалившись на диване и глядя на него насмешливо и вызывающе. Но нужно было хоть как-то сгладить неловкость ситуации и оправдать мою наглость перед подчинённым.

Затем подполковник резко повернулся к начальнику следствия и торопливо произнёс:

— Да, так, кхм, мы с вами всё обсудили. Давайте потом, сейчас вы свободны, не задерживаю вас.

Начальник следствия попытался робко возразить, пробурчал что-то о том, что они ещё не успели обсудить выполнение плана по светлым делам, направленных в суд за текущий квартал, но Зуев прервал его решительно и с неприкрытым раздражением:

— Это всё — потом, я сказал. Потом. Сейчас у меня важные дела.

Начальник следствия нехотя вздохнул, подобрал бумаги и, окинув меня последним недоумённым взглядом, вышел из кабинета. Подполковник тут же подскочил со своего кресла, нелепо и суетливо метнулся к двери и с каким-то болезненным усилием повернул ключ в замке, отсекая нас от возможных свидетелей и посторонних ушей.

Я насмешливо наблюдал за этой сценой, с трудом сдерживая едкую улыбку, затем холодно и спокойно произнёс, смотря прямо ему в глаза:

— Ну что, Володя, как там наши дела с общим другом? Есть новости?

Зуев помрачнел ещё больше. Он нервно сел обратно в кресло, облокотился на столешницу, тяжело вздохнув и пытаясь придать себе хоть немного достоинства, но получалось наигранно и нелепо.

— Есть кое-что, Максим Сергеевич, — пробормотал он сдавленным голосом. — Но там не всё так просто…

— А кто сказал, что должно быть просто? — холодно перебил его я. — Давай-ка, выкладывай. И не тяни кота за хвост, знаешь, я терпеть не могу ждать.

Кадровик прокашлялся и начал говорить очень тихо, с трудом выдавливая из себя слова:

— Он, наконец, вышел на меня… да, сам позвонил, — голос его дрогнул.

— Вот как? — удовлетворённо протянул я, потирая ладони. — Давно пора. Ну и что же он сказал?

— Я… я всё сделал, как договаривались, — продолжал мямлить кадровик, судорожно теребя пуговицу на рукаве форменной рубашки. — Я забрал паспорта, как и планировали….

— Дальше говори, — нетерпеливо поторопил я его, недовольно поморщившись. — Так и будешь мямлить весь день?

— Тут есть небольшая загвоздка, — он опустил глаза, глядя себе под ноги. — Вальков ведь очень хитёр и осторожен, он опасный человек. Если он почувствует, что мы что-то против него замышляем, он убьёт и тебя, и меня…

— Это понятно, ясен пень. Ближе к делу, Володя.

— Он… он отказался встречаться лично со мной, — неуверенно продолжил Зуев. — Сказал, чтобы я привёз паспорта в условленное место.

— Какое ещё место? — настороженно перебил я, нахмурившись.

— Заброшенный завод, за городом, там руины уже много лет стоят, с девяностых ещё, — голос его стал едва слышен.

— Завод? — переспросил я резко, сердце моё забилось чаще. — Почему именно туда?

И сам ощутил неприятное чувство. Я слишком хорошо помнил это место — то самое, где Валет уже однажды лишил меня жизни. А теперь снова меня туда тянет.

— Я не знаю, — проговорил кадровик, растерянно разводя руками. — Он сказал оставить паспорта в главном цеху под завалом — якобы в месте, где обрушился потолок, есть ниша. Там ящик под кусками шифера. Что-то вроде тайника…

— Когда? — сухо спросил я.

— Завтра утром… — Зуев опустил голову, не поднимая глаз.

— Завтра утром, и ты только сейчас мне об этом говоришь? — резко повысил голос я.

— Нет-нет, он позвонил буквально минут пятнадцать назад, я ещё не успел, ко мне начальник СО зашёл, я…

— Ладно, — оборвал его я. — Значит так, закладываем паспорта. Кто-то за ними обязательно придёт, верно?

— Ну, да, наверное… — неуверенно пробормотал он.

— Отлично, — задумчиво сказал я. — Тогда выставим засаду. Выдвинемся сегодня вечером, всё обложим, спецназ подтянем…

Зуев резко замотал головой, едва не вскочив с кресла:

— Нет-нет, Максим Сергеевич! — он вдруг снова назвал меня по имени-отчеству. Неожиданно, конечно. Однако я не стал возражать. — Так нельзя! У Валькова везде уши, и в МВД, и в Росгвардии… Если он почувствует подвох, он просто нас убьёт…

— Так… Ладно, я понял тебя, Володя, — я помолчал секунду и пристально посмотрел на него. — Тогда я пойду один.

На лице кадровика на секунду мелькнуло облегчение, и я сразу же добавил:

— Хотя нет, постой… Ты пойдёшь со мной.

— Я? — испуганно пробормотал он. — Нет, я не могу…

— Ещё как можешь, — жёстко перебил я его. — Это не обсуждается. Идём сегодня вечером, закладываем паспорта в этот тайник и ждём. Возьми бутылку воды, неизвестно ещё, сколько придётся просидеть.

— Я не… не могу. Мне сегодня вечером нужно быть в отделе… Я сегодня на связи с главком, — заблеял Зуев.

Твою дивизию, ну что за человек. А ещё ввязался в дело, меня устранять!

— Ты начальник или кто? — хмыкнул я. — Скажешь, заболел. Или я тебя сам пошлю… в места не столь отдалённые. — Я постучал пальцем по смартфону. — Видео-то у меня. Ты это помни.

Зуев помрачнел:

— Максим Сергеевич, я всё понимаю. У меня только одна просьба…

— Какая ещё просьба? — настороженно спросил я.

— Если Вальков действительно придёт… можно сделать так, чтобы он никогда больше ничего не смог рассказать? Ни против меня, ни против вас…

— За свою шкуру бьёшься, гнида, — брезгливо усмехнулся я.

— Если мы возьмём его живым, он всех сдаст… — дрогнувшим голосом пробормотал Зуев. — И меня за собой потянет.

— Не беспокойся, Вова. Если Валет придёт, то обратно он уже не уйдёт. По-другому он и не дастся.

Кадровик не сказал больше ни слова, только поёжился — наверное, это струйка холодного пота скатилась ему за воротник форменной рубашки и по спине.

* * *

Вечером того же дня мы с Зуевым на его машине выехали за город. Знакомая дорога вела к тому самому месту, где когда-то я погиб. Сначала пошли кусты и заросли, затем потянулись длинные ряды столбов у лесополосы, и вот наконец вдали показался остов старого завода. Мы свернули на грунтовку, старую и разбитую, с остатками бетонного покрытия, сквозь трещины которого пробивалась хилая, но упорная травка.

Подкатили к территории завода. Солнце уже клонилось к горизонту, но ещё было относительно светло. Все вокруг — облупленные стены, перекошенные заборы, ржавая арматура — казалось залитым кровавым оттенком заката.

Хотя я уже бывал здесь в новой жизни, всё равно чувствовал странный, неземной холод. Будто эта точка для меня навсегда отмечена как судьбоносная — или роковая.

Я был одет в ярко-синий спортивный костюм, на голове синяя же бейсболка. Не вполне подходящая одежда для засады, но я специально выбрал такую. Зуев же оделся, как обычно, неприметно и серо. Тёмные брюки, тёмная рубашка. Будто вырядился в ресторан, а не на дело. Словно и не собирался сидеть в засаде всю ночь. Я презрительно оглядел его прикид, хмыкнул, но ничего не сказал. Его дело.

— Сейчас сюда сверни, давай назад. Вон туда, — приказал я. — Машину надо спрятать, следы оставлять не будем. На всякий случай.

— Куда? Прямо сюда? — растерялся Зуев. — Тут же дороги нет. Заросли, кусты одни.

— Дави на газ, я сказал. Туда заезжай, в подлесок, — настаивал я.

— Да — но моя машина…

— Пофигу на машину, — я локтем пихнул его под ребро, и он со вздохом стал заезжать в заросли.

Ветки скрипели по бокам, царапали краску, каждый звук отзывался болью в лице кадровика. Вот же мелочный человек: вопрос жизни и смерти решается, а он за тачку беспокоится. Жадный.

Мы спрятали машину в густых зарослях и вышли.

Я захватил с собой рюкзак, потряс им, внутри глухо брякнули консервные банки среди которых были спрятаны запасные пистолеты.

— Это тушеночка, — сообщил я. — Чтобы не скучно было. Прогнозирую, что мы тут будем сидеть всю ночь.

Кадровик неопределённо кивнул, сдавленно хмыкнул. Движения его были нервные и суетливые.

— А ты пистолет-то взял? — спросил я специально громче, чтобы слегка его подколоть.

— Нет, конечно… Я не хочу в это ввязываться, мы же просто положим паспорта в схрон и будем ждать. Я… Я не могу стрелять в человека, — оправдывался он, не смотря мне в глаза.

— Молодец, Володя. Мне же спокойней будет, — я похлопал его по одежде, проверяя, нет ли скрытого оружия. Признаться, не доверял я кадровику ни на грамм. — Смотри у меня. Если что, пуля догонит.

Мы прошли по территории завода, держась ближе к стенам полуразрушенных цехов. Тишина… Ни птиц не слышно, ни кузнечиков. Все мертво.

В конце концов, вошли в небольшой дворик. Отсюда хорошо был виден главный цех. Оконные проёмы смотрели на нас пустыми глазницами, в сумерках казавшимися чёрными и страшными. Хотя нет, не совсем черными — закат пробивался через них и разливался внутри цеха багровыми пятнами.

Ну здравствуй… мысленно я горько усмехнулся заводу. Это место, где умер.

Главный цех из-за огромных окон казался относительно открытым. На месте Валета я бы выбрал другое место для схрона — более скрытое и незаметное.

Зуев сделал шаг по направлению к главному цеху, но я тут же остановил его жестом:

— Стоп. Мы не пойдем туда напрямую.

— Почему? — он удивлённо уставился на меня.

— Потому, — жестко ответил я, — пойдём чёрными ходами. Этот завод я знаю хорошо. Зайдем с другого входа.

— С какого?

— Сейчас увидишь…

Я взял его за шкирку и подтолкнул в сторону одного из разломов в здании, туда, где когда-то обрушилась лестница. Место опасное, можно ноги переломать, но пока ещё было не совсем темно, и можно не светить фонариками, не палиться.

— Сюда иди, за мной, — приказал я.

Зуев нехотя поплёлся следом. Было видно, что ему страшно и не по себе, но выбора у него не оставалось. Мы углубились внутрь, оказались в коридоре завода. Обшарпанные стены, сыплющаяся крошка бетона, битые кирпичи под ногами. Пахло сыростью и плесенью. Где-то рядом шуршали крысы.

Мы прошли ещё немного и остановились в тёмном, казавшемся полностью чёрным закутке. Я резко встал и поднял руку:

— Замри.

— Что случилось? — испуганно спросил кадровик, сжимаясь от страха.

— А сейчас, Володя, ты сделаешь то, что я тебе прикажу. Без лишних вопросов. Ты меня понял?

— Что? — пролепетал он, жалобно моргая глазами.

Я медленно и демонстративно достал пистолет. В полутьме его ствол блеснул матово и холодно.

Глава 2

Валет расположился на третьем этаже полуразрушенного административного корпуса, где когда-то, много лет назад, сидели всякие начальники, инженеры и бухгалтеры завода, а теперь гнездились разве что голуби и пауки. Он занял позицию в одном из оконных проёмов, из которого открывался идеальный обзор на территорию завода и на прилегающую к нему дорогу и местность. Рядом с собой он положил компактную снайперскую винтовку с оптическим прицелом, тщательно ухоженную и подготовленную. В руках сжимал бинокль и пристально всматривался вдаль.

Солнце уже садилось. На фоне закатного неба очертания заброшенных цехов казались мрачными и зловещими. Всё кругом было в красных отсветах, словно кто-то размазал по старому бетону свежую кровь.

Герман Сильвестрович ждал, чувствуя, как медленно накатывает напряжение, от которого у него чуть подрагивало веко.

— Старею, мать твою, — прошептал он и зло плюнул. — Столько стрелок пережил в свое время, а тут щенка выцепить не могу…

Внезапно вдалеке появилась чёрная машина, и сердце Валета забилось чаще. Машина подъехала к территории завода, остановилась на мгновение, затем сдала назад и свернула в кусты, исчезнув из вида. Валет приподнялся, приник к биноклю и вгляделся в то место, где она скрылась.

Прошло несколько минут, и из кустов появились двое. Один в синем спортивном костюме и синей бейсболке — в одежде, которая ярко выделялась. Он сразу узнал его в бинокль: это Яровой, его заклятый враг.

Валет непроизвольно крепче сжал бинокль, желваки на скулах заиграли от злости. Второй, одетый в серые брюки и серую рубашку, семенил сзади, неуверенно и нервно оглядываясь. Несомненно, кадровик Зуев.

Валет присмотрелся — точно, это он. Расстояние до обоих было вполне рабочее, примерно метров триста, но Валет отлично знал свои силы и понимал, что стрелок из него хоть и неплохой, но далеко не ас. Конечно, он частенько выбирался на полигон пострелять по мишеням, старательно оттачивая свои навыки. Будто всегда чувствовал, что когда-то эти умения очень ему пригодятся — готовился к этому дню. Но всё же такой дистанции он опасался. Валет не любил рисковать без нужды, поэтому сейчас предпочитал выждать момент.

— Ну что, гад, — тихо пробормотал он, улыбаясь удовлетворённо и зло, — подходи ближе. Давай-давай…

Но те двое почему-то не направились к главному цеху по открытой территории, как ожидал Валет. Где он бы без труда снял Ярового. Вместо этого они нырнули в какую-то расщелину между полуразрушенными строениями. Улыбка Валета померкла, на его лицо набежала тень раздражения и нетерпения.

— Чёрт, да куда они? — выругался он сквозь зубы.

Он снова поднял бинокль, напряжённо вглядываясь в оконные проёмы главного цеха, которые просматривались отлично даже сейчас, в лучах заходящего солнца.

Минуты текли мучительно медленно. Валет отшвырнул бинокль, раздражённо хмыкнул и приник уже к оптическому прицелу винтовки. Он слегка прищурился, поправляя приклад, устраивая его поудобнее на плече.

— Ну же, ну же… — едва слышно проговорил он, внимательно следя за окнами главного цеха. — Появись уже, сволочь…

И в этот момент в одном из окон мелькнула синяя фигура. Яровой сделал шаг, другой, ненадолго скрылся за какой-то перегородкой и вновь появился — в следующем оконном проёме. Он остановился и полуобернулся назад, будто проверяя, идёт ли следом кадровик.

Валет замер, задержав дыхание. Прицел плавно остановился на голове фигуры в синем спортивном костюме и бейсболке. Он медленно начал нажимать на спуск, не позволяя себе дрогнуть или поторопиться, и почти гипнотически говорил себе мысленно: «Только не дёрни, плавно, плавно…».

Выстрел прогремел оглушительно, заставив сердце замереть на мгновение. Фигура в синем резко дернулась, бейсболка слетела с головы, и тело беспомощно осело вниз, исчезнув из прицела. Валет не удержался и вскрикнул от радости:

— Есть! Так тебе, сука! Сдохни, падла! Попал!

Он ликовал и больше уже не прятался. Скрывать свою огневую позицию теперь было ни к чему, и он вскинул кулаки, чувствуя, как наполняется адреналином и жестоким восторгом победы. Но, быстро взяв себя в руки, он схватил рацию и с силой нажал кнопку вызова:

— Боря, проверь там. Я снял гада, сходи подтверди. И второго убери. Кадровика.

Рация отозвалась мгновенно голосом верного водителя Бориса:

— Сделаем, Герман Сильвестрович.

— Аккуратнее, там подполковник, размазня эта, может быть вооружённым, пальнёт ещё ненароком. Пристрели его тоже, не рискуй.

— Понял, работаю.

Валет снова подхватил бинокль, пытаясь разглядеть, что происходит в окнах цеха. Но там уже было пусто. Один лежал мёртвым, второй, видимо, пригнулся, спрятался за каким-то завалом или перегородкой. Ничего не было видно. Валет отбросил бинокль и снова приник к прицелу винтовки, напряжённо всматриваясь в окна, но видимость была уже хуже. Темнело.

«Ничего, — мрачно подумал он, стараясь успокоиться. — Боря разберётся. Своё дело он знает отлично. Я сделал самое главное. Чертов Яровой сдох! Амба!»

Но где-то в глубине души странное, вязкое беспокойство шевельнулось и не отпускало его. Казалось, что всё прошло слишком легко, слишком гладко. Но Валет отогнал эти мысли.

Главное, что его враг лежал там, среди бетонных обломков, и больше не доставит ему хлопот. Никогда.

* * *

Борис был слишком крупным, чтобы двигаться бесшумно по заваленным мусором коридорам заброшенного завода. Он старался, как мог, но даже при самом большом желании это получалось у него скверно. Сопел Борис тяжело и громко, старательно переставлял свои массивные ноги, отчего его крупная фигура, утянутая в камуфляж и с автоматом наготове, выглядела нелепо и неуклюже, напоминая медведя-шатуна, случайно забредшего в городской лабиринт.

Вот он, наконец, оказался перед главным цехом. Огляделся и шагнул дальше. Посередине огромного помещения, в луже собственной крови, лежал человек в синем спортивном костюме — ничком, неподвижно. Голова прострелена насквозь, волосы слиплись от растекшийся крови, лицо невозможно было разглядеть. Явно труп, мертвее не бывает.

Второго рядом не было. Борис напрягся, чувствуя, как тревога кольнула где-то внутри. Он достал рацию и тихо вдавил кнопку.

— Герман Сильвестрович, — хрипловато прошептал он, стараясь не повышать голоса, — подтверждаю, цель устранена. Второго не наблюдаю.

Рация зашипела, и голос Валета, довольный и резкий, прозвучал в ответ:

— За*бись, Боря! Ты даже не представляешь, какая это ох*енная новость! Ищи второго! Аккуратней там.

— Понял, — кивнул Борис, стараясь скрыть нарастающее волнение.

— Я тебя прикрою, — добавил Валет.

Борис медленно двинулся дальше, всматриваясь в полумрак завода.

Вдруг резкий голос заставил его вздрогнуть и замереть:

— Брось ствол, сука, быстро!

Он обернулся.

Перед ним стоял незнакомый парень лет тридцати в туристическом костюме-горке, высокий и широкоплечий, с пистолетом, направленным прямо ему в грудь. Борис недоумённо вскинул голову, его брови поползли вверх от удивления и досады одновременно.

— Ты ещё, мать твою, кто такой? — пробурчал он хрипло, не сразу осознав реальную опасность момента.

— Ствол бросил! Полиция! — громко и отчётливо произнёс Шульгин, держа его на мушке.

Но Борис уже решился на крайний шаг, надеясь на опыт и реакцию, вскинул автомат и попытался нажать на спуск. Однако в решающий момент Шульгин выстрелил первым.

Бах! Бах!

Два попадания сотрясли тело Бориса, мощный удар пуль в грудь отбросил его на шаг назад. Но он всё равно успел нажать на спуск, посылая длинную очередь, которая вспорола тишину цеха короткой, нервной очередью.

Борис не упал.

«Бронежилет!» — мелькнуло в голове Шульгина. Он уже инстинктивно продолжал стрелять, почти не делая пауз между выстрелами. В какой-то момент одна из автоматных пуль чиркнула оперативника по бедру, но он почувствовал лишь лёгкий толчок, никакой боли, словно это коснулось не его тела. Но вскоре влажное тепло растеклось по ноге, и ткань брюк стала прилипать к коже.

Он упал на бетонный пол, перекатился, продолжая палить в сторону противника, не давая тому опомниться. Борис же уже не мог вести прицельный огонь. Пули сломали ему рёбра, и он с трудом ловил воздух и еле держался на ногах. Он попытался навести ствол автомата, но очередной выстрел Шульгина перебил ему плечо, и оружие с металлическим стуком ударилось о бетонный пол.

— Ах ты, тварь! — заревел Борис, корчась от боли и бессилия.

Отчаявшись, он здоровой рукой подхватил с пола тяжёлый обломок кирпича, замахнулся, но Шульгин успел сделать последний выстрел, и пуля вошла точно в лоб противнику. Кирпич выскользнул из ослабевшей руки и тяжело рухнул ему на голову, словно добивая уже мёртвое тело.

Шульгин тяжело выдохнул и торопливо перезарядил пистолет. Попробовал вскочить, но нога тут же подломилась, и он снова опустился на пол.

— Твою мать, — процедил он сквозь зубы, впервые почувствовав жгучую, нестерпимую боль. — Ногу, сука, прострелил…

* * *

Валет слышал выстрелы из главного цеха. Он нервно стискивал зубы, то отрываясь от оптического прицела, то снова прильнув к нему. Но цех предательски не хотел раскрывать ему свои секреты, пряча происходящее за стенами и непроглядными перегородками.

Выстрелы звучали беспорядочно и яростно: короткие хлопки пистолета сменялись глухой очередью автомата. Каждый звук ранил Валета куда сильнее, чем пули — он буквально физически ощущал бессилие и невозможность вмешаться. Пальцы его дрожали, крепко сжимая приклад винтовки. Он ещё сильнее прижался к прицелу, пытаясь краем глаза зацепить хоть какой-то силуэт, хоть малейшее движение.

Что там, мать твою так, происходит⁈

Потом стрельба затихла. Словно кто-то резко опустил занавес, наступила гнетущая тишина. Она давила, проникала внутрь, оглушала ещё больше, чем выстрелы. Валет задержал дыхание и снова, с отчаянием и напряжением, начал вглядываться в окна главного цеха. Палец его лежал на спусковом крючке, готовый к движению в любую секунду, но никого и ничего не было видно. Будто всё это ему только привиделось.

Наконец, он оторвался от винтовки и схватил рацию. Взгляд его стал беглым и нервным. Он поспешно нажал кнопку вызова и проговорил, стараясь придать голосу уверенность, которой в нём не было и в помине:

— Боря, твою мать, что там у тебя? Приём!

Рация ответила ему лишь тяжёлым безразличным шипением помех. Ни звука, ни отголоска. Он раздражённо повторил вызов, чуть повысив голос:

— Боря, бл*ть! Ответь немедленно! Доложи обстановку!

Тишина снова поглотила его слова, издевательски равнодушная. Рация его охранника упорно молчала, и Валет почувствовал, как холодный пот предательски потёк вдоль позвоночника. Он выдавил сквозь стиснутые зубы:

— Сука!

В этот момент он чётко осознал, что нужно срочно уходить, пока не поздно, пока всё окончательно не вышло из-под контроля. Он резко поднялся на ноги, подхватив винтовку, уже собираясь повернуться и бежать, как вдруг за спиной прозвучал грозный голос. Голос, от которого у Валета будто лопнула натянутая до предела струна внутри, прошив его словно электрическим разрядом:

— Ну здравствуй, гнида.

Голос был знакомым до боли, до самого нутра, до самых потаённых уголков души. Он был холодным, спокойным и до жути уверенным. Этот голос не должен был звучать никогда больше, потому что его обладатель совершенно точно был мёртв.

Валет медленно повернулся, пытаясь заставить себя поверить, что всё это какой-то бред и наваждение. Но перед ним стоял Максим, тот самый Максим Яровой, которого он считал мёртвым, которого он сам лично только что убил выстрелом в голову.

И какого черта он в одежде кадровика? В серых брюках и рубашке, а не в синем….

Сука! Он меня переиграл!

* * *

Я держал Валькова на мушке, в руке плотно лежал пистолет «Глок», который я прихватил у киллера на стадионе. От моего окрика Валет будто подпрыгнул на месте, вздрогнув всем телом, словно от удара током. Медленно повернулся ко мне, и в тот момент его лицо исказилось такой гримасой ужаса и удивления, что даже я невольно ощутил незабываемое злорадство и удовлетворение. Его глаза расширились, словно он увидел перед собой призрака, возникшего перед ним вопреки всем законам реальности.

— Ты…— прохрипел он пересохшими губами, едва способными произнести хоть слово.— Не может быть…

Он моментально понял всё. Стоило ему увидеть меня, как он осознал, что я переоделся, поменявшись одеждой с кадровиком. Его ловушка, расставленная на меня, обернулась западнёй для него самого. Валет понял это за считанные секунды, и до него дошло, что выхода у него больше нет, что это конец и все дороги отсюда ведут либо в тюрьму, либо на кладбище. Но ему больше нечего было терять, и он сделал последнюю, отчаянную попытку.

Рывком он вскинул винтовку, пытаясь направить её на меня. Но такой ствол быстро не наведёшь на цель, и моё оружие было уже готово к выстрелу.

Бах!

Пуля ударила Валета в плечо, он взвыл от боли, а винтовка тяжело рухнула на бетонный пол, загрохотав металлом, сливаясь с его криком. Он скрючился, прижимая раненое плечо здоровой рукой, лицо его исказилось от невыносимой боли и ненависти.

— Сука! — прошипел он, глядя на меня исподлобья и задыхаясь от боли.— Звони в скорую… Я сдаюсь… Ну!

— Конечно, — улыбался я.

— Что лыбишься, мент! Мы ещё увидимся, ублюдок. Я найму лучших адвокатов. Я тебя засужу, тварь…

Даже сейчас, поверженный и беспомощный, он всё ещё пытался верить в своё всемогущество, в возможность взять верх и выйти сухим из воды.

— Это вряд ли, Валет, — спокойно произнёс я, приближаясь к нему и отшвыривая ногой винтовку подальше. — На том свете адвокаты тебе не пригодятся. Там, куда ты отправишься, другие судьи.

Я подошёл вплотную, и, внимательно посмотрев в глаза, начал говорить. Говорил я голосом Лютого, которого он здесь, на этом самом месте, хладнокровно убил.

Я был им, я стал им.

— Место узнаёшь, Валет? — спросил я спокойно. — Вон там, во дворе, помнишь бетонную плиту? Ты же должен помнить: первое июня девяносто седьмого, вечер. Ты тогда в Лютого пулю всадил. Наверняка думал, что все концы оборвал, и никто уже не вспомнит.

Я замолчал, глядя на него внимательно. Валет всматривался в меня, глаза его расширились, будто он узнал мой голос. На мгновение он даже слегка подался назад, будто увидел что-то невозможное.

— Главная твоя ошибка, Валет, знаешь в чём? — продолжил я тихо. — Ты решил, что смерть — это надёжно. Убрал человека, и всё — долги списаны. Но кое-что ты не учёл: не от всего можно убежать. За Геныча, за маленькую девочку, его дочь, за всех, кого ты сломал, использовал и выбросил, теперь ответишь, тварь…

Валет смотрел на меня, не мигая, и его губы дрогнули. Он прошептал едва слышно:

— Не может быть… Что за херня⁈ Кто ты⁈.

Он потряс головой, пытаясь отогнать наваждение, но взгляд его уже был растерянным и потерянным. Яровой, даже просмотрев видео, никак не мог знать всего. И вот теперь в глубине глаз Германа Валькова застыл испуг, и впервые в жизни он выглядел по-настоящему беспомощным.

— Я… пришел за тобой, Валет… Пришел с того света.

В один миг Валет рванулся к оконному проёму. Одним резким движением перемахнул и бросился вниз.

У меня была возможность выстрелить и остановить его одним нажатием на спусковой крючок, отправить пулю в спину или в затылок. Но я не торопился. Мне хотелось насладиться этим последним актом отчаяния человека, который всю жизнь считал себя непобедимым, который думал, что всегда может уйти от любой расплаты. Я видел, как он, словно крыса, заметавшаяся в клетке, пытается сбежать и спасти свою никчемную, погрязшую в грехах шкуру.

Медленно, без спешки, я подошёл к оконному проёму, перевёл взгляд вниз, готовый в любой момент добить своего давнего врага. Но добивать не пришлось.

Валет лежал внизу, нелепо раскинув конечности в стороны, напоминая раздавленного, но ещё живого паука. Лежал на спине, а из его живота торчал ржавый прут арматуры, залитый кровью, которая быстро пропитывала его одежду и растекалась по серому бетону тёмной лужей. Он беспомощно шевелился, хватал ртом воздух, глядя вверх мутнеющими глазами.

— Не повезло, — хмыкнул я, спокойно и торжествующе глядя на него сверху вниз.

— Добей… — хрипел он. — Прошу… Добей…

Я медленно убрал пистолет в кобуру, глядя на него сверху с лёгкой улыбкой, в которой не было ни грамма сочувствия или сожаления:

— Гори в аду, Валет. Кто сказал, что путь туда должен быть лёгким?

* * *

— Ну как он? — спросил я хрипло, едва сдерживая внутреннее напряжение.

Я стоял в приёмном покое больницы, куда доставили раненого Шульгина. В помещении всё пространство заполнял едкий запах антисептика вперемешку с тревогой и усталостью. В глубине, за стеклянными дверями, виднелись коридоры хирургического отделения, по которым сновали медсёстры и врачи в белых халатах.

Со мной разговаривал доктор — плотный невысокий мужчина лет пятидесяти пяти с внимательными, слегка усталыми глазами. Он поправил очки и посмотрел на меня с профессиональной сдержанностью и осторожностью.

— Состояние стабильное, но тяжёлое, — спокойно сообщил он. — Пациент потерял много крови. Задета бедренная артерия. Срочно нужно переливание.

Я раздражённо дёрнул плечом, не понимая задержки:

— Так переливайте, в чём дело-то?

Доктор коротко вздохнул, будто заранее извиняясь за обстоятельства:

— У пациента первая группа крови, но у нас сейчас в наличии ее нет, а никакая другая не подойдет. Мы отправили срочный запрос на станцию переливания, но доставка займёт некоторое время. Счёт идёт буквально на минуты. Сейчас помог бы только донор с идентичной группой крови и резус-фактором, прямо здесь и сейчас.

Я поднял голову. У меня ведь та же самая первая группа: у меня теперешнего и у меня прошлого. Решение пришло мгновенно:

— Первая, говорите? У меня первая. Берите мою.

Доктор оживился, в его взгляде мелькнуло облегчение:

— Правда? Прекрасно! Пойдёмте скорее.

Меня повели в процедурную. Там медсестра бегло опросила о заболеваниях и аллергиях, проверила давление и профессионально наложила жгут на плечо. Игла легко вошла в вену, и тёмно-красная струйка крови потекла в прозрачный пластиковый пакет с антикоагулянтом.

— Сейчас сделаем экспресс-тест на совместимость, буквально минут пятнадцать, — пояснила медсестра.

Эти минуты тянулись невыносимо долго. Наконец она вернулась, улыбаясь ободряюще:

— Всё в порядке, группа и резус идеально совпадают.

Меня отвели обратно в палату, где лежал Шульгин. Он был бледен, почти прозрачный — казалось, жизнь уходила вместе с кровью, покинувшей его тело. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, рядом на штативе висел пакет с прозрачным физраствором, медленно капавшим в вену. Теперь медсестра разместила рядом ещё один пакет — с моей кровью. Через тонкую трубку капельницы алая жидкость медленно потекла к его руке, возвращая жизнь обратно в ослабевшее тело.

Я сел на стул возле его койки. Ещё недавно я считал этого парня капризным и заносчивым мажором, достойным лишь презрения. Но сейчас, видя его таким слабым и беззащитным, вдруг почувствовал ответственность за его жизнь.

Медсестра поправила капельницу и вдруг улыбнулась мне, словно прочитав мысли:

— Повезло, что у вас та же группа. Вы ему родственник, да?

Я чуть усмехнулся и отрицательно покачал головой:

— Нет, не родственник.

Она удивлённо приподняла брови, а я негромко добавил, не отводя взгляда от бледного лица Шульгина:

— Просто друг.

Медсестра понимающе улыбнулась и тихо вышла. Я остался сидеть рядом, наблюдая, как моя кровь, капля за каплей, медленно возвращает ему жизнь.

* * *

Телевизор в кабинете Кобры громко вещал. На экране шел репортаж местного телеканала, и какая-то тётенька с зализанными волосами, стоя на фоне печально знаменитых руин заброшенного завода за Новознаменском, с привычной серьёзностью рассказывала о произошедшем:

— История с кандидатом в мэры и известным в городе бизнесменом Германом Вальковым получила неожиданную и драматическую развязку. Как вы уже знаете из нашумевшей в интернете видеозаписи, Герман Вальков оказался причастен к особо тяжкому преступлению, совершённому ещё в девяностые годы. После публикации компромата, Вальков скрывался от следствия и попытался замести следы, взорвав собственный офисный комплекс. Жертв удалось избежать исключительно благодаря оперативным и грамотным действиям сотрудников специального подразделения Росгвардии, которые вовремя эвакуировали всех людей.

Журналистка выдержала короткую паузу, перехватила микрофон и продолжила:

— Буквально вчера, именно здесь, на территории заброшенного завода, развернулись последние драматические события. Вооружённый Вальков был обнаружен и окружён сотрудниками полиции. К сожалению, задержать его живым не удалось. При оказании сопротивления этот опасный преступник был ликвидирован. Сейчас предоставляю слово руководителю данной операции, начальнику ОМВД России по Заводскому району города Новознаменска, полковнику полиции Семёну Алексеевичу Мордюкову.

Камера дёрнулась и переместилась на знакомое лицо Морды. Полковник выглядел как никогда солидно и важно, будто уже заранее примерял генеральские погоны и ждал очередной звёздочки сверху. Он слегка кашлянул, взял предложенный микрофон и с тщательно скрываемым самодовольством начал говорить:

— Проведённая операция была спланирована заранее. В целях соблюдения режима секретности мной было принято решение на время выйти из руководства подразделением и временно передать исполнение обязанностей начальника отдела моему заместителю по кадровой работе, подполковнику Владимиру Ильичу Зуеву, — он старательно шевелил подбородком, проговаривая каждое слово. — Именно при его непосредственном участии была проведена операция по захвату опасного преступника. К сожалению, в ходе спецмероприятия Вальков и его сообщник оказали яростное вооружённое сопротивление. Один сотрудник уголовного розыска получил ранение. Подполковник полиции Зуев героически погиб при исполнении служебного долга. Мы… глубоко скорбим и выражаем искренние соболезнования его семье, близким и коллегам. Все мы знали Владимира Ильича как честного и неподкупного офицера, преданного своему делу.

Морда выдержал паузу, слегка опустив взгляд, словно почтив память погибшего, затем продолжил:

— В результате блестяще проведённой операции с организованной преступностью в нашем городе покончено окончательно. Вальков погиб. Все второстепенные фигуранты задержаны, проводятся следственные мероприятия: обыски, допросы, очные ставки. Дело принято к производству Следственным комитетом, оперативное сопровождение обеспечивают мои сотрудники.

В кадре снова появилась журналистка с серьёзным лицом:

— Как нам сообщили в пресс-службе Следственного комитета, из столицы в Новознаменск специально прибыл следователь по особо важным делам. Он принял дело к своему производству. Следствие обещает тщательным образом изучить роль и степень участия всех членов преступной группировки и дать принципиальную правовую оценку их действиям. Мы выражаем надежду на объективное и справедливое расследование, чтобы подобные отголоски девяностых никогда более не беспокоили наш город.

Она чуть повернулась вбок, на вторую фигуру в кадре, все её движения были чётко выверены:

— От лица всего города выражаем благодарность правоохранительным органам и лично начальнику ОМВД Семёну Алексеевичу Мордюкову, под чьим чутким руководством была проведена операция по поимке опаснейшего преступника.

Журналистка чуть улыбнулась, добавив уже более мягким тоном:

— На этом всё. Смотрите повтор репортажа в вечернем выпуске новостей в 20:00. Оставайтесь с нами, и мы будем держать вас в курсе всех дальнейших событий.

— Ну, как я выступил? — спросил Морда, как только по экрану телевизора пробежали последние титры новостного выпуска. Он развернулся к нам, сияя таким довольством, словно перед ним только что открыли дверь в начальственный кабинет главка.

— Замечательно выступили, Семён Алексеевич, — вежливо улыбнулась Кобра. — Как будто всю жизнь только этим и занимались.

— Ну, скажешь тоже, — Морда скромно развёл руками, явно стараясь скрыть гордость. — Это вы молодцы, поработали отлично. А я что? Я в театральный кружок в школе ходил, знаешь ли. Навыки остались.

— Театральный кружок — это хорошо, — кивнул я, не скрывая ироничной улыбки.

— А как же, талантов у меня много, — ещё шире улыбнулся Морда и слегка подался вперёд, упёршись ладонями в край стола. — Только вы, вот, конечно, нехорошо поступили. Валькова разрабатывали, а мне ни слова не сказали. Тайна мадридского двора, понимаешь… ёшкин дрын.

— Ну, сами понимаете, Семён Алексеевич, — мягко вставила Кобра. — Оперативная разработка. Да и вы тогда не были в должности…

— Ладно уж, — великодушно вздохнул Морда, помахав рукой. — На первый раз прощаю. А вот ты, Яровой, с завтрашнего дня выходишь в розыск. Звонили из главка, приказ уже готов, завтра выписку пришлют. Поздравляю с новой должностью, товарищ старший оперуполномоченный.

— Служу России, — улыбнулся я, привстав и картинно кивнув.

— Служи, служи, — одобрительно кивнул он в ответ, затем уже серьёзнее добавил: — Знаешь, ошибался я насчёт тебя. Далеко пойдёшь.

Повисла короткая пауза, затем Морда хлопнул по столу ладонью и резко развернулся.

— Ну ладно, пойду я в администрацию, — сказал он с таким видом, будто собирался на приём к президенту. — Там круглый стол по безопасности города. Будут заслушивать мои предложения, а потом газетчики придут интервью брать. Ещё кадетский корпус обещал делегацию прислать. Хотят с героями лично пообщаться, подарки вручить какие-то, поделки там…

Он опустил подбородок, пряча смешок, но от этого звук получился только громче.

— Семён Алексеевич, это замечательно, — осторожно перебила его Кобра, — но у нас столько работы сейчас. Мы никак…

— Да отдыхайте, отдыхайте, — великодушно махнул он рукой. — Герои-то — это я. Ко мне они придут, я ж на телевидении выступал. А вы трудитесь спокойно, не отвлекайтесь. Кстати, как там Шульгин-то?

— Всё хорошо с ним, — ответила Кобра. — Пришёл в сознание, уже на поправку идёт. Организм молодой, переливание вовремя сделали. Жизни ничего не угрожает.

— Ну и замечательно, — Морда важно кивнул. — Только пускай не залеживается там, знаю я вас, филонить любите тоже. Яровой вон сколько на больничном пробыл… Кстати, Шульгин-то теперь замначальника розыска. Этим же приказом назначен. Пошел я… Дел по горло. Надо будет ещё представление подготовить на Зуева в Москву, посмертно на орден Мужества.

— А нам что-нибудь будет? — осторожно спросила Кобра.

— Конечно, — великодушно кивнул Морда, улыбаясь снисходительно, будто раздавал сладости на детском утреннике. — Благодарность выпишу. В личное дело пойдёт, между прочим.

— Спасибо большое, Семён Алексеевич, — одновременно выдохнули мы с Коброй и рассмеялись.

— Всё-всё, хватит, — Морда помахал рукой и направился к двери. — Работайте.

Как только дверь за ним закрылась, Кобра посмотрела на меня и негромко произнесла:

— Вот ведь козёл.

Я усмехнулся, кивнув, и добавил тихо, но чётко:

— Согласен, но — наш козёл… свой.

Мы снова рассмеялись.

Глава 3

Я остановил «Ниву» в тихом переулке, где мы договорились встретиться с Грачом.

— Привет, брат, — сказал я, выглядывая из окна.

Он уже ждал меня, опершись о капот своего внедорожника, поблёскивавшего лакированными боками.

Он заскочил ко мне в машину. Крепко пожали друг другу руки, хлопнув по плечам так, как это бывает у старых друзей, давно не видевшихся и уже успевших соскучиться по простым мужским приветствиям.

— Смотрю, тачка твоя с каждым днём всё живописней выглядит, — хмыкнул Грач, скользнув взглядом по потрёпанному салону Нивы. — Что за ведро с болтами? Ты бы нормальную машину взял уже. С деньгами помогу, если что.

— Чем неприметнее машина, тем больше оперативных возможностей, — спокойно парировал я, похлопав ладонью по рулю, словно поддерживая «Ниву», как друга, прошедшего со мной не одно дело. — А насчёт денег… Тут, скорее, я тебе помогу.

Я достал из-за сиденья кожаный портфель, который забрал у Зуева, расстегнул и выложил несколько пухлых пачек купюр. Они тяжело шлёпнулись на панель.

— Бери, — сказал я коротко. — Это твоя доля.

Грач присвистнул от удивления, покачал головой и удивлённо взглянул на меня:

— Богатенький Буратино… Откуда столько бабла?

— Всё оттуда же, — хитро улыбнулся я.

Грач сразу всё понял, усмехнулся в ответ и кивнул:

— Ну да, конечно. Деньги Валета, да? Видел по телевизору сюжет, слышал, как ты его ловко прихлопнул. Красиво сработал, брат, ничего не скажешь.

— Без тебя бы вряд ли получилось, — серьезно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Ты изначально помогал, рисковал вместе со мной. Бери, заслужил.

Грач вдруг нахмурился, замялся, глядя на пачки купюр, словно те кусались:

— Да ладно тебе. Я же не за деньги это делал, не могу взять…

— Давай без вот этих вот «не могу», — оборвал я, без церемоний сгружая пачки ему в руки. — Ты же со мной поделился, когда возможность случилась. От души, брат. Ты знаешь.

Грач медленно взял деньги, повертел пачки в руках, словно оценивая их вес и цену одновременно, а потом неожиданно усмехнулся с мечтательным видом:

— Ладно, уговорил. Возьму. Куплю своим женщинам подарки. Одной кольцо с брюликом, другой шубу. Шубы натуральные сейчас не в моде, но разве объяснишь это Светке…

— Все на Круги потратишь?

— Да там не только шубу. Квартиру побольше пора уже брать. Расширяться, чтобы бабоньки не ругались. Хочу хату с двумя кухнями. Или лучше с тремя — чтобы у каждой своя была. Ха!

Он рассмеялся. А я был просто рад видеть своего старого друга живым и невредимым.

— Кстати, теперь можешь возвращаться домой, — сказал я, глядя на задумчивое лицо Грача. — Валет — того… Опасность больше не грозит. Никому из нас.

— Телек смотрю, да… хорошая новость, — облегчённо выдохнул он. — Если честно, уже задолбался я на этой даче. Вместо сортира в скворечник ходить.

— В какой ещё скворечник? — удивлённо переспросил я, приподняв брови.

— Ну, деревянный туалет такой, на улице, — усмехнулся Грач. — Уж больно похож он на большой скворечник. Женщины мои тоже совсем замучились. Каждый день баню топлю им, сил уже нет. Вот уж цивилизация, мать её так, истинно ценится только тогда, когда её теряешь. Хотя своим питомцам, конечно, рассказываю, мол, ближе к природе мы должны быть. Но это — так, между нами, Макс.

— Ладно, — сказал я, — Мне пора. Надо ещё на допрос заскочить.

— Допрос? — удивлённо переспросил он, слегка напрягшись. — С другой стороны стола, что ли? Тебя в чём-то подозревают?

— Да ни в чём не подозревают. Это просто следственные действия. Сбор показаний. Я ведь сейчас главный фигурант в деле Валета. Свидетель. Мы с Коброй там легенду разработали, мол, вместе с нашим кадровиком и начальником ОВД Мордюковым заранее спланировали, как его прижучить. Операцию разработали и всё такое.

Грач поморщился и покачал головой:

— А вам это зачем надо было? Чтоб все лавры дяде достались?

— Ну, какие лавры, — махнул я рукой. — Кадровик свои мозги по земле разбросал, больше никому уже ничего не скажет. А вот Морда… Понимаешь, свой он человек. Не хочется, чтоб вместо него какой-нибудь дурак в кресло сел, ради карьеры по головам личного состава шёл. Пусть лучше Сёма остаётся нашим начальником, с ним хоть понятно чего ждать. Вот и придумали с Коброй такую версию, чтобы всех устроила.

Я вспомнил, как Зуев там, в здании старого завода обернулся и принялся что-то блеять, но те два шага вперёд всё же сделал — попав на линию огня своего подельника и нанимателя, Валета.

— Видел я вашего Морду по телеку, — усмехнулся Грач. — Как павлин ходит перед камерой, перья распускает.

— Ну, должность у него такая, статус, — развёл я руками.

— Понимаю, — задумчиво кивнул Грач. — У вас там всегда так. В системе вашей. То ли дело у меня — работа мечты. Пришёл, женщинам в уши налил, мотивировал их, энергии солнца набрался, раздал им обратно. Красота. А ты что? Носишься. как охотничий пёс, бандитов ловишь. А их всех не переловишь, Макс. Я-то по себе знаю, сам когда-то по другую сторону ходил.

— Каждому своё, — улыбнулся я. — Ладно, пойду на допрос. Там следователь новый приехал, из Москвы. Разгребает всю эту муть теперь.

— Удачи тебе, брат, — похлопал он меня по плечу. — Увидимся. Кстати, чуть не забыл: тебе Алька Рыжая привет передавала. Спрашивает, когда заскочишь к ней.

— Заскочу обязательно, — улыбнулся я, тепло вспоминая рыжеволосую красотку. — Ты телефончик мой ей дай, пусть звонит, если что. Номер скрывать теперь смысла нет.

— Ладно, скажу, — Грач вылез и широко улыбнулся, наблюдая, как я завожу машину. — Бывай, Макс.

— Бывай, — ответил я, выезжая из тихого переулка обратно в шумный город.

* * *

Я подъехал к зданию Следственного комитета, припарковал свою «Ниву» у обочины и, выйдя из машины, привычно хлопнул дверцей. Неспешно нажал на кнопку сигнализации, и та громко пикнула. На крыльце курил Паук, переминаясь с ноги на ногу и глядя куда-то вдаль с таким выражением, будто обдумывал глубоко философскую проблему.

— Привет, Женя, — кивнул я, подходя ближе.

Паук встрепенулся и кисло улыбнулся мне, явно пытаясь скрыть внутреннее беспокойство.

— Привет, Макс, — проговорил он тихо, затянулся глубоко и выдохнул густой дым куда-то вверх.

— Чего невесёлый такой? — усмехнулся я. — План не выполнил? Ментов мало в этом квартале закрыл?

— Давай отойдём, потрещим чуток, — серьёзно проговорил Паук и кивнул в сторону газона с аккуратно подстриженными деревьями.

Мы отошли в сторонку и встали в тени густых веток, где разговоры казались тише.

— Понимаешь, Макс, — начал Паук, выбросив окурок и глядя на меня с откровенной досадой, — в кои-то веки мы с тобой нормальное дело раскрутили, масштабное такое, с реальными фигурантами. И что? Всё кому ушло?

— Кому? — переспросил я с любопытством, хотя ответ уже был очевиден.

Паук раздражённо махнул рукой куда-то в неопределённом западном направлении:

— Туда…. В Москву, естественно. Следак этот новый приехал, Сметанин. Материалы все забрал, дело в свое производство принял. Местных следователей даже близко не подпускает. Вообще. Ни к одному, зараза, следственному действию. Даже через письменные поручения, все сам, единолично.

— Да ладно тебе, Жень, — примирительно произнёс я, пожав плечами. — На наш век ещё дел хватит. Первый раз вижу, чтобы следак расстраивался, что дело у него забрали. Обычно ведь как у вас: дело долой — лошадке легче. Или как там ещё говорят… Чем меньше дел у следака, тем здоровее сердце…

Паук криво усмехнулся и пожал плечами, явно не желая признавать, что я прав:

— Да я так, просто ворчу. Наверное, старею уже. Эх, ладно… А ты-то чего сюда припёрся, Макс?

— На допрос. К этому вашему, как ты сказал… Сметанину?

Паук кивнул.

— Точно, Аркадий Львович Сметанин. По прозвищу Бульдог.

— Почему Бульдог? — спросил я.

Паук чуть прищурился и хмыкнул:

— А увидишь его, сразу поймёшь. Такая у него внешность специфическая, да и характер туда же.

Я усмехнулся, представив себе сурового московского следователя с пастью бульдога, и посмотрел на часы:

— Ладно, вот и пойду я с твоим Бульдогом беседовать.

— Давай, — лениво кивнул Паук.

Потом вытащил из пачки ещё одну сигарету и медленно подкурил её, задумчиво глядя мне вслед.

* * *

— Добрый день. Яровой из Заводского ОМВД, — когда я открыл дверь в кабинет, мне сразу же стало понятно, почему этому москвичу дали прозвище Бульдог. Сходство было настолько ярким и очевидным, что удивляться просто не приходилось.

Сметанин оказался приземистым, коренастым мужчиной с плотной и массивной фигурой и короткими ногами. Он был широкоплеч, как заправский штангист, но при этом невысок ростом, словно кто-то сверху слегка его придавил. Эта приземистость создавала впечатление, будто он непрерывно находится в состоянии боевой готовности. Даже обычная рубашка, застёгнутая на верхние пуговицы, туго сидела на короткой и широкой шее, будто вот-вот лопнет от внутреннего напряжения.

Лицо следователя тоже не оставляло сомнений в справедливости его прозвища. Тяжёлая, массивная челюсть, выступающая далеко вперёд, с широким, выпирающим подбородком, придавала ему явное сходство с бульдогом, который не раз оказывался в уличных драках. Скулы широкие и чётко очерченные, словно вырезанные, нос короткий и чуть приплюснутый, явно повидавший немало приключений и неприятных встреч.

Еще глаза. Тёмно-карие, небольшие, с вечным подозрительным прищуром, они смотрели из-под густых бровей пристально и цепко, будто их обладатель в любой момент готов был кинуться вперёд, вцепившись зубами в глотку собеседника.

Он медленно поднял взгляд и без особой радости уставился на меня, не спеша отложил в сторону папку с бумагами и негромко, хрипловато проговорил:

— Проходите, Максим Сергеевич. Присаживайтесь. Нам с вами предстоит важная и обстоятельная беседа.

Кто бы сомневался. Я сел на стул напротив.

— Меня зовут Аркадий Львович. Я следователь по особо важным делам. Прибыл по поручению самого…

Он многозначительно ткнул коротким толстым пальцем вверх, будто намекая на высшие эшелоны власти, находившиеся где-то там, далеко за пределами этого тесного кабинета.

— Я знаю, кто вы, — спокойно проговорил я.

— Замечательно… Максим Сергеевич Яровой, инспектор группы анализа и планирования…

— Нет, — поправил я. — Теперь старший оперуполномоченный отдела уголовного розыска.

— Старший оперуполномоченный, — повторил он, безэмоционально поправляясь. — Да, Максим Сергеевич.

Бульдог не выглядел ни недоброжелательным, ни враждебным. Он был абсолютно безучастен, словно матерый пес, уже давно уставший от жизни и вынужденный снисходительно общаться с каким-то молодым щенком. Он говорил нехотя, будто заставлял себя произносить каждое слово. Но за этой показной апатией я ясно видел аналитический ум и опыт старого сыщика. Он уже бегло осмотрел меня, внутренне молча дал мысленную оценку. Каждое его слово и движение были тщательно выверены, хотя выглядели они вполне естественно, будто возникали сами по себе в непринуждённой беседе.

— Скажите, Максим Сергеевич… — начал он, когда записал мои данные и дату рождения, неуклюже тыкая толстыми короткими пальцами по клавиатуре маленького ноутбука, набивая всё это в протокол допроса. — Как так получилось? Вы, будучи невооружёнными, отправились задерживать вместе с Зуевым и Шульгиным опаснейшего преступника? Судя по записям журнала регистрации выдачи табельного оружия в КХО — пистолет в вашей компании был только у Шульгина.

— Мы надеялись взять Валькова тихо и быстро, — пояснил я. — Оружие не получали, потому что действовать нужно было оперативно. Некогда. Поступила срочная информация о местонахождении Валькова. Я лично был за то, чтобы вернуться в дежурную часть и получить оружие из комнаты хранения, но Зуев сказал, что справимся и так. Он, как старший по должности, настоял на том, чтобы мы выдвигались немедленно.

О том, что я был вооружен до зубов нелегальными стволами, следаку из комитета знать вовсе не обязательно.

— Зуев, значит, настоял? — многозначительно повторил следователь.

— Да, — подтвердил я коротко. — Он же врио… был. За главного в отделе.

— Насколько я знаю, — медленно произнёс Бульдог, глядя на меня пристально, — его хотят представить к награде… посмертно, орден Мужества, кажется.

— Что в этом такого? — вопросом на вопрос ответил я.

Ведь он мне это не просто сообщал, он как бы спрашивал — что это такое и как так.

— Он был старший… подполковник… и он погиб…

— Бывает в нашей работе, к сожалению.

— Шульгин ранен, тоже — опытный оперативник.

Он показательно окинул меня взглядом и подытожил:

— А на вас ни царапины.

— Повезло, — пожал я плечами. — Мне вообще в последнее время часто везет. Вот думаю даже лотерейные билетики начать покупать.

— Странно все это, — ровно произнёс Бульдог, не подчеркивая слова никакими ухмылками.

— Почему? — я изобразил искреннее удивление.

— Я же исхожу из логики происходящего. По сути, именно вы задержали киллера Рябинина. Я уже знаю, что он работал на Валькова — мы много чего нарыли на обысках. Вы участвовали в операции по поимке Валькова. Именно вы загнали его в угол и сбросили вниз на торчащую арматурину. Такое ощущение, что вы были его лютым врагом. Вы спрашиваете, почему странно? Почему же он стрелял в кадровика?

— Во-первых, — возразил я, — никто его на арматурину не толкал. Крыса пыталась сбежать, получилось у неё неудачно. А во-вторых, этот вопрос нужно было задать самому Валькову. Может быть, позиция для выстрела была выбрана так, что удобнее было стрелять в идущего впереди. Владимир Ильич был, как я прекрасно помню, на несколько шагов впереди меня. Этим он, вероятно, и спас мне жизнь. Я ему за это, конечно, благодарен. Даже страшно представить, что могло бы произойти, окажись я впереди.

— И еще… — задумчиво продолжил Сметанин, не сводя с меня взгляда, — вы же знали, что Вальков будет там. И будет стрелять. Говорите, «срочная информация» была? Но какая же она срочная, если вы заблаговременно отправили на заброшенный завод Шульгина, а сами с начальником кадров прибыли гораздо позже. Вы знали, что Вальков там будет. Как-то не вяжется.

— Шульгин прибыл ненамного раньше нас, — стал уже откровенно врать я. — Мы просто разминулись. Тут у вас недостоверная информация.

Под его внимательным взглядом я продолжил, держа голос ровным, как на докладе:

— Мы получили оперативную информацию о местонахождении Валькова и решили ее реализовать. Все решения принимал подполковник Зуев. Мне повезло быть исполнителем под руководством опытного руководителя.

— Почему же тогда вы не вызвали дополнительные силы, спецназ? — спросил он даже слишком мягко.

Будто уточнял у какого-нибудь курьера, когда привезут его заказ. Или желал узнать у официанта, какие в заведении приняты чаевые.

— Не было времени, я ведь говорил. А потом, я лично, если честно, не особо-то верил, что информация о местонахождении Валькова подтвердится, — спокойно и доверительно заговорил я. — Можно сказать, мы выехали туда больше для галочки. Это, конечно, между нами, Аркадий Львович, не под протокол. По телевидению теперь показывают всё иначе: мол, заранее подготовленная и хитро спланированная операция. Но вы же сами понимаете, в нынешних условиях и в нашей стране СМИ обязаны подчёркивать роль государства и правоохранительных органов как основную и решающую. Любые факты борьбы с преступностью освещаются с героическим подтекстом. Собственно, я с этим принципом согласен, наш имидж, я имею в виду органы, нуждается…

Я не стал заканчивать фразу.

— Вы очень умный, — чуть сощурившись, заметил следак без особого энтузиазма.

— Ну что вы, Аркадий Львович, — усмехнулся я. — Я просто смотрю новости и анализирую. Мир очень быстро меняется, хочется поспевать за ним.

Он кивнул, продолжая печатать своими толстыми короткими пальцами на маленьком ноутбуке.

— Скажите… Из какого оружия вы прострелили Валькову плечо?

Про левый «Глок» я ему конечно не сказал.

— Из оружия Шульгина, — уверенно ответил я, зная, что ранение получилось навылет и пулю не нашли. — Когда Колю ранили, я взял его пистолет. Об этом уже говорил.

Калибр «Глока» — девять миллиметров, как у макарыча. И по мягким тканям, сквозь которые прошла пуля, не определишь, из какой модели ее выпустили. А гильзы я подчистил. Собрал.

Пауза. Только слышен шелест клавиш ноутбука.

— А вот тот человек, который внезапно погиб на стадионе, тот якобы зависимый, что вколол себе инъекцию с сильнодействующим ядом… — Бульдог поднял взгляд и внимательно посмотрел на меня. — Вы с Владимиром Ильичом Зуевым ведь стали невольными свидетелями его смерти?

— Ну да. Я сдавал физо, нормативы в связи с переводом на вышестоящую должность. Какой-то придурок вдруг начал корчиться прямо на беговой дорожке. Мы подошли ближе, думали, может, приступ какой, а он уже успел себе шприц вколоть. Яд какой-то. Я же не эксперт. Мало ли у нас суицидников? Вам ли этого не знать, Аркадий Львович.

— Знаю, знаю, — пожевал он губу. — Но есть одна странность. Погибший оказался в федеральном розыске. Виктор Синельников, киллер. Убийца. Работал в паре с ещё одним человеком по имени Тарас. Других данных по нему у нас пока нет. Всегда работали вдвоём.

Тарас давно на том свете, — хмыкнул я про себя, вспоминая ловушку-самострел из обреза. Так, значит, звали второго спеца. Не знал… а вслух, конечно, я сказал другое.

— Вот как… Киллер, значит. Тогда это вообще замечательно. На одного ублюдка, простите, стало меньше, — усмехнулся я.

— Только вот его партнёра, сообщника Тараса мы нигде не нашли. А Виктор погиб. Что же он делал в Новознаменске? Как вы считаете?

— Это знает, наверное, только сам Виктор, — пожал я плечами. — К сожалению, его теперь не спросишь. Мы с Зуевым вам точно ничем не помогли бы — мы и заговорить с ним не успели.

— А вы, случайно, сами не помогли Виктору Синельникову воткнуть в себя этот шприц? — вдруг задал прямой вопрос следователь.

— Да нет, что вы, откуда такие теории, — я постарался выглядеть максимально расслабленно и убедительно. — У вас же есть показания Зуева. Если мне не верите, почитайте их. Там чётко написано: мы приехали сдавать нормативы. Увидели наркомана… ну, тогда мы подумали, что наркоман. Он ширнулся, задергался. Оказание первой помощи было неуместным — умер почти мгновенно, признаки были очевидные. Мы сделали сообщение в «02». Сообщение зарегистрировано, запись звонка есть. Вы же прекрасно знаете, что все звонки в дежурную часть записываются.

— Да, я слушал эту запись, — задумчиво кивнул Бульдог. — Голос вашего начальника кадров был уж слишком взволнованным, когда он сообщал о смерти этого, так называемого, наркомана, которого он видел впервые в жизни.

— Ну, знаете ли, Аркадий Львович, — развёл я руками, — люди по-разному реагируют на смерть. Кадровик наш — да простит меня покойный, книжный червь. Что с него взять? Увидел, как человек корчится, пена изо рта, глаза навыкат, страшное дело. Вот и занервничал.

— А вы, значит, не занервничали? — с лёгким прищуром произнёс следователь. — Вы-то не книжный червь?

— Я ещё книжнее, — с сарказмом бросил я. — Так занервничал, что даже позвонить не сумел. Зуев мне приказал звонить, но я пальцами по циферкам попасть не мог.

— Ясненько, ясненько, — пробормотал Бульдог, качая головой. — Странный у вас городок, Максим Сергеевич. Интересно мне тут будет поработать.

Он ещё раз глянул на экран ноутбука, быстро пробежался глазами по тексту, щелкнул мышкой. Принтер на тумбочке загудел и выплюнул напечатанные листы.

— Ладно. Ознакомьтесь с протоколом допроса, напишите: «С моих слов записано верно, мной прочитано». И распишитесь, что права и обязанности вам разъяснены. Вот здесь ещё подпись поставьте.

— Да знаю я, — отмахнулся я от его объяснений и взял ручку. — Не первый раз.

* * *

Карл Рудольфович Ландер, знаменитый на всю область и далеко за её пределами психотерапевт, подъехал к небольшому офисному зданию в тихом районе Новознаменска. Его спортивная двухдверка слегка не вписывалась в местный пейзаж, выделяясь своим нарочитым блеском и подчёркнутой молодёжностью. Сам профессор не стеснялся запоздалого кризиса среднего возраста, напротив, будто бравировал им.

Небольшой офис раньше был обычным магазином, но сейчас его полностью переоборудовали под кабинет психотерапевтической помощи. На входной двери висела аккуратная табличка с именем врача, его специализацией и графиком приёма. Карл Рудольфович вошёл внутрь, придерживая тяжёлую стеклянную дверь рукой.

В небольшом, светлом холле за стойкой ресепшена сидела секретарша Верочка — женщина неопределённого возраста, неизменно вежливая и аккуратная до кончиков пальцев. Её рабочее место было безупречно чистым: рядом с компьютером лежал журнал, стояли карандашница и телефон. Возле стойки располагалась пара удобных кресел и низкий столик, на котором были разложены свежие номера психологических журналов и буклеты про стресс и тревогу. На стенах были развешаны неброские картины в мягких, пастельных тонах, а в углу располагались крупные фикусы в массивных горшках.

— Доброе утро, Карл Рудольфович, — Верочка вздохнула с лёгкой улыбкой. — Вам снова звонили. Опять приглашали в Москву, предлагают место в институте Сербского. Ещё из какой-то частной клиники звонок был, уже устала отказывать. Я, конечно, понимаю, что для вас Новознаменск — родной, но почему вы не рассмотрите такие предложения? Конечно, я рада, что вы остаётесь, иначе я бы работу потеряла, но… что вас здесь держит, не вполне всё же понимаю.

— Верочка, — хитро улыбнулся Ландер, аккуратно поправляя неизменную бабочку на шее, — родина не там, куда зовут, а там, где ты по-настоящему нужен.

Верочка улыбнулась, глядя на профессора снизу вверх с неприкрытым восхищением. Она давно знала всю его биографию почти наизусть: и про научные статьи, публиковавшиеся в серьёзных зарубежных журналах, и про регулярные приглашения на престижные международные конференции, и про инвесторов частных клиник, мечтавших заполучить такого высококлассного специалиста. В глубине души она немного гордилась, что работает рядом с человеком, имеющим имя мирового уровня. Однако почему Карл Рудольфович упорно оставался в этом городе, было ей не совсем ясно.

Сам же профессор всё молчал, загадочно улыбаясь своим мыслям, и в этой тишине прошёл в кабинет, отделённый от холла плотной непрозрачной дверью. Его рабочее пространство было просторным, выдержанным в спокойной, нейтральной цветовой гамме. Светло-бежевые стены, мягкий рассеянный свет ламп и плотные жалюзи, регулирующие дневной свет. Вдоль одной из стен стояли массивные книжные шкафы, заполненные аккуратно расставленными томами и папками с документами. В центре находился письменный стол из тёмного дерева, за которым профессор проводил консультации, а напротив расположилось удобное кожаное кресло для посетителей, специально предназначенное для долгих, доверительных бесед.

Рядом с креслом стоял маленький столик, на котором располагалась коробка с бумажными салфетками — неотъемлемая часть любого психотерапевтического сеанса. На полу лежал небольшой ковёр с коротким ворсом. Отсюда целенаправленно были убраны лишние предметы и яркие детали, ничто не отвлекало клиентов от беседы. В кабинете едва уловимо пахло травяным чаем и книгами.

Карл Рудольфович сел за стол и открыл ноутбук. В глубине души он хорошо понимал, что Верочка права. Но дело было не в патриотизме и даже не в привязанности к месту. Просто именно здесь, в небольшом по меркам мегаполисов и ничем не примечательном Новознаменске, решались гораздо более важные и сложные вопросы, чем можно было бы предположить. Именно здесь находились люди, которым он был по-настоящему необходим.

В последнее время Ландер вёл приём, в основном, в частном порядке. В государственной клинике он числился, скорее, номинально, но руководство держалось за него, уважительно и с явным попустительством, потому что он был единственным доктором медицинских наук не только в клинике, но и во всём городе.

Проводив очередного клиента, типичного городского невротика — вечно обеспокоенного менеджера среднего звена с бессонницей, тревожностью и паническим расстройством, — профессор аккуратно выписал ему рецепт и протянул его секретарше:

— Верочка, поставьте, пожалуйста, печати на рецепт. У меня сегодня больше никого нет?

— Нет, — ответила Верочка и тут же улыбнулась, явно надеясь закончить пораньше.

— Ну что ж, тогда можете быть свободны. Я ещё посижу, поработаю, изучу пару свежих статей по нейрокогнитивным методикам. В последнем номере «Neuropsychology Review» вышли очень интересные материалы, хочу внимательно ознакомиться.

Верочка обрадовалась и тут же чуть смущённо произнесла для вида:

— Ну как же так, рабочий день ещё не закончился. Я могу посидеть, звонки принимать…

— Какие звонки, Верочка? — улыбнулся Ландер. — Кто будет звонить в это время? Всё, идите домой, отдыхайте.

Верочка ловко сложила бумаги за стойку и быстро собрала сумочку.

Как только секретарша упорхнула, Карл Рудольфович запер за ней дверь на ключ изнутри, тщательно опустил все жалюзи на окнах и выключил основной свет в холле, чтобы с улицы никто не мог заметить, что в здании кто-то есть. Он негромко насвистывал одну из мелодий Вагнера — «Полет валькирий».

После этого профессор надел поверх своего строгого костюма белый медицинский халат, выглядевший так, словно подходит и для хирургической операции, достал из кармана ключи и прошёл вглубь здания. Там, за хозяйственным блоком, располагалась старая кладовая. Её дверь, облепленная облезшей от времени самоклеящейся плёнкой, резко контрастировала с ухоженным офисом, однако под этой обшарпанной плёнкой скрывалась толстая железная конструкция, похожая на бронированную дверь бункера.

Ландер аккуратно вставил первый ключ, провернул его, затем достал второй, вставил — и только тогда открыл дверь. Толстый слой звукоизоляционного материала плотно прилегал к косяку. Внутри была самая обычная кладовка — лампочка, покрытая засохшими пятнами краски, старые швабры, ведра и моющие средства, потертые железные стеллажи, заставленные всякой хозяйственной ерундой. Ничего подозрительного на первый взгляд.

Но доктор уверенно прошёл дальше и уверенным движением отодвинул один из стеллажей в сторону, тот отъехал легко и без дребезга, на скрытом шарнире, открывая ещё одну дверь. Эта дверь уже была современной и открывалась с помощью отпечатка пальца. Карл Рудольфович приложил палец к сканеру, дверь с тихим щелчком открылась, пропуская его в проход вниз по полутёмной лестнице. Он захлопнул дверь за собой и оказался в полумраке небольшой подземной лаборатории.

Помещение выглядело странно, словно затерянное во времени. Тусклый свет падал на стальные столы и стулья. Окон не было, воздух был прохладным и слегка влажным, вдоль стен стояли стеллажи с колбами, мензурками и пробирками. Несколько клеток с белыми крысами тихо поскрипывали, их обитатели копошились, шуршали подстилкой и нервно дёргали хвостами.

На одном из столов стоял старый громоздкий компьютер с выпуклым экраном, светящийся зелёноватым отсветом. Повсюду лежали стопки научных журналов, исписанные блокноты и толстые амбарные книги с многочисленными пометками. На верхней книге лежал старый пленочный диктофон «Sony» для мини-кассет.

Профессор присел на железный стул, взял в руку диктофон, нажал кнопку записи и негромко произнёс:

— День седьмой, объект номер двенадцать дробь шесть. По-прежнему проявляет выраженные признаки агрессии и сопротивления базовым инструкциям. Ежедневно внутривенно вводится экспериментальный препарат в дозировке 50 миллиграммов, разовая инъекция. Медикаментозное воздействие сопровождается гипнотическими сеансами, направленными на подавление волевой активности и корректировку когнитивных реакций. Состояние объекта в настоящее время демонстрирует умеренную податливость, однако наблюдаются стойкие рецидивы агрессивного поведения после окончания действия препарата. Рекомендую увеличить продолжительность гипнотических сеансов с целью закрепления положительной динамики в когнитивной сфере и повышения порога эмоционального раздражения…

Ландер щёлкнул кнопкой «стоп», задумчиво посмотрел на старый диктофон и положил его обратно на стол. Потом поднялся, подошёл к клеткам с крысами, внимательно наблюдая за поведением животных.

Профессор будто выполнял рутинную лабораторную работу, но в глубине его глаз сверкало странное удовлетворение человека, уверенного в важности своих исследований и способного оправдать любые средства ради достижения цели.

Профессор шагнул к лабораторному холодильнику, прозрачные дверцы которого отливали мягким голубоватым свечением. Он привычным движением открыл дверцу, достал оттуда аккуратно упакованную ампулу с препаратом, вскрыл ее и ловко набрал жидкость в шприц, потом направил его вверх и выпустил воздух с тонкой струйкой верхней фракции вещества.

Из лаборатории дальше вела еще одна дверь. Массивная, тоже с цифровым сканером. Профессор приложил палец. Замок с негромким щелчком отозвался, и дверь распахнулась. За ней было небольшое помещение с тусклым освещением, разделённое внутри на две части прочной металлической решёткой, через которую с трудом проникал полумрак.

— Ну что, пациент номер двенадцать дробь шесть, — негромко и почти ласково произнёс доктор, — пришло время делать процедуры.

За решёткой, на железной койке с облезлым матрасом, сидел здоровый, но явно изможденный бугай с затравленными глазами. Кабан, увидев доктора, стиснул зубы и процедил с яростной ненавистью:

— Сука… Что ты задумал? Лучше убей сразу! Я больше не дам тебе колоть эту дрянь.

— Ну-ну, — спокойно ответил доктор, подходя ближе к решётке и разглядывая подопытного с любопытством энтомолога. — Протяни-ка мне свою руку и поработай пальчиками. Давай, не капризничай.

— Пошёл ты! — рыкнул Кабан, и в глазах его на миг блеснула дикая, неподдельная ярость.

Это был тот самый человек, который когда-то нападал на Ярового, от которого тогда пришлось спасать молодого поэта в пивной. Впрочем, об этом Ландер не знал. Сейчас от прежнего бесстрашного бугая почти ничего не осталось — он походил на затравленного раба, озлобленного и одновременно напуганного до смерти.

— Как хочешь, — спокойно сказал профессор и вытащил из кармана халата небольшой пульт. Он непринужденно нажал кнопку, и мгновенно по решётке, кровати и железному полу помещения пробежал электрический разряд. Кабан инстинктивно поджал ноги, пытаясь спрятаться на кровати, но ток настиг его, пронзая всё тело резкой, болезненной судорогой. Он заскрипел зубами, мучительно и жалобно застонав:

— Хватит… хватит! Прошу, не надо… я всё сделаю…

— Вот это другое дело, — улыбнулся доктор, отпуская кнопку на пульте. — Протяни мне руку через решётку. Вот так, хороший мальчик.

Кабан, тяжело дыша и едва переставляя ноги, покорно подошёл к решётке, протянул массивную, покрытую шрамами руку. Профессор уверенно и быстро сделал инъекцию. Инъекцию того самого вещества, что он когда-то вводил Дирижёру по просьбе Валькова.

Дирижер! Ах, какой же это был перспективный экземпляр, с сожалением подумал он. Не то что это примитивное быдло. Но выбирать не приходится — работаем с тем, что есть. Жалко только, что Вальков не сумел уберечь такой ценный кадр.

Закончив, доктор убрал шприц и внимательно посмотрел на своего пациента:

— Теперь отдыхай, дружок. Впереди ещё много работы.

Кабан безвольно сел обратно на койку, тяжело оперся о стену и закрыл глаза, уже погружаясь в мучительный полусон, навеянный введённым препаратом. Доктор удовлетворённо кивнул сам себе и вышел из помещения, плотно заперев дверь и приглушив за собой свет. Он насвистывал мелодию Вагнера.

Глава 4

Вечером после работы я вернулся домой. Ну, как домой — в свою комнату в общежитии. А если уж совсем точно, то в комнату Шульгина. Переезжать обратно в съёмную квартиру я пока не торопился. Нужно убедиться, что вся оставшаяся от Валета гвардия сметена подчистую. Если что — мне как-то спокойнее наносить удары по криминалитету, зная, что живу в окружении ментов, а не в богом забытой хрущёвке среди гражданских.

Я принял душ, потом собирался сварить себе пельмешек. Готовкой я особенно никогда не увлекался, и пельмени были моим проверенным способом восстановить силы быстро и без лишних хлопот. Современные все эти доставки я пока не очень жаловал.

Едва я собрался идти на общую кухню, как в дверь осторожно постучали. Я напрягся по старой привычке. Мгновенно отставив кастрюлю, я быстро и бесшумно достал из тумбочки пистолет и привычно сунул его в широкий карман махрового халата, что был на мне. Халат этот принадлежал Шульгину, и он сам разрешил пользоваться любыми вещами, что найду у него в шкафу. Я не любитель надевать чужое, но халат пришёлся мне по душе сразу — карман в нём был как будто специально сделан под оружие.

— Кто там? — спросил я, отходя чуть в сторону от двери. Привычка ожидать пулю, пробивающую хлипкие двери, ещё крепко сидела в голове. В такие моменты сознание работало как отточенный механизм — если даже пальнут на звук голоса, непременно промажут.

Но опасности не оказалось. Из-за двери громко, бодро и совершенно беззаботно прощебетал знакомый женский голос:

— Это соседка!

Я отворил дверь. На пороге стояла Ирка, соседка по этажу. Одетая явно не по-домашнему: новенькие джинсы, пестрая футболка с каким-то модным принтом, волосы аккуратно уложены, макияж — словом, выглядела она вполне «на выход».

— Привет, — улыбнулась девушка, весело поглядывая на меня.

Глаза её при этом слегка скользнули по моему-чужому халату и мокрым волосам, с которых на шею ещё стекали капли воды.

— Привет, Ир, — ответил я. — Что-то случилось?

— Да нет, ничего, — продолжала улыбаться она, не сводя с меня глаз. — Просто решила зайти узнать, как ты тут поживаешь. Давно не виделись, сосед.

— Проходи, конечно, — я посторонился и кивнул ей, пропуская.

Ирка прошмыгнула в комнату. От нее приятно пахло шампунем, лёгкими духами и чем-то таким неуловимым, трепетным, от чего на душе становилось как-то радостнее. Признаться, я давно уже отвык от такой простой, мирной жизни, где можно вот так вот запросто в гости. Но ничего, привыкну снова. Как говорится, к хорошему привыкаешь быстро.

— Садись. Пельмешки будешь? Сейчас сварю, — проговорил я с лёгкой шутливостью, давая понять, что у меня тут обычный мужской вечер, и никакого особого романтического меню для дам не предусмотрено. Ну или, в крайнем случае, соль могу одолжить.

Но Ирке соль была ни к чему. Она, будто не расслышав моих слов, с улыбкой уселась на табурет и оживлённо защебетала:

— Ой, слушай, Макс, я тут подумала… Мне на работе пациенты в благодарность постоянно то шампанское, то вино, то конфеты дарят. Уже не знаю, куда всё это девать. Почему-то все люди уверены, что врачи только и делают, что пьют шампанское и едят конфеты. Хоть бы раз колбасу принесли, честное слово! В общем, хочешь, я с тобой поделюсь?

Я пожал плечами, улыбнулся:

— Ну как-то мужчине не комильфо подарки от женщины принимать, тебе не кажется?

— Да какие там подарки, Максим! — отмахнулась она. — Я же говорю, девать их уже некуда. Ой, короче, чего я спрашиваю? Погоди секунду, не закрывайся!

Она быстро метнулась к себе в комнату и вернулась уже с бутылкой вина и коробкой конфет, тут же сгрузив их мне в руки:

— Вот, держи. Это вино, кстати, хорошее. Ты не пробовал?

Я с сомнением покачал головой:

— Нет, вроде.

— Да ты что? Это тебе не кислушка какая-нибудь из «Пятёрочки» по акции. Давай, бокалы тащи, сейчас попробуешь.

— Так мне же завтра на работу, Ир…

— Мне тоже завтра на работу, — махнула рукой она. — Мы же чуть-чуть, просто попробуем. Да?

— «Мы»? — хитро прищурившись, переспросил я. — А я думал, это только для меня.

— А-ай, Макс, ну ты же не будешь один пить, ты же не алкоголик какой-нибудь. Давай, в общем, бокалы!

— Да у меня и бокалов-то нет.

Ирка выразительно вздохнула и закатила глаза:

— Ой, всё приходится делать самой. Не закрывайся, сейчас приду.

Она снова умчалась к себе и вернулась уже с двумя изящными бокалами на тонких ножках. Я про себя подумал, что сейчас она ещё спросит, нет ли у меня свечки или аромалампы. Что-то мне подсказывало, что вечер будет интересным и явно не таким, каким я его сам себе планировал. Впрочем, подумал я, почему бы и нет? Отдыхать и расслабляться ведь тоже иногда нужно.

Мы сели за стол, я разлил вино, с удивлением обнаружив, что у этого так называемого хорошего вина пробка не из пробкового дерева, а с резьбой, и штопор не нужен. Мы негромко чокнулись бокалами и отпили.

— Ну как? — с любопытством спросила она, глядя, как я пробую напиток.

Эх… Щас бы писят текилы, щепотку соли и дольку лимона, подумал я. Но вслух сказал другое.

— Великолепно, — с серьёзным видом кивнул я, хотя в вине не особо разбирался.

Потому как в наше время оно считалось скорее женским напитком. В моей прежней жизни менты пили водку, а когда зарплаты перестали платить и водка стала дорогой, мы не брезговали и спиртом. Нет, не тем «Роялем», что продавали в бутылках с красивыми этикетками, а настоящим конфискатом, который изымали на подпольных спиртовых точках. В девяностые такие точки были в каждом уважающем себя дворе, где местным алкашам и простым работягам наливали дозу спирта от ста грамм до нескольких литров. И разбавленный, и неразбавленный.

— Опиши, что чувствуешь? — не унималась Ирка.

— Замечательный букет, — продолжал я, изображая знатока и задумчиво глядя в бокал. — Тонкое послевкусие, чувствуются нотки… э-э-э… — Я незаметно глянул на этикетку и уверенно добавил: — Мускат?

Ирка восторженно хлопнула в ладоши:

— Точно, Макс! Ты просто настоящий сомелье!

— Да какой из меня сомелье, — усмехнулся я. — Просто сериалов насмотрелся и умные слова запомнил.

Ирка вдруг осмотрелась по сторонам и с лёгким укором сказала:

— Слушай, а чего мы в тишине сидим? Давай музыку хоть включим.

— Да у меня и магнитофона-то нет…

— Магнитофона? — засмеялась Ирка. — Ты хотел сказать, блютуз-колонки?

— Ну да, колонки.

— Так вон же у тебя виниловый проигрыватель стоит, — кивнула она на раритетный аппарат, который стоял под полками с пластинками, которые так трепетно коллекционировал Шульгин.

— Я его даже ни разу не включал, — попытался я оправдаться. — Не знаю как.

— Ой, да там всё просто! Сейчас загуглим, заютубим, и всё заработает.

Она уже тыкала пальцем в экран телефона, пытаясь найти инструкции, хотя я прекрасно знал, как включить подобный проигрыватель. Просто надеялся как-то от музыки отвертеться.

— Макс, а ты вообще что обычно по телеку смотришь? Какую музыку слушаешь? — поинтересовалась Ирка, не отрываясь от экрана.

— Я? Ну… — стал вспоминать передачи, которые живы и сейчас. — КВН люблю.

— О, КВН! Я тоже его люблю!

— С Масляковым?

— Пельш ведет.

— Да? Это который «я угадаю мелодию с трёх нот»?

Ирка удивлённо уставилась на меня:

— Чего?

— Не важно.

Эх, молодёжь, вздохнул я про себя.

Ирка вдруг стала серьёзной и негромко спросила:

— Макс, ты не против, что я вот так вот нагрянула, с вином и музыкой пристаю тут?

Я почесал бровь. Вот даёт соседка.

— Да нет, всё нормально, чего ты?

— Просто на работе начальница гавкает, пациенты нервничают, дети капризничают, голова уже кругом идёт. Детей на сегодня маме сплавила, вот и вечер свободный выдался. А одной как-то тоскливо. Чувствую, скоро стресс словлю, а там уже психосоматика попрёт…

— Так у вас же в поликлинике МВД, вроде, психолог есть, поправил бы тебе психическое здоровье прямо по месту твоей работы.

— Психолог, одно название, — махнула рукой Ирка и тяжело вздохнула. — У него в кабинете, знаешь, ещё аквариум стоит. Я захожу как-то, спрашиваю: «А вам аквариум-то зачем, вы же рыбок всё равно кормить забываете?» А он мне на полном серьёзе отвечает, мол, для пациентов это — наблюдать за рыбками, стресс снимать. Успокаивает, говорит.

Ирка выразительно закатила глаза, и я невольно улыбнулся, представив, как именно она это всё говорила психологу.

— Ну и что, помогает рыботерапия? — усмехнулся я.

— Ага, ещё как! Гляжу я в аквариум этот, а там одна рыбка уже кверху брюхом плавает, а остальные её обгладывают. Вот такой у нас психолог. Антистресс, блин.

Мы одновременно рассмеялись, и Ирка вдруг снова оживилась:

— Слушай, так что, музыку-то мы сегодня включим или нет? Ты обещал.

Я вздохнул и уже без отговорок направился к проигрывателю. Воткнул вилку в розетку, начал перебирать пластинки. И тут снова наткнулся на знакомую обложку. Поставлю свою пластинку. Ту самую, которая когда-то была моя. Как она оказалась у Шульгина, бог весть. Мало ли что могло случиться за столько лет.

Пока я задумчиво вертел в руках эту пластинку, Ирка с бокалом вина в руке уже стояла рядом и с любопытством разглядывала проигрыватель, поставив бокал на аппарат:

— А это что за кнопочка такая интересная? А вот этот переключатель за что отвечает?

— Осторожнее, Ир, бокал-то поставь куда-нибудь в другое место, — попытался я предупредить её, но было поздно.

Она неудачно повернулась, локтем задела бокал, и вино полилось прямо на раритетный аппарат. В ту же секунду что-то громко заискрило, зашипело, замигало, и в комнате явственно запахло палёной проводкой.

Ирка испуганно выпучила глаза и тут же прикрыла ладонью рот:

— Ой, Максим… Я не хотела, честно-честно…

— М-да-а, — протянул я задумчиво, оценивая ущерб и пытаясь не ругаться. — Теперь Шульгин точно будет не рад. Это ж его любимый, редкий проигрыватель.

Ирка тут же загорелась идеей исправить ситуацию:

— А давай мы ему новый купим? Ну, прямо сейчас на маркетплейсе закажем и всё!

— Ир, понимаешь, новая техника и раритет — это вещи абсолютно разные, их нельзя сравнивать.

— Ну да, конечно, новая круче, да? — с надеждой посмотрела на меня Ирка.

— Нет, наоборот, старинный и есть раритет, его ценность не в новизне, а как раз в возрасте и редкости, — вздохнул я. — Впрочем, что я тебе объясняю… Ладно, не парься, сам разберусь. Отремонтирую.

— Ты что, умеешь чинить такую технику? — удивилась она, широко раскрыв глаза.

— Конечно, нет. Что, я похож на мастера бытовой техники? — я усмехнулся и пожал плечами. — Отдам кому-нибудь, найду специалиста.

— Ой, у меня же знакомый есть один, часовщик! Золотые руки, между прочим, любую штуку починить может. Правда, сейчас бухает сильно.

На лице у нее снова нарисовались стресс и психосоматика.

— Часовщик? — я удивлённо приподнял бровь. — А часовщик тут при чём вообще?

— Ну, не знаю, там крутится и тут крутится, — с сомнением протянула Ирка. — Главное ведь, что он специалист хороший. Просто сейчас часы никто почти не носит, работы у него мало, вот он и пьёт от безделья. А так руки-то золотые.

Я задумался. Честно говоря, самому заморачиваться с поисками мастера и договариваться совершенно не хотелось. Если уж Ирка готова всё устроить сама, а я оплачу, то почему бы и нет.

— Ну ладно, позвони своему часовщику, спроси, может, и правда возьмётся.

— Отлично! Сейчас наберу, — тут же радостно защебетала Ирка и потянулась к телефону.

* * *

Мы сидели за столом, пили вино и тихо разговаривали. Ирка, расслабившись, качала ножкой, мягко выгибая спину. Её взгляд, скользил по комнате и время от времени останавливался на мне. В её больших глазах отражалась какая-то грусть, тонкая и женская, словно тоска по тому, чего очень хотелось, но никак не удавалось получить.

— Знаешь, Макс, — заговорила она вдруг чуть тише, голосом доверительным и слегка хмельным, — сразу видно, что ты хороший парень. Прямо чувствуется это.

Я промолчал, неопределённо улыбнувшись, не зная, что сказать в ответ. А Ирка, вздохнув, продолжила откровенничать:

— Мне всё как-то не везёт с мужиками, представляешь? Вот честно, без вранья. На работе, в поликлинике, конечно, подкатывают всякие… в основном, женатики, конечно. Ну сам знаешь, как оно бывает.

Я кивнул, осторожно отхлебнув из бокала. Сказать-то и правда было нечего. Ирка помолчала пару секунд, затем внимательно посмотрела на меня и уже прямее спросила:

— У тебя-то, наверное, много женщин, да?

— Ну-у… — протянул я задумчиво, не зная, как правильно ответить на столь щекотливый вопрос. — Всякое бывает.

— Вот видишь, — тихо вздохнула Ирка и снова посмотрела куда-то в сторону. — А я устала уже одна. Иногда так хочется, чтобы просто рядом кто-то нормальный был. Не какой-то там временный прохожий, а человек, понимаешь?

Я понимающе кивнул, не перебивая её и давая возможность высказаться.

Ирка подвинулась чуть ближе, словно ощутив во мне надёжного слушателя, и начала рассказывать свои проблемы. Какие-то простые, казалось бы, житейские истории о детях, которые постоянно требуют внимания, об усталости после смен в поликлинике, о вечной нехватке денег, времени и сил. Но я чувствовал, что за этой простой бытовой усталостью скрывается что-то большее — глубокая тревога, женское одиночество и боязнь. Боязнь не справиться с жизнью в одиночку.

Она говорила негромко, и я внимательно слушал её, иногда вставляя что-то поддерживающее. Ирка постепенно расслаблялась, её голос становился чуть увереннее. Казалось, эти проблемы она долго держала в себе, тщательно скрывая от всех, и только теперь смогла кому-то открыться.

— Ты знаешь, — продолжала она уже почти шёпотом, — я иногда ночью просыпаюсь и думаю: а что будет дальше? Как я одна с двумя детьми? Вот так и буду всегда сама? Ведь годы-то идут, Макс. Дети скоро подрастут, уйдут, а я останусь одна. Страшно это.

Я мягко улыбнулся:

— Ир, всё будет нормально. Ты хорошая, сильная. Всё у тебя получится.

— Спасибо тебе, Макс. Прости, что я тут разнылась. Наверное, вино виновато… Пьяное оно какое-то. Хи-хи.

— Ничего страшного, — улыбнулся я. — Для того друзья и нужны, чтобы иногда выслушать.

Мы ещё долго говорили обо всём и ни о чём, пока вечер не перетёк в глубокую, почти ночную тишину. И, честно говоря, я вдруг ощутил, что такие простые разговоры и обычные человеческие посиделки мне самому нужны не меньше, чем ей.

А после я ее проводил до комнаты, и мы попрощались как старые друзья.

* * *

Проигрыватель я всё-таки отдал в ремонт Иркиному часовщику. Мужик оказался удивительно дотошным и обстоятельным, хотя руки у него заметно дрожали, явно со вчерашнего похмелья. Взяв аппарат, он тут же осмотрел его со всех сторон, покачал головой и задумчиво цокнул языком.

— Вещица-то серьёзная, — протянул он с уважением, ощупывая тяжёлый деревянный корпус. — С такими аппаратами я раньше работал, давно, это починить можно. Но аванс не помешал бы…

Я только усмехнулся и покачал головой:

— Утром стулья — вечером деньги. Или вечером стулья — утром деньги, как там у классиков-то?

— Вечером деньги, утром стулья, — с готовностью поправил меня часовщик, но я не уверен, что сказал он правильно. — Будет всё путём, не волнуйся. Я с такими вещами ещё в советские времена дело имел. Радиолюбителей у меня знакомых море — любую редкую запчасть достанут, будь спок.

Он бодро кивнул. На всякий случай я пообещал, что деньгами не обижу, если всё будет сделано по-человечески. Его лицо сразу просветлело и стало куда более оптимистичным.

Часовщик не соврал. Буквально на следующий день аппарат был готов. Когда я забрал проигрыватель, он выглядел так, будто вообще не встречался с Иркиным вином и палёной проводкой. Тяжёлый, надёжный и солидный, он снова занял своё законное место под полкой с винилом в комнате общаги.

Я осторожно поставил его ровно в то же место, подключил провода к колонкам и аккуратно уложил на вращающийся диск одну из пластинок. Опустив тонарм, я мягко прижал иглу к поверхности винила и замер в ожидании.

Сначала раздался тихий, еле слышный треск, словно игла осторожно пробиралась сквозь старые дорожки пластинки, потом послышалось характерное шипение, а затем, постепенно набирая громкость, из колонок полилась музыка.

Звук оказался неожиданно глубоким, совсем не похожим на современные электронные устройства с их холодным цифровым звучанием. Здесь было что-то живое, будто голос исполнителя звучал не из колонок, а прямо из комнаты, словно певец и музыканты стояли рядом со мной.

Ай да часовщик! Не обманул… спасибо Ирке.

* * *

— Привет, болезный! — сказал я с лёгкой усмешкой, входя в просторную палату, больше похожую на гостиничный номер, чем на больничное помещение. Мажорчик наш, конечно, и здесь отличился: палата была VIP-класса, с удобствами, холодильником в углу и телевизором на стене.

— О, Макс! Здорово! — оживился Шульгин и, кряхтя от боли, попытался подняться с кровати, опираясь на костыль. Забинтованная нога неуклюже торчала в сторону.

— Да лежи уже, Джон Сильвер, — усмехнулся я, подходя ближе и пожимая ему руку. — С твоей-то ногой особо не попрыгаешь.

Я пожал ему руку, потрепал по плечу и присел рядом на стул. Николай откинулся на подушки и кивнул на огромный телевизор, где как раз шёл очередной современный боевик. Зализанный герой, больше похожий на Влада Сташевского, чем на бойца, легко расправлялся с целой бандой вооружённых до зубов головорезов, причём патроны в его пистолете, похоже, не кончались вообще.

— Задолбался уже эти сериалы смотреть, — пожаловался Шульгин, с тоской глядя на экран, где трупы падали штабелями. Потом помолчал немного и вдруг тихо добавил: — Ты знаешь, я ведь тоже человека убил, Макс.

Я посмотрел на него и покачал головой:

— Коля, да ладно тебе. Ты ведь сам понимаешь: либо он тебя, либо ты его. И какой он тебе человек? Бандит, причём крайне опасный.

— Да знаю я всё это, — тихо ответил он, задумчиво глядя куда-то мимо меня. — Но всё равно… внутри как-то скребёт. Я ведь раньше никогда даже пистолет на человека не направлял. Как-то всегда удавалось обходиться без оружия…

— Все правильно ты сделал, — спокойно сказал я и чуть приободрил его похлопыванием по плечу. — Ты молодец. Стержень у тебя есть, это главное.

— Есть, говоришь? — горько усмехнулся Шульгин. — А знаешь, как мне страшно было тогда?

— Ну так это нормально. Тебе стыдно, что ли? Не выдумывай. Страха не знают только полные идиоты, а так все жить хотят.

Мы ещё поболтали о разном. Потом он вдруг спросил, будто вспомнил что-то важное:

— Макс… пластинки мои там как? На месте всё?

И спросил так, будто речь шла о его любимых детях, а не о старых виниловых пластинках.

— Да нормально всё с ними, — усмехнулся я. — Слушаю иногда, музыку включаю. Ты ж не против?

— Как — слушаешь? — Шульгин даже приподнялся с подушек и с удивлением вытаращился на меня.

— Ну да, а что такое? Ты что, против?

— Да нет, конечно, не против, просто… — он как-то странно замолчал.

Я же достал телефон и включил заранее записанное видео, словно в оправдание, показывая, как пластинка крутится на проигрывателе и играет негромкая приятная музыка.

— Вот, смотри, твой аппарат в полном порядке.

Шульгин вытаращил глаза ещё больше и замотал головой:

— Ого! Как так⁈ Я ж его неисправным купил. Мне тогда ещё сказали, что отремонтировать невозможно. Я его просто для виду поставил, чтобы отец видел и думал, что я там живу.

Повисла пауза.

— Ну-у…. Ко мне Ирка заходила, — улыбнулся я.

* * *

В мой кабинет вошла Кобра. Ну, как в мой кабинет — по правде сказать, помещение было рассчитано на троих оперов. Сейчас же я сидел один. Один напарник в отпуске, второй — на выезде, дежурил. Вот и получался мой собственный кабинет, поэтому здесь царили тишина и спокойствие.

— Слушай, Макс, сгоняй на мост Строителей, — проговорила задумчиво Кобра. — Там суицид случился.

— Суицид? — я вопросительно поднял глаза, глядя на Оксану. — Чего там такого необычного-то, что дежурный опер не справляется?

Она нахмурилась и немного покачала головой.

— Да парень здоровый сиганул прямо на камни, на мелководье, разбился насмерть. Свидетели есть, которые пытались его остановить. Он их просто отшвырнул, как игрушечных. Боролся так, будто за жизнь, а сам прыгнул. И при этом, говорят, абсолютно спокоен был. В глазах, представляешь, пустота полная. Так очевидцы говорят.

— Оксан, это обычный суицидник. И что теперь, мне из-за пустоты в глазах туда ехать?

— Чувствую, что-то не то там, Макс, — снова покачала головой Оксана. — Суицидники так себя не ведут.

— Наркоман, может, обдолбанный, мало ли что.

— Ты всё-таки съезди, проверь, мне потом ещё Мордюкову докладывать по этому трупу. Расскажешь, что да как.

— Ладно, — кивнул я, закрывая массивный ежедневник и убирая его в ящик стола, а оттуда достал небольшую записную книжку, чтобы с собой взять. — Съезжу, посмотрю.

Глава 5

Мост Строителей у нас всегда был пешеходным. Когда я подъехал, там уже собралась толпа зевак, сгрудившихся над перилами и обсуждающих трагедию во всех подробностях. Кто-то, как сейчас водится, снимал на телефон.

Внизу, прямо под мостом, на камнях пересохшего русла, возле трупа, уже накрытого простыней, деловито копошилась молодая судмедэкспертша. Рядом, в тени старой ивы, важно топтался Паук, тщательно и неторопливо записывая в протокол осмотра места происшествия.

Рядом стояла скорая. Я кивнул Пауку, подойдя ближе, и поздоровался:

— Здорово, Жень.

Тот, оторвавшись от бумаг, удивлённо вскинул на меня глаза:

— О, Макс, привет. А ты-то чего здесь делаешь? Тут же делов-то… явный отказной материал, разве нет?

— Не всё так просто, вроде, — я задумчиво глянул на накрытое тело. — Есть свидетели, говорят, очень уж решительный самоубийца. Даже не колебался.

Паук понимающе хмыкнул, убирая ручку в нагрудный карман:

— Ну да, тут свидетелей полно. Придурок точно какой-то странный. Ну, так всякое бывает…

— Личность уже установили? — спросил я.

Паук развёл руками:

— Пока нет. Работаем, участковый там, вроде, копается, но, знаешь, с ним каши не сваришь особо. Ты уж помоги, коль приехал.

Он тут же вернулся к протоколу, но писал его как будто уже с каким-то облегчением.

* * *

Я подошёл ближе к судмедэксперту, которая уже закончила осмотр и теперь возилась возле своего чемоданчика, аккуратно упаковывая какие-то инструменты и пробы. Это была та самая молоденькая девушка, внешне больше похожая на старосту курса в медицинском институте, которая выезжала на труп блогера. В общем, миловидная, в своей этакой, почти академической манере, и одновременно серый мышонок, полностью погружённый в работу. Я невольно подумал, что есть, наверное, дела поприятнее для такой молодой девушки, чем бесконечные встречи со смертью, но, похоже, положение вещей ее полностью устраивало.

— Добрый день, — поздоровался я, подходя ближе. — Мы с вами уже виделись, помнится, на осмотре по факту убийства одного блогера.

Она быстро подняла голову, взглянула на меня и чуть улыбнулась:

— Здравствуйте, Максим Сергеевич.

Я удивлённо приподнял брови:

— Вы знаете моё имя? Я, вроде, вам тогда даже не представлялся.

— Телевизор смотрю, видела в новостях про вас, — ответила она. — А меня Алиса Вадимовна зовут.

Ну да, точно, вспомнил я. Алиса Вадимовна Скляр.

— Ну и что у нас тут интересного? — я кивнул в сторону трупа, аккуратно накрытого голубоватой одноразовой простынёй. — Обычный попрыгун?

Алиса Вадимовна слегка нахмурилась и стала делиться наблюдениями:

— Очевидно, что смерть наступила в результате множественных повреждений, полученных при падении с большой высоты. Однако есть некоторые странности.

— Какие? — насторожился я.

— Например, тело имеет признаки обезвоживания.

— Обезвоживания? Это как? — я удивлённо взглянул на неё. — Прыгал в речку, чтобы воды напиться? Шучу, конечно… Продолжайте, пожалуйста.

Она кивнула — мол, шутки делу не мешают.

— Выявлены признаки: сухость слизистых оболочек глаз и рта, значительное снижение тургора кожи, некоторое западение глазных яблок, специфический цвет кожных покровов. Такие признаки обычно характерны для людей, долгое время пребывавших без воды, в экстремальных условиях. А тут перед нами городской житель. Вот это-то и странно, — пояснила она.

— Мда-а… — протянул я задумчиво. — Что-то ещё?

По глазам медички я понял, что это еще не всё.

— На венах в области локтевых сгибов обнаружены следы инъекций, — продолжила Алиса Вадимовна, аккуратно убирая прядь волос за ухо.

— Наркоманские?

— Нет, не похоже.

— А как вы определили?

— У хронических наркоманов инъекции множественные, следы от них воспалены, вокруг образуется рубцовая ткань, кожа приобретает землистый или сероватый оттенок, отчётливо меняется венозный рисунок.

Перечисляла она это со знанием дела, явно не из учебника.

— Здесь же следы единичные, аккуратные, свежие и сделаны профессионально. Кожа чистая, тонус мышц хороший, внешних характерных признаков токсического поражения организма сильнодействующими веществами нет.

— Интересно, интересно, — протянул я, осматривая тело с новым вниманием. — Что же он себе колол?

— Или ему кололи, — уточнила судмедэкспертша.

Я удивленно вскинул на неё взгляд:

— Думаете, это убийство?

— На вскрытии я смогу сказать точнее, — с некоторой профессиональной гордостью заметила она. — Но предварительно могу сказать, что на теле есть кровоподтёки и синяки, явно старше сегодняшних летальных повреждений. То есть человек, возможно, подвергался насилию за некоторое время до сегодняшнего происшествия.

Я внимательно посмотрел на накрытый простынёй труп и, решившись, подошёл ближе. Присев на корточки, приподнял ткань и глянул на лицо погибшего. Пора было воочию увидеть самого странного самоубийцу за мою практику.

Вот так сюрприз!

— Ба! Какие люди… — вырвалось у меня. Вот уж действительно неожиданно.

Под простынёй лежал человек, которого я совсем не ожидал здесь увидеть. И в голове моментально завертелись десятки вопросов, пока без ответов. Похоже, обычный суицид обещал перерасти в нечто большее… гораздо интереснее и опаснее, чем казалось изначально.

Это был Кабан. Собственной персоной. Мертвой персоной…

* * *

В это время ко мне подошёл криминалист Корюшкин. Он вылез из дежурной «Газели». Ваня выглядел похудевшим. Не стройняшка, конечно, но уже не далеко не жирдяй.

— Привет, Ваня, — я улыбнулся и похлопал его по плечу. — Слушай, ты схуднул. Молодец, прямо не узнать.

Ваня слегка смутился, но видно было, что похвала ему приятна:

— Привет, Макс, и спасибо тебе. Я теперь каждый день бегаю. А тебя, кстати, что-то давно не видел.

— Ну, это поправимо, — усмехнулся я. — Давай с завтрашнего дня снова начнём. На том же стадионе, как обычно.

— Договорились! — оживился Корюшкин.

— Значит, завтра, как штык.

Я кивнул на переносной мобильный комплекс с надписью АДИС «ПАПИЛОН» в его руках, похожий на небольшой, технологичный чемоданчик.

— Это что за хреновина?

— Это станция удаленного доступа к дактилоскопической базе данных, — гордо просиял он. — Вот… Выдали. Теперь я прямо на месте происшествия могу пальчики пробивать по всему массиву кримучета.

— А сюда-то чего припер? Станцию свою.

— Ну как же… Труп у нас неопознанный. Был, то есть, неопознанный. Я его пальчики загнал в базу, посидел в «Газельке» — и вот результат.

— Ну, так и что у тебя по трупу?

Он поставил чемодан-станцию, раскрыл блокнот и стал зачитывать:

— Отскочило по пальцам, — чуть торжественно объявил Корюшкин, кивая в сторону тела. — Андрей Владимирович Шустов, тридцать два года. Ничего серьёзного за ним нет, пару раз доставлялся в дежурку за мелкое хулиганство, пьяные драки. Там его и дактилоскопировали.

До чего дошел прогресс. В мое время, чтобы пробить по базе пальцы, это нужно было на поклон к эксперту идти, чтобы он вручную по картотеке все проверил.

Порой неделя уходила.

— Быстро ты сработал, — одобрительно хмыкнул Паук, глядя на эксперта. — Совсем скоро вы, криминалисты, и оперов замените. Один эксперт будет приезжать и сразу давать готовые ответы на все вопросы. Кто убил, зачем, почему… Опера станут не нужны.

Корюшкин слегка смутился, не сразу поняв иронию, и даже смущенно вздохнул. А мы с Пауком только переглянулись и похихикали. Понятно же, что это была шутка.

— Ладно, Евгений Эдуардович, давай, возбуждай дело, — сказал я следаку уже серьёзно.

Паук посмотрел на меня с недоумением:

— Извините, Максим Сергеевич! С какого-такого перепугу? Сам же видишь, самоубийство явное.

— У него следы побоев и инъекций, Жень. Явно тут не всё чисто.

— Ну и что? — невозмутимо качнул головой Зыков. — Вскрытие, скорее всего, покажет, что причина смерти — падение с высоты. То, что он ширялся где-то или с кем-то подрался накануне — это уже вторично.

— Доведение до самоубийства — есть такая статья, — припомнил я на ходу Уголовный кодекс.

Паук хмыкнул, слегка улыбнувшись:

— Максим Сергеевич, ну ты же знаешь, какая это труднодоказуемая вещь. И потом, кто такого здоровенного бугая мог довести до суицида? Ну ты представь. Обычно жертвы такой статьи — это какие-нибудь кисейные барышни, забитые домохозяйки, студенты-ботаники и прочие слабохарактерные элементы, преимущественно женского пола.

— Уж поверь моей чуйке, — негромко ответил я, — не было здесь самоубийства.

— А что тогда? — Паук прищурился, внимательно глядя на меня. — Чуйку к делу не пришьешь.

— Если бы я знал… — уклончиво ответил я, не рассказывая ему, да ещё при Корюшкине, о своих прежних стычках с Кабаном, то есть Шустовым.

Не настолько мы с Пауком близки, чтобы всё это вываливать. Но как оперативник я намерен разобраться до конца, даже если дело не возбуждено. И хотя материал пойдет в Следственный комитет, никто не запретит мне неофициально, скажем так, провести некоторые оперативно-розыскные мероприятия.

Я задумчиво огляделся вокруг, продумывая план действий, а потом снова повернулся к криминалисту:

— Слушай, Вань, а у тебя-то как на личном фронте, есть какие-то подвижки?

Ваня вдруг покраснел и как-то странно замялся:

— Да… подходил я тут к одной, а она… В общем, обломала…

— Оксана Геннадьевна, что ли? — раскрыл его загадку я с лёгкой улыбкой.

— Ну да. А ты откуда знаешь? — удивлённо глянул на меня криминалист.

— Да весь отдел ржёт, Вань, — я похлопал его по плечу с сочувствием. — Знаешь что, Ваня, я же тебе не зря сразу говорил, тебе другая девушка нужна. Мягкая, добрая. Ментов в жёны не берут. Поверь.

Я, конечно, лукавил. Бывают разные случаи, и сам я не прочь был бы примерить на себя исключение из этого правила. Но для Вани Оксана явно не подходила. Да и самому мне она была симпатична, что уж скрывать.

— И что делать теперь? — с надеждой посмотрел на меня Корюшкин.

— Слушай, есть у меня на примете одна интересная девушка. Добрая, открытая, мягкая. Совсем как ты. Вы бы отлично друг другу подошли. Только…

— Только страшная? — тут же перебил меня Корюшкин.

— Нет, — покачал я головой.

— Тупая?

— Да нет же! — снова отрицательно мотнул я головой.

— Может, ущербная какая-нибудь? — не унимался Ваня.

— Ты что несёшь-то? Что за варианты кидаешь? Нормальная девчонка, отличная даже.

— Ну, ты же сказал «только», — настаивал криминалист.

— Только с прицепом, — пояснил я с лёгкой усмешкой.

— С каким ещё прицепом? — удивился он.

Я хитро подмигнул и усмехнулся:

— С двойным прицепом, Ваня, двойным.

— В смысле? — заморгал Корюшкин, ничего не понимая.

— Ты детей любишь? — уточнил я.

* * *

Я вернулся в отдел и сразу направился к Кобре. Оксана сидела у себя, сосредоточенно изучая какие-то бумаги. Когда я вошёл, она быстро отложила ручку и с вниманием посмотрела на меня:

— Ну что там, Макс? Что выяснил? Кофе будешь?

— Ага…

— Падай, щас налью. А ты рассказывай.

— Ты знаешь, Окс, похоже, ты была права, — начал я, усаживаясь на диванчик. — Думаю, это не самоубийство. Потерпевший — это наш старый знакомый.

— Кто именно? — сразу насторожилась Кобра.

— Кабан, он же Андрей Владимирович Шустов, — сказал я и, заметив её удивлённое выражение лица, продолжил: — Ты понимаешь, он совсем не похож на несчастного, затравленного жизнью человека, который вдруг решил прыгнуть с моста, чтобы свести счёты с этим самым миром. Тут что-то другое, это точно.

— То есть ты думаешь, его могли довести или как-то ещё? — Оксана внимательно прищурилась. — Есть же свидетели, он всё сам. Правда, вел себя не очень адекватно при этом. Раскидал даже всех, кто стоял у него на пути. Там два обращения в травмпункт.

— Я пока не знаю, но странно всё это. Не бывает таких самоубийств. Если ты не против, я займусь этим случаем. Покопаюсь немного. Есть у меня кое-какие мысли.

Кобра задумалась, наливая кофе, принесла чашечки, одну протянула мне, села рядом и проговорила:

— Осмотр кто делал?

— Паук.

— Он что говорит?

— Отказной хочет состряпать.

— Ты, получается, так сказать, по своей инициативе копать будешь?

— Ну да… Нам не привыкать.

— Макс, работы и так хватает. Но ладно, я даю добро. Только имей в виду: если что, я была не в курсе. Как ты говоришь, Паук дело возбуждать не собирается, никаких запросов и поручений официальных в УГРО он делать не будет. Так что давай, по-тихому все сделай.

Я хмыкнул. Ну, начальник — он и есть начальник, даже если, вроде, все на мази у нас. Сама отправила — и сама же не в курсе.

— Ясно, — ответил я с ухмылкой. — Посмотрим ещё, что вскрытие покажет. Там экспертша молоденькая была, недавно работает. Скляр её фамилия, помнишь? Мы с ней на смерть того блогера, Романа Харта, выезжали. Вроде, толковая девчонка.

Кобра чуть нахмурилась и покачала головой:

— Да не факт, что именно она вскрытие делать будет. Там сейчас в Бюро СМЭ штат вырос. Раньше у нас на весь район был один эксперт, а теперь целая толпа работает.

— Ну, она мне сказала, что сама будет вскрывать. Я её попросил, оставил ей свой телефончик, она обещала позвонить сразу, как будут новости.

Оксана вдруг как-то недобро сощурилась и взглянула на меня с лёгкой подозрительностью:

— Мобильный свой, что ли, личный оставил?

— Ну да, а что такого-то? — удивлённо пожал я плечами.

— Да ничего, просто всем подряд телефончик свой раздаёшь, направо и налево. Рабочий надо давать, рабочий, — сказала она и чуть поджала губы. В глазах её вдруг промелькнула какая-то искра, подозрительно похожая на ревность.

Я чуть усмехнулся и развёл руками:

— Ну, Оксан, волка ноги кормят, сама знаешь. Если я буду сидеть постоянно в кабинете, толку не будет никакого. Иногда и личный номер надо дать, чтобы оперативнее всё решалось.

— Ладно уж, работай, — смягчилась Кобра и отпила из чашки. — Как что узнаешь, сразу докладывай мне. И да, зайди потом в секретариат, распишись. Просили за секретку расписаться.

— Хорошо, зайду, — сказал я, отпил кофе и поморщился. — А сахар-то у тебя есть?

* * *

Карл Рудольфович Ландер, как всегда, работал до глубокой ночи, один в своей небольшой лаборатории, тщательно скрытой от посторонних глаз на подземном этаже его небольшого офисного здания.

В помещении царил полумрак, лишь мягкий рассеянный свет настольной лампы падал на стол и освещал стопки исписанных листов и громоздкую клавиатуру с потёртыми клавишами.

Внезапно тишину нарушил резкий, монофонический звонок старенького телефона Nokia, лежавшего на отдельной полке в глубине комнаты. Этот аппарат был предназначен для связи с одним-единственным человеком. Связь эта была сугубо односторонней: профессор никогда не звонил сам, да и номер там не определялся. Ландер лишь получал звонки по защищённому каналу от человека, который назывался неким Инженером. Настоящего имени своего таинственного собеседника профессор не знал, да и знать особо не хотел — такая информация в подобных делах всегда бывает лишней.

Он поднял трубку, привычным движением нажал на кнопку и негромко произнёс:

— Ландер слушает.

В трубке несколько секунд стояла мёртвая тишина, затем раздался негромкий щелчок, будто на том конце включилось некое устройство. Сразу вслед за этим прозвучал голос — слишком низкий, искусственно искажённый до полной неузнаваемости модулятором, добавляющим металлический отзвук и неестественные, почти механические интонации.

— Добрый вечер, профессор, — произнёс Инженер. — Как проходят ваши исследования?

Несмотря на искусственность звучания, в голосе явно ощущалась отстранённая холодность и едва уловимая ирония. Тот, кто говорил, явно привык держать ситуацию под контролем и без лишних этических дилемм распоряжаться чужими судьбами. Этот голос был не только искажённым — он казался практически лишёным привычных человеческих оттенков, превращённый в холодный набор звуков, чтобы собеседник никогда не смог распознать настоящую личность говорящего.

— Добрый вечер, — спокойно ответил Ландер, не выказывая ни волнения, ни особой радости от переговоров.

— Я слышал, вы избавились от последнего экспериментального материала, — с некоторой претензий проговорил голос. — Сами избавились.

Профессор поправил очки и, чуть прищурившись, ответил:

— Я не делал из этого секрета. Шустов оказался совершенно неподходящим для наших целей.

— Почему? — голос Инженера стал чуть жёстче.

— Его способности значительно ниже требуемых, — спокойно пояснил профессор, переходя на профессиональный, сухой тон. — У него явно выраженный когнитивный дефицит с элементами пониженной пластичности психики. Проще говоря, его мышление оказалось слишком инертным и негибким. Для наших целей необходимы испытуемые с высокой степенью внушаемости, но при этом с достаточной интеллектуальной и психической гибкостью, чтобы выдержать стрессовую нагрузку и соответствовать условиям эксперимента. Шустов, к сожалению, проявил полную непригодность именно в этой ключевой области. Зря только целую неделю на него потратил.

В трубке снова наступило молчание. Профессор терпеливо ждал реакции Инженера, понимая, что подобные паузы — это всегда способ показать своё недовольство или усилить давление на собеседника.

— Мои люди достанут вам новый экспериментальный материал.

— Эти ваши бандерлоги опять следят за мной, — с лёгким раздражением произнёс Ландер, слегка сжимая пальцами переносицу и прикрывая глаза.

— Уважаемый профессор, считайте их не преследователями, а вашими помощниками. Мы с вами рискуем слишком многим. Эти люди не следят за вами — они вас скрыто охраняют. И в данный момент они заняты поисками подходящего материала.

— Да, материал… — протянул Ландер задумчиво. — Но вы ведь помните, какой именно материал мне нужен?

Профессор устало вздохнул и начал размеренно, как на лекции, объяснять то, что было очевидно лишь ему одному:

— Препарат эффективен исключительно для людей с выраженной доминантой правого полушария головного мозга. Понимаете? Такие субъекты обладают повышенной эмоциональной восприимчивостью, интуитивностью, более развитой творческой фантазией. Их мозг работает иначе — нейронные связи в правом полушарии формируются более активно, что делает их более внушаемыми и восприимчивыми к химическому воздействию препарата. У таких людей структура мозга характеризуется более мощными ассоциативными связями, что и позволяет нашему препарату в сочетании с моими гипнотическими сеансами вызывать стабильные изменения сознания и поведения. У других этот препарат просто не сработает. Мы это с вами уже проходили.

— Конечно, я знаю об этом, — коротко ответил Инженер. — И я снова предлагаю вам переехать в более подходящую точку для проведения экспериментов. Более защищённую и максимально изолированную. Новознаменск — не самое лучшее место для подобной работы.

Профессор тихо усмехнулся и покачал головой, будто собеседник мог его видеть:

— Опять зовёте меня в Москву? Нет уж, благодарю покорно. То, что лежит на поверхности, спрятано гораздо надёжнее. Здесь, в провинции, никому и в голову не придёт искать следы подобных экспериментов. Меньше внимания — меньше вопросов. Я на своём месте.

Инженер выдержал короткую паузу и холодно заметил:

— Хорошо… Нам нужны результаты, профессор. И я готов идти вам навстречу.

— Готовы идти навстречу? — с лёгкой иронией переспросил Ландер. — Дорогой Инженер, мы оба прекрасно понимаем, что выбора-то у нас у обоих нет. Будь ваша воля, вы бы давно от меня избавились и наняли других специалистов, а может, и целый штат. Но вам нужен именно я. Ведь без моих гипнотических методик ваш препарат — просто набор химических соединений.

Профессор снова помолчал и продолжил, возвращаясь в привычную научную колею:

— Но вы тоже мне нужны… И нет, не из-за ваших денег и помощи с экспериментальным материалом.

— Да… вы для нас ценный специалист, — согласился голос.

— Надеюсь, что следующий материал, который вы мне предоставите, будет вполне годным. Препарат, который мы используем, обладает специфическим нейрохимическим воздействием на лимбическую систему и гиппокамп головного мозга, отвечающие за формирование эмоциональной памяти и долговременных поведенческих паттернов. Под моим гипнотическим влиянием, в состоянии управляемого транса, препарат значительно усиливает процессы нейронной пластичности и позволяет точечно встраивать в психику испытуемых определённые поведенческие модели. Таким образом, мы можем добиться не просто кратковременного внушения, а сформировать устойчивые поведенческие шаблоны, необходимые для реализации наших целей. Без гипноза же препарат не действует — сознание испытуемого просто блокирует необходимые процессы. Вот почему вам нужен именно я. Вот почему вы должны ко мне прислушиваться.

Ландер ждал реакции, может быть, вопросов, но собеседник лишь коротко ответил:

— Я понял вас.

Он снова ненадолго замолчал, словно переваривая услышанное. Потом его голос зазвучал вновь, чуть более гладко, будто безымянный Инженер был теперь уже действительно готов к компромиссам, но всё с тем же холодным спокойствием:

— Тогда, профессор, обеспечьте результат. И помните, ошибок больше не потерплю. Материал скоро будет у вас.

— Материал скоро будет, — задумчиво повторил профессор.

Он медленно снял очки и устало потёр переносицу. Тихо, словно обращаясь к самому себе, продолжил негромко, почти шёпотом:

— Но лучший материал мы с вами, к сожалению, упустили. Савченко… Артур Богданович Савченко, уникальнейший экземпляр. Именно на нём наш препарат продемонстрировал своё настоящее великолепие. Мои сеансы гипноза сумели раскрыть его невероятный потенциал. Эта мощь, эта физическая сила и нечеловеческая выносливость были развиты всего за считанные дни. Уверен, если бы у меня было больше времени на работу с ним, мы получили бы не просто идеального исполнителя, а абсолютно управляемого человека с высоким уровнем интеллекта и безупречной психической устойчивостью.

В трубке снова на несколько секунд повисла тишина, после чего холодный, искажённый голос Инженера напомнил:

— Нам нужны не просто послушные исполнители, профессор, а абсолютно управляемые. Чего нельзя было сказать о Дирижере.

— Разумеется, — спокойно согласился Ландер. — Наши цели полностью совпадают. Пусть ваши мотивы и меркантильны, а мои — неизменно амбициозны. Я хочу оставить след в мировой науке, стать первым человеком, подчинившим себе сознание других людей полностью и без остатка. Но для этого мне необходима ещё хотя бы одна возможность поработать с Дирижёром.

— Я вас услышал, профессор, — ровно и безэмоционально ответил Инженер. — Мы рассмотрим ваши пожелания. До связи.

Друзья! Четвертый том набирает обороты. Киньте книге лайков, пожалуйста, на удачу Лютому.

СПАСИБО!

Глава 6

Антон Столяров вышел из пивнушки, пошатываясь. Ночь, казалось, обступила его со всех сторон: фонари тускло мерцали, отражаясь на мокром асфальте, и лишь экран смартфона резал глаза чрезмерной яркостью. Антон, щурясь и покачиваясь, пытался попасть пальцами по нужным иконкам, чтобы вызвать такси. Но почему-то сегодня телефон сопротивлялся ему, словно намеренно мешая.

— Да что за ерунда? — раздраженно пробормотал он, несколько раз промахнувшись. — Эк меня развезло-то. Вроде, дозу знаю. Пиво, что ли, какое-то шибко убойное здесь.

Он остановился, облокотившись плечом о стену, чтобы не упасть, и снова попытался вызвать машину.

— Эй, земеля! — окликнул его вдруг голос из припаркованного рядом автомобиля. — Тебя подвезти?

Антон машинально кинул профессиональный взгляд бывшего военного на машину. Невзрачная тачка непонятной модели, старая и потрёпанная, каких на улицах становится всё меньше. Наверняка частник-бомбила. Он давно не пользовался такими услугами — времена поменялись, все пользуются приложениями, там хоть какие-то гарантии. Но сейчас выбирать не приходилось. Не ждать же, когда голова вместе с пальцами протрезвеет.

— Сколько берёшь? — крикнул он, пытаясь сфокусировать взгляд на водителе, но на голове у того был капюшон, лица не видно.

— Садись, договоримся, — ответил тот, махнув рукой.

Антон направился к машине, открыл заднюю дверь и с трудом втиснулся в тесный салон. Телосложением он всегда мог похвастаться, и в свои сорок пять всё ещё оставался крепким мужиком.

— Куда едем? — спросил водитель.

Антон назвал улицу и дом. Водитель мельком оглянулся и хрипловато произнёс:

— Три сотки.

— Давай за две, — по старой привычке торговался Антон, понимая, что нынешняя зарплата инкассатора не позволяет шиковать. Экономить приходилось на всём.

— За две не поеду, — отрезал водитель.

— Ладно уж, езжай за три, — вздохнул Антон, про себя подумав, что дожился — денег даже на такси нет.

Вот она, силовая служба, одно название: оружие носишь, бронежилет таскаешь, приказы зубришь, инструкции. А жизнь — словно пустышка какая-то, одни разочарования и никакого драйва. Вот то ли дело раньше…

Машина завелась и медленно поехала, свернув с главной улицы. Вскоре водитель свернул в переулок, потом ещё раз свернул, углубляясь в менее освещённую часть города.

Антон насторожился:

— Эй, ты куда рулишь? Нам же не сюда! — бросил он водителю. — Слышь!

— Тут короче будет, — тихо ответил водитель, даже не повернув головы.

— Тормози! Ну!

Ответа не последовало.

Антона это взбесило. Он потянулся вперёд и схватил водителя за плечо:

— Ты что, лоха нашёл? Я кому сказал, тормози сейчас же!

Но руки вдруг перестали слушаться его, куда-то исчезла вся сила, словно её вытянули из него. Водитель же легко, почти играючи сбросил его руку со своего плеча, резко крутанул руль и затормозил так, что Антон ударился головой о переднее сиденье.

— Ты чего творишь, гад? — прохрипел Столяров. — Давай выйдем, сейчас поговорим.

Но выйти ему уже не пришлось — дверь резко распахнулась, и снаружи его подхватили двое крепких мужчин. Антон, собрав остатки сил, ударил ближайшего, но кулак, словно в замедленной съёмке, только слегка зацепил щёку нападавшего. В ответ он получил сильный тычок под дых, тут же согнулся, дышал уже с трудом. Ещё секунда, и тяжёлый удар по затылку бросил его на колени.

Мысль пронеслась быстро и отчётливо: «Сейчас запинают, нужно кричать, звать на помощь», — но выкрикнуть он ничего не успел. В шею вошло что-то острое и горячее, обожгло под кожей. Антон инстинктивно схватился за это место и почувствовал тонкий шприц. Игла была вколота глубоко. Он выдернул шприц, согнув иглу, но было поздно: препарат уже стремительно растекался по его венам, отнимая контроль над телом.

«Вот и сходил пивка попить…» — промелькнула последняя отчётливая мысль, и сознание окончательно погрузилось в темноту.

Двое незнакомцев и водитель быстро и сноровисто сгрузили бесчувственное тело Антона в багажник старой машины. Несмотря на не впечатляющие снаружи габариты машины, багажник оказался на удивление просторным, и массивное тело инкассатора легко туда поместилось.

Водитель сел обратно за руль. Те двое тоже втиснулись в салон, на заднее сиденье. Машина неспешно тронулась с места и вскоре растворилась в тёмной, безлюдной тишине ночного города.

* * *

Я пробил нужный адрес и теперь направлялся навестить одного знакомого, который мог кое-что рассказать о том, кто такой Кабан, он же Шустов Андрей Владимирович. Разговор с супругой Кабана ничего особенного не дал. Женщина равнодушно сообщила, что муж регулярно пропадал на неделю-другую и в последний раз исчез несколько дней назад. Когда именно, она не помнит. Она не тревожилась и не заявляла в полицию, думая, что тот, как обычно, шляется по каким-то сомнительным делам со своими дружками. Когда же услышала, что муж найден мёртвым, даже особо не удивилась. «Допрыгался, козёл», — так спокойно и высказалась. Никакой полезной информации, где и с кем Кабан проводил время, она предоставить не смогла. А искать связи полукриминального типа следовало в подходящем окружении. И начал я поиски с нашего уважаемого поэта-маргинала Савелия Натановича Мехельсона.

Я остановил «Ниву» у нужного адреса. Это было трёхэтажное здание дореволюционной постройки, типичный доходный дом царских времён, очень похожий на питерские подобные дома. Высокие окна, узкие балкончики с коваными решётками, барельефы и лепнина, облупившаяся от времени и непогоды. Стены цвета застарелой охры, на которых проступали разводы и трещины, создавали впечатление здания, пережившего эпохи, войны и революции, и теперь тихо умирающего в коммунальном забвении. Дом представлял собой замкнутый прямоугольник, образующий внутренний двор-колодец, где когда-то останавливались кареты и телеги, складывалась солома и топливо для печей, а теперь стояли редкие, потрёпанные жизнью автомобили жильцов. Место выглядело ветхим и унылым, и было ясно, что коммунальное расселение давно превратило его из бывшей роскоши в убогий памятник прошлому.

Я вошёл в парадную. Под ногами лежала затёртая, местами отколовшаяся венецианская плитка с выцветшим орнаментом. Над головой висела, или даже нависала массивная гипсовая лепнина, за долгие годы выкрашенная в многие слои облезлой, местами вспучившейся краски. Всю историческую ценность портил густой моток грязных проводов различного калибра, сверху беспощадно перечёркнутый новыми белыми кабелями интернета. Нелепое соседство старого и нового резало глаз.

В квартиру, куда я направлялся, вела тяжелая дубовая дверь, за сто лет обросшая тысячью слоёв краски, под которой едва угадывались резные элементы. Косяк двери был испещрён многочисленными дверными звонками разных эпох, половина из которых уже давно не работала. Я не стал разбираться, какой из них принадлежал Мехельсону. Всё это давно было пережитком прошлого, теперь гости наверняка звонили по мобильным, прося открыть дверь.

Я равнодушно потыкал на все кнопки подряд, сверху вниз предполагая, что в коммуналке поднимется переполох, но за дверью так и стояла тишина — будний день, все либо на работе, либо заняты своими делами — бухают.

Дверь приоткрылась, и из темноты прихожей выглянул пацан лет четырнадцати, рыжий, ушастый, с хитрым взглядом и наглым выражением лица.

— Тебе чего, дядь? — буднично спросил он.

— Мехельсон дома?

— Дай стольник — скажу, — парень нагло ухмыльнулся.

Я легонько отвесил ему подзатыльник, чтобы сбить спесь.

— Ой! Чего дерёшься сразу-то? Дома он, дома, заходи.

— Вот и хорошо, — ответил я и вытащил из кошелька двести рублей, протягивая ему. — Учись вежливо разговаривать с незнакомыми людьми, и тебе обязательно воздастся. Ну, показывай, где его комната.

Наличными деньгами я всегда старался обзаводиться на вот такой случай, да и привычней оно мне было.

У парня сразу загорелись глаза, он ловко сграбастал мелкие купюры и кивнул:

— Да вон там его комната. Опять где-то денег раздобыл вчера, всю ночь бухал, стихи свои орал на всю коммуналку. Мой батя даже морду ему начистил, чтобы он заткнулся и спать лёг.

— Начистил морду? — я удивлённо вскинул бровь. — Хоть живой теперь ваш поэт-то?

— Живее всех живых, — хмыкнул парнишка. — Это же таракан. Они не мрут никогда.

Я усмехнулся и подумал было, что тараканы-то уж давно вымерли, но тут же заметил, как по плинтусу торопливо пробежал толстый, жирный шестиногий усач, подтверждая, что в этой квартире время и правда остановилось.

Подойдя к указанной двери, я постучал крепко и настойчиво:

Бух-бух-бух!

За дверью завозились, послышалось кряхтение, недовольное бормотание, а затем из-за двери раздался знакомый прокуренный голос Савелия Натановича Мехельсона:

— Петька, если это ты, убирайся, курвец! Я не открою! Сгинь немедленно, иначе возьму грех на душу и вызову ментов!

— А менты уже здесь, — сообщил я. — Открывайте, гражданин Мехельсон.

За дверью на секунду повисла испуганная тишина, а потом голос снова подал признаки жизни, теперь звуча заметно слабее и тише:

— А я никого не вызывал…

— А нас не надо вызывать, Савелий Натанович, — перебил я. — Мы сами приходим. Открывай, разговор есть.

За дверью щёлкнул замок, и дверь нехотя приоткрылась. Из щели осторожно высунулась встрёпанная и напуганная морда поэта-маргинала.

— Максим? Это вы… то есть, это вы из полиции? — Мехельсон с некоторым замешательством таращил глаза, явно пытаясь сообразить, как ему теперь себя вести. — Да нет же! Не может быть. Вы — хороший. Ха! Здорово вы меня разыграли, прямо классика жанра…

— Это не розыгрыш, Савелий Натанович, — я продемонстрировал удостоверение, дав ему разглядеть его во всех подробностях. — Уголовный розыск. Разреши-ка, я войду.

И, не дожидаясь ответа, шагнул внутрь. Дверь тяжело захлопнулась, а я оказался в комнате, больше напоминавшей лавку старьёвщика, нежели место обитания современного человека. В помещении царил полнейший бардак, лишь издали напоминающий творческий беспорядок. Комната была перегорожена пополам пёстрой занавеской, создававшей иллюзию двух отдельных пространств. В одном отделении, подобии кухни, стоял старый холодильник «Саратов» и шаткий стол с кипами грязной посуды. В другой части царила атмосфера, напоминающая о творческой мастерской: на стенах висели картины в старых позолоченных рамах, под ними навалены стопки книг, начиная от Жоржа Сименона и заканчивая потрёпанными томиками Ахматовой и Бродского. Повсюду стояли и лежали разномастные скульптурки, бюсты, сувениры, какие-то безделушки и кипы пожелтевших газет. На стене висел старый велосипед с проржавевшими спицами. В воздухе стоял стойкий запах перегара, пыли и давно не проветриваемого помещения.

Среди всего этого хаоса стоял хозяин — Савелий Натанович Мехельсон. В драных тапочках, потрёпанном халате с жирными пятнами и всклокоченной седеющей гривой волос. Под глазом у поэта красовался свежий синяк — явно подарок со вчерашней ночи.

— Ну что, заявление писать будешь? — я с усмешкой кивнул на его фингал. — Кто тебе фейс начистил?

— Нет-нет, никаких претензий! — сразу всполошился Савелий Натанович, виновато вскинув руки. — Сам виноват, вчера перебрал…

— Да ладно, шучу я. Я не по бытовухе к тебе, а по более важному делу.

— Максим, я не могу поверить, что вы из этих… — Мехельсон неопределённо покрутил пальцем в воздухе, словно подозревал меня в членстве в каком-то тайном обществе или секте.

— Савелий Натанович, у каждого свои недостатки, — с иронией произнёс я, медленно осматривая стол, заваленный бутылками от вполне приличного пуэрто, виски и текилы. — Смотрю, ты неплохо устроился, нигде не работаешь, а выпивку берёшь дорогую.

— Ну как же не работаю? Я стихи свои продаю! — с пафосом заявил поэт и даже выпрямился.

— А вот это не надо мне заливать… — начал я, но он меня уже не слушал.

— Хотите, я вам прочту новое? Конечно же, посвящается женщинам… — Савелий Натанович вдохнул полной грудью и торжественно начал:

'Вы так невинны и наивны,

А я — ужасный человек.

Боюсь просить у вас взаимность,

Но свято верю в сладкий грех…'

— Браво, — хлопнул я в ладоши. — Но разговор сейчас не о твоих стихах. Скажи лучше, когда ты последний раз видел Кабана?

— Кабана?

— Андрея Владимировича Шустова, — уточнил я.

— Этого пренеприятнейшего субъекта, от которого вы меня сами же и спасли? — удивлённо вскинул брови Савелий Натанович.

— Да, того самого, который хотел тебе морду набить за то, что ты спал с его женой.

— Ах, Натали… утоли мои печали, Натали… — театрально протянул Мехельсон. — Теперь она вдова… Хотя в глазах его вместо скорби мелькнуло что-то вроде кобелиной радости.

— Получается, вдова, — кивнул я. — Так когда ты Кабана последний раз видел?

— Так с вами и видел! — уверенно ответил он.

— Точно? Ничего не путаешь?

— Точнее не бывает, клянусь своим пером и музой!

— С кем он общался? — допытывался я.

— Помилуйте, откуда же мне знать? Нас связывала лишь чертовка Натали!

— Понятно, — я прошёлся по комнате и наткнулся взглядом на старую гитару, висевшую на стене. Струны на ней были натянуты странно, в обратном порядке.

— Ты, оказывается, ещё и музыкант?

— Нет, я не волшебник, я только учусь, — отшутился Савелий Натанович. — Это подарок от Натали… супруги как раз-таки Кабана. Говорила, что я должен свои стихи на музыку переложить. Кабан гитару забросил, а она решила, что я достоин. Я женщин не обижаю и принимаю их дары с благодарностью. Но так и не освоил сей инструмент. Увы. Странная она какая-то, гитара эта, видите ли, струны перепутаны.

Я теперь уже внимательно осмотрел гитару:

— Они не перепутаны. Это гитара для левши.

— А-а-а, а я-то думаю, в чём дело? — удивился Савелий Натанович. — Ну, Кабан был левша.

— Откуда знаешь?

— А зачем бы ему гитара для левши была нужна иначе? — пожал он плечами.

— Логично, — согласился я. — Ладно, пиши лучше стишки и не бухай. Кстати, я тебе звонил, а ты трубку не брал.

— Ах, у меня новый номер сейчас…

— А тот зачем тогда давал? Чтобы никто не дозвонился?

— Простите, задолженность большая была, пришлось оператора сменить, — виновато пробормотал Мехельсон.

— А теперь, смотрю, дела пошли в гору, — я снова окинул взглядом бутылки. — Диктуй новый номер.

Он продиктовал, я же набрал и не только сохранил, но и убедился, что телефон зазвенел.

— Телефон новый, — заметил я. — Милое дело. Может, и мне стишки писать начать?

— Ох, не ерничайте, товарищ полицейский. Талант не каждому дан.

— Ладно, талант, закрывайся. Береги второй глаз от соседа. Если что, позвоню, сам придёшь, понял?

— Конечно! А хотите, я про полицию стихи напишу?

— Не надо, — сказал я и вышел из комнаты.

* * *

Оксана проводила планерку для УГРО в своем кабинете. Внимательно выслушала всех, кто что сделал за прошедшие сутки, задала вопросы касательно владения оперативной обстановкой. Потом коротко и сухо прошлась по ранее совершённым преступлениям прошлых лет и потребовала отчитаться за работу по свежим темнухам в отчетном периоде. Нескольким операм, особенно молодым, крепко вставила за низкие оперативные позиции и вялую работу с агентурой и информаторами.

Настал черёд дежурного опера, который оттарабанил сутки и выглядел теперь крайне сонным. Но Кобра его вмиг взбодрила. Старлей Коротков был далеко не юн, но и матерым сотрудником его назвать было нельзя.

В моё время сотрудник после двух-трех лет службы уже волей-неволей становился опытным опером, потому что учился у матерых наставников и прямо в полях, в самой гуще событий, а не в тепличных учебных центрах. Тогда нас, зеленых лейтенантов, сразу кидали в бой, а сейчас вот передо мной стоит старший лейтенант, который мямлит и не может внятно ответить даже на элементарные вопросы по простым кражам.

Кобра нахмурилась и посмотрела на него строго, с явным раздражением:

— А по без вести пропавшему материал отработал, Коротков?

Старлей замялся, отводя глаза в сторону, потом нервно сглотнул и, наконец, выдавил из себя:

— Да, конечно, Оксана Геннадьевна. Я жену опросил, в осмотре квартиры участие принял, по соседям прошёлся. Семья нормальная, приличная. Вроде, не ругались…

— Что значит «не ругались»? — Кобра резко перебила его. — Мужик пропал, здоровый мужик! Это тебе не подросток, который с девчонками погулять ушёл и забыл вернуться. Это серьёзный человек, инкассатор, бывший военный, офицер в отставке, Антон Олегович Столяров. Ты что, думаешь, он загулял где-то с кем-то?

Коротков пожал плечами, явно не понимая серьёзности ситуации:

— Да, может, и загулял. С женщиной какой-то завис, бывает же…

— Какой, нахер, загулял! — сорвалась на крик Кобра, резко хлопнув по столу ладонью. — Ты по месту работы его пробивал вообще? Он ответственный человек, у него ни одного дисциплинарного проступка за всё время службы! Ни одного! А тут он утром на работу не вышел, телефон его отключен. Думаешь, это просто так? Врубаешься, Коротков? Бывший офицер с боевым опытом пропадает среди ночи — это тебе что, шутки? Совсем мозги включить не можешь?

Старлей сник и потупил глаза, явно осознавая, что провалился с этим материалом по полной.

— Дорабатывай материал немедленно. Чтобы до сегодняшнего вечера был отработан полностью. Мне нужны результаты! Всё выясни: с кем общался, где был, кто видел его последним. Пока не отработаешь по полной — домой не уйдёшь. Всё ясно?

— Так точно, — угрюмо пробормотал Коротков, покраснев.

Я молча посмотрел на эту сцену и подумал, что времена сильно изменились. Раньше мы каждое такое дело держали на особом контроле, особенно если оно касалось бывших военных и силовиков. А теперь, вот, приходится стоять и слушать, как старлей не может элементарно проверить даже основные версии.

Кобра, вздохнув, резко обвела нас взглядом и отрезала:

— Всем всё ясно? Тогда работать!

Планёрка закончилась, все оперативники тихо и понуро вышли из кабинета. Я специально не торопился уходить, ждал, пока за последним закроется дверь.

Я подошёл ближе. Оксана села за стол, устало потерла лоб, прикрыла глаза, будто пытаясь стереть накопившееся раздражение. Я сел напротив неё и слегка улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку:

— Ты чего такая злая сегодня, Оксан?

Кобра тяжело вздохнула, глянула на меня, чуть улыбнулась и с досадой ответила:

— Да, Макс, задолбалась с такими кадрами работать. Сам видишь, вроде, взрослые люди, а мозгов ноль.

— Да ладно тебе, это же просто потеряшка. Может, действительно загулял где-то мужик? Бывает…

— Да ни хрена он не загулял, — резко отрезала она и вдруг выложила передо мной несколько фотографий. — Вот, посмотри. Это Столяров.

На снимках Антон был в военной форме, в полевой экипировке, держал пистолет в одной руке, стоял в классической спортивной стрелковой стойке, сосредоточенный и уверенный.

— Это откуда? — я удивлённо нахмурился. — С осмотра изъяли?

— Нет, это принесли его знакомые, из наших бывших, — пояснила Кобра. — Сказали, бывших офицеров не бывает, попросили помочь его найти. Знакомые волнуются за него, кипиш какой-то нездоровый поднимается.

— Странно, конечно, — задумчиво протянул я.

В этот момент дверь неожиданно распахнулась, и в кабинет ввалился Мордюков. Он остановился, внимательно окинул нас взглядом и удивлённо вскинул брови:

— А, вы тут? Ну и отлично. Как работа движется? — вопрос прозвучал, скорее, риторически, чем по делу. Поэтому мы даже не пытались ответить, а он тут же продолжил: — Да, кстати, по этому вашему бывшему военному, Столярову… звонили сверху, разобраться срочно велели. Замначальника главка лично спрашивает. Найдите уже бабу, у которой он застрял, и закройте вопрос.

— Какую ещё бабу? — удивлённо переспросила Кобра.

— Ну а где ещё может быть здоровый мужик с боевым опытом? — хмыкнул Морда. — Конечно, у какой-нибудь бабы завис.

Кобра бросила на него недовольный взгляд:

— И вы туда же…

— А что, не прав? — ухмыльнулся полковник. — Ладно, работайте, некогда мне тут с вами. Доложите потом, мне отчитаться надо.

Мордюков развернулся и вышел из кабинета, хлопнув дверью. Я снова взглянул на фотографии, которые Кобра выложила передо мной. Столяров уверенно держал пистолет в вытянутой левой руке. Я чуть нахмурился, задумавшись:

— Слушай, а он ведь левша…

— Ну и что? — переспросила Оксана.

— Просто Кабан тоже, как я выяснил, был левшой… и тоже здоровый мужик… — произнёс я, глядя на фотографии с нарастающим ощущением странной и пока неясной связи.

Кобра внимательно посмотрела на меня, чуть сузив глаза.

— Странное совпадение, конечно, — проговорила она.

— Слишком странное, чтобы быть случайным, — кивнул я.

Глава 7

— Думаешь, Макс, это серия? — Оксана внимательно посмотрела на меня, чуть наклонив голову.

— Пока рано об этом говорить, — пожал я плечами, задумчиво глядя на фотографии Столярова и Шустова, разложенные на столе. — Если и серия, то какая-то странная получается. Тем более, что по обоим эпизодам — по этому якобы суициду Шустова и по пропаже вояки Столярова — дела-то до сих пор не возбуждены…

В этот момент в дверь коротко постучали, и в кабинет несмело заглянул криминалист Корюшкин:

— Разрешите, Оксана Геннадьевна?

— Заходи, Ваня, — устало кивнула Кобра. — Что у тебя?

Ваня вошёл, опустив глаза, явно смущаясь при Коробовой после своей неудачной донжуанской попытки. Чувствовал он себя не в своей тарелке и старался не встречаться ни с кем взглядом, словно ожидая очередной шутки в свой адрес.

— Я по вчерашней краже пробил пальчики, — негромко начал он. — Есть совпадение по базе. Ранее судимый гражданин.

— Замечательно, Ваня, — сухо отреагировала Кобра, которой сейчас явно было не до обычной кражонки. — Делай официальную справку на моё имя, как положено.

— Конечно, сделаю, просто вы говорили, если что важное будет, сразу докладывать лично, — робко оправдывался криминалист.

— Всё правильно, молодец, что доложил, — чуть мягче ответила Оксана. — Озадачу своих.

Корюшкин аккуратно положил на стол небольшой листок с анкетными данными подозреваемого.

— Слушай, Иван, — сказал я. — А вот ты как эксперт скажи: левша чем отличается от обычного человека?

— Ну, как чем… — Корюшкин слегка оживился, чувствуя теперь себя в своей стихии. — У левшей ведущим является правое полушарие мозга. Это влияет на многое: пространственное восприятие, эмоции, творческие способности, интуицию. Левши часто более восприимчивы, эмоционально чувствительны, обладают повышенной способностью к адаптации в нестандартных ситуациях. Грубо говоря, левши и мыслят иначе, и воспринимают мир по-другому. Есть даже исследования, подтверждающие, что у левшей иногда выше устойчивость к стрессам и способность к творческому мышлению…

— Понятно, — перебил я его.

— А чего спросил-то?

— Да так, просто, — отмахнулся я, а потом вдруг снова посмотрел на Ваню. — Ты, кстати, тоже левша, да?

— Ну да, — гордо вскинул подбородок Корюшкин, словно сказал что-то чрезвычайно важное и значительное.

— Хорошо, Вань, иди, работай дальше, — кивнул я.

Ваня вышел из кабинета, аккуратно закрыв за собой дверь. Я молчал, мысленно возвращаясь к последним словам криминалиста и сопоставляя всё услышанное.

— Ну, что думаешь? — Оксана снова посмотрела на меня вопросительно.

— Поеду ещё раз навещу вдову Кабана, — наконец сказал я. — Надо кое-что уточнить. Был ли Кабан действительно левшой.

Я вспомнил тот вечер, когда мы с Шульгиным противостояли ему и его сотоварищам — кажется, он был в стойке левши. Но в пылу схватки такие мелочи особо не запоминаются. Сейчас надо всё проверить наверняка.

— Да, съезди, — одобрительно кивнула Оксана. — А я пока набросаю план поисковых мероприятий по Столярову.

— Так это же работа следака, — напомнил я ей.

— Сам знаешь, пока Паук растележится, много воды утечёт, — вздохнула Кобра. — Да и обещала я людям, которые за него просили, помочь быстро разобраться. Давай, иди, как что выяснишь, сразу звони.

Я кивнул, встал и вышел из кабинета.

* * *

Я постучал в дверь квартиры Шустовых и прислушался. За дверью тут же послышалось какое-то возмущённое бормотание, тихий смех, затем что-то громко бухнуло и покатилось по полу. Дверь была старая, деревянная, так что слышимость отменная. Судя по всему, вдова Шустова траур не блюла и явно принимала гостей. Мне открывать никто не спешил. Я постучал ещё раз — голоса резко стихли, наступила мышиная тишина, будто там решили притвориться, что на самом деле у них пусто.

— Милиция! То есть полиция! — поправил я сам себя машинально. — Открывайте, я знаю, что вы дома!

Снова забарабанил по двери, уже сильнее.

Раздались торопливые шаги, щёлкнул замок, дверь нехотя приоткрылась. В щель с раздражением и тревогой выглянула всклокоченная женщина средних лет, с лицом, которое жизнь уже потрепала не раз.

— А, это опять вы… — протянула она недовольно, запахивая на себе халат, под которым, кажется, ничего и не было. — Что вам надо снова?

— Нужно поговорить, — решительно произнёс я, шагнув к ней ближе.

— Я занята сейчас очень, может, потом…

— Ничего, подождут ваши дела. Речь идёт о смерти вашего мужа, так что… — и я, не дожидаясь приглашения, вошёл в квартиру, прикрыв за собой дверь.

Женщина что-то возмущённо забормотала, но не слишком громко, а я уже оказался в комнате. На разложенном диване кто-то торопливо укутался в одеяло, явно прячась от моих глаз.

— Я смотрю, вы сильно не горюете, — усмехнулся я, глядя на шевелящееся тельце под одеялом и шикарный огромный букет роз, стоявший на столе.

— Молодой человек, это моё личное дело! Вас не касается! — раздражённо процедила она, смерив меня взглядом.

— Конечно, личное, личное… — я подошёл к дивану и резким движением сдёрнул одеяло.

Под ним обнаружился голый и растерянный Савелий Натанович Мехельсон, который судорожно стал натягивать на себя штаны. Зрелище, конечно, неприятное, но за годы службы я и не такое видел.

— Какие люди в Голливуде! Савелий Натанович, собственной персоной! Музу свою пришли кормить новыми впечатлениями?

— Максим Сергеевич! — голос поэта дрогнул от неловкости. — Я просто навестить решил, узнать, как дела у человека…

— Сава, что ты перед ним оправдываешься? — вставила вдова с некоторым вызовом. — Какое его дело?

— Да, Сава, к кому ещё поэту ходить, если не к вдове? — я насмешливо кивнул на роскошный букет. — Ты как-то не ревнуешь, а букет-то вон какой шикарный ей кто-то подарил.

— Так это он и подарил, — тут же сдала поэта вдова.

— Ах, вот оно как! — нарочито удивлённо произнёс я, разглядывая Савелия Натановича. — Интересно получается. Ты, значит, устроился неплохо: не работаешь нигде, а деньги водятся — на выпивку дорогую, телефон новый, цветы роскошные. Что за крипта такая? — ввернул я современное словечко. — Может, поделишься?

— Я же поэт, популярный поэт, — с достоинством выдал Савелий Натанович.

— Не свисти мне, Сава. Не знаю я ни одного поэта, который бы на стихах деньги зарабатывал на такую дольче виту. Тем более, в Новознаменске. Ну да ладно, я не за этим пришёл. У меня вопрос есть, — я повернулся к женщине. — Ваш супруг был левшой?

Она слегка удивилась:

— Ну, был левшой. А что, какая разница?

— Никакой, — отмахнулся я, мысленно отметив деталь. — Всё, это я и хотел уточнить.

В это время Савелий Натанович дрожащими пальцами вытащил сигареты и закурил. Я повернулся к нему:

— Сава, угостишь?

— Вы же не курите, вроде?..

— Сигу зажал?

Он молча протянул пачку.

— Пойдём-ка на балкон, вместе покурим, поболтаем. В квартире дымить не будем.

— Хорошо, пойдёмте, — нехотя согласился поэт.

Он явно нервничал, руки слегка подрагивали, взгляд бегал, выдавая напряжение.

Мы вышли на балкон. Я тщательно задернул шторы, плотно прикрыл дверь и повернулся к поэту лицом.

— Ну, рассказывай, Савва.

— Что рассказывать, Максим Сергеевич?

— Ты Кабана убил? — шибанул я вопросом, внимательно глядя ему в глаза.

— Нет, нет, я никого не убивал! Он сам с моста прыгнул! Я и не знал даже, что он пропал!

— А я и не говорил тебе, что он пропал, — я прищурился. — Ты сам это сейчас сказал. Значит, сначала пропал, потом объявился на мосту — и сразу сиганул вниз?

— Я… я не знаю, я ничего не слышал, весь город же говорит… Сумасшедший прыгнул…

— Что-то ты недоговариваешь, Савелий Натанович.

— Я клянусь своими рукописями, музой своей, я никогда не врал…

Договорить он не успел — я резко схватил его за грудки, одним движением перевесил через балконные перила. Свесил поглубже, схватив за ноги. Он заорал, вцепившись пальцами в железные прутья, повиснув вниз головой.

— Максим Сергеевич! Что вы делаете? Отпустите, я прошу! — визжал он, пытаясь удержаться.

— Сыграем в детектор лжи, Сава. Если врёшь, я буду разжимать по одному твоему пальцу. Ты причастен к смерти Кабана?

— Нет, отпустите! — заорал он в панике.

Я разжал один палец, тело поэта опасно дёрнулось вниз.

— Ты причастен к его исчезновению?

— Нет! — закричал он.

Я убрал ещё один палец, и он чуть не сорвался. Но я его удержал.

— Ну, жаль, что ты не можешь помочь, значит, не нужен больше. Прощай, поэт, — равнодушно проговорил я, делая вид, что сейчас скину его вниз головой на встречу с асфальтом.

— Нет, нет, я скажу! Это я таблетку ему подсыпал, но я не хотел, меня заставили! Меня обманули! У меня боязнь высоты! Отпустите, умоляю, отпустите, всё расскажу!

Я подтянул его обратно и бросил на балкон.

— Ну вот и поговорили, — выдохнул я, глядя, как он беспомощно вжался в угол. — Теперь рассказывай всё подробно.

Савелий Натанович сидел, бледный, как кусок мела, дрожал и вжимался в стену балкона, словно пытался провалиться куда-то подальше от моего взгляда.

— Ну, чего молчишь, Сава? Или хочешь обратно на перила? Я ведь не робот, руки у меня не железные. Могу и выронить случайно, понимаешь?

Мышцы и правда теперь слегка ломило. Поэт же сглотнул, бросил на меня испуганный взгляд и тихо пробормотал:

— Вы просто не понимаете, это страшные люди… Они же меня закопают, если узнают.

— Да что ты? — я сделал вид, что удивлён. — Так выбирай тогда: или прямо сейчас летишь с третьего этажа вниз головой, или рассказываешь всё, и мы вместе думаем, как вытащить тебя из этой передряги. Давай, не бзди уже, выкладывай!

— Меня посадят же… — затравленно произнёс он и снова замолчал.

— Ядрёна мать, Сава, — терпение моё начало заканчиваться, — говори уже, иначе придётся тебя официально оформить как соучастника. Я наш разговор записал, — я помахал ему смартфоном, хотя на самом деле диктофон не включал.

Он открыл рот, но снова замялся. В этот момент в дверь балкона раздражённо застучала вдова Кабана:

— Ну вы там скоро? Что за секреты такие?

Я устало вздохнул, поднял Савелия Натановича за шиворот и подтолкнул к выходу:

— Всё, здесь нам поговорить спокойно не дадут. Поехали-ка в отдел, там в кабинете всё обсудим.

Вдова удивлённо уставилась на нас:

— Что тут происходит? Что вы сделали с Савой?

— Натали, солнце моё, прости, прости… — затараторил поэт, виновато опустив глаза. — Это всё я виноват, я потом тебе объясню…

— Он всё расскажет вам потом, — перебил я его уверенно и мягко улыбнулся женщине. — Не волнуйтесь, гражданочка, мы просто отъедем по важным государственным делам. Поговорить нам надо, обстоятельно.

* * *

Через несколько минут мы уже были у Кобры в кабинете. Я плотно прикрыл дверь и повернул ключ в замке. Оксана, молча и сурово наблюдая за происходящим, подошла ближе. Я достал телефон, на сей раз действительно включил диктофон и положил на стол. Затем поставил перед допрашиваемым большую чашку горячего чая, щедро насыпав сахара, словно показывая, что мы не звери какие-нибудь, а люди вполне понятливые.

— Ну давай, Савелий Натанович, — сказал я негромко, глядя ему прямо в глаза, — начни с самого начала. Подробно и ничего не утаивая. Слушаем.

Поэт сделал глубокий вдох, помедлил пару секунд, словно собираясь с духом, и, наконец, заговорил, глядя куда-то мимо нас — выкладывал тихо, ровно, будто диктуя чужую, очень неприятную ему историю.

Мехельсон только начал рассказывать, а я тут же почувствовал, как будто сам оказался внутри его воспоминаний.

…Вечер самый заурядный, питейное заведение с разливным пивом, давно ставшее вторым домом для Савелия — обстановка, в общем, как всегда. Там его знали все и относились снисходительно: местная знаменитость, поэт-маргинал, вечный завсегдатай и любитель «Жигулёвского», сохранивший к нему любовь ещё с советских времён. Он появлялся здесь ежедневно, и каждый, кто мало-мальски разжился деньжатами, считал своим долгом угостить Савелия кружечкой. Поэт не отказывался никогда.

В тот вечер он, как обычно, сидел за круглым столиком и цедил пиво, перемигивался с продавщицей, у кого-то выпрашивал сигарету, у кого-то стрелял мелочь на новую кружку. В заведении его любили и одновременно жалели, относясь, словно к безобидному шуту при дворе или забавной собачке, которая порой выкидывает фокусы.

В какой-то момент к нему подошёл незнакомец. Высокий, в неприметной одежде, и лицо ничем не примечательное. Глаза пустые и холодные, без эмоций. Савелий сразу понял, что это не обычный посетитель, не случайный интеллигент, забредший сюда после работы, скрываясь от семейных передряг. В незнакомце было что-то отталкивающее, тревожное.

— Не занято? — спросил незнакомец, кивая на свободный стул.

— Прошу вас великодушно, присоединяйтесь, — с галантной театральностью ответил Савелий, мгновенно оценив его по внешнему виду и уже прикидывая возможную выгоду от знакомства. — Не хотите ли вы угостить собеседника кружечкой пива для поддержания занимательной беседы? Кстати, я поэт, могу прочитать вам свои стихи…

— Денег надо? — перебил его холодно незнакомец, глядя бесцветным взглядом прямо в глаза.

Савелий Натанович слегка растерялся, но тут же сориентировался и льстиво улыбнулся:

— Ну, вы же понимаете, поэзия нынче требует материальной поддержки…

— Хватит кривляться, — отрезал незнакомец и взглядом указал на крупного мужчину, который стоял неподалёку за стойкой, спокойно пил пиво и ни на кого не обращал внимания. — Видишь того мужика? Это мой друг, мы хотим его разыграть.

Незнакомец положил перед Савелием серую таблетку.

— Подсыпь ему в кружку, — коротко приказал он.

— А что это такое? — Савелий недоверчиво покосился на таблетку.

— Ничего особенного. Обычное слабительное, чтобы повеселиться. За это получишь пять тысяч.

Из-под ладони незнакомца появилась купюра. Савелий ловко и быстро спрятал её в карман, сердце его заколотилось чаще от неожиданной удачи.

— Ну, если дружеский розыгрыш… Почему нет? — пробормотал он.

Незнакомец куда-то мгновенно исчез, а Савелий, улучив подходящий момент, подошёл к мужчине за стойкой. Разговорились за жизнь, рыбалку, баб, ещё какие-то вечные мужские темы. Улучив секунду, он бросил таблетку в кружку собеседника. Та зашипела и сразу растворилась. Савелий тут же каким-то нутряным нюхом почувствовал, что это никакое не слабительное. Но было поздно.

Мужчина допил кружку и вдруг слегка покачнулся.

— Что-то меня штормит, брат… Пойду-ка я домой, — пробормотал он и вышел на улицу.

Савелию стало любопытно, что же он подсыпал на самом деле. Он тихонько пошёл за мужчиной на улицу. Там вдруг из неприметной старой машины неизвестной модели выскочили трое и легко, словно куклу, затолкали мужчину внутрь. Он даже не сопротивлялся — тело силача теперь будто было ватным и невесомым. Вероятно, так подействовала таблетка.

Машина тут же тронулась. Савелию показалось, что водитель успел заметить его, но он поспешно отогнал дурные мысли и вернулся в пивную.

Когда заведение уже закрывалось, он побрёл домой, оросил по привычке пару столбов и шагал себе, ни о чём не думая. Вдруг за спиной взвизгнули шины, остановилась та самая странная машина. Двое выскочили, скрутили ему руки и затолкали внутрь. «Помо…!» — успел вскрикнуть Савелий, но рот ему тут же заткнули и надели мешок на голову.

Они ехали долго. Потом дорога превратилась в сплошные ухабы и кочки, пошла грунтовка. Наконец его выволокли, мешок сняли, и Савелий увидел лес. Ему сунули лопату.

— Рой себе могилу, — холодно произнёс один из похитителей.

— За что? Я же всё сделал! Как вы просили! — заверещал он.

В одном из них Савелий узнал того самого незнакомца из пивной.

— Ты слишком много видел. Кто тебя просил за ним следить?

— Я никому не скажу! Клянусь вам! — запричитал поэт.

— Рой, сука! — незнакомец поднял пистолет. — Или прострелю сначала одно колено, потом второе, и будешь копать зубами, лёжа на животе.

Обливаясь слезами, Савелий начал копать яму. Когда она стала достаточной, чтобы скрыть тело человека, его и вправду впихнули туда. Тут у незнакомца зазвонил телефон.

— Да! Что значит, не того взяли? Он же левша! Не левша?.. — раздражённо бросил он. — Чёрт, ладно, сейчас другого найдём!

Он положил трубку, а Савелий тут же вскрикнул, судорожно кивая и глядя на незнакомца из-за кромки земли:

— Вам нужен левша? Я знаю, где взять! Я вам помогу!

На этом он прервал свой рассказ и уставился на меня полными страха и мольбы глазами.

Глава 8

Кобра сердито выдохнула и посмотрела на поэта холодным, пристальным взглядом:

— Это ты, значит, сдал им Кабана?

— У меня выхода не было! — зачастил Савелий Натанович, испуганно замахав руками, словно пытаясь защититься от обвинений. — Вы не понимаете, они бы меня просто убили! Я случайно услышал, что им нужен левша, только левша, непременно. Я сразу сообразил, что человека, которому таблетку подсыпал, они забрали. И он был левша, я вспомнил, как он держал кружку, а я под локоть ему попал. Я видел, как его увезли, но куда — понятия не имею. Потом, я же говорю, им кто-то позвонил, сказал, что это не тот человек, ошибка вышла. А я сразу вспомнил, что Кабан-то левша, и предложил… его. У нас с ним старые счёты. Он ведь ревновал ко мне свою жену, Натали. Но она сама, она…

— Короче, — оборвала его раздражённо Кобра, — к делу ближе давай. Без своих амуров.

Савелий Натанович нервно сглотнул и продолжил уже чуть тише, сдавленно:

— Я позвонил Кабану и сказал, что есть срочная и важная информация. Про жену его, про меня, ну, вы понимаете. Он тут же вспыхнул, в ярости был, приехал моментально на то самое место, пустырь, который мне указали. Там эта троица его сразу скрутила, что-то ему вкололи и закинули в багажник. Я-то думал, всё, конец и мне теперь. Но они подвели меня к багажнику и заставили руку положить на тело Кабана. И на камеру проговорить, что это я его выманил, что участвовал в похищении. Это так они взяли меня на крючок и сказали, что теперь буду работать на них.

— Зачем им такое ничтожество, как ты? — хмыкнула Оксана.

Мехельсон повесил голову — мол, уж не за стихи, конечно — и пробубнил:

— Сказали, что я всех знаю в пивнушке, могу свободно подсыпать таблетки посетителям, выбирать тех, кто левша. Что пригодятся мои услуги ещё не раз… И они мне… хорошо заплатили.

— Почему не пошёл сразу в полицию⁈ — гневно перебила его Кобра. — С этими деньгами? Понимал же, за что деньги, а?

— Они угрожали! Сказали, что убьют, если откажусь! Если пойду в полицию, убьют! Если спрячусь, будут искать и всё равно найдут, и это видео отправят… куда надо. И тогда меня будете искать и вы, и они. Что мне оставалось делать⁈ Я простой поэт, я не шпион, я маленький человек, — Мехельсон даже почти пустил слезу.

— Конечно, а сейчас ты — соучастник организованной преступной группы, занимающейся похищением и убийством людей, — тихо, но очень жёстко проговорил я.

— Нет, нет! — замотал головой Савелий Натанович. — Они никого не убивали при мне. Только усыпляли… Я подумал, что всё будет нормально, ну как-то… Я бы никогда…

— Ну конечно, Кабану-то сейчас очень нормально, — с сарказмом процедила Кобра. — С моста прыгнул — теперь его душа тебе благодарна.

— Но он сам, сам спрыгнул… Я не знаю, как это произошло! Вы думаете, всё было подстроено? Неужели, невозможно, невозможно!

— Это не твоё дело! — резко оборвал я его. Достал из папки фотографию и положил перед ним на стол. — Вот этого человека ты тоже опоил? Смотри внимательнее, Сава.

На фото был Антон Столяров в военной форме. Савелий Натанович вздрогнул и испуганно посмотрел на снимок:

— Да… его тоже я.

— По какой схеме работали? — спросил я холодно, не сводя с него глаз.

Он торопливо вытащил из кармана старенький кнопочный телефон и положил перед нами:

— Вот… Они дали мне телефон. На него приходят сообщения с неизвестного номера. Там называют точное время, когда я должен быть в пивной. Хотя я и так там каждый вечер. Но к этому времени я должен высматривать людей, кто кружку пива берёт левой рукой. Затем к такому подсесть, заболтать его и незаметно таблетку подкинуть. В ответ я просто отсылаю точку, мол, готово. Дальше… дальше я не знаю, что. Но таблетка действовала мощно, как убойная доза ерша, смеси водки и пива. Человек знаете как пьянел, на глазах метаморфоза, фьюить — и сразу собирался уходить. А потом они его хватали уже на улице.

— И сколько людей ты так отправил? — с отвращением процедила Кобра.

— Нет! Никого больше! Только Кабана выманил и вот этого военного опоил. Только двоих, честно! Ну, первого… Но тогда вообще не знал. Вы понимаете, вы же понимаете?..

— И сколько тебе платили за них? — уточнил я резко.

Он назвал сумму, и я невольно присвистнул. Немалые деньги…

* * *

Я остановил машину у здания Следственного комитета. Горе-поэт сидел рядом на переднем сиденье, понуро и молча, руки его были скованы наручниками. Я набрал Паука, сообщил, что жду его на улице. Минуты через три Женя вышел из здания и медленно направился ко мне. Он подошёл и уселся в салон. Повисла неловкая пауза.

— Ну, рассказывай, — обернулся я к Савелию Натановичу. — Это следователь. Все, что мне рассказал, выкладывай.

Тот нехотя снова пересказал всю историю. Паук внимательно слушал, губы его поджимались всё сильнее, а в руках он нервно крутил шариковую ручку, словно собираясь её сломать.

Закончив рассказ, поэт замолчал, испуганно глядя на следака.

— Давай выйдем, потрещим, — кивнул я Пауку.

Мы вышли из машины, сделали пару шагов в сторону, остановились возле старого тополя, ствол которого был сильно изъеден временем и насекомыми.

— Ну что, возбуждаешь дело? — спросил я его прямо и жёстко.

Паук недовольно поморщился, посмотрел на меня с раздражением:

— На каком основании, Макс?

— Тебе только что подробно рассказали, что у нас в городе действует организованная группа, похищающая людей, — резко сказал я.

— Да? — он скептически усмехнулся. — Где трупы? Где свидетели? Где заявления от потерпевших? Ничего этого нет.

— Вот тебе свидетель! — я указал на машину, где, сжавшись в комок, сидел перепуганный поэт.

— Завтра твой свидетель скажет, что его похищали инопланетяне, препарировали и лазили во все дыры. Я что, по каждому пьянице и городскому сумасшедшему должен дела возбуждать?

— Столяров же пропал, ты знаешь об этом.

— Ну пропал, и что? Трупа нет. Материал проверки — это не основание для возбуждения уголовного дела.

— Вот свидетель говорит, что подсыпал ему таблетку, — напомнил я, пытаясь достучаться до него.

Паук сжал губы ещё теснее.

— И что? Может, это реально было слабительное? Экспертиза что показала? У Шустова в крови сильнодействующих веществ не нашли, ты же в курсе. Я дополнительную назначил, в область, может, конечно, наши судмеды чего-то пропустили… но пока зацепок железных никаких нет. У нас сейчас полная туфта получается: есть один суицид, есть человек, который пропал без вести.

— Еще один есть, неизвестный. Самый первый.

— Но этот-то даже в розыске не числится.

— Ну да, — согласился я. — Проверял уже, похожих потеряшек нет по описанию. Так. А если он из другого региона? Может, заезжий кто-то был? Нужно по регионам клич бросить.

— Может, да может, и нет. Это все пока к делу не пришьёшь. Прокурор мне голову снимет за такие дела, а твой алкаш на допросе что угодно может наговорить. Ты сам-то посмотри на него. Вон был случай у меня, один дебил в убийстве признался. Я говорю, ты кого убил? Кеннеди — отвечает, — он помотал головой и добавил: — Принеси мне доказательства, Макс, реальные, тогда и поговорим.

— Ох, какие мы мудрые, — процедил я зло. — Ты следак или кто?

— Макс, у меня своих дел выше крыши. Мне не до этой байды сейчас. С этим Валетом знаешь, какая волна пошла? Половина администрации завязана, все ниточки тянутся, Бульдог этот московский копает везде. И у нас в следкоме проверки за проверками, все отказные материалы переворошили, старые прекращенки вытащили. Мне сейчас строгач корячится, а ты мне ещё эту ерунду подсовываешь.

— Это не ерунда, Женя, — я ощутимо повысил голос. — Это серьёзное дело, я как опер тебе говорю.

— Опер? — он устало усмехнулся. — А давно ты у нас опером-то работаешь? Без году неделя, а уже всех учишь.

— Без разницы. Будешь возбуждать?

— Нет, извини, не буду. На основании показаний одного чудика дело не возбуждают.

— Тогда возбуди хотя бы похищение, угрозу убийством. Его же в лес увозили и заставляли копать.

— Конечно, заставляли. А травмы есть? Телесняки сняты? Свидетели? Кто-то видел, как его увозили? Мотив какой-то был? Может, он кому-то должен был? Нет. Кто-то ему раньше угрожал? Нет ничего этого! Любой придурок может сказать, что его похитили и в лес возили.

— Давай сделаем осмотр, найдём ту яму в лесу, — предложил я из чистого упрямства, уже понимая, что аргументы тают на глазах.

— И что нам это даст? Может, там червей рыбаки копали?

— Ну конечно, червей, — процедил я, еле удерживаясь, чтобы не обматерить следака. — Всё ясно с тобой, Женя.

Паук помолчал немного, а потом уже мягче произнёс:

— Макс, без обид. Сейчас не до этого. Слишком странная ситуация. По минимуму зацепок-то. Столяров этот найдётся, куда он денется. Был бы ребенок или старик, я бы возбудил. А тут пока материал проверки остаётся. Если не найдётся, конечно, будем искать и возбуждать, но серию мне никто не даст объединить на таких мутных основаниях. Я же не сам по себе работаю. Сам понимаешь.

— Ладно, понял тебя, Женя, — процедил я сквозь зубы. — Будут тебе доказательства.

— А вообще, Макс, ты бы сейчас не лез, — чуть мягче добавил Паук. — Мы и так по лезвию ходим. Сметанин этот московский копает везде. Видел, кого он подтянул? Заместитель мэра у него сегодня на допросе был, кипиш в городе огромный, выше гор. Всё вскрылось. Сейчас ходим по ниточке, дёргаться не время.

Я повернул голову и увидел, как из здания вышел представительный мужчина в дорогом костюме, направился прямиком к машине. Это был заместитель мэра. Следом вышел сам Бульдог, закурил и пристально, косо посмотрел в нашу сторону, потом глянул на мою «Ниву», где нахохлился перепуганный поэт, и вернулся в здание.

— Видишь, ходит, зыркает, — буркнул Паук. — Надо было в отпуск валить. Как знал. Грел бы кости в Сочи и в ус не дул.

— Ладно, Женя, работай, удачи тебе, — проговорил я, поворачиваясь к своей машине.

— Бывай, — Паук махнул рукой и пошёл обратно в здание.

Я же вернулся к машине и сел за руль, понимая, что теперь всё зависит только от меня самого.

* * *

Я тут же позвонил Кобре и сообщил, что дело — швах. Вариант с задержанием Мехельсона через Паука отпал намертво, и нужно было быстро найти иной выход из ситуации. Выпускать его просто так было нельзя. Конечно, я мог бы принять у него заявление и зарегистрировать в дежурке, но тогда всё быстро бы всплыло, и те, кто за этим стоял, быстро просекли бы движение по делу. Действовать нужно было максимально тихо и скрытно — чувствовалось, что ниточки тянутся к серьёзным людям, с большими связями в городе. Поэтому я попросил Кобру найти мне толкового участкового, надёжного, который не станет задавать лишних вопросов и сработает как надо.

Через некоторое время в моей машине уже сидел рыжий, пухлый участковый лет сорока, с папкой под мышкой и настороженным выражением лица. На заднем сиденье вновь примостился поэт, мрачный и перепуганный одновременно.

— Позвольте спросить, куда мы едем? — робко выдавил из себя Савелий Натанович.

— В суд, Сава, в суд, — буднично ответил я.

Мы остановились перед зданием мирового суда, старым, серым и грозным. Вышли из машины и направились к крыльцу.

— А зачем в суд-то? Что происходит? — голос Савелия дрожал.

— Участковый собрал на тебя административный материал. За мелкое хулиганство. Сейчас отведём тебя к дежурному мировому судье, он тебе несколько суток и вкатает. Посидишь в изоляторе, и мне спокойно, и тебе безопасно.

— Какое ещё хулиганство? Я же ничего не делал! — блеял поэт.

— Как это не делал? Ты выражался грубо и нецензурно, прилюдно матерился в общественном месте.

— Я никогда не выражаюсь грубо и нецензурно, — гордо вскинул подбородок поэт. — Я носитель литературного слога.

— Вообще никогда? — я прищурился и пристально посмотрел на него.

— Никогда! — отчеканил он с вызовом.

Я резко ткнул его пальцем в бок — Савелий Натанович сдавленно охнул и выругался сквозь зубы.

— Вот видишь? Так и напишем в протоколе: выражался нецензурно прямо на крыльце суда. Крыльцо — общественное место. Пошли!

Мы вошли в кабинет к дежурному судье. Я сразу прошёл вперёд и переговорил с усталой полной женщиной с короткой стрижкой, намекнув ей, что материал надо рассмотреть с особой тщательностью и жулика оформить по полной программе. Судья недовольно поморщилась, покачала головой, мол, много вас таких, просящих, надоели уже…

Я достал из кармана несколько крупных купюр и положил ей на стол. Она быстро их накрыла ладонью и согласно кивнула:

— Ладно, будет по полной. Заводите.

В итоге за мелкое хулиганство Савелию Натановичу впаяли десять суток. Я мысленно одобрительно усмехнулся: пусть пока посидит в камере для административников в нашем ОВД, так будет спокойнее.

Мы вернулись в машину и вместе с рыжим направились в отдел. Вдруг неожиданно запиликал телефон. Я быстро сообразил, что это не мой аппарат — это был тот самый телефон Мехельсона, через который он держал связь с похитителями.

Я взглянул на экран и прочитал сообщение:

«Сегодня в полночь работаем на том же месте».

Я невольно улыбнулся и повернулся к поэту, протягивая ему телефон:

— Что ответить надо?

— Просто… точку отправьте. Это значит, что я сообщение принял и буду на месте, — тихо пробормотал он.

— Нет, сам отправляй. А то я не туда нажму ещё случайно, — усмехнулся я.

Мехельсон дрожащими пальцами отправил точку в ответ. Мы подъехали к зданию ОВД, я остановил машину и повернулся к участковому:

— Слушай, дружище, отменяется пока твой мелкий хулиган. Он мне ещё нужен.

— Как — отменяется? — участковый вскинул глаза. — Он же за мной числится теперь, я же должен его доставить в изолятор. Мне влетит!

— Скажешь, встал на лыжи и сбежал. Бывает. Потом отловим, отсидит свои десять суток, куда денется.

— Мне же выговор влепят! — возмутился участковый.

— Выговор не триппер, носить можно, — хмыкнул я и сунул ему несколько крупных купюр. — На-ка лучше премию.

Участковый изумлённо взглянул на деньги и быстро спрятал их в карман:

— Если так, то я не только выговор, я и неполное служебное соответствие схлопотать готов…

— Вот и договорились. Только это всё между нами, добро?

— Добро! — согласился участковый и испарился из машины.

Я посмотрел на Савелия Натановича и усмехнулся, хлопнув его по плечу:

— Ну что, поэт, готов к подвигам?

— Я-а? — испуганно хлопал он глазами. — Я не герой.

— Героями не рождаются, героями становятся. Будешь искупать вину перед законом. Понял?

— Понял… — тихо и без особого энтузиазма пробормотал он, явно осознавая, что его безмятежная жизнь окончательно утеряна.

* * *

Корюшкин стоял передо мной в кабинете Кобры, вспотевший, нервный и здорово напряжённый. Его руки мелко дрожали, а на лбу блестели крупные капли пота. Я аккуратно, но настойчиво пытался застегнуть на нём бронежилет, который никак не сходился на его животе.

— Макс, слушай, а если… — испуганно забормотал Ваня, тревожно оглядываясь на меня и Оксану. — А если они стрелять начнут?

— Ты будешь в общественном месте, Ваня, в людном. Не рискнут там стрелять. А как только выйдешь — мы тебя прикроем, — я старался говорить уверенно, чтобы не пугать его сильнее. — Схема очень простая: тебе подсыпают в пивнухе якобы какой-то препарат, ты изображаешь сильно окосевшего, выходишь, пошатываясь. К тебе подъедет машина, и как только они тебя подхватят, мы их тут же берём.

— Но почему именно я? — с отчаянием спросил Корюшкин.

— Потому что, Ваня, ты левша, и потому что ты мой друг, — я внимательно и почти ласково посмотрел ему прямо в глаза. — На тебя же можно положиться, верно?

На лице криминалиста промелькнуло облегчение, чуть смущённая улыбка коснулась его губ. Похоже, мои слова про дружбу и доверие немного его приободрили.

— Конечно, можно… — ответил он уже чуть твёрже. — Но разве нельзя было кого-то другого подобрать?

— Найди мне сейчас левшу, такого же надёжного и сильного парня, как ты, — с лёгкой иронией произнёс я. — Там похищают статных мужчин, Ваня. Именно таких, как ты. Богатырей.

При этих словах Корюшкин слегка приосанился, расправил плечи, явно гордясь такой характеристикой при Оксане.

— Хорошо, но вот эта таблетка… меня ведь от неё действительно поведёт, Макс.

— Ой. Ну никто тебе никакую настоящую таблетку подсыпать не будет, — успокаивающе сказал я. — Наш человек просто сделает вид. Ты только смотри внимательно, чтобы в пиве ничего лишнего не оказалось. Просто будешь сидеть, попивать, изображать расслабленного мужичка. Но на пивас сильно не налегай. Возьми минералки с собой, незаметно разбавишь пиво… нет, стоп. Вдруг у них в пивнухе свои глаза и уши, заметят. Лучше пусть всё будет естественно и правдоподобно.

Я снова стал поправлять бронежилет, но липучки упорно не сходились. Ваня тяжело дышал и выглядел теперь уже немного жалко.

— Да что ж такое, почему на тебе этот жилет ни хрена не сходится? — выругался я. — Надо было размер побольше брать.

— А побольше — громоздкие они, будет заметно сразу, — вмешалась Кобра, внимательно наблюдая за нашими потугами. — Лучше пусть так.

— Да, знаю, блин… — вздохнул я. — Ладно, была не была. Нога в стремени, зверь на мушке. Раз-два! Выдыхай! И… готово!

Я резко дёрнул липучку, и бронежилет наконец-то застегнулся на торсе криминалиста. Ваня шумно выдохнул, чуть не потеряв равновесие.

— Ну вот, отлично! — с оптимизмом сказал я, похлопав его по плечу. — Теперь ты в полной боевой готовности.

Ваня бросил на меня полный обречённости взгляд, но возражать уже не стал, молча ожидая дальнейших инструкций.

* * *

В пивной стоял привычный шум и гул голосов. Табачный дым висел густой и неподвижный, словно кто-то специально создал в этом месте вечный туман. Возгласы завсегдатаев, стук кружек, смех, нетрезвые разговоры — всё смешалось в непрерывном, шумном гвалте, в котором, казалось, никогда не наступает затишье.

Корюшкин и Мехельсон заняли столик ближе к стене. Ваня нервно перебирал пальцами кружку, незаметно оглядываясь по сторонам, явно ощущая дискомфорт. Рядом с ним сидел и привычно расправлял плечи Савелий Натанович, но и он выглядел сегодня зажатым, тень скрытой тревоги упала на его обычно беззаботное лицо. Даже похлопывания по плечу старых собутыльников не вызывали у него прежней реакции. Он отмахивался вяло и невнятно, погруженный в собственные мрачные мысли.

Я устроился чуть поодаль, за дальним столиком, будто случайный гость, который зашел пропустить кружечку после работы. Стоял, попивал пиво и внимательно, хотя и не подавая виду, следил за происходящим, стараясь уловить все детали.

На улице, возле пивной, Кобра уже подтянула наших оперов. Кто-то расположился в ближайшем подъезде, кто-то приютился в неприметной машине. Все ожидали сигнала. Пока всё шло по плану.

— Ну, что теперь-то делать? — тихо спросил Ваня у Мехельсона, нервно приподнимая кружку.

— А теперь я должен незаметно таблетку подкинуть, — зашептал поэт, аккуратно доставая что-то из кармана. — Не бойтесь, это витаминка, никакого вреда.

Ваня подозрительно покосился на него и отвёл глаза:

— А это обязательно?

— Нужно для правдоподобия. Вы как будто отвернитесь или за сырком сходите, а я брошу её в пиво, — продолжил поэт.

Корюшкин нехотя вздохнул, наклонился, делая вид, будто завязывает шнурок на ботинке. В этот момент я увидел, как Савелий быстро бросил таблетку в кружку. И та зашипела, сразу же покрывая поверхность пива пеной. Это явно была не безобидная витаминка. Меня обдало неприятным холодком — неужели этот гад снова играет на два фронта? Впрочем, сейчас выяснять это было некогда. Потом разберусь.

Ваня, не замечая ничего подозрительного, поднял кружку и улыбнулся натянуто, играл роль, как мог:

— Ну, давайте за встречу и знакомство!

— Вот это по-мужски, — оживился поэт. — Настоящие мужики первую кружку до дна пьют, в охотку, залпом. Потом крякают и усы рукавом вытирают.

— У меня усов нет, — вяло пошутил Корюшкин и нервно осушив кружку, снова поставил её на стол.

Ваню тут же слегка повело, глаза заблестели, будто резко ударила в голову убойная доза алкоголя.

— Я же почти не пил… — проговорил он растерянно и неуверенно посмотрел вокруг.

В этот момент телефон, который я забрал у Савелия, коротко запиликал, пришло сообщение — вопросительный знак. Я быстро отправил в ответ точку, сигнал, что клиент якобы готов.

— Ну всё, пора, — поспешно сказал Мехельсон, поднимаясь из-за стола. — Идёмте, Иван, на выход.

— Вы что, со мной? — Корюшкин неуверенно шагнул, хватаясь за стол.

— Ну да, выйдем покурим, — подтвердил поэт и потащил его к выходу.

Чёрт бы тебя побрал, Сава! Ты же должен был сидеть на месте, мелькнула у меня мысль. Ты что творишь?

Я быстро двинулся следом за ними, стараясь сильно не приближаться, чтобы не спугнуть тех, кто мог наблюдать за происходящим.

Они вышли на крыльцо. Ваня достал сигарету, с трудом попал огоньком зажигалки по кончику, сильно пошатываясь и глядя перед собой пустым, затуманенным взглядом. Было ясно, что он практически не контролирует свои действия. Сердце моё забилось чаще. Я напрягся, стараясь не подать виду, и замер в полумраке тамбура пивной, за мутным стеклом двери, изображая случайного гостя, задержавшегося у выхода.

Вдруг, неожиданно и резко, из-за угла показалась неприметная, каких сотни, серая машина без номеров, стремительно приближаясь к крыльцу. Тонированные стёкла отражали тусклый свет фонарей, и казалось, что машина буквально растворяется во мраке ночи, сливаясь с её фоном.

«Вот оно!» — пронеслась тревожная мысль.

Мышцы напряглись, дыхание стало глубже. Я чётко понял: сейчас они будут забирать Ваню, и у нас будет единственный шанс накрыть этих подонков. Время замедлилось, я приготовился действовать быстро и безошибочно, ощущая, как адреналин хлестнул по венам, готовя меня к решительному рывку. И тут Мехельсон неожиданно бросился к машине, замахал руками.

Вот сука! Слинять решил! Обманул, падла!

Но машина даже не остановилась. Она резко сбросила скорость, взвизгнули шины, и тут же опустилось боковое тонированное стекло. Из тёмного проема вынырнул ствол пистолета-пулемёта, направленный прямо в сторону пивнушки. Я не успел и рта открыть, как воздух пронзила сухая, короткая очередь.

Тра-та-та!

Глава 9

И тощую фигурку поэта перечеркнуло пулями по диагонали. Савелий Натанович замер на мгновение, с изумлёнными глазами, словно до конца не поверив, что это произошло именно с ним, а затем мешком рухнул в грязь возле крыльца.

Я, не раздумывая рванулся вперёд, толкнул застывшего от ужаса Ваню Корюшкина, повалил его на асфальт, прикрывая собой — чисто на инстинкте. На мне, конечно, тоже был бронежилет, но действовал я не рассудком, чистым рефлексом. Однако стрелок явно не собирался целиться в нас, ему нужен был именно Мехельсон.

Машина взревела мотором, звук был злой и мощный, будто это не старая неприметная тарантайка, а специально подготовленная к погоне спортивная тачка с форсированным движком. Промелькнула мысль, что под капотом у неё точно не стандартный агрегат.

В следующую секунду я уже вскочил на ноги, выхватил пистолет и с ходу выпустил несколько пуль вслед удирающему авто.

Бах! Бах! Бах! Пули лишь чиркнули по кузову, где-то высекли искру, будто насмехаясь надо мной. Машина даже не дернулась — и как ракета помчалась дальше, теряясь в глубине ночного города.

Расстояние с каждой секундой увеличивалось критически, теперь уже догнать было почти невозможно. Я выхватил портативную рацию из-под пиджака и заорал:

— Работаем! Серую машину без номеров задержать немедленно!

Но наши опера были слишком медлительны. Машина, стоявшая на подхвате, отечественная «Лада», неуклюже выползла на проезжую часть, будто ей самой это делать было неохота и страшно. Я понял, что догонять совершенно бесполезно.

Одна надежда оставалась на экипаж ДПС, что стоял дальше, на заранее оговоренной улице, и должен был перекрыть возможный маршрут отхода.

Однако машина вдруг не поехала по асфальту, а неожиданно свернула в узкий переулок. Я увидел мелькнувшие фары, будто насмешливо блеснувшие нам напоследок, и исчезнувшие за поворотом.

— Хрен-то там! — процедил я сквозь зубы, осознавая, что весь город перекрыть нереально. — Чёрт!

В этот момент ко мне подбежала Оксана. Из пивной уже высыпали мужики, громко переговариваясь и возбуждённо размахивая руками, обступили тело убитого Мехельсона. Кто-то из наиболее впечатлительных даже грохнулся рядом в обморок. Пить надо меньше.

— Что за херня, Макс? — тихо и зло спросила Кобра. — Нас кто-то слил. Они знали, что мы здесь.

— Сука, — процедил я. — Но кто мог? Кто?

— Не знаю, — растерянно покачала головой Оксана.

Я начал быстро перебирать в голове всех, кто мог нас видеть вместе с поэтом за последнее время.

— В суде были. Судья… Тётка полная такая, с короткой стрижкой.

— Лебедева, — подсказала Кобра.

— Не помню точно фамилию, может, она. В следственном комитете — Паук и этот Бульдог, московский следак Сметанин нас видел.

— Бульдог-то, вроде, кристально чистый, да и Паук вообще-то за нас, — нерешительно сказала Оксана.

— А участковый, тот рыжий телепузик. Он-то надёжный?

— Не знаю уже, Макс, теперь вообще ничего не знаю. Был, вроде, надёжный, но хрен его знает теперь. Я никому не верю кроме тебя.

— Интересно девки пляшут…

— Чёрт! Может, сам Мехельсон нас сдал? — предположила Кобра. — Может, вышел нарочно на улицу, ждал, что его заберут подельники? Ну, он же…

— Может, и так, конечно. Но сомневаюсь. Он всё время был при нас. Телефона при нём не было. Все переговоры шли через короткие сообщения, телефон у меня все время находился.

Я достал кнопочный телефон и показал его Кобре.

— Надо будет пробить его, хотя толку не будет, — сказал я.

— Да, такие симки обычно зарегистрированы на какого-нибудь зэка в отдалённой сибирской колонии, а то и вообще на покойника.

— Да, — кивнул я, — пробивать бесполезно.

Я выдохнул, напряжение сменялось азартом.

— Ладно, будем работать. Тем интереснее охота, чем сильнее наш соперник, — произнёс я почти с улыбкой, с каким-то мрачным вдохновением.

— Мне бы твою уверенность, Макс, — вздохнула Оксана и покачала головой. — Это очень опасные люди…

Я посмотрел на неё, усмехнулся и чуть прищурился:

— Хищника всегда приятнее выслеживать и брать, чем трусливого кролика.

* * *

Оцепление выставили быстро. Пивнушку оперативно зачистили, вытолкали последних упирающихся посетителей, и теперь на подходах к месту происшествия была натянута характерная полосатая лента, которая поблескивала в свете мигалок. Сами мигалки непрерывно и назойливо крутились на полицейских машинах, заставляя ночной пейзаж вокруг переливаться тревожными, мерцающими синими бликами.

На крыльце, в грязи, лежал кровавый труп Савелия Натановича, изрешеченный пулями. Голова неестественно запрокинута, глаза смотрели в пустоту удивлённо, словно даже после смерти поэт всё ещё не понимал, как так получилось.

Возле тела уже топталась бригада скорой, кто-то из медиков возился с чемоданом, нервно бормотал себе под нос, констатируя смерть, хотя и так всё было ясно.

Чуть поодаль стоял Паук и уже вовсю строчил протокол осмотра места происшествия, время от времени косясь на собравшуюся толпу зевак и подъезжающих сотрудников.

Народ громко переговаривался, кто-то украдкой снимал происходящее на телефоны.

Рядом распоряжался Морда, раздражённо разгоняя любопытствующих и стараясь придать ситуации хоть какое-то подобие порядка.

— Давайте-давайте, граждане, расходитесь! Нечего тут глазеть! — командовал он хрипловатым голосом.

Я подошёл к Пауку и пристроился рядом, внимательно наблюдая за его сосредоточенной работой. Он писал быстро, старательно, поджимал губы, явно напряжённо обдумывая каждое слово.

— Ну что, Жень, я же тебе говорил, — тихо сказал я, кивая на труп.

Паук поднял глаза от бумаг и посмотрел на меня мрачно и устало.

— Макс… Блин… и почему в моё дежурство?

— Я тебе сказал сразу — дело возбуждать надо было. Теперь-то хоть веришь?

— Да верил я тебе, только не за что было зацепиться. Основания слабые были, — Паук посмотрел на труп и поморщился. — Жаль, показаний его уже нет.

— Показания есть, — я достал телефон и покрутил его перед глазами следака. — Я всё записал. Будешь оформлять запись выемкой, отправишь на фоноскопическую экспертизу и докажешь, что это голос потерпевшего. И вперёд.

Паук вдруг приблизился и заговорил тише, так, чтобы слышал только я:

— Слушай, тут такие серьёзные замесы пошли… Может, придержим эту запись пока, не будем её сразу к делу цеплять?

— Чего это вдруг? — напрягся я.

— Макс, тут явно замешан кто-то крупный. Ты же видишь, вас слили. Кто-то знал заранее, что тут ловушка.

— И кто нас слил, по-твоему? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Не знаю, Макс.

Я не стал даже менять выражения лица.

— А может, ты нас слил?

— Ты что несешь⁈ Мы же с тобой Валета брали… Свой я…

— Да ладно, — похлопал я его по плечу. — Свой, свой… Только странно всё это. Но ты прав. Запись пока придержим. Будет одиночное дело по убийству поэта.

Я взглянул на дальний конец улицы, где отблескивали мигалки ДПС и стояла машина прокурора. Да, нам противостоял сильный, умный и опытный враг, но я почему-то чувствовал уверенность, что мы всё равно его возьмём.

Наверное, для этого Лютый и вернулся. Чтобы очистить этот город.

* * *

Мы с Коброй сидели у неё в кабинете и молча наблюдали, как полковник Мордюков мечется по кабинету, меряя шагами пространство от окна до двери и обратно. Его лицо было багровым, казалось, ещё чуть-чуть, и взорвётся. Наконец он резко остановился и с грохотом хлопнул ладонью по столу:

— Вы что тут устроили⁈ Стрельба посреди города! Это вам что, Чикаго тридцатых годов? Скоро выборы мэра, а у нас тут натуральные девяностые! Вы вообще соображаете, что делаете?

— Товарищ полковник, — спокойно начала Кобра, выдерживая его взгляд, — это была оперативная разработка. Я несу полную ответственность, это целиком моя вина…

— Нет, товарищ полковник, — сразу же перебил её я, — это моя вина, я…

— Молчать — оба! — рявкнул Мордюков, резко прервав нас. — Почему я ничего не знаю? Почему обо всём узнаю в последнюю очередь? Мне уже из главка шею намылили! Что, говорят, у вас в городе творится вообще?

— Товарищ полковник, — чуть тише и ровнее снова заговорила Оксана, — операция проводилась в режиме крайней секретности…

— То есть вы мне не доверяете? — перебил её он резко, испепеляя взглядом.

— Доверяем, — продолжила Кобра ровно и уверенно, — но мы хотели сразу доложить вам уже по итогам операции, с результатами.

— С результатами? — Мордюков нервно усмехнулся и ткнул пальцем в окно. — Вот они, ваши результаты. Труп посреди города, на глазах у граждан. Застрелен человек! И что я должен наверх докладывать?

— Мы действовали, — спокойно и сдержанно вмешался я, — исходя из оперативной необходимости. Всё было предусмотрено, но кто-то нас слил. Иначе никак бы такое не вышло.

— Слил? — недоверчиво повторил Мордюков, напряжённо глядя на меня. — По-моему, просто устроили самодеятельность, черт знает что.

— Это не самодеятельность, товарищ полковник, — холодно произнёс я. — Лютый поступил бы именно так.

При слове «Лютый» Мордюков резко вздрогнул, на секунду замолчал и закусил губу, будто воспоминания нахлынули слишком резко, с болью.

— Откуда ты знаешь, как бы поступил Лютый? — проворчал он уже заметно тише. — Тебя даже в проекте не было, когда он погиб.

— Наслышан от коллег, — пожал я плечами. — Дежурный Фомич рассказывал. Он же с Лютым вместе работал.

— Ладно, — Мордюков раздражённо махнул рукой, словно сдаваясь. — Если как Лютый, тогда чёрт с вами. Работайте. Ох, чую, не дадите вы мне спокойно досидеть до полной выслуги… Но впредь каждый ваш шаг, каждую разработку — всё докладывать мне лично, ясно?

— Конечно, товарищ полковник! — в один голос закивали мы с Коброй.

А про себя подумали одно и то же: «Ну, это мы ещё посмотрим».

— Ладно, — полковник вздохнул и двинулся к двери. — Пошёл я отписки строчить. Надо в Москву ещё спецсообщение отправить по ночному инциденту. Долбонавты из дежурки профукали. Не сделали. Кстати, Столярова-то, этого вояку, нашли уже?

— Работаем, товарищ полковник, — коротко ответила Кобра.

— Да тьфу ты. Работают они, — проворчал Морда, открывая дверь. — Лучше надо работать! Как Лютый!

— Есть как Лютый! — хором ответили мы.

Он вышел и хлопнул дверью так, что стены, казалось, содрогнулись.

— Ну что, — я взглянул на Оксану и усмехнулся, — получила втык?

— А ты? — улыбнулась в ответ Кобра, откидываясь на спинку стула и глядя на меня со смешинкой в глазах.

— Я-то привычный.

— Ой, надо же… И когда это ты привыкнуть успел? — спросила она с легкой насмешкой.

— Оперская работа такая, Оксана. День за три идёт, привыкаешь быстро, — улыбнулся я, собирая бумаги со стола.

— Ну да, — она задумчиво поджала губы, — только нервы треплют нам знатно…

— Собаки лают — караван идёт, — философски изрёк я, вставая со стула. — Работаем дальше.

* * *

Карл Рудольфович Ландер сидел в своей тщательно законспирированной лаборатории. Здесь было тихо, пахло книгами и пылью.

Перед профессором лежал небольшой диктофон, на который он монотонно и размеренно надиктовывал наблюдения. Рядом горела настольная лампа, освещая его усталое, сосредоточенное лицо.

Он поднёс диктофон ко рту и тихо, слегка хриплым голосом начал повторять уже сделанные выводы:

— День третий. Испытуемый по-прежнему демонстрирует явную резистентность к вводимому препарату. Следует рассмотреть повышение дозировки. Когнитивные способности на минимально допустимом уровне, без выраженной динамики.

Ландер выключил диктофон, отложил его в сторону, устало откинулся на спинку офисного кресла и потер переносицу двумя пальцами, чувствуя, как накатывает раздражение и разочарование. Он понимал, что испытуемые не оправдывают надежд. В очередной раз он натолкнулся на стену, за которой скрывалась неудача и необходимость снова и снова искать другие решения. Профессор чувствовал, как время стремительно утекает сквозь пальцы, оставляя после себя лишь мучительное ощущение бессилия перед упрямой природой человеческого мозга.

Он взглянул на часы и снова включил запись. Помолчал.

Но тут же Ландер резко выключил диктофон, бросил его на стол и долго, с мрачным выражением лица смотрел перед собой, пытаясь собрать мысли и придумать новый способ преодолеть возникшее препятствие. Он понимал, что отступать нельзя, цена ошибки была слишком высока. Но именно в этот момент в глубине души он почувствовал неприятный укол сомнения: а сможет ли он вообще когда-нибудь преодолеть эту черту?

Профессор вышел из лаборатории, плотно прикрыв за собой тяжелую дверь. Щёлкнул сложный механизм замка, и за спиной наступила привычная тишина. Карл Рудольфович прошёл через узкую кладовую и толкнул неприметную, почти невидимую снаружи дверь, ведущую в коридор, оттуда прошел в уютный кабинет, где обычно проводил сеансы с пациентами. Здесь, в более комфортных условиях, можно было спокойно обработать результаты исследований и подумать над дальнейшими действиями.

Он устало опустился на диванчик, включил ноутбук и уже собрался было погрузиться в работу, когда внезапно по зданию прокатился гулкий звонок наружной двери. «Та-дам-та-дам», — настойчиво прозвучало где-то в глубине здания, прокатившись эхом по пустому коридору.

Профессор недовольно вздрогнул, посмотрел на часы. Стрелки уже перешли за полночь. Кого это ещё принесло сюда в такое время? Приём давно закончен, это явно не пациент.

Ландер хотел было проигнорировать звонок, но потом подумал: вдруг это люди Инженера? Может, те самые подручные, которые должны были привезти ему очередного подопытного? Но ведь сообщили уже, что у них там что-то не сложилось. Да и новости местные тревожные были — стрельба какая-то в городе, беспорядок. Ландер в тот момент быстро сложил два и два — наследили явно, бестолочи…

Профессор осторожно поднялся с диванчика и приблизился к окну. Он приоткрыл плотную штору и выглянул на улицу. Отсюда открывался отличный обзор на крыльцо. И в этот момент Ландер буквально обомлел от неожиданности. Он даже снял очки, нервно протёр их, снова надел, вновь снял, словно не веря собственным глазам.

— Не может быть, — пробормотал он тихо.

Карл Рудольфович быстро направился к входной двери, поспешно щёлкнул замком и распахнул её настежь. Его сердце внезапно сильно забилось от волнения и радости.

— Ты вернулся, мой мальчик… — с восторгом прошептал профессор.

На крыльце, растворяясь в ночной темноте, стоял высокий человек в длинном плаще с поднятым воротником и шляпой, глубоко надвинутой на лоб. Он смотрел на профессора сверху вниз холодным пронизывающим взглядом единственного глаза…

Глава 10

За несколько часов до описанных событий, психиатрическая больница специализированного типа с интенсивным наблюдением.

Холодный и безликий коридор с высоким потолком, стерильно-белые стены, покрыте моющейся казённой краской, потускнели от времени и чистящих растворов. Электронные замки дверей матово блестели в тусклом свете ламп дневного освещения. За этими дверями, отделёнными от внешнего мира двойными шлюзами, шла своя жизнь, совершенно особая, оторванная от повседневной реальности. Люди здесь были лишь номерами на пластиковых карточках и сухими строчками в заключениях врачей.

Дирижёр был размещён в отдельной палате, рассчитанной в обычных обстоятельствах на четверых. Но ввиду его исключительной опасности подселять к нему никого не решались. Он лежал на специальной кровати-трансформере, надёжно пристёгнутый крепкими ремнями. Его взгляд был устремлён в потолок, и казалось, что он смотрит не в пустоту, а куда-то глубоко внутрь себя, где ярость переплеталась с бессилием.

Раздался щелчок электронного замка, дверь с тихим шорохом отъехала, впуская медсестру в белом халате, лицо её скрывала медицинская маска. За ней маячил медбрат — здоровый бугай с лицом бывшего борца, привычно сопровождавший её.

Медсестра вкатила процедурный столик, заставленный ампулами, ватой и стерильными инструментами. Обернулась и коротко бросила медбрату:

— Подожди за дверью. Я справлюсь. Ты же знаешь, как он реагирует на тебя, не стоит его нервировать.

Медбрат недовольно хмыкнул:

— Нарушение инструкции.

— Не в первый раз, — парировала медсестра. — Ты его раздражаешь.

Тот ещё раз хмыкнул, пожал плечами и отошёл обратно в коридор. Девушка осторожно прикрыла дверь и медленно приблизилась к кровати. Дирижёр следил за ней тяжёлым, колючим взглядом, сжимая зубы от ненависти. Ему явно хотелось одним резким движением свернуть ей шею, а этот шприц вогнать прямо в её глаз. Но он лишь напряг мышцы и ждал. Ремни слишком крепкие, их не разорвать.

— Тише, тише, — негромко сказала женщина успокаивающим тоном, — не дергайся, камеры всё пишут, но звук не записывают. Слушай внимательно. Я сейчас вколю тебе физраствор, а не Галоперидол, как обычно, и ты сможешь нормально двигаться.

Она ловко и незаметно вложила ему между пальцев миниатюрный скальпель. Он на секунду сжал его в кулаке, и пульс учащённо забился в висках. Дирижер почти незаметным движением подоткнул скальпель под простынь.

— Когда я уйду, перережешь ремни, только осторожно, не вставай сразу. Лежи до вечернего обхода. На вечернем обходе заберёшь магнитный пропуск у санитара. Дверь открывается по отпечатку пальца и пропуску. Приложишь палец санитара. Но она откроется только при подтверждении оператора с центрального пульта. Это тоже учтено — там сегодня дежурит наш человек. На улице тебя будет ждать машина. Мы отвлечём персонал и охрану, у тебя будет время уйти.

Она быстро, ловко протёрла ваткой его вену, игла болезненно вошла под кожу, под давлением поршня по ней побежал физраствор. Взгляд женщины был невозмутим и холоден.

Закончив с инъекцией, она наклонилась ближе, будто проверяла зрачки пациента, и тихо сказала:

— Когда будешь выходить, не оглядывайся. Просто иди, тебя встретят. Главное — все сделать быстро. Если не сможешь уйти — тебя залечат. Это твой единственный шанс.

Девушка выпрямилась, развернула столик и вышла, тихо закрыв за собой дверь.

Дирижёр лежал неподвижно несколько минут, прислушиваясь к собственному дыханию и шуму в коридоре. Потом осторожно, незаметно сжал скальпель пальцами и начал медленно, размеренно пилить крепкий ремень. Лезвие было острым и тут же полоснуло по пальцам, оставив глубокий порез. Боль ударила жгуче, но он лишь сильнее сжал зубы и продолжил пилить. Вскоре первый ремень поддался. Дирижёр быстро и незаметно освободил одну руку, затем вторую, стараясь не делать лишних движений — камера могла его фиксировать, но он помнил, что на центральном пульте сидел свой.

Он усвоил, что оставаться неподвижным нужно до вечернего обхода. Только тогда, когда санитар войдёт в палату, ему можно будет действовать. Напряжение ожидания было мучительным, и Дирижёр уже чувствовал азарт и вкус скорой свободы.

Сейчас главное — не выдать себя раньше времени, — думал он.

* * *

Вечером дверь палаты вновь распахнулась. Вошел врач с привычной издевательской улыбкой, рукава халата небрежно закатаны по локоть, как у мясника, привыкшего выполнять грязную работу. За ним маячил всё тот же здоровяк-санитар с мрачным, равнодушным взглядом.

— Ну что, Артур Богданович, как сегодня самочувствие? — врач ухмыльнулся. — Всё молчите? Признаться, вы доставляете мне много лишних хлопот. Впрочем, ничего. Галоперидола на всех хватит. Знаете, моя задача — сделать вас адекватным и довести до суда. Но, поверьте, никто не скажет мне дурного слова, если вы вдруг останетесь здесь навсегда… как неизлечимый. А ещё такие долго не живут. Препараты, знаете ли, имеют сильную побочку.

Он подошел ближе, внимательно посмотрел в глаза пациента, привязанного к специальной кровати-трансформеру, и чуть склонился над ним с показным сожалением.

— Знаете, ни один пациент ещё не показывал такой устойчивости к нейролептикам. Пожалуй, я дам указание увеличить дозу. Любопытно будет за вами понаблюдать.

Дирижёр мрачно молчал, стискивая зубы. Он с ненавистью смотрел на врача и утешался только тем, что мысленно представлял, как сворачивает ему шею. Ждал…

Ба-бах!

За окном раздался взрыв. Рвануло складское помещение. Через зарешеченные окна виднелись красные отблески начавшегося пожара. Пора.

Дирижёр резко поднялся и вонзил всё тот же скальпель в глаз врачу, пробив глазницу, достал до мозга. Доктор упал замертво.

На пациента кинулся санитар. Дирижер уже был готов. Несколько быстрых движений скальпелем, и нападавший схватился за распоротый живот, придеживая руками собственные кишки — а иначе они непременно бы вывалились.

Палец он ему отрезал, когда тот был еще жив. Снял с доктора халат. Еле втиснулся в него. Снял с доктора очки-хамелеоны, тоже нацепил на себя, чтобы хоть как-то скрыть уродливую, заметную глазницу. Повязку содрал одним движением. Приложил фалангу к считывателю. Дверь пикнула и разблокировалась.

Спрятав палец в карман халата, беглец вышел в пустой коридор. Дверь тихо закрылась.

Коридор казался бесконечным. Дальше была еще одна дверь, за которой — выход. Дирижёр приложил палец санитара к сканеру, и в этот момент завыла сирена пожарной тревоги. Персонал забегал, поднимая шум и крики, и вот никому уже не было дела до человека в медицинском халате.

Дирижёр, не привлекая внимания, быстро направился к выходу. На проходной охранник в панике звонил кому-то, вызывая пожарную службу. Увидев человека в халате, он машинально выкрикнул:

— Эй, маску сними! Пропуск пропуском, а лицо я должен видеть!

— Конечно, — холодно ответил Дирижёр и резко шагнул вбок, хватая охранника за горло железными пальцами. Тот захрипел, беспомощно задергался, обмяк, повиснув беспомощной тряпочкой в хватке Дирижёра. Взгляд бывшего пациента не выражал никаких эмоций, кроме холодной, расчётливой жестокости. Он схватил охранника за волосы и с силой приложил его головой о стену. Потом брезгливо вытер руки о форму своей жертвы и уверенно направился к выходу.

Снаружи в хозпомещениях уже бушевал пожар. Осталось только пройти через периметр. В общей панике и суете Савченко без проблем прошёл наружные ворота, которые как раз открывали для въезда пожарных. Вдали уже слышалась сирена пожарной машины, торопящейся на вызов.

Дирижер быстрым шагом шел прочь. В этот момент возле него резко затормозил чёрный джип с тонированными стёклами и без номеров. Дверь распахнулась, и Дирижёр, не сомневаясь, скользнул внутрь. Автомобиль тут же сорвался с места, оставляя за собой клубы пыли.

* * *

Несмотря на белый день, в кабинете у Паука царил полумрак. следователь Зыков сидел за своим столом, мрачный и угрюмый, нервно вытащил сигарету из пачки и постучал пальцем по столешнице, глядя куда-то в пустоту.

— Что, Евгений Эдуардович, нос повесил? — я вошёл, прикрыв за собой дверь.

Паук коротко глянул на меня, потом кивнул на дверь:

— Пойдём-ка покурим, Макс. Там и переговорим. Хотя… Хрен с ним! Давай прямо здесь! Пошли они все!

Он поднялся с кресла, вышел из-за стола и запер дверь на ключ. Окно распахнул широко, сел на подоконник, под пепельницу приспособил старую кружку с отколотой ручкой. Закурив, он шумно выдохнул и покачал головой:

— Задолбало меня уже по струнке ходить. Слышал про инцидент в соседнем крае, там, где спецбольница? Это же Дирижёр сбежал.

— Да, слышал, — кивнул я.

— И ты так спокойно на это реагируешь?

— А что? Плохо, конечно, но…

— А мне вот неспокойно, сыкотно как-то, — пробормотал он, затягиваясь сигаретой. — Фактически ведь он был правой рукой Валета. Как бы он сюда не припёрся.

— А что ему тут делать? — я пожал плечами.

— Мало ли, вдруг захочет дела свои закончить. Или отомстить нам с тобой, — Паук внимательно посмотрел на меня.

— Может, тебе тоже с пистолетом ходить?

— Ха! Откуда у сотрудника Следственного комитета пистолет возьмётся?

— Ну так получи. Вам же положено табельное.

— Некогда мне сейчас, — отмахнулся Паук.

Он помолчал, затянулся глубже, посмотрел на улицу через облако дыма и продолжил сдавленно, тихо:

— Сметанин этот московский всё копает. Мы уже запарились от проверок отписываться. Как будто всех выжить хочет отсюда. Проверяют, почему плохо работаем, дела прекращаем. По мне сейчас три проверки сразу идут, представляешь? Сейчас меня только одно спасёт — если мы громкое дело раскроем. Может, тогда из органов не турнут.

— Я вообще-то всегда думал, что ты на хорошем счету, — усмехнулся я.

— А! Хороший счёт — это временно. Мы все — винтики, Макс. Один выпал, другой встал на его место. Если захотят докопаться — докопаются и до столба. Система, мать её…

Я согласно кивнул:

— Да, знаю это прекрасно. Что нового по Кабану?

— Вот поэтому-то я тебя и позвал, — Паук замолчал и достал из сейфа листы. — Вот заключение дополнительной судебно-медицинской экспертизы из области. У Шустова в крови обнаружили неизвестное вещество, предположительно — психотропного действия.

Я нахмурился, вглядываясь в заключение:

— Что значит — «неизвестное»? Не смогли, что ли, идентифицировать?

— Идентифицировать удалось лишь частично. Вещество успело, как они говорят, метаболизироваться, остались только продукты распада. Чистый образец обнаружить уже невозможно. Но… Судя по метаболитам, короче, вещество абсолютно новое, оно не значится в Перечне.

Паук, понятное дело, сейчас имел в виду перечень наркотических средств и психотропных веществ, документ обстоятельный, так что поразиться было чему.

— Как это — не значится? — удивлённо переспросил я.

— Вот так. Ну, вообще такое бывает, особенно с наркотиками. Если вещество новое и ещё не внесено в список запрещённых, то и уголовки за него пока нет. Их изомеры раньше так появлялись, лазейки всякие были. Но это-то даже не изомер, это полностью новое вещество.

Я уж не стал говорить, что знаю это и имел в виду другое — тогда пришлось бы объясняться, откуда знаю, так что просто переспросил:

— Откуда оно вообще взялось в нашем захолустье?

— Хрен его знает, — хмуро пожал плечами Паук.

— Ну теперь-то ты понимаешь, что это убийство, а не самоубийство? — пристально глядя на Зыкова, спросил я.

— Понимаю, конечно. Но как это вещество могло заставить его прыгнуть с моста? Не представляю.

— Ну, разрабатывай версии. Может, его зомбировали как-то?

— Зомбировали? Что за слова такие?

Он посмотрел на меня типичным взглядом «опять молодёжь в игры удолбалась».

— А как это по-умному сейчас называется? Нейролингвистическое программирование, гипноз, обработка сознания. Может, кто-то таким образом его и подтолкнул.

— Не знаю… — Паук задумчиво поджал губы. — Разве это возможно?

— Хрен его знает. Но проконсультироваться точно стоит.

Он замолчал, а потом резко встрепенулся:

— Слушай, я тут одного знаю, доктор медицинских наук, профессор Ландер. Психиатр он или психотерапевт, не разбираюсь особо. Проконсультируйся с ним, он опытный, может подсказать. Может, вообще есть в городе люди, которые могли так с Кабаном поступить. Ниточка хоть какая-то.

— Профессор Ландер, говоришь? — переспросил я. — Так дерни его повесткой, сам всё и разузнай, раз есть выход на такого спеца.

— Да, он меня консультировал лет пять назад по социопатам, когда у нас была серия. Важный такой тип, интеллигентный, всё знает, но мы с ним тогда не поладили как-то. Хотя ум признаю, толковый мужик. У него вот и частная практика есть. Ты давай с ним сам.

Паук написал адрес на листочке и протянул мне.

— Ладно, схожу, проконсультируюсь. А ты всё-таки подумай насчёт пистолета, Женя, хотя бы травмат себе прикупи.

— Пока разрешение сделаешь — сто лет пройдёт, — отмахнулся тот.

— Могу тебе нелегальный ствол выделить на время.

— Чего? Нелегальный? — Паук вскинул на меня удивлённые глаза. — Ты серьёзно?

— Серьезнее некуда. Надумаешь — маякни.

Я усмехнулся, похлопал его по плечу и направился к выходу, сунув листочек с адресом профессора в карман. Впереди предстояло ещё много работы.

* * *

Ведомственное общежитие МВД

Я включил виниловый проигрыватель, только-только вернувшись из душа. Комната наполнилась сочным, слегка хрипловатым звучанием старой пластинки, заставившей на мгновение забыть о суете прошедшего дня. Заказал суши — решил, наконец, освоить современные методы добывания себе ужина. Усталость, конечно, сказывалась, хотелось расслабиться и обдумать всё происходящее.

В дверь постучали. Я глянул на часы — наверное, курьер приехал. Поднялся, распахнул дверь — а на пороге вместо курьера стояла Алька Бобр. Я слегка опешил, встретив её взгляд, и невольно улыбнулся.

Рыжие, волнистые, словно языки пламени, волосы спадали на плечи и грудь, подчёркивая загорелую до благородной бронзы кожу. Зелёные глаза, в которых всегда играла хитринка, и сейчас смотрели на меня с лукавым блеском. Лёгкое воздушное платье мягко облегало её точёную фигуру, подчёркивая каждый изгиб стройного тела. На стройных ножках тонкие каблучки, завершающие этот невероятно притягательный образ.

Алька выглядела так, будто её специально создали, чтобы сводить с ума мужиков.

— Ну привет, герой, — она улыбнулась, слегка покачивая пакет в руках.

— Ого, какие люди! — удивлённо протянул я, стараясь скрыть растерянность. — А ты как вообще мой адрес нашла?

— С собаками тебя искала. С полицией, — Алька задорно засмеялась, закидывая назад копну своих волос. — Да ладно, Грач сказал. Потерялся ты совсем, телефон сменил, адрес новый… Сама понимаю, времена такие. Но теперь — все… Конец войне?

— Хорошо, что понимаешь, — улыбнулся я ей в ответ.

— Ну, раз гора к Магомету не идёт, Магомет сам пришёл, — Алька игривым жестом достала из пакета бутылку вина. — Отметим нашу встречу?

Не успел я ответить, как дверь соседней комнаты распахнулась, и на пороге возникла Ирка. Она сначала с любопытством уставилась на Альку, затем на меня и вдруг небрежно бросила:

— Максим, слушай, соли одолжи немного.

Я нахмурился, понимая её уловку:

— Ир, я вчера сам у тебя соль брал. У тебя полная банка была. Куда дела?

Ирка пропустила мою реплику мимо ушей, уставившись на бутылку в руках Альки:

— Ой, вино! Какое классное, мускат! Прямо такое же, Макс, как мы с тобой недавно пили! — она хитро покосилась на Альку, не скрывая торжества.

Алька смерила её злым взглядом, тут же нахмурившись. Ирка же, чувствуя себя победительницей, ехидно спросила:

— А вы вообще кто? Сестра, наверное? Хороший у вас брат.

— Оценила уже? — прошипела на это Алька.

— Уважаемая соседка, не лезь не в своё дело, пожалуйста, — осадил я её, пропуская Альку внутрь комнаты.

Ирка осталась стоять на пороге, вытягивая шею, чтобы заглянуть внутрь, но я решительно захлопнул дверь, отсекая её от происходящего.

Алька поставила бутылку на стол, взглянула на меня с лёгким укором и улыбнулась:

— А ты, я смотрю, времени даром не терял. Совсем освоился тут, да?

— Ну… — начал я, не зная, как ответить, но она тут же прервала меня:

— Ладно, ничего не говори. Господи, Макс, как я соскучилась…

Она приблизилась вплотную, неотрывно глядя на меня, и начала медленно снимать платье, едва заметно покачиваясь в такт тихо звучащей виниловой музыке. Одним лёгким движением она скинула с плеча тонкую бретельку, затем вторую, и платье разом соскользнуло вниз, оголив её идеальное тело. Алька стояла передо мной, полуобнаженная и прекрасная, с вызывающей и одновременно нежной улыбкой, а в её зелёных глазах отражался закат.

Я выдохнул и почувствовал, как всё напряжение прошедшего дня моментально растворилось.

Глава 11

Я зашел в кабинет к Кобре и с ходу наткнулся на сцену её очередной телефонной баталии. Она стояла у окна, раздражённо прижимая трубку к уху, и явно едва сдерживалась, чтобы не перейти на совсем уж повышенные тона.

— Вот ему и звони тогда! Что ты мне названиваешь постоянно? — с раздражением крикнула она в телефон. — Номер тебе его дать? А вот, он сам как раз и зашел. Хочешь, трубку дам, поговори с ним лично.

Кобра выразительно глянула на меня, словно собеседник на том конце провода мог увидеть её раздражение и меня заодно.

— Не хочешь? Ой, Антоша, всегда ты был ссыклом. Всё, не звони больше, давай, пока, — она быстро положила трубку и облегченно выдохнула.

— Антоша, значит? — с холодком спросил я. — Соколов, что ли, твой бывший?

— А кто ещё, Макс? Много у меня Антошенек, что ли, было? Ой! Что-то не то ляпнула…

— И чего ему опять понадобилось? — будто бы равнодушно уточнил я.

— Да опять про твою «Ниву» начал ныть, — отмахнулась Кобра. — Говорит, переоформи уже на себя эту машину, задолбался штрафы твои оплачивать с камер фиксации.

Я злорадно ухмыльнулся и пожал плечами:

— Ну пусть платит. Когда-нибудь оформлю, когда будет время.

— Кстати, а чего ты её до сих пор не оформил? — поинтересовалась Оксана.

— Да шифровался, пока Валет живой был, сама же понимаешь, — усмехнулся я. — А сейчас вот специально назло Антошеньке ещё пару недель не буду ничего делать.

— Он там грозился обратно забрать машину, если не оформишь, — предупредила она, слегка нахмурившись.

— Кишка у него тонка, — отмахнулся я. — Договор купли-продажи подписан, не дёрнется.

— Как хочешь, ваши дела, — Кобра пожала плечами. — Мне вообще эта «Нива» не нравится.

— Ну да, конечно, у тебя марковник, — одобрительно кивнул я. — Слушай, я чего к тебе вообще зашёл. Тут Паук мне мысль подкинул. Проконсультироваться с одним профессором психологии. Может, он подскажет, можно ли человека так обработать, чтобы заставить с моста прыгнуть? Гипнозом там или каким-то ещё внушением. Подскажет, куда копать.

— Сомнительно, конечно.

— Но попробовать стоит.

— И как его зовут, этого профессора? — спросила Кобра.

Я достал из кармана сложенный листок и прочитал:

— Карл Рудольфович Ландер.

— Ландер? — неожиданно вскинулась она. — Что-то знакомое…

Оксана подошла к сейфу, открыла его и достала оттуда стопку бумаг. Немного полистав, она протянула мне распечатку звонков. Возле одного из номеров карандашом было написано: «Ландер».

— Когда Валет был в розыске, мы все его звонки пробивали. Вот этот профессор и всплыл, видишь? — она ткнула пальцем в листок. — Часто они созванивались вообще-то, так что интересно, какие дела у них могли быть общие?

— Вот и узнаем, — задумчиво произнёс я. — Заодно и выясню, что за человек этот Ландер.

Кобра снова села за стол и подняла глаза на меня:

— Кофе будешь?

— А коньяка нет? — усмехнулся я.

— Ты офигел, Макс? Рабочий день только начался!

— Эх. Тогда кофе, — с деланной грустью вздохнул я. — Только с сахаром, а не ту горькую бурду, которую ты хлебаешь.

— Ой! Какие мы нежные! Настоящий кофе без сахара пьют.

— Настоящий кофе — это «три в одном», из пакетика, — усмехнулся я, — и под «Доширак», желательно.

— Когда это ты на «Доширак» успел подсесть? — удивилась Кобра, доставая кофе и сахар.

— Было дело… — туманно ответил я.

* * *

Я вошёл в приёмную профессора Ландера, и в тишине помещения тревожно звякнул подвешенный над дверью колокольчик. За стойкой сидела женщина средних лет. Она приветливо подняла на меня глаза и улыбнулась профессионально и сдержанно, как умеют улыбаться только в дорогих заведениях, связанных с работой с клиентами.

— Здравствуйте! На какое время вы записаны? — спросила она, привычно листая страницы журнала.

— Я не записан, — ответил я, сразу подходя ближе.

— Тогда вам нужно записаться, у нас прием строго по записи, — секретарша слегка нахмурилась и придвинула к себе журнал с расписанием приёма.

— Нет, вы не поняли, я не пациент. Я хуже, — улыбнулся я и достал удостоверение.

Женщина замерла на мгновение, словно в ступоре, широко раскрыла глаза, недоверчиво уставившись на меня. Наверняка скрывать ей было нечего, но сама ситуация явно выбивала её из привычной колеи: готов поспорить, что полиция здесь была нечастым гостем.

— Мне нужно переговорить с Карлом Рудольфовичем, — твёрдо произнёс я.

— Ой, знаете, — начала она смущённо листать журнал, растерянно пробегая глазами по страницам, — у него сегодня всё расписано, пациенты один за другим. Может быть, завтра найдётся окно, если…

— Нет, вы снова не поняли. Мы окошки ваши искать не будем. Уголовный розыск. Позовите профессора, пожалуйста, прямо сейчас, — повторил я более настойчиво.

Она растерянно заморгала, не зная, как поступить в такой ситуации. Но я уже не стал ждать. Кинув взгляд на шикарную массивную дверь кабинета, я шагнул к ней.

— Подождите! Там же пациент сейчас! Ой, мне же влетит потом! — всполошилась она, беспомощно привстав со стула.

— Ничего страшного, скажете, что вас запугали, — отмахнулся я и уверенно постучал в дверь кабинета.

Но ответа ждать не стал, тут же открыл и вошел.

Внутри кабинета было полутемно и тихо. Пожилой профессор Ландер сидел на небольшом диванчике, а напротив, в глубоком мягком кресле, устроился худощавый, нервный пациент молодого послепрыщавого возраста, который вздрагивал и жаловался профессору на тревожность, панические атаки и прочие непонятные мне казусы. Я невольно подумал: «Мне бы твои проблемы…».

В моё время, когда кругом был один беспросветный бардак, ни о каких психологах никто и не слыхивал. Если бы кто-то в девяностых пришёл и сказал, что ему непременно нужен психолог, его бы тут же на смех подняли и отправили бы либо в вытрезвитель, либо прямиком на психиатрическое освидетельствование, чтобы лишний раз не морочил голову людям. Тогда ведь из простых людей никто не знал, что такое панические атаки и выгорание. Для нас терапия существовала другая, в чем-то проще и надёжнее: стакан водки, налитый щедрой рукой товарища. И хоть ненадолго, но после такого сеанса проблем на душе становилось гораздо меньше.

Правда, к ней тоже лучше не привыкать.

Впрочем, и сама страна тогда обзавелась своими всенародными «колдунами-психологами», вроде Чумака, который молча и загадочно махал руками с экранов телевизоров, заряжая воду и кремы. А ещё был взгляд Кашпировского, пристальный и гипнотический, пронизывающий насквозь, обещающий избавление от всех недугов и несчастий. И шрамы, якобы, рассасывались. Вот была психотерапия, так психотерапия, причём коллективная, на миллионы человек сразу. Без всяких успокоительных и снотворных.

Из медикаментов у нас вообще был простейший набор: подорожник на разбитую коленку и плевок бабы Клавы на ячмень на глазу. Ячмень, кстати, и вправду проходил через пару дней. Так и лечились, особо не заморачиваясь. Зачем кому-то был психолог, если есть столько проверенных временем народных методов?

А теперь психологов, как грязи, и все люди лечатся, прорабатываются, копаются в своих головах, будто в чуланах, пытаясь избавиться от хлама и паутины в мозгах. С одной стороны, это, наверное, и неплохо, а с другой — куда-то исчезла та самая простота и твёрдость духа, с которыми жили раньше. Тогда мы как-то проще переносили трудности и неудачи, меньше жаловались и меньше ныли. Возможно, стакан водки и плевок Бабы Клавы не решали наших проблем, но жизнь казалась проще, яснее и понятнее. А может, просто молодость была, и море по колено.

— Что происходит? Вы кто? — возмущённо проговорил профессор, резко повернувшись в мою сторону. — Процесс консультации нельзя вот так…

— Здравствуйте. Лейтенант полиции Яровой Максим Сергеевич. Нам нужно переговорить, — произнёс я сухо, сверкнув ксивой.

— Что-то случилось? — Ландер слегка нахмурился и вопросительно посмотрел на меня поверх очков.

— Желательно наедине, — я многозначительно покосился на пациента, который от моего появления ещё сильнее сжался в кресле, будто пытаясь стать незаметным.

— Подождите минутку, я сейчас закончу… — начал было профессор.

— Нет-нет, я пойду! — пациент неожиданно вскочил, нервно поправляя рубашку и кидая испуганные взгляды то на меня, то на профессора. — Мы же с вами х-хорошо поговорили, я понял! Простите, мне нужно идти, срочно…

Он бросил торопливый взгляд на часы, даже не разглядев стрелок, и поспешно ретировался, чуть ли не бегом выскочив из кабинета. «Он, оказывается, полиции боится даже сильнее, чем своих панических атак», — усмехнулся я про себя.

— Что ж, — профессор развёл руками и указал на освободившееся кресло, — присаживайтесь, молодой человек.

Я внимательно посмотрел на кресло, оценивая его. Представил, сколько людей жаловались в нём на жизнь, начальство, семейные проблемы, комплексы и всякие прочие психологические тараканы. Нет, садиться туда не буду. Я взял стоящий рядом стул, пододвинул его так, чтоб стоял напротив профессора, и устроился на нём.

— Мне как-то привычнее на стуле, знаете ли, — пояснил я.

— Слушаю вас внимательно, — профессор слегка наклонил голову, наблюдая за мной с профессиональным спокойствием, закинув ногу на ногу. В позе его читалась полная уверенность и отсутствие какого-либо дискомфорта. Чувствовалось, что он привык выслушивать и воспринимать любые слова с безразличным профессионализмом, будь то пациент, коллега или вот как я сейчас — полицейский.

— Карл Рудольфович, — начал я, внимательно глядя в глаза психиатра, — мы расследуем очень любопытный случай гибели мужчины. Возраст — тридцать пять лет. Физически здоров, крепко сложен. И вот представьте себе, такой человек спрыгнул с моста.

— Ах да, да… суицид, я видел про этот случай в новостях, — кивнул профессор. — Любопытно… и очень печально.

— Да, печально… Но есть одна странность, — продолжил я, понизив голос и пристально наблюдая за его реакцией. — Он совершенно не колебался. Когда люди пытались его остановить, он просто раскидывал их, отбивался, как одержимый. Я вот и подумал — такое поведение совсем не характерно для самоубийц. Обычно они смиренные, подавленные, тихие. А тут — агрессия, решимость, ярость…

— А вы что же, лично много видели самоубийц? — неожиданно перебил меня Ландер, прищурившись.

— Приходилось, — ответил я, не отводя взгляда.

— Странно, вы такой молодой, а опыта у вас уже столько, будто вы прожили целую жизнь. Простите, напомните, как ваше имя?

— Максим Сергеевич Яровой.

Профессор задумчиво прикусил кончик шариковой авторучки и с уже большим интересом снова посмотрел на меня:

— А это не тот ли самый Яровой, который…

— Тот-тот, — перебил я, чуть улыбнувшись. — Тоже в новостях увидели?

— Да-да, видел, — признался профессор. — Но, признаться, представлял я вас несколько иначе.

— Иначе?

— Простите, но представлял я вас — более взрослым, что ли. Не думал, что нашего кандидата в мэры осадил такой… э-э…

— Хотите сказать, щегол? — усмехнулся я.

— Нет-нет, что вы, вовсе не это я хотел сказать… просто молодость ваша… — Он слегка замялся, подбирая слова. — Она никак не вяжется с образом опытного сотрудника полиции.

— Молодость, профессор, это единственный недостаток, который проходит сам собой, — отмахнулся я. — Так вот, вернёмся к суициду. Скажите, можно ли, по-вашему, скажем так, заставить человека спрыгнуть с моста?

Я сделал упор на слово «заставить» и добавил:

— Ну, внушить, приказать ему так, чтобы он сам пошёл и прыгнул?

— Нет, — твёрдо ответил профессор, качнув головой. — В таком виде — нет. Суицид предполагает особый эмоциональный фон, или, если хотите, особое состояние сознания.

— Но ведь люди совершают самосожжения, бывают массовые самоубийства среди сектантов. Как же так? Не сами же они, им кто-то велит.

— Это совсем другое, — терпеливо объяснил профессор Ландер. — Сектантский суицид, самосожжение, массовое самоуничтожение — это продукт фанатизма, своеобразная гиперфиксация сознания на идее. Понимаете, Максим Сергеевич, это особое состояние психики, в котором все другие ценности полностью подавлены одной-единственной идеей или верой. Психика фанатика находится в состоянии чрезвычайного аффекта, при котором сознание сужается до одной точки. И эта идея становится абсолютной истиной, единственным смыслом жизни. Самоубийство в таком случае даже рассматривается человеком не так, как нами, а как высшая форма выражения преданности идее или кумиру. Отказ от жизни воспринимается фанатиком не как поражение или уход, а как величайшее проявление верности, посвящения. Понимаете, не насильственное выполнение чужой команды, а акт крайнего самоотречения, своего рода высшая форма служения. В таких случаях психика полностью отключает инстинкт самосохранения, подавляя даже естественные страхи и колебания.

Он замолчал, чуть помедлил, внимательно посмотрев мне в глаза, и добавил:

— Но ваш случай, то есть тот, который вы описываете, совсем иной. Здесь у человека не было никаких признаков фанатичной веры, не было мотивации, не было того эмоционального подъёма, о котором я говорил. К тому же его поведение явно не укладывается в классическую картину суицидального поведения. И вот это действительно вызывает интерес. Но, к сожалению, я ничем вам помочь не могу.

— Спасибо, — я поднялся со стула.

— Рад был побеседовать.

— И ещё один вопрос, профессор, — я сделал шаг к выходу, а потом словно бы вспомнил что-то важное лишь в самый последний момент.

Старина Коломбо любил такие трюки делать, и сейчас я намеренно скопировал его стиль: развернулся уже у двери, поднял указательный палец вверх и выразительно посмотрел на Ландера.

— Да-да, конечно, — профессор тревожно улыбнулся, явно заинтригованный моим неожиданным манёвром.

— В крови погибшего обнаружено какое-то неизвестное вещество, предположительно — психотропного действия. Как вы считаете, каким образом оно могло попасть в наш захолустный городок?

Ландер слегка нахмурился, задумчиво барабаня пальцами по столу, затем сдержанно и рассудительно ответил:

— Видите ли, я не химик, не токсиколог и не фармаколог. Моя специализация — всё-таки человеческая душа, её лабиринты, тревоги и комплексы.

Своим тоном он даже будто бы пытался меня одёрнуть, мол, почему у меня в кабинете — и такие вопросы?

— Но вы ведь медик, — заметил я мягко, не отводя взгляда от его глаз.

— Конечно, — согласился он осторожно. — Но я всё же больше психолог. А эти вещи — уже совсем другая область медицины.

— И тем не менее, — я снова сделал шаг к профессору, чуть пристальнее смотря на него, — если представить теоретически, можно ли человека под действием психотропного препарата подтолкнуть к самоубийству? Например, воздействуя на него еще и внушением, гипнозом?

— Звучит это, знаете ли, несколько фантастически, — Ландер покачал головой, хотя явно заинтересовался вопросом. — Теоретически возможно многое, конечно. Если вспомнить историю, были случаи в практике спецслужб, особенно в эпоху так называемой холодной войны, когда ЦРУ, например, проводило эксперименты с психотропными веществами и гипнозом. Программы вроде MK-Ultra в США. Там пытались разработать методы воздействия на сознание, чтобы управлять поведением людей. Но, — тут он покачал головой, будто сказку мне рассказывал, — подобные технологии всегда упирались в сложность человеческой психики. Слишком много индивидуальных факторов, слишком много непредсказуемых реакций. В фанатических, религиозных культах подобное возможно, но там люди сами глубоко погружены в идею, их сознание уже искажено определёнными установками. Это не слепое повиновение приказам, а результат длительной психологической обработки и сильнейшего эмоционального воздействия.

— Ну да, конечно, — задумчиво кивнул я. — Согласитесь, дело странное, поэтому я и обратился к вам.

Я сделал паузу, как будто что-то вспомнил ещё.

— Ах да… Чуть не забыл, профессор, — снова заговорил я небрежно, как будто невзначай. — Скажите, что вас связывало с Германом Сильвестровичем Вальковым?

Ландер едва заметно вздрогнул и быстро перевёл взгляд.

— Он… был моим пациентом, — ответил профессор с запинкой в голосе.

— Значит, вы помогали бандиту? — спросил я, внимательно глядя на него.

— Ну знаете ли, молодой человек, — профессор слегка надменно поправил очки, — на тот момент он считался уважаемым гражданином, кандидатом в мэры, меценатом. То, что он бандит, вскрылось лишь потом. И я об этом не знал. И не должен был знать. И потом…

— Вот как? И на ваших этих сеансах он ничего такого криминального не рассказывал? — продолжал я, стараясь уловить малейшее колебание на его лице.

— Абсолютно ничего такого. Обычные человеческие жалобы — бессонница, тревожность, депрессивные состояния. Ничего, что отсылало бы к криминалу, убийствам.

Ну-ну, — хмыкнул я про себя. Я не слишком поверил ему, но кивнул, не подавая виду:

— Понятно. Помогали вы людям, в том числе и Валькову…. Если смотреть на это в общем, то, конечно, похвально. Тогда, может, и мне поможете советом?

— Советом? — профессор слегка прищурился. — На сеанс у меня сейчас, знаете ли, времени нет, скоро придет следующий пациент, но короткий совет я готов дать. Спрашивайте, конечно.

— Видите ли, мне иногда кажется, что во мне живёт другая личность. Будто из прошлого, — я внимательно смотрел ему в глаза, улавливая малейшую реакцию. — Такое вообще возможно?

— Конечно, — кивнул он уверенно. — Но в таком случае это уже вопрос к психиатру, а не ко мне. Подобные симптомы называются диссоциативным расстройством идентичности, или, проще говоря, шизофренией. Тут я вам точно не помогу.

— А вы, значит, психотерапевт?

— Да, психолог и психотерапевт, не психиатр.

— Ну да-да, конечно, — я развёл руками. — Что ж… Пойду тогда психиатра искать.

— У вас определённо есть чувство юмора, молодой человек, — профессор слегка улыбнулся.

— До свидания, — изобразил я улыбку.

Почему-то этот профессор мне не нравился… Хитрый тип. Хотя, может, и показалось?

— Да, да, до свидания. Приятно было пообщаться с человеком, который «раскрутил» самого Валькова, — кивнул Ландер.

Я же направлялся к двери. И уже взявшись за ручку, вдруг снова обернулся:

— Кстати, Карл Рудольфович, на днях из спецпсихбольницы сбежал опаснейший пациент. Вы, наверное, слышали. Как вы думаете, он может вернуться в родной город, в Новознаменск? Что движет такими людьми — инстинкт самосохранения или старые триггеры, старые связи?

— О… Тут сложно сказать однозначно, — медленно ответил профессор, чуть насторожившись. — Всё зависит от его текущего состояния, а я его клиническую картину не наблюдал. Такие люди непредсказуемы. Это вам лучше там, в самой больнице, и узнавать.

— Да, конечно, узнаем, — согласился я. — Спасибо за всё, профессор, и до свидания. Возможно, мне ещё понадобится ваша консультация. Можно будет как-нибудь ещё зайти?

— Конечно, молодой человек, — вроде бы добродушно сказал профессор, слегка улыбнувшись. — Если обещаете не распугивать моих пациентов.

Я из вежливости коротко улыбнулся в ответ и вышел, прикрыв за собой дверь.

* * *

Как только за молодым сотрудником МВД захлопнулась дверь, любезная улыбка, застывшая на лице Ландера, быстро сползла вниз, сменившись выражением глубокой тревоги. Взгляд его стал напряжённым, губы сжались в нитку. Профессор нервно стянул с переносицы очки, протёр их салфеткой и с шумом выдохнул, пытаясь сбросить накопившееся напряжение. В кабинете вдруг стало слишком тихо, и тиканье старых часов раздражало его сильнее обычного.

Он быстро достал из кармана телефон, набрал знакомый номер. Несколько гудков, и в трубке раздался хрипловатый мужской голос:

— Алло, — коротко и сухо отозвался голос на том конце линии.

Это был один тех троих, что сидели сейчас в белом автомобиле напротив офиса профессора. Машина стояла так, чтобы удобно было контролировать вход и всю прилегающую территорию. После убийства Мехельсона серую машину тщательно и незаметно убрали, не оставив ни следа.

Люди Инженера всегда были начеку и постоянно находились рядом с профессором. Инженер дал им строгий приказ охранять его, контролировать каждый шаг и не допускать никаких неожиданных происшествий или сюрпризов.

— Мне нужно связаться с Инженером, — тихо и настойчиво проговорил Ландер в трубку.

— Сеанс связи — не сейчас, скоро он вам сам позвонит, — равнодушно ответил человек из машины, не придавая особого значения тревоге профессора.

— Нет, вы не понимаете, — голос Ландера стал громче, — наш проект под угрозой. Мне срочно нужно переговорить с ним!

— Отставить панику, профессор, — раздражённо оборвал его собеседник. — Что случилось?

— Я об этом буду говорить только с самим Инженером, — Ландер подчеркнул каждое слово.

— Хорошо, я передам ему. Он вам перезвонит, ожидайте.

— И ещё, — добавил Ландер, подойдя к окну и осторожно отодвинув плотную штору. — Видите парня, который сейчас выходит из моего офиса? Он сейчас шагает по ступенькам крыльца, — психотерапевт прищурился, провожая Ярового взглядом. — Запомните его. Это крайне опасный человек, угроза нашему проекту — именно он.

— Что?.. Вот этот салага и есть угроза? — с иронией произнёс собеседник.

— Послушайте, я разбираюсь в людях лучше вас. Он только с виду юнец. По опыту, по хватке он вам фору даст. По мышлению и повадкам… это фактически мой ровесник, если не старше.

— Ладно, профессор. Ожидайте звонка, — трубку отключили.

Не прошло и нескольких минут, как снова зазвонил телефон. Тот самый примитивный кнопочный «Нокиа», что был для односторонней связи с тем, кто оплачивал все исследования. Кто оставался инкогнито. И был крайне опасен. Гораздо опаснее Валькова, с которым Ландер в последнее время проводил сеансы психотерапии.

Ландер торопливо нажал кнопку ответа. Голос, обработанный до неузнаваемости электронной модуляцией, слишком спокойно произнёс:

— Добрый день, господин Ландер. Мне сообщили, что у вас возникли проблемы?

— Проблемы, господин Инженер, возникли у вас, — чуть запинаясь пробормотал психолог. — К нам наведалась полиция. Один молодой лейтенант докопался до самой сути нашего проекта, буквально с наскока. Как — как такое вообще могло случиться? Более того, он подозревает о существовании вещества, которым мы и пользуемся — только для него это пока вещество неизвестное.

— Это плохо, профессор, — голос в трубке звучал по-прежнему бесстрастно. — Но это легко решить. Я дам указание своим людям. Сообщите его данные.

— Максим Сергеевич Яровой, я уже даже показал его им лично, — пробормотал профессор.

— Прекрасно. Тогда не переживайте. Занимайтесь исследованиями. Кстати, как дела у Савченко?

— Вы знаете… это удивительно, но всё отлично, — тон Ландера мгновенно сменился, став оживлённым и азартным, едва речь зашла о его стезе. — Он сам ко мне вернулся. Ну, как — сам, конечно, вы помогли ему, но до конца не сопровождали. Если бы его доставили силой, суть эксперимента была бы нарушена. Важен факт добровольного возвращения. Это прорыв!

— Понятно, он вернулся за очередной дозой вещества, — задумчиво заключил голос. — Оно вызывает привыкание, зависимость, верно?

— Именно так. Чем больше доза, тем сильнее зависимость, и тем больше они хотят его снова и снова. Однако Савченко оказался самым крепким испытуемым. Вещество не разрушило его психику и тело, наоборот, сделало его физически сильнее и выносливее.

— Да, это побочный эффект препарата, — спокойно подтвердил Инженер. — Но не забывайте: наша главная цель — послушание и беспрекословное подчинение. Физическая сила… вторична.

— Я помню, — заверил профессор. — А что же с лейтенантом Яровым?

— Я же сказал вам, не беспокойтесь. Считайте, его уже нет, — невозмутимо и холодно сообщил голос в трубке. — Работайте спокойно, профессор. До связи.

Связь оборвалась. Профессор тяжело вздохнул, отложил телефон и вернулся к окну. Там сгустились тучи, вот-вот пойдет дождь.

— Посмотрим, — проговорил Ландер себе под нос, — кто из вас двоих окажется сильнее.

Глава 12

Кобра заглянула к нам в кабинет. Два оперативника, обычно не отрывавшие взглядов от телефонов, сегодня старательно работали. Один из них как раз записывал показания свидетельницы по краже, другой строчил какие-то справки, хмуро тыкая двумя пальцами в клавиатуру.

Оксана замерла на пороге, удивлённо вскинув брови. Она явно шла сюда с намерением взбодрить своих подопечных, ожидая увидеть очередную сцену безделья, а вместо этого застыла от неожиданности:

— Ого! — искренне удивилась она. — Трудитесь?

— Трудятся, — я усмехнулся и многозначительно кивнул на сотрудников, — слежу за ними.

— Молодец, Макс, — улыбнулась Кобра, глядя на меня одобрением. — А то я уже не успеваю за всеми уследить.

Я подошел к ней, и она с доброй иронией тихонько добавила:

— Хорошо, что у меня есть такой старший опер, который всегда на страже порядка.

Оперативники хмуро косились в мою сторону. Ну а кому понравится, когда их лишают возможности прохлаждаться, заставляя всё-таки отрабатывать зарплату?

— Макс, можно тебя на два слова? — произнесла Кобра уже на весь кабинет, но не объясняя причину визита при всех.

Мы вышли в коридор и направились к небольшому закутку возле окна. На подоконнике уныло стоял хилый цветок в потрескавшемся горшке с засохшими следами чайной заварки. Его постоянно использовали для слива остатков чая, но растение, на удивление стойкое, упрямо цеплялось за жизнь.

— Дежурный сообщил, — тихо начала Оксана, — что в лесу, на пятом километре, нашли три трупа.

Я нахмурился. Знакомое место.

— Трупы? Давность смерти какая? — уточнил я.

— Жмуры не сегодняшние и не вчерашние, но относительно свежие. Со следами насильственной смерти, предположительно — огнестрельные ранения, подробности пока неизвестны. Следственно-оперативная группа уже выехала. Съезди, проконтролируй там дежурного опера. Посмотри сам, что к чему. Чего-то неспокойно мне…

— Почему? Научу я твоих охламонов работать, не переживай.

— Да это понятно… Откуда трупы? Сразу три. Братская могила, мать её. Что-то здесь не чисто.

— Наверное, от Валета, — пожал я плечами. — Когда его прижали, зачищал хвосты.

— Дай бог, чтобы так… Ага… Не хватало нам новых криминальных разборок в нашем тихом городе.

Я молча кивал ей и вспоминал ночь, когда мы с Грачом избавлялись от тех троих. Мы тогда прикопали наспех. Третьим сверху лежал Дирижёр, но он, проклятый, каким-то чудом выжил. Значит, Грач не стал их потом перекапывать поглубже и понадежнее. Увидел, что там вместо Савченко третьим — другой. Снова присыпал наспех, и вот результат.

— Кто обнаружил? — уточнил я, чувствуя неприятный холодок на душе.

— Грибник с собакой. Собака что-то рыла, а вытащила человеческую руку. Выкопали труп. Потом раскопали ещё двоих в пакетах.

Я вспомнил и огромные мусорные мешки, в которые мы с Грачом упаковывали тела. Точно мои «клиенты». Мы старались тогда не наследить, так что ниточек к нам быть не должно, но для успокоения собственной души всё равно надо было самому всё перепроверить.

— Ладно, Оксана, съезжу посмотрю, что там. А ты пока… — я слегка усмехнулся, кивая в с сторону кабинета, — присматривай за этими гавриками. Пока что они только из-под палки способны работать.

— Слушай, Макс, вообще-то я здесь начальник. Почему ты мне указания раздаёшь? — в глазах её мелькнули смешинки.

— Одно дело делаем, товарищ майор, — улыбнулся я.

— Ну так и быть, товарищ лейтенант, будет выполнено.

Она отдала мне шутливое подобие воинского приветствия.

— Ладно, Оксана, я погнал, — кивнул я в сторону выхода.

— Отзвонись мне, что там да как…

— Хорошо, — я зашагал в сторону холла, обмозговывая возникшие вдруг проблемы.

* * *

Я подъехал на «Ниве» к месту происшествия — в лес. Заглушил двигатель. Место действительно оказалось то самое. Сразу стало ясно, что это наши с Грачом «клиенты», что заявились тогда во главе с Дирижёром в спортзал. Сейчас эта история медленно, но неуклонно выползала наружу.

Следственно-оперативная группа уже работала на месте. Территория относилась к нашему заводскому ОВД, поэтому трудились свои сотрудники и Паук, который руководил осмотром. Он как раз что-то записывал в протокол, прищурившись и покусывая кончик авторучки.

Трупы уже откопали, извлекли и аккуратно разложили на разостланной клеёнке, рядом стояли сотрудники в латексных перчатках и пожилой, незнакомый судмедэксперт.

У двоих погибших были очевидные огнестрельные ранения. Оба тела находились в тех самых огромных чёрных пакетах, которые мы с Грачом наскоро закопали, надеясь, что это надёжно и навсегда.

Рядом без дела слонялся кинолог, тщетно пытаясь найти хоть какой-то след, хотя запах уже давно исчез, а собака разве что лениво принюхивалась и слабо водила мордой.

Корюшкин в медицинских перчатках тщательно прочёсывал все вокруг, внимательно рассматривая землю и пакеты. Естественно, никаких следов обуви давно уже не было. Но он все равно искал, из своей добросовестности. Паук стоял рядом с сигаретой в зубах и сосредоточенно строчил в протокол, время от времени поглядывая на обстановку.

— Привет, Макс, и ты уже здесь, — без особого удивления отозвался он на моё появление.

— Что тут у нас? — задал я формальный вопрос.

Никто не должен подумать, что я прекрасно знаю ситуацию.

Паук слегка пожал плечами и тяжело вздохнул, указывая на трупы:

— Давность смерти — от нескольких недель до двух месяцев. Вскрытие точнее покажет. У одного в кармане было удостоверение охранника. Пробили уже, это люди Валькова. Видимо, отголоски его недавних разборок. Свои же, скорее всего, и завалили.

— Логично, — осторожно кивнул я, стараясь скрыть внутреннее ликование. Пока всё складывалось именно так, как нужно было мне.

Но в этот момент к месту происшествия подъехала старая неприметная «Волга», резко остановилась у края поляны, и из неё медленно выбрался московский следователь Сметанин, тот самый Бульдог. Он молча подошёл, властным взглядом оглядел присутствующих и, приблизившись к Пауку, заговорил, нарочито громко, чтобы все слышали:

— Евгений Эдуардович, мне сообщили, что погибшие работали на Валькова. Материал я заберу и приобщу к своему делу.

«Кто бы сомневался…» — мысленно усмехнулся я про себя, но вслух ничего не сказал.

Тем временем Бульдог начал ходить по месту происшествия, уверенно раздавая указания оперативникам. Вернувшись к нам, он остановился:

— Максим Сергеевич, вы дежурите сегодня?

— Нет, я здесь, так сказать, в роли контролирующего лица, слежу за работой оперативного состава.

— Похвально, — кивнул он и двинулся дальше, подойдя к Корюшкину, который внимательно осматривал чёрные мешки, снятые с трупов.

— Вот здесь, смотрите, скотчем перемотано, — обратился к криминалисту следователь. — Вырежьте эти фрагменты и внимательно исследуйте, возможно, пальчики там есть. Потом у себя в лаборатории при подсветке уже подробно изучите. Тот, кто упаковывал трупы, мог оставить свои отпечатки.

Сметанин многозначительно посмотрел на меня, как будто чего-то ждал: то ли моей реакции, то ли одобрения.

Я кивнул:

— Верно. Слои скотча могли зафиксировать отпечатки, в земле сохранить их — это реально.

Корюшкин стал аккуратно вырезать нужные фрагменты и тщательно упаковывать их в большие конверты из плотной желтоватой бумаги. После снабдил упаковки соответствующими сопроводительными надписями и печатями Следственного комитета.

— Как думаешь, Вань, будут там следы? — спросил я тихо криминалиста.

— Не знаю, — пожал плечами он. — Проверю, если есть, сегодня же по базе прогоним.

— Прямо сегодня? — уточнил я.

— Ну, конечно, у меня сейчас удалённый доступ к базе АДИС «Папилон» есть, проверка по массиву займет где-то… несколько часов. Если следы хорошие, то сразу вычислим. Если не очень и мало признаков — чуть подольше, но тут беспокоиться не о чем, в течение дежурных суток справимся.

Говорил он так уверенно и воодушевленно, что мне даже на мгновение стало его жаль. Он искренне искал убийц, а те, кто это сделал, были не убийцами, а скорее чистильщиками.

Я задумчиво покачал головой, размышляя про себя: «Если и всплывёт что-то, то к нам с Грачом никакой нитки быть не должно. Но для собственного спокойствия надо всё проконтролировать».

— Ладно, Вань, работай, — тихо сказал я ему и отошёл в сторону, наблюдая, как следственная группа продолжает свои привычные и отработанные действия.

* * *

Я зашел в кабинет криминалиста уже после окончания рабочего дня, когда большинство кабинетов были закрыты, а коридоры опустели.

За столом, склонившись, сидел Ваня Корюшкин, сгорбив спину и напряженно всматриваясь в изъятые сегодня фрагменты скотча. Аккуратно, с осторожностью хирурга, он отлеплял кусочки друг от друга. Обрабатывал их дактопорошком. Там, где клейкая поверхность — просто осматривал в косо падающем свете специального светильника, отчего невидимые следы становились видимыми.

— Что, Иван, не звонишь, не радуешь результатами? — произнес я, заходя в кабинет и подходя ближе.

Ваня вздрогнул, поднял глаза и тут же обрадованно улыбнулся, увидев меня.

— Пока нет еще результатов, но следы есть! Представляешь, Макс, следы есть! — сообщил он с гордостью, словно охотник, который обнаружил свежую тропу ценного зверя.

Радости его я не разделял, потому что слишком хорошо понимал, к кому ведут эти следы. Но голосом выдал другое:

— Отлично, Ваня, хорошо работаешь. Снова сегодня допоздна будешь сидеть?

— Да, мне, кровь из носу, нужно сегодня всё закончить, — он устало потёр переносицу. — Хочу по базе прогнать сразу, чтобы ночью меня никто не дёргал и с результатами не тряс.

Я молча кивнул и подошел ближе к столу.

— А ты чего, Максим, домой не идёшь? — внезапно поинтересовался он, отрываясь от работы и удивлённо глядя на меня.

— Вот как раз собирался уже, но зашёл к тебе кое-что предложить.

Ваня напрягся, отложил пинцет, которым придерживал кусочки скотча, и настороженно взглянул на меня. Прошлый мой визит с предложением окончился для него тем, что он оказался вынужден ходить на стадион и заниматься бегом и отжиматься. Правда, впоследствии он этим увлёкся, это пошло ему на пользу.

Но, может быть, он ещё вспомнил и про вылазку в бронежилете.

— Э-э… Что ещё за предложение, Макс?

— Расслабь булки, Ваня, ничего страшного, — я усмехнулся. — Ты подружку себе ещё так и не нашёл?

— Нет пока, — он смутился, глаза забегали по сторонам. — А что?

— Помнишь, я тебе говорил, что есть у меня кандидатка одна хорошая? Так вот, в пятницу вечером она ребятишек к маме отправит, а ты бы заказал столик в ресторане и пригласил её. Я переговорил с ней, она вполне готова встретиться.

Ваня снова напрягся и занервничал:

— А как пригласить? Я как-то стесняюсь…

— Чего тут стесняться? Я тебе номер дам, ты ей напиши заранее, познакомьтесь поближе.

— А вдруг я ей не понравлюсь? — с сомнением протянул он.

— Понравишься, — уверенно кивнул я.

— А если она мне не понравится? — тут же засомневался Ваня.

— Понравится, Ваня, — заверил я его. — Человек она хороший. И фигурка зачёт.

— А фото её есть? — робко поинтересовался он.

— Нет, фото нет. Свидание будет вслепую, прямо как в кино, — усмехнулся я. — Так что, не пригласишь — и даже не узнаешь, а вдруг бы понравилась. А ведь хочется?

— Ну не знаю…

— Всё, отставить «не знаю». На, смотри, не потеряй! — я протянул ему листок бумаги, на котором карандашом наспех был нацарапан номер Ирки.

— Ладно, спасибо, Макс, — он спрятал листок в карман и снова склонился над скотчем.

Через пару минут он опять оживился, радостно воскликнув:

— Есть! Вот ещё чёткий след пальца. Сейчас эти пересниму под светом, и сразу в базу загоню. Скоро узнаем, кто их закопал!

— Если, конечно, этот человек есть в базе, — осторожно заметил я.

— Да по-любому есть, — Ваня отмахнулся. — Вряд ли же эти тела закапывала какая-нибудь послушная домохозяйка или безобидный доцент, который никогда не сталкивался с органами.

Я не стал возражать, понимая, что он прав. Грач, как ранее судимый, в базе однозначно был. Я сам как сотрудник правоохранительных органов тоже там значился, и наши пальчики давно хранились в ИЦ МВД. Проверка следов проходила по всем сегментам базы, включая сотрудников.

Теперь ситуация начинала пахнуть керосином. Надо было срочно что-то предпринять, иначе мы с Грачом вскоре окажемся в эпицентре неприятностей.

Пока Ваня старательно корпел над найденными следами, в моей голове уже готовился отчаянный план по их ликвидации. Я медленно прошёлся по кабинету, останавливая взгляд на предметах, будто случайно, небрежно оглядываясь вокруг. Взгляд мой упал на маленькую стеклянную баночку из тёмного стекла. К ней был прилеплен фрагмент медицинского пластыря с небрежно накорябанным шариковой ручкой черепом и перекрещенными костями — как на пиратском флаге. Криминалист явно постарался как-то обозначить опасность содержимого.

Я взял баночку в руки, внимательно её рассмотрел, чуть повертел в пальцах, открутил крышку и проговорил:

— Вань… Это что там у тебя?

— Кислота. Осторожно, — Ваня тут же настороженно поднял голову, глянув на меня с явным беспокойством: — Макс, аккуратней с ней, она реально сильная. Всё прожигает насквозь.

Я сделал вид, что совершенно не обратил внимания на его предупреждение, и поставил баночку на край стола, прямо возле штатива, на котором крепилась фотокамера для съёмки следов. Ваня вернулся к работе, а я для вида наклонился ближе, с притворным любопытством всматриваясь в отпечатки, которые Корюшкин усердно и старательно ловил в фокус цифровой фотокамеры, приложил масштабную линейку.

— Надо же, вот всё-таки нашлись, это хорошо. И как ты вообще различаешь все эти крючочки и завиточки, Ваня? — с наигранным восхищением спросил я. — Как по мне, так они все одинаковые.

— Да как же одинаковые-то! Папиллярные узоры абсолютно у всех разные, Макс, — искренне возмутился Ваня. — Представляешь, даже у близнецов ДНК — одинаковое, а папиллярные узоры — всегда разные. В природе нет двух одинаковых отпечатков.

Я сделал вид, что внимательно слушаю его небольшую лекцию, хотя прекрасно всё это знал и без него. Незаметно я чуть подвинул баночку с кислотой ближе к центру стола. Затем, якобы рассмотрев всё, что хотел, резко распрямился, небрежно и уверенно, будто собираясь уходить. Локтем случайно зацепил баночку, та перевернулась, крышка, заранее ослабленная мной, слетела, и едкая жидкость немедленно залила исследуемые фрагменты скотча со следами.

— Максим! — резко вскрикнул Ваня, вскакивая с места и глядя с ужасом на своё уничтоженное творение. — Ты что наделал⁈

— Ой! Елки, извини, — постаравшись изобразить искреннее сожаление и досаду, развёл я руками, якобы винясь в неловкости. — Что-то сегодня я рассеянный какой-то, не выспался, чесслово.

— Да как же так, Макс? — растерянно пробормотал он, глядя на уничтоженные улики. — Это же были единственные чёткие следы, других-то нет! Я их и отснять не успел, — он махнул рукой в угол кабинета, где лежали разрозненные обрывки полиэтилена и обрезки скотча, явно не содержавшие ничего стоящего.

— Прости, дружище, — снова пожал я плечами. — Неловко вышло, конечно. Ну, надеюсь, найдёшь ещё следы, может, не последние эти были. Да?

— Нет, там больше нет ничего, — чуть не плача, простонал Ваня. — Только эти и были. Теперь что же я в справках напишу?

Ваня уже аккуратно и тщательно стирал следы пролитой кислоты, предварительно нейтрализованную раствором щелочи, найденным на той же полке.

Мне стало даже немного его жаль, но ничего не поделаешь. Переживет. Главное — следов больше нет.

— Напиши правду — что следы непригодны для идентификации, — спокойно предложил я. — Ведь непригодны же.

— Ну… да, так и сделаю, — уже менее расстроенно согласился Корюшкин, успокаиваясь.

Ваня замолчал и продолжил усердно тереть стол, от старания сопя. Потом вдруг неожиданно произнес, видимо, решив сменить тему:

— А кстати, ты же мне номер дал… Ирины этой. Она хоть симпатичная?

Я усмехнулся, увидев, что настроение у него уже улучшилось, и примирительно ответил:

— Сам увидишь. А ты не забудь ей заранее написать. Надо аудиторию прогреть, так сказать.

— Какую аудиторию? — удивлённо переспросил он.

— Да в переносном смысле, Ваня, не тупи, — улыбнулся я, дружески хлопнув его по плечу. — Главное, напиши, а там — всё будет отлично.

Я кивнул ему и вышел из кабинета, чувствуя облегчение от того, что угроза миновала. Вот только надо как-то Ирку убедить, что ей непременно нужно сходить на такое свидание вслепую.

Ну и про Ваню ей рассказать…

Глава 13

На утренней планёрке для руководящего состава Мордюков был явно не в духе. Это было видно уже по тому, как он тяжело опустился на своё привычное место во главе стола и принялся рассеянно слушать дежурного, который бубнил суточную сводку. В другой день он бы сразу начал вставлять ему пистон за плохо отработанные материалы по дежурным суткам, за невнятность доклада и упущенные детали, но сегодня лишь мрачно кивал и даже не стал перебивать.

Дежурный, оттарабанив сводку, поджал губу, тоже уловив что-то неладное, и тревожно взглянул на начальника, ожидая привычного разноса. Но Морда лишь несколько секунд молчал, будто собираясь с мыслями, и потом заговорил тяжело и грустно:

— Доигрались, товарищи. К нам проверка из области едет. И не простая проверка — всё вверх дном перевернут. У всех сейфы прошерстят, все дела достанут, каждую бумажку изучат, ядрён патефон, как под микроскопом. Вещдоки незарегистрированные, если есть — немедленно сдать в камеру хранения. Лишнее — срочно уничтожить или официально оформить. По всем материалам, которые заволокичены, срочно принять процессуальное решение. В кабинетах навести порядок. И чтобы никаких неожиданностей. Никаких незарегистрированных заявлений в столах. Ясно⁈

Он обвел всех тяжелым взглядом, помолчал, дав возможность сотрудникам осознать серьёзность ситуации. В кабинете воцарилась напряжённая тишина. Но это, как оказалось, были еще не все плохие новости на сегодня. Начальник продолжил ещё тише и мрачнее:

— Беда к нам пришла, товарищи. Начальник кадров наш, Владимир Ильич Зуев, оказался совсем не героем. Подробностей я вам пока говорить не стану, но суть такова. Мы-то считали — погиб при исполнении, орден уже посмертно хотели дать, представление в Москву ушло, ждали награждения… А теперь вот, получается, что совсем наоборот. Всё вверх тормашками перевернулось. За нас теперь берётся Следственный комитет, серьёзно берётся. Сегодня будут проводить обыск в кабинете Зуева. Он подозревается в особо тяжком преступлении. Вот так…

Народ зашевелился, зароптал, гулом разнелись по кабинету встревоженные голоса, кто-то тихо выругался, кто-то удивленно охнул. Все были ошарашены такой новостью. Никому и в голову не приходило, что погибший Зуев, которого ещё недавно хоронили с церемониалом: под звуки траурного салюта из автоматов Калашникова, с почётным караулом и с флагом, вдруг окажется преступником.

Заявление Мордюкова выглядело совершенно дико и нелепо.

Полковник тем временем поднял руку, призывая к тишине, и невесело продолжил:

— В общем, так, товарищи. Если у кого-то с ним были какие-либо делишки — личные, а не служебные, или ещё какие особые, рекомендую вам прямо сейчас садиться и писать рапорт по собственному. Лучше сейчас уйти по-тихому, чем потом долго оправдываться. Завтра уже будет поздно. Проверяющие настроены очень серьёзно. Да и Сметанин, следователь из Москвы, свое дело знает.

И снова тягостная тишина. Сотрудники угрюмо переглядывались, словно пытаясь определить, у кого рыльце в пушку и кому теперь не позавидуешь. Зуев был для всех авторитетом, строгим и дотошным руководителем. Не знали, кто он на самом деле. Новость эта всех ошарашила.

Я сидел и внимательно смотрел на реакцию присутствующих, пытаясь понять главное: был ли с оборотнем еще кто-то заодно? И какие последствия это принесёт лично мне. В голове вертелась назойливая мысль: «Неужели этот кадровик потянет за собой ещё кого-то? Неужели зацепят и меня?»

* * *

Вскоре в здании ОВД появился Бульдог. С оперативниками из ОСБ, прибывшими из области, они начали обыск в кабинете начальника кадров. Ничего существенного там не нашли, только бумаги какие-то переложили с места на место, шкафчики перерыли, всё изучили внимательно и с понятыми, но пока без результата. Ясен пень, Замполит всё-таки не дурак, компромат на себя в служебном кабинете не хранил. Не зря же но получил такое прозвище — Замполит. Хитрый был гад.

Мордюков, как руководитель территориального органа, лично присутствовал на обыске и повторял, словно молитву:

— Кто бы мог подумать, кто бы мог подумать… Ну, Владимир Ильич, мать твою за ногу… Ох, чую, не дадут мне спокойно на пенсию уйти.

— Не волнуйтесь, Семён Алексеевич, — холодно улыбнулся Бульдог, оторвавшись от заполнения протокола обыска. — Работа наша такая. Оборотней в погонах выявлять.

— Да что ж тут выявлять-то? — дёрнул он плечами. — Он уже на том свете… Гори он в аду…

— Всё понимаю, но дело Валькова у меня, а это — один из эпизодов пособничества. Ваш зам, он же начальник кадров, был с ним связан и получал прямые указания от Валькова. В ходе совместной преступной деятельности.

— Ничего такого мне не было известно, — оправдывающимся голосом проговорил Мордюков.

— Допустим. Мы работаем по этим обстоятельствам… Это подтверждается показаниями свидетелей, распечатками телефонных звонков и некоторыми любопытными документами.

Мордюков сглотнул.

— Какими ещё документами? — с тревогой спросил полковник.

А вот Сметанин не кивал, не глотал, не водил плечами — кажется, даже не моргал никогда, только смотрел на собеседника в упор.

— Этого я пока сказать не могу. Неизвестно, кого еще кадровик потянет за собой.

— Типун вам на язык. В моем отделе была крыса, но крыса эта была одна! — сдавленно воскликнул начальник отдела.

— Ну, посмотрим. А, да, вот ещё… Что вы можете сказать про Ярового?

— А что Яровой?

— Нам нужно знать, он близко взаимодействал с Зуевым?

Мордюков развёл руками:

— Да все мы близко взаимодействовали с Зуевым. Это же начальник кадров.

Но Сметанин, кажется, не посчитал это за ответ.

— Найдите мне его, — бросил он даже не ответ, а указание. — У меня появились вопросы.

— Вопросы? По поводу? — хмуро сдвинул брови Мордюков.

— Извините, Семен Алексеевич. Это я уже с ним буду разговаривать. И кстати, где мне можно будет с ним побеседовать? Чтобы нам никто не мешал?

— Можете разместиться в моём кабинете. Я позову Максима, Яровой скоро придёт.

* * *

Мордюков явно направился сначала ко мне в кабинет, но там, очевидно, не нашёл. А после заглянул в кабинет Кобры. Мы с Оксаной сидели, как всегда, после планёрки, шутили, пили кофе, обсуждали планы на день.

— Прохлаждаетесь, — мрачно пробурчал начальник. — У нас тут такое творится, а вам всё хихоньки-хахоньки!

— Мы работаем, обсуждаем планы оперативных мероприятий, — невозмутимо ответила Кобра.

— У нас проверка! — поморщился Морда, глядя на часы. — Через час будут в отделе.

— Да пускай хоть запроверяются. Вы же знаете, как с ними управляться. Как бы мы ни работали, найдут до чего докопаться. Ублажать их надо, и всё.

— Да знаю я! — повысил голос шеф. — Но сейчас не тот случай. Баня, сауна, выпивка и бабы не прокатят. У них прямое указание всё тут наизнанку вывернуть. ЧП какое на органы! Зуев наш, сука, подставил… Ох, моя это недоработка. Пригрел змею, а я ему так доверял… так доверял…

Мордюков остановился, перестал мерить шагами кабинет, схватился за голову.

— Может, я ему что-то тоже подписывал, я уже не помню. За нарушение гостайны же меня запросто на уголовку могут натянуть. Ох, чую, надо на пенсию уходить.

— Не надо на пенсию, — сказал я. — Он уже мёртвый, вас не потянет.

— Странно, это как же он тогда против Валета пошёл… — Мордюков прищурился: — Это же вы с ним операцию затеяли по поимке Валета?

— Ну да. Наверное, он рассчитывал, наоборот, Валета спасти — а меня убрать. Но попал под шальную пулю. Вполне такое возможно. Мне просто повезло.

— Ну да, тебе всегда почему-то везёт, Максим Сергеевич. Это, конечно, хорошо, но… Ай, хрен с вами! Я чего пришёл-то? Там тебя Сметанин допросить хочет. Через полчаса зайди ко мне в кабинет. Он там ждать будет.

И поскорее развернулся прочь, к двери, будто за ним собаки какие гнались.

— Меня? — с удивлением уточнил я. — Он же допросил.

— Что-то мутит, крутит… Аккуратнее будь, Яровой, лишнего не болтай.

— Да разберусь, товарищ полковник.

— Ох, Яровой, сколько у нас тут событий накручено, наверчено. А всё с твоим появлением. Не Новознаменск, а Чикаго какое-то, ёшки-матрёшки.

Рука Мордюкова потянулась, будто он хотел перекреститься, но потом опомнился, беззвучно плюнул, пробурчал какое-то проклятие и, махнув рукой, вышел.

— Бульдог? — озадаченно спросила Кобра, провожая взглядом дверь. — Чего ему надо?

— Да шоколада, — пожал я плечами. — Разберусь.

— Ты правда аккуратней с ним. Нездоровый какой-то у него интерес. К тебе и к нашему отделу. Если накопал, что кадровик работал на Валета… Не дай бог, ещё чего-то нароет.

— Как нароет, так и зароет, — спокойно сказал я. — Дай-ка мне лучше эту печенюшку, уж больно вкусные у тебя они.

— «Юбилейное» обычное, — улыбнулась Оксана.

— Ну да, — пробубнил я, хрустя печеньем. — Как в советское время.

* * *

Я зашёл в кабинет Мордюкова. В кресле Семёна Алексеевича восседал Сметанин, развалившись свободно и вызывающе, будто кресло это предназначалось ему изначально. Приземистый, с широкими плечами и тяжёлой челюстью, он буравил меня взглядом маленьких, проницательных и красноватых глаз, которые и вправду чем-то напоминали бульдожьи.

— Максим Сергеевич, присаживайтесь, — бросил он, не вставая. — У меня будет к вам несколько вопросов.

Я оглянулся, Морды в кабинете не было. Видимо, побежал в аптеку за валерьянкой или, может, пытался успокоить свои разыгравшиеся нервы сигаретой на улице. Я недоуменно поморщился, сделал вид, что сильно занят работой, и мне нет никакого дела до его внезапного вторжения.

— Что-то срочное? Я же уже давал показания, — заметил я подчеркнуто вежливо, но без лишнего почтения.

Понятно, что когда тобой начинает интересоваться следак из комитета, есть над чем задуматься, но показывать тревогу я не собирался. У комитета есть свои методы, но и у нас свои приёмы.

— Присаживайтесь, присаживайтесь, — настаивал он. — Расскажу некоторые обстоятельства дела Валькова. И, знаете, там обнаружились занятные нестыковочки.

Я опустился в кресло напротив. Сметанин продолжал своим прокурорским тоном:

— Как объясните, Максим Сергеевич, что операцию по задержанию Валькова вы проводили под руководством и по прямой наводке Зуева, а он, по моим данным, как раз и являлся пособником Валькова?

Я пожал плечами, сохраняя полную невозмутимость:

— Не знаю, может быть, что-то не поделили они между собой. Кадровик, Владимир Ильич, мог ведь хотеть избавиться от Валета, чтобы не раскрыть собственную причастность. Может быть, просто решил себя обезопасить. Как вам такая версия? К тому же, Вальков находился уже в федеральном розыске и явно представлял угрозу для Зуева, он-то был при должности. Ну это если, конечно, замполит вообще работал на него. Я до сих пор не уверен в ваших подозрениях.

Сметанин качнул головой, будто не услышал моего ответа, и продолжил своим ровным голосом:

— Вам что-нибудь известно о их совместной преступной деятельности?

— Мне? — сделал я удивлённые глаза. — Нет, конечно.

— Ну да, конечно, — с недоверием произнёс Бульдог. — Значит, вы сами к Валькову отношения никакого не имеете и не имели?

— Никакого, — искренне замотал я головой.

— Хорошо, а вот это вы как объясните? — Бульдог повернул ко мне ноутбук и щёлкнул мышкой.

Экран засветился блеклым холодным светом. Я невольно прищурился, чтобы рассмотреть, что же там такое важное и интересное, что у этого комитетского глаза так и загорелись охотничьим блеском.

На видеозаписи была та самая комната, очень похожая на допросную, в офисном здании Валькова. В тесноте кабинета за столом сидел я сам. И хотя на экране было не разглядеть, что это именно я писал анкету, сам я прекрасно помнил тот момент. Я старательно изображал из себя обычного кандидата на работу, простого парня, решившего сменить унылую службу на тёплое местечко с высоким окладом.

Рядом со мной, нависнув тяжёлой фигурой, стоял Дирижёр. Вот он резко метнул в меня авторучку. Я не успел увернуться или, точнее, не захотел показывать, что мог бы. Он внимательно смотрел на мою реакцию. Затем как бы случайно уронил кружку на пол. Я вздрогнул, сделав вид, что испугался. Проверял меня тогда, подонок.

И теперь мне было очень интересно, каким образом эта запись оказалась в руках Бульдога.

Следователь, не отрываясь, наблюдал за мной, стараясь уловить хоть малейшую реакцию:

— Что вы скажете на это, Максим Сергеевич? Что вы там делаете?

Я поднял на него глаза с самым равнодушным выражением лица, на которое был способен, пожал плечами и ответил без запинки:

— Я устраивался на работу в службу безопасности. Простая история.

— Ах, вот как, — насмешливо протянул Бульдог. — Значит, перебежчик? Из органов в охранники? Или вам там место потеплее предложили?

— И что? — ответил я спокойно, глядя прямо ему в глаза. — Вы же сами понимаете, в современном мире человек ищет, где меньше работы, а больше зарплата. Устал, может быть, погоны носить. Честно скажу, здесь не разбогатеешь. Зачем лукавить?

— Ага, ясно… Но вы же знали, к кому именно идёте устраиваться? К криминальному авторитету Валькову?

— Криминальному авторитету? — переспросил я с искренним удивлением, чуть приподняв брови. — Боже упаси! Я тогда устраивался к кандидату в мэры Новознаменска, уважаемому бизнесмену и меценату. Вот к кому я шёл.

— Интересная логика, — Бульдог недобро улыбнулся, будто пытаясь скрыть раздражение. — А как же вы устраивались, если с предыдущей работы так и не уволились?

— Просто сходил узнать, переговорить, — пожал я плечами, делая вид, что не вижу никакого подвоха. — Сказали, перезвонят — но не перезвонили. Бывает такое, что ж теперь поделаешь. И хорошо, что не перезвонили, потому что сами знаете, чем бы это закончилось.

— Ну да, ну да, — скептически кивнул следак. — Не перезвонили?

— Не-а.

— Вот негодяи…

— Еще какие.

Мы оба ждали, сколько ещё будет верёвочка виться, когда подойдёт к концу. Следователь замолчал, набивая по клавишам ноутбука мои показания.

Я же наблюдал за ним. Изучал. Кто ты, воин? Какого ляда прицепился. Накопал? Нет, если бы накопал на меня, то скрутили бы уже.

— И самое интересное, — медленно произнёс Бульдог, тщательно смакуя каждое слово и снова впившись в меня взглядом, — знаете, откуда эта видеозапись? Ведь здание было взорвано, как только вы вошли туда со следователем Зыкиным, и видеорегистратор там тоже сгорел. Но, вот номер, запись успели скопировать раньше.

— Ну и где же она хранилась? — нарочито равнодушно хмыкнул я, поднимая взгляд на следователя, словно мне было просто любопытно послушать занятную историю, раз уж я всё равно тут сижу.

— Её нашли в телефоне одного из убитых, той троицы трупов, что недавно откопали в лесу. Ничего не хотите по этому поводу уточнить?

— У каждого свои извращения, коллега, — хмыкнул я снова, демонстрируя полное безразличие. — Мало ли кто скидывает себе на телефон видео с камер наблюдения.

А про себя я уже понимал, что эту запись троим охранникам Валькова загрузили специально, чтобы они могли изучить меня, запомнить внешность, подготовиться. Перед тем, как идти в спортзал к Грачу и убрать нас обоих. Получается, эти ребята видели меня заранее, знали в лицо. Но это не помогло им остаться живыми. Я смотрел на Бульдога и думал, что цепочка его расследований получается очень длинной и скользкой.

Бульдог постучал пальцами по столешнице и продолжил:

— Вот ещё момент. Вы приезжали на осмотр места, где были найдены три трупа в лесу. Это оказались охранники Валькова, те самые, которые работали в здании, где вы проходили собеседование. Интересное совпадение, не находите?

Я отрицательно мотнул головой.

— Были изъяты следы пальцев с пакетов, где находились тела. И удивительное дело — следы оказались непригодными для идентификации.

— Это уже вопросы не ко мне. Я дактилоскопические исследования не провожу, — с насколько мог искренней невинностью ответил я.

А про себя отметил: молодец, Корюшкин, хорошо сработал, справку написал, что следы непригодны, и не раскололся, не сдал. Надо все-таки свести его с Иркой, что им по отдельности мыкаться.

Бульдог хмыкнул, откинулся в кресле и, сцепив руки в замок, внимательно взглянул на меня:

— Знаете, Максим Сергеевич, слишком уж много странных совпадений вокруг вашей персоны. Но я докопаюсь до истины. Будьте уверены.

— Не сомневаюсь, — я пожал плечами с деланой усталостью. — Но, боюсь, ничем вам помочь не могу. Да и, признаться, не очень горю желанием. У нас, вон, кражи велосипедов за сутки ещё не раскрыты, а тяжкие телесные в баре «Звездный» повисли висяком. Работы, как вы понимаете, выше крыши. Мне не до прошлых дел, не до Зуева вашего, и не до Валькова. Я ловлю реальных преступников, злоумышленников, а не тех, которые в земле лежат. Для меня это гораздо важнее.

— Интересный вы человек, Максим Сергеевич, — усмехнулся Бульдог, сдвигая папку с бумагами на край стола. — И дерзкий.

— Да нет, самый обычный, — пожал я плечами. — Просто не люблю, когда меня в чём-то подозревают.

— В чём-то? — резко переспросил Бульдог, повысив тон. — Связь с преступным сообществом — это не «что-то». Это десять лет строгого режима. Вы — человек в погонах и должны…

— Лекции мне читать не надо, — резко оборвал я его, не позволяя закончить нотацию. — Будет что конкретное — предъявляйте. А пока я пошёл. Где расписаться?

— Я вас не отпускал, — процедил он сквозь зубы, глаза его сузились до щёлочек.

— Считайте, я сам себя отпустил.

— Я могу отстранить вас от занимаемой должности.

— Да? Это каким образом? Вы можете вынести постановление об отстранении только на основании предъявленного обвинения, а я этого постановления не видел и нигде не расписывался. Где оно? Не вижу. Нет? Ну, раз так, значит, официально я продолжаю оставаться старшим оперуполномоченным Заводского ОМВД.

Бульдог промолчал. Скрипнул челюстью. Затем резко придвинул мне листок протокола допроса.

— Распишитесь.

Я кивнул, демонстративно, не торопясь. Бульдог потянулся к ручке, хотел передать её мне, но я только улыбнулся и, достав из кармана свою, медленно и аккуратно поставил подписи.

* * *

— Я сейчас введу тебе препарат. Ты очень хочешь, чтобы я сделал это. Ты ждал его, ты нуждался в нём всё это время. Этот препарат дает тебе силу, он дает тебе выносливость, энергию. Ты почувствуешь, как твой организм наполняется новым зарядом мощи, новым зарядом жизненных сил.

Голос профессора Ландера был негромким, вкрадчивым, чуть хрипловатым и очень спокойным. Он сидел на табурете в той самой тесной камере, где был заперт его нынешний подопытный — Столяров, бывший военный, а теперь простой инкассатор, по воле судьбы попавший в лабораторную мышеловку. Ландер внимательно смотрел на него, не отрываясь, гипнотизируя даже взглядом, словно пытаясь проникнуть в его сознание ещё до начала настоящего гипноза.

— Ты расслаблен, очень расслаблен, — продолжал профессор ровным голосом, похожим на течение спокойной реки. — Сейчас ты войдёшь в состояние полного покоя и абсолютного подчинения. Мои слова — это твои мысли, мои желания — это твои желания. Ты будешь слушать только мой голос. Всё, что было до этого момента, исчезает. Ты сосредоточен только на моём голосе, на моих словах. Вдохни глубоко, выдохни медленно…

Он вколол шприц резко, без подготовки, без дезинфекции, прямо в плечо. Дезинфекция была лишней тратой времени. Организм Столярова, в отличие от предыдущих подопытных, начинал работать так, как надо. Он становился прочнее, сильнее, мобилизовались скрытые резервы, ускорялась регенерация, и препарат входил в эту новую схему работы тела, как ключ в замочную скважину.

— Ты ощущаешь препарат, чувствуешь его. Он течёт по венам, проникает в ткани, пробуждая всё, что дремало внутри. Ты наполняешься мощью, уверенностью. Твой организм становится совершенным механизмом, способным выполнять любые задачи. Ты будешь бесстрашен, вынослив, готов к любой нагрузке.

Через несколько минут, когда действие препарата стало очевидным по расширившимся зрачкам Столярова и лёгкой дрожи в мышцах, профессор Ландер продолжил:

— Теперь слушай меня очень внимательно. Ты будешь подчиняться только моим приказам, только моим указаниям. Ты не можешь существовать без моих команд. Когда ты проснёшься, моя воля станет твоей волей. Тебе нужна новая доза препарата, без него ты не способен ни думать, ни действовать, ни жить. Твои мысли направлены только на одно — выполнение моих приказов.

Голос профессора стал ещё тише и проникновеннее, словно он шептал тайну, которую никто не должен был услышать, кроме Столярова:

— Сейчас ты в моей власти, и тебе это нравится. Ты хочешь выполнять мои поручения, тебе это необходимо. Ты испытываешь удовлетворение и покой, когда подчиняешься мне. Только тогда твой организм работает правильно, только тогда ты чувствуешь себя по-настоящему живым. Иначе ты пуст, иначе ты ничто.

Профессор Ландер на мгновение замолчал, давая препарату и словам проникнуть глубоко в сознание и подсознание Столярова, а затем закончил:

— Теперь запомни это состояние и прими его как истину. Истины не обсуждают, с ней не спорят. Это единственно верный путь для тебя, единственно возможный. Ты подчиняешься, и это твоя новая жизнь.

Объект не шевелился.

— А теперь, — размеренно проговорил Ландер, — я досчитаю до пяти, и ты проснёшься. И после того, как проснёшься, будешь беспрекословно выполнять любые мои указания. Один… два… три… четыре… пять.

Профессор щёлкнул пальцами, звук коротко резанул слух. Столяров, до того неподвижно лежавший на жёсткой кровати, медленно открыл глаза. Его взгляд, казавшийся вполне осмысленным, был только каким-то странно затуманенным, как у человека, который глубоко задумался о чём-то важном, но не мог вспомнить, о чём именно. Он смотрел прямо перед собой, не мигая, не выражая никаких эмоций, будто ждал сигнала или приказа.

— Отлично, — довольно проговорил профессор, потирая руки с удовлетворением.

Его эксперимент явно приносил нужные результаты. Ландер потянулся в карман плотного медицинского халата и достал маленький диктофон. Нажав кнопку записи, он тихо, почти шёпотом, словно боясь потревожить застывшее состояние подопытного, произнёс:

— Образец номер четырнадцать дробь шесть проявляет высокий уровень внушаемости. Сочетание препарата и гипнотического воздействия оказало должный эффект. Субъект демонстрирует абсолютную податливость, подавление собственной воли и полную мобилизацию физиологических ресурсов организма. Наблюдаются все признаки эффективного внедрения нужных установок. Теперь он — послушный исполнитель любых приказов.

Профессор снова внимательно посмотрел на Столярова, словно проверяя свои выводы, и, удовлетворённо хмыкнув, убрал диктофон обратно в карман. Он выпрямился и твёрдо скомандовал:

— Встань.

Столяров поднялся с железной койки сразу, без промедления и даже без малейших признаков усталости или скованности после долгого лежания. Его движения были плавными, но в то же время механическими, словно внутри него включился некий отлаженный аппарат.

— Иди за мной, — скомандовал Ландер.

Они двинулись к двери. Но это была не та дверь, что вела в лабораторию. Профессор приложил палец к замку на потёртой металлической двери. Система считала папиллярный узор и издала короткий электронный писк. Замок щёлкнул, дверь медленно отворилась, открывая темноту другого помещения. Оттуда потянуло густой прохладой подземелья.

Они вошли в подвальное помещение. Стены были покрыты мшистым белым налётом, воздух наполнен затхлостью, словно впитавшейся навечно в старый бетон. Над головой висела одинокая лампочка, её слабый жёлтый свет едва рассеивал тьму, тускло колеблясь и отбрасывая неровные тени на стены и потолок.

В дальнем углу, скрытый полумраком, неподвижно высился плечистый силуэт человека. Он стоял неподвижно, как статуя, или, скорее, как тень.

— Убей его, — холодно и без колебаний приказал профессор Ландер, взмахнув рукой в сторону силуэта, жестом точно указывая цель своему подопытному.

Столяров не вздрогнул и не проявил эмоций. Он, не меняя выражения лица, медленно направился к неподвижному силуэту.

Глава 14

Подопытный приблизился к тому, кто неподвижной статуей стоял в углу. До него оставалось всего несколько шагов, когда вдруг Столяров, до того передвигающийся вялой и размеренной походкой, словно сорвался с цепи, сделал резкий рывок и в одно мгновение оказался рядом с фигурой противника. Но «статуя» в углу неожиданно ожила — отреагировала молниеносно.

Дирижер ловко увернулся, не давая ударам Столярова достигнуть цели, и в ту же секунду контратаковал, сокрушительно ударив ногой в живот нападающего. Столяров среагировал мгновенно, сумел слегка отпрянуть, но полностью погасить амплитуду мощного удара не удалось. Нога Дирижёра всё же задела его, отбросив назад. От боли он не вскрикнул, только выдох сбился на полутоне.

Чуть согнувшись, Столяров тотчас распрямился, но в этот момент Дирижёр уже подобрался вплотную, мгновенно схватив его за горло. Рывок вышел настолько мощным, что, казалось, шея вот-вот сломается. Однако Столяров вовремя перехватил захват, вывернув запястье Дирижёра. Кость должна была хрустнуть, сустав не мог выдержать подобного рывка, но соперник оказался проворнее, чем казалось. Ловко провернувшись за рычагом, он выскользнул из захвата и обрушил сверху локоть, используя преимущество в росте. Удар пришёлся между шеей и плечом, обездвижив руку Столярова, отсушив её в одно мгновение.

Тот дёрнулся и здоровой рукой попытался ухватиться за противника, не давая ему нанести решающий удар. Дирижёр рванулся, стремясь оторвать противника от себя и перейти к добиванию на дистанции, используя преимущество в длине рук, но Столяров отчаянно цеплялся за него, как утопающий за обломок доски. Соперники повалились на бетонный пол, катаясь по нему, стараясь поймать лучший захват. Вскоре Дирижёр оказался сверху, обрушивая град ударов кулаками прямо в лицо противника. Столяров яростно блокировал, вязал удары, пытался увернуться.

Но бой шёл в полной тишине, словно бились не живые люди, а два молчаливых робота, у которых отключили голосовые модули. Лишь слышались всхлипы крови и плоти под ударами.

Челюсть Столярова не выдержала — раздался отвратительный хруст, нос был вбит внутрь, кровь хлынула обильным потоком. Тело его дернулось в последний раз, и он больше не мог сопротивляться. Дирижёр продолжал бить уже обмякшее лицо, превращая его в кровавое месиво, без единого звука и без капли жалости. Остановился он только тогда, когда профессор Ландер, спокойно подойдя к нему, осторожно положил руку на плечо и негромко проговорил:

— Достаточно, мой мальчик. Ты выпустил пар. Ты молодец, ты лучший.

Дирижёр резко замер, прекратил движение, медленно повернувшись к профессору. В глазах его не было ни злобы, ни ярости, ни удовлетворения от победы — лишь холодная и глубокая пустота.

— Прости, что приказал ему тебя убить, — продолжил Ландер мягко, словно оправдываясь перед ребёнком. — Ты же понимаешь, ставка сделана на тебя. Я просто проверял эффект своих приказов. Это формальность, научная необходимость.

Дирижёр молчал, возвышаясь над профессором тяжёлым, словно из камня выточенным силуэтом. На мгновение Ландеру показалось, что монстр не до конца удовлетворил свою жажду убийства, и сейчас эта ненасытность сделает объектом злобы именно его.

Но Дирижёр, не проронив ни слова, медленно прошёл мимо профессора, приблизился к ржавой раковине в углу подвального помещения и принялся смывать кровь с разбитых кулаков. Ландер облегчённо выдохнул, внимательно наблюдая за ним. Он чувствовал глубокое удовлетворение от результатов эксперимента. Новый препарат, вместе с его собственным гипнотическим внушением, превратил обычного человека в нечто совершенно другое, неведомое, совершенное. Правда, был побочный эффект, с которым приходилось считаться — неизбежная агрессия, периодически требующая выплеска.

Но наука требовала жертв. С этим ничего нельзя было поделать.

* * *

Я уже собирался ложиться спать, когда в дверь комнаты в общаге постучали настойчиво и нетерпеливо, словно гость был уверен, что я обязан мигом подорваться и бежать открывать.

Недовольно поморщившись, я поднялся с дивана и направился к двери. Не стал надевать халат, вышел в коридор в одних трусах. Ночь была душной, и совершенно не хотелось заморачиваться с одеждой. Дверь я распахнул с раздражением, готовясь выдать строгий и язвительный комментарий неожиданному визитёру, но слова так и повисли в воздухе.

На пороге, прямо передо мной, стояла Кобра. Она смотрела на меня то ли с любопытством, то ли с насмешкой.

— Максим, ты чего трубку не берёшь? — спросила она строго, чуть склонив голову набок.

Я почувствовал себя неловко под её взглядом, рефлекторно едва прикрывшись руками:

— Сейчас, погоди, я только оденусь…

Развернувшись, я собрался было вернуться обратно в комнату, но Оксана лишь усмехнулась:

— Ой, да что я там не видела? — и бесцеремонно, с открытым интересом стала рассматривать мою полуголую тушку. Глаза её остановились на моей груди, плечах.

— А ты жилистый, оказывается, — вдруг вырвалось у неё, и в голосе Кобры послышалась едва заметная нотка удивления, которую она явно не собиралась демонстрировать.

— Так что случилось-то? — спросил я.

— Может, уже впустишь — и поговорим? — с лёгкой иронией спросила Кобра, продолжая откровенно меня разглядывать.

— Да понимаешь… — я замялся, пытаясь найти подходящие слова, — я не один тут…

Улыбка мгновенно исчезла с её лица, а в глазах появилась какая-то холодная жёсткость. В это самое мгновение за моей спиной возникла фигура рыжей Альки. Она стояла с распущенными волосами, падающими на обнажённые плечи, укутанная лишь простынёй, словно прекрасная русалка, выброшенная на берег ночным штормом.

— Ой, здрасьте, — с некоторой растерянностью произнесла Алька, с любопытством рассматривая мою ночную гостью. — А я думаю, что за женский голос? А вы, наверное, его начальница? Тогда ладно, я мешать не буду…

И, не дожидаясь ответа, Алька исчезла в глубине комнаты.

Глаза Оксаны сузились, взгляд её сделался жёстоким.

— Так ты почему трубку не берёшь? — сквозь зубы спросила она.

— Да батарея, наверное, села. Сейчас проверю, — проговорил я, пытаясь сгладить возникшую неловкость.

— У нас убийство, — резко перебила Кобра, сменив тон на деловой и холодный. — Меня подняли и приказали собрать лучших оперов. А у меня из лучших только ты.

Я молча кивнул, понимая, что не время оправдываться.

— Давай, Максим Сергеевич, собирайся, — уже официально сказала Оксана и резко развернулась, пошла, застучав каблучками по пустынному ночному коридору.

Я вернулся в комнату. Алька сидела на краю дивана, обернувшись простынёй, и с любопытством наблюдала за мной.

— Она всегда такая злая? — спросила она с улыбкой.

Я хмыкнул и покачал головой:

— Нормальная она… Просто дело серьёзное.

А про себя подумал, что визит Кобры оказался совсем некстати. Ну да ладно, не в первый раз попадаю в такие интересные ситуации. Прорвёмся.

* * *

Я сел в машину к Кобре.

— Ой, Макс, — прошипела она, раздражённо вздохнув и взглянув на наручные часы, — ты что как красна девица собираешься? Что так долго?

— Оксан, ты чего, — усмехнулся я, устраиваясь удобнее на сиденье. — Всего-то две минуты прошло.

— Не две, а три, — Кобра резко ткнула пальцем в циферблат.

— Ну ладно, пусть будет три. Что там стряслось-то, куда спешим?

Оксана тяжело вздохнула и перешла на серьёзный тон:

— Там какая-то жуть, Макс. Девушку обнаружили в лесополосе, недалеко от города. Труп свежий, совсем недавно убили.

— Девушек, к сожалению, нередко убивают, — пожал я плечами, наблюдая за дорогой. — В чём жуть-то конкретно заключается?

— В том-то и дело, что её нашли… без головы. Представляешь?

— Как это без головы? — переспросил я, недоуменно повернувшись к ней.

— Вот так, без головы. Отрезали, оторвали… чёрт его знает. Очевидец сообщил, толком ничего не понятно, бормотал что-то невнятное. Приедем — на месте сами и разберёмся. Морда там рвёт и мечет, проверка из главка приехала, а тут такое. Если до конца дежурных суток не раскроем, то всем по шапке прилетит. Уголовный розыск я уже подняла в ружье, а вот за тобой, как за принцем, пришлось отдельную карету подавать, — под конец снова съязвила она.

— Ну, бывает, — оправдывался я, — батарейка в телефоне села, я ещё не привык следить за этими современными гаджетами.

— Современными, — хмыкнула Кобра, продолжая следить за дорогой.

— А что? — я пожал плечами, пытаясь выкрутиться, покопавшись в памяти предшественника, выдал: — У меня раньше кнопочный был, Nokia. Там батареи на неделю хватало.

— Ну так и купи себе опять Nokia, пусть всегда с тобой будет, — капнула ядом Кобра. — Звонилки-то они ещё выпускают.

Я ничего не ответил, только улыбнулся, глядя в окно. А про себя отметил, что эта внезапная встреча с рыжей Алькой, похоже, крепко зацепила Оксану. Ситуация была неловкой, но почему-то на душе вдруг стало тепло и приятно.

* * *

Мы быстро выехали за город, свернули с шоссе на просёлочную дорогу, грунтовка вывела нас к небольшой поляне, уже плотно заставленной машинами. Здесь работала следственно-оперативная группа, стояло авто Мордюкова. Суетились сотрудники, Морда раздавал указания.

Из-за деревьев под белы рученьки выводили следачку Следственного комитета. Я сразу узнал её — Вера Игнатьевна. Та самая девица с губищами, словно их пчёлы покусали, с которой мы ездили осматривать место убийства блогера Романа Харта. Сейчас она выглядела совершенно растерянной и бледной.

Мы выбрались из машины и направились к Мордюкову. Тот нервно курил, явно на взводе.

— Чёрт знает что творится, — произнёс он, зло отшвырнув окурок на землю. — Наконец-то вы приехали. Следака этого надо менять. Дамочка таких сцен сроду не видела. Да и я сам, если честно… тоже такое вижу впервые.

— Что там? Голова отсутствует? — спросил я.

— Ага, голова, — кивнул Мордюков. — Идите, посмотрите сами.

Мы подошли к месту преступления. Там уже суетился Корюшкин, с виду бесстрастно фотографируя труп. Рядом, склонившись над телом, работала судмедэксперт Алиса Вадимовна Скляр — та самая, тихая и незаметная медицинская мышка.

На земле под деревом лежал изуродованный труп девушки. Тело выглядело изломанным и растерзанным, а вместо головы — зияющая пустота, страшный и необъяснимый провал.

— А где же голова? — спросил я.

Вместо ответа кто-то из прибывших на осмотр не выдержал и стал отходить в сторону, издавая сдавленные рвотные стоны.

— Вот, ещё одна кисейная барышня, — раздражённо процедил Морда, смотря в сторону сотрудника с неприязнью.

В этот момент поляна озарилась светом фар подъезжающей машины. По номерам было ясно — приехала проверка из главка.

— Так, давайте, все за работу! — зашипел Мордюков, быстро раздавая указания, а сам пошел встречать прибывшего.

Я же приблизился к Алисе Вадимовне и спросил:

— Ну, что скажете на первый взгляд?

Она тяжело вздохнула:

— На теле видны следы когтей, Максим Сергеевич.

— Когтей? То есть её подрал зверь, что ли?

— Сложно сказать прямо сейчас, — осторожно продолжала эксперт. — Может быть, ногтей человека. Но оторвать голову голыми руками… Человек так не сможет. Скорее всего, зверь. Но экспертиза покажет, а пока картина следующая: голова была именно оторвана, а не отрезана. На это указывает характер повреждений тканей шеи: края раны неровные, кожные покровы и мышцы разорваны, со следами растяжения, наблюдаются глубокие кровоизлияния и подкожные гематомы. Шейные позвонки разъединены за счёт разрыва межпозвоночных дисков и связок. Использование режущих или пилящих инструментов исключаю, отсутствуют соответствующие надрезы и следы.

— Медведь? — выпалил Корюшкин, слушая разговор.

— Балда, — хмуро перебила его Кобра, — нет здесь медведей.

— Ну а кто тогда? Не оборотень же, — оправдывался Корюшкин.

Алиса Вадимовна продолжила докладывать:

— Одежда сильно разорвана, но нижнее бельё на месте, видимых следов сексуального насилия нет. Вскрытие покажет.

— Может, что-то похитили? — предположил я и, надев перчатки, стал осматривать одежду и руки.

Кольца и золотой браслет оказались на месте.

— Украшения при ней, значит, не ограбление, — сделал я вывод.

— Ну да, — кивнула Кобра, твёрдо глядя на обезглавленное тело, ничуть не морщась от этого зрелища. Молодец, Оксана, уважаю.

Тут подъехала ещё одна машина, из неё выбрался Паук. Евгений Эдуардович шагал быстро и недовольно.

— И снова здравствуйте, — хмуро проговорил он, подойдя к нам. — Не дают мне никак выспаться, приходится за дежурного следака материалы отрабатывать. Плохо ей стало, блин… Ну зачем тогда такую работу выбрала?

— Не ворчи, Женя, — примирительно сказал я. — Ситуация и правда — из ряда вон.

— Ну и что тут у нас? — проворчал Паук.

— Ну ты сам глянь, — ответил я, уступая дорогу следователю.

Он подошёл к телу и застыл, приоткрыв рот.

— Мать честная, — только и выдохнул он. — Вот это да. Кто её так? Камазом, что ли, переехали?

— Да каким камазом? — возразил я. — До трассы тут херова туча расстояния. Это ж сколько тащить-то надо было?

— Да нет, я понимаю, — оправдывался Зыкин, уже нервно шаря по карманам в поисках сигареты. — Но где тогда голова? Вы искали голову⁈ — повысил он голос, раздражённо поглядывая на сотрудников, которые столпились возле кустов и вяло топтались на месте, не решаясь продвинуться дальше.

— Что стоите? — снова рявкнул он. — Голова где?

В этот момент один из сотрудников резко согнулся, подавился — и его вырвало в сторону.

— Твою мать! — в сердцах бросил Мордюков, подходя к нам. Он злобно проводил взглядом несчастного опера и снова развернулся к нам, раздражённо процедив: — Тьфу ты, слабаки.

В стороне, чуть поодаль от всех, молча стоял проверяющий из главка. Это был полковник лет пятидесяти, обычный штабной клерк, которому «повезло» сегодня оказаться проверяющим на таком мерзком месте преступления. Он очень старался выглядеть сосредоточенным и решительным, делая умный вид, и постоянно тыкал пальцем в телефон, якобы отправляя указания или что-то докладывая. Но на самом деле полковник просто боялся подойти ближе, страшась увидеть то, что потом по ночам будет сниться. Ну что ж, не всем доводилось проходить службу, что называется, в полях, кто-то и справками с докладными добирался до полковничьих погон. Совсем как мой предшественник, Максимка, который только и делал, что строчил отчёты. Нет, далеко не все сотрудники одинаковы, подумал я.

Особенно это касалось моих ближайших коллег. Вот те реально молодцы. Что Корюшкин, что Кобра — оба по-своему цепкие, смелые и ответственные. Эх, ещё бы Шульгина сюда подтянуть, когда он уже выпишется, наконец?

Парня явно стоило натаскать на серьёзные дела, жилка в нём есть.

— Что стоите? — снова вмешался Мордюков, зло сверкая глазами на группу сотрудников. — Идите голову ищите!

— Так что, голову так и не нашли? — удивился Паук, дёргая щекой.

— Нет, — развёл руками Семён Алексеевич, тяжело вздыхая и нервно щёлкая зажигалкой. — Может, её уже без головы сюда принесли?

— Это исключено, — голосом училки ответила судмедэксперт Скляр, — Судя по степени кровотечения и пропитывания почвы кровью, голову ей оторвали прямо здесь.

— Вот это да… — выдохнул Паук. — Что же за зверь такой завёлся в наших краях?

— Вот и я говорю, зверь, — тихо вставил слово Корюшкин, опустив фотоаппарат и протирая очки.

— Ваня, не городи херни, — холодно прошипела на него Кобра. — Иди-ка окурки лучше изымай. Всю округу прошерсти. Может, по ДНК чего полезного выстрелит.

— Оксана Геннадьевна, — тихо взмолился криминалист, — да это же просто окурки, набросали тут до нас, не связаны они с делом.

— А ты откуда знаешь, связаны они или нет? — жёстко оборвала его Кобра. — Прогоним всё по базе, лишним не будет. Ты как-то на глазок определяешь? Не научился ещё? Вперёд, собирай!

— Да там же старые есть, — попытался оправдаться Корюшкин, безнадёжно вздыхая.

— Ладно, старые можешь не собирать, собирай свежие, — скомандовала Кобра, кивнув в сторону кучки сотрудников, которые курили возле места преступления. — И вон тех шугануть, чтобы не мусорили на месте происшествия.

— А этим я сейчас наваляю, — процедил сквозь зубы Мордюков и направился к стоящим поодаль. — А ну убрали сигареты, вашу мать! Это вам не пивнушка, а место происшествия! И бычки за собой собрали! Или сейчас по базе ДНК вас прогоним, и окажетесь подозреваемыми!

Сотрудники стали суетливо собирать окурки, не решаясь перечить Мордюкову. Собрали дочиста, будто отряд тимуровцев прошёлся. Корюшкин облегчённо вздохнул, натянул перчатки, взял фонарик и пошёл к деревьям, аккуратно шаря лучом по земле, стараясь не упустить ни одного окурка возле тела.

Глава 15

С Корюшкиным мы встретились ранним утром на стадионе. Я вновь начал свои регулярные пробежки, и Иван оказался там же. Признаюсь, я был приятно удивлён, замечая, что он уже свободно наматывает свои три километра — без остановок и без тяжёлого дыхания паровоза, отрабатывающего тяжёлый подъём. Даже на последнем круге его ноги не заплетались и не сдавали, как раньше.

— Молодец, Иван! — похвалил я его, остановившись и хлопнув по плечу. — Пора тебе турник осваивать, всё-таки.

— Да я уже подтягиваюсь, — с некоторой гордостью ответил он, переводя дыхание. — Сейчас, только дух переведу.

Отдышался он тоже быстро, и вскоре мы подошли к перекладине. Ваня взялся за турник, резво подтянулся — один раз, второй… Десять!

Такой результат для его комплекции был весьма неплохим, особенно если учесть, что он хоть и сбросил прилично веса, однако лишние килограммы всё ещё присутствовали. Видно, что поработал человек. Глаза Ивана светились гордостью и явно ждали очередной похвалы.

Но я решил не давать ему расслабляться:

— Теперь брусья! Давай-давай, не время прохлаждаться.

Ваня, тяжело вздохнув, полез на брусья и стал старательно отжиматься, прикладывая все усилия, чтобы меня не разочаровать. Потом снова турник. И так по четыре подхода. После этого мы перешли к растяжке. Но тут уж Иван застонал и проговорил, морщась от напряжения:

— Уф-ф, Макс, это самая тяжёлая тренировка в моей жизни. Я столько подходов раньше никогда не делал.

— Ну вот и привыкай, — строго проговорил я. — Нагрузку надо увеличивать, чтобы прогресс был. Первый этап ведь ты уже прошёл, теперь этого мало.

Корюшкин помолчал и замялся, явно собираясь сказать что-то важное, но не зная, с чего начать. Я это сразу почувствовал.

— Ну давай уже, говори, — подтолкнул я его. — Вижу же, что сказать хочешь.

— Макс, — начал он осторожно, — хотел тебя позвать в ресторан…

— Чего? — перебил я его, смеясь. — Ты чего, я тебе баба, что ли, с тобой по ресторанам ходить?

— Нет, нет, ты не понял! — замахал руками эксперт, краснея. — У меня просто день рождения сегодня.

— О! — удивлённо поднял я брови. — Ни фига себе! Поздравляю! Чего ж молчал-то? Давай, лапу пожму.

Я крепко пожал его покрасневшую, натруженную при упражнениях руку и увидел, как он заулыбался, заметно приободрившись.

— Ну, тогда другое дело, — сказал я. — Ресторан — это по-взрослому, конечно. А почему именно ресторан? А не бережок, шашлычок? У тебя юбилей, что ли? Кто ещё будет?

— Ну, я хотел Ирину пригласить, — с явной робостью произнёс Иван. — Ту, которой ты номер дал… И ты приходи со своей девушкой.

— Ирка будет? — я слегка опешил. — Погоди, может, вам лучше вдвоём? Чего я вам мешать-то буду? Или вы уже настолько близки, что, типа, семьями дружите?

— Нет, — покачал головой Иван. — Честно говоря, я побаиваюсь один.

— В смысле — побаиваешься? — не понял я.

— Я же с ней ещё не встречался толком. Мы пока только переписываемся…

— Ох, Ваня, — вздохнул я, усмехнувшись, — что ж ты такой долгий? Когда уже от этой переписки перейдёшь к делу?

Корюшкин неловко улыбнулся и снова с надеждой посмотрел на меня:

— Так что, Макс, ты придёшь?

Я замолчал на пару секунд, раздумывая. Отказать было нельзя. Я чувствовал, что если сейчас откажу, он вовсе отменит этот свой праздник и так и останется сидеть, робко перебрасываясь стикерами с моей соседкой Иркой.

— Ладно, давай говори адрес и время. Куда приходить?

— Ну, вечером с работы пораньше уйди, часов в шесть, чтобы там быть. Отпросись. Тот ресторан, который на набережной, — сказал Иван, заметно приободрившись.

— А, знаю, — кивнул я. — Неплохое место. Что тебе подарить-то хоть?

— Ой, да ничего не надо, Макс…

— Ладно, — перебил я его с усмешкой, — разберусь сам, не переживай.

* * *

Вернувшись после пробежки, я сбросил с мокрых плеч футболку и, не задерживаясь, натянул халат, прошлепал до душевой, благо было свободно. И нырнул под контрастный душ: ледяные иглы били по коже, заставляя кровь бежать быстрее, а мысли – проясняться. Привычный ритуал: полминуты ледяной, потом столько же почти кипятка. И потом снова повтор.

Я вышел из душа, окутанный паром. Растерся полотенцем, оделся и наскоро приготовил яичницу. За завесой шипящих брызг на сковороде мгновенно вскипели три яйца-скороспелки. Прихватил вилкой ещё дрожащий белок, проглотил вместе с обжигающим глотком растворимого кофе.

Собрался на работу, а привычный рюкзак с нелегальными стволами не стал в этот раз брать. Опасность, казалось, выдохлась. Валет на том свете, его подельников повязал Бульдог. Если мне и грозила какая-то опасность, то я ни о чём таком пока не знал. Служебный ПМ в оружейке отдела получу и так: привычка ходить вооружённым осталась.

Планёрку открыл Мордюков, сыпанув по привычке парочкой своих излюбленных ругательств. Голос был у Семена Алексеевича сиплый, словно с похмелья. И вид помятый. Шеф, когда нервничал, бывало, принимал вечером после работы успокоительное крепостью до сорока градусов.

— Зверское убийство так и не раскрыто! А у нас проверка, между прочим! Стыдно! Где голова, товарищи? Вы даже башку, блин, найти не в силах! Не то что убийцу! Лучше бы свои головы потеряли!

Шефа понять можно. Теперь он дважды в день отзванивался в Главк, отчитывался по убийству Кухаркиной, рассказывая генералу сказки про «устанавливаем, проверяем, ищем». Лапшу, что мы вешали ему, он бережно перекладывал на уши генералу, но тот не успокаивался и вел себя как младенец: красный, лысый и вечно орёт.

— Жду конкретных результатов, — устало и уже более спокойно заключил Мордюков, и, уже обращаясь ко мне, добавил, — Давай, Яровой. На тебя вся надежда. Занимайся только этим делом. И больше никаким. Понял?

Не успел я и рта раскрыть, как отреагировала Оксана, как обычно, «включив Кобру» — фирменный прищур и холод в голосе:

— Так точно, — отрапортовала она. — Максим Сергеевич только убийством и занимается.

Но в действительности я параллельно копал и суицид Кабана, и исчезновение Столярова. Инкассатор-ветеран будто сквозь землю провалился. Мы уже все поняли, что не найдется. А если и объявиться, то только в виде трупа.

После общей планерки мы с Оксаной ушли к ней. В кабинете запахло свежемолотой арабикой. У нас — свой утренний ритуал. Каждое утро мы пили кофе в ее кабинете и обсуждали рабочие планы.

— Потерпевшая Кухаркина, как ты и думал, без криминального прошлого, проверили родных и близких, все в шоке… ничего сказать не могут, — начала она, ставя передо мной кружку. — И, кстати, пришли результаты судебно-медицинской экспертизы. Скляр подтвердила — травматическое удаление головы прижизненно.

Я поглубже вдохнул горечь кофе. Такое ощущение, что Оксанин кофе одним запахом проникал сразу в мозг и там бодрил нейроны.

— То есть она ещё дышала, когда…

Оксана кивнула:

— И вот что странно — следы на груди жертвы напоминают когти.

— У человека нет когтей, — покачал я головой, потирая затылок.

Что же это за оборотень?

Она сунула мне копию заключения и ткнула пальцем:

— Вот тут глянь.

Я стал читать:

«На груди слева и справа в верхней трети имеются группы параллельных бороздок шириной до 4 мм; края раневого канала ровные, без выраженных дефектов ткани. Морфологически картина соответствует воздействию когтей зверя или ногтей человека. Учитывая показатели прочности кератиновых образований человека, ногти человека, вероятно, не способны сформировать данные повреждения; окончательная верификация происхождения травмы требует экспериментального моделирования на биотканях в ходе проведения дополнительных исследований. Наличие обильной геморрагической инфильтрации по краям раны подтверждает прижизненное нанесение повреждения.»

— Ни хрена не понял, — я озадаченно почесал макушку.

— Ну… В общем, я переговорила с этой медичкой, Анфисой Вадимовной, она пояснила по-русски — похоже на когти, но запросто могли быть и ногти человека. Только очень и очень крепкие.

— Значит, кто-то отрастил себе «маникюр» до размеров стамески, — хмыкнул я. — Или накладные?

— Чего?

— А что? Прилепили себе, крепкие.

— Квадроберы, думаешь? — спросила Оксана.

— Кто? — удивился я. — Ква… кто? Какие боберы?

— Ну, люди такие сейчас есть, они под животных косят, на четвереньках бегают. Могут гавкать даже. Ты что, не знал?

— Ха! От армии косят? — уточнил я. — Их можно забирать тогда в погранвойска, там собачки нужны.

— Нет, мировоззрение, видите ли, у них такое. Самовосприятие, мать их. Все ничего, пусть себе по улицам бегают, но главное, чтобы они на самокаты не пересели.

— И что, реально на четырех конечностях бегают?

— Еще тебя обгонят, — хихикнула Кобра. — Там даже гимнастика есть у них специальная, упражнения, говорят, можно за месяц научиться на четырех костях скакать, как борзая.

— Ха! Человечеству потребовалось несколько тысяч лет, чтобы научиться ходить на двух ногах, а этим достаточно месяца, чтобы повернуть всё вспять. Куда катится мир…

Мы рассмеялись.

Еще пошутили о зверолюдях и решили, что наш подозреваемый — всё-таки не совсем человек. Решили его пока называть «Оборотень». Так, между нами.

— Что вообще потерпевшая там делала, в лесополосе? Выяснили? — спросила Оксана, глядя на фото с места происшествия. — Не приволок же её туда этот… Оборотень.

— Не приволок, — подтвердил я. — Я выяснил, что она работала за городом, на заправке. И после смены часто ходила домой пешком. Жила она неподалёку, но путь лежал через лес. Там её и настигла смерть.

Типичная беда девяностых — короткий путь иногда оборачивается самым длинным, вечностью. Но сейчас другое-то время, но гражданку Кухаркину это не спасло. Однако тут и девяностые, кажется, отдыхают — с подобными убийствами за все свои две жизни я не встречался.

В коридоре, где были кабинеты оперов, кто-то гулко хлопнул дверью, послышался чей-то мат, ругались на неисправный принтер. Я отложил снимки и заключение в сторону.

— Слушай, — сказал я после паузы. — А ты не знаешь, что можно подарить Корюшкину?

— Подарить? — удивленно уставилась на меня Кобра. — У него сегодня день рождения?

— Угу.

— Не знала. Поздравлю. И, пожалуй, сегодня даже не буду его ругать, — сказала она с полуулыбкой. — А ты что, приглашён на днюху? Вы что, прям такие друзья с ним?

— Сам не ожидал. Ага, не знал, что мы с ним такие кореша. Видимо, у него вообще друзей настоящих нет. Так что теперь придётся топать в ресторан и выполнять роль друга.

— Уф… Сто лет в ресторане не была, — вздохнула Кобра и отвела взгляд в сторону, как будто вспомнила что-то из совсем другой жизни. — Везёт тебе. Погуляй там и за меня. Только завтра на работу, как штык.

— Как это «сто лет не была»? Что, тебя никто не приглашает? — спросил я, хотя ответ и сам напрашивался.

— А то ты не знаешь, — Кобра прищурилась и постучала пальцем по краю чашки. — Это у тебя вон… куча… А у меня Соколов был… да сплыл. Вернее, я его сама «сплавила». Опять же звонил, ныл насчет «Нивы». Достал уже, натурально… Что за мужики пошли?

Но про Соколова и ему подобных говорить нам вовсе не хотелось.

— Ну так пошли со мной.

— Куда? — не поняла Оксана.

— В ресторан, куда же ещё.

— Вот ещё, — скривилась она. — Меня не приглашали.

— Ну, как — не приглашали. Ваня сказал, чтоб я взял с собой девушку. Вот и беру. Пошли.

— Ну, у тебя же есть кого брать, — хмыкнула она колко. — Вот и бери свою эту… рыжую…

Она сглотнула последнее слово, казалось, не договорила чуток, словно так и хотела сказать: «рыжую сучку».

— А может, я хочу с начальницей сходить. — хитро улыбнулся я. — Так сказать, укрепить вертикаль.

— С чего это вдруг? Тренируй свою вертикаль с рыжей.

— Не ломайся, Оксана Геннадьевна. Пошли. В шесть часов, ресторан на набережной. Уйдешь с работы пораньше.

— Ты меня еще и с работы отпускаешь, Яровой! — хорохорилась Оксана. — А ты ничего не перепутал? Вообще-то я здесь начальник отдела уголовного розыска.

— Чтобы была, как штык. Ресторан «Парусник», — вспомнил я название заведения.

— Да ну тебя! Никуда я не пойду! — продолжала упираться Оксана.

— Ну и платьишко надень, — бросил я, пропустив ее слова мимо ушей и поднимаясь с дивана. — Я тебя в платье ещё ни разу не видел.

— Ты что, глухой? Сказала же — никуда не пойду!

— Вот Корюшкин удивится, — усмехнулся я себе под нос и вышел.

* * *

Ресторан «Парусник» знавал лучшие и худшие свои времена. Построенный ещё в эпоху развитого социализма, он пережил смену эпох, владельцев и фасадов, но так и остался «Парусником». Снаружи здание выглядело непритязательно — что-то среднее между морским клубом и домом культуры, но внутри всё давно было приведено к общему стандарту ресторанов с давней историей: панели под дерево, приглушённый свет, зелёные растения в углах, блики от матовых люстр на лакированных столах с насечкой. Довольно уютно, но уже не совсем модно.

Со сцены в углу негромко лилась музыка — саксофон, живьём. Музыканты старались играть так, чтобы не мешать разговорам. Народу было прилично: несколько корпоративных застолий, влюбленные парочки, то ли бизнесмены, то ли инфоцыгане в пиджаках. С ходу и не разберешься, одеваются они одинаково напыщенно.

Место, несмотря на усталый интерьер, пользовалось спросом. Наверное, потому, что здесь всё было стабильно: кухня, сервис и цены.

Я вошел, снял ветровку, у меня ее перехватила гардеробщица. Администратору назвал фамилию именинника:

— На Корюшкина столик.

Улыбчивая девушка с профессионально-пластмассовым взглядом привычно кивнула, сделала пометку в журнале и повела меня сквозь зал.

На ходу я отметил: не зря на обеде заскочил в магазин обновить гардеробчик. Новый пиджак — пусть и слишком модный, приталенный и чуть пижонский, весь в пятнах, — рубашка однотонная, джинсы светились ярким индиго, а на ногах кроссовки из натуральной кожи. Эх… Пиджак и кроссовки, ну кто так одевается? Современность, блин… Хотел туфли купить, но продавец заверила, что только кроссовки или кеды. Согласился на кроссовки. В кедах я только в футбол играю. Вернее, играл. Давно…

Максимкина одежда мне уже не налезала: плечи расперло, руки налились тяжестью, появилась сила. Пришлось прикупить новой одежонки, и сейчас она сидела на мне удобно, как вторая кожа.

Официантка провела меня к столику в дальнем углу. Там уже сидели сияющий от счастья Корюшкин и, что было интересней, весьма нарядная Ирка. В аккуратном платьице, с золотой цепочкой на шее, незамысловатой, но изящной укладкой и макияжем — я её такой и не видел раньше. Она приподнялась, увидев меня, на лице скользнуло удивление, будто не ожидала встречи. Видимо, Ваня не предупредил, что они будут не одни.

— Привет, — засияла она. — А ты тоже к Ване на день рождения?

— Нет, я мимо шёл. Решил зайти и поздравить именинника, — усмехнулся я и протянул Ване конверт. — С днём рождения, друг. Лучший подарок, как говорится, сделан своими руками. Заработан. Вот. Купи жене сапоги.

— Чего?

— Шутка же! — хлопнул я его по плечу. — С днюхой, брат.

Корюшкин покраснел, как пионер перед доской. Приоткрыл конверт, еще больше покраснел. Сунул конверт под салфетку, но улыбка была до ушей. Видимо, не часто он получал подарки. Ирка же всё ещё смотрела на меня с той полузагадочной улыбкой, как будто не могла определиться — обрадоваться или напрячься.

— А мы что, — сказала она, игриво щёлкнув языком, — втроем будем?

Ответить я не успел. За спиной послышался лёгкий цокоток каблучков, и знакомый голос весело произнес: «Всем привет!».

К столу подошла Кобра.

На ней было удивительное чёрное платье. Облегающее, подчёркивающее талию, бёдра, грудь. Длина — чуть ниже колена. С вырезом на груди на грани дозволенного. Волосы собраны в высокий хвост, серьги — длинные, серебряные, взгляд — сверкающий, тоже серебрянный. Как раз музыканты листали ноты, и на какое-то время в зале повисла тишина, мужики с соседних столиков чуть не свернули головы вместе с шеями.

Я грозно кашлянул на них. Те спохватились, отвели глаза. А Кобра, сделав вид, что ничего не заметила, продефилировала к Ване, виляя плавно бедрами, и улыбнулась.

Не думал, что Оксана умеет так ходить. Сидел я с раскрытым ртом.

— С днём рождения, Иван. Это тебе, — Кобра протянула продолговатую коробочку, аккуратно перевязанную тёмной лентой.

Ваня замер, приоткрыв рот и округлив от изумления глаза. Он сначала посмотрел на Оксану, потом на меня, затем снова перевел взгляд на нее. Снова покраснел, подошел к Кобре и взял коробочку.

— Спасибо, Оксана Геннадьевна, — промямлил Корюшкин. — Спасибо большое.

Приблизился к Оксане и даже поцеловал ей руку. Излишне? Может быть. Но видно было, что он растроган до глубины души и теперь пытался изобразить из себя то ли мачо, то ли джентльмена.

Он открыл подарочную коробочку, аккуратно сдвинул крышку и затаил дыхание. Внутри, на мягкой подложке, лежала черная авторучка с серебристой вставкой и гравировкой на колпачке.

— Ух ты, — выдохнул он. — Это же «Parker»… Всю жизнь мечтал о такой.

Он коснулся корпуса подушечками пальцев, словно боясь сломать.

— Спасибо, Оксана Геннадьевна, — снова пролепетал Корюшкин.

Я галантно выдвинул стул для Оксаны и сел возле нее.

Ирка, сидевшая напротив, смотрела на Кобру не мигая. В её взгляде не было ничего ласкового. Впрочем, Кобра этого будто и не замечала.

Ваня же пытался собраться, но взгляд его все равно уплывал на Оксану, одетую сегодня совсем не по-дежурному. Казалось, про свою спутницу он и вовсе забыл.

— Оксана Геннадьевна, вы сегодня выглядите… ну, сногсшибательно, — не выдержал он и выдохнул.

— Ага, прям сшибает, — процедила Ирка, не глядя.

Корюшкин потупил глаза, поёрзал на стуле.

— Ну, давайте выпьем, что ли… — пробормотал он. — Сейчас принесут салаты.

Я взял инициативу в свои руки. Ваня, судя по всему, был слишком растроган и слишком растерян. Поэтому девушкам я разлил по бокалам вино, а нам заказал по рюмке выдержанного коньяка.

— Самого лучшего, что у вас есть, принесите, пожалуйста, — сказал я официанту.

Ваня напрягся, и я это заметил.

— Ты не переживай, — наклонился я к нему. — Я угощаю.

— Макс, я пригласил. Я сам должен платить.

— Это приказ. У меня премия хорошая была. За Валета.

— Сколько?

— Много. Ну, хватит на дорогой коньяк.

— Нет, — мотнул он головой.

— Мне несложно оплатить счет, — настаивал я. — В качестве подарка, так сказать…

Корюшкин на секунду задумался, потом твёрдо кивнул.

— Ты подарил мне деньги. Вот с них и заплачу. Если не хватит — добавлю из своих.

— Ладно, — сказал я. — Тогда давай ещё крабов закажем. И осетринки. И устриц.

У Вани глаза округлились.

— Шучу. Я этих водных гадов не ем. Давай по-ментовски. Шашлычок, балычок, лучок, разносолы.

Мы с улыбкой подняли бокалы.

— Ну, скажу первым, — я даже встал. — За Ваню. С которым знаком не так давно, но успел сдружиться.

Я мельком взглянул на Иру. Та, прищурившись, смотрела на меня, как будто мой тост был обращён не к имениннику, а я продолжал.

— Чтобы ты, Вань, женился наконец. Возраст у тебя уже позволяет. А мы, надеюсь, погуляем у тебя на свадьбе. Тем же составом, так сказать.

Ваня засветился, в глазах его появилось что-то мальчишеское. Он только мельком глянул на Оксану, а затем перевёл взгляд на Иру, как бы проверяя её реакцию.

Мы чокнулись. Выпили.

Девушки исподлобья продолжали наблюдать друг за другом. В зале заиграла музыка. Медленный танец. Ира тут же наклонилась ко мне:

— Макс, потанцуем?

Но Кобра не дала мне ответить. Просто взяла за руку и повела к танцполу.

Ира смотрела вслед. Потом отвернулась к Ване:

— Ваня, потанцуем?

— Конечно, Ир. Почему нет.

Я кружился с Оксаной в ритме неспешного медляка. От неё пахло дорогими духами, волосы щекотали щеку, и в груди что-то приятно переворачивалось.

— Всё-таки пришла, — сказал я.

— Не обольщайся, Яровой, — тихо проговорила она. — Просто давно не выходила в свет. Это платье даже не выгуливала ни разу.

— А зря. Тебе очень идёт.

Я старался смотреть в глаза, но всё равно взгляд сползал ниже, к линии декольте, к вырезу платья, к тому, что манило и сбивало с мысли.

Когда музыка стихла, мы вернулись к столу. Опять разговоры. Работа, дела.

Ира вдруг легонько хлопнула ладонью по столу:

— Так Оксана что, тоже из полиции? Я думала, Макс, она твоя девушка.

Я замер. Неловкость повисла в воздухе.

— Я думала, ты уже ту рыжую бросил? — продолжала накидывать хитрая Ирка.

— А давайте. выпьем! — перебил Корюшкин. — За друзей! Вот у меня, ик… ещё недавно никого не было, и-ик, а теперь — целый стол.

Он икнул ещё раз, но выглядел при этом абсолютно счастливым.

Праздник был в самом разгаре. Девчонки ушли на танцпол, как только зазвучала музыка в записи. Живые музыканты уступили место динамикам, и оттуда бодренько запела Овсиенко: «Давай оставим всё как есть, пока мы счастливы…».

Женская половина мгновенно оживилась, задвигалась, вскакивая со своих мест, будто только этого и ждала. На танцполе, прямо у сцены, завихрились юбки, заискрились блёстки, вспыхнули глаза.

Ира и Оксана танцевали рядом. То ли как закадычные подружки, то ли как соперницы на танцевальном ринге. Они бросали друг на друга полуулыбки, двигались грациозно, но с вызовом. Два хищных цветка, раскрывшихся под музыку, каждая стремилась затмить другую. В этом было что-то древнее, женское — дуэль без слов, на пластике тела, на взгляде через плечо.

— Какая она красивая, — пробормотал Ваня.

— Если детей любишь — вообще не проблема, — заметил я, не отрывая глаз от танцпола. — Вперед и с песней. Совет, да любовь, как грица.

— У Оксаны Геннадьевны есть дети? — удивился он.

— Тьфу ты, блин, Ваня! Я про Иру!

— А… ну да… Ира тоже… красивая…

Он замолчал. Потом, не поднимая глаз:

— Слушай, Макс… а ты с Оксаной Геннадьевной, это… ну…

— Это, не это — не твоего ума дело, Ваня. Короче, вот — Ира, вот ты. Действуй. Первое свидание прошло. Считаем, успешно. Так что потом не тормози: кино, прогулка, потом — к себе.

— Домой не могу… У меня мама…

— Эх, ну тогда номер в гостинице сними. Только не по-дурацки, обставь романтично. Ванну, лепестки роз…

— Прямо так сразу? — у Вани перехватило дух.

— Да шучу я, — рассмеялся я.

— Фух, слава богу, — облегчённо выдохнул он.

Тут к нашим дамам подошли двое. Черные кучерявые волосы, носы с горбинками, руки — сплошная щетина. На шее — толстенные цепи. Типажи из девяностых, будто из картотеки оперативников.

Они начали свой «танец локтями», нарезая круги вокруг девушек, наставляя вперёд волосатую грудь нараспашку и сверкая фиксами. Один из них пританцовывал к Ирке всё ближе, пока не стал тереться плечом, будто случайно. Уже похож был не на танцора, а на возбужденного кобеля.

Ваня же в это время сокрушался, что Ира на него внимания мало обращает. Все больше на меня косится.

— О! Смотри, Ваня, вот шанс проявить себя. Говорил же, что она на тебя не особо реагирует — вот тебе момент. Давай, иди разберись, — сказал я и подбодрил его легким толчком.

Тем временем второй из этой парочки слишком приблизился к Кобре. Но там разговор получился короткий: удар коленом в пах — и ухажер сложился пополам, схватившись за промежность.

— Вперёд, Иван. Только бей первым.

— Макс, может, ты…

— Иди. Я рядом…

Но в следующую секунду ситуация начала ускользать из-под контроля. Один из мужиков схватил Иру за руку и потащил к ближайшему столику.

Ну что ты будешь делать! Придется вмешаться мне. На Ваню надейся, а сам не плошай. Я вскочил.

Глава 16

Ваня рванул к тому быку, что держал Ирку за запястье, даже не обернувшись на нас.

— Немедленно отпустите её, — сказал он, снимая очки и торопливо пряча их в нагрудный карман рубашки.

И весь при этом как-то надулся, словно нахохлившийся воробей, будто пытался увеличиться в размерах.

— Чё? Ты кто такой, лошара? — медленно процедил тот, как бы нехотя поворачивая голову. — Девушка с нами хотела посидеть.

— Он мой парень! — резко выкрикнула Ирка и, дёрнувшись, вырвала руку.

— Пшёл отсюда, — незнакомец небрежно ткнул Ване в плечо двумя пальцами, даже толком не удостоив того взглядом.

Я ждал, что Ваня растеряется. Его и вправду как-то шатнуло от жеста этого нетопыря. Но вот, Корюшкин уже неожиданно ловко перехватил его запястье, резко провернул кисть и отработано, чётко сделал приём, который на занятиях по боевой физподготовке в МВД называют «рычаг руки наружу». Видно было, что на физподготовке он слушал не вполуха — движения пошли почти на автомате. Массивный бык внезапно словно потерял опору: плечо повело, корпус пошёл за ним, и он рухнул на пол, легко, как будто был не здоровым кабаном, а пуховой подушкой.

— Ах ты, сука! — взвыл тот, попытался вскочить, но Ваня дожал, вытянул руку, вывернул запястье, не давая пошевелиться. Переступил ногами полукругом, заставил противника перевернуться на живот. Давил на кисть, тянул руку, и тот, как ни сопротивлялся, всё равно подчинился этому приему. Уже лежал мордой в пол, а Ваня фиксировал его, заведя руку за спину.

Второй, которого Кобра отправила в короткий нокдаун, очухался, рванулся было к эксперту — но тут же наскочил на мой кулак.

Бам!

В полумраке я даже успел увидеть, как у него из глаз искры посыпались. Он качнулся, но, на моё удивление, устоял — лоб у мужика оказался, что бронелист. Попробовал схватить меня — и тут я заметил его уши, сбитые и сплюснутые: борец. С такими разговор короткий. Коленом под дых — раз, он скрутился, сверху «рубанул» по затылку — два, и он уже тоже валяется на полу.

Охранник, что подоспел к нам, теперь только растерянно хлопал глазами. Оно и понятно — комплекция хоббита, возраст за шестьдесят. На поясе болталась резиновая палка, но грознее выглядел свисток, в который он тут же дунул.

— Уходим, — сказал я. — Сейчас полицию вызовут.

— Так вы же полиция, — напомнила Ирка.

— Ну и что, — хмыкнул я, — сегодня мы — хулиганы.

Я положил под тарелку несколько крупных купюр — хватит, чтобы с лихвой оплатить счёт.

— Отпусти его, Ваня, — сказал я криминалисту.

Тот отпустил. Бык поднялся, злобно прошипел что-то вроде «Вы покойники, я вас запомнил», но нападать не рискнул — затерялся в темноте зала, даже к товарищу не подошёл, что со стонами шевелился на полу.

Мы выскочили в коридор. На ходу я поймал взглядом администраторшу, кивнул на камеру.

— Красавица, мы тут немножко пошумели. Вот компенсация заведению и мзда за то, чтобы на камерах нас не было. Сделаешь?

Она жадно цапнула купюры:

— Да-да, конечно! Ничего же не сломали, не разбили, всё нормально.

Она, понятное дело, слышала звуки схватки и намётанным ухом уже всё оценила.

— Сотри записи. Я потом проверю.

— Сделаю, не волнуйтесь.

Мы вышли на улицу, поймали попутку, доехали до набережной. Поставили на перила прихваченную из ресторана добычу, смеялись, шумели.

— Ну, блин! Давно я так не развлекалась, — призналась Кобра. — Хотя, честно, и вообще никогда.

— Хи-хи, — хохотнула Ирка. — Ну вы даёте, мальчики! Ваня, ты его так свалил — я думала, он тебя размажет! А ты, Макс, даже не напрягся, как вырубил того бугая…

— Мы же полицейские, — скромно хмыкнул Ваня.

Но по густой краске на лице видно было, что ему приятно — похвалы он в жизни, похоже, почти не слышал. А тут — от красивой девушки да в самый нужный момент.

Я хлопнул его по плечу и прошептал, наклонившись к уху:

— Молоток. Видишь, всё получилось.

— Я сам в шоке, Макс, — пробормотал он, косясь на девушек. — Никогда не дрался… всё как-то на рефлексе. Видимо, не зря нас учат этим приёмам.

— Ага, не зря. Ну что, давайте выпьем — за «хорошо сидим»… или стоим, — добавил я.

Все рассмеялись.

На ночной набережной стояла тишина, которую мы бессовестно нарушали. Жёлтые дорожки от фонарей дрожали в чёрной воде, а ветер с реки приносил прохладу, от которой по коже шли лёгкие мурашки.

Мы устроились прямо у перил: я умудрился прихватить коньяк, а Ваня — вино, раздобыли пластиковые стаканчики — как студенты. После недавней заварушки в ресторане смех ещё не выветрился, и разговор шёл легко, как бывает, когда адреналин уже спал, но настроение держится.

Ирка стояла рядом с Ваней, глядела на него как-то иначе, чем в начале вечера. Не так, как на 'свойского парня из компании. Глаза блестели — то ли от вина, то ли от того, что только что увидела в нём кого-то нового.

Героя.

— Слушай, — сказала она, глядя в упор, — ты меня сегодня удивил.

— Чем? — Ваня чуть смутился, губы поджал, будто боялся улыбнуться.

— Ну… — она улыбнулась краешком губ, — я не думала, что ты такой смелый… — взяла его под руку и прижалась плечом.

Он чуть опешил, но руку не отнял. Только распрямился, и в осанке сразу появилось нечто для него непривычное — уверенность, которой у Корюшкина раньше я не замечал.

Мы с Коброй стояли чуть в стороне, переговаривались и посмеивались, мол, хорошо вечер провели, полицейские — везде хулигана найдём. Ветер подул сильнее, Оксана поёжилась.

— Мёрзнешь? — спросил я.

— Немного, — ответила она.

Я снял пиджак, накинул ей на плечи. Она притянула ткань к себе, шагнула ближе, и я почувствовал запах её духов, смешанный с дуновением ветерка от реки. Глаза встретились, и пауза затянулась на секунду дольше, чем положено.

Всё вышло как-то само собой. Лёгкое движение навстречу, короткий поцелуй, тёплый и осторожный, почти как у пионеров. Через мгновение отстранились, оба чуть смутившись, но остались стоять рядом, не расходясь.

Ваня с Иркой тем временем переглянулись, и я заметил, как она что-то тихо сказала ему на ухо. Он улыбнулся по-мальчишески.

Вино грело, коньяк развязывал язык, а набережная в тот вечер казалась единственным местом в городе, где можно было просто быть собой. Только мы, река и ощущение, что жить иногда может быть просто приятно.

* * *

После утренней планёрки я, как обычно, завернул в кабинет Кобры — выпить кофе и заодно узнать, как у неё настроение после вчерашнего. Оксана уже сидела за столом, чуть нахмурившись, и пальцами массировала висок.

— Голова? — спросил я.

Она кивнула, не отрывая взгляда от кружки.

— Есть немного.

Я достал из кармана блистер, выковырнул таблетку и положил перед ней.

— На, аспирин.

— Фу, таблетки… — скривилась она. — Я их не пью.

— Надо. Помогает, — поставил перед ней бутылку минералки. — И жидкости побольше.

Она покачала головой, на губах появилась тонкая улыбка:

— Какие мы заботливые… Только ты не думай, что если мы вчера поцеловались, то мы с тобой…

Она замялась, подбирая слова.

— Да без проблем, Оксан, — перебил я. — Всё понимаю.

— Я просто… вчера пьяная была. И вообще, у тебя есть другие бабы. Вот с ними и…

— Слушай, — я усмехнулся, — ты что, как первоклассница, оправдываешься? Что хочешь, то и делаешь. Хочешь — целуешь, хочешь — нет.

— Ага… — хмыкнула она. — Только не строй из себя романтика. Я же вижу, что ты бабник.

— Бабник? — я удивленно поднял бровь. — Плохо ты меня знаешь.

— Достаточно, — парировала она. — Я видела, как на тебя эта Ирка весь вечер смотрела.

Я пожал плечами.

— У них с Ваней, вроде, наладилось. Нашли, так сказать, контакт. Оно и хорошо.

— Ну да… лучше синица в руках, чем… — она снова прикусила губу, оставив фразу в воздухе.

— Ладно, — сказал я, — не парься. Поцеловались — и поцеловались. Хотя, честно, если сказать, мне понравилось.

— А мне — нет, — ответила она, но в глазах промелькнула искорка.

— Конечно, — усмехнулся я. — Но врать ты, товарищ майор, не очень умеешь.

— Ещё как умею.

Мы уже начали привычно препираться, когда дверь распахнулась — и в кабинет зашёл раскрасневшийся Мордюков.

— Опять сидите, чаи гоняете? Кто работать будет?

— Семён Алексеевич, — отозвалась Кобра, — у нас вообще-то совещание с моим заместителем.

— Заместитель у тебя — в больнице с простреленной ногой, — буркнул он. — А это старший опер.

— Вот пока он в больнице, все рабочие дела с Яровым и обсуждаем. План работы на день составляем. Всему отделу задачи нарезаем.

— Всё бы вы «нарезали»… — пробурчал он. — Раньше никаких планёрок не было, и раскрываемость была выше.

— Ну, это вопрос не к нам, — парировала Кобра. — Мы только за отмену всех этих совещаний и дураковок. Каждое утро по сорок минут в кабинете у вас сидим.

— Ну-ка! Это другое! — возмутился Морда.

Я видел, как она едва заметно ухмыльнулась.

— Вы новости видели? — шеф достал смартфон. — Хреновый резонанс поднимается, а у нас по убийству Кухаркиной до сих пор пусто.

Я нахмурился:

— Что там?

Он включил в соцсетях ролик местного телеканала. Экран заполнил крупный план — молодая журналистка на фоне той самой лесополосы, где и нашли труп.

— Зверское убийство потрясло Новознаменск, — блондинка с дутыми губами в легком плаще смотрела на нас. Голос поставлен, где надо, добавлены нотки драматизма, с нужными акцентами, но в глазах профессиональная пустота. — Позавчера в пригородном лесу было обнаружено тело молодой женщины. Причём именно тело — голова отсутствует. По информации наших источников, личность погибшей установлена — это жительница нашего города, работавшая на автозаправочной станции на окраине.

Камера сменила план, показывая лес, и от журналистки остался только голос.

— В пресс-службе МВД пока не дают конкретных комментариев. Известно лишь, что обстоятельства преступления остаются неясными. Официально заявлено — следствие отрабатывает все версии. Не исключено, что убийство мог совершить маньяк.

— Ха! — воскликнул Мордюков. — Вы слышали! Маньяк, твою мать! Этого нам еще не хватало.

Далее картинка сменилась, показывали казенное учреждение с крашеными стенами. В фокусе камеры — интервью с мужчиной в медицинском халате.

— При таких повреждениях можно предполагать вмешательство животного. Но в наших краях крупных хищников не водится…

— Еще врачишку какого-то приплели, — возмущался полковник. — Это что за терапевт, скажите мне⁈ Айболит хренов! Как он может рассуждать и делать выводы? Он-то следствию кто? Даже не сотрудник бюро СМЭ.

Вновь показалась блондинка:

— Горожан просят не посещать лесополосу в тёмное время суток. Если вам известно что-то о происшествии — позвоните в редакцию или в полицию. Мы будем следить за развитием событий.

Пошли титры: Эльвира Зайцева, «Новознаменск ТВ».

— Вот, — сказал Мордюков, убирая телефон. — Город уже на ушах. А мы всё планёрки проводим. Совещаемся. Теперь нам еще и маньяка приписали. Что лыбитесь? Работайте!

— Так точно! — кивнули мы враз, сдерживая уголки губ, но те упрямо тянулись вверх.

* * *

— Вы что, совсем дебилы? — голос Лешего был, как хлёсткий удар. Он сидел на краю видавшего виды дивана, уперевшись локтями о колени, и сверлил взглядом двоих, что стояли напротив, у стены. Квартира — съёмная, неприметная двушка в спальном районе Новознаменска — служила для них базой. Отсюда они должны были выполнять задание Инженера.

— Какого хрена вы вообще там драку устроили? — Леший медленно провёл ладонью по лбу, будто пытаясь стереть раздражение. — Нам нельзя светиться. Вы обезьяны горные, вы это понимаете вообще?

Арсен и Саид переглянулись, потупив взгляды. У Арсена на запястье красовалась тугая эластичная повязка — после того, как очкарик вывернул ему руку, пришлось замотать, чтобы лишний раз не шевелить. На лице Саида под левым глазом расползался свежий синяк, фиолетовый, с багровой каймой.

— Шеф… да мы сами не поняли, как вышло, — пробормотал Саид. — Просто зашли… бухнуть.

— И тут налетели двое, — добавил Арсен, почесав затылок.

— А вы, значит, такие беззащитные ребятки, получается, вежливые, сама доброта… и вас, бедных-несчастных, хулиганы обидели? — в голосе Лешего сквозила презрительная издёвка. — Чё вы мне тут п*здите?

— Ну… мы правда не поняли, как так… — неуверенно выдавил Арсен. — Мы просто с бабами потанцевали. Подвалили их ухажёры. Наверное…

— Да там их не двое было, а четверо, — перебил Саид. — С двоими мы бы справились.

— Ни х*я не надо ни с кем «справляться»! — рявкнул Леший так, что в воздухе будто звякнуло. — У нас серьёзная работа. Важное задание. Инженер вас за яйца подвесит, если что-то пойдёт не так.

Он поднялся с дивана, шагнул к ним, встал близко, так, что Арсен и Саид почувствовали его нервное дыхание.

— С этого дня — никаких отлучек с хаты. Работаем, охраняем профессора и следим, чтобы его эксперименты шли, как часы. Чтобы ни одна, мать вашу, мышь об этом не пронюхала. Всё остальное время — сидеть тихо. Ясно?

— Да, ясно, шеф, — почти одновременно ответили оба, но как-то вяло, пожав плечами.

— Ещё и на камерах засветились… в ресторане этом еб*чем.

— Не-не на камерах всё чисто, — поспешно вставил Саид. — Я проверил. Хрен знает, или они не работали, так, для украшения… или записи стёрли. Почему-то…

— В этом хоть вам повезло, — Леший прищурился. — Но помните, если что — Инженеру вас легко заменить.

Его собеседники поежились, понимали, слово «заменить» — это вовсе не про увольнение.

— Леший, — осторожно начал Арсен, — ты ж не будешь докладывать об этом Инженеру?

— Сука… вот ещё раз подобное выкинете — доложу. И знаете, что тогда будет? Зря, что ли, вам такие бабки платят? Думали, можете просто так шататься по барам и махаться, как шпана? Всё, забудьте. Никаких баб, никаких баров. Захотели бухнуть — только под моим присмотром. Взяли бутылку — и на кухне сидите.

Он подошел к столу, взял из папки плотный конверт, вытряхнул на стол фотографию. Молодой парень в полицейской форме, лейтенантские погоны, уверенный взгляд.

— Вот новый объект. Этот — мешает. Любым способом, в ближайшее время. Ясно?

Саид вытянул шею, взглянул на фото — и скривился:

— Шеф… так это ж он.

— Кто — он?

— Ну, этот… что нас отп*здил в баре.

Леший замер, прищурился, потом выдохнул:

— Твою мать… Вы что? С полицейским дрались? Еще и с нашим объектом? Бл*! Дауны! А еще вы — терпилы!

— Ну мы же не знали, что он мент.

— Но мы всё исправим! — оскорблённо вскинулся Арсен. — Сами уберём его.

— Исправите… Как же, сами они… — тихо проговорил Леший. — Вас одних вообще нельзя отпускать. Вместе всё сделаем. Только учтите, это мент. Тут надо все наверняка и с первого раза.

— Уроем, — кивнул Саид.

— Мы исправим, — упрямо повторил Арсен.

— Конечно, исправите. Я узнал, он машину возле общаги ментовской ставит. Сегодня вечером — работаем. Никаких опохмелов. Сейчас идите, приведите себя в порядок. Войско, тоже мне…

* * *

Ночь выдалась глухая, темная. Сентябрь уже уверенно вступал в свои права — в воздухе висел сырой, прохладный запах опавшей листвы, а в темноте звуки разносились далеко и гулко.

Под ветвями старых деревьев, напротив ведомственного общежития МВД, стояла неприметная, видавшая виды машина. Бока матовые от грязи, стекла затянуты влажной поволокой.

В окнах девятиэтажного здания давно погас свет — редкие жёлтые прямоугольники всё ещё тлели только где-то на верхних этажах, да и те казались сонными. Внутри машины, в темноте, сидели трое. Леший, ссутулившись за рулём, молча смотрел на здание.

— Пора… — проговоил он и протянул Саиду свёрток.

— Держи, — сказал он негромко, разворачивая бумагу.

Внутри оказалось самодельное взрывное устройство. Корпус в виде кирпичика.

— Примагнитишь под машину. — Леший бросил взгляд в сторону крыльца.

— Там камеры пишут, — процедил Саид.

— Да похрен, — Леший вытащил из бардачка черную балаклаву. — На вот, натяни. И капюшон накинь, нос свой приметный спрячь. Поглубже.

Саид нахлобучил маску на голову, натянул капюшон спортивной куртки и кивнул.

— Всё, давай. Никого нет, самый момент, — Леший махнул рукой.

Саид выскользнул наружу, быстрым шагом пересёк пустынную улицу, двинулся к парковке перед общежитием. Машины здесь стояли разные, но все — без блеска и лоска, бюджетные: «Нивы», «девятки», старые «Логаны». Общага, сразу видно. Белая «Нива» была на краю ряда, в тени вяза.

Он приблизился к ней так, будто просто шёл через двор. Мельком глянул на окна здания, на камеру над крыльцом. Подъезд был пуст, ни движения. Присев на корточки, Саид почти лёг на холодный асфальт, завёл руку под порог и осторожно примагнитил коробку в глубине, ближе к передней оси. Магнит сел с глухим щелчком.

Встав, он не стал возвращаться прямиком, а сделал крюк через соседний двор, обошёл дом — и только тогда скользнул обратно в машину.

— Готово, — коротко бросил он, захлопывая дверь.

— Хорошо. Теперь ждём, — процедил Леший, протягивая термос. — Пей кофе. Не спи. Как только лейтенант появится — работаем. Не провороньте.

— Так он только утром придёт к тачке, — заметил Арсен с заднего сиденья.

— И что? Вот и не спите до утра.

Ночь тянулась долго. Кофе в термосе закончился, глаза резало от усталости. Едва рассвело, как к белой «Ниве» подошла одинокая фигура.

— Шеф, смотри, — Саид кивнул на двор. — Это он.

— Лица не видно, — пробурчал Арсен.

Фигура была в тёмной толстовке с капюшоном, натянутым до самых глаз. Человек достал ключи, открыл «Ниву», сел за руль, завёл двигатель. Поехал.

— Откуда он вышел? — нахмурился Леший.

— Да он это… Кто бы ещё в его машину сел, да еще в такое время, — отозвался Саид. — С ключами еще…

Леший цыкнул, потянулся к старенькому кнопочному телефону. Набрал комбинацию цифр, нажал «вызов».

Взрыв прогремел громко и мощно. Под брюхом «Нивы» на ходу рвануло так, что машину дёрнуло вверх, чуть подбросило левый край. Ударившись о бордюр, автомобиль перевернулся, откинув горящее колесо. Пламя хлестнуло из-под моторного отсека и там, где рванул бензобак. Густой чёрный дым повалил вверх, затмевая несмелый утренний свет. Металл скорежило, с треском полыхал салон.

Огонь лизал неподвижную человеческую фигуру в машине. Выжить в огненном аду было невозможно.

— Всё. Готово, — Леший удовлетворенно выдохнул и завёл мотор. — Уходим.

Машина сорвалась с места, проскочила переулок, выехала на проспект и затерялась в потоках просыпающегося города.

— Сейчас доедем до точки, — сказал он и, хлопнув, по рулю, добавил: — и избавьтесь от этой рухляди. Найдите другую тачку.

Старый автомобиль без номеров нырнул в боковые улицы, где ранний утренний шум ещё только заводил свою пластинку. Машина скрылась во дворах.

Глава 17

В это утро я проснулся рано, как всегда, чтобы выскочить на пробежку. Тело уже само требовало привычного, словно ритуал, круга по стадиону. По старой привычке подошёл к окну — глянуть, чем там сентябрьский рассвет дышит, и понять, в чём выходить: надеть лёгкую ветровку или хватит футболки.

И тут взгляд зацепился за парковку под окнами. Возле моей «Нивы» крутился какой-то тип. Капюшон натянут до самых глаз, лица не видно, движения суетливые. Воровато оглядывается по сторонам, будто смотрит, не заметил ли кто.

Я распахнул балконную дверь, шагнул на холодный бетон, уже набрав в груди воздух, чтобы рявкнуть:

— Эй, ты!..

Но он, словно почувствовав, что его заметили, резко подошёл к машине, достал из кармана ключ и… отомкнул замок. Замок провернулся легко, как бывает только со штатным ключом. Тип сел за руль и завел мотор.

Я на секунду остолбенел. Это что сейчас было? Угон? Моя машина? Хотел рвануть вниз, но трезвый расчёт сказал — не успею. Пока добегу, он уже скроется за углом.

Оставалось только смотреть, как «Нива» торопливо выкатывается с парковки и набирает ход. Пальцы сами нашли смартфон, я набрал дежурку, прижал трубку к уху…

Но сказать ничего не успел.

Ба-бах!

Ударил взрыв. Воздух дрогнул. Нос машины подбросило, будто под ней рванул фугас. Переднее колесо, оторвавшись, покатилось по двору, подпрыгивая, а сама «Нива», ударившись о высокий бордюр, перевернулась.

Огненные языки облизнули лобовое стекло. Пламя моментально набрало силу, чёрный дым рванул вверх, закручиваясь в горячие спирали. Стёкла в соседних окнах дрогнули. Моя верная «Нива» погибла.

Твою дивизию!

Угонщик так и не вылез. Не успел.

* * *

Кабинет Антона Львовича Соколова был обставлен с показной роскошью. Широкий ореховый стол, на котором ровными стопками лежали папки и распечатки, вперемежку с планшетом и калькулятором. За спиной — высокий стеллаж с корешками массивных книг и несколькими аккуратно расставленными сувенирами из дальних поездок.

В проём двери заглянула Снежана — высокая, пышнотелая секретарша, при полном боевом макияже и в облегающей блузке.

— Антон Львович, к вам посетитель, — сообщила она, чуть качнув бедром.

Соколов, не поднимая головы от бумаг, недовольно буркнул:

— Я же сказал — никого сегодня ко мне не пускать. Кто там ещё? Кого принесло?

— Меня принесло, — сказал я, распахнув дверь пошире и мягко, но уверенно потеснив обомлевшую Снежану, вошел.

— Антон Львович, простите, — пролепетала та. — Я не пропускала…

Я обернулся к секретарше:

— Снежана, золотце, ступай. Мы с Антоном Львовичем сами разберёмся. И, кстати, сделай нам кофе, пожалуйста. Мне — с сахаром, и, если можно, растворимый.

Та моргнула, переводя взгляд с меня на шефа. Соколов нахмурился, но при девушке ничего не сказал, только коротко кивнул. Секретарша, всё поняв, вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Я прошёл к приставному столику напротив бизнесмена и опустился в кресло. Закинул ногу на ногу, чуть подался вперёд и посмотрел прямо в глаза Соколову.

— Ну что, Антоша, друг мой, — произнёс я негромко, — ничего не хочешь мне рассказать?

— Яровой?.. — голос Соколова дрогнул, он облизнул губы и отвёл взгляд в сторону. — Не понимаю, про что ты.

— Да? Не понимаешь? — я еще больше подался вперёд, не сводя с него глаз. — Скажи, Антоша, у тебя случайно не завалялся ещё один комплект ключей от моей «Нивы»?

— Не помню… Нет, наверное, — замялся он. — А к чему такие вопросы? Слушай, у меня дел по горло. Да и что там про «Ниву», мы же уже всё обсудили. Оформляй её на себя, не затягивай.

Бам! — мой кулак резко опустился на стол.

Стопка бумаг подпрыгнула, и вместе с нею в своём кожаном кресле дёрнулся и сам хозяин кабинета.

— Слышишь, бизнесмен хренов? — прищурился я. — Зачем ты мою машину пытался угнать?

— Чего?.. — он даже выдохнул со звуком, будто из него воздух выпустили.

— Того, Антош. Только твой помощник, — я сделал вид, что припоминаю: — Паша Стребков, на этом и погорел… в прямом смысле этого слова, кстати. Заживо сгорел.

— Как — сгорел?.. — губы Соколова чуть дрогнули.

— А вот так. Было организовано покушение на мою жизнь. На его месте должен был быть я. Но он, бедолага, сел за руль — и… Бах! — ладонь снова врезалась в стол, и Соколов снова дёрнулся. — Улетела его душонка в мир иной. Спас он меня, выходит.

— Стребков погиб… — пробормотал Антон, будто сам себе.

— Да не кисни, ты, — я хлопнул его по плечу, наклонившись ближе. — Не зря он погиб. Сотрудника МВД спас, цена вопроса, понимаешь? Орден, конечно, ему не дадут, но я лично ему благодарен.

Я потянулся к рюкзаку, достал бутылку водки и поставил на стол. Соколов уставился на неё так, словно я выложил гранату.

— Чего зенки таращишь? Нормальные мужики всегда беленькой проставляются. Помянешь своего помощника. Сгорел он так, что до неузнаваемости. Пришлось срочно ДНК-экспертизу проводить, чтобы труп идентифицировать. Хорошо, что в базе ДНК был — раньше-то срок тянул, вот и типировали.

— Я не знаю… Я… к этому не имею отношения, — пробормотал Соколов, и в голосе уже не было той уверенности, что в начале разговора.

— Ладно, Антоша, не вешай мне лапши, — откинулся я в кресле. — Расслабься. Лично к тебе у меня претензий нет. Видишь, даже пузырь тебе подогнал. Помяни своего недомерка. Мы пробили, он ведь в твоей компании работал, верой и правдой, ради такого начальника даже на криминал подвязался.

В этот момент дверь приоткрылась, в кабинет вошла Снежана с подносом, на котором дымился кофе. При виде шефа с белым лицом, отпрянувшего в кресле от меня подальше, девушка замерла, не зная, ставить чашки или нет.

— Снежаночка, солнце, — я кивнул в сторону шкафа. — Неси-ка шефу лучший стопарик. Пускай примет успокоительное. Сорокоградусное.

Щёлкнул пальцем по бутылке, она тихо звякнула. Секретарша перевела взгляд на шефа, потом на меня — и пошла выполнять.

А я встал и направился на выход:

— Бывай, Соколов. В следующий раз покофеёвничаем.

* * *

Съёмная двушка в спальном районе выглядела так же, как сотни других квартир: блеклые обои с потёками, продавленный диван, стол с отбитым краем. На диване, развернувшись друг к другу, Арсен и Саид гремели костяшками нард, перекидывались колкими фразами и периодически в споре за ход махали руками.

Раздался рингтон мобильного.

— Тихо, обезьяны, — рявкнул из комнаты Леший. — Инженер звонит.

Костяшки замерли, слова повисли в воздухе. Леший достал из кармана вибрирующий мобильник, прошёл на кухню, сел на табурет, нажал на кнопку вызова.

— Слушаю.

— Добрый вечер, Лёша, — голос в трубке был глухим, с металлическим оттенком — модулятор делал его неузнаваемым.

Лешего передёрнуло. Не любил он, когда его называли по имени. Для всех он был Леший, только этот человек имел право произносить его настоящее имя — и спорить с этим было бессмысленно.

— Добрый вечер, — кивнул он, стараясь держать голос ровным.

— Скажи мне, Лёша, вы всё сделали, как было велено? — продолжил Инженер.

— Вы про что? — Леший наморщил лоб, — Что имеете в виду?

— Объект убрали?

— Да, конечно, — поторопился ответить он. — Всё в лучшем виде. Взлетел вместе со своей машиной. Я сам видел.

— Ты, говоришь, лично видел, как мент сгорел в машине?

— Ну… да, — прозвучало уже без прежней уверенности. — А что?

— Грош тебе цена, если ты так ошибаешься, — холодно отрезал Инженер. — Мой источник сообщил: мент жив. Взрыв убрал другого.

— Как?.. — голос Лешего на секунду даже осип. — Не может быть…

— Может.

Пауза повисла в трубке.

— Простите… но какой ещё ваш источник? Мы что, здесь не одни? — насторожился Леший.

— Конечно, не одни. За вами приглядывают, и, как оказалось, не зря. А теперь слушай. Совсем недавно ты докладывал, что твои люди засветились в баре. В драке. С тем самым ментом, которого должны были убрать. А теперь вот какая оказия вышла — убрали не того. Скажи, Лёша, что мне с вами делать?

— Мы… мы всё исправим, — поспешно проговорил он, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

И тут же вспомнил, как вчера это же обещал Арсен. И как тогда слабо это прозвучало, хотя Арсен и пыжился.

— Понимаешь ли ты, что на кону — очень важное дело? В разработках заинтересованы большие люди. И эти люди — не из нашей сраной страны.

— Да, конечно… — выдавил Леший. — Я говорил, профессора надо перевезти в уединённое место, где можно всё контролировать.

— Ты ещё будешь мне указывать, что делать? — голос в трубке стал резче.

— Нет, простите… я просто…

— Просто. Слушай, когда говорят, и не возникай. В общем, так: я увольняю Саида и Арсена.

— Но шеф… они работали… столько лет верой и правдой…

— Ты меня слышал? Дай им расчёт.

— А как… я один справлюсь? — подавленно спросил Леший.

— В помощь тебе подъедет другой специалист. Работай, Лёша.

Связь прервалась.

Леший остался сидеть с телефоном в руке, глядя в пустую стену кухни. За дверью снова щёлкнули костяшки нард — Арсен и Саид продолжали игру, не зная, что им предстояло.

Леший тяжело выдохнул, провёл тыльной стороной ладони по лбу, смахивая липкий пот. Из наплечной кобуры извлёк пистолет, нащупал в боковом кармашке кобуры глушитель. Металл был прохладным, резьба накручивалась мягко, с тихим шелестом.

В комнате Арсен и Саид сидели на диване, смотрели на доску для нард, переговаривались и смеялись.

— Ну что, шеф? — Арсен поднял глаза. — Чего сказал?

— Всё нормально, — Леший сделал шаг внутрь, уголком губ выдав что-то похожее на усмешку. — Премию нам выпишут… ха-ха.

— А ты чего с пистолетом? — прищурился Саид. — У нас новое задание?

— Извините, мужики, — голос Лешего звучал уж слишком ровно, что для другого собеседника было бы подозрительно. — Но это задание для меня одного.

— Да не вопрос, — Саид пожал плечами. — Если что, поможем.

— Чего извиняешься, шеф? — Арсен подался вперёд. — Ты какой-то бледный.

Леший замер, глядя на них.

— Мы с вами многое прошли… но… — он чуть качнул головой.

И только тогда до обоих дошло. Они потянулись взглядами к своему оружию на комоде, но Леший, перехватив их реакцию, произнёс:

— Не надо… Не успеете.

— Ты чего, Леший? — сузил глаза Арсен.

— Инженер сказал вас уволить.

— Погоди… — Саид заморгал. — Ты что, нас убрать собрался? Почему⁈ Погоди!..

— В «Ниве» был не наш объект. Вы облажались.

— Шайтан… — выдохнул Арсен, сжав зубы. — Ты же тоже был с нами! Ты тоже…

— Мы все исправим, — жалобно протянул на этот раз Саид.

— Извини, брат, — Леший сказал это тихо, но очень твёрдо, — приказ есть приказ.

— Постой, — Саид торопливо заговорил, подняв ладони, — отпусти нас. Скажи, что всё порешал. Мы уедем. Хоть в Сибирь, хоть к чёрту. Бабки есть, затихаримся. Отпусти по-братски, а? Мы же друзья…

— Что ты перед ним распинаешься? — прошипел Арсен. — Пусть стреляет. Пёс!

Звук выстрела из глушителя был глухим, будто резкий хлопок ладонью по плотной ткани. Словно ничего такого не произошло.

Пуля вошла в лоб Арсена аккуратно, оставив маленькое тёмное пятно. Он дёрнулся, завалился назад, рука задела нарды, и костяшки посыпались вниз, раскатились по полу.

— Леший, не стреляй… — Саид сполз с дивана на колени. Голос дрожал. — Прошу… отпусти меня. Я никому… Я долю тебе отдам… Помнишь, как мы с тобой в Ростове чуть не сгинули. Я тогда тебя вытащил! Я!.. Отпусти, умоляю!

Леший чуть склонил голову:

— Ладно… Иди.

— Спасибо, спасибо… — Саид вскочил, метнулся к сумке.

— Нет. Уходи. Без оружия и без вещей.

— Там же паспорт, деньги… — взмолился Саид.

— Я сказал — иди, — голос Лешего оставался холодным.

— Всё, всё, ухожу… — Саид пятился к двери, торопливо бормоча: — Спасибо, Леший, спасибо… Арсена всегда заносило… Я никому… исчезну…

Он развернулся и рванул к входной двери.

Три выстрела подряд — три коротких, глухих щелчка. Пули вошли в спину: одна остановилась в позвоночнике, вторая раздробила лопатку, третья впилась в ребро, раскрошив кость.

— Собака… — выдохнул Саид, падая лицом вниз. Он ещё полз, тянулся к дверной ручке, будто в этом движении было его спасение.

Леший подошёл неторопливо, поставил ботинок ему на поясницу. Саид хрипел, пытаясь обернуться.

— Извини, друг, — произнёс Леший и нажал на спуск. — Но ты тоже уволен.

Пуля пробила затылок, и всё стихло.

— Расчёт получишь в небесной бухгалтерии, — пробормотал Леший, убирая пистолет в кобуру.

Работы предстояло много.

* * *

В кабинет вошли двое. Морды серьёзные, как у людей, которые давно разучились улыбаться. Брючки — в стрелочку, пиджачки — по моде, ботинки начищены до блеска. Вид — лощёный, столичный. Сразу понятно: не те, кто по подвалам шарится и по дворам бегает. Но… под полой у одного на секунду мелькнула наплечная кобура. Всё-таки менты, только из другой, «кабинетной» породы.

Движения у парочки выверенные, но при этом пижонские. Кто вы такие? Одно ясно — «в поле» такие не работают, из кабинетов выходят только по особым поводам.

Вот как сейчас. И мне это уже не нравится.

— Яровой Максим Сергеевич? — произнёс один, лениво пережёвывая жвачку.

— Кто спрашивает? Стучаться не учили? — я откинулся в кресле.

Первый достал ксиву:

— Старший оперуполномоченный Мясников, отдел собственной безопасности.

Протянул бумагу:

— Повестка к следователю Сметанину. Распишитесь.

— Так вы курьеры, что ли? — саркастично поднял я бровь. — Сметанин позвонить не мог? Я бы сам пришёл.

— Распишитесь — и поедем с нами, — сухо сказал второй.

Я взял повестку, повертел в руках. Чёрным по белому: вызываюсь в качестве свидетеля. Для свидетеля, значит, целый выезд из главка оперов организовали. Ага… Ну-ну…

— Распишитесь, — повторил второй.

Лицо у него в мелких шрамах, оспинах.

— А ничего, что мы коллеги? — поднял я взгляд. — Разговариваете так, будто я уже подозреваемый.

— У нас указания, — отмахнулся первый.

Я, естественно, уже понял: если за мной пришли ОСБшники, значит, дело серьёзное. Не свидетель я, а клиент, которому прислали двух «гончих», чтобы не сорвался.

Ну что ж, разберёмся. Интересно только, что там Бульдог накопал на меня, если подключил службу собственной безопасности МВД. Нужно съездить и узнать, а уже оттуда будем плясать.

— Ладно, — сказал я, — сейчас кофе допью, — кивнул на кружку, — и поеду. Ждите снаружи.

— Мы здесь подождём, — отрезал первый.

— Побыстрее, — добавил второй, цедя слова так, будто под языком у него сидел гвоздь.

Я усмехнулся. Выводить людей из себя — талант, который у меня не отнять.

* * *

Мы доехали до здания Следственного комитета. Машина встала у крыльца, один опер остался на улице курить, а второй пошёл со мной, будто я и вправду под конвоем. Шёл рядом, поглядывал, как на задержанного, и не старался это скрывать.

Поднялись на нужный этаж, он постучал в дверь кабинета.

— Разрешите? — бросил он в проём. — Ярового доставили.

— Отлично, — в голосе за дверью прозвучало удовлетворение.

За столом сидел Аркадий Львович Сметанин — невысокий, приземистый, с короткой шеей и широкими, как у борца, плечами. Брови густые, почти сросшиеся, торчали щетиной, придавая лицу звероватый вид.

— Подождите за дверью, — сказал он моему провожатому. — А вы, Максим Сергеевич, проходите.

И в голосе его — этакое холодное торжество. Я вошёл, сел, закинул ногу на ногу, слегка раскачивая.

— Ну, Аркадий Львович, ну вы даёте. Целый кортеж особистов за мной отправили. А что, позвонить не судьба — мол, подскочите, Максим Сергеевич, на минутку, вопросики решим?

— Не радуйтесь и не ерничайте, товарищ лейтенант, — процедил Сметанин. — После того, что я вам скажу, шутить, думаю, не будете.

— Знаете, — я пожал плечами, — шутил и не в таких ситуациях. Откуда вам знать, что я буду делать? Так что, зачем вызывали?

— Вы подозреваетесь в убийствах.

Я качнул ногу чуть сильнее.

— Очень интересно.

Сметанин чуть приподнял брови, разглядывая меня.

— Смотрю, вас ничем не проймёшь…

— Уже наудивлялся за свою жизнь, — ответил я.

— Когда успели? Возраст у вас не тот, чтобы так говорить.

— У нас на службе день за два идёт. Вторую жизнь проживаю.

Он не спускал с меня глаз, пытаясь понять, почему я держусь так ровно. Но я уже понимал: раз за мной пришли ОСБ, значит, дело табак. Хотелось только узнать, что именно у него есть. А дальше — будем выкручиваться.

— Так что, Аркадий Львович, — сказал я, — давайте без долгих прелюдий. Что нарыли?

— Роют кроты, а я дело расследую… Недавно нашли два трупа.

— Слышал, — кивнул я. — Но это не наша территория.

— Конечно, не ваша. Они всплыли ниже по течению, километрах в двадцати от города. Пролежали в воде не меньше месяца. Личности установили.

Я уже знал, о ком речь. Те самые двое, что пытались меня убрать на даче у Валета, когда я там был, вроде как, охранником. Мы пошли тогда на обход территории, они готовились меня пришить, но в итоге сами отправились к дьяволу — с моей скромной помощью. Я сбросил их в реку, из карманов ничего не забирал, если что, выглядело, как несчастный случай.

— Ну, слышал, да, — сказал я. — Сводки читаю.

— Интересный момент, Максим Сергеевич, экспертиза показала — погибли они не от утопления. Я провёл обыск по месту их жительства. И нашёл вот это.

Он достал из ящика стола тонкую картонную папку серого цвета, такую, какие обычно пылятся в архивах.

— Откройте, — произнёс он с нотками торжества.

Бульдог наступал. Я хмыкнул, взял папку и раскрыл.

Глава 18

Папку он мне передал, будто это было некое особое, секретное оружие. Я не стал подыгрывать ему — открыл её так, как открыл бы любые бумаги по текущему делу. Под серой обложкой лежали копии моего личного дела из кадров.

Я перелистал страницы и с ухмылкой поднял глаза на Сметанина.

— Ну и что? Досье на меня покойник собирал. Я-то здесь при чём?

— А при том, — Бульдог потянул уголок рта вверх, — что экспертиза показала: светокопии сделаны на рабочем копире, который мы изъяли в кабинете начальника кадров Зуева.

— Ну и? — я положил папку на край стола, откинулся на спинку стула.

Смотрел на него так, что было ясно — его выводы пока что вели куда угодно, только не ко мне.

— А то, что это ещё одно подтверждение — Зуев был связан с криминалом.

Я сдержанно кивнул, поправив его:

— Не с криминалом, а с Валетом.

— Что, в принципе, одно и то же, — кивнул Сметанин, — но есть нюанс. Эти двое, которых выловили в реке, были людьми Валькова. И у них находится копия вашего личного дела.

Очень захотелось сделать, как сейчас по-современному говорится, фейспалм, но я всё же сдержался.

— И я тут при чём? — чуть ли не по слогам повторил я, раз уж мы заходили на второй круг.

— При том, что слишком много ниток в этой цепочке тянется к вам. Зуев работал на Валета — мы это знаем. Вместе с ним вы убрали самого Валькова.

— Странная формулировка. При задержании бывает, что люди погибают, — пожал я плечами.

— Ну-ну, — скептически протянул он. — У охранников Валькова, которых мы нашли в лесу, в телефоне было видео с вами. У утопленника по месту жительства нашли копию вашего дела. И ещё на записи видно, как вы устраиваетесь работать в службу безопасности Валькова. Какую игру вы затеяли, Яровой?

— Я обычный сотрудник полиции. Я действовал под руководством Зуева, только, естесственно, не как криминальный элемент, а как подчинённый. Остальное — ваши домыслы. Там, где надо было поставить плюс, вы поставили минус, — мне даже захотелось произнести это хриплым голосом актёра Ливанова. — Всё это шито белыми нитками.

— Ну-ну, — повторил Бульдог, покачав головой. — Я выбью санкцию на обыск по вашему месту проживания. Посмотрим, что там. А пока вы задержаны, Максим Сергеевич. Вот, ознакомьтесь и распишитесь.

Он подвинул мне лист — протокол задержания. Я пробежал глазами.

— Дай сигарету.

— В кабинете не курят, — злился следак на мое спокойствие.

— Тогда я ничего подписывать не буду. И без адвоката слова не скажу.

Сметанин вздохнул, но достал пачку, протянул мне. Я поднялся, подошёл к окну, распахнул створку. С улицы тянуло свежим прохладным воздухом, щебетали птицы. Под самым подоконником тянулась толстая ветка дерева — я её приметил ещё, когда шёл сюда.

— Знаешь, Сметанин, — сказал я, чиркнув зажигалкой, — слишком рьяно ты под меня копаешь. Твоя задача — распутать сеть Валета, а ты занимаешься не тем.

— Не вам решать, чем мне заниматься, — отрезал он. — Если вы часть этой сети, значит, мой клиент.

— Одно скажу, — я бросил горящую сигарету на пол и посмотрел ему в глаза. — Я всегда был против криминала. И всегда боролся с ним… Аривидерчи.

Прежде чем он успел ответить, я вскочил на подоконник, шагнул на ветку, ухватился за ствол и ловко спустился вниз. Сметанин вскрикнул, метнулся к окну:

— Задержите его!

В коридоре дверь дёрнули, но она была заперта изнутри — я незаметно провернул защёлку, когда заходил.

Я же обогнул здание, вышел к парковке. У крыльца курил второй ОСБшник. Я сбавил шаг, подошёл, похлопал его по плечу:

— Ты чего тут прохлаждаешься? Тебя следак вызывает.

— Э-э… — округлил тот глаза. — Вас отпустили?

— Ну да. Всё разъяснил, иди. Он тебя ждёт.

Тот затушил сигарету и пошёл внутрь. Я же обошёл здание — там, в тени, стоял внедорожник Грача. Прыгнул на пассажирское сиденье.

— Гони, — сказал я.

— Всё так плохо? — спросил он, выворачивая руль.

— Как и ожидал, — сказал я, глядя вперёд, на оживленную утреннюю дорогу. — Пока, скажем так, всё сложно.

— И куда теперь? — спросил Грач, чуть сбросив скорость перед светофором, будто давая мне время подумать.

Ещё у себя, когда вдруг постучали, я успел отправить ему короткое сообщение. Пока ОСБшники пытались меня «выковырять» из моего кабинета и вежливо препроводить к следаку, я тянул время под предлогом, что не закончил свой утренний кофе. Грач успел подъехать вовремя — как раз, когда я выскочил через окно.

— В общагу мне сейчас точно нельзя, — сказал я. — На старую квартиру тоже… надо подумать.

— А что думать? — Грач бросил быстрый взгляд. — Дача моего дружка сейчас пустует, это на которой я недавно ныкался. Хозяин за границей, ключи у меня. Можешь там перекантоваться. Там точно никто тебя искать не будет.

— Заманчиво, — кивнул я. — Только мне нужны ещё колёса.

"Нивы'-то теперь нет.

— Да не вопрос, — Грач усмехнулся. — Найду что-нибудь.

— Значит, делаем так, — сказал я, чуть развернувшись к нему. — Сейчас ты везёшь меня на дачу. Потом — рысью в общагу. Дам ключ. Заберёшь там все мои пожитки. Деньги — лежат в шкафу, в постельном белье.

— Понял.

— И самое главное — рюкзачок прихвати.

— С оружием? — уточнил он, не меняя тона.

— С ним самым. Не хотелось бы, чтобы его нашли. Не докажут связь с Валетом — так впаяют 222-ю.

— Сделаю, — коротко ответил Грач и прибавил газу.

Машина мягко ускорилась, унося нас подальше от города, в сторону дачных массивов.

* * *

Грач выглядел как престарелый мачо: модные узкие брюки, светлая шёлковая рубашка без единой складки, на глазах — тёмные очки в тонкой оправе, ботиночки без лишних потертостей. Такой персонаж в коридорах общаги МВД смотрелся, как новенькая иномарка на колхозном рынке.

Он шагал уверенно, без оглядок, но прямо в холле напоролся на бабу Любу. Комендант вынырнула из своей каморки и встала на пути, перекрыв проход квадратной фигурой, как бронеплита. Рыжая прическа полыхнула под светом ламп — хоть на перекрёстке ставь вместо светофора.

— Мужчина, — строго проговорила она, вперив в него взгляд поверх очков, — вы к кому?

Её наметанный глаз сразу определил: этот точно пришёл не в гости и не по службе. Ментом он не был — и не из-за отсутствия удостоверения, а потому что от головы до ботинок в нём читалось что-то постороннее, чужеродное. Не тот гардероб, не та осанка и уж точно не тот взгляд. На лице отпечаталась харизма совсем другого толка — негосударственного.

Грач стоял перед бабой Любой, улыбался так, как умел только он — с ленцой, с прищуром, будто знал что-то, чего не знал никто вокруг. Снял очки, глянул прямо в глаза, и у комендантши в голове, похоже, что-то щёлкнуло.

— Боже мой… Какая фактура… — он сказал это так мягко, будто пробовал на вкус слова, — уважаемая, вам когда-нибудь говорили, что у вас редкая осанка?

— Какая ещё осанка? — она чуть растерялась, но подбородок всё-таки непроизвольно подняла.

— Та самая, несгибаемая. Но в ней есть… — он сделал паузу, словно подбирал слово, — изюминка. Это можно усилить. Вы прежде всего — женщина…

— Усилить? — она прищурилась, но не так, как обычно, когда собиралась кого-то прижучить за непорядок, а, скорее, из любопытства.

— Да, — он кивнул. — Я веду занятия… особые. Круг, — произнёс он это так, что слово само по себе стало звучать как обещание. — Мы работаем с внутренней силой, уверенностью… учим открывать то, что делает женщину по-настоящему заметной. У вас это есть. Просто… пока спрятано. И когда вы позволите этому выйти наружу, мужчины будут терять голову.

Баба Люба, которая полжизни ходила в берцах и тянула лямку прапорщика в изоляторе, женской энергией себя никогда не мерила. Но тут Грач глянул на неё так, что ей вдруг вспомнилось, что в паспорте у неё всё-таки стоит пол «женский», и в графе «семейное положение» можно бы и поправку сделать, ведь, страсть, как хочется.

— А-а… — протянула она, — это что, танцы какие, что ли?

— Танцы тоже бывают, — кивнул он, — но главное — это вы сама. Чтобы вас видели и слышали. Как личность, как женщину… Какова вы внутри…

Слово «внутри» он произнёс чуть тише, чем надо, и это отчего-то пробрало её до мурашек.

— Приходите, уважаемая. Хоть сегодня. Уверен, вы удивите не только меня, но и себя. До круга…

— Ага, до круга… — закивала улыбающаяся коменда.

Она так и не узнала, куда он, собственно, шёл и зачем. Махнула рукой, мол, проходи уже, и осталась стоять в коридоре, глядя ему в спину. В голове у бывшей прапорщицы, закалённой в ментовской службе, вдруг закружились самые настоящие бабочки — те, про которые она давно думала, что повымерли.

А Грач шёл дальше по коридору и уже знал: в его Большой Круг скоро войдёт ещё одна женщина. И, может, из всех его «послушниц» эта будет самой дисциплинированной.

* * *

Грач отпер нужную дверь, тихо зашёл и сразу прикрыл её за собой. Плотно, чтобы никто случайно не заглянул. Свет включать не стал — утреннего света из окна хватало, да и так меньше лишних глаз.

Быстро заглянул под диван, там — рюкзак, тот самый. Проверил — оружие на месте. В шкафу, среди аккуратно сложенного постельного белья, лежали пачки денег. Он собрал всё в тот же рюкзак, застегнул молнию.

На полке на стене оказалась стопка виниловых пластинок. Грач потянул одну, провёл пальцем по обложке, присвистнул.

— А неплохо Макс устроился… — пробормотал он.

Коллекция явно была раритетная, редкие издания. Не похоже на обычную комнату в общаге.

Он убрал пластинку на место, взял рюкзак.

— Ничего, — усмехнулся про себя, — на даче поживёт… сортир на улице, печка дровяная — хлебнёт настоящей деревенской жизни.

Когда всё было собрано, он вышел в коридор и начал запирать дверь.

— А вы кто? — раздался за спиной молодой женский голос.

Грач обернулся. Из соседней комнаты вышла девушка в коротком махровом халатике. Миловидная, волосы чуть растрёпаны, но глаза усталые, с тенью хронического недосыпа. Из-за её спины, из приоткрытой двери, доносились детские голоса. «Молодая мамаша», — отметил он про себя.

— Я друг, — кивнул Грач в сторону комнаты, которую только что закрыл. — А вы кто?

— А я соседка, — ответила она, глядя на него внимательно, с явным подозрением.

Оно и понятно: видела, как незнакомый мужчина выходит из комнаты без хозяина, да ещё и запирает её на ключ.

Соседка явно была дотошной. По глазам читалось: вот-вот позовёт комендантшу.

Но Грач чуть улыбнулся — мягко, спокойно, так, что в её взгляде что-то дрогнуло.

— А вы слышали про Большой Круг? — спросил он негромко, почти доверительно.

Вопрос был настолько неожиданным, что девушка на мгновение забыла, что собиралась поднимать тревогу. Она растерянно моргнула, прижимая полы халатика, и почему-то вдруг поймала себя на том, что ей интересно, что же это за «круг» такой.

* * *

Я осмотрелся. Дача оказалась из тех, что на первый взгляд ничем не выделяются. Таких по стране тысячи: шесть соток, обнесённых сеткой-рабицей, за которой в углу дичала старая слива, рядом — вишня и кривобокая яблоня, уцелевшая после всех ураганов. Парник, когда-то гордость хозяина, давно покрылся сорняком и врос в землю, ржавые дуги уже будто бы стенали, прося разобрать его.

Сам домик — двухэтажный, с низким потолком и печкой-буржуйкой в углу. Стены тонкие, рамы деревянные, стекло в одно полотно. Жить тут зимой — замёрзнешь, но до первых холодов сгодится. Внутри пахло старым деревом, чуть прелой тканью и чем-то знакомым, из детства — смесью дачной пыли и яблок.

Мебель советских времён: массивный стол из натурального дерева с отбитыми углами, шкаф с кривыми дверцами, которые закрывались, только если прижать их рукой, тяжёлые стулья с облезлым лаком. В углу — видавший виды диван с накидкой непонятного цвета, который в девяностые называли «гобеленовым».

Но самое любопытное было на низком столике. Стояла игровая приставка «Денди» с жёлтым картриджем, на котором едва читались буквы «Super Mario».

На тумбе — магнитофон «Sharp» с двумя кассетными гнёздами, гордость любой компании в начале 90-х. На полке стопка аудиокассет: «Кино», «Алиса», «ДДТ», «Наутилус Пампилиус», «Любэ»…

Я вытащил одну, чёрную, с белой наклейкой. Подписано от руки: «Наутилус — Зверь». Вставил, нажал «Play». Лента зашуршала, и в колонках зазвучал хрипловатый голос Бутусова.

Я смотрю в темноту, я вижу огни.

Это где-то в степи полыхает пожар.

Я вижу огни, вижу пламя костров.

Это значит, что здесь скрывается зверь.

Я присел на край дивана, слушал и кивал про себя. Слова ложились на моё нынешнее состояние.

Дом этот для меня стал теперь даже не убежищем, а временной норой. Здесь я мог отдышаться, собрать мысли и начать действовать. Надолго задерживаться не собирался. Но пока… пока я в своём укрытии, и охотник ещё не знает, где его добыча. И сам станет добычей для Зверя.

* * *

Зазвонил мой новенький кнопочный телефон, тот самый, что достал мне Грач.

— Да, Оксана, — ответил я, прижимая трубку к уху.

— Макс, это ты? Опять новый номер? Макс, что за херня происходит? Ты где вообще?

— Ну… извини, Окс. Даже тебе я сейчас не могу сказать. Не потому, что не доверяю, а наоборот — для твоей же безопасности. Чтобы потом никто не мог предъявить, что ты покрываешь беглого преступника.

— Вот именно, Макс, — в голосе звенела тревога, — преступника. Ты что творишь?

— Стопэ, стопэ… спокойно. В камеру я не пойду и не собираюсь. Там у меня руки будут связаны. Ты же мне веришь, что я ничего такого не делал?

— Конечно, верю. Но мы подтянули бы адвоката. Есть у меня знакомый… Зачем?..

— Не нужен мне никакой адвокат. Знаю я эти игры. Бульдог под меня копает, причём серьёзно. Не верю я в эту сказку, что он такой правильный и честный, просто «выполняет работу».

— Тогда почему он такой рьяный? — по голосу слышно было, как Оксана нахмурилась, пытаясь сложить в голове картинку.

— На меня поступил заказ.

— Какой заказ?

— Ну сама подумай. Сначала меня пытались убрать, подорвали машину. Теперь Бульдог вдруг берётся за меня. Уверен, что в СИЗО для меня уже был бы приготовлен сюрприз. И вряд ли я дожил бы до встречи с твоим дорогим адвокатом. Так что, Оксан, готовься работать. Только в некотором другом роде. Будем разгребать всё это дерьмо.

— О господи… Кто хочет тебя убрать?

— Знал бы, сам бы его… устранил, — выдохнул я.

— Убил? — удивилась она.

— Образно, — отрезал я, не желая нагнетать. — На мой новый номер звони только с телефона, который дал тебе Грач. Больше никуда с него не звони. Он тебе для связи со мной только.

— Знаю я, — фыркнула она, — не маленькая девочка. Макс, я за тебя боюсь.

— Да ладно… не впервой, прорвемся, — усмехнулся я.

Про себя подумал: бывало в жизни всякое, и подставляли меня по-крупному. Как говорится, битый волк. А волк, как ни крути, остаётся волком. Переделать меня в забитую шавку или шакала никому не удалось.

— И что, какие планы? — уже спокойнее спросила Оксана, но тревога в голосе всё ещё сквозила.

— Есть у меня зацепки. Попробую их отработать. Если что-то нарыть сможешь официально, по своей линии, держи меня в курсе. То, что я заныкался — только к лучшему. Теперь меня никто не достанет. Ни Сметанин, ни те, кто хотел отправить меня к праотцам.

— Бл*дь… Мне всё это не нравится, Макс…

— Прорвёмся, Оксана, — сказал я. — И ещё потанцуем с тобой в каком-нибудь ресторане. Как тогда…

* * *

Ландер аккуратно вынул иглу, бросил взгляд на пациента и, словно делал пометку у себя в голове, тихо произнёс:

— Ну вот и всё, Артур. Я закончил на сегодня. Дозировку мы снижаем по графику — риск накопительной передозировки минимальный, но терапевтическая концентрация препарата сохранена на минимально рабочем уровне. Гомеостаз постепенно стабилизируется, и я вижу отчётливую динамику в показателях твоей силовой выносливости, реактивности и координации.

Он положил шприц на поднос, поправил рукав белого халата и, глядя на Дирижёра с выражением довольного наставника, продолжил:

— Нейромодулятор, который я тебе ввожу, запускает каскад адаптивных реакций. Повышается тонус скелетной мускулатуры, увеличивается объём лёгочной вентиляции, улучшается синаптическая передача в центральной нервной системе. Простыми словами — твой организм переходит в режим пиковых возможностей. При этом — без ущерба для самого организма.

Дирижёр молча надел свежую рубашку, застегнул пуговицы, поправил манжеты. В зеркале отражался ухоженный мужчина — гладко выбрит, аккуратная причёска с проседью на висках, брюки со стрелками, дорогие туфли. Совсем не скажешь, что недавно он был поломан и доведён до состояния зверя. Только чёрная повязка на глазу напоминала, что это уже не тот Савченко, которого знали раньше.

В кабинете стояла мягкая полутьма: плотные шторы задернуты, на стеклянной двери — табличка «Закрыто». Часы на стене тихо отмеряли секунды.

— Теперь ты можешь жить, как цивилизованный человек, — сказал Ландер, подойдя к столу. — Но препарат тебе нужен постоянно. Иначе возможен абстинентный синдром: тремор, тахикардия, когнитивные провалы. Я провёл несколько экспресс-тестов, твой организм адаптируется, и, что важно, курс даже идёт тебе на пользу. Разве тебе не хочется самому стать сильнее?

Дирижёр молчал, глядя в одну точку.

— Ничего, ничего… речевые функции к тебе тоже вернутся, — Ландер чуть склонил голову, изучая его лицо. — Хотя, знаешь, Артур… мне кажется, ты немного притворяешься. Ты же можешь говорить? Ну, скажи что-нибудь…

Он подождал несколько секунд, но отклика не последовало.

— Нет? Ладно, как знаешь.

Ландер вздохнул, подошёл к двери и, отомкнув замок, распахнул её. В проёме открылся тёмный, тихий город.

— Ты можешь выйти. Прогуляться. Я чувствую, тебе это необходимо.

Единственный глаз Дирижёра блеснул, в нём мелькнул хищный огонь.

— Иди, мой мальчик, — профессор улыбнулся. — Порезвись немного. Только… не оставляй следов. Своих следов.

Дирижёр вышел на крыльцо. Над головой сквозь рваные облака медленно выплывала полная луна.

— Сегодня полнолуние, — тихо сказал Ландер, глядя ему вслед. — Возвращайся до рассвета. Я буду ждать.

Дверь за Дирижёром мягко захлопнулась, и твёрдый шаг хищника растворился в темноте улиц ночного города.

Глава 19

Серый внедорожник, припорошенный пылью дальних дорог, медленно въехал в Новознаменск. За рулём был Сергей — человек Инженера, направленный довести до конца поручение, сорванное Лешим и его людьми.

Этот зрелый человек, мужчина далеко за сорок, крепко держал руль автомобиля. Служба в ВДВ стала для него школой, а потом контракт и командировка в горячую точку — экзаменом, где он научился действовать по обстановке, быстро оценивать ситуацию и сохранять холодную голову. Вернувшись, он поработал в частной охране, затем перешёл в не совсем легальную сферу, где очень кстати пришлись и подготовка, и умение работать в одиночку.

Несколько лет назад крупное задание свело его с Инженером. Сергей проявил себя так, что его оставили в числе надёжных исполнителей этого загадочного человека. Сергей умел планировать, соблюдал дисциплину и всегда добивался нужного результата.

В этот раз он прибыл в город с чётким намерением довести дело до конца и показать, что такое работа по-настоящему подготовленного человека.

Джип притормозил у невзрачной гостиницы на окраине города. Парковка тонула в темноте, за ней начинался пустырь и дальше — остов недостроенного дома, заросший бурьяном. Мотор стих, и в ночной тишине, казалось, стало слышно, как остывает металл капота.

Он обошёл внедорожник и открыл багажник. Внутри лежали два длинных чёрных кейса из ударопрочного пластика. По форме они напоминали футляры для музыкальных инструментов, но внутри были совсем другие устройства.

Первый кейс раскрылся с мягким щелчком. В ложементе из вспененного полиуретана лежал тактический карабин Blaser Tactical 2 с укороченным стволом, складным регулируемым прикладом и прицелом ночного видения, закреплённым на планке Пикатинни. Металл поблёскивал свежей смазкой, затвор стоял на предохранителе — винтовка была полностью обслужена и готова к работе.

Второй кейс содержал компактный пистолет-пулемёт Heckler Koch MP5SD с интегрированным глушителем, складным прикладом и тремя тридцатизарядными магазинами, уложенными в отдельное отделение.

Сергей провёл пальцами по оружию, будто взвешивал варианты. Такой выбор был привычным ритуалом, от которого он никогда не отказывался, даже если заранее знал, чем именно в деле воспользуется. Потом опустил крышки, защёлкнул замки и оставил кейсы в багажнике. А затем из маленького чемоданчика достал чешский пистолет CZ-75 калибра 9×19 мм, проверил затвор, вставил магазин, закрепил кобуру на плечевой системе и добавил два запасных магазина в их кармашки. Багажник захлопнулся, сигнализация коротко пикнула.

В этот момент в кармане завибрировал телефон. На экране светилось — «номер не определён». Сергей сразу понял, кто звонит. Он глубоко затянулся сигаретой, чтобы голос звучал ровно.

— Алло, — нажал он на кнопку приема.

— Ты на месте? — голос был искажён, модулятор делал его, как всегда, холодным и безликим.

— Да, Инженер, я прибыл.

— Инструкции ты получил, но помни, если Леший провалится, ты должен его уволить.

Слова звучали отрывисто, будто каждое из них было записано отдельно, но Сергей точно знал — это говорит на том конце живой человек из плоти и крови.

— Если этот момент наступит, сделаю, — спокойно ответил Сергей.

Хотя в голове уже прикидывал варианты, как и когда всё лучше исполнить. Почему-то ему казалось, что этот Леший непременно облажается. И тогда он всё сделает… сам всё сделает.

— Эти остолопы работать не умеют, — продолжал говорить Инженер, подогревая самолюбие киллера. — Надежда только на тебя. Но смотри, глупых ошибок не прощаю.

— Я их не допускаю, — проговорил Сергей, выпустив дым через нос, медленно, с тягучим выдохом.

В голосе Инженера зазвучало удовлетворение:

— Хорошо. Береги профессора Ландера. И его подопытного. Он расскажет тебе про него. Зовут Дирижёр.

— Не слышал такого имени.

— И не нужно. Это не столь важно, ты их ни с кем не перепутаешь. Главное — обеспечить безопасность профессору и Дирижеру. Последний — ценнейший экземпляр. Наш прорыв на новом рынке. Скоро у нас будут сотни таких — идеальные управляемые исполнители, и только благодаря Ландеру и нашему препарату. Уже есть предзаказы из-за рубежа. Сейчас же эти двое крайне ценны.

— Хорошо, — ответил Сергей. — Все сделаю… только я работаю своим мозгом, а не под химией.

— Поэтому ты здесь. Нашёл жильё?

— Только заехал в город. Сегодня ночую в гостинице, завтра сниму подходящую конуру.

— Главное, не селись в одну квартиру с Лешим. Если накроют, хоть кто-то должен уйти.

— Накроют? — Сергей уловил в голосе собеседника ту особую интонацию, от которой даже у старых волков поднимается шерсть.

Но Инженер продолжал говорить своё:

— У Лешего получишь фото и инструкции. Нужно устранить одного человека. Его люди не справились. Объект оказался не так прост. Но помни: главная задача — обеспечить Ландеру работу.

— Кто этот человек? Объект…

— Всё узнаешь от Лешего. Ландер говорит, в нём есть что-то из прошлой эпохи, тех девяностых.

— Сколько ему лет?

— Двадцать четыре.

— Тогда это странно…

— Я тоже так думаю. Но мой человек собрал информацию. Именно наш объект стал причиной смерти Валькова, местного авторитета, город под ним был с девяностых. Работай аккуратно. До связи.

Звонок оборвался. Сергей медленно переместил палец и заблокировал телефон, докурил сигарету и швырнул окурок подальше в темноту. Он знал, что Инженер не бросает слов на ветер. И понимал: в этот раз ставки будут выше, чем обычно.

* * *

Сергей убрал телефон в карман, еще раз проверил — заперты ли двери автомобиля. Ночь была темной, небо — чёрным, без просвета, как наглухо задёрнутый занавес. С парковки хорошо просматривался пустырь, за которым чернела громада заброшенной стройки.

Шорох со стороны пустыря заставил его насторожиться. Это было еле слышное движение по сухой траве. Сергей скосил взгляд, думая, что идёт какой-нибудь бомж или бродячая собака. Но из глубины пустыря вдруг появился, словно из ниоткуда, странный человек. Высокий, статный, в длинном чёрном плаще с накинутым капюшоном.

Дождя не было, ветер тоже стих, а он шёл, спрятав лицо под тканью. Плащ тяжёлый, какой-то старомодный, с широкими складками, такие давно никто не носит. «Дракула херов», — мелькнуло у Сергея, но усмешка не задержалась. Почувствовал тревогу.

Он подумал было, что прохожий пройдёт к крыльцу гостиницы, но тот направлялся прямо к нему. На полупустой парковке поблизости не было никого, к кому мог быть нацелен этот шаг. Инстинкт подсказывал — это не случайность. Незнакомец идет именно к Сергею.

— Что, прикурить попросишь? — зло пробормотал Сергей, наблюдая за приближающейся тенью.

Внутри уже включился боевой привычный алгоритм для встреч с агрессивным незнакомцем. Он засучил рукава, подался вперёд. Но с каждым шагом было всё очевиднее — перед ним не пьяный гопник и не случайный задира. Движения фигуры были слишком собранными, точными, пружинистыми, как у хищника, который идёт на добычу.

— Эй! — громко сказал Сергей. — Какого хера ты на меня идёшь? Стоять!

Ожидал, что тот остановится, как это обычно бывало, когда Сергей повышал голос — тот отдавал неподдельной, нешуточной угрозой. И этот незнакомец, как и другие до него, пробормочет что-то, свернет. Но человек под капюшоном даже не изменил темпа, не сделал лишнего движения. Лицо скрывала тень, фонарь у крыльца гостиницы сюда не доставал.

— Стоять, я сказал! — уже жёстко бросил Сергей.

Он выхватил из плечевой кобуры CZ-75, передёрнул затвор. Лязг металла разорвал тишину.

И тут фигура словно растворилась в темноте, сместившись в сторону. Сергей уловил движение сбоку, развернулся, вскинул пистолет, мгновенно взял на мушку силуэт и выстрелил.

Бах!

Пуля попала в корпус. Вошла чуть правее, под рёбра. Он видел, как ткань плаща дёрнулась от попадания.

— Сдохни, — выдохнул он, уже чувствуя привычное удовлетворение от чистого попадания.

Но незнакомец продолжал надвигаться на него. Не шатаясь, не спотыкаясь, без малейшего признака боли или вообще какой-либо помехи.

— Какого хера?.. — выдавил Сергей, когда на его горле сомкнулись пальцы — крепкие, как стальные обручи. Захват мгновенно перекрыл дыхание, мир потемнел.

Он попытался поднять оружие, но чужая рука вывернула его запястье, и кость хрустнула, ломаясь, будто сухая ветка. Боль вспыхнула и тут же утонула в темноте.

Последнее, что успел различить Сергей в полумраке, — чёрная повязка на глазу нападавшего. И этот единственный глаз, холодный и немигающий, смотрел на него так, как смотрит хищник на уже пойманную добычу.

* * *

На даче было тихо и спокойно, только ветерок шелестел в листве яблони за окошком. Я уже освоился на новом месте и решил устроить себе обед. Спустился в погреб, где стояла прохлада и витал солоноватый запах закаток и старой земли.

Основательный такой погреб. Вдоль стен — деревянные стеллажи, и полки не пустовали, а были аккуратно уставлены банками с огурцами, помидорами, грибами. За лето участницы Круга, заглядывавшие сюда к гуру на огонек, наготовили солений, и теперь их труд выручал.

С полки я взял банку маринованных огурцов, покатал её в ладонях. Ух… выглядит аппетитно. Рядом в ящике, прикрытом мешковиной, нашлась свежая картошка — не магазинная, а настоящая, ещё с комочками земли. Крупные клубни отложил в сторону, набрал средних — эти на жарку хороши, выйдет одновременно быстрее и равномернее. Выбрался из погреба.

Наверху нашёл бутылку подсолнечного масла с золотистым, чуть мутным от осадка дном. Поставил сковороду на плиту, нарезал картошку, закинул в разогретое масло, и по кухне поплыл тёплый, густой запах. Огурцы нарезал толстенькими кружками, чтобы хрустели.

Эх, хорошо… Сидишь себе на даче, шкварчит картошка, за окном солнце, и на мгновение кажется, что это не временное убежище, а самый что ни на есть отпуск. Хотя когда я в последний раз был в настоящем отпуске, уже и не вспомню.

Перекусил от пуза. Вышел на крыльцо с кружкой чая, посмотрел на участок. Осень уже подбиралась — утренние туманы, прохладные вечера, но солнечная сторона склона, где располагался дачный поселок, всё ещё держала густую зелень. И здесь казалось, будто лето и не думало сдавать позиции.

И тут я услышал странный звук. Негромкий, но резкий, нарушивший размеренную картину. Как будто кошка пытается отрыгнуть комок шерсти, но никак не может.

— Кхэ… кхэ… кхэ… кхэ… — доносилось откуда-то сбоку.

Звук повторялся с небольшими паузами и потому заставил меня насторожиться. Это не было похоже ни на кашель человека, ни на хрип животного. Я замер, прислушиваясь, пытаясь определить, откуда он идёт.

Странно… ну, кошка так кошка, — подумал было я, отхлебывая из кружки. Всё-таки тянуло расслабиться. Но нет, вот и снова: тот же звук. Только на этот раз громче, настойчивее, будто уже две кошки синхронно пытаются выдавить из себя два комка шерсти.

— Да что там за чертовщина?.. — буркнул я, отставляя кружку на перила веранды.

Вернулся в дом, достал пистолет, сунул его за пояс, под рубаху, и снова вышел во двор.

Звук доносился с той стороны, где за старым забором начинался соседский участок. Я думал, что там никто не живёт, но, оказывается, ошибался: за кустами мелькала белая простыня, прикрепленная прищепками к бельевой верёвке.

Это мне не понравилось. Не люблю, когда рядом кто-то есть, а я об этом не знаю. Впрочем, всегда можно изобразить простого дачника, запоздало копающего грядки с урожаем.

— Кхе-кхе, — раздалось снова. Хрипло, с сипом, как старый дырявый баян.

Я подошёл ближе.

— Эй! — крикнул через забор. — Кто там?

— Помогите… — донёсся слабый, сиплый голос, больше похожий на шёпот, чем на крик.

Я перемахнул через забор и пошёл на звук. За сарайчиком, в тени, обнаружил яму, в которой копошился худой старик. Лысый, как бильярдный шар, он поднял голову на мои шаги, и на солнце блеснуло несколько золотых зубов.

Фигура жилистая, поджарая, в поношенной тельняшке, залоснившейся от времени, и в выцветших галифе, заправленных в кирзовые сапоги. Весь вид — старый, потертый, но с каким-то упрямым стержнем внутри. Настоящий престарелый солдат, который выживал и не в таких передрягах.

— Вы что там делаете? — спросил я, глядя вниз.

— Помоги, парень, — прохрипел он. Голос сел, слова давались ему с трудом, и снова: «кхе-кхе», словно кашель, как сыплет гравий. — Никого позвать не могу, сорвал голос. Хорошо, что ты пришёл.

— Так ты зачем туда полез, дед?

— Вытаскивай, потом расскажу.

Я окинул взглядом участок: типичный пенсионерский быт — небольшой домик, банька, старый гараж с ржавыми воротами, пара яблонь, грядки и в дальнем углу — компостная куча. Всё аккуратно, по-хозяйски.

Ну, значит, и инструмент найдётся для меня.

И точно. Нашёл в гараже алюминиевую лестницу, принёс, спустил в яму. Старик ухватился, вылез быстро, орудуя по-кошачьи цепко, несмотря на возраст.

— Спасибо, сынок, выручил, — сказал он сипло, отдышавшись. — Думал, тут уже от холода окочурюсь.

— Какой холод, отец? На улице тепло, — я повёл рукой в сторону солнца.

— Так я тут с утра, а если бы до ночи остался… Бабка моя в городе, поругались мы, вот уехала. Дура старая. Я яму под компост копал, да сам туда и влетел.

— И как же ты туда угодил? — спросил я, разглядывая его ухмылку — чуть хитрую, и при этом немного смущённую. — Что-то я лопаты не вижу, чтобы ты тут копал, — сказал я, глянув на яму. — И земля куда-то делась.

— Так выкопал я её давненько уже, — замялся старик. — Просто угодил сегодня.

— Ага… — протянул я, разглядывая края ямы. Трава густая, подходы сорняком затянуло, прямо заросли. — Так это ж надо было ещё через бурьян пробираться, чтобы туда свалиться. Как же ты так ухитрился, отец?

Старик отвёл взгляд, глаза его забегали, губы дёрнулись, будто он прикидывал — врать или выложить как есть. Потом махнул рукой:

— Ладно, уж тебе-то расскажу… Ты, я вижу, волчара молодой, поймёшь. Понимаешь, бабы во всем виноваты…

Я хмыкнул, пока не догадываясь, куда он клонит.

— Нюрка-курва, — продолжил он с видом посвящающего в тайну, — соседка наша… Ага… на грядке ковырялась. Как нагнулась… ну прямо как антилопа гну, кардан свой наливной выставила… У меня аж во рту пересохло.

Он облизнул губы, прищурился, словно вспоминая подробности:

— Ну я, значит, к забору поближе пошёл. Там у меня дощечка одна выдвигается — глянуть, так сказать, с удобного ракурсу. Про всё на свете забыл. И тут — хлобысть! — прямо в яму. Хотел заорать, а дыхание перехватило, как под воду нырнул. Пока очухался — Нюрка уж ушла.

— И что, она тут живёт? — спросил я, не удержавшись от улыбки.

Сейчас он ещё подумает, что я тоже охотник исподтишка поглазеть. Да и пусть думает.

— Да где уж там! — махнул он рукой. — Она тут не ночует, наезжает только. Баба-огонь! Что шамаханская царица, только бёдра ещё круче и шире. Ты подожди, сынок, сам увидишь, когда приедет.

— Да я царицами не интересуюсь.

— Это зря… — он поднял палец, как будто собирался сказать что-то важное: — Знаешь, я вот что скажу… Бабы — они как костёр. Греют, свет дают, но если близко сунулся — шкуру обожгут. А без костра тоже никак, жизнь-то сразу холодная и тёмная.

— Философ ты, отец, — усмехнулся я.

— Вот поживи с моё, и не так заговоришь… — он почесал затылок и с ухмылкой добавил: — Вот и я… по любви, считай, в яму попал. И бабка моя на Нюрку зуб точит. Вот всю жизнь эти бабы мне покоя не дают. Ну и я им, надеюсь, тоже.

Я рассмеялся, а старик довольно прищурился — видно, считал, что полностью оправдал своё нелепое падение женскими чарами.

* * *

— А ты чего тут делаешь-то? Я раньше тебя не видел, — дед прищурился и как-то уж очень подозрительно уставился на меня, когда я отнес лестницу обратно в гараж.

— Живу по соседству.

— Так это ж домик Кольки.

— Ну да, Кольки. Друг он мне. Попросился поночевать у него.

— А тебе что, жить негде было, что ли? — допытывался старик.

— Слушай, отец, тебе какое дело? Есть где, нет где? Мне вот нравится на природе воздухом дышать да из компостных ям пенсионеров вытаскивать.

— А, ну ладно, не хочешь — не говори, — буркнул он, но видно было, что в голосе осталась колючка. — Рука-то у меня со всем этим отнялась, зашиб, когда упал в яму. Еще и горло болит. Наорался, видать. Нужны лекарства.

— Приложи подорожник, — вздохнул я. — Хочешь, я тебя ещё народным способом полечу?

— Каким?

— У собачки боли, у кошечки боли, а у деда-соседа — не боли, — хмыкнул я.

— А, ну это… я в такое не верю, — отмахнулся он. — Давай-ка лучше за настоящим лекарством съездим.

— Съездим? Ты так-то не наглей, спасённый, — прищурился я.

— Тебя как звать-то?

— Макс.

— Максимка, значит, — ухмыльнулся дед. — А меня Тимофей Кузьмич. Можно просто Кузьмич, даже нужно просто Кузьмич. Вот что, Максимка: страсть как рука болит и горло дерёт. Лекарство, говорю, нужно. Пешком я не дойду, но есть у меня машинёшка добрая. Давай-ка сядешь за руль, мужик ты или кто, и махнём до аптеки.

— Аптека же только в городе, — удивился я.

— Ох, ёбушки-воробушки, — покачал головой старик. — Молодёжь! Всё бы вам в город. А тут, если хочешь знать, в нашем дачном посёлке всё есть. Даже стриптиз.

— Стриптиз? — хмыкнул я.

— Ну да, из-за него я сегодня в яму и шмякнулся.

— А, в этом смысле…

Он смотрел жалобно, с таким просящим взглядом, что я махнул рукой:

— Ладно, поехали, хрен с тобой. Всё равно пока делать нечего.

Мы зашли в гараж. В полумраке стоял пыльный «Москвич-412» бежевого цвета, с местами облезлой краской и чуть помятыми дверями. На их кромках тонкие рыжие полосы ржавчины уже обосновались, как давние жильцы. Хромированные бампера потускнели, решётка радиатора с эмблемой чуть перекошена, словно после несильного удара.

Сквозь боковое стекло виднелась матерчатая обивка в крупную серо-коричневую клетку, местами протёртая до поролона. Панель — матовый пластик с тонкими трещинами, в центральной нише — старенький радиоприемник с тугими кнопками.

Мы погрузились, и я, не сдерживаясь, повёл носом. Запах, знакомый каждому, кто садился в советскую машину: смесь бензина, пыли, старого автопластика и чуть сладковатого духа мятных леденцов, что уже давно перекочевали в пепельницу и так там и остались.

Я сел за руль, повернул ключ — мотор чихнул пару раз, дёрнулся, но всё-таки ожил.

— О, завёлся! — удивился я. — Признаться, не верил, что этот драндулет заработает.

— Это тебе не современные шмарки-иномарки. — возмутился старик. — Это зверь! Я на нём знаешь, сколько баб скадрил?

— Не знаю и знать не хочу, — махнул я рукой. — Поехали уже.

Включил заднюю, выехал из гаража. Кузьмич всё это время косился на меня, будто что-то во мне его забавляло или настораживало.

Мы поехали по просёлку, мимо узких дачных улочек, миновали автобусную остановку.

— И где тут аптека? — спросил я, хмурясь.

— Да вон там, за поворотом.

Подъехали к магазину «Людмила». Вывеска с облупившимися буквами, рядом табличка: «Пиво. Колбасы».

— Это, что ли, аптека? Это же продуктовый.

— А я, думаешь, чем лечиться собрался? Таблетками, что ли? — от души фыркнул Кузьмич. — Тьфу ты, ядрена вошь, я ни одной таблетки за всю жизнь не съел!

Старик выскочил из машины, не прошло и пяти минут, как он вернулся с бутылкой водки, палкой колбасы и буханкой хлеба.

— Вот, — сказал он, вертя в руках бутылку. — Самое лучшее обезболивающее.

Мы двинулись обратно. Но стоило мне выехать на проселок, как из-за поворота показался «УАЗ Патриот» ГАИ. Машина резко встала поперёк дороги. Вышли двое в бронежилетах с автоматами, третий — с полосатым жезлом, тоже в бронежилете, но только с табельным пистолетом на поясе. Начали тормозить все машины подряд.

— Твою ж дивизию… — пробормотал Кузьмич. — Какая-то облава. Ищут кого-то… уж не тебя ли, часом? — хитро глянул он.

Мы ехали прямо на них. Я уже прикинул — резко развернуться, дать газу… Всё-таки я в розыске, и наверняка есть ориентировка у наружных нарядов. Но тут инспектора остановили другую машину — старую, тёмно-зелёную «Волгу» с ржавыми арками и полуспущенным передним колесом. Занялись ею.

Я решил — проеду, не привлекая внимания. Но автоматчик шагнул на дорогу и замахал рукой: остановиться.

Черт. Сбить его и уйти — или сыграть по обстоятельствам? Нет. Жизнь мента на себя не возьму, даже если он меня ищет.

И я притормозил посреди дороги, не уходя на обочину — так удобнее будет рвануть, если что.

Глава 20

Сотрудник с автоматом подошёл к «Москвичу», наклонился к окну:

— Добрый день. Ваши документы.

Я опустил стекло до упора, делая вид, что собираюсь достать водительское, которого, конечно, при мне не было. Да и будь оно — всё равно бы не показал. Всё-таки я в розыске.

— План «Перехват». Проверяем, — сказал он ровным голосом, явно заезженной фразой, которую, наверное, произнёс уже с десяток раз за день. — Операция. Проверяем всех, все машины.

Рядом со мной Кузьмич вдруг застонал, схватился за грудь и осел на сиденье.

— Сынок… таблетку… — прохрипел он, морщась. — Дай скорее таблетку.

Он сполз по сиденью, сгорбился, как будто каждый вдох давался с усилием.

— Что с ним? — нахмурился автоматчик.

— Сердце, — ответил я, стараясь придать голосу тревожности. — Дома таблетка, отец… Потерпи чуть-чуть.

— Ох, щас богу душу отдам… не могу терпеть… — простонал Кузьмич, и даже цвет лица у него стал какой-то землистый,. как мне показалось.

Сзади подкатила тёмная «девятка», затонированная вкруг, с ревущей музыкой и басами, гремящими так, что дрожал воздух. Передние окна открыты. Внутри — типичная компания: кепки, наколки, пакеты на заднем сиденье. На их фоне старый «Москвич» с умирающим дедом выглядел куда менее интересным трофеем.

— Ладно, проезжайте, — махнул автоматчик и переключился на новую цель.

Я воткнул передачу и аккуратно тронулся, а потом, отъехав на пару десятков метров, добавил газу. Кузьмич, всё так же полулёжа, еле заметно подмигнул.

Мы заехали за поворот, и дед, наконец, выпрямился, перестав корчить из себя умирающего. Прямо уселся, тяжело выдохнул, нагнулся и поднял с пола магазинный пакет. В пакете — бутылка водки, палка колбасы и хлеб. Он прижал его к груди бережно, как ребёнка, и на секунду даже прикрыл глаза, будто согрелся этим теплом.

— Ну ты и артист, — усмехнулся я. — будто репетировал.

— А то, — хмыкнул Кузьмич. — Я и без репетиции могу.

— Актёр, что ли, в прошлом?

— Почти, — туманно отозвался он и, не глядя, продолжил: — А я же вижу, как ты напрягся. Повязали бы тебя… А ты человек хороший. Негоже тебя ментам сдавать.

— Да? Откуда знаешь? Может, я плохой.

— Я жизнь прожил, ядрит-ангидрит, — хихикнул он. — В людях разбираюсь. Навострился. Непростой ты, Максик. Непростой.

— Ну, если я такой непростой, может, стоило все же тогда меня ментам сдать?

— Непростой, но хороший. И сдам, а кто ж тогда со мной беленькую кушать будет? — он похлопал ладонью по пакету. — Я же не алкаш, чтобы в одну харю глыкать. Хе-хе.

— Да не пью я, отец, — обманул я.

Не хватало еще и продолжение «банкета» устраивать.

— Да я и сам не пью. Это ж лекарство. Лекарство древнее, народное. Почитай, что предки наши всю жизнь им лечились. Уважать надо и предков, и лекарства. А ты говоришь, не пьёшь… Лукавишь, небось. Тимофея Кузьмича вокруг пальца обвести не так-то просто, сынок.

Я задумался. А дед-то еще тот жук оказался.

— Да самый я простой, — отмахнулся я. — ПТУ, стройка, а теперь на даче перекантовываюсь.

— Ага. Пальчики у тебя, как у пианиста, — заметил он, прищурившись. — Чистые, ухоженные. Лестницу, когда меня вытаскивал, быстро нашёл, даже не спросил, где стоит. Грамотно так обыскал дачку мою, приволок… Я и слова сказать не успел. И самое главное — передачу заднюю в «Москвиче» ты включил в один раз, тоже не спрашивая. А она тут не как на «Ладе» включается.

— Ну, водил я раньше «Москвич»… Вот и всё.

— Простые парни «Москвичей» уже давно не водят, — усмехнулся Кузьмич.

— Ты меня в чем подозреваешь-то, не пойму? — поморщился я.

Меня уже изрядно стал напрягать этот разговор.

— Да мне всё равно, — махнул он рукой. — Главное — ты человек хороший. У нас, знаешь, испокон веку закон что дышло: сегодня ты хороший — завтра преступник. Сегодня преступник — а завтра уже меценат. Я к этому проще отношусь. Главное, чтобы ты Нюрку у меня не отбивал, — хитро прищурился он. — А так, я к тебе с душой.

Мы нагнали по дороге статную женщину с пакетом, она чинно и вальяжно перекатывала объемные ягодицы под легким ситцевым халатом. Хотя вокруг кроме воробьев и старого «Москвича» никого не было. Шла, как будто всю дачную улочку ей в личное пользование выделили.

Кузьмич, едва не высунувшись в окно, засиял:

— О, смотри какая! Прям плывет по дороге… Эй, красавица, а, красавица! Тебя подвезти?

Она обернулась через плечо, хихикнула:

— Подвозилка у тебя старая слишком.

— Старый конь борозды не портит! — выпалил Кузьмич.

— Ну и глубоко не пашет, — парировала она, и мы уже проехали мимо.

— Уф… какая! Ты видел, а? Нет, Макс, ты видел? Эх, где мои пятьдесят годков…

— А сколько тебе сейчас?

— Лучше не спрашивай, — отмахнулся он. — Женщин всё меньше, а дни рождения всё чаще…

* * *

Доехали до дома без приключений.

— Я проставляюсь, — заявил Кузьмич, выбираясь из «Москвича», — так сказать, за спасение капелюшечку принять надобно. Возражения, Максим, не принимаются. Можно сказать, день рождения второй у меня сегодня. Вот глупая была бы смерть… сдохнуть в компостной яме. Глупее, Макс, и придумать нельзя.

Я понял, что от Кузьмича не откручусь, да и контакт с соседями лишним не будет. Всё-таки он меня почти раскусил — интересно, как? Сам не понял. «Непростой ты», говорит. Ну и он, похоже, тоже непростой.

— Заходи, падай на диван, — махнул он рукой.

Он подвинул низкий столик на колёсиках, выставил стопки. Достал банку солёных груздей, ловко нарезал, смешал со сметаной, присыпал укропом и лучком. Нарезал колбасу.

— Царская закуска, — облизнулся Кузьмич. — Давай-ка ты наливай. У меня одна рука после падения не работает, а вторая трясётся.

Я разлил.

— Ну, за знакомство, что ли.

Дзинь — чокнулись, выпили.

— Ух, хорошо пошло, — дед занюхал рукавом тельняшки.

Я потянулся к груздям, но хозяин хлопнул меня по руке:

— Отставить, боец! После первой не закусываем, наливаем вторую!

Я разлил по второй.

Кузьмич поднял стопку и торжественно произнес:

— Чтоб у нас всё было, и нам за это ничего не было! А если и было — то только в радость, и чтоб вспоминалось с улыбкой, а не в казенном доме!

Отточенным движением он залил в горло вторую, опустошил залпом, зажевал хрустящим груздем, подмигнул и пробубнил с набитым ртом:

— А главное — чтобы утром помнили, с кем пили, и не стыдно было руку пожать. Хе-хе!

Мы с Кузьмичом сидели, разговаривали о всяком. Он, щурясь от солнышка в окне, крутил самокрутку прямо на столе, ловко отрывая из газеты полоску, насыпая табак, закручивая и подлизывая край.

— На-ка, попробуй, — протянул он. — Фронтовой махорочки.

Самокрутка задымилась.

— Да не курю я.

— Так ты не кури, ты попробуй, — подмигнул он.

Я сделал затяжку и тут же едва не выплюнул лёгкие. Горький, крепкий дым обжёг горло и нос, глаза заслезились.

— Эх, молодо-зелено… — Кузьмич хлопнул меня по спине, а сам хмыкнул. — Ну, наливай еще.

— Так кончилось, — показал я на пустую бутылку.

— Эх… — он откинулся, потер подбородок. — У бабки где-то медицинский спирт был… Пойду, пошукаю.

Он ушёл в соседнюю комнату, а я поднялся, потянулся и прошёлся взглядом по обстановке. Подошёл к окну, за шторой тихо шуршала ветка яблони. И тут взгляд зацепился за небольшую выцветшую фотографию в простой деревянной рамке на стене.

На снимке — молодой Кузьмич, с прямой осанкой, в плечах шире, чем сейчас, рядом с молодой женщиной. Лицо у неё — открытое, с мягкой улыбкой. Видно, что снимок старый, ещё чёрно-белый. Но меня зацепило не это — рубашка на Кузьмиче. Ткань, крой… Очень уж напоминала форменную.

Я снова невольно подумал: Кузьмич явно не так прост.

Подошёл к шкафу — старый, с округлыми углами, сделанный то ли из толстой фанеры, то ли из цельного дерева, с потемневшими от времени дверцами. Советская работа, крепкая, на века. Замочек уже для виду — давно не работал.

Щель в дверце пропускала тонкий блик, будто что-то внутри отражало свет. Светилось золотом. Я распахнул створку и застыл.

На вешалке висел парадный мундир сотрудника КГБ СССР. Китель цвета морской волны с васильковыми кантами по обшлагам, васильковыми петлицами с золотой латунной окантовкой. На плечах золотом сверкали майорские погоны. На груди — три ряда медалей.

Ого… Товарищ майор…

Я медленно провёл пальцами по ткани и вдруг почувствовал, что Кузьмич — свой. Служивый…

Я тихо прикрыл дверцу шкафа, чтобы не выдать своё любопытство, и вернулся на диван. В этот момент из комнаты и показался Кузьмич — шаг понурый, в руках пусто.

— Нема спирту, — развёл он руками. — Может, в магазин по-быренькому махнём, а?

— Не, я за рулём выпивши не езжу, — подмигнул я. — Да и пора мне уже.

— Ну ладно… — Кузьмич потянулся, зевнул. — Я тоже сейчас сиесту устрою, дреману маленько, на полфёдора.

Телевизор в углу тихо бормотал, выдавая какие-то новости вперемежку с рекламой. Кузьмич уже устраивался на диване, но, приоткрыв один глаз, кивнул:

— Ты давай, заходи. Спасибо ещё раз тебе, Макс.

— Слушай, — сказал я на ходу, — а «Москвича» что, не продашь?

— Не… Он же мне как друг, — Кузьмич даже погладил воображаемый руль. — Но ты, если что надо, бери. Только заправляй, а то жалко конягу железную. Простаивает в гараже, ржавеет… Так хоть проветриваться будет.

— Ну ладно, с меня магарыч, как говорится.

— Сочтёмся, — махнул рукой КГБшник в отставке и зарылся в плед.

* * *

Монотонным, чуть раздражающим рингтоном запиликал мой мобильник. Номер незнакомый. Странно… Симка-то новая, о ней только Кобра знает, а её цифры я бы опознал. Кто это может быть?

Я взял трубку, нажал кнопку приёма, прижал к уху, но молчал.

— Алло, алло… — донеслось в динамике. — Макс, это я. Шульгин.

— Коля… — сонно отозвался я. — А ты откуда… ты как вообще?

— Оксана Геннадьевна дала твой номер. Это моя левая симка и левый телефон, можешь разговаривать.

— И кто ещё мой номер знает?

— Ой, Макс, прекрати. Только я и Кобра. А ты что, мне не доверяешь?

— Доверяю, конечно, — легко согласился я.

Шульгин что-то там побухтел, пошуршал и выдал:

— Ты чего, спишь что ли? Белый день на дворе.

— Да что-то… — я сел на кровати, потёр лицо. — Прикорнул немного.

Застолье с Кузьмичом располагало к сиесте. Вот я и прилёг. Да и свежий воздух, дачка — всё это расслабляет организм.

— Ну, Макс, ты даёшь. Весь отдел на ушах стоит, а ты спишь! Бульдог тебя ищет, обыски провёл, но ничего не нашёл.

— Ну и хорошо. А ты чего, уже выздоровел?

— Да какой там… Оксана говорит, свои люди нужны, чтобы тебя вытаскивать. Из больнички вот сбежал, на «домашнее» лечение. Тут у меня сиделка своя есть… — в голосе Коли зазвучала самодовольная нотка. — Медсестричку одну в больнице склеил, наведывается ко мне. Помогает молодому организму во всех смыслах. Ха!

— Ну ты же звонишь не ради того, чтобы похвастаться своими амурными достижениями, — проворчал я.

— Нет, конечно. Дело серьёзное, Макс. Ты должен это знать. Было ещё одно убийство. Возле гостиницы на въезде нашли труп. Без головы.

Я насторожился.

— Опять девушка?

— Нет. На этот раз мужик. И какой! Пробили ДНК и отпечатки в базе. В розыске. И статья… Ух! Заказные убийства. Гастролер явно.

— Наш городок… — протянул я. — Мекка для киллеров, гляжу.

— Неспроста всё это, Макс. Сначала тебя взорвать пытались, потом Бульдог тебя закрыть хотел. Теперь киллер нарисовался, да только его тут же пришили. Трупы эти, опять же… Почерк один и тот же. Тело растерзано, без ножа.

М-да. Я в задумчивости потёр подбородок, будто мог активизировать этим осоловелые мозги.

— Что за оборотень у нас завёлся…

— Оборотень, не оборотень… Плакать по киллеру никто не будет. Но всё равно убийство — преступление, хоть жертва и гнида. Нам всё разгребать. Ты главное — затихарись, не высовывайся. Я даже не буду спрашивать, где ты.

— А я уж думал, ты в гости ко мне приедешь, медсестёр привезёшь, — улыбнулся я.

— Это же палево, Макс, — возмутился Шульгин.

— Шучу, шучу… — хмыкнул я. — Есть еще какие-нибудь новости?

— Есть. На месте нашли джип убитого. В нём кейсы под оружие, но пустые.

— М-м-м. Кто-то стволы забрал. Значит, оборотень у нас с головой. Не зверь.

— Человек, да. И я даже знаю, кто.

— Ну?

— На месте обнаружили кровь ещё одного человека. И гильзу — 9×19 мм. Видимо, киллер отстреливался и ранил нападавшего. Мы кровь прогнали по базе ДНК… Ты не поверишь.

— Коля, давай уже, не томи. Что за театральные паузы, ты же не Достоевский.

Мой собеседник даже прочистил горло перед тем, как выдать свою реплику.

— Это кровь Дирижёра, Макс.

— Да ну на хрен! — я резко вскочил с кровати. — Дирижёр в городе?

— Да. Вот поэтому и звоню. Будь осторожен. Возможно, он попытается выйти на тебя.

— Так это он, что ли, головы отрывает? Как такое возможно?.. Хотя, да… я помню, как он, под препаратами, в подвале офиса Валькова раскидал спецназовцев, как тряпичных кукол.

— Ну вот… — хмыкнул Коля. — Прогрессирует наш зверь. Так что смотри в оба, Максим.

* * *

Профессор Ландер сидел в своей подземной лаборатории — низкий потолок, крашеные бетонные стены, ровный гул вентиляции. На столе перед ним лежал толстый журнал в потёртом кожаном переплёте. Ландер склонился над страницей и аккуратно выводил строчки. Он так и не смог до конца приучить себя к компьютеру: экран вызывал раздражение, а клавиатура казалась чуждой. Перо и бумага — вот чему он доверял свои мысли и расчёты.

То, над чем он работал, в его глазах было не просто исследованием — это был прорыв. Он не сомневался в гениальности своей работы. Уверенность, что именно он изменит представления о границах психологии и психотерапии, питала его упрямство.

Резкий звонок телефона нарушил тишину. Ландер взял мобильник, спокойно произнёс:

— Я вас слушаю.

— Добрый день, — отозвался металлическим тоном Инженер. — Что же вы творите, профессор?

— Что такое? — Ландер поднял брови, но не допустил в голос недоумения.

Только вежливый интерес.

— Мой человек, который прибыл к вам для помощи в устранении Ярового, мёртв.

— Вот как?.. Какая неприятность, — профессор произнёс это так, словно комментировал дождливую погоду.

— Не делайте вид, что вы об этом не знали.

— Извините, господин, Инженер, а с чего мне это знать? — Ландер покрутился на лабораторном стуле.

— Потому что его убил ваш подопечный. Савченко.

— Что?.. Не может быть! — Ландер изобразил неподдельное изумление, будто собеседник мог видеть его мимику через связь.

— Советую не шутить со мной, профессор. На месте происшествия обнаружена кровь Дирижёра. Мой источник уверен в этой информации.

— Ваш источник? Значит, у вас есть свой человек в местных правоохранительных органах?

— Это неважно. У меня есть люди везде. Важно другое — как вы объясните этот казус?

— Случайность, — профессор произнёс ровно. — Я ведь предупреждал: препарат имеет побочный эффект. С ростом физических показателей усиливается и агрессия. Её нужно выпускать. Я даю пациенту возможность… выплеснуться. Он забирает никчемные жизни, и это только ускоряет прогресс.

— Случайность?

— Это действительно так. Если держать Дирижёра взаперти, прогресс замедлится, а сам он может «перегореть». Вы же сами сказали, что вам нужны результаты.

— Мне нужны управляемые люди и конкретные результаты.

— Мы пока на середине пути. Всё идёт по плану. Такие вылазки — необходимая часть процесса.

Ландер выпустил ручку из рук, будто боялся её сломать.

— Но почему именно в этой вылазке Дирижёр столкнулся с моим человеком, который должен был вас охранять и устранить Ярового?

— Нелепая случайность. Раз в год, как вы понимаете, и палка стреляет. Я действительно не знаю, как это вышло.

В трубке повисла пауза, потом Инженер сказал:

— Хорошо. Будем считать, что я вам поверил. Я пришлю вам другого человека, чтобы устранить проблему. Чтобы убрать мента.

— Нет. В этом больше нет необходимости. В новостях передали — он сам в розыске. Нам повезло. Я справлюсь без посторонней помощи.

— Странно… Совсем недавно вы утверждали, что он особенный и представляет серьёзную угрозу для ваших исследований.

— Господин Инженер, мы все, бывает, ошибаемся, — Ландер при этих словах добродушно улыбнулся.

— Хорошо, — сухо сказал Инженер. — Работайте. Но помните: таких случайностей я больше не прощу.

— Да, да, конечно.

— До связи, — отрезал Инженер и отключился.

Когда связь с Инженером прервалась, Ландер медленно положил телефон на край стола. Развернулся на скрипнувшем лабораторном стуле к стене, у которой стоял старый диван.

На нём сидел Дирижёр. По пояс голый, с плотной повязкой на животе, туго стянутой стерильным бинтом. Под загорелой кожей перекатывались мышцы — сухие, рельефные, будто выточенные из бронзы.

На низком железном столике перед ним лежало всё оружие, которое он вынес из джипа Сергея. Дирижёр с щепетильной аккуратностью перебирал свои трофеи. Слышались сухие щелчки металла.

Ландер усмехнулся:

— Ну что, мой мальчик? Похоже, Инженер поверил в нашу басню. Ты молодец. Сработал чётко… жаль только, что оставил свою кровь на месте происшествия. Но не без этого… В следующий раз раздобудем тебе бронежилет.

Он слегка склонил голову, глядя на свежую повязку:

— А может, и к лучшему, что тебя ранили. Я поражён: у тебя регенерация тканей феноменальная. Всё заживает так быстро, что даже моих скромных хирургических знаний хватило, чтобы тебя заштопать.

Профессор поднял палец, словно выделяя главное:

— И да, Яровой нужен мне живым. Не убивай его. Это ценный экземпляр для наших экспериментов. Найди и приведи его. Только… голову не отрывай.

Он подкатился на стуле к полке в углу. На ней, в огромных цилиндрических банках с мутноватой жидкостью, плавали головы. Лицо девушки, застывшее в последнем выражении, и свежий трофей — голова Сергея. Ландер аккуратно повернул банки так, чтобы все взгляды были направлены прямо на него.

— Я не против твоих трофеев, раз тебе так нравится… — сказал он спокойно. — Но в следующий раз, прошу тебя, сделай так, чтобы тела не нашли.

От автора:

Друзья! Новинка в жанре НАЗАД В СССР!

Хотите верьте, хотите нет, но я оказался в теле… Шурика! Того самого легендарного очкарика из гайдаевских фильмов. И не на съёмочной площадке, а в самом настоящем СССР! В стране, народ которой ещё верит в светлое завтра.

Теперь у меня есть знания будущего, голова на плечах, а скоро появится и доступ к людям, от которых зависит ход истории.

ЧИТАТЬ: https://author.today/reader/476181

Глава 21

Мобильник затрезвонил так резко, что я чуть не подпрыгнул. Да что ж за день такой — один звонок за другим, будто симку я и не менял. Подошел и прикрыл дверь дачного домика, щёлкнул изнутри замком. На экране высветилось — «Грач».

— Алло, — ответил я.

— Максим, — в голосе Руслана сквозило напряжение, — нездоровый тут кипиш начинается.

— Что там?

Я понимал, что по ерунде он звонить не будет, уж точно не теперь.

— Помнишь, ты просил меня держать ухо востро и поглядывать за Бульдогом? Через Зинку.

— Какую Зинку? — соображал я.

— Ну, из Большого Круга…

— А-а… Которая уборщицей трудится?

— Да… в Следственном комитете подрабатывает. Я её проинструктировал, чтобы вполуха слушала, что творится. Так вот… сегодня она услышала, как этот следак московский, Сметанин, раздавал указания по телефону по поводу намечающейся облавы. По ходу, тебя обложить хотят.

Я прошёлся по комнате, утрамбовывая в движения новую информацию.

— И ты уверен, что это по мою душу?

— Макс, ну, понятно, он твою фамилию не называл. Зинка не всё разобрала, она-то в коридоре стояла, но говорит — голос у него был взвинченный. Кричал, что нужен ОМОН, чтобы обложить всё и не дать уйти подозреваемому.

— Так, может, речь шла о ком-то другом?

Не хватало нам ещё взбаламутиться на ровном месте.

— Да перестань… Сейчас весь город на ушах, все тебя ищут. А Сметанин, как ты сам говорил, здесь у нас копает только по делу Валькова. И по тебе. Он же тебя уже к его группировке пришил, как подозреваемого.

Я помолчал пару секунд, потом сказал:

— Ну да, похоже, облава по мою душу. Только вот как он узнал, что я на даче твоего друга заныкался?

— Хрен его знает. Но я бы на твоём месте уже рвал когти оттуда.

— Вот, блин… только привык, днем кимарю, с соседом познакомился.

— С каким ещё соседом?

Я махнул рукой, как будто Руся мог меня увидеть.

— Тут дедок рядом живёт.

— А, Кузьмич… мировой мужик. Но хитрый. Ты аккуратнее с ним.

— Мы уже с ним в небольшую переделку попали, проверил его. Свой человек.

— Слушай… А он сдать тебя мог?

Я прикинул так и сяк, но слишком долго не думал.

— Теоретически — мог. Он бывший КГБшник.

— Кагэбэ-э-эшник? — удивился Грач. — Он мне про это не говорил.

— Мне тоже. Но я же опер, сам узнал.

В принципе, дед не особо прятался, но тут действительно сработала, скорее, моя чуйка опера. Или того, на кого ведут охоту? Не так важно, главное — результат.

— Ладно. Хочешь, я приеду за тобой?

— Не надо, у меня есть на чём уехать.

— Давай, — выдохнул Грач. — Вали оттуда, Макс, побыстрее.

— У меня ещё есть время, пока они там спецназ соберут, пока доедут. Они же не знают точный адрес, — я сощурился и переспросил: — Да?

— А может, знают. Если это именно Кузьмич тебя сдал — то знают.

— Не думаю. Если бы знали, тут уже стояли бы подручные Бульдога. Ты бы и набрать мне не успел.

Значит, донесла другая птичка.

— Хрен его знает… Ладно, дуй ко мне на хату. А там подумаем, где тебя спрятать.

— Скоро буду. Только прятаться я не привык.

— Ой, Макс! Что как маленький? Сейчас такие времена, что лучше затихариться, — вздохнул Грач.

— Странно, что никто из моих не предупредил, — озадаченно проговорил я. — Ни Кобра, ни Коля Шульгин. Им-то должны были спустить…

— Видать, Бульдог не доверяет местным ментам и решил действовать наверняка.

— Логично, — кивнул я и подумал, что действительно пора сматывать удочки из этого тихого местечка. — Всё, пошел манатки собирать. И стволы ныкать. До связи.

* * *

Леший сидел в старом тёмно-зелёном внедорожнике, припаркованном в тени напротив офиса Ландера. Он раздобыл новые колеса, в очередной раз. Менять машины приходилось часто, чтобы не погореть по глупости, когда могли срисовать модель или госномер случайные свидетели.

Мотор был заглушен, внутри стоял густой запах сигарет. Эта работа его раздражала: торчать часами, наблюдая за профессором, будто он престарелый охранник при торговом центре. Тьфу!

Нет, было еще у него задание куда интереснее — убрать молодого мента. Вот там можно было бы поработать по-своему. Во только пока не срасталось.

После провала со взрывом, когда всё пошло не так, Яровой пропал, словно в воду канул. Источник в органах говорил, что тот теперь в розыске, вне закона. А если залёг на дно — ищи ветра в поле. Одно дело, когда человек живёт обычной размеренной жизнью: можно вычислить маршрут, подкараулить, сделать своё дело — тихо или громко, как пойдёт. Но тут… придётся самим выцарапывать его из норы. Эх…

Телефон на приборной панели зазвенел. Леший глянул на экран и скривился, пробурчал:

— Лёгок на помине…

Тот самый «Источник». Недолюбливал он этого типа: тот всегда считал себя вправе указывать, что делать.

«Слишком много у меня начальников», — мрачно подумал Леший. — «Но, кроме Инженера, я никого не признаю. Приходится мириться. Всё-таки с этим мы в одной упряжке».

— Да, — буркнул он в трубку, не скрывая раздражения.

— Это я, — послышался голос.

— Понял. Говори.

— Слушай внимательно. Задание по ликвидации мента Инженер не отменял.

— Знаю. Занимаюсь. Но он, может, уже из города смылся.

— Не смылся. Он на дачах, в районе пятого километра. Залёг там.

Леший опять скорчил недовольную рожу.

— Откуда инфа?

— Не задавай глупых вопросов. Информация железная. Сейчас готовится операция по его захвату. Скоро там будет спецназ. У тебя час-полтора, чтобы найти его первым и убрать. Инженер не хочет, чтобы он попал в руки ментов.

— А что там, свет клином на нём сошёлся? Пусть бы менты его брали.

— Есть опасения, что выкрутится, — голос на том конце стал жёстче. — Проект под угрозой из-за него. Он вычислил Мехельсона. Настоял на повторной экспертизе крови, когда Ландер наследил, и в крови подопытного по кличке Кабан нашли остатки распадающегося вещества. Того самого. Это плохо. Пока кроме него никто не врубился. Если выкрутится и даст инфе ход — проблемы будут у всех. Он — цель номер один.

— Ясно… — тяжело выдохнул Леший.

— К тебе подъедет мой человек. Вместе прочешете дачный массив.

— Легко сказать, — присвистнул он. — Там домов — тьма. Как я буду спрашивать: «А тут не живёт ли такой-то?» Что, в участкового переодеваться? Это же время.

— Есть запись с регистратора патруля ГАИ. Они останавливали бежевый «Москвич». Отпустили. Потом, когда уже раздали ориентировку с фотографией, один из сотрудников сказал, что видел его. Скоро в посёлке будут менты. Я тебе скину запись. Ищите бежевый «Москвич». Где он — там и объект.

— Понял. Но я работаю один. Или с проверенными.

— Не обсуждается, — отрезал собеседник. — Это приказ Инженера. Яровой опасен и хитер. Мой человек тебе поможет.

— Он точно надёжный?

— До конца доверять даже самому себе нельзя, — звякнул ехидцей голос, не теряя твёрдости. — Но это не важно. Твое дело сделать всё быстро. Повтряю — это приказ.

— Приказ… — процедил Леший. — А кто ты такой, чтобы мне приказывать?

— Я — глаза и уши Инженера в Новознаменске. Работай, Лёша. Работай.

— Не называй меня Лёшей! — рявкнул он, но в ответ уже был слышен только короткий гудок отбоя.

Лёший сжал телефон в ладони, глянул в сторону офиса Ландера и выдохнул сквозь зубы:

— Ладно… посмотрим, кто кого.

* * *

— Привет, Кузьмич, — я шагнул в домик соседа.

Тот лежал на диване, в руках — книга в потёртой обложке. Буквы на корешке выцвели, но я успел прочитать: «Записки разведчика» Николая Кузнецова. Ну да, для отставного КГБшника самое то — и память о службе, и ностальгия.

— О, сосед, — поднял он глаза от страниц. — Здорово. А ты чё это, с рюкзаком? Рубашку новую надел, джинса… У меня такая же была. В город, что ли, собрался?

— Собрался, вот, зашёл попрощаться. Кончилась, похоже, моя здесь побывка.

— Эх… жалко. Уезжаешь, значит? А когда вернёшься?

— Да не знаю.

— Ну, ешки-матрешки. Я же тебе даже Нюрку не показал.

— Как-нибудь в другой раз, — улыбнулся я. — Слушай, Кузьмич, продай машину.

— Эх, Макс… не продаётся она. Хоть сколько предлагай.

Сказано было довольно решительно, но меня это не остановило.

— Ну, вначале скажу — полмиллиона.

— Сколько⁈ За такую рухлядь — полляма? Да, конечно, забирай!

Я достал пачку и отсчитал. Кузьмич принял деньги, хмыкнул:

— Чувствую себя жуликом. Перекупом.

— Почему? У нас честный уговор, — усмехнулся я.

— За такие деньжищи ты мог бы и нормальную тачку взять. Хотя что это я, «Москвич» — самая нормальная тачка, — улыбнулся он.

— Ну да, ну да, — кивнул я, а про себя подумал: за полмиллиона нормальную точно не купишь.

Да мне и не надо нормальную. Мне нужна неприметная. Пенсионерская. Самое то.

Мы вышли во двор. Кузьмич подошёл к машине и погладил её по крылу:

— Эх, прощай, моя ласточка… Сколько ж я на тебе баб перевозил, счастье моё. Ушла эпоха. Тимофей Кузьмич ушёл из большого секса… И ты прощай.

— Да ладно тебе, — сказал я. — Это ж всего лишь железяка.

— А, ничего ты не понимаешь. Сорок годков я с этой железякой. Ты его береги.

— Да что ему будет? — нарочито уверенно хмыкнул я. — Танк же на колёсах.

— Это да. Пороги подварить, движок подшаманить — и будет как новенький, — мечтательно произнёс дед.

Ему дай волю и здоровья — он бы сам и занялся.

— Ладно, что ты цену набиваешь. Мы уже рассчитались.

— Да я так… друга похвалить. Он же мне как родной.

Он глянул на меня внимательно:

— А ты чего задумал на лыжи встать? Случилось что-то?

— Может, и случилось.

Я не стал его обманывать, просто дал понять, что говорить об этом не буду.

— Ладно, не лезу. Не хочешь рассказывать — не надо. Созреешь — сам скажешь. И это… будешь мимо проезжать — заскакивай. Дорогу знаешь. Я тут почти до зимы, пока морозы не ударят.

— Ладно, заскочу, — искренне пообещал я.

Мы крепко пожали друг другу руки. Я сел за руль, завёл мотор. Старенький «Москвич» дёрнулся, загудел, и я выехал со двора, оставив Кузьмича стоять у калитки.

* * *

Колымага, кряхтя и покачиваясь, шла по дачным ухабам, руль в руках отдавал тряской. Я одной рукой удерживал машину на курсе, другой вытащил из кармана трубку и набрал Оксану.

— Алё… Макс, привет, — её голос в динамике был чуть сбит. — Сейчас, погоди секунду.

В трубке донёсся быстрый цокот каблуков, потом сухой щелчок замка. Похоже, закрылась в кабинете.

— Ну ты как? — спросила она чуть тише, знакомо скрипнуло ее кресло.

— Что нового? — перешёл я к делу. — Хотел спросить, что там по мою душу готовят. Слышал, что спецназ подключать собрались.

— Да? Когда?.. — выдохнула Кобра.

— Ты у нас начальник угро, вот хотел у тебя спросить. Грач звонил, сказал, что есть такая тема.

— Блин, да я ничего не знаю! — в голосе Оксаны проскользнула злость. — Нам никто ничего не говорит. Вот что за херня творится… Не доверяет Бульдог. Ты-то как?

Я ответил ей кивком, понимал, что она всё услышит по голосу.

— Ты не переживай, — усмехнулся я, — Волк уже покинул нору. Еду в надёжное место.

— Фух… слава Богу. Ты сейчас где?

— Пока ещё в дачном массиве.

— Будь осторожней. Вчера посты выставляли, дополнительные силы сгоняли. Сегодня, вроде, тишина… Мордюкова нашего проверка затюкала. Он уже бледный ходит, готов на пенсию свалить хоть сейчас.

— Скажи ему — пусть в больничку сляжет, с давлением.

— Что-то непонятное творится, — продолжила Оксана, — Отдел переворачивают вверх дном. Всё перерывают.

— А что по Бульдогу?

— Глухо. Я выходила на него, предлагала помощь в оперативном сопровождении дела. Он вежливо отказался — вообще от всех местных. Не доверяют нам.

— Ну понятно… — я криво усмехнулся. — Кадровик скурвился, старший опер — в розыске. Но могли бы и областных ОСБ-шников притянуть, хоть они и остолопы.

— Видишь… много «но». Бульдог непрост. Не хочет проколоться на мелочи.

— Херово. Ну да ладно. Будем работать с тем, что есть.

— Макс, не лез бы ты, — с тревогой произнесла Кобра. — Заляг на дно.

— Оксана, не переживай. Со мной всё нормально. Не в таких передрягах бывал.

— Да когда ж ты успел в передрягах побывать?

— Было дело, — отмахнулся я. — С тем же Вальковым замесы помнишь? Тоже круто было.

— Ну да… — протянула Кобра, и тут в трубке раздался стук.

— Минуту! — рявкнула она куда-то в сторону. — Я занята.

— Всё, Оксана, работай. До связи.

— Пока, Макс.

Связь оборвалась, и в салоне снова остались только урчание двигателя да скрип подвески на ухабах.

Я катил по узкой грунтовке, и в голове вертелся один вопрос — как, чёрт побери, Бульдог меня здесь вычислил?

Может, тот автопатруль, что отпускал меня на дороге, опомнился и вспомнил физиономию? Вполне возможно. Если бы знали точный адрес — уже сидели бы у ворот, а если не видно — значит, пока что работают по наводке.

Ну, ладно. Есть у меня мысли, как выкрутиться. Сейчас главное — добраться до квартиры Грача без лишних приключений и непредвиденных встреч.

Я выехал за пределы дачного посёлка. Дальше тянулась одна-единственная дорога — утрамбованный проселок. Позади остались серые заборы и покосившиеся калитки. Справа поляна перемежалась низкорослым леском, слева поля уходили в сторону трассы. Так дорога шла несколько километров, выводя прямо на магистраль в город. Главное, чтобы на выезде не стоял наряд — второй раз так, как с теми гаишниками, вряд ли повезет.

Оружие я оставил на даче. Спрятал надёжно: закопал в дальнем углу участка, завернул в промасленную мешковину, сверху — два слоя плотного полиэтилена. Когда всё уляжется, вернусь за ним сам или пошлю Грача. Если на меня действительно готовят ментовскую облаву, лучше встретить её «чистым». От остальных обвинений, может, и отобьюсь, а вот нелегальный ствол на кармане — это уже железный срок. Да и стреляться с ментами я не собирался — всё-таки сам мент, хоть и старой закалки.

До города бы добраться. Всего ничего…

Впереди, в клубах пыли, показалось что-то смутное. Через пару секунд я разобрал очертания зелёного внедорожника. Старый, с тусклыми, как хмурые глаза, фарами. Машина определённо не из числа дачных — на картошку на таких не ездят. Но и на служебную МВДшную технику он тоже не был похож.

Я невольно напрягся, глядя, как он быстро приближается, и не спускал с него взгляда. Солнце било прямо в лобовое стекло, отбрасывая в глаза белые блики, из-за чего разглядеть водителя было невозможно.

И тут, когда мы почти поравнялись, внедорожник резко рванул влево. Машину повело прямо в мой борт. И совсем не случайно.

— Вот сука… — выдохнул я сквозь зубы. — Похоже, за мной.

КОНЕЦ ЧЕТВЕРТОГО ТОМА!

ЧИТАЙТЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ: https://author.today/work/479349

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Последний Герой. Том 4

Content

Последний Герой. Том 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene