Коллектив авторов

Детектив к осени

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Александр Рыжов

Что-нибудь, кроме дождя

Случилось это глубокой осенью.

Погода стояла неприятная, стылая, в Ленинграде уже и снег раза два выпадал, но быстро стаял, образовав грязные лужи, отнюдь не вязавшиеся с величественной эстетикой города. Женщины все чаще надевали модные в конце семидесятых шапки с длинными, ниже плеч ушами и пальто в клеточку, а мужчины еще храбрились, ходили в плащах и куртках, под которыми у многих стыдливо скрывались теплые вязаные свитера.

И вот в эту промозглую, нагонявшую уныние пору группа подпольных рок-музыкантов отправилась на гастроли в соседнюю Псковскую область – тайно, без официальных разрешений и согласований с властями. Просто у набиравшего популярность ленинградского рокера, известного под творческим псевдонимом Мигель, периодически появлялись то тут, то там новые знакомые, которые организовывали ему и его собратьям квартирные концерты. Иногда за выступление можно было заработать рублей шестьдесят-семьдесят, что по тогдашним меркам являлось приличной суммой.

Получив приглашение из псковского городка Гдова, Мигель оповестил своих приятелей, и из них составилась делегация. Помимо главной звезды, в нее вошли бесшабашный панк по кличке Хряк и двое пока еще малоизвестных, но считавшихся весьма талантливыми рок-исполнителей. Одним из них был Шура Давыденко, в миру работник жилищной конторы, а по призванию – ярый поборник регги и новой волны. Компанию ему и остальным составила Анка, студентка Института инженеров водного транспорта, которая в свободное время назло соседям по коммуналке сочиняла психоделические баллады.

Ради гастрольной поездки, чтобы не ловить попутки и не грузиться в них с гитарами и батареей пивных бутылок, Шура Давыденко позаимствовал на работе служебный микроавтобус. Это был надежный польский агрегат, производившийся в городе Ныса и получивший в советском обиходе прозвище «Нюська». Его очень любили в СССР и закупали тысячными партиями.

Жэковская «Нюська» числилась в ремонте, но Шура благодаря своим связям устроил так, что ремонт завершился на трое суток раньше оговоренного с начальством срока. На эти дни автобус, по бумагам стоявший в автомастерской, перешел в хозяйственные Шурины руки.

Всей четверкой скинулись на бензин. В начале 1978 года автомобильная горючка в стране подорожала в два раза, но и по новым ценам выходило терпимо: литр семьдесят шестого стоил пятнадцать копеек. По трассе расстояние между Ленинградом и Гдовом составляло около двухсот тридцати километров, но Шура заверил, что знает более прямую дорогу, которая позволит сократить путь километров на тридцать.

Съездили чудесно. Четыре квартирника прошли на подъеме, каждый из музыкантов старался в меру сил и дарования. Анка опасалась, что в провинциальном городке, где народу проживает всего тысяч пять, любителей рока не найдется совсем, но Мигель знал, на что подписывался. Публики всякий раз набиралось человек по двадцать – для квартирников показатель более чем достойный. Как потом сообщил компаньонам Мигель, присутствовали не только местные, но и приезжие из других городов и весей Псковщины. Люди приобщались к современной культуре, и гастролеров это радовало. Выручку они собрали солидную: вышло по полтиннику на человека, и это уже с вычтенными расходами на еду, выпивку и топливо для «Нюськи». Почти половина Анкиной институтской стипендии.

Мигель лабал забористые рок-н-роллы, Шура Давыденко удивлял аудиторию карибскими ритмами в стиле Боба Марли, а дикарский вокал Хряка перемежался и контрастировал с лиричным пением Анки. Словом, коллектив звучал разнопланово, что пошло концертам только на пользу.

Обратно выехали воскресным вечером. Шура надеялся к ночи добраться до Ленинграда, на следующее утро встать пораньше, отмыть микроавтобус от дорожной грязи и пригнать его в жилконтору как будто прямиком из мастерской.

Поначалу все шло нормально, но уже на территории родной Ленинградской области, в Сланцевском районе, они сбились с пути. Дороги здесь, как писал когда-то Гоголь, расползались, словно раки, высыпанные из мешка. В темноте Шура быстро дезориентировался, его хваленое знание коротких путей не сработало, «Нюську» занесло сначала в Козью Гору, а потом населенные пункты закончились, вокруг мелькали исключительно леса и покосившиеся столбы.

Напрыгавшись по ухабам, микроавтобус заглох. Окрест царила темень, хоть глаз выколи. Небо затянуло тучами, не видно было ни луны, ни созвездий, и вдобавок оттуда, из провисших облачных брюх, сыпался мелкий секущий дождь.

– Твою за ногу, – меланхолично выговорил Хряк, выглянув из автобуса. – Придется до утра куковать.

– Хорошо, если до утра, – уточнил Шура со свойственной ему педантичностью. – Еще неизвестно, что с мотором.

Заниматься ремонтом в непроглядном мраке не представлялось возможным. Нечего было и рассчитывать на то, что кто-то поедет мимо и поможет. Местность, судя по всему, была необжитой, сквозь просветы в наполовину облетевших деревьях не проглядывало ни единого огонька, который мог бы свидетельствовать о близости жилья.

– И где мы? – уныло промолвила Анка, взирая из автобуса на дождевые струйки, бежавшие по стеклам.

– Да кто ж его знает, – изрек Мигель. – В этой самой… Короче, очень глубоко. – И обратился к Шуре: – Ты куда нас завез, Сусанин?

Шура пожал плечами. Он был отличный парень и музыкант первостатейный, но с топографией не дружил. Только тут до всех дошло, какого дурака они сваляли, доверившись его лоцманскому чутью. Но назад не отыграешь, следовало думать о том, как скоротать время до утра.

На худой конец, можно было переночевать в автобусе. Спать на сиденьях неудобно, зато есть защита от дождя и ветра.

– Как рассветет, осмотримся, – вслух рассуждал Мигель. – Мы же не в тайге, должны быть поблизости какие-нибудь деревухи. Попросим в совхозе трактор, вытащим нашего бегемота из болота, загоним в МТС…

– Меня на работе убьют, – пожаловался Шура. – Узнают, что я «Нюську» без спроса взял, да еще и сломал… Хоть совсем в город не возвращайся.

– Это не ты ее сломал, это она сама сломалась, – философски заметил Хряк. – Если что, вали все на автомастерскую. Халтурщики, починили тяп-ляп. Ты ее после ремонта обкатать решил, а она опять кирдыкнулась.

– Ничего себе обкатать! А в тмутаракань меня ветром занесло или как?

Не нравился Шуре такой расклад. Он, кровь из носу, хотел попасть в Ленинград до начала утренней смены. И желательно с исправным автобусом.

– Что ты предлагаешь? – спросила Анка. – Идти сейчас? В потемках, под дождем?

Шура понимал, что он в меньшинстве, и глядел просительно, чуть не со слезой.

– Я могу и один сходить. Вдруг деревня за поворотом? Там, кстати, и едой разживемся, а то у нас только грамм двести ливерной на четыре рта.

Это был удачный прием. При упоминании о еде Хряк завозился, загремели пустые бутылки, сложенные в авоську у него под ногами. Бутылок было пятнадцать штук, Хряк бережно складировал их в автобусе, надеясь сдать после приезда домой. Можно было не волочь их за тридевять земель и сдать в Гдове, но по правилам каждую бутылку полагалось тщательно вымыть, выскоблить ершиком и счистить с нее этикетку. Хряк планировал заняться этим уже у себя на квартире. Пятнадцать бутылок по двенадцать копеек – итого рубль восемьдесят. Целое состояние!

– Пожрать бы я не отказался, – пробормотал Хряк. – Глядишь, и самогоном бы затарились. У трудового крестьянства всегда что-нибудь для сугрева есть.

– У тебя одно на уме, – вздохнул Мигель и поежился. – Но я бы тоже от согревающего не отказался.

В результате решили разделиться: Шура с Хряком, вооружившись фонариком на круглых, а правильнее сказать цилиндрических, батарейках, отправились в разведку. Мигель и Анка сторожили автобус и обеспечивали приятелям подсветку фарами, чтобы у них было подобие маяка.

Мигель взял гитару и стал наигрывать что-то печальное под барабанную дробь капель, стучавших о крышу автобуса. Анка достала из кармана блокнот, огрызок карандаша и в тусклом свете лампочки, горевшей в салоне, принялась сочинять текст о том, что все плохо и будет еще хуже.

Творческий процесс был в самом разгаре, когда распахнулась дверь, и в «Нюську» впихнулись вымокшие до нитки Хряк и Шура. Помимо холода и сырости они принесли с собой любопытные вести. Им удалось пройти по раскисшей дороге около километра. Ни деревень, ни поселков не попалось, но с левой стороны они разглядели очертания больших каменных строений. Это не были избы, дачные домишки или сельскохозяйственные постройки типа коровников и курятников.

– Скорее, на дворец похоже, – произнес Шура, стряхивая с плаща воду. – И на замок рыцарский.

– Вы там, случайно, не на рюмочную набрели? – уточнил с подозрением Мигель. – Откуда вам здесь дворцы примерещились?

Шура с Хряком в один голос заявили, что это была не галлюцинация.

– У меня уже два часа ни в одном глазу! – объявил Хряк торжественно. – Трезвый, как первоклассник. Даже противно.

– И что там, в этом дворце? – поинтересовалась Анка, оторвавшись от литературных упражнений.

Шура объяснил, что близко к строениям они не подходили.

– Привидений испугались? – хмыкнул Мигель.

– Кто испугался? Я? – Хряк выпятил грудь. – Я никого и ничего… У меня кеды промокли.

– У меня тоже, – поддакнул Шура. – Мы погреться зашли. Сейчас обратно двинем.

Мигель перестал бренчать и отложил гитару. Запахнул куртку и надвинул на голову капюшон.

– Двинем втроем. Хочу поглядеть, какие тролли в вашем дворце обитают. Анка, запрись в автобусе и жди.

– Вот еще! – фыркнула она. – Я с вами пойду. Вы же без меня как дети. За вами присматривать нужно.

Упаковавшись кто как мог, вчетвером вышли из автобуса. Шура запер дверь. Фары были погашены, все сочли разумным, что опустевшая «Нюська» не должна привлекать к себе внимания. Хряк на всякий случай вооружился монтировкой, и отряд двинулся по глинистому месиву, в которое превратилась проселочная грунтовка.

Хряк с Шурой в своих наблюдениях не обманулись. Действительно, прошлепав по так называемой дороге минут двадцать, промокнув и извозившись по щиколотки в грязевой жиже, все четверо увидели сбоку очертания некоего величественного сооружения.

Мигель присвистнул.

– Да тут не просто замок, целая усадьба! Вон дом, вон церквушка, а вон какие-то конюшни… Прям как у Конан Дойля: имение сэра Баскервиля в Девоншире. Только Гримпенской трясины не хватает.

– Трясин тут навалом, – просветил его Хряк. – Наша область вся на топях стоит, спасибо государю-императору…

Подсвечивая фонариком, подошли поближе. Теперь из мглы уже довольно отчетливо выступили контуры дома с готической башней и церкви с трехэтажной звонницей. Подход к сооружениям некогда преграждал забор с ажурными решетками, но от него остались только ржавые фрагменты, согнутые, скрученные спиралями и не соединенные между собой. На месте ворот высилась арка без каких-либо створок. Через нее и прошли.

Все молчали, опасливо озираясь. Лишь Анка проявляла живой интерес. Она взяла у Шуры фонарик, и желтое пятно света заскользило по щербатым стенам.

– Я знаю, где мы! – воскликнула она. – Нам на лекции по краеведению рассказывали…

– В вашем Транспортном институте краеведение изучают? – усомнился Мигель.

– И еще кучу всего ненужного… В общем, эту усадьбу при Петре Первом построили. Он ее то ли денщику своему подарил, то ли адъютанту. Потом она два века из рук в руки переходила, а после революции ее забросили за ненадобностью.

Мигель осуждающе поцокал языком.

– Обидно! Культурное наследие…

Хряк беспечно отозвался:

– У нас такого наследия – куда ни плюнь. Каждую халабудину национальным достоянием объявлять – мемориальных досок не напасешься.

Шура Давыденко, вконец продрогший, лязгающий зубами, поспешил прекратить завязавшийся диспут и подошел к делу с практической стороны:

– Давайте внутрь зайдем. Может, где-нибудь крыша сохранилась, хотя бы от дождя спрячемся.

Они вошли под своды господского дома. Размеры он, по всей видимости, имел колоссальные, однако более чем полувековое отсутствие хозяев привело его в крайне плачевное состояние. Полы прогнили, краска облезла, из потолков во многих местах вывалились целые глыбы. Анка электрическим лучом тщательно обшаривала пространство перед собой, чтобы не угодить в яму или не задеть какую-нибудь шаткую ерундовину.

Наконец им повезло добраться до просторной комнаты, которая, очевидно, в былые времена служила гостиной.

– О, печка! – Шура потер озябшие руки. – Сейчас согреемся!

– Это не печка, а камин, – поправил более образованный Мигель. – И чем ты его топить собираешься? Дров нет.

– А это что, не дрова?

Шура указал на груды деревянной трухи в углах – в нее превратилась барская мебель.

Дождь в гостиную проникал сквозь три стрельчатых окна с давным-давно выбитыми стеклами, лишенных даже рам. Под подоконниками образовались лужи, но дальше, в середине комнаты и у противоположной стены, в которую был встроен камин, вода не доходила.

Анка сбросила с головы капюшон, отряхнула куртку.

– Да, давайте попробуем разжечь. Может, и теплее, и светлее будет.

Мигель оглядел помещение: лишенное декора, оно выглядело, как средневековый каземат.

– А надо ли нам здесь оставаться? Вернемся лучше в автобус. Там посуше и как-то… безопаснее.

– Ты че, сдрейфил? – хохотнул Хряк. – Лови кайф! Когда еще доведется в такой живописной дыре заночевать…

Мигель не любил, когда его обвиняли в трусости. Он холодно бросил:

– Как хотите. Я не за себя, а за вас беспокоюсь.

– Нам пока неплохо! – Хряк прошелся по гостиной; под его ногами поскрипывало каменное сеево. – Интересно, нет ли у буржуев винного погребка?

– Наверное, был, – предположила Анка. – Кто-то из бывших владельцев винокуренный завод держал. Но если они что-то у себя и хранили, то все уже давно растащено. Видишь, какая разруха…

– А вдруг?..

Оживившийся Хряк начал простукивать стены, но с одной из них посыпались отсыревшие куски кладки, и Мигель с Анкой в один голос приказали ему прекратить это дурацкое занятие.

Шура тем временем натолкал в камин килограмма три мебельной крошки и потребовал спички. Он единственный из всей компании не курил.

– Держи! – Хряк бросил ему коробок.

Зажечь влажную труху оказалось задачей не из простых. Анке пришлось пожертвовать на растопку половину страниц из своего блокнота, прежде чем в каминном жерле угнездился чахлый лепесток пламени. Шура со всей осторожностью раздул его.

Повеяло теплом, стало веселее. Отсветы огня разогнали мрак, в гостиной заколыхались причудливые сполохи. Анка выключила фонарик и вздохнула.

– Пару бы свечек для романтики…

– Ага. И шмат сала из кладовой, – добавил Шура.

– Свечи, сало… Размечтались! Их давно мыши сожрали. – Хряк взъерошил мокрые волосы, чтобы быстрее просохли. – Не сгонять ли за гитарами? Забацаем привидениям квартирник!

– Тогда, скорее, усадебник, – снова поправил Мигель. – А что? Так и ночь незаметно пройдет.

Но Шура все еще дрожал, он никак не мог согреться.

– Ну вас в баню… Опять под дождь выходить, по киселю этому шлындать… Я лучше тут побуду.

– А если и правда привидения появятся? – поддела его Анка. – Здесь, за речкой, шведское кладбище…

– А до живых людей далеко?

– Если не ошибаюсь, километрах в сорока железнодорожная станция.

– Сорок километров? – задумчиво причмокнул Мигель. – Неблизко… Как выбираться будем?

Хряк отмахнулся:

– Утром придумаем! Вы как хотите, а я за гитарой…

Он направился к выходу из гостиной. Это был дверной проем, давно уже потерявший прямоугольную форму и больше походивший на овал, а сама дверь отсутствовала.

Внезапно где-то в глубине дома послышались странные звуки: что-то шуршало и похрустывало. Хряк остановился на пороге, весь обратился в слух. Прочие тоже умолкли.

Шорох не прекращался, а затем к нему добавилось приглушенное бормотание.

– Мыши? – прошептал побледневший Шура Давыденко.

– Мыши не разговаривают, – так же шепотом напомнил ему Мигель. – И совы тоже.

– Тогда либо люди, либо нелюди, – рассудила Анка с поразительным хладнокровием. – Зря вы в призраков не поверили…

– Я и сейчас не верю! – храбро провозгласил Хряк. – Мне вообще пофиг, кто там такой. Пойду и разберусь!

Он приметил валявшуюся у камина и почему-то до сих пор не украденную кочергу. Поднял ее и зашагал во тьму коридора.

– Подожди! – Анка бросилась туда же, на бегу включая фонарик.

Мигель с Шурой не имели права оставаться в тылу и последовали за ними.

Бормотание сделалось отчетливее, уже можно было понять, что говорят между собой двое мужчин. Но слова пока еще доносились неразборчиво. Хряк, шествовавший впереди процессии, сделал своим знак: ступайте тише! Сам шел крадучись, на цыпочках, но тихо все равно не получалось – мешал всяческий хлам, валявшийся на полу. Шура наступил на какую-то железяку, она предательски скрежетнула, и голоса стихли.

Таиться уже было бессмысленно, и Хряк во всю глотку выкрикнул:

– Эй, кто тут? Выходи!

С полминуты стояла тишина. Он заорал еще громче:

– Все равно найду и уши обстригу!

– А если у них нет ушей? – буркнул Мигель.

Уши у них были, равно как и все другие, положенные человеческим особям части тела. В лабиринтах коридора гулко затопали, и из-за поворота показались двое, одетые во все брезентовое, на манер рыбаков. У них тоже имелся при себе фонарик, его свет на миг ослепил Хряка, и тот воинственно замахал кочергой.

– Вы кто такие? – спросил с недоумением один из брезентовых и осветил поочередно Анку, Мигеля и Шуру.

– Мы музыканты, – ответила Анка. – А вы?

Было ясно, что это не духи и не посланцы из загробного мира, поэтому напряжение слегка спало.

– Мы сотрудники музея, – пояснил брезентовый с фонариком. – Меня зовут Илья Викторович, а моего коллегу – Роман Николаевич.

– Очень приятно. А документы у вас есть?

Второй брезентовый, который был без фонарика, усмехнулся и вытащил из внутреннего кармана красную книжечку с золотым тиснением на обложке: «Государственный музей истории и развития Ленинграда».

– Устраивает? Заметьте, мы ваших документов не спрашиваем.

– А следовало бы! – Первый брезентовый, назвавшийся Ильей Викторовичем, прищурился. – Что делать музыкантам ночью в таком не подходящем для концертов месте?

– Мы ехали в Ленинград из Гдова и заблудились, – честно сказал Мигель. – А вот что вы здесь делаете? Ищете экспонаты для музея?

Илья Викторович улыбнулся.

– Угадали… А откуда это дымом тянет? У вас, часом, не пожар?

– Нет, это мы камин растопили. А труба старая, пропускает плохо, вот он и коптит…

Вместе с новыми знакомыми вернулись в гостиную. Хряк, видя, что обойдется без потасовки, поставил кочергу в угол и подбросил в затухающее пламя еще порцию трухи. Несколько месяцев назад он работал кочегаром в котельной, так что опыт обращения с топками у него был.

Брезентовые протянули ладони к очагу, их лица (у Ильи Викторовича с бородкой, у Романа Николаевича без) быстро раскраснелись от живительного тепла.

– Заблудились, значит? – переспросил Илья Викторович. – У нас история похожая. Мы в служебной командировке, ездим по области, приобретаем у населения иконы и разные старинные вещи, если они представляют интерес для музея. Знаете, иногда в отдаленных селах у старушек такие редкости попадаются, каких ни в одной экспозиции нет…

– Сегодня вечером рассчитывали попасть в Толмачево, а попали под дождь, – подхватил Роман Николаевич. – Дорогу развезло, машина застряла, помочь некому… Хорошо вспомнили, что рядом заброшенная усадьба. Вот, решили сходить посмотреть, нельзя ли здесь приютиться на ночь. По правде говоря, не ожидали кого-то встретить, тем более в такую непогоду.

– Не поверите, но и мы не ожидали, – пробурчал Хряк, ворочая кочергой в камине. – Думали, здесь никого нет, кроме нечисти.

– У вас какое транспортное средство? – полюбопытствовал Илья Викторович.

– Микроавтобус, – с готовностью откликнулся Шура. – Только он сломался. Не поможете починить? Мы бы вас в Толмачево забросили.

– Увы, молодой человек, мы по части механики не специалисты, – проговорил Роман Николаевич. – У нас и инструментов нет. Но можно поступить иначе. Вы поможете нам вытолкнуть нашу машину, а мы довезем кого-нибудь из вас до ближайшего села, где вы найдете умельца с гаечным ключом и отверткой.

Для Шуры, который с тоской размышлял о том, как ему влетит от начальства, это был подходящий вариант. Конечно, трудно ожидать, что в полночь найдется умелец, желающий ехать в лес и чинить в темноте автобус, но денежные знаки, заработанные в Гдове, могли сотворить чудо.

Он обратился к Мигелю и Хряку:

– Мужики, пойдем, толканем?

Они гурьбой двинулись к овальному проему, но Роман Николаевич их остановил.

– Зачем же всем мокнуть? Достаточно нас с Ильей и одного из вас. Ну, вот вы, например, – он показал на Хряка. – Вы покрепче. Илья сядет за руль, а мы с вами навалимся сзади. У нас не бронетранспортер, а легковушка, да и завязла она не слишком глубоко.

– Согласен! – Хряк застегнулся на все пуговицы, показывая, что готов к трудовым подвигам. – Где ваша таратайка?

– Возле усадьбы. Мы, можно сказать, удачно застряли, далеко идти не пришлось.

– Через десять минут вернемся, – пообещал Илья Викторович и вместе с Хряком и Романом Николаевичем покинул гостиную.

Они вышли из дома под черное беззвездное небо. Дождь стихал, превратившись в еле заметную морось. Хряку после натопленной комнаты сделалось знобко, он поджал плечи и втянул в них голову. Илья Викторович включил фонарик, чтобы освещать дорогу к машине. Роман Николаевич пропустил коллегу вперед, сам пошел бок о бок с Хряком.

Они миновали подъездную аллею, арку ворот, и Хряк разглядел на обочине легковую машину. Не соврали музейщики – она стояла совсем близко от усадьбы. Хряк взбодрился: сейчас они выкатят этот драндулет из болотистого вязла, Шура сгоняет за подмогой, и, если повезет, к утру вся компашка будет уже в Ленинграде. Хряк вообразил себе стоящую в холодильнике поллитровку сорокапятиградусной «Охотничьей», которая изумительно идет под любую закусь, и сглотнул слюну. Скорее бы уж!

Но произошло неожиданное. Роман Николаевич, шедший слева от него, вдруг развернулся и засветил Хряку кулаком прямо в лоб. Удар получился богатырским, от музейного хлюпика такого не ожидаешь. Впрочем, на хлюпика Роман Викторович как раз и не смахивал – рослый, плечистый, он больше походил на грузчика или на какого-нибудь спортсмена. Вдобавок в кулаке у него было что-то зажато для утяжеления. Хряк знал толк в драках, доставалось ему не впервые, и в нюансах мордобития он разбирался на уровне профессионала.

Он не помнил, сколько пролежал без сознания, но, должно быть, не минуту и не две. Когда очухался, первым делом ощутил, как ломит в черепушке. Искусствовед хренов! Приложил так приложил…

Хряк обнаружил себя лежащим в луже, наподобие того самого животного, в честь которого он получил свое прозвище. Со стоном и руганью приподнялся. Машина музейщиков стояла на своем месте, разве что задняя дверца была распахнута. В двух шагах от Хряка, в жухлой, прибитой дождем траве валялся фонарик. Он не погас. Хряк подобрал его, начертил лучом полукружье и увидел в соседней луже Илью Викторовича. Он тоже стонал и держался за затылок.

Хряк помог ему встать. Илья Викторович обалдело глазел на него, на машину, искал своего напарника, но не находил.

– Где он? Куда он делся?

– А я почем знаю! – огрызнулся Хряк, силясь сообразить, что здесь случилось. – Он меня по кумполу шарахнул, я и отрубился.

– И вас шарахнул? – Илья Викторович морщился от боли. – Как это он так? Хотя… он же боксер.

Хряк кивнул – вполне возможно – и задал встречный вопрос:

– А вам-то как прилетело?

– Да так же, как и вам. Нежданно-негаданно. Шел к машине, получил сзади, а дальше ничего не помню…

– Он у вас больной, что ли? С какого перепугу на людей кидается?

– Он не с перепугу. Он…

Тут Илья Викторович призадумался и миг спустя истошно завопил:

– Гаденыш!

Он метнулся к машине, сунулся в салон, стал шерудить руками в поисках чего-то, несомненно, важного. Поиски не увенчались успехом, и он с отчаянием на лице повернулся к подошедшему Хряку.

– Рюкзак! Рюкзак пропал!

– А что у вас там было? Тушенка?

– Экспонаты… Все, что мы приобрели в командировке! Он их украл!

Хряк уяснил суть произошедшего. Сослуживец Ильи Викторовича не просто так отправил их в нокаут, а воспользовался случаем и умыкнул лежавший в машине ценный груз.

– Но почему он не дождался, пока мы тачку вытолкнем? На ней бы и уехал.

– Он не умеет водить. За рулем был я.

Хряк обвел фонариком лес, обступивший усадьбу и дорогу. Днем, при свете, деревья с поредевшими кронами наверняка просвечивались насквозь, как решето, но в сумраке ночи они выглядели плотной стеной. Слабый луч не пробивал ее, она поглощала его, как черная дыра.

– И куда же его понесло? – Хряк потер вскочившую на лбу шишку.

Он попытался изобразить из себя следопыта и внимательно изучил обочину возле автомобиля. Она была истоптана ногами обоих музейщиков и его собственными. Хряку хватило наблюдательности вычленить из хитросплетения следов отпечатки коварного Романа Николаевича. Вероятнее всего, заполучив рюкзак с добром, он юркнул в можжевеловые кусты, росшие поблизости (вон и веточки на них обломаны), а потом исчез за купами берез и осин.

Хряк порыскал за перекрестьями веток, ободрал щеку, но никакой пользы не извлек. За дорожным полотном жидкая грязь кончилась, сменившись мягким моховым ковром, а на нем уже ничего нельзя было различить, тем более при тусклом освещении.

К Хряку подошел чрезвычайно встревоженный Илья Викторович.

– Мы теряем время! Надо организовать масштабные поиски…

Ох уж эти интеллектуалы… Любят выражаться пафосно, будто передовицу для газеты «Правда» надиктовывают.

– Как же их организовать, если мы не знаем, куда он умотал?

– Это да, – не стал спорить Илья Викторович. – Но нас вместе с вашими друзьями пятеро. Мы можем прочесать сразу несколько направлений.

Они вернулись в усадьбу. Машину трогать не стали – толку от нее в предстоящей погоне не было ни малейшего. Похититель не напрасно углубился в чащу – там его сложнее обнаружить и догнать. Во всяком случае, транспорт через заросли не пройдет.

Вести о происшествии взбудоражили все собравшееся в гостиной общество.

– Что хоть было в рюкзаке? – осведомился Мигель. – Самовары, прялки, граммофоны?

Илья Викторович напыжился.

– У нас серьезное учреждение, а не кружок при Дворце пионеров. Мы приобретаем только те предметы, которые представляют истинную ценность, как материальную, так и художественную. В этот раз такая удача… я бы сказал, подарок фортуны… Купили у одного пенсионера собрание украшений. Золото, уральские самоцветы. Ручная работа. Златоустовские мастера! Предки у него работали на демидовских рудниках, ему эта коллекция по наследству досталась, а передать некому, бобылем живет, бездетный. Уступил музею по символической цене, хотя мы ему честно сказали, что стоит это в разы дороже.

– Н-да… – протянул Шура Давыденко. – Где бы мне золото по символической цене раздобыть?

– Ты эгоист, – упрекнула его Анка. – Надо о благе народа думать, а не о том, как самому разбогатеть.

– А я, по-твоему, не народ? Не замечал, чтобы кто-то о моем благе заботился, кроме меня самого…

Так бы и пикировались по пустякам, но Илья Викторович, думавший прежде всего о пропаже, прекратил дискуссию:

– Товарищи, мы должны что-то предпринять! Пока разглагольствуем, этот субъект уходит все дальше…

– А что тут предпринять? Надо выкатывать вашу телегу и жать на всю катушку до ближайшего хутора, – рассудил Хряк. – Поднимать на уши мусоров… то есть эту, как ее?.. милицию. Пусть высылают людей, шерстят окрестности…

Но Мигель тотчас указал на слабые звенья этого плана:

– Во-первых, до ближайшего, как ты говоришь, хутора по такой размазне меньше, чем за час не доедешь. Во-вторых, кого ты там найдешь? Участкового, который с бодуна без задних ног дрыхнет?

– Вот и я о том же! – горячо поддержал его Илья Викторович. – Надо самим… это наш гражданский долг!

От слов «гражданский долг» рок-тусовщиков всегда мутило. Они не считали себя задолжавшими кому бы то ни было. Но ситуация складывалась такая, что от их участия или неучастия зависело, сохранят они свою честь или нет. Пофигизм тоже свои границы имеет. Будь ты хоть трижды аполитичным человеком, даже ярым оппозиционером, но если у тебя на глазах на улице гопник отнимет карманные деньги у дошколенка, пройдешь ли ты мимо? А если пройдешь, то как будешь потом с этим жить?

Такие или аналогичные раздумья промелькнули в головах и у Анки, и у Мигеля, и у Шуры с Хряком. Все четверо выразили готовность преследовать злодея, несмотря на усталость, ночь и ненастье.

Илья Викторович приободрился.

– Я знал, что вы сознательные люди! Необходимо разбиться на группы и обыскать лес!

– На сколько же групп мы сможем разбиться, если нас всего пять человек? – спросила Анка.

– Как минимум на три. Я буду действовать один. То, что я не разглядел его преступных намерений, целиком моя вина, и я готов ее искупить.

– Да ладно вам… – махнул рукой Мигель, не любивший высокопарных речей. – У нас тут не партсобрание. Может, веером разойтись? Так вернее.

– Опасно. Он сильнее любого из вас. Кандидат в мастера, на всех спартакиадах за музей выступал.

– Подумаешь! – Хряк подбросил в руке кочергу. – Я из этого кандидата в мастера кандидата в инвалиды сделаю!

В конце концов распределились так: Анка идет в паре с Шурой, остальные – поодиночке. Вооружились подручными средствами: Хряк – кочергой, Шура – монтировкой, Илья Викторович нашел в багажнике своей машины тяжелый разводной ключ, а Мигелю посчастливилось отыскать в развалинах усадьбы старый, но еще годный топор. К сожалению, фонариков было только два, один отдали Анке с Шурой, второй взял себе Илья Викторович. Хряк сказал, что он и так видит в темноте, как кошка, а Мигель соорудил себе что-то вроде факела – намотал на палку тряпку и смочил ее бензином. При необходимости ее легко было зажечь даже под дождем.

К середине ночи распогодилось: уже не моросило, небо понемногу расчищалось, сквозь прорехи в тучах проглядывали звезды и краешек луны.

– Идемте, идемте! – торопил Илья Викторович. – Он уже может быть километра за три отсюда… Наше единственное преимущество – мы налегке, а у него ноша, причем тяжелая, килограммов на десять.

– Ничего себе, сколько сокровищ вы у деда надыбали! – изумился Хряк. – Это не пенсионер, а граф Монте-Кристо какой-то…

– Так и есть. Вернее, было. Человек сам не осознавал, на каких богатствах сидит. Но сейчас все они могут достаться негодяю.

– Как же так получилось, что сотрудник музея оказался вором? – допытывалась Анка, когда они вышли из усадьбы и направились к влипшей в грязь легковушке.

– Я его на работу не принимал, – недовольно проворчал Илья Викторович. – Все вопросы к руководству и кадровикам. Не знаю, где они находят такие экземпляры… Лично мне он всегда казался подозрительным, себе на уме. Только о деньгах и говорил… Уверен, он и в эту командировку напросился, чтобы под шумок что-нибудь присвоить. А тут такой случай! Считайте, банк сорвал, как выражаются у них на Западе…

Машина собирателей древностей послужила отправной точкой для начала марш-броска за расхитителем. Мигель прошел по цепочке следов Романа Николаевича вплоть до того места, где она обрывалась, и распорядился:

– Расходимся в четыре стороны. Анка с Шурой идут по обочине, это на случай, если он нас с толку сбить захочет и снова выйдет на дорогу. Хряк – налево, вы, – это относилось к Илье Викторовичу, – направо, а я прямо.

– Дельно! – одобрил брезентовый музейщик. – Только, с вашего позволения, я бы с товарищем… гм… Хряком поменялся диспозицией. Слева берег реки, я эти места немного знаю, мы уже не впервые по деревням ездим. А человек несведущий, чего доброго, с обрыва в воду соскользнет. Сами видите, какая каша под ногами…

Поправку приняли единогласно. Еще условились: если кто набредет на беглеца с рюкзаком, лезть на рожон не будет, а постарается проследить за ним. Илья Викторович полагал, что вор к утру либо дойдет до какого-нибудь поселка, либо выйдет на трассу с относительно оживленным движением и попробует поймать попутку. Вот там уже можно будет поднять шум.

– Действуем осторожно! – предупредил напоследок Мигель. – Цацки цацками, но жизни дороже. Кто знает, какие тараканы в котелке у этого Романа Николаевича…

Через минуту Анка с Шурой остались возле машины одни. Хряк, Мигель и Илья Викторович углубились в лес. Некоторое время были слышны их шаги, потом все затихло.

– Пошли и мы? – сказала Анка. – Нам проще, не заблудимся.

– Да, сейчас…

Шура занимался осмотром машины, кругляш света от фонарика скакал по ее бортам, крыше, колесам. Это был «Комби» Ижевского автозавода – нечто среднее между седаном и универсалом. Его начали выпускать лет пять назад, но народ так и не привык к футуристической конструкции с обрубленной кормой и открывающимися вверх задними дверцами. Знатоки, однако, утверждали, что машина прочная, ее охотно брали деревенские для поездок по пересеченной местности.

– Что ты там нашел? – не выдержала Анка, видя, что Шура не торопится.

– Да вот… – Он посветил фонариком вниз. – Посмотри на покрышки.

– И что?

– Нам сказали, что машина завязла, но это не так. На ней хоть сейчас можно уехать.

Он говорил вполголоса, соблюдая конспирацию. Анке сделалось не по себе.

– Мне кажется, нас кто-то подслушивает… Там, в кустах.

Шура передал ей фонарик и, взяв монтировку в правую руку, сделал шаг в сторону леса. Он занес оружие над головой и готов был уже опустить его на черневший впереди кустарник, как вдруг оттуда, из колючек, вылез Хряк с кочергой и засопел:

– Убери железяку, дубина! Мне и так сегодня перепало…

– Хряк? – ахнула Анка. – Откуда ты?

– От верблюда! Говорите потише, разорались на всю ивановскую…

– Мы думали, ты где-то там… – Шура махнул монтировкой вправо.

– Что мне там делать? Я не теленок, меня не облапошишь… А вы тоже просекли?

– Насчет машины? Да…

– Машина – фигня. Эти двое нас за нос водят. Они жулики.

– Почему ты так решил?

– Сами прикиньте. Если бы один хотел с рюкзаком сбежать, то стал бы он ждать, пока свидетели появятся? Они ехали вдвоем по пустой дороге, ночью… Да он бы уже давно от того, второго, избавился и с побрякушками усвистал куда-нибудь. И незачем было в глухомань забираться, проще возле села сбежать, чтобы сразу на автобус сесть или автостопом подальше слинять…

– Но зачем тогда весь этот спектакль? – Шура ничего не понимал. – Чего они добиваются? И машину бросили…

– Проверить бы, исправная или нет. Ты можешь ее без ключа завести?

– Попробую…

Шура слыл автомобильным экспертом и, кроме того, искусным слесарем. Он раздобыл где-то проволочку, выудил из ящика с инструментами, лежавшего в багажнике «Комби», отвертку (а музейщики врали, что нет у них ничего!), поковырялся в приборной панели, и двигатель завелся. Работал он ровно, без перебоев.

– Все в порядке, – оценил Шура. – И бензина достаточно.

Он сел за руль, машина послушно тронулась с места, проехала с десяток метров.

– Можем смыться. Надо только Мигелю знак подать.

– За Мигеля не беспокойся. – Хряк почесал кочергой спину. – Этим двоим он без надобности. Они что-то другое задумали.

– Украсть ценности и разделить их между собой? Странный способ.

– Да уж дебильнее не придумаешь…

Они умолкли, и тут заговорила Анка – решительно, тоном, не терпящим возражений:

– Шура, езжай один. Не собьешься, дорога тебя прямо к станции выведет.

– И что я там буду делать?

– На станции всегда есть дежурные. Попроси… нет, потребуй, чтобы соединили с милицией. В общем, придумай что-нибудь.

– А вы?

– А мы, – вкрутился Хряк, – поищем этих гавриков. Знаем, куда ухромал Илья… или как его там… за ним и пойдем. Думается мне, что и корефан его недалеко ушел. Может, Мигеля подхватим. Трое – уже сила! Ты, главное, не задерживайся.

Не очень улыбалось Шуре бросать друзей в неизвестности и опасности, но Анка сумела его уговорить. Он дал по газам, и «Комби» с чавканьем поплыл по топкой дороге.

– Как бы и вправду не застрял… – пробормотал Хряк, провожая его взглядом. – Вытянуть уже некому будет.

Оставалось уповать на водительское умение Шуры и его смекалку.

– Он доберется, – заверила Анка и себя, и Хряка. – А мы должны идти.

И они пошли туда, где перед тем слился с лесным массивом Илья Викторович.

Фонарик Анка выключила, дабы не превращать себя в удобную мишень, если вдруг преступникам вздумается напасть исподтишка. Шура, уезжая, оставил ей свою монтировку. Штуковина увесистая, вкупе с кочергой Хряка – не самое слабое вооружение.

Небо окончательно расчистилось, луна теперь светила ярко, и это помогало ориентироваться. Илья Викторович, видимо, не рассчитывал, что за ним устроят слежку, поэтому двигался через лес напролом, оставляя приметы, которые несложно было узреть даже неопытному глазу. Примерно через четверть часа быстрой ходьбы по мшанику Анка с Хряком вышли на речной берег. За ним на противоположном склоне виднелись покосившиеся кресты и надгробные памятники. Они как будто сползали в реку, грозя обрушиться в нее вместе с человеческими останками. Зрелище было, мягко говоря, жутковатое.

– Это и есть шведское кладбище, – шепнула Анка. – Неужели он там?

– Нет. – Хряк показал кочергой на обломки досок и бревен. – Мост обвалился, видишь? На тот берег не перейти.

– Где же он тогда? Назад в усадьбу подался?

– Пойдем, глянем. Не зря он меня в другую сторону сплавил. Жук колорадский… Сейчас узнаем, что он задумал!

Боевой дух в Хряке с каждой минутой распалялся. У него еще болела голова от полученной затрещины, вдобавок ему надоело ходить по мокрым дебрям, где ветки хлестали по лицу и осыпали градом ледяных брызг. Он хотел в тепло, выпить и закусить, но злоключения этой ночи никак не желали заканчиваться.

К усадьбе приближались, стараясь издавать как можно меньше звуков. Анка первой почувствовала запах дыма, а чуть погодя увидела наползший на луну колеблющийся шлейф и вылетавшие из трубы над домом колкие искры. Камин в имении снова топился, хотя брошенная в него Шурой труха давно должна была прогореть и погаснуть.

Ступая еще тише, они подошли к заднему двору. Века назад его окружала сплошная кирпичная ограда, теперь же она обветшала, в ней зияли проломы, через которые Анка с Хряком беспрепятственно проникли в то, что некогда являлось садом.

Топорщились одичавшие яблони, под ногами лежали упавшие с них никому не нужные размякшие плоды. Погружая подметки в гниль, Анка брезгливо кривилась и думала, как бы не поскользнуться. А Хряк ничего, пер, как танк, все ему было нипочем.

Они миновали развалины хлева и приблизились к башне, возвышавшейся над сооружением, похожим на руины амбара. Перед ними чернела невидимая с дороги обратная сторона дома, в которой Хряк углядел дверь, выходившую к хозяйственным постройкам.

– Вот тут и пройдем! – просипел он.

Дверь висела на одной петле и пошатывалась на ветру. Хряк приоткрыл ее и прошмыгнул внутрь, Анка нырнула за ним.

Они не знали планировки, а усадьба была настолько огромна, что немудрено в ней заплутать. Продвигаясь длинными коридорами по выбоинам пола, они очень скоро перестали понимать, куда надо идти. Анка включила фонарик, накинула на отражатель носовой платок, чтобы приглушить свет.

Вот и гостиная. Хряк, как цапля, высоко поднимал ноги, чтобы за что-нибудь не запнуться. Анка пропустила его вперед, и он первым ввалился в овальный проем.

У камина на корточках сидел Роман Николаевич, – или как там его звали на самом деле, – и подбрасывал в огонь мебельный прах. Топка была уже хорошо раскалена и пожирала без разбора все, что в нее совали. Под стеной лежал зеленый походный рюкзак – вероятно, тот самый, что исчез из автомобиля.

Занятый своим делом, Роман Николаевич не расслышал осторожных шагов в коридоре. Хряк прыгнул через порожек, подбежал к камину и кочергой огрел поганца по темени. Тот охнул и завалился на бок.

В гостиную вбежала Анка.

– Ты что, убил его?!

– Не. – Хряк склонился над поверженным. – Гвозданул так же, как он меня. Теперь квиты. Отдохнет немного и оклемается. А ты пока посмотри, что у него в вещмешке.

Анка потянула к себе рюкзак, отстегнула клапан.

Вместо золотых и самоцветных украшений, о которых рассказывал Илья Викторович, в рюкзаке обнаружились молоток, кирка, зубило, стамеска и коловорот.

– Я же говорю, они оба жулики! – констатировал Хряк. – Накапали нам на мозги… Нет никаких побрякушек и не было.

– Зачем они нас обманывали? – недоумевала Анка.

– Шут их знает… С ними вообще все непонятно. Сейчас этот фрукт прочухается, и мы его расспросим.

– А если он не захочет отвечать?

– У меня захочет! – И Хряк со злорадной усмешкой сунул кочергу крюком в огонь.

Но все вышло совсем не так, как он загадывал. Через тот же проем с обломанными краями в гостиную вошел Илья Викторович. Он держал динамитную шашку с коротким фитилем из бикфордова шнура. Анка и Хряк не успели вымолвить ни слова, как в руке у вошедшего щелкнула зажигалка, и шнур загорелся, будто новогодняя бенгальская свеча.

– Брось кочергу! – строго скомандовал Илья Викторович.

Хряк медлил. Он стоял как завороженный, не сводя глаз с уменьшающегося шнура. Анка ударила его по руке.

– Да бросай же! Он нас взорвет!

Кочерга, звякнув, упала на пол.

– Прекрасно! – одобрил Илья Викторович. – Люблю послушных… А теперь отойдите в угол. Вон туда. И побыстрее!

Как было ослушаться человека, который в любой миг мог швырнуть в них смертоносную штуку, способную разорвать кого угодно на мелкие части? Сам-то он выскочит в коридор, взрыв его не заденет, а на Романа Николаевича, который только-только приходил в себя, ему, по-видимому, плевать.

Анка с Хряком, теснясь, встали в указанный угол. Роман Николаевич очнулся, свирепо зыркнул на Хряка, перевел мутный взор на Илью Викторовича, и глаза его резко расширились.

– Ты дурак! Щас же рванет!

– Не рванет.

Илья Викторович сунул уже почти догоревший конец шнура в горку песка, насыпанную подле камина (может быть, когда-то там стоял ящик на случай пожара, но доски истлели, и песок оказался на полу). Шнур с шипением погас.

– Вуаля! И вообще, это был муляж. Фраеров пугать.

Хряк рванулся из угла, но Роман Николаевич могучим боксерским свингом отбросил его назад.

– Не рыпайся, шкет! Если жить хочешь, стой, где стоишь!

Музейщики преобразились: растеряли изрядную долю своей интеллигентности и стали похожи на разбойников с большой дороги. Роман Николаевич вытащил из-под брезентовой куртки внушительных размеров нож, покрутил им перед носом у Хряка.

– Видел? Воткну в пузо, и нет тебя…

Тем временем Шура Давыденко, выжимая из «Комби» максимальную скорость, подъезжал к станции. Он уже различал перед собой огоньки над путями и неказистое зданьице провинциального вокзала. Еще несколько минут, и он будет на месте.

Вдруг чуть ли не под колеса бросились двое ненормальных. Они верещали и размахивали сучковатыми палками. Шура инстинктивно вдавил педаль тормоза, и машина остановилась. В тот же миг снаружи дернули водительскую дверцу, и в салон просунулась посиневшая от холода или от чего другого физиономия с рыжими усиками.

– Вылезай! – истошно провизжал незнакомец.

– Вы кто?.. – начал было Шура, но с противоположной стороны в машину сунулся еще один синемордый и больно тюкнул его палкой.

Шуру выволокли из «Комби» и толкнули к фонарю. В неярком свете он смог разглядеть обоих чудиков, появившихся невесть откуда. Стало понятно, почему у них такой необычный цвет лиц: оба были одеты в какие-то отрепья и явно мерзли.

Местность была диковатой, но Шура не ожидал напороться в пяти шагах от железнодорожного узла на бродяг-гангстеров. Чай, не двадцатые годы.

Он поднял руки, залепетал:

– Граждане… у меня ничего нет. Если хотите, поройтесь в машине. Что найдете, все ваше.

Шура не солгал. Деньги, заработанные на концертах в Гдове, остались в микроавтобусе, с собой он даже мелочь не захватил. А было ли что-нибудь в «Комби», он не знал, недосуг проверять. Черт с ними, пусть забирают, все равно чужое.

Ответ одного из синемордых его удивил:

– Это наш автомобиль! А где документы? Отдайте нам документы!

При всей внешней маргинальности они производили впечатление людей воспитанных, к жертве обращались на «вы». Шура воспрянул духом и подумал, что с ними, пожалуй, можно поговорить, как с людьми адекватными. Не голосить же, в самом деле, благим матом в надежде, что вокзальный дежурный услышит и прибежит на выручку. Не факт, что услышит, и не факт, что прибежит.

Шура собрал волю в кулак и настроился на переговоры, но один из синюшных, кутавшийся в темно-вишневую женскую шаль, присмотревшись к нему, вскричал:

– Рома, это не он! Его там не было!

Имя «Рома» вызвало в Шурином мозгу смутные ассоциации.

– Вы Роман Николаевич? Сотрудник Исторического музея?

Синюшные вылупились на него.

– Откуда вам известно?..

Так, слово за слово, вскрылись новые обстоятельства этого щедрого на события вечера. Как выяснилось, двое работников Музея истории и развития города-героя Ленинграда отправились в командировку. «Комби» принадлежал музею. Целью экспедиции была уже знакомая Шуре заброшенная усадьба. Однако в районе станции, приблизительно в двух-трех километрах от вокзала, исследователи на свою беду подобрали на дороге двух мужчин.

– Кто же знал, что они бандиты! Попросили подбросить, нам было по пути, мы и взяли… А они доехали с нами до леса, достали ножи, сняли с нас все до нижнего белья, отобрали машину и – поминай как звали…

Обобранные исследователи кое-как доковыляли до станции. Дежурный вызвал милицейский наряд, а сердобольная буфетчица подыскала им какое-никакое облачение. И вот они уже без малого час торчат на этом треклятом полустанке и ждут, пока приедут милиционеры, которые в ночную пору да в плохую погоду не думают спешить.

– Вы уж извините, что накинулись на вас, – сказал тот из них, что отрекомендовался заведующим фондом рукописных источников. – Увидели на дороге нашу машину, решили, что те гайдамаки вернулись… А кстати, откуда она у вас?

Настал Шурин черед поведать о своих приключениях. Услыхав описание внешности так называемых Романа Николаевича и Ильи Викторовича, исследователи пришли в сильнейшее волнение.

– Это они! И наши документы у них!

Шура упрекнул себя и друзей за неосмотрительность. Поверили красным корочкам, а внутрь не заглянули. Между тем фотографии в удостоверениях моментально изобличили бы самозванцев.

Лишь одно для себя Шура пока что не уяснил:

– Ну, ограбили они вас, отняли машину, вещи… Но зачем поехали в усадьбу? Не логичнее было где-нибудь затеряться?

На этот счет у исследователей имелась веская гипотеза. Подобрав бандитов на дороге и не ведая, с кем имеют дело, они проговорились, что едут в брошенный дом, поскольку в архивах музея отыскалась карта, составленная бывшим владельцем усадьбы.

– В доме тайник, понимаете? А в нем… О, в нем такое!..

Анка и Хряк оказались заложниками в руках вышеозначенных злоумышленников. Покуда Роман Николаевич (будем для простоты временно именовать его так) поигрывал ножом и держал узников в повиновении, его собрат по преступному ремеслу, условный Илья Викторович, производил следующие манипуляции: открыл рюкзак, вынул оттуда молоток и принялся простукивать стену между входом и окном. При этом в свободной руке он держал пожелтевший листок с какой-то схемой, на которую то и дело посматривал. Хряк, наблюдая за ним, переглянулся с Анкой: дескать, я то же самое делал, а вы меня остановили.

Звук до поры получался одинаковый, но вот он изменился, из чего можно было заключить, что в стене пустота.

– Есть! – обрадовался Илья Викторович. – Не так уж это и сложно.

Он отложил молоток, вынул из рюкзака кирку и стал бить ею в стену. Будь кладка поновее, ему пришлось бы попотеть, но ветхий камень крошился, как пряник.

До Анки уже давно все дошло. Покосившись на широкое лезвие ножа, она заговорила, ибо ей не терпелось проверить возникшие предположения:

– Вы ищете клад? А байку про побег с драгоценностями придумали, чтобы убрать нас отсюда?

– Засохни, цыпа! – нелюбезно гаркнул на нее лже-Роман Николаевич.

По существу, Анке не ответили, но она не сомневалась, что попала в точку. А какие еще могли быть толкования? Два любителя легкой наживы раздобыли где-то карту древней усадьбы с указанием места, в котором дореволюционные капиталисты спрятали сокровища. Вероятнее всего, и карту, и инструменты, и удостоверения, и машину они позаимствовали у настоящих работников музея. Под покровом ночи прибыли в имение, чтобы без помех добраться до клада, но повстречали нашедших здесь приют представителей андеграунда. По-быстрому разработали и осуществили отвлекающий маневр: псевдо-Роман Николаевич сделал вид, будто сбежал с несуществующими ценностями, а его сообщник организовал погоню, к которой подключил всю мешавшую ему компанию. После того как усадьба опустела, аферисты вернулись. Появление Анки и Хряка стало досадным недоразумением, которое, впрочем, не помешает довести намеченное предприятие до завершения.

– Никуда вы с этими брюликами не денетесь, – произнес Хряк с пророческими интонациями. – Я ваши хари запомнил.

– Слышь, Фома, – гоготнул мнимый Роман Николаевич, обращаясь к подельнику. – Он нам угрожает!

– А ты ему язык укороти, – посоветовал тот, продолжая курочить стену.

Брезентовый с ножом плотоядно облизнулся.

– Я из него рубленую котлету сделаю и в камине зажарю.

«Людоед, что ли?» – подумал Хряк, но ничего говорить не стал.

Еще один удар киркой, и на высоте около полутора метров от пола открылась ниша, где стоял медный ящичек, позеленевший за давностью лет. Фома бережно извлек его, встряхнул.

– Зуб, что-то не то… Легкий он. И не брякает.

– Попробуй открыть. Глянем, что внутри.

Фома поставил ящичек на пол и влупил по нему молотком. Явно ждал, что изъеденный коррозией металл разлетится вдребезги, но ящичек выдержал, только на крышке появилась внушительная вмятина.

– Э, так ты стекляшки побьешь! – проворчал бывший Роман Николаевич, он же Зуб. – Коловорот возьми.

Сам он в процессе откупорки участия не принимал, боялся оставить без присмотра Хряка и Анку.

Фома перевернул ящичек передней гранью кверху, всмотрелся в отверстие, служившее замочной скважиной.

– Дырка есть, а ключа нет…

Он вытряхнул из рюкзака коловорот, подобрал сверло потолще и ткнул его победитовой напайкой прямо в скважину. С натугой покрутил рукоятку. Из-под сверла полезла тонкая стружка.

За пределами гостиной стукнуло. Фома и Зуб разом навострили уши, скрип сверла прекратился.

– Что это было? – спросил Фома.

– Не знаю. Сходи, глянь, а я за этими пригляжу.

Фома поднял брошенный молоток и вышел из гостиной. С минуту были слышны его тяжелые медленные шаги, затем что-то грохнуло, и наступило безмолвие.

Зуб занервничал. Он не мог покинуть гостиную, но и пребывать в неведении ему тоже не очень-то нравилось.

– Фома! – крикнул он. – Что там такое? Ты где?

Снова послышалась неспешная поступь. Зуб слегка расслабился, подумав, что это возвращается друг. Однако его ожидания были обмануты – в гостиную шагнул Мигель с топором.

– И снова здрасте. Так и знал, что самое интересное впереди.

Зуб зарычал и с ножом в вытянутой руке двинулся к Мигелю. Назревала эпичная схватка, которая могла закончиться как угодно, но Хряк не дал ей развернуться, пресек в корне. Оттолкнувшись от стены, он тараном врезался в спину Зуба и сшиб его с ног, после чего сел сверху. Зуб взвыл, попытался извернуться, чтобы достать противника ножом, но Мигель проворно наступил ему на руку.

Хряк взял Зуба за волосы, потянул на себя.

– Бросай нож! Бросай, говорю! Вот так… умница… Анка, позырь, нет ли у них веревки.

Она протянула ему вынутый из рюкзака моток проволоки.

– Это сгодится?

– Сгодится. Мигель, помогай!

Они скрутили Зуба по рукам и ногам. Он пускал слюну и в бессильной злобе матерился.

– Цыц! – приструнил его Хряк. – Здесь бабы… в смысле, дамы.

Анка вспомнила про Фому.

– А где второй? Мигель, ты его что… топором?..

Она испуганно уставилась на топор в руке Мигеля, но зловещих кровавых пятен не обнаружила.

– Не трогал я его. Он сам впотьмах навернулся. В коридоре лежит, можете посмотреть.

Мигель с Хряком вышли в коридор и приволокли оттуда Фому, который был в беспамятстве. Его скрутили так же, как и Зуба.

Хряк вытер ладонью пот со лба.

– Упарился! Теперь и без подогрева жарко…

Анка все же подбросила в камин еще топлива. Из-за окон, представлявших собой ничем не закрытые проломы, гостиная выстывала мгновенно.

Мигель рассказал, что тоже заподозрил неладное и, поблуждав немного по лесу, решил возвратиться на дорогу. Увидел, что машины музейщиков нет, а потом заметил дым над усадьбой и пошел в дом. Притаившись в коридоре, он услыхал обрывки разговора между Фомой и Зубом и сообразил, как надо действовать.

– Красавец! – похвалил его Хряк. – Чуть бы припоздал, и нас бы с Анкой на фарш смололи.

Мигель приподнял медный ящичек.

– Что же в нем?

Зуб перестал собачиться, сменил тактику:

– Крысы музейные базарили, что камни драгоценные. Синий бриллиант, зеленый сапфир, этот… как его?..

– Розовый жемчуг, – подсказал, приподнявшись, Фома. – И еще много чего…

– Прочухался? – Зуб посмотрел на него с неодобрением, если не сказать – с ненавистью. – Теперь из-за тебя все эти финтифлюшки вон им достанутся.

– Почему только им? На всех хватит! Хоть на двоих, хоть на шестерых…

– Граждане мазурики, выясняйте отношения потише, – попросил их Мигель. – Не мешайте работать.

Он взял коловорот, вставил сверло в уже слегка расширенное отверстие в ящике и крутил до тех пор, пока в крышке не щелкнуло. Тогда он отложил коловорот и подцепил ее ногтем. Крышка поддалась, ящик как бы разъединился на две половины.

– Ну? – не вытерпел Хряк. – Что там?

Из ящика выпала пачка бумажных листов, сшитых суровой ниткой и испещренных малоразборчивыми литерами.

Мигель перевернул обе половины, потряс ими над полом.

– Больше ничего нет.

– А где же камни? – хором возопили Зуб и Фома.

– Никаких камней. Только пыль и эти вот бумажки.

Анка взяла выпавшую из ящика пачку, всмотрелась в верхний лист.

– Здесь что-то по-французски или по-итальянски… Я не разбираю.

– Еще одна карта? – понадеялся Хряк.

– Непохоже. Рисунков нет, одни слова и цифры. – Анка пролистала пачку до середины. – А вот по-русски! Очень плохо читается, чернила выцвели, и почерк отвратительный… как у меня был в первом классе… «Взять пять золотников красного перца да прибавить полфунта свежего имбиря… Гарнец спирту влить в чистую посуду, прибавить три листа шалфея…» Дальше совсем неразборчиво.

Мигель выглядел озадаченным.

– Это «Книга о вкусной и здоровой пище»?

– Скорее, о вкусном и здоровом питье, – внес поправку Хряк и сглотнул. – Гарнец спирта – это ж сколько будет?

– Литра три или что-то около. Я в дометрических единицах не силен.

– Три литра… на красном перчике, на травках… М-м-м!

Фома и Зуб проявляли беспокойство. Еще бы! Они ради этой добычи на уголовщину решились, а что в итоге?

– Пошарьте там, в тайнике! – взмолился Фома. – Вдруг еще что-нибудь есть? Не может быть, чтобы одна макулатура…

Мигель пошарил. В тайнике ничего не было.

Анка уложила бумаги обратно в ящик и накрыла его крышкой.

– Надо дождаться специалистов.

Мигель поднес к глазам левую руку. На запястье красовались часы «Электроника–1» с никелированным браслетом. Мигель копил на них три месяца, откладывал деньги с зарплаты и с концертных сборов и неделю назад купил этот технический феномен за сто двадцать рублей. Это были первые советские электронные часы, их выпуск недавно наладили в Минске. Массивные, сверкавшие стеклом и металлом, они служили их обладателям не столько приборами для определения времени, сколько атрибутами роскошной жизни и объектами зависти для тех, у кого таких часов не было.

– Три ноль семь ночи, – возвестил Мигель. – А куда это у нас Шура запропастился?

Анка сказала, что Шура отправлен за милицией, так что надо лишь набраться терпения. Хряк сходил к автобусу, проверил, все ли там в порядке, и заодно принес две гитары. Желание встряхнуть тишь и благодать безжизненной усадьбы не покидало его.

– Вжарим-ка, ребя, чтоб чертям тошно стало!

Он взял на гитаре чудовищный аккорд, от которого задрожали прогнившие перекрытия и с потолка посыпался песок. Мигель подхватил, и они вдвоем выдали забойный инструментал. За ним последовала насквозь антисоветская песня про лихого казака, который, несмотря на то, что был одноногим и простреленным во всех местах, люто боролся с большевиками и прославлял батьку-атамана.

У Фомы и Зуба гляделки вылезли из орбит. На фоне этой музыкальной вакханалии собственные грехи показались им невинными, как детские шалости.

Анка подыгрывала на импровизированных ударных (стучала кочергой о решетку камина), и концерт удался на славу. Прервало его появление двух личностей в диковинных одеяниях. Это были уже знакомые Шуре, но неизвестные Анке, Хряку и Мигелю историки из музея, подло обворованные Фомой и Зубом. Они приехали в усадьбу на своем «Комби», оставив Шуру дожидаться милиционеров на станции.

– Мы за вас уже все сделали, – проинформировал Хряк охрипшим после пения голосом. – Вот ваш сундук, забирайте.

Роман Николаевич с радостным возгласом кинулся к лежавшему на полу ящичку, снял с него крышку и достал бумаги с непонятными почеркушками.

– Они! Илья, ты посмотри! Мы их нашли!

Илья Викторович, такой же ошалевший от радости, с трепетом принял бумаги из рук коллеги и забормотал, считывая строчки на французском.

Терпение Фомы лопнуло:

– Где же ваши бриллианты и всякая прочая фигня? Не за бумажками же вы сюда перлись!

– Именно за бумажками! – промурлыкал счастливый Роман Николаевич. – Они любых бриллиантов дороже!

– И что в них такого ценного?

– Вы не знаете историю, любезный, – посетовал Илья Викторович. – Хозяин поместья, князь Черкашин, держал знаменитый в России и за ее рубежами винокуренный завод. Производил наливки и настойки необыкновенного вкуса и качества, а рецептуру берег в стройжайшем секрете. В ноябре семнадцатого года князь спешным порядком покинул страну, бросил и поместье, и почти все имущество. После его бегства усадьба подверглась разграблению. Впоследствии предпринимались попытки восстановить утраченные рецепты, но безуспешно. Князь за границей скончался в начале тридцатых годов, наследников у него не было, свои семейные и производственные тайны он никому не передал.

– Но рецепты не были уничтожены, они хранились здесь. – Роман Николаевич указал рукою на нишу в стене. – И благодаря нам с вами они найдены.

– Но вы трепались про рубины, сапфиры, алмазы… – не унимался Фома. – Они-то при чем?

– «Синий бриллиант», «Зеленый сапфир», «Розовый жемчуг» – это названия фирменных настоек Черкашина. Эстет он был, н-да…

Илья Викторович пустился в длинный исторический экскурс и просвещал аудиторию вплоть до приезда Шуры с милиционерами. Фому и Зуба освободили от проволоки лишь для того, чтобы заковать в наручники. Пожилой лейтенант, возглавлявший наряд, сказал, что эту парочку ищут уже второй год. Ханурики со стажем, на них висят десятка полтора дерзких ограблений и квартирных краж. Но теперь они влипли крепко и надолго.

– Как хорошо, что у нас такая активная молодежь! – расчувствовался лейтенант и обвел рок-подпольщиков отеческим взглядом. – Комсомольцы? Дружинники?

Мигель приосанился.

– А как же! Взносы платим, на субботники ходим, против империалистов подписи собираем…

– А это у вас что? Гитары? В самодеятельности играете?

– И играем, и поем. Вокально-инструментальный ансамбль «Серпы и молоты».

– У них песни против Советской власти, – наябедничал Фома, которого милиционеры уже выводили из гостиной следом за Зубом. – Вы бы послушали… По ним колония плачет!

Хряк не дал ему договорить:

– Заткни паяльник, ты… отброс общества! А то еще за клевету схлопочешь!

Шура поспешно взял гитару.

– Товарищ лейтенант, песни у нас самые патриотичные. Желаете? – И он так проникновенно запел «Интернационал», что лейтенант достал носовой платок и промокнул повлажневшие ресницы.

– Верю, верю… Молодцы! Получите по грамоте. И в «Человек и закон» заметку напишем. Пусть вся молодая поросль на вас равняется.

Но Шуру ни грамота, ни заметка не соблазнили.

– Товарищ лейтенант, мы тут… как это сказать… были в походе по родному краю с целью изучения достопримечательностей. Заодно проверяли технику в полевых условиях. А она не выдержала… Можно нам механика найти или хотя бы тягач какой-нибудь, чтобы наш автобус до мастерской дотащить?

– Прямо сейчас? Ни свет ни заря, спят все…

– Но вы же можете поспособствовать? А то мы в Ленинград опоздаем, а у нас учеба, работа… Уроним авторитет, и никакие грамоты не спасут.

– Что ж с вами делать? – Лейтенант задумался. – Ладно, есть у меня кое-какие рычаги. Решим.

Решилось все быстро и волшебно. К шести часам утра из поселка Толмачево, где располагался завод железобетонных изделий, прибыла дежурная ремонтная бригада. Работяги были не слишком довольны, что их выдернули в такую рань, но Мигель сунул им червонец, и они за полчаса починили заглохшую «Нюську». А потом Шура как заправский гонщик с ветерком доставил всех в Ленинград. У него даже осталось несколько минут, чтобы окатить автобус водой из ведра и смыть следы ночных передряг.

Все гастролеры были довольны и поездкой, и ее удачным финалом. Самой довольной чувствовала себя Анка. Она жила в одиночестве, и когда наступала осень с бесконечными нудными дождями, на нее накатывала хандра – верная спутница творческих натур. Но стоило в жизни появиться хоть чему-нибудь, кроме холода, ветра и дождя, как она испытывала прилив вдохновения.

Что-нибудь, кроме дождя… Как только эта готовая поэтическая строчка пришла Анке на ум, она захотела ее записать, чтобы использовать в какой-нибудь песне. Но закрутилась, не записала, а потом забыла. И это было к лучшему, потому что строчку давным-давно использовал другой поэт. Его уже больше полувека не было в живых, а написанные им стихи в Советском Союзе не печатали, поэтому Анка их и не знала.

А вы знаете?

Татьяна Устинова

Дверь в лето

Не люблю сентябрь! Пусть кто как хочет, а я – ну не люблю!

Особенно потому, что новый год.

Ну, в смысле учебный, учебный!..

Все летние радости позади: дача, гамак, пинг-понг, длинные теплые дни, короткие теплые ночи, ожидание моря – мама, мама, а на море когда? Мама, мама, а мы надолго на море? А мы на досках будем кататься по морю? А мы будем в песке валяться у моря?..

Будем, сынок. Будем, не волнуйся. Вот мы, а вот и наши билеты на море! Все будет.

Но в сентябре вдруг получается, что все не «будет», а «было».

Дети не пристают с морем – оно ведь уже было! Гамак, натянутый между соснами, мочит дождик, надо бы снять, но дырка вместо гамака – окончательный приговор лету, а мы не хотим пока, мы еще «не готовы»!

И дети «не готовы»!

Никого не добудишься утром, ни студента – это старший сын, Мишка, ни школьников – младшего Тимофея и племянницу Сашку. Не встают, и все тут.

Лето не отпускает.

Давеча позвонила подруга и тревожным голосом осведомилась:

– Вы к школе готовы?..

В каком смысле?.. Учебники куплены, рюкзаки с ужасными мордами и черепами на фасаде – очень модная вещь! – припасены. Дневники, методические пособия, хрестоматии, тетрадки для домашних заданий – все есть.

А к школе мы, пожалуй, не готовы.

Мы все еще, как кот у какого-то, сейчас не вспомнить, американского писателя, ищем «дверь в лето». Все вместе, не только дети. Мы хотим, чтобы впереди было море, гамак между соснами, и дни длинные-длинные, и радость жизни полная-полная, и пирог с малиной горячий-горячий, и огурцы, купленные у бабки, только что с грядки, а не выращенные на «гидропонике». Когда-то наша биологичка пыталась втолковать нам, что такое эта самая «гидропоника», но я так и не поняла. Поняла только, что с грядки лучше.

– А ты на встречу с классной ходила? – тревожно, как шмель в летних зарослях крапивы, гудела в трубке подруга. – А деньги на охрану у вас уже собрали? И почем охрана? У нас полторы, и говорят, что еще потом дособерут. А англичанка все та же или вам поменяли?

Ох, не ходила я на встречу, и про деньги на охрану мы каждое утро забываем, хотя уже сто раз в школе напоминали, что нужно положить их ребенку в рюкзак или в карман, чтобы он «сдал».

И мы не положили, и он не сдал.

Мы ищем «дверь в лето».

И без толку, без толку!.. Нет ее, этой двери.

Сентябрь за окнами, темнеет рано, птиц не слышно боле, и далеко еще до первых зимних бурь… Впрочем, это все мы будем зубрить во время надвинувшегося на нас учебного года.

А двери нет.

Как всегда, ее отыскала моя мама, самая неправильная из нас. Мало того что она «неправильная», она еще… оптимистка.

– Танюш, – сказала мама в телефонную трубку, и голос у нее, не в пример подруге, был очень веселый, – поедем отдохнем немного от сентября, а?

– Как отдохнем?! – тяжко поразилась я. – Учебный год только начался, нужно втягиваться в работу. И на встречу с классной я так и не сходила, и деньги за охрану…

– Да ладно! – перебила моя неправильная мама. – Успеем мы втянуться. Поехали, а?..

Если бы вы знали, как были счастливы дети, что мы едем «отдыхать от сентября»! Как орали, скакали, как моментально собрались, как скулили, чтоб скорей, скорей, как влезли в машину и уселись там со встревоженными лицами – вдруг мы передумаем?..

Но мы не передумали. И бездельничали целую неделю, нисколько себя не ругая.

Ребята, в этой грянувшей осени нет никакой фатальной окончательности, вот что!.. И приговора нет. Лето прошло, но мы-то остались, и далеко еще до первых зимних бурь, и льется чистая и теплая лазурь… Вот ей-богу льется!..

Елена Логунова

Отпад небесной выси

Глава 1. Все в изумлении

Сразу несколько гвардейцев кардинала наваливаются на безоружного д'Артаньяна, прижимают его к кирпичной стене. Кажется – все, это конец… Но тут во двор со ржанием и топотом врываются гнедые кони, а на них – бравые мушкетеры!

Лара смотрит в телевизор, округлив глаза и рот.

Молоко на плите за ее спиной пыхтит, горкой поднимается над кастрюлькой, как будто тоже хочет взглянуть на экран.

«Зависит все, что в жизни есть… От поднебесной выси… Но наша честь… Но наша честь… От нас одних зави-исит!»[1] – проникновенно поет красивый мужской голос за кадром.

Д'Артаньян и три мушкетера уезжают в закат.

Лара утирает слезу.

Молоко облегченно выдыхает и обессиленно сползает на плиту.

– Но наша честь, но наша честь от нас одних зависит! – с чувством выводит Лара.

– Завтрак тоже зависел, – несогласно ворчу я, торопясь пройти к плите, чтобы выключить газ под кастрюлькой. – А у тебя молоко убежало!

– Что? Как? Ой! – Лара подхватывается, чтобы навести порядок.

Кажется, что по кухне мечутся сразу две… нет, даже три Лары.

Я спешно отступаю: три Лары запросто могут меня затоптать. Даже одна Лара с ее габаритами и темпераментом потенциально опасна. Она бы одной левой смела гвардейцев кардинала – до Ла-Манша летели бы! А правой сгребла бы д'Артаньяна и утащила в закат, не оставив трем мушкетерам никаких шансов отбить товарища.

У Лары в данный момент нет бойфренда – мало, мало отчаянных смельчаков в нашем провинциальном городе Глухове. У нас все больше алкаши, тунеядцы, в лучшем случае – скучные отцы семейств, а Ларе нужен пылкий романтик с плохо развитым инстинктом самосохранения. Д'Артаньян ей подошел бы. Или Шрэк: Лара девушка крупная.

Три крупные девушки, мечущиеся по кухне, собираются в одну. Триединая Лара нависает надо мной и требовательно щелкает пальцами:

– Ну, чего стоим, кого ждем?

– Обещанный завтрак! – напоминаю я возмущенно.

Сегодня суббота. Прогноз погоды обещает чудесный сентябрьский денечек – теплый и солнечный. Лара прилетела ко мне в десятом часу утра (лететь ей было недалеко, наши квартиры на одной лестничной площадке), вознегодовала, увидев, что я только вылезла из постели (а я бы и не вылезала, если бы она не билась в дверь, как застрявший в лифте паникер с клаустрофобией), и сама вызвалась приготовить завтрак, пока я собираюсь. На сегодня у нас запланирован поход… нет, не так: ПОХОД в торговый центр.

К этому мероприятию мы обычно долго готовимся. Шопинг – то, чем нам с подругой сложно заниматься в паре, потому что мы очень разные. Лара – каланча с четвертым номером бюста, а у меня в декольте горы не вздымаются, и ростом я всего 140 сантиметров. Была бы славной женушкой какому-нибудь хоббиту.

Вы поняли, да? У меня тоже нет бойфренда.

Добавлю: и не было. Хотя Лара все время пытается меня с кем-то познакомить.

– Да бог с ним, с завтраком. – Подруга уже тянет меня в прихожую. – На фуд-корте кофе с пирожными выпьем.

Кофе с пирожными – не самый полезный завтрак, я бы предпочла простую овсянку, но противиться бессмысленно – моих возражений Лара никогда не слышит. Но я успеваю бросить взгляд на плиту, проверяя, отмыла ли ее подруга от пригоревшего молока за те минуты, пока у нее было растроение личности.

Плита чиста, кастрюля тоже – Лара «три в одном» удивительно эффективна. Я успокаиваюсь и позволяю подруге тащить меня по коридору (как и по жизни).

Мы спускаемся по лестнице (в нашей старой пятиэтажке нет лифта), и всесезонные бабки на лавочке приветствуют нас сладкими улыбками:

– Доброе утречко, Ларочка, Риточка!

– Здравствуйте, здравствуйте, – ответно воркуем мы.

Еще недавно эти же бабки встречали нас шипением, плевками и нелестными комментариями. Яркая Лара у них была «у-у-у, проститутка», а неприметная я – «фу-у-у, замухрышка». Но потом мы с подругой вдвоем голыми руками завалили киллера с пистолетом и сразу же стали для наших ревнительниц порядка, морали и нравственности достойными уважения героинями.

Хотя я честно скажу: если кто-то придет убивать этих бабок, мы с Ларой вряд ли будем ему препятствовать. Как говорится, мы не злопамятные, наоборот: память у нас добрая, крепкая.

На машине (она Ларина, новая) до единственного торгового центра мы добираемся за четверть часа. Глухов – город небольшой, ничем особенно не славный.

В путеводителе пишут, что в каком-то замшелом веке какой-то местный князь разбил тут каких-то лютых врагов, о чем напоминает сторожевая башня на пригорке у реки. Я не знаю, почему напоминанием служит полуразрушенная ныне башня, построенная в шестнадцатом веке, если само историческое событие произошло в пятнадцатом и не на холме, а в чистом поле, которое прекрасно сохранилось. Наверное, потому, что поле принадлежит агрохолдингу и на нем отлично растет капуста. Производителю сельхозпродукции не нужно, чтобы любители истории (или капусты) шлялись по его угодьям, а мэрии ни к чему иски от туристов, получивших в нежное место заряд соли из ружья сторожа. Хотя, я думаю, это было бы воистину яркое впечатление – ничего более мощного провинциальный Глухов предложить гостям не может.

Торговый центр у нас – средоточие цивилизации. В выходной день там тусит половина города. В смысле, в субботу – одна половина, в воскресенье – вторая. Мы с Ларой, как правило, субботние посетители. В будни заняты ответственной работой в детском саду, где Лара – логопед, а я – воспитатель младшей группы. По воскресеньям же мы пошло отсыпаемся, набираясь сил перед новой трудовой неделей.

Обычно мы ездим в ТЦ за покупками дважды в месяц, но прошлый раз пропустили. Тогда был конец августа – торговый центр штурмовали толпы родителей с потомками школьного возраста, всем нужно было собрать детей к Первому сентября.

Сегодня народу не так много.

– Ну, что, Ритка, готова к боевому шопингу? – Лара потирает ладони и командует: – Крупные налево, мелкие направо!

И мы расходимся в разные стороны: подруга в магазин белья, а я – в «Детский мир». Они расположены в закутке на втором этаже один напротив другого, что очень удобно: мы с Ларой будто и не расстаемся. Выбираем обновки и переглядываемся через две стеклянные стены, разделенные коридором.

Вы, наверное, спросите, как шопинг в «Детском мире» может быть боевым? А я вам скажу: за ходовые «подростковые» размеры там иногда разворачиваются настоящие сражения.

Нынешние десятилетки напрочь лишены уважения к взрослым, им ничего не стоит выхватить понравившуюся вещь из рук кого-то постарше и покультурнее. В прошлый мой приход в «Детский мир» какая-то малолетняя нахалка не постеснялась вытащить миленькую розовую кофточку прямо из моей корзины-шопера! Хорошо, что добрая девушка продавец-консультант нашла для меня на складе еще одну такую же.

Теперь мне нужна недорогая и симпатичная курточка на осень. Я быстро иду между рядами вешалок, поглядывая то на них, то – сквозь стекло – на магазин напротив. Там Лара уже нашла что-то страшно интересное и настойчиво демонстрирует мне, тряся вещичками перед витриной.

Я закатываю глаза: Ларина находка – это комплект белья, черный с красным и богатой вышивкой золотом и стразами. Видно, что Лара от него в восторге, я же – в ужасе.

В таком белье надо ходить на кастинги турецких сериалов о жизни развратных султанов, ничего не надевая сверху, разве что ленту через грудь, как у школьных выпускников, с надписью (тоже золотом): «Звезда гарема».

Я мотаю головой: «Лара, нет!» Лара часто кивает: «Рита, да!»

Никогда. Никогда она меня не слушает!

В сердцах я резко отворачиваюсь и сталкиваюсь с другой покупательницей.

Это девочка лет десяти в таком же, как у меня, голубом джемпере и с таким же темным каре. И тоже в джинсах, так что в первый момент я даже думаю, будто налетела на зеркало, но десятилетка грубо открывает мне глаза на мою ошибку, недовольно бурча:

– Вот же корова!

Я не могу ответить ей «Сама корова!» или «На себя посмотри!» – воспитание не позволяет, поэтому бормочу:

– Прошу прощения, виновата, – и отступаю – с ускорением, потому что как раз в этот момент меня хватают за руку и тянут прочь.

По хорошо знакомой мне бесцеремонной манере я узнаю Лару и покорно тащусь, куда тащат, пока вдруг не вижу свою подругу в дверях магазина белья. Она стоит там с фирменным пакетом и смотрит на меня с веселым изумлением.

Две Лары? Здесь?!

Я отгоняю воспоминание об утреннем растроении личности подруги и наконец смотрю на того, кто сейчас играет роль паровоза, при котором я голубой (с учетом цвета джемпера) вагон, что бежит, качается.

А это какой-то совершенно незнакомый мужик! В одной руке у него смартфон, в другой – моя похолодевшая лапка, и смотрит он исключительно на экран своего гаджета.

Я снова бросаю взгляд на Лару – она в восторге. Сбылось ее пророчество! Беззлобно подшучивая над моим маленьким ростом, подруга частенько говорит, что однажды какой-нибудь невнимательный папа перепутает и заберет с собой из детского сада не собственного ребенка, а крошку-воспитательницу.

Тем временем мужик подтаскивает меня к лифту и отпускает мою руку, чтобы нажать на кнопку вызова кабины.

Я облегченно смеюсь – ничего страшного не случилось, – и тут меня снова хватают и тащат.

Но уже не тот мужик, а другой!

Тот как раз оборачивается и видит, как меня волокут в другую сторону.

Я успеваю отметить: его лицо тоже выражает изумление.

Не скрою, и сама изумлена, но это не единственная моя эмоция – еще я шокирована и напугана, однако поделиться своими переживаниями не с кем. Я уже переброшена через широкое мужское плечо и вишу на нем на манер полотенца.

Это во всех смыслах особый момент. Начнем с того, что впервые меня несет мужчина! Во-вторых, меня же похищают! А кто, зачем, почему?!

Ужасно хочется это узнать, но момент кажется неподходящим для выяснения. Мой похититель сворачивает за угол, толкает дверь на лестницу и скачет вниз через две ступеньки так энергично и быстро, что меня на его плече трясет и подбрасывает. Я бы и задала ему свои вопросы, но боюсь прикусить язык.

Узкая и скудно освещенная лестница, похожая на извилистую кишку, выводит на подземную парковку. Мой похититель резко лавирует между стоящими автомобилями, и у меня рябит в глазах от цветных пятен. Одно из них, лаково-черное, приближается, наезжает на меня, полностью закрывает обзор и…

И всё. Я отключаюсь.

Глава 2. Оценка в первом приближении

Я открываю глаза – безмятежно спокойная и полностью умиротворенная.

Надо мной необыкновенно глубокое небо, похожее на опрокинутую чашу из черного с блестками авантюрина.

– Отпад небесной выси, – лепечу я.

– Но наша честь, но наша честь… – бормочет знакомый голос рядом со мной сначала безмятежно, а потом вдруг с тревогой: – Ой! А где мое белье?

Я поворачиваю голову и вижу Лару. Она хлопает ладонями по своему телу, потом вокруг себя, садится и озирается:

– Где мой пакет?

Я спешно проверяю собственную упаковку. Она не повреждена. Джемпер по-прежнему на мне, джинсы застегнуты, рубашка аккуратно в них заправлена, трусы на месте.

Фухххх… Меня не изнасиловали.

Я тоже сажусь и проявляю заботу о подруге:

– Так что с твоим бельем?

Мы бок о бок сидим на прямоугольнике клетчатой подстилки. Сверху звездное небо, со всех сторон темнота. От невидимой во мраке близкой реки тянет свежестью.

– Мое белье пропало! – Лара двумя руками очерчивает широкую полуокружность, как бы показывая, что ему было куда пропасть, мир огромен и совершенно открыт для темных замыслов и черных дел. – А оно было такое красивое и, между прочим, совсем не дешевое! И ведь я ни разу еще его не надела!

Я с облегчением понимаю, что речь о том кошмарном гаремном комплекте, который подруга только что купила в торговом центре, значит, Лара тоже не подверглась насилию… Стоп! «Только что»?! В торговый центр мы приехали утром, а сейчас ночь!

– Где мы были?! – Я испуганно поджимаю ноги.

Клетчатая подстилка под нами кажется мне последним островком безопасности.

– Давай сначала выясним, где мы сейчас, – предлагает неустрашимая Лара и встает, отважно покидая наш клетчатый островок.

Я слышу шуршание травы, мелодичный звон стекла и приглушенное ругательство.

– Запнулась о кочку, – сообщает подруга из темноты и снова неинформативно ругается. – А теперь в кротовую нору провалилась… Ну, мне все ясно.

Она возвращается и протягивает мне руку:

– Вставай, мелкая, не то это место, чтобы тут разлеживаться. Мы возле башни, вон она, там, – кивает налево. – А там, – кивает направо, – целая куча пивных бутылок и жестянок. Надо запомнить место, если будем бедствовать – соберем и сдадим в пункт приема… Да шевелись уже, Рита, мы же не алкаши и не лиричный молодняк, чтоб зависать тут с пивом и энергетиками. Тем более даже выпить нечего… Момент, а деньги у нас не стырили?

Она опять охлопывает траву вокруг подстилки, находит свою сумку, быстро проводит ревизию ее содержимого и с некоторым удивлением сообщает:

– Надо же, ничего не пропало.

Моя сумочка-кроссбоди тоже на месте и тоже не понесла потерь. Несколько секунд мы с подругой смотрим друг на друга, пытаясь осмыслись факты, а потом Лара, медленно, сосредоточенно хмуря брови, говорит:

– Смотри-ка, мы не только ничего не потеряли, но даже кое-что приобрели.

– Ценный жизненный опыт и незабываемые воспоминания? – предполагаю я.

Теперь я в старости (если доживу до нее) смогу говорить своим внукам (если они будут): «Ах, детки, видели бы вы, как он меня нес… Перебросив через крутое плечо, бегом, прыжками, как пушинку… Ах, какой был мужчина!»

– Опыт – само собой, хотя его нам еще только предстоит оценить, – соглашается Лара и отгибает угол подстилки, – но вообще-то я имела в виду этот прекрасный двухслойный коврик из полушерстяной шотландки на фольгированной основе. Занятно, я как раз хотела купить такой для наших летних пикников, сравнивала цены в разных магазинах. Он почти три тысячи стоит, представляешь? И кто-то нам его подарил! А ну, не стой на нем ногами в обуви.

Она сгоняет меня с подстилки и аккуратно складывает ее. Просторный прямоугольник превращается в подобие небольшого матерчатого портфельчика, Лара вешает его на локоть, поправляет свою сумку на плече и командует:

– Шагом марш!

– Просто так возьмем и уйдем? – Я озираюсь.

Мне не нравится это место, но очень хотелось бы понять, что это, черт возьми, было?!

– Возьмем коврик и уйдем домой, – разворачивает фразу Лара. – А уже дома будем думать, что это, черт возьми, было!

Я тихо радуюсь, что мы так совпадаем.

Не только у дураков мысли сходятся, у лучших подруг тоже.

Еще не очень поздно – около десяти вечера, общественный транспорт кое-как ходит, и мы благополучно добираемся домой. Бабки-лавочницы уже разошлись по домам, и некому с пристрастием поинтересоваться тем, как прошел наш субботний день.

Мы сами обсуждаем эту тему, сидя за столом в моей маленькой уютной кухне. Я сварила кашу – не пропадать же молоку, которое Лара утром прокипятила так основательно, что оно не скисло за целый день, хотя стояло не в холодильнике, а сентябрь нынче теплый.

– Итак, давай оценим ситуацию в первом приближении. У меня украли прекрасное новое дорогое белье, – говорит подруга, с аппетитом съев пшенку и отодвинув пустую тарелку.

– А у меня украли меня, – напоминаю чуточку обиженно.

Я, может, и не такая прекрасная, как то гаремное белье, и не очень новая (уже двадцать шесть), но тоже чего-то стою.

– А ведь верно! – соглашается подруга таким тоном, словно до сих пор это не приходило ей в голову. – Причем тебя ведь украли даже раньше, чем мой пакет!

– Сначала меня, – я загибаю пальцы, – потом пакет, а потом тебя?

В моем голосе сомнение. Я затрудняюсь представить мужика, который легко, как пушинку, бегом-прыжками унес бы на плече Лару. Разве что в глуховский ТЦ заглянул порезвиться Халк.

– Давай восстановим хронологию событий, – предлагаю я.

– Давай. – Лара вскакивает, наливает нам чаю, ставит на стол кружки и вазочку с баранками, опять садится и, закусив румяное лаковое колечко, поднимает глаза к потолку, вспоминая. – Я выхожу из хр-хр-газина с паке-хр-хр-том и ви-хр-хр-жу…

– Прожуй сначала, – морщусь я.

Эти ее «хр-хр» огорчительно снижают драматизм повествования.

Я излагаю сама:

– Какой-то мужик перепутал меня со своей дочкой и утащил из магазина…

– Это было о-хр-хр-чень смешно! – прыскает Лара. – Но ты путаешь две истории: забавную и пугающую. Вторая началась с другого: какой-то мужик, уже не тот, а другой, закинул тебя на плечо и уволок за уголок. Ты разглядела его лицо?

– Как бы я могла? Я же видела только спину.

– Вот и я наблюдала его только с тыла, – с сожалением говорит подруга. – А жаль, похоже, там было на что посмотреть. Мужик высокий, плечи широкие, ноги длинные…

– Атлетического телосложения, – киваю я, переводя ее восторженные охи-ахи на сухой язык полицейского протокола.

– В джинсах и черном худи с поднятым капюшоном, – договаривает Лара и разводит руками. – Это все, что я видела.

– Но ты побежала за нами, – догадываюсь я.

Это несложно. Чтобы Лара – да осталась в стороне в такой ситуации, когда какой-то интересный мужик позарился не на нее, а на меня? К тому же она ведь в итоге оказалась на одной клетчатой подстилке со мной, значит, как-то влезла в сюжет.

– Конечно, я побежала за вами, – подтверждает подруга. – На лестнице не догнала – он скакал очень быстро, а я на каблуках, – но увидела вас уже на парковке. Мужик как раз грузил тебя в машину.

– Надеюсь, ты запомнила номер?

– Не успела. Меня укололи, я выронила пакет и отрубилась. – Лара спускает с плеча халат и показывает красную точечку.

Я задираю рукав футболки и демонстрирую точно такую же.

– Фигасе, – уважительно молвит Лара. – А похищение-то было серьезно подготовлено! – Она закусывает губу, а потом неуверенно говорит: – И все это ради скидочного белорусского комплекта с бюстиком на пятый номер?

– Четвертый, – поправляю я, чтобы она не преувеличивала. Куда еще! – Комплект, мне кажется, ни при чем. Украсть хотели меня, а тебя увезли заодно, чтобы ты не подняла шум.

– Но зачем тебя красть? На органы, что ли? Какому-то богатому карлику понадобилось здоровое сердце небольшого размера? – вслух рассуждает Лара. Вдруг тревожится: – Как здоровье Питера Динклэйджа, не в курсе? Ну, артиста, который был Тирионом Ланнистером в «Игре престолов»?

Я не отвечаю. И про Питера этого ничего не знаю, и вообще онемела.

Подруга допивает свой чай, встает из-за стола и объявляет:

– Ничего дельного в голову не приходит, туплю я. Пойду спать и тебе советую ложиться, завтра все обмозгуем. Утро вечера мудренее.

Она уходит к себе, а я запираю дверь на все замки и тоже иду спать.

Но сначала – в ванную. Надо как следует рассмотреть себя: вдруг я и вправду чего-то лишилась.

Хотя это было бы сущим свинством: отрезать что-то у девушки, которая и так весит всего сорок пять кило.

Глава 3. Мы встаем на тропу войны

Воскресное утро для меня начинается с дежавю: я опять просыпаюсь от звуков решительного штурма. В мою дверь снова неистово бьется вчерашний паникер с клаустрофобией – то бишь крайне взволнованная Лара.

– Ты это видела?! – Вежливое приветствие она опускает: не до него.

Взволнованная Лара в очередном гаремном неглиже – зрелище незаурядное, и я не сразу понимаю, что «это» – всего лишь экран смартфона.

На нем уже открыта шокирующая новость. Вчера из кинотеатра в торговом центре бесследно пропала девочка – голубоглазая шатенка со стрижкой каре, в джинсах и голубом джемпере.

– Как они узнали? – Я поднимаю на Лару свои голубые глаза. Мое лицо, обрамленное каштановыми волосами, подстриженными под каре, вытягивается.

– Да не про тебя это, Рита! Ты дальше читай!

Лара лезет в шкафчик, брякает на плиту турку, зажигает под ней конфорку.

– Воду налить не забудь, – ворчу я. – Следи, чтобы и кофе не убежал, как вчера молоко.

Сама я не отрываю взгляда от ровных строчек на экране.

Пропавшей голубоглазой шатенке в джинсах и голубом джемпере одиннадцать лет, и зовут ее вовсе не Ритой – Машей. Маша Голубева она.

Маша пропала во втором часу пополудни. Точное время неизвестно: папа, который был в торговом центре вместе с дочкой, смотрел не на часы, а на большой экран. Они с Машей сидели в кинотеатре, когда девочка выскочила в туалет – и в зал уже не вернулась.

– Тебе с сахаром? – спрашивает Лара. Она немного успокоилась и благополучно сварила кофе.

– Да, не помешает подсластить, – бормочу я и ожесточенно чешу голову, лишая четкости линий свое каре. – Это что же получается? Папа, на глазах у которого похитили меня, так похожую на его родную Машу, не придал этому факту никакого значения и пошел себе дальше гулять с дочуркой по ТЦ?

– Именно так. Тебя похитили где-то в одиннадцать, а Машу – часа два спустя. Голубевы успели пообедать на фуд-корте и засесть в кинозале. – Подруга ставит передо мной чашку с кофе по-турецки и стакан с водой.

Я жадно пью воду.

– То есть кто-то все-таки видел, как меня похитили?

Неприятно было думать, что этого никто даже не заметил.

– Должно быть, так: и видел, и рассказал, – кивает Лара. – А может, папа Голубев заставил администрацию ТЦ просмотреть записи со всех камер, и где-то вы с твоим похитителем засветились. Иначе речь шла бы о единичном случае, а не о серии.

– Но это значит… Это значит… – Я напряженно думаю. – Лара! Мы должны немедленно пойти в полицию! Возможно, наши показания помогут найти похитителя!

– Во-первых, не похитителя, а похитителей: тот мужик, который уволок тебя, действовал не один, – напоминает подруга. – Был еще кто-то со шприцем. Во-вторых, в полицию идти нельзя. Вдруг это классический киднеппинг – похищение ребенка ради выкупа? А мы же сто раз уже видели такое в кино: преступники строго-настрого запрещают родственникам похищенных обращаться в полицию, в наказание могут даже отрезать жертве палец или ухо, а то и вовсе убить.

– Но полиция ведь наверняка уже завела дело об исчезновении Маши?

– Но не о похищении же! Пока не потребовали выкуп, киднеппинг можно только предполагать.

– Киднеппинг? Да нет, ведь меня-то отпустили без всякого выкупа, – неуверенно возражаю я.

– Рита, какой за тебя выкуп? И с кого его требовать? – Лара демонстративно озирается, даже приподнимает занавеску на окне и заглядывает под стол, давая понять, что я трагически одинока. – А вот у Маши есть богатый папа. Ты разве не слышала про Игоря Николаевича Голубева?

– Так это тот самый?! – Я подпрыгиваю на стуле. – Голубев, у которого строительный холдинг?

– Да-а-а! – Лара выкатывает глаза.

– Конечно, я слышала про этого Голубева, – подтверждаю я. – Главным образом, от его бывшей жены Натальи. Ее и Игоря Николаевича младший ребенок, сын Ванечка, как раз ходит в мою группу!

– Да ла-а-адно?! – Теперь уже Лара подпрыгивает. – А это не тот ли твой Ванечка, с которым я второй месяц занимаюсь?

– Ты молодец, с твоей помощью он уже меньше заикается, – хвалю я подругу.

Мы смотрим друг на друга, и, видимо, наши мысли опять совпадают.

Оказывается, пропавшая Маша Голубева нам не чужая. Она родная сестра нашего милого Ванечки, так можем ли мы остаться в стороне?

Конечно, нет. Придется нам ступить на тропу войны.

– Вставай. – Лара со вздохом выбирается из-за стола. – Пойдем ко мне, поищем в Интернете адрес родителей Голубевых, с компьютера будет удобнее, чем с телефона…

– Постой! Да нет, не садись, все равно нам сейчас выходить. – Я быстро принимаю решение. – Поедем на работу, в личном деле Ванечки есть адрес.

– Так личные дела хранятся в кабинете директора!

– А вот и нет! Директриса как раз на прошлой неделе раздала папки по группам для проверки актуальности данных. – Я впервые радуюсь лишней работе, прилетевшей от начальства. – Делопроизводителя-то у нас нет, за него отдуваются воспитатели. Так что личное дело Вани Голубева вместе со всеми другими лежит у меня в каморке!

Лара бежит одеваться – в детскому саду в гаремном неглиже появляться не стоит, у охранника будет инфаркт. Мы не можем допустить потерю кадров, у нас и так постоянная нехватка сотрудников.

Я убираю со стола, мою чашки, ложки и турку и тоже бегу одеваться.

Экипируюсь без затей, в приличное повседневное.

Но голубой джемпер больше не надену, ну его. Невезучий он какой-то.

Мы с подругой едем в детский сад. Охранник дядя Витя удивлен нашим появлением на рабочем месте в выходной день, но я говорю ему, что забыла в группе свой смартфон. Это уважительная причина, чтобы пустить нас в здание в неурочный день и час.

Потеря мобильника и последующий его поиск – актуальнейшая из тем. Только посмотрите, до чего техника дошла и как выросло благосостояние народа: в старших группах у половины детей есть свои мобильные телефоны! Но следить за дорогой вещью с должным вниманием мелюзга еще не умеет, поэтому в садике дня не проходит без поисковой экспедиции под лозунгом «Найдем телефон Васи!» – или Пети, Даши, Маши и т. п. Это наш самый востребованный квест.

Ситуацию осложняют те малявки, которых заботливые родители еще не телефонизировали, а они жаждут заполучить себе такую игрушку и простодушно прибирают чужие мобильники, которые плохо лежат. Причем не делают разницы между относительно скромными аппаратами других детей – и дорогими смартфонами взрослых. Пару недель назад мы всем личным составом, как воспитатели, так и дети, обследовали территорию на предмет обнаружения новейшего айфона нашей директрисы. Нашли в песочнице – необычной начинкой в куличике.

– Только быстренько давайте, у меня сейчас кино начнется. – Дядя Витя даже не скрывает, что коротает время на службе за просмотром сериалов по телику.

– Мы туда и обратно! – Лара клятвенно бьет себя в грудь кулаком, а я уже открываю дверь своей группы.

Пухлая бумажная папка с пластиковыми файлами – личными делами моих воспитанников – лежит в закутке с запасами памперсов: все самое ценное – в одном месте.

Чтобы не задерживать дядю Витю, я отказываюсь от мысли перефотографировать бумаги Вани Голубева камерой смартфона и просто запихиваю все личное дело в Ларину большую сумку, объясняя:

– Вдруг нам понадобится еще что-то, кроме адреса, не возвращаться же в сад.

– Мудро, – говорит Лара.

Мы скоренько прощаемся с охранником, который спешит закрыть за нами дверь, чтобы успеть к экрану, по которому уже пошли титры турецкого сериала, и возвращаемся в машину.

Там я вытаскиваю из похищенного файла бумаги: направление в дошкольное образовательное учреждение, согласие на обработку персональных данных, договор об образовании и – вот они! – копии документов родителей. К свидетельству о браке уже подколото свидетельство о разводе, но адрес регистрации в паспортах Натальи Игнатьевны и Игоря Николаевича один и тот же. Надо будет, кстати, уточнить этот момент, мне же поручено актуализировать документы…

– Едем сюда. – Я показываю адрес Ларе, и она сразу же поворачивает ключ в замке зажигания.

Голубевы живут на центральной улице Ленина, все в Глухове знают, где она.

Глава 4. Чужая эпопея

Дом элитный, в закрытый двор мы заехать не можем и оставляем машину на улице.

В уютном холле у лифтов сидит консьержка. При нашем появлении она отставляет в сторону дымящуюся кружку, перекладывает надкушенный бутерброд из правой руки в левую, нажимает на кнопочку и льстивым голосом сообщает куда-то под стол:

– Игорь Николаевич, к вам тут какие-то девушки.

– Какие еще, на хрен, девушки?! – истерично откликается, судя по голосу, вовсе не Игорь Николаевич.

Консьержка, глядя на нас с Ларой, показывает пальцем вверх. Я нахожу взглядом камеру и робко в нее улыбаюсь:

– Наталья, здравствуйте! Это я, Маргарита Львовна, воспитатель вашего Ванечки…

– Ух ты, целая Маргарита Львовна она, – насмешливо бормочет консьержка, которой с ее места за стеклом меня толком и не видно. – Проходите уже, велено пустить.

– А куда конкретно? – притормаживает Лара. – Мы, видите ли, здесь впервые…

Надеюсь, и в последний раз. Что-то мне тут не нравится.

– Третий этаж, семнадцатая квартира. – Консьержка указывает нам на лестницу – наверное, жалеет для незваных гостей казенный лифт, но мы все равно заходим в кабинку.

Дверь семнадцатой квартиры уже приоткрыта – нас ждут.

– В чем дело, Маргарита Львовна? – Голубевы, Наталья и Игорь, стоят в прихожей. Похоже, проявлять гостеприимство не собираются.

– Во-первых, здравствуйте! – с нажимом говорит Лара. Она успешно исправляет не только дефекты речи, но и погрешности чужих манер. – Я Лариса Дмитриевна, логопед вашего мальчика.

– А с Ванькой-то что? – Игорь Голубев недовольно смотрит на супругу, вернее, бывшую.

– Ты же знаешь, он вчера приболел. – Наталья оглядывается на закрытую дверь комнаты. – Но при чем тут логопед?

– С Ваней все в порядке, не волнуйтесь, я даже наблюдаю определенный прогресс, – успокаивает их Лара. – Мы здесь по поводу другого вашего ребенка…

– Вы что-то знаете о Маше? Где она?! Что с ней?! – Наталья хватает Лару за плечи и трясет, как копилку, будто надеясь, что сейчас из нее посыпятся сведения.

Лара с большим достоинством высвобождается, многозначительно смотрит на Игоря Голубева – тот заметно спокойнее, чем Наталья, – и слегка приподнимает брови:

– Мы будем говорить на пороге?

– Мы будем говорить в полиции! – рявкает Голубев.

Ошибочка вышла: он тоже далек от спокойствия.

– А вот мы в полиции говорить не будем. – Лара не пугается и не тушуется. – Только в частном порядке, – она выразительно озирается, – и в нормальной обстановке.

– Прошу, проходите. – Наталья вынужденно проявляет гостеприимство.

Нас проводят в кухню, которая просторнее, чем вся моя «хрущевская» однушка вместе с санузлом и балконом, и жестом приглашают присесть на диван. Мы молча принимаем это приглашение (я вообще еще ни слова не сказала), Голубевы берут стулья и садятся напротив.

Чаю, я так понимаю, нам не предложат. А жаль, я уже проголодалась. Консьержкин бутерброд с салями очень аппетитно пах.

– С учетом ситуации и вашего состояния, – Лара с холодной любезностью улыбается тихо кипящему Голубеву, – сразу к делу. Думаю, вы уже знаете, что вчера в торговом центре похитили не одну девушку в голубом джемпере, а двух. Второй как раз и была наша Маргарита Львовна…

– По хронологии – первой, – спешно уточняю я. Мне не нравится, что мою роль в истории все время принижают. – Да вы же сами видели это, Игорь Николаевич!

В глазах Голубева – запоздалое узнавание, теперь он окидывает меня по-настоящему заинтересованным взглядом:

– И что же с вами было дальше?

Я прекрасно понимаю, что не моя судьба его заботит – он беспокоится о своей дочери, и отвечаю честно:

– Примерно двенадцать часов спустя я проснулась в безлюдном месте над рекой.

– И?

– Целая и невредимая. Все мои вещи были при мне.

– Сашенька, живо поезжай на берег реки! – кричит в сторону двери, оставшейся открытой, Наталья.

Мы с Ларой переглядываемся: что еще за Сашенька там прячется?

– Н-но, Н-наташенька… – доносится до нас мужской голос.

– Езжай, сказала! Может, Маша там! – Наталья срывается со стула и убегает из кухни.

– Сашенька? – повторяет Лара, провожая ее взглядом.

– Бесценный помощничек, – язвит Голубев.

В коридоре оживленно, но тихо – слов не разобрать – шепчутся Наталья и этот Сашенька.

– Что еще? – требовательно спрашивает меня Голубев. – Опишите похитителя.

– Похитителей, – поправляю я. – Их было двое, но мне не удалось их рассмотреть.

– У них была машина, – добавляет Лара, потому что по лицу Голубева видно: он недоволен скудостью нашей информации. – Большая, черная. Кажется, джип.

– Это всё?

– Всё. – Я развожу руками.

Голубев встает, мы тоже поднимаемся.

– Но если мы еще что-то вспомним – обязательно сообщим вам, – обещаю я.

– Или полиции, – зачем-то добавляет Лара.

Кажется, она недовольна оказанным нам приемом и не намерена продолжать общаться с Голубевыми.

За исключением Ванечки, конечно. С ним ей еще работать и работать.

Мы выходим из кухни. В коридоре уже никого нет, двери в комнаты закрыты.

– Что ж, до свидания, – вежливо прощаюсь я.

– Всего доброго, – говорит Лара.

– Уже уходите? – Из комнаты, плотно закрывая за собой дверь, выходит не особо гостеприимная хозяйка.

Это риторический вопрос, и мы не собираемся на него отвечать. Но Лара, уже переступив порог, вдруг оглядывается и спрашивает:

– А с вас уже потребовали выкуп?

Голубевы переглядываются и молчат.

Мы с Ларой тоже обмениваемся взглядами, а заодно и мыслями: значит, потребовали.

Выйдя из дома и со двора, я направляюсь к машине, но подруга разворачивает меня в другую сторону и затаскивает на высокое крыльцо аптеки. На нем стоит массивный щит-раскладушка с обещанием скидок пенсионерам. Он радует не только ветеранов труда, но и нас: мы с подругой можем за ним спрятаться. Я – полностью, а Ларе приходится сгибать колени и горбиться.

– Зачем мы здесь? – недовольно спрашиваю я.

Мне бы хотелось сесть в машину и поехать туда, где можно перекусить. Когда мы выходили, консьержка уже доела свой бутерброд и лопала свежую выпечку, которая тоже очень вкусно пахла.

А из аптеки совсем невкусно пахнет лекарствами.

– Затем, что выезд со двора с этой стороны, – объясняет мне Лара и подцепляет ногтями краешек наклейки на щите. Это означает, что она нервничает. – А бесценный помощник Сашенька должен срочно поехать на берег реки. Я хочу на него посмотреть.

– Зачем? – повторяю я.

– У меня возникло одно предположение. – Ларины глаза горят азартом, а пальцы проворно отдирают наклейки со щита, обещающего пенсионерам 10-процентную скидку. – Не совсем по этому делу, но тоже интересное. Ты знаешь, что логоневроз у ребенка может быть обусловлен наследственными особенностями работы нервной системы?

– Я же не специалист, откуда мне это знать, да и зачем? – недоумеваю я.

– Затем, что Сашенька заикается! И Ванечка тоже! Соображаешь?

– Ты хочешь сказать… Да ладно! – Я понимаю намек. – Ванечке три года. Разве Наталья с Сашенькой так давно близко знакомы?

– О, а ты что-то знаешь об их романе? – Лара уже сделала далекоидущие выводы и хочет подкрепить их достоверной информацией.

Кроме того, она уже сделала сверхзаманчивое предложение пенсионерам: лишила сочетание наклеек «10%» последнего нолика и косой черты, так что теперь аптека обещает пожилым гражданом 100-процентную скидку.

– Ха! Спрашиваешь! – хмыкаю я.

Я знаю столько, что могла бы разбогатеть, шантажируя мамочек своих воспитанников, не мешай мне моя порядочность.

Многие из этих милых женщин давно уже приятельствуют и, приходя в садик за своими детишками, оживленно болтают друг с другом – делятся новостями из личной жизни. Воспитательницу, которая немногим выше малышей своей группы, замечают не все и не всегда, так что я волей-неволей слышу доверительные разговоры подружек.

– Про Сашеньку Наталья стала упоминать с полгода назад, когда они с Голубевым развелись. Наталья говорит, у них все серьезно, они планируют пожениться, а Голубев категорически против, – вкратце пересказываю я подруге чужую эпопею.

– Какая разница, против он или «за», если они уже в разводе? Наглый этот Голубев! – Подруга моментально выдает эмоциональный отклик.

Она в высшей степени отзывчивый и благодарный зритель кино и сериалов.

Аптеку вот только не пожалела, подставила: пенсионеры теперь ее штурмом возьмут.

– Дело в том, что Голубев не только наглый, но и богатый, – говорю я. – И после развода дает Наталье весьма приличные деньги на детей, но при этом не хочет, чтобы рядом с ними был бесценный Сашенька.

– Ревнует, – понятливо усмехается Лара. – Вот только кого – Наталью или Машу с Ваней?

– Правильно мыслишь, – киваю я. – Голубев хочет отсудить детей у бывшей супруги. Видимо, любит их, а Наталья позволяет им видеться только по выходным.

– А, так вчера как раз был «папин день», только Ванечка приболел и с родителем пошла одна Маша, – понимает подруга. – И что? Должно быть, Голубев грозится лишить Наталью щедрого финансирования, если она снова выйдет замуж?

– Именно так. Особенно если она выйдет за Сашеньку. Знаешь, кем он работает? Учителем физкультуры. А Наталья педиатр. Прикинь, кому судья отдаст детишек – семейной паре «педагог плюс детский врач» или одинокому бизнесмену с так-себе-моральным обликом?

– Значит, Голубеву тоже нужно срочно жениться на какой-то приличной женщине, – Лара уже втянулась и планирует сюжет.

– И снова ты правильно мыслишь. – Я хихикаю. – Он как раз и завел себе подругу-медсестричку, Наталья этим очень возмущалась.

– Смотри-ка, какие интересные истории можно узнать в нашем детском саду, как жаль, что я ничего такого не слышу, – сетует Лара.

В этом плане она не в выигрышном положении: общается не с широкими массами детей и их родителей, а только с малышами с дефектами речи, а те в лучшем случае могут рассказать про Греку, который ехал через реку. Или про Глеку, или про Гъеку – все равно, ничего нового и интересного.

– О! Едет! – Лара приседает, чтобы ее голова не торчала над щитом, и глядит в просвет раскладушки – рассматривает мужчину за рулем машины, осторожно протискивающейся в ворота. – Кажись, действительно на Ванечку похож!

– Тогда уж Ванечка на него, – поправляю я, но рассматриваю не водителя, а машину.

Она большая и черная.

– Лара, это черный джип! – говорю я с намеком.

– Ой, да мало ли в Бразилии Педров, всех и не сосчитаешь[2], – отмахивается подруга.

Она, конечно, права. Больших черных джипов на просторах России – как тараканов: предостаточно. Мы убеждаемся в этом без промедления, потому что за первым черным джипом к воротам подъезжает второй.

Шлагбаум поднимается медленно. Лара успевает рассмотреть водителя за рулем и дергает меня за руку:

– А вот это наш транспорт. Вперед!

Вперед – это означает вниз по ступенькам и наперерез машине. Довольно опасный номер, если учесть, что черный джип номер два явно собирается ускориться. Но Ларе не занимать ни отваги, ни дерзости. Она становится на пути машины и раскидывает руки крестом.

– Ну, что еще? – Водитель высовывается из окошка.

Это Голубев. Я, увидев знакомое лицо, машинально здороваюсь. Он смотрит на меня сердито. Непробиваемая Лара громко сообщает:

– Игорь Николаевич, нам с вами по пути! Откройте, мы сядем.

– Такси возьмите. – Черный джип трогается.

– Не у таксиста дочь украли! – рубит Лара.

Джип останавливается. Передняя дверь со стороны пассажира открывается.

– Я вперед, ты назад. – Лара распределяет места и лезет в салон.

Я дожидаюсь, пока она мне откроет заднюю дверь (сама дергала, дергала – не справилась), и тоже сажусь в машину. Хотя совершенно не понимаю – зачем?

Лару спрашивать бессмысленно, она объяснит, когда (если) посчитает нужным.

Глава 5. Мушкетеры, вперед!

– За тем черным джипом, – велит Лара Голубеву, как будто он и есть таксист.

– А смысл? – угрюмо спрашивает тот.

– Потом расскажу, – говорит Лара. Но, поскольку Голубев, в отличие от меня, мимикой и нехорошими словами выражает решительное нежелание кротко ждать объяснений, подруга меняет тон и кокетливо молвит: – Ах, считайте это моим маленьким дамским капризом!

Голубева это обескураживает. Он прекращает препираться и молча едет за машиной Сашеньки, время от времени озадаченно косясь на Лару. Та смирно сидит с загадочной улыбкой Моны Лизы, покойно сложив руки на сумке, лежащей на коленях. Молчит, следит за движением черного джипа – он через две машины от нашей.

Довольно быстро становится ясно, что бесценный Сашенька едет, куда послали: к реке. Джип вползает на холм и пылит по дороге к башне.

– Какого хрена ему там нужно? – негодует Голубев. – Это, вообще-то, частная территория.

– С каких пор? – машинально спрашиваю я.

– С тех пор, как я ее купил.

Я хмурюсь. Мэрии не стоило бы разбазаривать исторические объекты.

Что будет служить напоминанием о битве, в которой какой-то князь разбил каких-то врагов, если поле сражения захвачено капустой аграрного холдинга, а башня – владельцем строительного?

– А зачем вы ее купили? – светски интересуется Лара.

– Отреставрирую, сделаю культурный центр и панорамный ресторан.

– Прекрасная идея… Стоп! – Лара вдруг накрывает ладонью руку Голубева на руле. – А давайте дальше пройдемся пешком? Прогуляемся.

– А давай ты уже поделишься с нами своим планом! – не выдерживаю я. – Я же вижу: ты что-то задумала.

По опыту знаю, что с Лариными задумками надо знакомиться как можно раньше, пока они еще не оформились в стройные планы и теоретически могут быть задавлены в зародыше. Не факт, что их получится отвергнуть или даже скорректировать, но хотя бы будет больше времени на то, чтобы с ними смириться.

– Ладно. – Против ожидания, Лара не спорит. Она разворачивается на кресле боком, чтобы видеть и Голубева, и – краем глаза – меня, и предупреждает: – Я могу ошибаться, это всего лишь версия, но, по-моему, Маша сейчас там – в башне.

– Не может быть, там заперто, а ключ у меня. – Голубев протягивает руку, открывает бардачок и показывает массивный железный ключ внушительных размеров.

Если башня служит напоминанием об исторической битве, то ключ от нее мог бы служить одним из орудий победы. Таким ключом прекрасно можно отключать врагов. Пачками, пока рука бойца лупить не устанет.

– Я думаю, ваша любимая медсестричка сделала дубликат, – говорит Лара.

– Тамара? А она тут при чем? – Голубев опасно сжимает ключ.

Лара не обращает на это внимания.

– Я думаю, Тамара не желает, чтобы дети жили с вами, – говорит она. – А Наталья, наоборот, хочет оставить себе и детей, и ваше финансирование. И, кстати, выкуп за Машу. А догадайтесь, какое решение примет судья, если узнает, что вы не уследили за дочкой – ее похитили, когда она была с вами?

Голубев молчит, играет желваками на щеках и свирепо краснеет.

Я ахаю:

– Лара, не может быть! Чтобы родная мать устроила похищение собственной дочери?! Даже если это только постановка и девочке ничего не грозит, она же получит моральную травму!

– Какую травму, Рита? – Подруга разворачивается ко мне. – Вот ты разве сильно травмировалась? Только в первый момент испугалась, а потом уснула, мирно продрыхла двенадцать часов и проснулась спокойной, как танк!

– А с момента похищения Маши уже сутки прошли! – напоминаю я. – Представь, что она пережила за это время!

Голубев молча распахивает дверь машины. Лара хватает его за полу пиджака:

– Одну минутку! Я уверена, Маша еще не проснулась! – и снова мне: – Да просто нам с тобой достался один шприц на двоих, некогда им было вторую порцию готовить, слишком быстро я подоспела.

Голубев вырывается, выскакивает из машины, пинает ближайщую кротовью нору, снова разворачивается к нам и голосом, в котором клокочет лава пробуждающегося вулкана, уточняет:

– То есть вы полагаете, что в башне сейчас находятся Маша, Томка и Наташкин урод?

– Чего это он урод, весьма красивый мужчина, – возражает Лара. – Подлец, правда, но красавцы почти все такие, – и запоздало проявляет деликатность: – О присутствующих не говорим.

– Окей, – после короткой паузы, за время которой он успевает нахмуриться, озадаченно поморгать и бледно улыбнуться, соглашается Голубев и сразу же принимается командовать: – Заходим сзади, там широкий навес, из башни нас не увидят – окна высоко. Подлеца я беру на себя, а вы хватайте Томку.

Он засовывает суперключ под брючный ремень и под прикрытием густых кустов, листва на которых уже пожелтела, но еще не успела облететь, по дуге поднимается на холм.

Я вопросительно смотрю на Лару: это именно то, чего она добивалась? Спонтанный штурм, эпическая битва 2.0, князь идет на врага персонально, без войска и вооружения?

– Вообще-то я думала, он какую-нибудь группу захвата вызовет, есть же у него свои силовики. – Подруга чуточку смущена, но быстро возвращает себе привычную самоуверенность. – Да ладно, что, мы с тобой вдвоем одну бабенку не завалим?

– Ты и одна завалишь, – юлю я.

Мне не хочется становиться боевой единицей.

Но Лара меня даже не слышит.

– Мушкетеры, вперед! – провозглашает она. – Один за всех – и все за одного! – и устремляется вслед за Голубевым.

Сомневаюсь, что меня – с моим-то ростом – взяли бы в мушкетеры, но сказать это некому. Лара уже за желтыми кустами, и я спешу за ней вдогонку.

Ну ладно, честно скажу: не очень-то спешу. И правильно делаю! Лара и Голубев прекрасно справляются без меня.

Когда я опасливо захожу в башню, все уже кончено.

Голубев держит на руках спящую дочь, Лара складывает в прозрачный пакетик специфический мусор – шприц и вскрытые ампулы. Два тела – мужское и женское – лежат прямо на земляном полу, хотя у стены стоит вполне удобная раскладная кровать с подушкой и одеялом. Постельное белье на ней явно чистое и свежее, на нем отчетливо видны заломы от утюга. Похоже, пребывание похищенной девочки в башне было достаточно комфортным.

– Вы же их не убили? – кивая на спящих на полу, спрашиваю я на всякий случай.

– Пока нет, – откликается Голубев, даже не взглянув на меня. Он смотрит на Лару и спрашивает ее: – Ты водишь? Возьми ключи, подгони машину.

Он поворачивается к Ларе боком, подставляя ей карман пиджака. Она достает из него ключи с брелоком, советует:

– На воздух ее неси, – и уходит.

Голубев тоже удаляется.

– Я их тут постерегу! – говорю я им вслед, хотя прекрасно знаю, что злодеи не скоро проснутся.

Просто не хочу мешать, быть третьей лишней. Вижу ведь, что Голубев и Лара уже на «ты». Мало что так способствует прогрессу в отношениях, как бой плечом к плечу.

Через пару минут у башни останавливается машина, Лара и Голубев заходят, за руки, за ноги поочередно вытаскивают наружу спящих. Меня о помощи не просят, даже, похоже, не замечают. Я вдруг пугаюсь, что меня тут забудут, и тороплюсь выйти из башни.

Голубев уже за рулем. Спящая Маша заботливо пристегнута на переднем пассажирском сиденье, двое остальных вповалку лежат на заднем.

– Я быстро, – говорит Голубев Ларе и трогается.

– Он же их не убьет? – снова спрашиваю я.

– Ты же видишь – даже полицию не вызвал, значит, разберется по-семейному, – отвечает Лара, провожая взглядом удаляющийся джип.

Тот скрывается за кустами, и подруга оборачивается ко мне:

– Так! Пока Игорёша ездит туда-сюда, предлагаю сходить на экскурсию. Когда еще реставрация закончится, а мы имеем уникальную возможность осмотреть историческую башню прямо сейчас.

Отказа она не ждет и, сразу ясно, не примет, поэтому мне не остается ничего другого, как снова последовать за ней.

«Игорёша!»

Пыхтя и сопя, мы небыстро поднимаемся по довольно опасной винтовой лестнице.

С открытой площадки наверху открывается потрясающий вид. Холмы, поля, петляющая река – как на ладони. Широкая полоса леса на горизонте желто-красная, как нарядный вязаный шарф. Позади, куда смотреть не особенно хочется, черепичные, железные, шиферные крыши теснящихся домов – наш милый скучный Глухов. А над всем этим – просторное чистое небо, синее и блестящее, как знаменитый делфтский фарфор.

– Когда ты поняла, что Сашенька замешан в похищении Маши? – спрашиваю я.

– Когда ты сказала, что он может быть настоящим отцом Ванечки.

– Не говорила я такого!

– Ты намекнула. А я сделала выводы: не случайно, значит, Ванечка приболел как раз вчера, в «папин день». Наверное, это его настоящий отец не захотел подвергать своего сына опасности. Заодно и Тамара для черного дела освободилась.

– Про Тамару не поняла. – Я морщу лоб.

– А что непонятного? С двумя детишками один Игореша не справился бы, обязательно взял бы с собой Тамару – свою будущую супругу. Тем более что для предстоящего суда ему нужно создавать картинку идеальной семьи.

Лара слегка мрачнеет, и я спешу ее подбодрить:

– А ты ему нравишься.

– Что? Кому? – Лара притворяется, что не понимает. Явно хочет услышать это от меня.

– Голубеву, кому же еще.

– Ой, оставь. У него таких, которые нравятся… – Лара машет рукой.

– То другое. А ему сейчас очень нужна порядочная женщина, на которой можно жениться. – Я упорно гну свою линию. – Логопед из детского сада подойдет идеально.

– Не беги впереди паровоза. – Подруга грозит мне пальчиком, но при этом игриво улыбается. – Давай наслаждаться тем, что уже имеем. А? Красота же!

Лара оглядывает дивные дали, широко раскидывает руки и поет:

– Зависит все, что в жизни есть! От поднебесной выси… Ну же, мелкая!

– Но наша честь… – подхватываю я сначала неуверенно, а потом с растущим энтузиазмом. – Но наша честь!

– От нас одних зави-исит! – выводим мы нестройным дуэтом.

Птицы срываются с карниза под нами, летят во все стороны бумажными самолетиками.

Лара провожает благосклонным взглядом последнего припозднившегося голубя и говорит:

– Кстати, о чести. Ты когда уже избавишься от своей невинности? Слушай, у меня есть идея…

– Опять?! – ужасаюсь я и зажимаю уши ладонями.

Поднебесная высь, спаси меня от Лариных идей!

От меня-то тут ни-че-го не зависит.

Алекс Винтер

Пернатый Зорро

Стоял один из тех прозрачных сентябрьских дней, когда лето уже окончательно сдалось и отступает, предоставляя осени право входить на свою территорию, отвоевывая у зеленого леса все больше желтых и красных участков. С утра было уже прохладно, мое простреленное плечо ныло, а организм настойчиво просил отдыха. Но больничный был уже закрыт, начальство звонило и недвусмысленно намекало: капитан Фомин, преступность сама себя не искоренит.

Работать не хотелось совершенно, и потому, когда моя подруга из Следственного комитета Агата Лебедева позвала в гости на дачу, я с удовольствием согласился, тем более что последние выходные совпали с выходными моей девушки, тележурналистки Александры Кротовой. Перспектива проводить лето под шашлычки на природе показалась нам довольно радужной. Своей дачи у нас не было, а получить приглашение Агаты стало большим везением. Из-за занятости она бывала на своем участке редко, а когда выбиралась, компанию большей частью не собирала. Вероятно, проводы лета были только поводом обсудить наше последнее дело, которое обоим попортило много крови. Так получилось, что мы никак не могли собраться и обговорить все детали расследования.

– Агата не собирается увольняться? – спросила Алекс.

Машину на сей раз вела она, я не возражал, плечо от холода еще сводило.

– С чего ты взяла? По-моему, ее из следствия вынесут только вперед ногами.

Алекс поглядела на меня с сожалением.

– Стас, иногда твои метафоры бывают удивительно точны. Вы же вечно в какой-то мясорубке. А она – еще молодая женщина, ей бы семью завести, детей. Ты не думал, что она банально устала от работы?

– Чего же не ушла до сих пор?

– Может, ей просто некуда. Или страшно? Мне тоже было страшно уходить со льда. Но перспективы остаться были еще страшнее.

Я не стал отвечать. Не хотелось бросаться громкими словами – призвание, династия и прочее, – но Агата и правда была опытным сыскарем в третьем поколении. Без работы себя не мыслила, и то, что она, возможно, принесла на алтарь следствия всю жизнь, мне как-то в голову не приходило. Без него подруга не была бы собой.

С нашей последней встречи в дачном поселке многое изменилось в лучшую сторону, например, дорога. А вот о наделе Лебедевых такого сказать было нельзя. Еще за воротами я увидел следы запустения. Участок Агаты выглядел удручающе. Из-за занятости она изначально поставила крест на грядках, посадив буквально несколько кустов помидоров, огурцов и зелени, оставив большую часть территории под газон и цветы. Однако летом на нас навалилось столько работы, что ездить на дачу стало некогда.

Газон зарос одуванчиками и вьюнком, помидоры задушили сорняки. Относительно неплохо себя чувствовали лишь огурцы, которые давно пожелтели, да кабачки, вымахавшие до размеров снарядов. Кусты роз и астр также радовали яркими цветами, но лучше всех выглядела яблоня, которую сажал еще отец Агаты, – ее ветки клонились до земли под тяжестью плодов. Название сорта подруга запамятовала, но, кажется, больше в поселке такой яблони не было ни у кого. Яблоки на ней зрели потрясающе вкусными, а Агата их охотно раздавала, так как девать их все равно было некуда, запасы варенья и компотов не переводились еще с позапрошлого года. Почему-то черенки с этой яблони ни у кого не приживались.

Я открыл ворота, и Алекс въехала на участок, притулив мою «Тойоту» рядом с громадным «УАЗом Патриотом». Я выволок сумки с мясом и спиртным и пошел к дому, откуда уже выходила Агата в длинной овчинной безрукавке поверх линялого спортивного костюма. Мы суетливо обнялись. Я потащил сумки в дом, Алекс направилась осматривать участок.

– Вот это яблоня, – восхитилась она. – Листвы почти не видно, все красное от яблок.

– Набирайте, сколько хотите, – махнула рукой Агата. – У меня уже половина веранды заставлена падалицей, вчера целый таз варенья сварила. Не знаю, куда его девать, я же сладкое не очень люблю, а детьми и тем более внуками пока не обзавелась. Вы едите яблочное варенье?

– На работу принеси, – посоветовал я, выходя из дома. – Там все сожрут в любых количествах. Вспомни дежурства, всегда есть охота, и чай пьешь бесконечно. Сама не будешь, нам притащи, опера будут благодарны.

– О, а это идея, – оживилась Агата и покосилась в сторону грядки с раскидистыми листьями. – Может, и кабачки принести? Кто-нибудь заберет… Фомин, тебе нужны кабачки?

– Спасибо, нам уже ящик натаскали, девать некуда, – скривился я и огляделся.

Запущенность, конечно, бросалась в глаза, но кроме сорняков участок Агаты обзавелся кое-чем еще: глухим высоким забором на месте прежнего, чисто символического плетня, отделяющего ее владения от соседских. Поверх забора торчала крыша современного дома, из тех, что собираются за несколько дней. Этот дом тем не менее уже был полностью готов, он выглядел современно и стильно. Я прикинул, что постройка возникла месяца за два, в прошлый раз на ее месте торчала ветхая кривая избушка.

– Твои соседи внезапно разбогатели? – спросил я.

– Если бы, – с внезапным отвращением произнесла Агата. – Они продали участок, и теперь вместо заслуженного академика у меня в соседях бизнесмен.

Огорчение Агаты было понятным. Когда-то дачный поселок, в котором мы находились, считался местом элитарным. Участки здесь получали сотрудники МВД, ученые, артисты и врачи. Но с годами сюда стали слетаться представители новорусской аристократии с большими деньгами, привлеченные большими наделами. Интеллигенция постепенно вытеснялась разношерстной публикой, что страшно огорчало Агату, привыкшую знать местных в лицо и доверять им. Из плюсов, позволяющих мириться с пришельцами, были разве что отремонтированная, а точнее, заново уложенная дорога к дачам, да новый шлагбаум. С яростной гримасой Агата рассказала нам с Алекс, что пару раз уже столкнулась с бизнесменом и его женой в магазине и на улице, и оба раза ответом на ее приветствие были вздернутые в небеса носы и синхронно отвернутые в сторону лица. Агате этого было достаточно, больше дружелюбия она не проявляла.

– А нехило у нас живут народные избранники, – задумчиво произнесла Алекс, оценив черепичную крышу соседского дома. – У нас на канале рекламу этих домов ставили, я даже интересовалась, сколько стоит, думала, может, мы со Стасом такой прикупим. Но как цену услышала, мне резко расхотелось. У твоего соседа какой бизнес?

– Застройщик. Дома премиум-класса. Новый микрорайон «Жар-птица» он строил, слышала? У жены – салон красоты. Может, не один. И за что мне такое счастье досталось? Не могли купить участок в другом месте? Даже у нас есть чудные, богом забытые места, рядом с оврагом, куда не ступала нога человека. Я могла бы смириться даже с тем, что он – хамло, но они вчера вечером орали пьяным матом, наверное, с час, я даже подумала, что там кого-то убивают. Но мне не могло так повезти, конечно.

– И как фамилия твоего соседа? – спросил я. – Я могу его знать?

– Может, и знаешь, выборы ж скоро, он собирается участвовать. Его морда на всех баннерах по городу с обещаниями всех догнать и перегнать. Фамилия – Антонов. Но лучше спроси, как его зовут.

– И как?

– Венцеслав, – ядовито рассмеялась Агата. – Родители затейники, а ему, наверное, было тяжело с таким именем во дворе. А знаешь, как зовут жену? Снежана. Снежана и Венцеслав, не соседи, а телепроект, где все ищут любовь, а потом заселяются в ВИП-домики. Вот они и заселились. Я прямо вижу его предвыборную программу: Венцеслав Антонов, спасем меня СМС-сообщениями… Может, поэтому меня посетило такое твердое желание сжечь их на лобном месте? Хорошо, я их редко вижу, но выходные в их компании мне тоже не нужны.

– Тебе-то что? – удивился я. – Вон какой стеной отгородились.

– Недостаточно высокой, раз я их слышу и, к несчастью, иногда вижу, – проворчала Агата. – Ладно… Значит, кабачок ты не возьмешь? Тогда мы с Саней пойдем стругать овощи, а ты раздувай мангал… Баню будем топить? Тогда займись тоже, воды я набрала…

Договорить Агата не успела. За домом хлопнула калитка, а потом на тропинке, засыпанной кедровой щепой, появился мужчина: худой, с некрасивым худым лицом, совиными глазами и густыми лохматыми бровями. Он огляделся и решительно направился в нашу сторону.

– Помяни черта, – сказала Агата и сморщилась так, будто собиралась плюнуть. Мне даже не пришлось догадываться, кого она имеет в виду.

– Вы-то мне и нужны, – неприятным визгливым тоном произнес Венцеслав Антонов. Если у меня были сомнения в объективности Агаты, то они тут же рассеялись: мужчина даже не удосужился поздороваться и представиться. – Идемте.

– С какой такой радости? – изумилась Агата.

Приказы она и от начальства не жаловала, а тут какой-то посторонний хмырь с замашками мелкого диктатора. Антонов дернул бровями, подняв их на недосягаемую высоту, будто бы впервые встретил человека, не готового бежать выполнять его команды.

– Но вы же работаете в органах! – возмутился он. – А раз так, это по вашей части.

Лично мне не хотелось даже выяснять, что он подразумевал под словом «это». Я загнал топор, которым собирался наколоть дров для бани, в пень. Бизнесмен вздрогнул и нервно поглядел на меня. Алекс, что уносила посуду, показалась на крыльце и вопросительно уставилась на нас. Я перевел взгляд на Агату, не нужно ли помочь разобраться с соседями, но та явно могла справиться сама и чуть заметно покачала головой.

– Вы нашли на участке труп? – осведомилась Агата. – Или же вам нанесли тяжкие телесные? Я – «важняк», если вы не в курсе, бытовухой не занимаюсь, тем более по-соседски. Если у вас все корнеплоды поели кроты – это тоже не ко мне. Обратитесь к участковому или напишите заявление, его рассмотрят в установленные сроки.

– Нет уж, вы пойдете и посмотрите на все своими глазами, – рассвирепел Антонов и даже попытался схватить Агату за руку, но я вовремя выставил плечо, на которое он наткнулся, как на риф. Агата сладко улыбалась. Антонов неуверенно покосился на меня, а затем выкатил свой главный козырь: – Или я буду жаловаться.

– Какой буся-мусюся, – вполголоса проворчала за моей спиной подошедшая Алекс. – Жаловаться он будет…

Сравнение с бусей-мусюсей Антонов явно не ожидал, поскольку запыхтел, а его огромные глаза налились кровью и едва не вывалились из орбит, как у мопса. Вряд ли он слышал подобный эпитет на избирательной программе. Я поспешил вмешаться, чтобы не превращать чудесный сентябрьский вечер в базарную свару.

– Может, вы в двух словах расскажете, что случилось?

Антонов поглядел на меня с вызовом и, расхрабрившись, запальчиво выпалил:

– А вот и скажу! Мою жену преследует маньяк!

Дом Антонова производил странное впечатление. Его явно начинал декорировать профессионал, но после хозяева натащили внутрь всякой ерунды, полностью разрушив гармонию пространства. Выдержанную в стиле минимализма гостиную зачем-то разбавили рыцарскими латами, которые каждым элементом своего доспеха кричали «дешевка». На стене висели жутковатые африканские маски и египетский папирус в золоченой рамке, чья стоимость вряд ли равнялась трем долларам. Бархатные шторы навевали воспоминания о школьном актовом зале и не сочетались со стильной отделкой стен венецианской штукатуркой и роскошным белым ковром. Венчал это варварское великолепие гипсовый бюст, в котором с большим трудом можно было опознать хозяина дома. Все это в общем ансамбле выглядело совершенно кошмарно, ни один предмет не сочетался с другим.

– Бедненько, зато чистенько, – шепотом прокомментировала Алекс.

Мы поглядели на нее с неудовольствием, но она и ухом не повела. В конце концов, это пока еще не было местом преступления, и мы искренне не понимали, что должны увидеть. Естественно, после заявления о маньяке мы потащились на соседний участок все вместе, большей частью из любопытства. Если исходить из ранее сказанного Агатой, она бы маньяку лично выдала набор для пыток, лишь бы тот избавил ее от соседа.

Встретила нас хозяйка. Снежана Антонова идеально вписывалась в интерьер, поскольку в ней все было с перебором: ненатуральный пышный бюст, надутые губы с пластмассовым розовым блеском, неподвижный лоб и острые скулы. Глядя на ее лицо, я невольно подумал: «Как нелегко нам приходится, когда волею случая приходится опознавать труп или подавать такую красавицу в розыск, ведь выглядят они все почти одинаково». На меня и Агату хозяйка поглядела с неудовольствием, а на Алекс – с подозрением.

– Я вас где-то видела, – с ходу сказала она.

Я не стал информировать Снежану, что моя девушка – в прошлом фигуристка, а теперь работает телеведущей на спортивном канале, не говоря уже о ряде рекламных контрактов, когда ей приходится позировать для самых разных фотосессий. Алекс фирменно улыбнулась, но не ответила. Я подумал, что брать ее с собой было ошибкой, но, с другой стороны, депутату Антонову мы просто делали одолжение. Венцеслав тоже поглядел на Алекс, но, видимо, так и не вспомнив, где видел ее лицо, тряхнул головой и ткнул пальцем в сторону раздвижной стеклянной двери, что вела прямо в сад.

– Вот, полюбуйтесь!

Мы поглядели. Поначалу я даже ничего не понял, рассчитывая увидеть маньяка или что-то страшное, вроде выпотрошенных трупов животных, фото с выцарапанными глазами и других запугивающих элементов. Но ничего такого на участке не валялось, не воняло падалью, нигде не капала кровь. И только когда за спиной нервно хихикнула Алекс, я догадался поглядеть на яблони и груши, которые украшали не только плоды. На ветках было развешано разноцветное нижнее белье: женское и на вид довольно дорогое. Я поглядел на Агату. Она, кажется, начала закипать, – вид у подруги был недобрым.

– Вы меня позвали из-за этого? – рассердилась она. – Что за детский сад?

– Детский сад? – взвизгнула Снежана. – Вы так это называете? Посмотрела бы я на вас, когда в ваш дом влезали бы маньяки-фетишисты, крали белье и развешивали на деревьях! Вас это забавляет? А если он в следующий раз отрежет мне голову или что еще похуже?

Снежана, видимо, на миг попыталась представить, что может быть хуже отрезанной головы, но так и не смогла, после чего захлебнулась слезами ярости. Агата перестала валять дурака и велела рассказать все по порядку.

Несколько недель Антонова преследовали какие-то хулиганы, срывали агитационные листовки, пару раз забрасывали машину яйцами. До конца предвыборной кампании оставались считаные дни, и он разумно предположил: это происки кандидата из конкурирующей партии, а может, и нескольких кандидатов, ведь на мандат претендовали человек шесть. Чтобы отдохнуть от хулиганья, Антоновы уехали на дачу, однако неизвестные добрались и до поселка. Рано утром Снежана обнаружила, что кто-то забрался в дом, вытащил из комода ее нижнее белье и бесцеремонно развесил на деревьях во дворе. Нескольких комплектов, особо откровенных, Снежана недосчиталась. Дешевое хлопковое белье злодей не взял. Посмотреть по камерам, кто вломился в дом, оказалось невозможным из-за отсутствия таковых: строительство дома еще не было завершено, кроме хозяйской спальни на втором этаже комнаты стояли пустыми, без мебели, с едва просохшей штукатуркой.

– Это все явно из-за моей предвыборной деятельности, – важно сказал Антонов. – Кому-то она поперек горла. Я людям помогаю, а другие думают только о том, как карман набить…

Это мнение мы пропустили мимо ушей, уж больно не хотелось мешать летающие трусы и политику, да и в помощь мы не верили. Выслушав хозяйку, Агата осмотрела комнату, вышла в сад, оценила высоту дерева и огляделась по сторонам в поисках стремянки. Она нашлась сразу – лежала в сложенном виде у стены.

– Стас, сними вон тот лифчик, – попросила Агата. Я подставил стремянку, забрался наверх и с огромным трудом дотянулся пальцами до бюстгальтера пламенно-алого цвета.

– Высоковато, – заключил я.

Агата взяла бюстгальтер, покрутила его в руках, а потом уставилась на землю. Я отодвинул стремянку, от ножек которой в земле остались глубокие вдавленные следы.

Алекс тоже осмотрела лифчик и сказала:

– Бельишко французской фирмы L'Éther, невесомый шик ар-деко, во всяком случае, рекламируют его именно так. Стоит как крыло самолета и в России после всех санкций официально не продается. Интересно, что вор хотел этим подчеркнуть? Может, что кандидаты живут на нетрудовые доходы?

– Да что вы такое говорите? – возмутилась Снежана и покраснела.

– Ну, в этом есть смысл, – вмешалась Агата. – Вы же говорите, хэбэшную дешевку фетишист не взял, выбрал только самые дорогие комплекты, часть спер, часть развесил на деревьях в назидание. Или же это намек на грязное белье кандидата… ну, метафорически, конечно… Вы хотя бы примерно подсчитали сумму ущерба?

– Да около сотни тысяч долларов, – не моргнув глазом ответила Снежана, похлопала ресницами и обиженно добавила: – Ну а что? Я белье в Эмиратах покупала, там можно отовариться и привезти. И правда дорогое, комплект может от шести тысяч стоить. Но это самые простенькие. Они как раз все на деревьях и висят. А вот самых дорогих нет… Уволок, зараза. Чтоб ему лопнуть!

– А там у вас что? – спросил я, мотнув головой влево.

– Бассейн, – ответил Венцеслав.

Я оставил хозяев и направился туда, Агата поплелась за мной.

– На первый взгляд, следов взлома нет, – вполголоса сказала она. – Спальня на втором этаже. Хозяева были дома, но этот умелец вошел и вышел так, что его никто не увидел. Слишком чистенько для происков конкурентов. Я бы предположила, что Снежана… – черт, даже имя как у проститутки… погуливает от мужа, и развешанное исподнее – это намек, если бы не факт, что все проделали с такой филигранной четкостью. Разгневанная соперница как минимум белье порвала бы или написала характеристику на стене дома… Наверное, надо бригаду вызвать. Я что-то не помню таких умельцев…

– Оно тебе надо? Заявления-то еще нет. И дело тебе точно не отдадут.

– Да знаю, знаю, – усмехнулась Агата. – Интересно просто. А то, что они заявление напишут, к гадалке не ходи. Сто тысяч баксов за одно белье… Ты чего к бассейну потащился?

– Там вон палка какая-то лежит, – сказал я. – Видела – когда я стремянку ставил, ножки в землю вдавились? Вот. А других таких следов нет, я же перед тем, как поставить, бросил взгляд. А если бы они поставили стремянку на плитке, то до дерева бы не дотянулись.

– Могли бросить на землю что-то твердое, у сарая доски лежат. А на них уже стремянку.

– Могли, но это лишнее время, шум. А вот если у них была длинная палка…

Палка, а точнее, сломанный сачок, при помощи которого из бассейна вынимали мусор, валялся на плитке. Кольцо практически отсутствовало, вместо него конец палки венчала короткая железка-крюк. Я поднял палку, подтащил к дереву и без особого труда дотянулся до висящих на высокой ветке трусов. После нехитрых манипуляций я снял белье и вернул хозяйке.

– Две минуты двенадцать секунд, – сказала Алекс. Она опять подкралась незамеченной, как кошка. Все обернулись и посмотрели на нее, но она лишь улыбнулась. – Я просто подумала, сколько времени нужно, чтобы провернуть это дельце. А тут минимум три комплекта. Значит, на все потребовалось минут пятнадцать или того меньше, если у нашего фетишиста была набита рука. Мог успеть сделать это незаметно.

– А я вас узнала, – вдруг сказала Снежана. – Вы же не из полиции. Александра Кротова, журналистка и телеведущая. Котя, ты кого приволок? Она же всем разболтает!

Услышав это, Антонов подпрыгнул и покраснел, после чего набросился на Агату:

– Вы привели на следствие прессу? Вообще, в своем уме? Да я немедленно позвоню вашему начальству и расскажу о ваших методах! Это неслыханно! Уже завтра все конкуренты будут осведомлены о том, что здесь происходит!

– Вы где-то видите камеры и оператора? – ехидно поинтересовалась Алекс и покрутилась на месте. – Или на мне есть микрофон? И потом, я на спортивном канале работаю, нам ваши подштанники без надобности.

– Только посмейте что-нибудь пустить в эфир! Да я вас по судам затаскаю! – бушевал Антонов. – Вы что-нибудь вообще слышали о депутатской неприкосновенности?

– Ну, слышала, – с вызовом ответила Алекс. – А вы тут при чем? На кандидатов она не распространяется.

– Да я вас в шею… Да я жалобу…

– Так, тихо, ша! – прикрикнула Агата. Все замолчали, бросая друг на друга злые взгляды. – Снежана… Во сколько вы проснулись? Вы сказали, было раннее утро.

– Ну да, – кивнула та. – Совсем рано. Одиннадцать или около того…

Мы промолчали, хотя у всех было свое представление о раннем утре. Особенно у Алекс, которая на утренний эфир вставала в четыре часа и мчалась через весь город, не успев даже позавтракать, чтобы в семь утра уже блистать перед зрителями. Да и мы с нашей оперативной работой порой даже не ложились, а утром вновь заступали на службу.

– И вы ничего не слышали? – уточнила Агата.

– Ничего. Но мы спали внизу. На втором этаже красили стены, у меня от этой вони разболелась голова, какая-то очень едкая краска попалась. Я открыла окна, после чего мы с Венцем пошли вниз.

Мы дружно оглянулись на окно спальни. Оно до сих пор было открыто. После перевели взгляд на стремянку. Ее высоты до окна бы не хватило, зато там же, у стены, валялась приставная лестница. Мы переглянулись, хозяева тоже увидели лестницу и слегка покраснели, после чего вновь побагровевший Антонов вскричал:

– Вы вообще собираетесь что-то делать? Надо же их ловить! Объявляйте план-перехват!

– Как я вам уже сообщила, не занимаюсь квартирными кражами, – с удовольствием пояснила Агата. – А перехват на домушников не объявляют. Могу подсказать телефон участкового.

– Вы в своем уме? Я – кандидат! На черта мне ваш участковый?

– Воля ваша, – хмыкнула Агата. – А это не моя компетенция. Так что я пошла.

Баню мы затопили очень поздно, а помывшись, сели ужинать. Мясо в маринаде перележало, став излишне мягким, нанизать его на шампуры было непросто, но на вкус оно оказалось превосходным. Застолье удалось – на десерт Агата испекла шарлотку, заняв целый противень, надо же было куда-то девать яблоки, но разговор не клеился. Мы все думали о хозяевах соседнего участка, пусть без лишней приязни, но необычное преступление нас заинтересовало. Вяло и без энтузиазма обсудив кражу, мы решили, что злодеи явно проникли в дом через открытое окно, с такой плевой задачей справились бы даже подростки. Но вот почему они даже не попытались взять ничего ценного? Притом никаких следов преступники не оставили. Для столь рядовой кражи это было как-то слишком… профессионально. Перебрав целые банды известных по прошлым делам домушников, мы так и не пришли к выводу, кому потребовалось красть нижнее белье жены бизнесмена. С таким сталкиваться нам еще не приходилось.

– Там весь дом набит разномастной ерундой, – раздраженно сказала Агата. – Как свалка. Один только бюст чего стоит, будто бы с могилки. Вам не кажется, что ваять бюст самому себе при жизни – это какая-то клиника? Или мания величия? Я свои фото на стены не вешаю, а тут – целый бюст. А чего так скромно? Почему не статуя в полный рост, да еще на коне, с саблей? Что за наполеоновские замашки?

– Забей. Вообще всяких извращенцев сейчас хватает, – сказала Алекс. – Есть целые сайты для желающих приобрести ношеное белье, только я не слышала о тех, кто хотел бы купить что-то от-кутюр за бешеные тысячи. Ой, да мне, знаете, сколько народу пишет в директ с такими предложениями? Сулят весьма кругленькие суммы. Я могла бы состояние сколотить. И все умоляют белье не стирать…

– Фу, – скривилась Агата. – Но, может, там не в белье дело? Сперли какие-то важные документы, а бельем прикрылись?

– Почему не деньги или цацки? – возразил я и сам себя поправил: – Ну да, ты права, про бабки или драгоценности они бы сказали. Может, и правда подростки? А что? Кто-то захотел порадовать свою Барби дорогим комплектом белья, купить такое – нет денег, а шику хочется. Вот и сперли.

– Какая девушка наденет чужое белье, пусть даже дорогое?

– Это вы не наденете. А кто-то не побрезгует. Шесть косарей баксов! И это самое недорогое…

– Странно, что они крали не полными комплектами, – напомнила Агата. – Видели? Лифчик одного цвета, а трусы другого на деревьях висели. Я еще специально посмотрела, вдруг где-то висит пара, но нет. Может, все-таки какая-то политическая акция? Когда у них выборы? Четыре дня осталось? Сань, посмотри по соцсетям, время к вечеру… Если это конкуренты, наверняка уже где-то появился вброс, что жена Антонова носит трусы за огромные деньги.

Алекс потянулась за телефоном и минут через десять отрапортовала: о развешанном по кустам белье Снежаны Антоновой соцсети и СМИ молчат.

– Нелепица какая-то, – удивилась Агата. – Может, правда тайный фетишист?

– Давай-ка я до поста сгоняю, – предложил я. – Охрана же у вас абы кому шлагбаум не поднимет. Может, был кто-то залетный.

Дамы остались убирать со стола, а я за полчаса доехал до поста охраны и без особого труда убедил их показать мне записи с камер. Вернувшись в дом Агаты, я сообщил: за прошедшие сутки в поселок въехало всего несколько машин, включая мою, однако все они прибыли по разрешению, и лишь одна не вписалась в общие рамки. Это было такси, которое прибыло к дому некоего Корниенко. Агата нахмурилась.

– И чем знаменит этот Корниенко? – спросил я.

Агата помолчала и добавила с ноткой отчаяния:

– Это местный протестант.

– Бывает, – пожал я плечами. – У всех своя вера.

– Да какая вера? – возмутилась Агата. – Николай Корниенко ярый агностик. Он просто вечно против чего-то протестует, выходит с плакатами на одиночные пикеты: то за экологию, то против застройки. И, если мне не изменяет память, с Антоновым они уже сталкивались. Теоретически он вполне мог проникнуть в дом и устроить показательную акцию с бельем, это вполне в его духе. А живет он через два дома, через орнитолога Доманова и физика-ядерщика Роговского, так что мог подобраться незамеченным. Может, навестим его?

– Давай, – вздохнул я. – Все равно ведь не успокоишься.

Мы еще не успели подойти к участку Николая Корниенко, как услышали забористую ругань, сопровождаемую вскриками и повизгиванием. Подойдя, мы убедились, что светлая мысль спросить у охраны поселка о прибывших машинах пришла в голову не только нам. Антонов, заподозрив активиста в краже, тоже явился выяснять отношения, но, судя по тому, что мы увидели, Корниенко в помощи не нуждался. В тот момент он гонял Антонова по участку обломанным фанерным транспарантом, на котором красовался фрагмент надписи: «Остановим застройку». Антонов пытался пробиться к калитке, но Корниенко ловко оттеснял его назад и лупил транспарантом по спине и голове, восклицая:

– Я тебе покажу кузькину мать! Я тебе покажу, кто тут вор!

Мы с удовольствием бы понаблюдали за наказанием еще немного, но все могло кончиться плохо, и потому я зычно крикнул:

– А ну прекратить!

Догонялки тут же прекратились. Корниенко бросил транспарант и, уперевшись руками в колени, перевел дух. Антонов подбежал к нам и, ткнув пальцем в соседа, визгливо заорал:

– Арестуйте его! Это он! Он! Посадите его! За кражу! За тяжкие телесные!

– На тяжкие телесные тут не тянет, – возразила Агата. – Он вам даже нос не разбил, и, судя по вашей бодрости, даже сотрясением не пахнет.

Антонов на мгновение задумался, а потом театрально закатил глаза и упал на траву. Мы переглянулись и вздохнули.

– Венцеслав, ну что за шапито? – рассердилась Агата. – Вставайте и объясните, с чего вы обвинили Корниенко в краже?

Антонов, не открывая глаз, поднял руку и ткнул куда-то вверх, сделав пару вращательных движений. Мы задрали голову и почти сразу увидели на ветке старой ели красные трусы. Корниенко проследил за нашим взглядом, нахмурился и потребовал объяснений, а когда получил их, возмутился:

– Вы серьезно? Чтобы я полез воровать чьи-то труселя и потом развешивать на ёлках? Это что за акция такая? Нет, я могу на пикет выйти, даже административку получить, но за правое дело! Понимаете? За правое! Я вот против застройки заповедника, а ваш распрекрасный Антонов, между прочим, ратует за то, чтоб чудный зеленый уголок превратить в царство бетона. Там реликтовые сосны растут, а он хочет построить супермаркет, будто их у нас мало!

– Люди желают жить на природе! – взвизгнул Антонов. – Имеют на это право, а я всего лишь забочусь о своих избирателях!

– Пусть сперва эту природу создадут, а не портят имеющуюся, – отрезал Корниенко. – Посадите деревья, очистите речку, уберите свалки. А не загрязняйте заповедники своими небоскребами.

– Николай, вы чем с утра занимались? – вмешалась Агата.

Корниенко насупился и посмотрел на нее исподлобья.

– Вчера вечером как приехал, так дома и был. Вам алиби надо? Так его у меня нет, жена дома осталась, поругались мы. Я вот сюда приехал, плакаты малевал, особо не выходил. Ну, Сергеевич мог меня видеть, он там все со своим курятником возился, а больше мне свою невиновность подтвердить нечем. Но я ничьи трусы не воровал. У меня и самого кое-что пропадало.

– Что именно? – насторожилась Агата.

Корниенко махнул рукой.

– Да ерунда. В основном фломастеры. Но, может, закатились куда… Хотя куда могла закатиться пачка фломастеров? И ведь, знаете, что любопытно: они у меня по одному, по два пропадали. Я сперва одного хватился, поискал – нету. А как-то утром вообще ни одного не осталось. Я у внучки спросил, она как раз в гостях была, говорит, не брала, но дети, сами понимаете… Взяла и забыла.

– Дети, они такие, – рассеянно ответила Агата. Мы переглянулись, припомнив, что обсуждали возможность совершения кражи подростками. – А кто сейчас в поселке с семьями, не знаете? Кто с детьми приехал?

– Да не знаю, – пожал плечами Корниенко. – Сентябрь же, дети в школах, а кто на выходных бывает, я не в курсе, сам на даче наездами.

– Сергеевич – это вы про Доманова? – спросила Агата, махнув рукой в сторону соседнего дома.

Корниенко кивнул.

– Ага, про Олега Сергеевича.

– Пойду навещу Олега Сергеевича, – сказала Агата и двинулась к калитке.

Мы с Алекс пошли следом.

– Вы что, его даже не арестуете? Он же маньяк! – взвизгнул Антонов.

Мы не удостоили его ответом и ушли.

В доме орнитолога Олега Доманова горел свет. Мы вежливо постучали. Спустя минуту хозяин вышел к нам и, щурясь, попытался разглядеть, кто это пожаловал к нему на ночь глядя. Опознав соседку, Доманов даже обрадовался:

– Агата, дорогая, сколько лет… очень рад. А чего вы так поздно? Случилось что? Да вы проходите, проходите…

В голосе хозяина послышалось беспокойство. Агата в двух словах обрисовала картину произошедшего, пока нас вели через темные сени на кухню, где пахло свежим хлебом и чем-то странным, вызывающим ассоциации с курятником. На кухне тускло светилась лампочка, в углу на полке возилась непонятная черная туча, будто хозяин якшался с нечистой силой и завел личного черта.

– Этот Антонов просто наказание для всех, – посетовал Доманов. – Дамы, садитесь за стол, сейчас чайник поставлю. Не обессудьте за темноту, лампочка перегорела, нашел только совсем слабую… Я и сам Антонова терпеть не могу, особенно после его планов на заповедник, мне тут на днях попался на глаза очень занятный документ, который может ему помешать… Наверное, надо его обнародовать… О чем вы спрашивали? Ах да… Алиби Корниенко я могу подтвердить, он с утра был дома. Хотя и не постоянно у меня на глазах… Дел хватало и без того, чтобы за соседями следить…

– Там все преступление заняло бы минут двадцать, – покачала головой Агата. – Вы могли выпустить его из виду на полчаса?

– На полчаса? Запросто… Но это получается, что алиби у него нет?

– Получается, нет, – кивнула Агата. – Вы не знаете, кто приехал в поселок на выходные с детьми?

– Оля Усова с дочкой приехала, – не задумываясь, ответил Доманов. – Ее Насте лет шестнадцать. Ковязины с детьми, им по восемь и девять лет… Думаете, дети озоровали?

– Да все возможно, – пожала плечами Агата.

В этот момент черная туча в углу пошевелилась и отчетливо произнесла:

– Карлуша хороший.

Мы подпрыгнули, а Олег рассеянно подтвердил:

– Хороший, хороший… Неужели дети проказничают?

– Это кто у вас там? – восхитилась Алекс, подскочила с места и бросилась разглядывать тучу, поскользнулась и едва не упала.

Я удержал ее, услышав, как под ногой Алекс что-то хрустнуло. Она нагнулась и подняла с пола небольшой предмет.

– Это Карлуша, – улыбнулся Доманов. – Мой ворон. Я его года четыре назад отбил у кошек. Сейчас вот живет со мной, никуда не улетает, разговаривать научился. Проказник невероятный, всеобщий любимец. Его даже по телевизору показывали.

– Ворон и разговаривает? – удивилась Алекс, положила на стол находку и извинилась: – Я тут на что-то наступила… Надо же, никогда не видела разговаривающих воронов, только попугаев. И еще в Таиланде какого-то их местного скворца. Он по-тайски здоровался.

– Вороны очень хорошо имитируют человеческую речь, не хуже попугаев, – пояснил Доманов с любовью. – Особенно если находятся с человеком в контакте. Они таким образом требуют внимания или выпрашивают лакомство. Вот мы тут беседуем, а Карлуша услышал и решил поживиться вкусняшкой. Вороны вообще очень хорошо поддаются дрессуре, различают цвета и могут выполнять простейшие команды.

Мы не ответили. Агата и я глядели на стол, где лежал треснутый фломастер фиолетового цвета. Агата кашлянула и спросила:

– Олег, а это ваше?

Доманов бегло взглянул на фломастер и пожал плечами.

– Не знаю. Может, наш, а может, Карлуша притащил с помойки. Я его не держу, выпускаю, думаю, может, он в природу вернется, но он погуляет, а потом летит назад. Ну и тащит в дом, что найдет. Помните, я говорил вам про интересный документик? Я как-то утром сижу прямо тут, завтракаю. В этот момент в окно влетает Карлуша с бумажкой в клюве. Я его похвалил, дал кусочек курочки, бумажку выкинуть хотел, но потом развернул. А там – экспертное заключение, адресованное нашему дорогому кандидату, что, мол, строительство высоток на территории заповедника не рекомендуется, так как почва для этого не подходит, слишком мягкая, к тому же на территории действительно произрастают несколько видов кустарников и цветов, занесенных в Красную книгу, обитают земноводные, находящиеся под охраной… И я не понимаю, почему, имея на руках такой документ, Антонов все еще планирует здесь застройку и даже подогнал технику…

– Карлуша хороший, – авторитетно заявил ворон.

– Хороший, – кашлянула Агата. – А Карлуша все, что найдет, вам тащит?

– По-разному, – рассмеялся Доманов. – Когда мне, когда на чердак, иногда во дворе бросит. У него на чердаке целый склад, я чего только не находил, даже деньги и игрушки. А тряпок цветных он натаскал на целый магазин. Особенно любит всякие блестящие лоскутки…

Доманов вдруг замолчал, заерзал на месте и поглядел на своего питомца. Тот встрепенулся и заявил:

– Карлуша птичка. Карлуша молодец.

Агата посмотрела на ворона, а затем перевела взгляд на побледневшего орнитолога, до которого внезапно дошло, чем промышляет его питомец.

– Я Карлушу никому не отдам, – решительно сказал Доманов. – Он же не виноват, что такова его природа. Он не сможет в клетке. И вообще… Пусть окна закрывают.

– Я боюсь, что для Антонова это не будет аргументом, – вздохнул я. – Если он узнает, что его дом обнес Карлуша, то потребует, чтоб из него сделали жаркое. Мы, конечно, можем потянуть время, но рано или поздно птицу кто-нибудь увидит, и тогда вам несдобровать. Антонов, конечно, крикун, но с большими деньгами. А бороться против денег очень тяжело.

– Я все равно Карлушу в обиду не дам, – упрямо сказал Доманов.

Губы у него тряслись.

Агата махнула рукой.

– Никто не хочет обидеть Карлушу. У вас сохранилось то экспертное заключение, которое он принес?

– Сохранилось. Только я вам его тоже не отдам. Мне нужны гарантии, что мою птичку никто не тронет, а это хоть что-то.

– Мне достаточно будет фотографии, – успокоила Агата.

Доманов с сомнением поглядел на нее, на меня, на Алекс, а потом неохотно поднялся и ушел в комнату.

– У лукоморья дуб зеленый. Златая цепь, – веско заявил Карлуша. – Пушкин поэт.

– Карлуша молодец, – подытожила Алекс.

На обед мы подъели остатки шашлыка и салата, добив это вчерашней шарлоткой, которая все не кончалась. К тому же Агата в припадке хозяйственных амбиций испекла еще две гигантские шарлотки, изничтожив полведра падалицы. Устроившись в саду под навесом, мы пили чай и с наслаждением слушали ругань и шум с соседского участка. Как иногда хорошо завести отношения с журналисткой, которая знает, кому будет интересен такой сюжетец.

Информационная бомба разорвалась около двенадцати дня. Вчерашний вечер мы потратили на то, чтобы дипломатически убедить депутата Антонова не устраивать из кражи белья скандал, поскольку преступник найден, вероятно, раскаивается, но не обещает, что подобное не повторится, и потому депутату стоит закрывать окна. Антонов требовал назвать ему имя вора, получил отказ и перешел к угрозам, обещав оставить без погон нас с Агатой, а Алекс вышибить с телеканала. Не помню, в чьей голове появилась гениальная мысль слить компромат на кандидата, но удалились мы из его дома с гордо поднятыми головами, лелея злодейские планы. Документ о невозможности застройки разлетелся в ведущие СМИ, и с раннего утра мы стали ждать развязки.

Несмотря на выходной день, скандальную новость большая часть журналистов игнорировать не стала. В области и без того гремели коррупционные скандалы, пресса жаждала свежей крови, и кандидат-застройщик, покусившийся на святое, пришелся как нельзя кстати. Глава Минприроды, которого разбудили в семь утра, яростно отрицал свою причастность к делу, уверяя, что разрешительные документы подписывал его зам, так как сам министр отлеживался в больнице после операции по удалению аппендикса. Запрета он в глаза не видел и вообще страшно возмущен, что кто-то посмел претендовать на застройку заповедника. Антонов дал комментарий по телефону, мол, все документы у него в порядке, и откуда взялся тот запретительный документ, он не имеет представления. Но, когда ему предъявили, что запрет был адресным, Венцеслав скис и на дальнейшие запросы журналистов отказался давать комментарии. После разборок с журналистами Антонов прибежал и к нам, но я невежливо спустил его с лестницы. Дома депутат орал на жену, а Снежана истерично отвечала ему, что иногда с людьми надо уметь договариваться.

– Министр, конечно, врет, – меланхолично сказала Агата, отхлебывая чай. – Подобные документы не могут пройти мимо него, но он все спихнет на заместителя. Интересен размер взятки. Зам как раз дачку достраивает тут неподалеку. Так обидно, раньше на этом участке писательница жила, я у нее все детство проводила. Теперь будет жить взяточник, если отмажется.

– Может, тебе повезет, и Карлуша стырит еще какие-то разоблачительные документы, – рассмеялся я. – Карлуша молодец.

– Молодец, конечно, – уныло подтвердила Агата. – Надеюсь, с ним все будет в порядке. Я ведь осмотрела его схрон на чердаке. Там было штук шесть золотых колец и несколько непарных сережек. Он просто профессиональный домушник. Доманов сейчас ломает голову, как вернуть это владельцам. Надеюсь, местные простят Карлушу, ведь он хотя бы на какое-то время спас заповедник.

– Думаешь, Антонов вернется? – спросила Алекс.

Агата пожала плечами, подлила себе чаю и положила на блюдце еще один кусок пирога.

– Ешьте, я вам одну шарлотку с собой дам… Не Антонов, так кто-то другой. Место лакомое, рано или поздно на него кто-нибудь облизнется. Построят тут целый микрорайон, наши дачи снесут, выкорчуют мою яблоню, и будет тут район элитных человейников. Но если не бороться, это случится гораздо раньше… Нам бы на каждого такого застройщика по Карлуше. Ведь не птица – чистое золото, натуральный Зорро, даже цвет подходящий.

– Карлуша молодец! – хором сказали мы с Алекс.

Расставались мы с легкой грустью. С дачи Агаты я забрал четыре ведра яблок, решив оделить урожаем всех знакомых. Когда мы подъехали к дому, я открыл багажник и расхохотался.

– Ты чего? – удивилась Алекс.

Я ткнул пальцем в открытый багажник, где рядом с яблоками лежали четыре гигантских кабачка, подсунутые Агатой.

Александра Райт

Шепот листьев

Типичная утренняя прогулка в Форестпарке затянулась. Билл Торн собирался прицепить пса обратно на поводок, чтобы пойти домой. Он позвал своего золотистого ретривера по кличке Элвис, но тот взял след, а потому проигнорировал хозяина. Биллу ничего не оставалось, кроме как свернуть с тропы и последовать за собакой в глубь парка. Опавшая листва тихо шуршала под ногами, сухие ветки хрустели под тяжестью ботинок. Билл замер на секунду, прислушиваясь к запахам парка: прелой листвы, земли и мха. Лай прервал его медитацию, и Билл ускорил шаг. Преодолев заросли кустарника, он увидел Элвиса, который рыл землю, разбрасывая бурые и желтые листья.

– Фу! Нельзя! – крикнул Билл, но пес уже ухватился зубами за какую-то тряпку и потянул. – Я тебе! – пригрозил хозяин, и Элвис отступил.

Билл подошел ближе, присел на корточки и присмотрелся. Это было старое шерстяное одеяло. Он аккуратно потянул его на себя, встретив сопротивление, и тут же почувствовал запах разложения. Билл работал ветеринаром, так что этот аромат был ему хорошо знаком. Он встал и сделал шаг назад.

– Элвис, ко мне! – Мужчина пристегнул карабин к шлейке, и они с псом вернулись к дороге. Билл чувствовал пульсацию сердца в ушах. Ослабшей от волнения рукой он вытащил из кармана куртки мобильный и набрал девять один один.

Детективы Логан Миллер и Тайлер Блант прибыли на место преступления сразу после криминалиста и судмедэксперта. Те еще не успели распаковать свои инструменты, а вот патрульные уже потрудились на славу: оцепили местность и усадили свидетеля на раскладной стульчик.

Прислонившись спиной к стволу старого дерева, сидел мужчина средних лет. У его ног, свернувшись калачиком, безмятежно дремал пес.

«В этом все собаки: поднимут шум, а потом спят как ни в чем не бывало», – подумал Логан, вспомнив о своем мопсе Кеннеди, который в связи с новым телом мог получить ужин позднее обычного.

Детективы подошли к мужчине и представились.

– Билл Торн. – Он поднялся со стула и пожал руки детективам.

– Это вы обнаружили тело? – уточнил Логан.

– Да. Вернее… нет. Я не видел тела, только почувствовал запах разложения и сразу же отошел, чтобы не затоптать следы, – объяснил мужчина.

– Да вы знаток, – пошутил Логан.

– Вовсе нет, но детективы – это моя вторая страсть после работы. – Билл улыбнулся и наклонился, чтобы почесать пса за ушами.

– И кем работаете? – Тайлер с любопытством посмотрел на мужчину.

– Ветеринаром в клинике «Мокрый нос». Песий терапевт, проще говоря. – Он пожал плечами.

– Достойная профессия. А здесь вы, по всей видимости, выгуливали этого товарища? – Логан указал на пса. Тот поднял морду, будто понял, что речь о нем.

Билл кивнул.

– Торопитесь? – поинтересовался Тайлер, предполагая, что ветеринар может опаздывать на работу.

– Нет, я после ночного дежурства, – признался он. Только теперь детективы обратили внимание на явные следы усталости на его лице.

– Хорошо, мы не задержим вас надолго. Скажите, вы всегда здесь гуляете с собакой? Раньше пес не тянул вас к этому месту? – Логан внимательно следил за реакцией мужчины.

– Мы каждое утро гуляем в этом парке, но ходим разными тропами. Из других мест Элвис просто не смог бы почувствовать запах. – Билл пожал плечами.

– Спасибо. У вас при себе документы? – Тайлер достал телефон из кармана куртки.

Билл пошарил в нагрудном кармане куртки, вытащил удостоверение и протянул детективу. Тайлер сделал фотографию.

– Уточните ваш домашний адрес и телефон, чтобы мы могли связаться с вами, если возникнет потребность. – Тайлер не думал, что ветеринар причастен к находке, но процедуры соблюсти был обязан. К тому же, несмотря на большой опыт, свидетели не раз их удивляли.

Тайлер записал в телефон данные, продиктованные Биллом, и отпустил его. После этого они с Логаном направились к месту обнаружения трупа.

О том, что в свертке действительно находится человеческое тело, детективам сообщили по телефону патрульные, прибывшие на место первыми. Один из них приподнял край одеяла и увидел детскую ножку. А уже после того, как стало ясно, что это не было нелегальным захоронением питомца, патрульные вызвали экспертов и копов из убойного отдела.

К тому моменту, когда Миллер с Блантом закончили опрос свидетеля и облачились в защитные костюмы, эксперты уже осматривали крошечное тело младенца. Судмедэксперт Чарли Олдридж исследовал кожные покровы, а криминалист Джон Уотс фотографировал участки, на которые указывал Чарли.

– Что тут у нас? – поинтересовался Логан.

– Новорожденный, мужского пола, – ответил Джон, а Чарли лишь кивнул в подтверждение его слов. Олдридж славился своей молчаливостью – меньше, чем он, пожалуй, говорили только глухонемые или мертвые. Видимо, он брал пример со своих пациентов.

– Мертворожденный? – уточнил Тай.

– Нет, посмотрите сюда. – Джон указал на шею мальчика.

Детективы подошли ближе и присели на корточки рядом с криминалистом.

– След от пальца? – спросил Миллер.

– Да, но точнее сможем сказать после аутопсии. Если легкие младенца окажутся раскрыты, то у нас точно криминал. – Джон поднялся и поправил защитный костюм.

– Удалось найти какие-то следы? – Тайлер огляделся в поисках отпечатков ботинок или посторонних предметов, но под плотным покровом из желтой листвы земли не было видно, а какая-то оставленная преступником мелочь и вовсе могла затеряться среди листьев.

– Я собрал несколько кленовых листьев, на которых частично видна протекция от ботинок. – Джон кивнул на свой чемодан. – Надеюсь, получится добыть из них хоть какую-то информацию. Хотя подозреваю, что это свежие следы, и принадлежат они, скорее всего, нашему свидетелю.

– Ладно, поделись потом, будет ли толк от твоего гербария. – Логан похлопал Джона по плечу.

– Нам нужно установить ДНК ребенка как можно скорее, чтобы найти его мать. А найдем мать – раскроем дело, – Тайлер посмотрел на Чарли.

– Извлеку, направлю в лабораторию, – коротко ответил Чарли и перевел взгляд на Джона.

– Мы закончили здесь, забираем тело. – Джон позвал санитаров. Они с Чарли работали почти так же слаженно, как Миллер и Блант, и сработались за считаные месяцы, так что практически без слов понимали друг друга.

* * *

Пока детективы обзванивали больницы в попытке выяснить имена и фамилии рожениц, которые на днях были выписаны, Чарли проводил аутопсию и изучал образцы.

Вскрытие подтвердило версию об удушении, легкие младенца оказались раскрыты, но он не успел прожить и нескольких часов. Мальчик был задушен почти сразу после рождения: об этом говорили и цвет кожного покрова, и степень раскрытия легких, и след от пальца на маленькой шее. То, каким образом была перерезана пуповина, не оставляло сомнений в том, что роды принимал далекий от медицины человек. А на кончике и вовсе были обнаружены следы ржавчины. Похоже, тот, кто помогал малышу появиться на свет, не намеревался сохранить его жизнь. Чарли тяжело вздохнул.

– Думаешь, это какая-то девчонка родила втайне от родителей и избавилась от ребенка, чтобы избежать скандала? – спросил Джон, разглядывая снимки с места преступления.

– Это дело полиции – разбираться, кто и почему, – проворчал Чарли.

– Но если это девчонка, то ее жизнь тоже может быть в опасности. Кровотечение и все такое. – Джон закончил сортировать фотографии для детективов и посмотрел на судмедэксперта.

– Я уже извлек ДНК ребенка и отправил в лабораторию. Теперь осталось только ждать…

Джон кивнул, зажал под мышкой папку со снимками и направился к детективам. Когда он вошел в кабинет, Логан приложил палец к губам, призывая сохранять тишину, пока Тайлер говорил по телефону с очередной клиникой.

– Можете сэкономить себе время и не обзванивать больницы, – сообщил Джон после того, как Тай положил трубку.

– В смысле? – Логан вопросительно изогнул бровь.

– Роды принимались кустарным способом, пуповину резали ржавыми садовыми ножницами, судя по следам, – пояснил криминалист.

– Твою ж!.. – на выдохе произнес Логан и откинулся на стуле. – И как мы теперь найдем мать?

– ДНК? – Вопрос был риторическим, но Джон не упускал возможности, чтобы продемонстрировать свою готовность к командной работе.

– Если она есть в базе… – задумчиво добавил Тайлер. – Ладно. Что сказали в лаборатории? Сколько времени у них уйдет на анализ?

– Обещали за пару дней сделать.

– Ну что ж, тогда пока займемся камерами видеонаблюдения в парке и рядом с ним. – Голос Логана потускнел.

– Ты серьезно? Там же проходимость, как на вокзале, – возмутился Тайлер.

– Вряд ли кто-то попрется средь бела дня в парк с трупом и лопатой. Мы можем ограничить время поиска ночными часами. Кстати, Честер установил время смерти? – Логан перевел взгляд на Джона.

– Смерть наступила около четырех дней назад, но точное время установить не удалось.

– Тогда нам нужно осмотреть записи с камер всего за четыре ночи. – Логан хлопнул в ладоши.

– Десятки камер за четыре ночи, ты хотел сказать? – Тайлер окинул напарника скептическим взглядом.

– Именно так. Я запрошу записи с камер у администрации парка, а ты найди парочку толковых стажеров. – Подмигнув, Логан принялся набирать текст письма.

Закончив с запросом, Логан задумчиво посмотрел на напарника.

– Слушай, а что, если нам пригласить кинологов и тоже погулять с собачками в парке? – предложил он.

– Что ты хочешь найти?

– Дадим им понюхать одеяло – может, получится хотя бы определить маршрут преступника. – Логан пожал плечами. – Поймем, с какой стороны он пришел, сможем ограничить географию поиска и количество часов просмотра парковых камер.

– Стоит попробовать, позвоню шефу. – Тайлер набрал номер Генри Уилларда и попросил согласовать для них поисковую операцию.

– Ну что? – поинтересовался Логан, когда напарник положил трубку.

– Шеф недоволен, но обещал помочь.

– Как обычно. – Логан усмехнулся.

Через час шеф перезвонил и сообщил, что кинологи тут бессильны, так как запах разложения со стопроцентной долей вероятности будет перебивать любые другие. Собаки просто не возьмут след.

– Ну что ж, – пожал плечами Логан. – Попытаться стоило.

– Будем ждать ДНК.

* * *

Детективы припарковались возле небольшого коттеджа, облицованного бежевым сайдингом. У дома стояло большое облетевшее дерево с качелями на массивной ветке. Логан вышел из машины и поежился: ветер хлестал порывами по лицу, норовил пробраться под куртку и гонял по лужайке опавшую листву. Эта осень была холоднее предыдущих, и убийство, с которым им пришлось столкнуться сейчас, было более холодным и отвратительным, чем все прежние. Ни Миллера, ни Бланта давно не удивляла человеческая жестокость, но когда дело касалось беззащитных детей, это всегда ощущалось, как пощечина правосудию: «Я убиваю, потому что могу, потому что сильнее…» Им обоим хотелось поскорее поставить точку в этом деле и отправить преступника в тюрьму, но пока у них не было ничего, кроме этого адреса. Они вышли на семью Браун благодаря базе генеалогии: лет десять назад Мелинда Браун пыталась отыскать родных и сдала анализ. Ее ДНК-тест показал близкое родство с ДНК безымянного мальчика из парка.

Поднявшись на деревянное крыльцо, Тайлер постучал, а Логан остался стоять чуть поодаль и разглядывал окна. Через две минуты дверь открылась, на пороге возникла полная женщина лет пятидесяти с объемными, почти комичными светлыми кудрями на голове.

– Мы ничего не покупаем, – извиняющимся тоном объяснила женщина.

– Это хорошо, потому что мы ничего не продаем. – Логан сделал шаг вперед и встал плечом к плечу с напарником. – Мы из полиции. – Он продемонстрировал удостоверение женщине.

– Можем мы поговорить с мистером или миссис Браун? – тоном чуть мягче, чем напарник, поинтересовался Тайлер.

– Минуту, я обсужу с мужем. – Дверь перед детективами закрылась.

Напарники ошарашенно переглянулись, а после послышались голоса: недовольный мужской и раболепный женский. После дверь снова открылась, и хозяйка пригласила их войти.

Детективов проводили в скромно обставленную гостиную с камином, двумя диванами и большим книжным стеллажом, сплошь заставленным религиозной литературой. На одном из диванов уже восседал мужчина с важным видом главы мафиозной организации. Заметив гостей, он поправил седые волосы и принял еще более расслабленную позу, утонув спиной в диване.

– Чем мы с моей скромной супругой можем вам помочь? – не тратя время на приветствие, спросил он.

Женщина застыла в дверном проеме, а детективы встали напротив мужчины, так как присесть им так и не предложили.

– Логан Миллер и Тайлер Блант, убойный отдел портлендского управления полиции. – Логан снова достал жетон из кармана и сверкнул им перед глазами хозяина. – Мы пришли, чтобы задать вам несколько вопросов. И первое, что нам нужно узнать: не пропадал ли в последнее время кто-то в вашей семье?

– Нет, – ответил мужчина, но сзади раздался полный ужаса женский вздох. Тайлер обернулся и заметил, что она зажимает рот руками. – Почему вы спрашиваете?

– Мистер и миссис Браун, верно? Мы присядем? – Из уст Логана это звучало скорее не как вопрос, а как утверждение. Детективы заранее узнали об этой семье все, что можно было достать за короткое время.

Хозяин кивнул.

– Миссис Браун, не могли бы вы к нам присоединиться? – позвал Тайлер, понимая, что от нее они смогут узнать больше.

Женщина, шаркая тапками, прошла в глубь гостиной и присела возле супруга. Тот смерил ее недовольным взглядом.

– Итак, повторю вопрос: кто пропал в вашей семье? – уже с большим нажимом спросил Логан.

Шея мистера Брауна покраснела. Даже казалось, что был слышен скрежет его зубов. А вот лицо его жены, напротив, стало чуть бледнее прежнего.

– Никто не пропал, – процедил он.

– Ну что же вы так, вы же пастор, божий человек, а обманываете полицию. – Логан цокнул языком и укоризненно покачал головой.

– Если никто не пропал, может, вы позволите поговорить с вашими детьми? – мягко, почти заискивающе спросил Тайлер. Они, снова не сговариваясь, поделили роли, как делали это много раз прежде. По натуре более мягкий Тайлер занимал позицию доброго копа, а прямолинейный и в какой-то мере самодовольный Логан часто стремился уязвить допрашиваемого, чтобы увидеть его истинное лицо.

После этого вопроса лицо миссис Браун и вовсе стало напоминать посмертную маску.

– Вы можете поговорить с Мэри и Артуром, но их сейчас нет дома, – стараясь сохранять спокойствие, ответил мистер Браун, но детективы видели, как подрагивают его брылы.

– А что насчет вашей второй дочери, Софи? – поинтересовался Логан и заметил, как женщина умоляюще посмотрела на своего супруга.

– Софи больше не часть этой семьи, она нарушила божьи законы, правила этого дома и сбежала. Не потерялась, а ушла по собственной воле, понимаете? – процедил мистер Браун.

– Вам известно, где она сейчас? – Взгляд Тайлера был обращен на миссис Браун, но та лишь молча покачала головой.

– Ваша дочь была беременна, когда «сбежала»? – Логан повторил это слово с интонацией хозяина. После его вопроса по щекам женщины побежали слезы, а губы превратились в тонкую линию. Казалось, она старалась подавить рыдания, не издать ни звука, чтобы не рассердить супруга, который уже успел бросить на нее не один гневный взгляд.

– Послушайте, жизнь Софи может быть в опасности, и в ваших интересах рассказать нам все, что вам известно. Когда вы видели дочь в последний раз? – Тайлер больше не смотрел на хозяина дома. Его интересовала мать, но казалось, что она боится говорить без разрешения супруга.

– Вчера мы обнаружили тело младенца, чья ДНК указывает на прямое родство с вашей семьей. Нам доподлинно известно, что роды происходили не в больнице, так что если вашей дочери не оказать медицинскую помощь, она может погибнуть. Где Софи? – Логан начинал терять терпение.

– Мы не знаем, где Софи, – выплюнул мистер Браун. – Три месяца назад она заявила, что беременна от какого-то хлыща, который не собирается на ней жениться. Мы предложили ей отказаться от ребенка и уйти замаливать грехи в монастырь, но она не согласилась и сбежала, а через неделю мы нашли записку от нее в почтовом ящике: «Не ищите меня, я ушла, чтобы растить своего малыша».

– Записка сохранилась? – Тайлер снова посмотрел на женщину.

– Нет, я ее выбросил, – ответил Браун.

– Вообще-то, да, – нерешительно добавила его супруга. – Я вытащила листок из мусорки. – Она потупила взор.

– Нам понадобятся эта записка и образец для сравнения. – Логан смерил взглядом семейную пару, и миссис Браун поспешила удалиться, чтобы исполнить просьбу детектива. – Какие отношения у вас были с дочерью? – Он неотрывно следил за мимикой мистера Брауна.

– Хотите спросить, был ли я зол, когда узнал о ее беременности? Конечно, и имел на это полное право, я не так ее воспитывал. – Его лицо искривилось в отвращении. Примерно такое же отвращение Логан испытывал к этому мужчине. Это был далеко не первый случай, когда под личиной божьего слуги скрывался настоящий тиран. Сколько их еще по всей стране? А в мире?

Логан уже собирался задать следующий вопрос, как со второго этажа донеслись голоса.

– Вы же сказали, что ваших детей нет дома? – Логан поднял бровь.

– Наверное, вернулись. – Браун пожал плечами, казалось, ничуть не смутившись.

– И как же они прошли мимо нас? – Логан никак не мог раскусить этого скользкого ужа: то ли он в принципе был лживым дерьмом, то ли изо всех сил старался препятствовать расследованию. Он поднялся с дивана и направился на звук голосов. В коридоре у самой лестницы он застал миссис Браун спорящей с сыном. Сходство молодого человека с мистером Брауном было феноменальным, поэтому сомнений в том, что это именно его сын, не возникло.

Логан протянул ему руку и представился.

– Мы бы хотели поговорить с вами в участке, – сказал он. – Можете сразу отправиться с нами или подъехать позже. Как будет удобнее?

– Наверное, сразу, тут скрывать нечего. – По его ответу можно было понять, что мать уже посвятила сына в происходящее.

– Вот и славно. А ваша дочь Мэри? Нам нужно поговорить и с ней тоже. – Логан перевел взгляд на миссис Браун.

– Боюсь, что это невозможно. – Женщина сделала паузу. – Она глухонемая.

– Мне очень жаль, но опросить ее мы все же должны. У нас в полиции есть отличный сурдопереводчик. Не могли бы вы ее пригласить?

На лице миссис Браун читалось недовольство, но перечить представителю власти она не решилась и понуро поплелась за дочерью.

Когда Мэри с матерью спустились, женщина отдала записку и образцы для сравнения почерка Логану.

Покидая дом Браунов, уже на пороге Тайлер обернулся и бросил через плечо скупое: «Спасибо за содействие», но эта фраза звучала скорее с укором, чем с благодарностью. Ему, человеку, совсем недавно потерявшему отца, было не понять равнодушия к этой ситуации с их родным человеком. Неважно, какие у тебя отношения в семье – когда теряешь близкого, это больно настолько, что сравнится лишь с дроблением костей от удара скоростного поезда.

* * *

Еще по дороге в управление детективы позвонили своей коллеге Кимберли Дженкинс, которая уже заканчивала свое обучение на профайлера, и попросили ее поприсутствовать на допросе Мэри вместе с сурдопереводчиком, пока они сами займутся Артуром.

Прибыв на место, Логан и Тайлер передали девушку коллегам и проводили Артура в допросную.

– Воды или кофе? – предложил Тайлер, указывая мужчине на стул.

– Нет, спасибо. Хочется побыстрее закончить и вернуться домой. – Артур уселся и поерзал в попытке найти удобное положение.

Детективы тоже заняли свои места, Тайлер включил диктофон и придвинул его на середину стола.

– Допрос Артура Брауна, – продиктовал Тайлер. – Сколько полных лет?

– Двадцать четыре.

– Когда вы в последний раз виделись с сестрой? – Логан подался вперед, опершись локтями на стол.

– Точно не помню, мы не слишком много общались. Может, за день или два до ее побега. – Он сделал акцент на слове «побег».

– И почему же она, по-вашему, сбежала? – Логан повторил его интонацию.

– Наверное, чтобы растить своего ребенка, как и написала в записке? Красивая дурочка, что с нее взять? – Артур пожал плечами.

– Ей было куда пойти? К подруге или к бойфренду? – чуть мягче спросил Тайлер.

– У нее особо не было подруг. Или были, я не знаю. Родители никогда не разрешали нам приводить посторонних в дом. – Он вздохнул. – Но пару раз я видел из окна, как какой-то парень подвозил ее до дома.

– Запомнили номера его машины? – Логан уже приготовился записывать, но его ждало разочарование.

– Нет, он высаживал ее за пару домов от нашего, с такого расстояния было не разглядеть. Могу сказать только, что это был старенький «Шевроле Корсика» коричневого цвета. Да, вроде он.

– Вы сказали, что мало общались с сестрой. Почему? – Логан следил за телесными реакциями Артура.

– У нас нет ничего общего, к тому же практически сразу после рождения Софи мне пришлось стать взрослым, у меня появились обязательства, которых я не хотел. Если у вас есть младшие сестры или братья, вы должны меня понять. – Он тяжело вздохнул. – Я не хотел с ней нянчиться, для меня это было наказанием. А она, как назло, преследовала меня, даже когда родители сами были ничем не заняты. Малявка липла ко мне, приставала со своими игрушками, ломала мой конструктор. Никакого секрета здесь нет, все как и в большинстве семей.

– А что насчет Мэри? С ней у вас тоже плохие отношения? Тоже докучала вам? – как бы между делом поинтересовался Тайлер.

– С Мэри все иначе. – Артур перевел взгляд на второго детектива. – Она не говорит с рождения. Сначала родители сами с ней занимались и пытались как-то это исправить, а потом Софи немного подросла и стала нянчиться с ней. Так что Мэри буквально спасла меня от Софи. К тому же как может докучать человек, который не говорит? – он усмехнулся, но детективы не поддержали его шутку.

– И последний вопрос: почему вы нигде не работаете и до сих пор проживаете с родителями? – Логан хотел вывести его на эмоции.

– Вы видели моего отца? В нашей семье все решает он. Отец хочет, чтобы я жил с ними и занял его место в церкви, когда придет время. А пока я просто помогаю ему. – Артур говорил так, будто его вполне устраивало то, как родители распорядились его жизнью.

– Спасибо. До конца расследования не покидайте штат. Нам могут понадобиться ваши показания. Подпишите здесь. – Тайлер подвинул в центр стола подписку о невыезде.

Артур не глядя подписал документ и вернул его.

* * *

Мэри испуганно оглядывалась, рассматривала неприветливые стены допросной. Она обхватила себя руками и слегка покачивалась из стороны в сторону, как бы баюкая и утешая саму себя.

Кимберли посмотрела на сурдопереводчицу, одним взглядом спрашивая, могут ли они начать.

Переводчица кивнула.

– Мэри, нам очень важно побольше узнать о вашей сестре, чтобы найти ее. Скажите, вам известно, где она может находиться? – Кимберли говорила мягко, хоть и понимала, что девушка ее не услышит.

Сурдопереводчица начала жестикулировать, но Мэри ее остановила.

– Мэри хорошо читает по губам, – объяснила переводчица. – Она не знает, где находится сестра, но она уверена, что Софи не могла сбежать. У нее нет денег, и ее некому защитить.

Мэри приосанилась и принялась активно «рассказывать» о сестре.

– У нее совсем недавно появился парень, но он не хотел серьезных отношений. Они расстались, к нему Софи бы не пошла. Он очень обидел ее. – Сурдопереводчица едва поспевала за жестами Мэри.

– Какие отношения у Софи были с семьей? – спросила Ким, наблюдая за реакцией Мэри. Печаль отразилась во взгляде девушки, но она продолжила:

– Мы с Софи всегда были очень близки, мне сильно не хватает ее. Папа строг к нам, сестра часто обижалась на него. Мама у нас добрая, но она всегда занимает сторону отца, потому что так правильно. А Артур… он не любит Софи, сильно ревновал к родителям, часто ей пакостил. Бывало, то клей зальет в ее шампунь, то мышь в спальню подбросит, – пересказала сурдопереводчица.

– Но это же подростковые шалости, он до сих пор все это делает? – Кимберли не верила своим ушам.

Мэри нахмурилась и постаралась объяснить:

– В последние годы ничего такого уже не было, но нам с Софи казалось, что Артур следит за ней и обо всем докладывает отцу. Я думаю, Артур мстил за то, что родители любили Софи больше. Хотя ему так только казалось. По правде, наш отец не любит никого, кроме Бога и своих прихожан. Мы нужны ему только для фона. – Когда переводчица закончила, Мэри стерла слезы, скопившиеся в уголках глаз.

– Как думаете, Артур или ваш отец могут быть причастны к исчезновению Софи? – Ким приблизилась, создавая доверительную атмосферу.

Мэри поджала губы и замерла на несколько секунд, а после продолжила жестикулировать.

– Не знаю. Отец хотел, чтобы Софи отказалась от ребенка. Мог ли он отвезти ее в какую-то больницу или монастырь, не сказав даже маме? Думаю, нет. – Мэри замялась на секунду, и переводчица замолчала. – С Артуром она бы не поехала, а увезти ее силой он бы не смог – Софи бы точно подняла шум. Я даже не представляю, где она может быть… – Мэри утерла новые слезы. – А вы уже говорили с ее бывшим парнем?

– Пока нет, но обязательно поговорим. Вам известны его имя или телефон? – Кимберли открыла блокнот и приготовилась записывать.

– Его зовут Джозеф, номер у меня есть. Софи оставила мне его на всякий случай, когда они только начинали встречаться. Но я при входе сдала телефон охраннику…

– Хорошо, тогда я запишу его контакты, когда мы вас проводим. Большое спасибо за помощь. – Кимберли поднялась и мягко улыбнулась девушке.

Мэри тоже встала и полными отчаяния глазами посмотрела на Кимберли.

– Найдите ее, пожалуйста. Она бы просто так не оставила меня, не сказав ни слова. С ней точно что-то случилось, – поспешила озвучить жесты сурдопереводчица.

Прежде чем проводить Мэри, дежурный офицер приняла у нее заявление о пропаже сестры, а Кимберли записала данные бывшего парня Софи.

* * *

Закончив допрос, детективы встретились с Кимберли в переговорной. Мягкий предзакатный свет проникал в кабинет сквозь вертикальные жалюзи, оставляя полосы на мебели и одновременно делая эту бездушную комнату чуточку уютнее. Кимберли уже ждала коллег. Сидя за столом, она делала наброски в своем блокноте. Рисунки помогали ей сконцентрироваться, с их помощью она сопоставляла факты и могла собрать целую картину происходящего. Можно сказать, это был ее уникальный метод обработки информации.

Миллер и Блант расселись рядом.

– Ну как прошло? – спросил Тайлер, заглядывая через руку Кимберли на ее рисунки.

– Я думаю, нам нужен бойфренд, – не отрываясь от наброска, ответила она.

– Мне лично и так неплохо, – отшутился Логан, а потом более серьезно добавил: – У нас есть цвет и марка его автомобиля. Поиски займут какое-то время.

– У нас есть имя и телефон. Можем вызвать его прямо сегодня. – Кимберли наконец оторвалась от рисунка и улыбнулась.

– Отличные новости, так и сделаем, – согласился Логан. – Я позвоню ему.

– А я поговорю с коллегами из отдела расследований, пусть привлекут волонтеров для поиска Софи, распространят листовки. – Тайлер вздохнул. – Если у нее после родов возникли осложнения, время идет на часы.

– А завтра займемся соседями. Вдруг кто-то что-то видел, – добавил Логан. Он переписал телефон Джозефа в свой мобильный и набрал его номер.

После нескольких гудков мужчина ответил. Логан включил громкую связь.

– Джозеф Морис?

– Да. А вы кто? Имейте в виду, мне не нужна страховка и кредит тоже!

– Управление полиции Портленда, детектив Логан Миллер. Сможете подъехать сегодня? Нам нужно поговорить с вами.

– О чем? – В голосе Джозефа звучала растерянность.

– Ваша бывшая девушка Софи пропала. Для поиска важна любая мелочь. Мы опрашиваем всех, кто был с ней знаком.

– Пропала? Что случилось? – Джозеф не до конца понимал, что происходит, или вполне убедительно изображал недоумение.

– Приезжайте в управление, пожалуйста, мы все вам расскажем. К семи успеете? – Логан обожал прием «выбор без выбора»: создаешь видимость того, что человек сам принимает решение, приехать или нет, но на самом деле он выбирает только время визита. Эта техника почти безотказна, особенно если собеседник растерян.

– Хорошо, я приеду к семи.

– Адрес я пришлю вам в сообщении. Спасибо. – Логан отключился раньше, чем Джозеф мог бы придумать какие-то причины, чтобы отложить встречу.

– Кими, сможешь пробить соцсети Софи? – Тайлер посмотрел на девушку. – Нужно узнать, с кем еще она общалась, может, у кого-то просила помощи.

– Да, я займусь. – Она закрыла свой блокнот, привычным жестом поместила карандаш за ухо и поднялась с места.

Тайлер тоже встал и поспешил открыть для нее дверь.

– Я провожу, заодно загляну в отдел расследований. Нужно убедиться, что они понимают срочность.

* * *

Джозеф Морис со своими рыжими волосами и бородой походил на ирландца, хотя, судя по документам, родился и прожил в Портленде всю жизнь. Несмотря на то что с момента их телефонного разговора прошло больше часа, Джозеф все еще выглядел растерянным или даже напуганным, но не виноватым. Однако Логан не тешил себя иллюзиями. Порой, как только люди начинают говорить, их маски слетают с невероятной скоростью.

– Итак, Джозеф, спасибо, что пришли. – Логан облокотился на стол. – Расскажите нам о Софи, какой она была, когда вы встречались?

Сидящий рядом Тайлер включил диктофон.

– Она была милой, нам было весело вместе. – Джозеф грустно улыбнулся и поправил усы.

– Тогда почему вы расстались? – Логан вскинул бровь.

– Из-за ее семьи. Все стало становиться серьезным, ее отец – пастор, но страшный, как дьявол. Вы видели его?

Логан кивнул, и Джозеф продолжил:

– Однажды, когда я подвозил Софи, он выследил меня и пригрозил. Сказал, если не отстану от Софи, он сделает так, что я не смогу больше жить в этом городе, лишусь работы, а на новую меня никто не возьмет. – Он вздохнул и скрестил руки на груди.

– Думаете, он и правда мог это сделать?

– С его-то влиянием? Даже не сомневаюсь. – Джозеф с тяжелым вздохом откинулся на стуле.

– Вам известно было о беременности Софи? – уточнил Тайлер.

– Да. – Джозеф стыдливо опустил глаза. – А что я мог сделать? – Его плечи безвольно опустились. – Он бы все равно не позволил ей родить, а нам быть вместе.

– А вы не думали спрятать Софи или вместе уехать куда-то? – Логан задавал наводящие вопросы и следил за реакцией мужчины, чтобы убедиться в том, что тот не прячет девушку.

– Думали, но это лишь пустые мечты, нам не на что было бежать и негде прятаться. Я работаю за мизерную зарплату на заправке, живу с престарелой матерью, которой к тому же требуется уход. Ну какой из меня спаситель? – Джозеф поднял на детективов полные раскаяния глаза.

– В общем, вы отвергли Софи, как и требовал ее отец?

– А что мне оставалось? – Джозеф снова опустил голову.

– У Софи есть друзья, у которых она могла бы скрываться? – Логан сменил тему, понимая, что раскаяние этого малодушного мужчины делу ничем не поможет.

– У нее не было подруг, приятелей тоже, она общалась только со мной и своей сестрой, насколько мне известно. Но что было после того, как мы расстались, я не знаю. Может, она нашла кого-то? – Джозеф, казалось, тоже обрадовался смене темы и даже чуть расправил плечи.

– Это мы проверим, – убедил его Логан.

– Вы не откажетесь сдать тест ДНК? – спросил Тайлер, чувствуя, что разговор близится к финалу.

– А зачем? – Джозеф напрягся.

– Чтобы установить отцовство, – спокойно ответил Тайлер.

– Но как вы это сделаете, если Софи пропала? – Взгляд мужчины стал рассеянным.

– Мы не знаем, где Софи, но обнаружили тело ребенка. Соболезнуем. Так вы сдадите тест? – настоял на ответе Логан.

– Да, конечно. – Лицо и шея Джозефа покрылись красными пятнами.

– Что с вами? – забеспокоился Тайлер, опасаясь за состояние мужчины.

– Ничего. Не знаю, мне нехорошо. Думаете, это не мой ребенок? – Джозеф откинулся на спинку стула и стал обмахивать лицо раскрытой ладонью.

– Даже если так, вы ведь его не хотели? – Логан не пытался его утешить, скорее призвать мыслить рационально. Так, как Джозеф делал, когда принимал решение бросить беременную девушку.

– Не хотел, – сдавленно подтвердил он. – И не имею права горевать. Я сдам тест. Вы сообщите мне результаты?

– Конечно. Не выезжайте из штата. – Тайлер придвинул бланк с подпиской Джозефу, тот бегло ознакомился и поставил подпись.

После допроса в кабинет вошел лаборант и взял мазок у Джозефа. К обеду следующего дня анализ должен был быть готов.

* * *

Детективы уже успели отчаяться и решили, что многочасовой обход соседей не принесет никакого результата, пока не наткнулись на мисс Фланиган, которая незаметно наблюдала за их хождениями по району из засады. Она устроилась в ротанговом кресле под пледом на веранде своего дома и сквозь прорехи в реечном ограждении следила за всем происходящим.

– Я уж думала, не дойдете до старушки. – Она усмехнулась и сильнее закуталась в плед. – Спрашивайте.

– Миссис Фланиган, верно? – Тайлер радушно улыбнулся и оперся предплечьем на перила.

– Мисс, сынок, – беззлобно поправила она его.

– Мы здесь, чтобы узнать о семье Браун. Вы хорошо знакомы? – Логан присел на корточки напротив мисс Фланиган, чтобы быть с ней на одном уровне.

– Мы не друзья, но я часто «дышу здесь воздухом», – она сделала многозначительную паузу, – многое вижу. Мистер Браун деспот и тиран, миссис Браун его безмолвная тень, сынок их Артур – обиженный жизнью лодырь, старшенькая дочка Софи слишком хорошенькая и доверчивая, а вот про младшую мало что могу сказать. Мэри ведь у них не говорит, да и вообще из дома редко выходит, только если с сестрой. Но ни ту, ни другую я уже месяца два не видела. Неужели мистер Браун со свету сжил дочерей своих? – Старуха прикрыла рот ссохшейся рукой, испугавшись собственных слов.

– С Мэри все в порядке, а вот Софи действительно пропала. Как думаете, кто-то из соседей может укрывать ее? – Тайлер искренне переживал о судьбе девушки, и это было заметно.

– Укрывать? Думаете, сбежала? Хм… Вряд ли. Из такой семьи не грех бежать, но уж больно они запуганные, чтобы отважиться идти против воли папаши. – Мисс Фланиган глубоко задумалась, на секунду детективам даже показалось, что она задремала. Но затем женщина вздрогнула и продолжила: – Слишком хорошенькая, я говорила, на беду. Красота – она часто во вред, понимаете?

– Не совсем, – признался Логан.

– Засматриваются люди, а люди разные: есть хорошие, есть нехорошие, – рассуждала она.

– Вы имеете в виду кого-то конкретного? – поднимаясь с корточек, уточнил Логан и потер уставшие колени.

– Вы уже говорили с Питером Ленгом из сто семнадцатого дома? – Старушка пристально посмотрела на детектива.

– Мы стучали, но никто не открыл. Должно быть, его нет дома. Думаете, он может знать о местонахождении Софи или быть причастным к ее исчезновению? – Тайлер подошел чуть ближе, присоединяясь к разговору.

– Он точно дома, и он должен знать. – Мисс Фланиган поежилась в пледе.

– Что вы хотите сказать? – Логан не собирался давить, но ответ на их главный вопрос уже витал в воздухе, а он никогда не славился терпением.

– Питер глаз с нее не сводил, следил за ней, смотрел гнусно, жадно. Особенно когда ее начал подвозить тот рыжий парнишка. Как же его? – Она посмотрела Логану в глаза, ища ответа.

– Джозеф? – подсказал он.

– Да, точно, так она его называла. Если кто и может знать, где Софи, то это Питер.

– Осталось только выманить его из дома, – задумчиво ответил Тайлер.

– Вломиться мы не сможем без ордера, на телефонные звонки он может не отвечать так же, как и на стук в дверь. – Логан почесал бороду.

– Мисс Фланиган, не согласитесь ли вы помочь следствию? – предложил Тайлер.

– Ох, милый, думала, не доживу до этого дня. – Старушка улыбнулась. – Что нужно сделать?

– То же, что и всегда. Тщательно следить за домом Питера и сообщить нам, как только он выйдет. Мы оставим патрульных на соседней улице.

– Хорошо, может, хоть вам помогут мои старые глаза.

Звук поступившего на телефон сообщения отвлек Логана. Он взглянул на экран и, не говоря ни слова, протянул напарнику. Тайлер прочел про себя: «Младенец не является родственником Джозефу Морису».

Тай перевел взгляд с телефона на старушку.

– Мисс Фланиган, а не могли бы вы позвонить нам, когда Питер выбросит мусор?

Логан понимающе кивнул напарнику.

– Будет сделано.

Уже спускаясь с крыльца, Тайлер обернулся.

– У вас есть кто-то, кто мог бы помочь в случае необходимости? – Он понимал, что лезет не в свое дело, но эта женщина показалась очень слабой.

– Не беспокойтесь обо мне, я бодрая старушка. К тому же я без конца на связи со своей медсестрой, она живет неподалеку и заглядывает ко мне трижды в день.

Тайлер кивнул, и они попрощались.

* * *

Первым делом по прибытии в полицейское управление детективы решили навестить Кимберли и узнать, как обстоят дела с социальными сетями Софи.

– Ну, что там? – спросил Тай, усаживаясь на край стола.

– Почти закончила. Нашла кое-что интересное. Думаю, это зацепка. Посмотрите. – Она ткнула пальцем в диалог.

– Софи переписывалась с Брэдом Питтом? – Логан перевел удивленный взгляд с монитора на Ким.

– Нет же, кто-то использовал его фото, чтобы не светить свое лицо и имя – скорее всего, тоже ненастоящее. Но ты не туда смотришь. Читай текст!

– «Ты никогда никому не расскажешь о наших играх, иначе узнает твой папочка и сгноит тебя в монастыре», – вслух зачитал Логан.

– Эта переписка длилась несколько лет. Кто-то систематически принуждал Софи к близости… – Кимберли поджала губы.

– Сможешь вычислить айпишник? – спросил Тай.

– Подключила бота. Когда пользователь выйдет в сеть, мы сможем определить местность в радиусе двух километров. Остается только ждать.

– Можем ли мы это себе позволить? – грустно спросил Тай.

– А есть ли у нас выбор? – так же тускло ответила Кимберли.

* * *

Ближе к вечеру телефон Логана зазвонил. На экране высветилось имя мисс Фланиган. Он спешно принял вызов и сразу включил громкую связь.

– Он выбросил мусор, поспешите, – прошептала женщина и отключилась.

* * *

Патрульные доставили в полицейское управление мешок с мусором из дома Питера Ленга. Всю ночь их коллеги из лаборатории трудились, собирая образцы и проводя анализы, а уже к утру их ждали сразу две новости: на одноразовой посуде была обнаружена ДНК Софи Браун и отца ее ребенка.

Бот Кимберли указал на район проживания семьи Браун, а отчет от сотового оператора подтвердил, что последний раз мобильный Софи подключался к вышке сотовой связи неподалеку от их дома. Все указывало на то, что Софи все это время была у них под носом. Это злило, но единственное, что сейчас по-настоящему беспокоило детективов, – это скорейшее получение ордера. А еще где-то в глубине души теплилась надежда на то, что девушка окажется жива.

* * *

Шеф полиции воспользовался всеми своими связями, разбудил заместителя сенатора, но к двум часам ночи достал им ордер.

Уставшие, взволнованные детективы на изрядной дозе кофеина вышли из машины у дома Ленга. Промозглый осенний ветер со свистом гонял опавшие листья по лужайке. Рядом припарковались патрульные и небольшая группа захвата на случай, если мужчина окажет сопротивление при задержании. Полицейские рассредоточились по периметру дома, перекрывая пути к отступлению, а Миллер с Блантом поднялись по парадной лестнице и постучали в дверь.

– Это полиция, откройте! – приказал Логан.

Тишина.

– Я считаю до трех, и мы входим! Раз… два… – Послышался звук битого стекла, а затем крик.

На заднем дворе группа захвата скрутила Ленга, который пытался скрыться через окно.

Логан достал пистолет и прострелил замок, дверь сама отлетела в сторону. Тайлер включил фонарь и направил на стену, чтобы отыскать выключатель. Когда свет зажегся, детективы на секунду ослепли. В доме царил страшный беспорядок, но девушки не было видно.

– Софи! Вы здесь? – позвал Тайлер.

– Это полиция! Мы вам поможем, – добавил Логан.

Они прислушались, но внутри не было ни звука, лишь со двора доносилась тихая ругань.

Детективы продвигались в глубь дома, открывая двери и заглядывая в комнаты, пока не наткнулись на дверь, ведущую в подвал. Тайлер включил свет. Послышалось мычание. Напарники, скрипя ступенями старой деревянной лестницы, спустились и обнаружили девушку, всю в крови, привязанную к батарее, во рту у нее была грязная тряпка, которая заглушала звуки. В нос ударил запах плесени, сырости, крови и немытого тела.

– Софи, мы вас нашли. Теперь все будет хорошо, – успокаивал ее Тайлер, доставая кляп и развязывая узлы на запястьях девушки.

Пока Тайлер помогал ей, Логан вызвал «Скорую помощь». Софи вся сжалась, ее била крупная дрожь. Она едва нашла в себе силы говорить.

– Там. – Трясущейся рукой девушка указала на шкаф.

Логан подошел ближе, спустил рукава рубашки, чтобы не оставить следов, и распахнул дверцы, оттуда на него уставились пустые глазницы. Внутри находился истлевший труп в женской одежде.

– Значит, криминалистов тоже пригласим. – Логан отошел от тела и набрал сообщение эксперту.

* * *

Питер Ленг отказывался говорить, он склонился над столом, закрывая лицо руками, соединенными наручниками. Со стороны могло показаться, что он спит, но его дыхание было слишком частым. Это было заметно по тому, как вздымается его тело при каждом вдохе. Вот уже второй час детективы наблюдали за Ленгом через стекло допросной в ожидании психолога, который может разговорить даже мертвых. Если Питер не ответит, то они спросят его гостью из шкафа, которую теперь забрал на аутопсию Чарли.

Пока Ленг молчал, детективы не теряли времени, они пробили его биографию и выяснили, что у Питера были проблемы с психикой. Ранее он проходил лечение в психиатрической клинике, но, по характеристикам врачей, не был склонен к жестокости. Или просто умел сдерживать эмоции, когда это требовалось.

* * *

После того как Софи оказали медицинскую помощь, детективам разрешили опросить ее в присутствии психотерапевта.

Софи поведала о том, что Питер долго и настойчиво добивался ее внимания, еще когда был женат, но он никогда не интересовал ее. Питер преследовал Софи, куда бы она ни пошла: поджидал у школы, гулял теми же маршрутами, где она совершала пробежки. Именно во время очередной пробежки он подкараулил ее, затащил в кусты и надругался впервые. С тех пор их встречи стали регулярными. Он угрозами заставлял ее молчать – и она молчала, потому что боялась отца больше, чем насильника. Потому что любые боль и унижение казались ей лучше презрительного и брезгливого взгляда отца.

– Почему вы продолжили бегать в том парке после первого инцидента? – Логан не выдержал, но постарался смягчить формулировку своего вопроса.

– Все просто, – плечи Софи опустились, она шмыгнула носом совсем по-детски, – он сказал, что никто не дожен заметить, что что-то изменилось. И если я перестану приходить на пробежки, то он сделает то же и с моей сестрой. Мне было страшно, но я почему-то поверила ему. Мне было уже нечего терять, больше унизить он меня уже не мог, тогда я так думала. А вот Мэри… у нее вся жизнь впереди.

– Спасибо, продолжайте. – Логан с сочувствием посмотрел на девушку.

Потом жена Питера куда-то исчезла. Он сказал, что она просто ушла от него, но позже, когда Софи оказалась в его подвале, Питер их представил. Он с полной серьезностью разговаривал с трупом жены, просил прощения, объяснял, что полюбил другую. Софи вздрагивала и ежилась, рассказывая все это.

– Питер как-то объяснил, почему сохранил тело жены, но решил избавиться от ребенка? – Логан понимал, что Питер сумасшедший, но ответ на этот вопрос, возможно, был способен внести ясность при постановке диагноза.

– Он без конца повторял: это ее дом, я не могу ее выгнать, вы подружитесь. – Плечи Софи передернуло от воспоминаний. – Знаете, временами я даже завидовала ей. А ребенок чужой, и ему тут не место. Я все время плакала, а он говорил, что когда унесет ребенка, то я сразу забуду о нем. Но разве такое возможно забыть? – Она опустила глаза на свои мелко подрагивающие ладони, лежащие поверх больничного пледа.

– Он говорил, почему убил жену? – поинтересовался Тай.

– Он сказал, что она не позволила бы нам быть вместе. Я скорбела о ее смерти, ведь, вполне возможно, если бы она осталась жива, то ничего этого бы не случилось, – дрожащим голосом ответила Софи и смахнула слезы.

Питер окончательно слетел с катушек, когда Софи начала встречаться с Джозефом, испугался, что потеряет ее. Так он сказал. Питер похитил Софи, когда впервые заметил ее округлившийся живот. Живя в собственном мире по своим законам, Ленг долго игнорировал перемены в теле девушки. А когда на него снизошло озарение, решил, что это ребенок Джозефа. Питер задумал избавиться от него, чтобы Софи могла родить уже его ребенка, и тогда они стали бы счастливы. Ленг заставил Софи написать то письмо родителям, надеясь, что они не станут ее искать, и оказался прав.

Софи обняла себя руками и расплакалась сильнее. Психотерапевт притянула ее к себе за плечи и взглядом попросила детективов оставить их.

* * *

Питера приговорили к пожизненному заключению в лечебно-исправительном учреждении за убийство жены и ребенка, насильственные действия сексуального характера и незаконное лишение свободы Софи. Доказательств его вины было более чем достаточно. След протектора подошвы хоть и принадлежал свидетелю, как изначально предположил криминалист, зато записи с камер видеонаблюдения в парке подтвердили его причастность. И это не считая показаний Софи и всего, что было обнаружено в доме. С такой доказательной базой успеха в суде мог бы добиться даже школьник, а у них был опытный прокурор.

Узнав о том, что убил собственного сына, Питер покончил с собой в психиатрической клинике. А Софи обратилась в кризисный центр для женщин, попавших в сложную жизненную ситуацию, где ей помогли найти работу и квартиру. Еще через месяц Софи забрала к себе сестру. Их жизнь изменится, но они никогда не забудут этот кошмар. Кошмар, в котором семья страшнее зверя. Софи до сих пор не была уверена до конца: уничтожил ее Питер или спас от семьи. Но если она справилась с этим, то и остальное ей по плечу.

Ветер унес ее страхи вместе с последними засохшими листьями, а первый снег принес очищение.

Евгения Михайлова

Наследство

Инна родилась четвертым ребенком в многодетной семье. У нее были три старших брата, а в пять лет она сама уже была старшей сестрой для двух братиков и крошечной сестрички. Они с родителями жили в однокомнатной квартире. Инна всегда хотела есть. Ее молодой папа не работал. Все жили на детские пособия. В школу она пошла охотно: к коллективу привыкла с рождения, но в классе хотя бы просторнее. И во двор выпускают на переменках. Знания давались ей с трудом. Зато к пятому классу Инна уже была обладательницей своей главной теории, позиции, истины: самое плохое в жизни – нищета, самое прекрасное – богатство.

Ученики частной элитной школы, которая располагалась через сквер от той, в которую ходила Инна, были ослепительно красивы, уверены в себе и свободны. После уроков Инна бегала в сквер, садилась на скамейку и страстно разглядывала этих небожителей, за которыми приезжали шикарные тачки. Нет, конечно, если рассматривать их близко, то красивых так же мало, как и в их школе. Но этот лоск… Эта обалденная непринужденность. Этот кричащий результат особого ухода и богатой сытой жизни: прекрасные волосы, белоснежные зубы, на девочках часто крошечные украшения, которые вроде бы и незаметны, но под солнцем сияют как бриллианты. Потому что это они и есть.

В старших классах у Инны уже были две закадычные подруги, и они втроем постоянно прогуливались у школы за сквером. Придирчиво разглядывали девочек, призывно смотрели на мальчиков. Дома Инна запиралась в ванной, отстранялась от воплей за стенкой и стуков в дверь. Они по-прежнему жили своим постоянно увеличивающимся колхозом. Старший брат привел жену, и они с отцом превратили кладовку в комнату новобрачных. Инна лежала в горячей воде и по частям рассматривала свое лицо и тело в карманном зеркальце. Она сравнивала себя с теми надменными барышнями, анализировала, пыталась вписать свой внешний облик в иную, в ту реальность. Инна не была ни красивой, ни хорошенькой. Она не находила в себе и той неотразимой привлекательности юности, какой писатели из школьной программы по литературе всю плешь проели. У Инны коренастая, грубоватая фигура, как у матери, широкое лицо с тяжелым подбородком и невыразительным ртом, похожим на замочную скважину. Повезло, кажется, только с глазами. Они довольно большие, круглые, красивого темно-коричневого цвета, как у отца. И если посмотреть на ее лицо внезапно, оценить посторонним взглядом, то сразу видишь именно глаза. А для всего остального у Инны уже есть косметика. И, кстати, в той школе она тоже никаких особенных красавиц не видит, если говорить объективно. Ни Моники Беллуччи, ни Джоли и так далее. Обычные лица, всякие фигуры, и все было бы даже примитивно, если бы не обаяние богатства.

За неделю до выпускного вечера в школе Инна и ее подруги Зина и Валя то возбужденно шептались по углам, то ходили с неприступно-загадочным видом. Они не участвовали в подготовке класса к вечеру. Девочки приступили к осуществлению давно вынашиваемой идеи – попасть на выпускной в ту самую школу. Валя уже два раза бегала на свидания с одним парнем, щуплым, нервным и явно сексуально озабоченным. Она изображала внезапную роковую страсть и обещала кавалеру небо в алмазах, если он пригласит ее с подругами на вечер.

– Да без проблем, – ответил он. – Только после всей мутоты с вручениями и напутствиями. И когда получится выпить, у нас все с собой будет. Собираемся к Косте на дачу рвануть. Ребята вам только обрадуются.

Зина познакомилась с девочкой из того выпускного класса. И это была хорошо продуманная постановка. Та девочка часто забегала в магазин у сквера за колой, жвачкой и сигаретами. Зина проследила, пристроилась за ней в очереди в кассу, затем они вышли друг за дружкой. Зина немного постояла и бросилась догонять якобы незнакомку.

– Эй, подожди, – запыхавшись, окликнула она ее. – Это не твоя мобила? Я под кассой подняла. Я за тобой стояла, просто увидела, когда уже расплатилась.

Девочка недоуменно посмотрела на Зину, проверила свои карманы и охнула:

– Ничего себе. Никогда еще не теряла телефон. Спасибо тебе большое. Даже не знаю, как тебя отблагодарить.

– Да ерунда, – отмахнулась Зина. – Пойдем, я тебя провожу до школы. Я с подругами тут часто гуляю. Давно тебя заметила, ты тут самая симпатичная. Тебя как зовут? Я Зина.

– Меня Алина. Очень приятно, Зина.

Алина была польщена, тронута, затем Зина умело развела ее на жалость, рассказав, с какими убожествами ей придется идти на свой выпускной вечер.

– У нас еще и учителя – просто жандармы.

К концу разговора Алина с Зиной обменялись номерами мобильников и договорились, что Алина проведет трех подруг на свой выпускной мимо охраны. Зина довольно улыбнулась, глядя вслед новой приятельнице, и сунула в рот жвачку, которую выудила из ее пакета. Навыки карманницы она отработала с детства: с какой стати терпеть постоянное отсутствие того, что есть у других. А с телефоном получилось вообще легко: его удалось незаметно достать из кармана узкого и тесного пиджачка Алины.

А Инна, которая в их троице считалась наименее сообразительной и наиболее неловкой, просто с удвоенным усердием строила глазки всем подряд мальчикам из той школы.

Мать купила Инне на распродаже жуткое голубое платье с бантом на груди. Инна два часа красилась, влезла в это платье, а в прихожей взяла пакет с бирюзовым худи. Оно было со стильным капюшоном, длина впереди до колен, сзади почти до щиколоток. Инна его давно присмотрела в неплохом магазине и выпросила у отца деньги. У него всегда была заначка на выпивку, остальное мать отбирала. И было у папы одно хорошее качество – чувство вины перед детьми за то, что их так много, а денег так мало.

Прошло пятнадцать лет с того вечера, который изменил жизнь Инны. Но он так и остался для нее любимым воспоминанием. Тогда у них все получилось. Инна переступила порог другой жизни, с иными ценностями и приоритетами. Да, она была далеко не самая умная из троицы подруг, но именно она тут задержалась. Сумела зацепиться, ухватить удачу за хвост, впиться в свой шанс всеми ногтями и зубами. И – да, Инна Васильевна Майорова уже два года законная жена долларового миллионера Виталия Резункова…

Школьные подруги затерялись в прошлом. У Зины судимость за мошенничество. Говорят, недавно откинулась с зоны. Валя так и осталась дешевой давалкой без претензий, амбиций и планов. А Инну вела ее путеводная звезда, точнее, созвездие: расчет, алчность, хватка и мать их – великая и непобедимая ненависть к нищете.

Она лежала в шезлонге на белой открытой террасе в малиновом кружевном пеньюаре на голое тело. Сентябрьское солнце приятно грело, ласкало. Инне захотелось всей кожей почувствовать его горячие прикосновения. Она расстегнула единственную пуговицу пеньюара, допила вино из бокала и блаженно зажмурилась, даже заурчала. Ей казалось, что она дарит свое обнаженное тело самой природе, которая в ответ окутала его томительной нежностью. Прошли те времена, когда Инна находила в себе кучу недостатков. Теперь она всегда смеется про себя, когда видит других жен олигархов. Эти кости без капли жира, туго натянутая кожа, неподвижные лица с закрепленной улыбкой, которые теперь нужно до конца жизни резать и подтягивать. Инне кажется, что они с завистью смотрят на ее пышную фигуру женщины, которая не отказывает себе ни в каких удовольствиях. На ее очень полное, зато пышущее естественным здоровьем лицо. На ее черные глаза, которые, конечно, стали немного меньше над гладкими, упругими розовыми щеками, зато сохранили свой природный разрез и юный блеск.

– Инна, я не помешаю?

Рядом с ней стоял Никита, их с мужем секретарь и адвокат. Она открыла глаза, даже не подумала запахнуть пеньюар.

– Уже помешал. В смысле разбудил. Сходи еще за бутылкой и возьми себе бокал. Попрощаемся с бабьим летом. Завтра обещают дожди и холод.

Тема погоды была у Инны коронной и любимой. Она с утра читала в интернете все прогнозы на день, неделю, месяц. Волновалась, начинала думать о том, чего не хватает в ее гардеробе, пересматривать содержимое шкафов, искать новые модели и стильные штучки. Для Инны не существовало фасонов и цветов, которые полнят или делают стройнее. Было лишь то, что нравится.

Она с удовольствием устраивала телефонный обзвон знакомых, чтобы сообщить им все новости о погоде. Мысль о том, что они могли и сами, как она, прочитать это в интернете, ее не посещала. Инне было приятно говорить о солнце, дожде, возможных заморозках и даже грядущих метелях. Это все был тот фон, те декорации, которые так выгодно оттеняли главный факт ее существования: ей в любой ситуации будет тепло, уютно, богато и сытно.

Однажды в гостях она зашла в туалет и нечаянно подслушала, как две дамы, смеясь, обсуждали ее непреходящий интерес к теме погоды и умственные способности в целом.

– Инна мне напоминает карикатурного, яркого и важного попугая из мультфильма, – сказала одна. – Я сидела с ней рядом за столом, и она мне раз пять сообщила, что на следующей неделе будет похолодание, а она еще не получила заказанное в Париже пальто.

– Да, забавное существо, – ответила вторая. – Зато, знаешь, не приходится ждать подвоха, коварства, злобы. Искренняя и примитивная, как сводка погоды.

Инна тогда вышла из туалета в задумчивости и какое-то время решала: они ее обидели или нет? Какие глупости, господибожемой. Да плевать она хотела и даже наоборот: ей лестно, что они именно ее решили обсудить. Инна любит говорить о погоде и тряпках. А надо о чем? О политике, будь она неладна? О катастрофах, эпидемии, пожарах? Об убийствах, которых полно в каждой сводке новостей? Те, кто всем этим интересуется, и сами становятся катастрофой: трясутся, ругаются, готовы поубивать друг друга из-за разницы во мнениях. А Инна в ладу с собой и, как результат, – спокойна с другими.

Никита вернулся. Поставил на стол две бутылки любимого красного вина Инны, разлил напиток по бокалам. Они пили, лениво говорили о погоде и о том, достаточно ли в доме каминов. Никита в разговоре коснулся обнаженного плеча Инны. Она сразу зажглась, откликнулась, призывно взглянула на него. Какой он все-таки красивый, особенно по сравнению с Виталием. Мускулистый, стройный, всегда загорелый. Никита очень следит за своей внешностью: ходит в тренажерный зал, в бассейн, солярий. Инна вспомнила бледное, дряблое тело мужа с большим отвисшим животом и здраво решила: так именно поэтому он управляет большим бизнесом, такими деньжищами. Это очень тяжелый труд, это не зад в солярии греть. Как же хорошо, что она замужем за Виталием, для которого есть одно дело: добывать и умножать свои сокровища. И то, что Никита на своем месте, обслуживает и радует Инну, тоже хорошо.

– Слушай, Инна, – произнес Никита. – Я тут перечитал ваш с Виталием брачный контракт. Вы обменялись завещаниями: он тебе все, чем владеет, ты тоже все – старый гараж своего деда и собственные драгоценности. Так?

– Да, все верно, – довольно улыбнулась Инна.

– И уточнение, – продолжил Никита. – Это соглашение действительно, пока вы состоите в браке. Понимаешь? Он все тебе завещает, если умрет, будучи твоим мужем.

– Ну, так это вроде положено, нет?

– В общем, да, хотя более предусмотрительные люди в брачном контракте рассматривают разные варианты. Но я подумал вдруг: а зачем эта оговорка была в брачном контракте?

– Не понимаю, Ники, ты о чем?

– О том, что если Виталий завтра захочет с тобой развестись и жениться на другой, он может оставить тебя без гроша.

– По-моему, ты мелешь ерунду, Ники, – медленно проговорила Инна. – Я, конечно, никаких юридических тонкостей не понимаю, но я верю, что Виталий не сможет так поступить. Я доверяю ему. И потом: у него времени на меня нет, не то что еще на какую-то другую.

– Ладно, – улыбнулся Никита. – Проехали.

В тот последний день бабьего лета Инна наслаждалась теплом, покоем и комфортом, ублажала свою любимую плоть всеми доступными способами. Именно в тот день ей показалось, что Никита не просто с ней спит, а любит ее. Она почувствовала его нежность, заботу и готовность ее защищать. И это было для нее неожиданным подарком судьбы. За такое она даже не боролась.

Ужинала она в одиночестве и была, кстати, этому рада. Виталий по вечерам приходил обычно взвинченным, озабоченным, часто злым и нетрезвым. За столом молчал или грузил ее непонятными проблемами. Инна старалась уйти спать до того, как он вернется. У них с первого дня супружества были отдельные спальни. Так предложил Виталий, а Инна радостно согласилась.

– Не хочу тебе мешать, – сказал он. – Я могу прийти очень поздно. Я храплю, люблю развалиться поперек кровати. Лучше мы будем продолжать встречаться в своем доме, как любовники.

В ту ночь Инна уже почти уснула, сладко и крепко, и вдруг вздрогнула, открыла глаза. Как будто услышала голос Никиты: «Завещание действительно, если на момент его смерти вы будете в браке». А зачем, на самом деле, муж написал это в брачном контракте? Инна встала, полезла в интернет и даже пыталась разобраться в юридической информации на эту тему, но почувствовала, что ее мозг сейчас лопнет. В первый раз пожалела, что бросила колледж гостиничного бизнеса, в который ее взяли на бюджетное место после школы. Тогда учеба казалась пустой тратой времени, которого было и так мало, чтобы прорваться в другую жизнь.

Утро выдалось прохладным, прямо над террасой повисли тяжелые темные тучи. Инна велела приходящей домработнице затопить камин в гостиной. Язычки огня как будто зализали ее тревогу, эту внезапную странную панику. Инна съела свой вкусный и плотный завтрак, запила арбузным соком. Затем села в кресло у камина с чашкой кофе, в который щедро добавила коньяк. А не придумал ли Никита всю эту чепуху с брачным контрактом и завещанием просто для того, чтобы показать ей, какой он незаменимый помощник? Какой грамотный адвокат, бдительный и заботливый друг? Может, хочет прибавку к жалованью или просто намекает, что ей пора его поощрить за преданность. Она иногда это делает из тех денег на хозяйство, какими распоряжается. Да, наверняка. Ведь у них с Виталием все нормально, как обычно. И нет ничего, что предвещало бы другое.

Инна легко вернулась в то полное, насыщенное, радостно-приподнятое состояние удовлетворенности, какое узнала два года назад, войдя хозяйкой в этот дом. И это само по себе – завоевание, такая победа, с которой она ни за что не расстанется и не даст никому омрачить ее покой. У Никиты свои расчеты, но Инна должна держать его в рамках.

Днем позвонил муж и сказал, что прямо с работы летит в Питер на очень важное мероприятие, о котором узнал только сегодня. Пробудет там два-три дня. Такое случается часто, Инна всякий раз испытывает приятные ощущения, как в первый день школьных каникул или на качелях, когда дыхание взлетает в груди, рвется вверх, как воздушный шарик. Свобода! Она тут же позвонила Никите и сказала, что они могут вечером сходить в хороший ресторан. Отдельный кабинет, конечно.

В тот вечер Инна, как всегда, с удовольствием ела, много пила, охотно смеялась любой шутке Никиты и ясно дала ему понять, что она не хочет возвращаться ни к каким неприятным теориям, для которых нет места в ее упорядоченной жизни. Но пару раз она почти с раздражением поймала его слишком серьезный, к чему-то готовящий ее взгляд.

А потом… Она даже не успела посопротивляться. Никита просто предложил ей посмотреть какие-то снимки и видео. Инна решила, что это эротика, которую он скачал для прелюдии их ночи любви. А увидела на видео мужа. Виталий вышел из особняка, где был его офис, и остановился у своей машины. Затем к нему подлетела щуплая брюнетка в алом брючном костюме. Он ее по-хозяйски приобнял, поцеловал в губы, и они сели в машину.

– Это кто? – спросила Инна деревянными губами.

– Новая секретарша Виталия. Она у него работает уже три месяца. А ты ее не видела?

– Я у него редко бываю. А как это все понять, Ники?

– Давай досмотрим. Вот они приехали. Видишь время?

На видео Виталий с девушкой вышли из машины и проследовали в незнакомое одноэтажное здание с опущенными жалюзи на окнах. Время – семнадцать часов восемь минут. На следующем ролике пара выходит из дома уже в темноте. Время двадцать три часа пятнадцать минут.

– Что это за дом? – спросила Инна.

– Это частная гостиница. В основном для пар на часы или сутки.

– Как зовут эту сучку? – после долгой паузы спросила Инна.

– Катя, – ответил Никита. – Просто Катя Иванова без роду и племени, которая может разрушить всю твою жизнь. Я ведь не просто так полез смотреть ваш брачный контракт. Сорока на хвосте принесла весть о том, что Виталя Резунков вроде бы влюбился. Инна, я следил за ними не одну неделю. Убедился, что связь есть и это может быть серьезно. И тебя информирую не для того, чтобы испортить тебе настроение. Ты просто должна быть ко всему готова. В смысле: и вновь продолжается бой. Ты ведь у нас боец по жизни. А тут ты уже не одна. Я с тобой. Я очень к тебе привязан и желаю тебе добра.

– Что же мне делать? – растерянно спросила Инна.

– Сейчас главное: чего делать не нужно. Нельзя, чтобы Виталий понял, что ты в курсе. Твоя задача – что-то понять по его поведению, отношению к тебе. Женщины ведь видят даже кожей. Ты поймешь, если у него есть планы, враждебные твоим интересам. А я порою вокруг и около, продолжу слежку, не исключено, что сумею пообщаться и с Катей. Вдруг ей не с кем поделиться своим счастьем. Виталий нас как-то представлял друг другу. Кстати, в Питер она полетела с ним.

Через несколько месяцев поздно вечером Инна рассматривала в интернете дизайнерскую коллекцию верхней одежды в стиле «милитари». Длинные, в пол, пальто, похожие на шинели Гражданской войны, грубые полушубки и ватники, какие носили военные. Она тянула время, стараясь ни о чем не думать, пока дремота не одолеет. Наконец Инна легла, уснула, увидела яркий сон и сразу проснулась, чтобы вспомнить его и как следует рассмотреть. Ей приснилась она сама – в сером солдатском ватнике с широким ремнем, на пряжке звезда. На боку кобура. На голове офицерская фуражка, а из-под козырька горят черные глаза, в них отчаянные смелость и решимость. Инна до утра рассматривала этот образ. Вещий сон. Знак: надо что-то делать.

После разговора с Никитой в ресторане Инна все делала, как он сказал. Следила за мужем, запоминала и анализировала каждый его взгляд и любую фразу. Старалась кожей чувствовать его отношение к ней. Вывод сделала один: он ведет себя как чужой. В ее спальню за эти месяцы не пришел ни разу. Инна тонула в растерянности и тоске, жизнь превратилась в ожидание катастрофы. Вот он придет и скажет… И только в эту ночь, с помощью необычного вещего сна она ощутила в себе готовность бороться. Как? Это нужно обсудить с Никитой. Он, кстати, уже недели две не дает ей никакой информации о встречах Виталия с Катей. Всегда есть маленькая надежда: а вдруг все кончилось? Инна позвонила Никите и попросила прийти как можно быстрее.

Никита показался Инне таким энергичным, собранным, воодушевленным, что на секунду родилась надежда: он принес хорошую весть. Но оказалось, что он просто доволен собой.

– Такая удача: приятель рассказал о вечеринке одного бизнесмена по случаю его помолвки. Там у них такой симпатичный выверт: каждый приглашенный получает полный список гостей и решает для себя, комфортно ему будет или нет. Так вот: в списке, который прислали приятелю, была Катя Иванова, но не как секретарь Резункова, а как школьная подруга невесты хозяина. В общем, приятель попросил включить меня в список приглашенных. Сразу скажу: работы на этом вечере у меня было много. Наша Катя оказалась очень общительной, ее школьных подруг, включая невесту хозяина, там присутствовало несколько. И Катя очень старалась с каждой поделиться своей удачей. Удалось кое-что записать, чтобы не быть голословным. К счастью, у этого помолвленного хозяина огромные террасы, на которых заросли вьющихся экзотических растений… Слушай. Это она говорит.

– Когда я выйду замуж? Пока точно не знаю, но думаю, что скоро. Мой пока еще женат. Да, это начальник, Виталик.

– Типа папик? – произнес другой голос. – Я его видела как-то. Сошел бы и за твоего деда. Оно тебе надо?

– Надо, – с придыханием произнесла Катя. – Все совсем не так, как кажется: престарелый развратник, молодая красивая секретарша, его деньги, недвижимость, машины, яхта… Да, все это есть: Виталий очень богатый человек. Но это ничего не решает ни для него, ни для меня. Мы полюбили друг друга, мы стали родными людьми…

– А если бы он, к примеру, остался без гроша?

– Мне все равно, – Катя была почти в экстазе. – Мне нужно одно: чтобы Виталя всегда был рядом. Но без гроша он уже, конечно, не останется никогда. У него миллиарды. Но он же не виноват в этом. Правда?

Подружки залились веселым, не очень трезвым смехом. Инна в бешенстве хотела выключить запись, но Никита придержал ее руку:

– Потерпи еще пару секунд. Сейчас будет про тебя.

И Инна, почти теряя сознание, услышала продолжение.

– А кто его жена? – спросила подруга Кати.

– Толстая и грубая корова, – небрежно ответила та. – Наглая, безвкусная и уверенная в том, что она царица морская. Виталик говорит, что он ее вытащил чуть ли не с помойки. А точнее, из конуры нищего многодетного семейства.

– Она знает про вас?

– Нет, конечно. Мы от всех скрываем, как у нас серьезно. Пусть будет сюрпризом. Сейчас Виталя готовит документы для развода. Надо, говорит, все грамотно сделать, чтобы все остались при том, с чем встретились.

Инна вдруг оказалась под завалами землетрясения. Она ничего не видела, задыхалась в душной темноте и слышала лишь жуткий протяжный вой. Когда Никита стал заливать ей в рот какую-то микстуру с резким запахом, вой прервался. «Это я кричала», – поняла Инна. Никита хлопотал вокруг нее, как медбрат.

– До чего же он меня довел, – хрипло произнесла Инна, когда смогла говорить. – Эта пара сволочей так меня презирает… Эта подстилка говорит обо мне как о старой тряпке, которую они собираются выкинуть… Ники, они ведь могут просто убить меня.

И Никита не стал тогда разубеждать Инну, о чем она потом вспомнит не раз. Он поступил наоборот. Сказал:

– Ты знаешь, я тоже подумал об этом… Развод для богатого человека – это всегда тяжело. Особенно когда у другой стороны есть грамотный адвокат. А он у тебя есть, я с тобой.

Так и началась полоса кромешного кошмара в судьбе, которую Инна так героически и любовно выстраивала и подчиняла себе…

Ситуация стремительно менялась. Никита вдруг превратился из советчика Инны в ключевую фигуру происходящего. Да, опасения, подозрения и предположения стали суровыми фактами. И однажды Виталий вызвал своего секретаря для серьезного разговора. А точнее, чтобы переложить на него все то, что самому было делать неприятно. Виталий поручил Никите провести беседу с Инной от его имени. Сообщить, что ее муж встретил другую женщину, полюбил, собирается на ней жениться.

– И тут подготовь как следует правовую базу, опираясь на наш брачный контракт. Все мое остается со мной. Ей возвращается ее гараж. Если его не снесли, конечно. То есть ты ей так объясни доходчиво. А дальше скажешь о приятном. Если у нас все пройдет тихо, быстро и без скандала, она получит приличную сумму. На квартиру точно хватит. Мы даже поможем с выбором и переездом. Если не согласится, то, конечно, война. Оно ей надо? Поговори, мне кажется, она тебе доверяет.

– О какой сумме идет речь? – по-деловому уточнил Никита.

Виталий написал цифру на листке бумаги.

– Цена примерно трешки не в центре, – произнес Никита.

– А ей сколько надо? Она всю жизнь до встречи со мной жила в однокомнатной с табором родни. Но если что… Если только в этом смысле, и она захочет поторговаться… Это рассматривается. Но постарайся ее заточить именно на этот вопрос. Можно изменить названную сумму. И только. Без разборок, обвинений, выноса грязного белья на всеобщее обсуждение. Если все это начнется – мое предложение отменяется, уйдет пешком без всего.

Виталий не сомневался в том, что все его подчиненные являются безропотными рабами. А Никите он и платил только за одну работу – угождать, не рассуждая. И не сомневался в нем ни секунды.

Никита в тот же вечер приехал к Инне, все рассказал и дал прослушать запись разговора. Инна была уже совсем разрушена и подавлена.

– О чем ты думаешь? – спросил он у нее.

– Я не сплю уже много ночей, – сказала Инна. – Есть не могу. И знаешь, о чем я думаю… Для меня потерять все то, что есть сейчас, – это все равно что умереть. Я, может, и вынесла бы, пережила, что-то придумала бы, если бы, к примеру, с нами случилось несчастье: все его деньги лопнули бы или он заболел… А так не смогу. Потому что такое страшное унижение – это хуже, чем смерть. И я все время думаю о том, как разрушить их радость, отравить их праздник. Скажу только тебе: я даже думала прийти к ним на свадьбу и при всех что-то сделать с собой… Застрелиться, горло перерезать…

Никита смотрел на нее с изумлением. Трудно было предположить, что в такой примитивной, неумной, очень расчетливой женщине может зажечься адский огонь смертельно оскорбленного человека. Ему, наверное, хватило бы опыта и ловкости, чтобы это погасить, переключить на мелкую меркантильность, как и хотел Виталий… А надо ли? А если использовать и развить именно это…

– Убивать себя, чтобы наказать кого-то, – это желание больного ребенка, Инна. Ты взрослая, рассудительная женщина, очень любящая себя и жизнь. Надо подумать о другом выходе. Я правильно понял: ты не хочешь его, скажем так, отката? Хочешь бороться за половину всего?

– Не знаю. Нет, я хочу, чтобы он на ней не женился. Это все, что я понимаю. И мне все равно, как это может быть.

Никита исчез и какое-то время не появлялся. Звонки Инны или сбрасывал, или коротко отвечал, что очень занят. И добавлял тоном заговорщика: «Это не телефонный разговор». Приехал как-то к вечеру, выглядел очень утомленным, попросил Инну принести выпивку и просто помолчать. Затем произнес, как человек, который оказался в полном тупике:

– Я перебрал все варианты. Я говорил с большим количеством людей, профессиональных, опытных… Общался с кругом Виталия и Кати. Вывод такой: на данном этапе не существует возможности не только разрушить их планы, но даже немного на них повлиять. Как только Виталий обнаружит твое сопротивление, он обрушит на тебя все свое влияние, огромную власть денег. В нашей стране он купит любое решение суда, оплатит самые дикие действия полиции.

– Ты это пришел сказать? – белыми губами спросила Инна. – Ты хочешь предложить мне на все соглашаться, бежать и прятаться?

– Я хочу тебе помочь, Инна. Я ищу самые неожиданные, неформальные, даже экспериментальные варианты… И меня познакомили с одним специалистом… Это женщина, по профессии фармацевт. Она сейчас практикует как индивидуальный психолог-коуч.

– Что такое «коуч»?

– Это специалист, который помогает достижению конкретных целей разных людей. Эти цели и есть его работа, успех, заработок. Короче, я пообщался с Кристиной, так зовут этого психолога. Она никого из действующих лиц нашей драмы не знает, говорили чисто абстрактно. Как разрубить такой узел. Сначала она сказала, что на ситуацию повлиять невозможно и она может поработать только с тобой, чтобы ты все приняла. Я объяснил, что ты непреклонна, что любые попытки заставить тебя смириться только приведут к беде. Короче. Вывод. Кристина предлагает использование небольших, безопасных доз точно выверенных препаратов. Разумеется, без ведома Виталия. Он человек пожилой, в воспаленном состоянии, которое считает влюбленностью. На это можно повлиять в его интересах. Очень загруженный делами и не слишком здоровый человек в спокойном, уравновешенном состоянии поймет, что резкие движения не на пользу прежде всего ему самому и его делу. Что он может быть счастлив и продуктивен лишь в привычной, комфортной обстановке, без всяких раздражителей. В конце концов, секретарша может оставаться при нем в любом качестве. Зачем рушить крепкий брак?

– Ты хочешь сказать, – в растерянности спросила Инна, – что все это Виталя может понять, если будет принимать какие-то лекарства?

– Примерно так. Но он не должен знать об этом. Он же еще питается дома?

– Конечно. Только приходит домой все позже.

– Наверное, детали можно обсудить напрямую с Кристиной, если тебя это заинтересовало.

– Но… Никита, ее же никто не проверял как специалиста. А вдруг у ее препаратов будут побочные эффекты?

– Знаешь, что я тебе скажу, – почти страстно произнес Никита. – Что такое – побочные эффекты? Голова болит, сонливость, что там еще… Так Виталий в таком возрасте, что болезни в любом случае будут. Или уже есть, из-за чего и получился этот заскок с любовью. Разве для нас не лучше спокойный больной муж дома, чем попрыгунчик с бесом в ребре? Для тебя это очень даже хорошо!

– О чем речь, – произнесла Инна. – Не то слово, насколько лучше.

Когда Никита ушел, она почти с облегчением вздохнула: как ей самой не пришло в голову просто подсыпать мужу успокоительное.

Кристина приехала с Никитой на следующий день. Она оказалась женщиной без возраста с очень специфической внешностью, которая и отталкивала, и в чем-то привлекала. Инну сразу поразили очень длинная, жилистая шея и огромные уши, которые Кристина сознательно выставляла напоказ, стягивая редкие волосы на затылке. Жидкую шевелюру она вытравила до абсолютной белизны. Взгляд маленьких серых глаз был внимательным и уверенным. А когда Кристина улыбнулась, Инне показалось, что она добрый и сильный человек. Феи для взрослых и должны, наверное, выглядеть необычно, местами устрашающе. И хорошо, что Никита нашел Инне в помощники женщину: с ней можно обсудить такие тонкости, которые мужчина не в состоянии понять. И раз эта Кристина специалист по препаратам, так, может, и влечение Виталия сумеет повернуть в мирное русло – то есть к родной жене.

Никита деликатно вышел на террасу во время их разговора. Кристина выслушала пожелания и предположения Инны и властно произнесла:

– Нет, конечно, о регулярном и длительном подсыпании успокоительных не может быть и речи. Это почти пещерный уровень. Я работаю с препаратами новых поколений, некоторые еще считаются экспериментальными, но в практике таких специалистов, как я, их эффективность давно проверена. Это очень недешево, конечно. Но возможен результат после одного применения. Нужно только очень хорошо продумать детали. Идеальный вариант, если это произойдет, когда за столом будете не только вы вдвоем, а как можно больше людей. У вас бывают гости?

– Раньше были, и часто. Сейчас почти нет. Но у Виталия через неделю день рождения. Я могу поговорить с ним, кого мы пригласим.

Виталий сказал Инне, что не расположен к длинным и бурным посиделкам. Но хотел пригласить домой нескольких приятелей. Причем без жен. Заодно дела спокойно обсудят.

– С бабами такой спокойный, приятный и в то же время деловой вечер невозможен, – холодно произнес он.

Инна вздрогнула из-за того, что в его глазах мелькнула брезгливость. Это адресовано только ей, какие сомнения.

Через пару дней она уточнила у мужа, сколько его товарищей приедет, и занялась подготовкой.

Виталий пригласил четырех мужчин, совершенно незнакомых Инне. Все примерно одного возраста, значительно моложе Виталия. Это были его новые партнеры, создатели финансовой структуры, в которую он собирался вложиться. И тот факт, что муж так решительно изменил состав людей, вхожих в их дом, был для Инны окончательным аргументом, симптомом того, что Виталий устремлен исключительно в будущее. Соблазнительное и заманчивое для него и враждебное ей… Ему кажется, что реальность, обыденность – это всего лишь надоевшая декорация, из которой можно выйти и шагнуть в другой, яркий и увлекательный мир. А ее, Инну, преданную жену, просто вымести с другим мусором. Разве это не симптом болезни? Не маниакальность, от которой человека надо спасать?

– Без сомнения, – ответила ей на этот вопрос Кристина. – Речь именно об этом. Болезни лечат.

Она посоветовала Инне отпустить домработницу на время подготовки и проведения званого вечера.

– Сами справимся. Тут лишние глаза не нужны. Расскажи мне, какие вы обычно заказываете напитки и что пьет Виталий? – спросила она.

– Виталий старается не мешать, – послушно рассказала Инна. – Обычно он пьет в основном виски. Но если застолье затягивается, то и коньяк, и водку.

– То есть перед ним будет не одна рюмка или бокал?

– У нас есть тумблеры для крепкого алкоголя. В принципе можно наливать разные напитки по очереди в один бокал, но Виталий считает, что так портится их вкус: не мыть же всякий раз. Да, я ставлю возле каждого прибора несколько тумблеров и бокалов для вина, когда есть женщины.

– Понятно, – нахмурилась Кристина. – Все это усложняет дело. Я должна подумать. И пора обсудить условия. Препарат поступит после оплаты.

Сумма показалась Инне сумасшедшей. Она, конечно, накопила за два года брака немало денег из того, что могла снимать с общего счета. Виталий никогда не был щедрым, но и не мелочился. Содержимым сейфа жены никогда не интересовался. Там она держала крупную сумму наличными и свои драгоценности. Инна заколебалась: как она, в ее подвешенном положении, может решиться на такие траты? Ведь все пока вилами по воде, может не помочь, а она останется вообще без гроша. Вызвала Никиту для совета.

– Инна, есть банальная истина: кто не рискует, тот не пьет шампанское, – сказал он. – Дело твое, но мое мнение: надо решаться. Все может окупиться в такой степени, о которой ты даже не мечтаешь.

Инна не стала уточнять, что именно Никита имеет в виду. Ей и самой было ясно: как-то вырваться из тисков невыносимых страданий необходимо, а шанс ей обещан только один. Начнет жаться и торговаться – Никита и Кристина просто плюнут на все. Ее проблемы. Накануне дня рождения Виталия она выдала Кристине нужную сумму, а мужу сообщила, что домработница приболела и она пригласила на вечер другую помощницу.

И день настал. Если бы Инне какой-то голос свыше сказал, что он растянется на всю ее оставшуюся жизнь… Она бы все равно не остановилась.

Званый вечер долго напоминал производственное совещание. Четыре гостя явились без подарков и даже устных поздравлений. Просто по очереди пожали хозяину дома руку и небрежно кивнули в сторону его жены. Никита благоразумно вообще не стал светиться. Предупредил Инну, что будет неподалеку: «Звони, если что-то очень важное». Кристина была во всем черном, с белым платком на голове, который плотно обтягивал ее небольшую вытянутую голову. Никто из гостей ее, кажется, не заметил. Только Виталий наткнулся на кухне, с отвращением шарахнулся и больше не смотрел в ее сторону. На стол подавала Инна. Мужчины сначала жадно ели и пили после тяжелого рабочего дня, потом стали бурно обсуждать свои дела и проблемы. После полуночи все немного поплыли, чаще тянулись за бутылками, наливая себе напитки по собственному выбору.

От волнения и напряжения Инна все видела как в тумане. В какой-то момент ей показалось, что она может задохнуться. Она пришла на кухню, где Кристина колдовала над бутылками, и попросила налить ей водки. Выпила залпом стакан, на душе вроде стало легче, а в голове закружилась горячая карусель. Инна вернулась к гостям, а когда в следующий раз вошла в кухню, Кристины там уже не было.

То, что началось после полуночи, Инна видела как будто сквозь запотевшее стекло. Гости встали, покурили, выпили кофе и заговорили о том, что пора прощаться и встретиться утром в офисе как можно раньше. Виталий вышел в кухню, открыл холодильник, достал бутылку с минеральной водой, сделал несколько глотков и вдруг странно захрипел и упал. Инна помнит, что в ужасе лила на него воду из той бутылки, которую успела выхватить из его рук. Гости бросились на помощь. Кто-то звонил в «Скорую». И вдруг один из них с воплем бросился к туалету, по пути его вырвало. А потом началась такая паника и неразбериха, что Инна чуть было не сбежала из дома. Все гости почувствовали себя плохо, кто-то кричал, кто-то пытался звонить, кто-то вывалил на пол содержимое аптечки и пытался глотать все подряд.

Инне удалось собраться и позвонить Никите. Он вошел за несколько минут до приезда «Скорой». Его даже никто не заметил. Виталий продолжал лежать на полу.

– Меня здесь не было, – тихо сказал Никита Инне. – Запомни это как следует. Кто бы тебя ни спрашивал, меня здесь не было.

– А кто меня будет об этом спрашивать? – измученно спросила Инна.

– Мало ли. Кто угодно. Ты просто запомни. И еще: Кристину ты нашла по интернету. Сама! Она предложила полечить Виталию нервы.

– Ты меня сейчас бросаешь одну?

– Дура! Я пытаюсь обеспечить тот единственный вариант, при котором смогу быть твоим представителем и адвокатом. Этот вариант – я ни при чем, не в курсе, что было раньше. Я объективен и могу выдвигать свои версии.

Бригада «Скорой» рассматривала жертв странного недуга, врачи звонили, чтобы прислали подмогу. Сначала они задавали вопросы Инне, но та только мычала как слабоумная, и на нее перестали обращать внимание. Инна не притворялась. Она существовала в страшном сне. Не понимала ничего, не ощущала, как идет время. Заметила только, что в квартире появились люди в форме, похожие на полицейских. Ее гостей выносили на носилках. А мужа… Виталия почему-то накрыли простыней с головой. Инна хотела остановить, спросить, но захлебнулась собственным страхом и оцепенела. Обнаружила себя уже в пустой квартире. Она лежала на диване, а Никита вливал ей в рот сердечные капли.

– Да, – сказал он, когда она открыла глаза. – Случилось непредвиденное. Но слушай меня: пока никто не виноват. Ты – точно нет. Я вообще ни при чем. Кристина исчезла. Что за люди были этим вечером у вас, ты даже не знаешь. Первый раз их видишь. У них могли быть любые мотивы. А в остальном просто доверься мне.

Но ничего не обошлось. Следствие обнаружило следы токсичного вещества в двух бутылках из-под виски. Тот же яд, в разной концентрации, был в крови пострадавших гостей и покойного хозяина. Обе бутылки стояли у прибора Виталия, остальные, видимо, наливали из них, когда их бутылки опустели. Гости написали заявления о том, что никто из них практически не заходил на кухню, а еду и напитки им подавала хозяйка. За Инной приехали, а через три дня суд арестовал ее на два месяца. Иски поступили от отравленных гостей и Кати Ивановой, которая назвала себя невестой Виталия Резункова.

На первом судебном заседании Инна ощущала себя как на Голгофе. Все, что было вокруг ее стеклянной клетки, стремилось сдвинуться и раздавить ее – стены, потолок, судья, похожий на черного идола в мантии, зал, состоящий из ненавидящих глаз и кровожадно открытых ртов. Вместо воздуха Инну облепила горькая и плотная смесь презрения и гнева.

– Тебе плохо? – тихо спросил у нее адвокат Никита Старицкий.

– Я погибаю, – еле выговорила Инна.

– Подумай о том, сколько это стоит, и борись. Победитель получит все. Помни об этом. Но победителем может стать и Катя Иванова, если мы проиграем.

В своей речи Никита выстроил виртуозную версию. Инна Резункова, подозреваемая на этом процессе в убийстве мужа и причинении вреда здоровью его гостей, на самом деле – просто жертва коварного обмана. Ее муж изменил ей со своей секретаршей, сразу раскаялся и искал пути примирения. Но любовница, Екатерина Иванова, требовала его развода и сразу претендовала на все его имущество и сбережения. Вела себя настойчиво и агрессивно. Никите даже случайно удалось получить записи ее разговоров с друзьями, он готов предоставить их суду. Отчаявшаяся жена на одном женском форуме написала о том, что ей требуется психологическая помощь. Так на нее вышла женщина по имени Кристина. Инна приняла ее дома, выслушала ее советы, попала под влияние откровенной мошенницы с даром зомбирования. Той удалось практически ограбить Инну на большую сумму. Исчезла авантюристка прямо во время вечера бесследно. И выяснилось, что такого «психолога», реальной женщины с таким именем и не было. Инна получила предложение встретиться от «Кристины» с общего компьютера большого салона парикмахерской. Это единственная зацепка, с которой следствие даже не подумало работать. У них была более сладкая возможность: ничего не делать, а просто взять ту, которая и не пряталась, – беспомощную и страдающую вдову.

И в этом месте после выразительной паузы он гневно вопрошал:

– А кто тот человек, который рассчитывает получить миллиарды Резункова, уничтожив и его самого, и его вдову? Этот человек называет себя пострадавшей стороной и невестой покойного бизнесмена. Екатерина Иванова является обладателем полной информации о семье Резунковых. В ее рабочем компьютере обнаружены все контакты Инны Резунковой: ее электронная почта, телефоны, адрес, ссылки на ее соцсети. Зачем? С какой целью? Следствие не задавалось этими вопросами. Как и вероятной, даже неизбежной связью таинственной «Кристины», исчезнувшей бесследно после преступления, с мгновенно возникшей пострадавшей «невестой» покойного Резункова. Я был не только доверенным лицом Виталия, но и его другом. И могу заверить суд, что он никогда не называл свою секретаршу «невестой». Более того: он признался мне, что Иванова требует его развода и их брака, шантажируя, угрожая передать секретную деловую информацию конкурентам и СМИ. Я требую, чтобы следствие проверило Иванову как вероятную заказчицу преступления.

Это был ход конем. Он произвел впечатление на публику, СМИ с упоением цитировали версию адвоката как пикантную интригу громкого дела.

– Сколько праведного гнева по адресу непрофессионального следствия, – попросив у судьи слова, заметила прокурор Федорова. – Оказывается, и «заказчица» тут, в зале, она же истец, и ее связь с предполагаемой преступницей для адвоката очевидна. Я только не поняла, на что расчет. Вы, Никита Юрьевич, действительно полагаете, что мы не читали материалы следствия? Не было никакого «психологического форума». Не регистрировалась на таких форумах ваша клиентка. Она вообще нигде не регистрировалась. Анализ ее поиска в интернете показал, что она просматривала только сайты прогнозов погоды. Да, следствие обнаружило звонки на ее номер с разового телефона, не исключаю, что мошенница на самом деле звонила из какого-то салона. Следствие не нашло коуча с таким именем и полученным от Резунковой описанием внешности. Но ваша клиентка ни в чем не усомнилась и встретилась с ней у себя дома. Более того, обманула мужа, сказав, что их помощница по хозяйству заболела, и допустила эту самую мошенницу к подготовке званого ужина, во время которого человек по имени «Кристина» бесследно исчезает. Следствие, как и обвинение, может только предполагать, каким образом обвиняемая вышла на подобного специалиста. Точно не открыто, не публично. Каким-то другим способом она его нашла. На допросе показала, что ей просто вдруг позвонила незнакомая женщина… Кстати, во время первого же допроса Резункова показала, что за невинный «успокоительный» препарат выложила огромную сумму. Вы в курсе, Никита Юрьевич?

– Нет, – меланхолично произнес Никита. – Первый раз слышу. И, насколько мне известно, финансами в доме хозяина распоряжался только он сам.

– Не очень доверительные у вас отношения с клиенткой, видимо, – иронично ответила Федорова. – А я скажу, на что похожа плата за невинное «успокоительное». На гонорар киллеру-отравителю. Так кто у нас заказчик?

Обвинение потребовало для Инны Резунковой пятнадцать лет строгого режима. После этой фразы сердце Инны лопнуло, как воздушный шар, а мозг впал в кому. Больше она ничего не слышала, не видела и не понимала. Много дней и ночей не понимала. И решение суда, зачитанное металлическим голосом судьи, не сразу пробилось к ее сознанию. Она спросила у Никиты: «Что он сказал?»

– Да он оправдал тебя, ёлки-моталки, – весело ответил Никита. – За неимением конкретных улик и в связи с неизученными обстоятельствами в работе следствия.

Ровно черед полгода Инна вступила в наследство, стала единственной обладательницей всей недвижимости Резункова, включая зарубежную. Всех вкладов в банках мира, машин, яхт и прочего. Она вошла в совет директоров его фирм, и ее мнение было решающим при выборе и назначении руководителей.

Инна отдыхала. Все дела проворачивал Никита, только приносил бумаги на подпись, а она упоенно, даже сосредоточенно отдыхала впервые за всю свою жизнь. Она все пережила, дорвалась до этой полной свободы и независимости. Ей теперь ни к кому не надо пристраиваться дома, ей безразлично мнение всего света. Она отпустила в себе главные, раньше далеко запрятанные инстинкты и получала наслаждение самыми простыми, грубыми и примитивными способами. И тот факт, что она может и это себе позволить, грел ее несказанно. Инна ела то, что любила, в любых количествах. Заказывала продукты из разных стран. Она много пила и даже не очень пьянела: это были очень дорогие и качественные напитки, они лишь усиливали ее эйфорию. Она скупала редкие украшения и наряды, а надевала их очень редко. Инна появлялась на знаковых мероприятиях, чтобы убедиться в том, что все будут перед ней пресмыкаться, даже если она напялит на голову ведро. Она растолстела настолько, что едва проходила в двери дома, но винила в том узкие проемы. Она наняла полный комплект прислуги, передавая им приказы через Никиту, который был при ней чем-то вроде главного лакея. Они уже жили вместе, и по ночам Инна использовала своего секретаря и юриста как механический вибратор: добиваясь лишь плотского удовлетворения. Она больше не чувствовала к нему привязанности, не ощущала эстетического удовольствия, как когда-то. Этим она сыта навсегда. Привязанность, доверие, ожидания и надежды, связанные с другим человеком, – это тяжелый, не пропускающий воздуха панцирь черепахи, это горб увечного калеки, это предательство себя и своих интересов.

Инна больше не зависела от советов Никиты, не дорожила ими. Она отлично понимала, что он сейчас жизнью рискнет ради нее, лишь бы она осуществила его единственную мечту. Никита страстно и нетерпеливо ждал, когда Инна согласится официально оформить их отношения. Проще говоря, он готовился к главному делу жизни: Никита собирался тоже стать наследником Резункова, уж он-то не облажается с брачным контрактом. Тем более что Инна, по его мнению, тупела на глазах. Когда он станет ее законным мужем, она даже не заметит, как утратит все права. Собственно, ее вообще привлекает только участь если не священной, то привилегированной коровы.

А Инна, которую нисколько не беспокоила участь не только коровы, но и тупеющей коровы, давно уже все сложила, посчитала, рассмотрела. Она теперь точно знала, кто заказчик убийства ее мужа. Конечно, Никита. Конечно, именно убийства. Конечно, ради того наследства, которое рассчитывает получить уже после того, как избавится от нее.

С каждым днем Никиту все больше бесило упорное сопротивление Инны. Она явно хотела, чтобы он вечно был только ее лакеем. Когда Никита убеждал ее в преимуществах формального союза, приводил аргументы и даже цифры, свидетельствующие о том, что только в таком положении он сможет добиться для них самых выдающихся успехов и доходов, Инна только хихикала и тянулась за очередным бокалом. Она дошла до крайней наглости и откровенности: говорила, что ей легче и дешевле нанять штат профессионалов, которые за зарплату добьются ее выдающихся доходов. И это будут ее доходы, и только.

Это было глупо, безумно. Это было чудовищной потерей его времени и возможностей. Никита начал срываться, кричать, оскорблять Инну, рисовать перспективы ее краха, который непременно ждет самонадеянную, зарвавшуюся, безграмотную и неблагодарную тетку. Инна в ответ на оскорбления орала, начинала его выгонять, однажды даже расцарапала ему лицо. И наступил момент, когда Никита использовал главный козырь, который долго оставлял на крайний случай.

– Я понимаю, как тебе хочется пребывать в своей нетрезвой эйфории, – почти спокойно сказал он. – Ты пережила страшный стресс, ты сама не способна оценить его последствия. А я вижу, что ты все забыла, что это практически клиническая амнезия. Ты решила, что попала на поле чудес, навсегда освободилась от клейма мужеубийцы и спаслась от участи зэчки. А ведь я легко могу не только напомнить тебе об этом, но и все вернуть, если до тебя не дойдет. Я говорю о цене твоего оправдания. Ты ее помнишь?

– Какая еще цена? Ты о чем?

– Инна, я заплатил за твое оправдание двадцать пять миллионов. Сначала отдал свои, потом ты вернула мне их, когда приехала домой. Помнишь?

– Я помню, что давала тебе деньги… Но вроде за работу… Я тогда не вникала, – Инна была растеряна.

– Не только за работу. Ты компенсировала мне взятку за свое освобождение.

– Так. Допустим. Ну и что? Решение суда было, все кончено.

– Инна, ты совершенно ничего не понимаешь. Я говорю тебе открытым текстом: или мы оформляем наш брак, или твое дело поднимут. Я просто выложу в Сеть свою информацию о том, как с тебя сняли обвинение. И пару деталей. Дело вернут, можешь мне поверить. К убийству прибавят обвинение в подкупе суда.

– Ах ты, мразь, – взвизгнула Инна. – Ты мне угрожаешь?! Да я кому угодно заплачу сто раз по двадцать пять миллионов, я скажу, что это ты привел Кристину, чтобы убить моего мужа и занять его место… И это будет единственной правдой.

Никита вылетел из дома с белым перекошенным злобой лицом. Инна продолжала вопить у себя в ванной уже в одиночестве, прикладывая компрессы к разбитому носу и заплывшему глазу.

…Полковник Земцов, заведующий отделом убийств и похищений, в то утро даже не успел почитать новости, когда в кабинет вошел его заместитель Вася Петров.

– Слава, хочу сообщить тебе первым. Помнишь, что ты сказал, когда оправдали вдову олигарха Резункова? Сразу напомню: ты сказал, что это не конец. Что правда еще всплывет.

– Я так сказал? – улыбнулся Слава. – Так там было мало сомнений в том, что такое дело не похоронят. Слишком много халтуры, в том числе и с оправданием. А что случилось?

– Адвокат Резунковой, он же ее личный секретарь, выложил в Сеть видео. Рассказывает в деталях, как он от ее имени заплатил за оправдательный приговор двадцать пять миллионов.

– Не очень много за такое, – заметил Слава. – Особенно если учесть, какое наследство упало вдове. Он сказал, кому заплатил?

– Нет, поинтриговал. Говорит, продолжение рассказа следует.

– А вот тут он может ошибаться, – серьезно произнес Земцов. – Запроси дело из архива. А что пишут в комментариях: почему Старицкий заложил свою благодетельницу? Ты почитал?

– Конечно, – охотно ответил Вася. – Пишут, что она его, типа, кинула. Обещала сделать законным мужем, а потом передумала.

– Давай дело и следи за развитием событий. Оно будет стремительным, не сомневаюсь.

…Поздно ночью Инна отчетливо поняла, что ее эйфория скончалась в муках. Спиртное не помогало не только заснуть, но и опьянеть. Она все прекрасно вспомнила: и разговор с Никитой о взятке, и как выдавала ему деньги. Наличных не хватило, и она пригласила знакомого ювелира, который купил у нее гарнитур из редких изумрудов и тут же отдал Никите пятнадцать миллионов. Это свидетель в том случае, если Никита на самом деле захочет ее посадить! К рассвету Инну трясло так, что она слышала стук своих зубов. Она представила себе клетку в зале суда, дырку туалета в СИЗО. Увидела, как ее тащат в наручниках из этого прекрасного дома, как все отбирают и лишают прав, а значит, жизни… Инна в отчаянии проклинала свою безумную беспечность: как она могла подумать, что Никита не выдаст ее тайну, сохранит ее. Как она могла поверить в собственные силы и разум. Она до боли, до спазмов захотела сию минуту его увидеть. Этого предателя Никиту, которого она вдруг перестала ненавидеть. Да она прекрасно его понимает. Она бы за свое наследство тоже спалила любую жизнь, в частности его. А сейчас он ей был нужен как единственный человек, который ее выручал в жизни.

Инна услышала шум в холле. Ее сердце радостно встрепенулось: он пришел! Он, наверное, ничего такого не сделал и просто спросит, поняла ли она его угрозу. Да, скажет Инна. Поняла, дорогой. Мы завтра поженимся.

Дверь спальни резко открылась. Но вошел не Никита. Три черные тени метнулись к Инне. «Это все», – мелькнула мысль и утонула в багровом потоке собственной крови.

Звонок телефона разбудил Земцова в шесть утра.

– Началось, Слава, – произнес Вася Петров. – Срочное сообщение якобы дежурной части. Этой ночью убита вдова Резункова. Подозревается ее адвокат и сожитель Никита Старицкий. Его ищут. А на самом деле рядом с домом Резункова дежурил наш человек. Я поставил пост с того момента, как мы решили взять дело. Он не видел, кто вошел в дом, но заметил, как от черного хода бегут три человека, они сели в машину. Он снял момент на телефон, сейчас пытаемся рассмотреть номер.

– Я еду в отдел, – сказал Слава. – Дело ты истребовал?

– Да, но, сдается мне, теперь его попытаются у нас отобрать.

– А мы попытаемся не отдать. Мне тоже есть кому позвонить.

В начале восьмого утра Слава уже вошел в свой кабинет. Тут же на пороге появился Вася Петров.

– Старицкого взяли, – доложил он. – Если дело остается у нас, нам надо первыми с ним пообщаться.

– Надо бы, – произнес Земцов. – Но с этим, боюсь, будут большие проблемы.

Проблема оказалась одна, и ее уже передали в главных новостях. Адвокат Старицкий, арестованный по подозрению в убийстве вдовы олигарха Резункова, покончил жизнь самоубийством в камере.

– Лихо, – отреагировал Вася.

– Зато самый проверенный, простой способ решения всех вопросов. Вася, я решил вопрос с нашим расследованием на очень высоком уровне. Но ничего не светим, никакой прессы. А сейчас быстро посылай людей к нотариусу Резунковой, пока у него не появилось ее завещание в пользу какой-то мутной структуры под названием «благотворительный фонд». И найди семью Инны Резунковой, сообщи и объясни, как действовать. Там вроде бедные и многодетные люди.

– Так Старицкий и не сказал, кому заплатил, – сказал Вася. – Придется искать, и это будет, конечно, заказчик двойного убийства.

– Между нами, Васек, я знал это с самого начала. Но пока воздержусь.

– Это судья Манкин? – не выдержал Вася.

– Этому тоже перепало. И теперь как бы и его жизнь безвременно не оборвалась. Последим и за ним. А основной заказчик, как мне сдается, всем известный высокий чиновник с маленькой слабостью: он и миллиардами берет взятки, и не может устоять перед суммой в три доллара. Фигурально выражаясь.

– Думаешь, это… Он?

– Тсс. Наши стены еще не заткнули уши. Не уверен, что к нему подберемся, но гнездо немного поворошим.

– А киллера-отравительницу типа Кристина искать будем? – спросил Вася.

– Да попробуем. Но она уже иголка в стогу сена. Ты же понимаешь, что она не Кристина ни разу, не коуч. И что у нее не только паспортов сейчас на каждый день недели с регистрациями в разных местах, но и описанная Резунковой внешность с особенностями уже переделана не раз. Таких специалистов сейчас море. Есть огромный спрос.

…Через пару месяцев у опечатанного дома Резунковых остановилась машина. Из нее вышел Вася и помог выбраться худенькой девушке в джинсах и детского фасона курточке. Это была Марина, младшая сестра Инны. Она в многочисленном семействе самая грамотная: единственная из всех детей закончила мединститут, а теперь занималась наследством покойной сестры. Оперативники, которые охраняли дом, пропустили их во двор. Вася открыл парадную дверь ключами Инны Резунковой.

Новая наследница медленно ходила по холлу, коридорам, комнатам пышного, безликого и очень холодного дома, тревожно вглядываясь в каждый темный угол. Как будто убийцы могли здесь затаиться в ожидании следующих жертв.

– Где комната Инны?

Вася провел ее в спальню с наглухо закрытыми черными жалюзи окнами, зажег свет. Марина подошла к большому туалетному столу с зеркалом, взяла в руки портрет сестры в массивной серебряной рамке. Фотография была очень удачной. Черные глаза Инны чуть прищурены, наверное, от солнца. Под ресницами спрятались хитрость, лукавство и ожидание какой-то удачи, чуда. А улыбка нежная и добрая. Хороший миг Инны удалось поймать фотографу.

– Я никогда не смогу это осознать, – тихо произнесла Марина. – Невозможно поверить в то, что из-за барахла можно так жестоко уничтожить целую человеческую жизнь. Родную мне жизнь. И еще две… И сколько еще? Не знаю пока, что значит быть очень богатой, чувствую сейчас только одно: это тяжелая и кровавая ноша. Я могу взять эту фотографию?

– Здесь все твое, – сказал Вася.

– Нет. Это не мое. Но мы все попробуем привыкнуть. Может, что-то и получится. Я хочу домой.

Вася вошел в кабинет Земцова и сказал:

– Симпатичная девушка. Совсем другая, не такая, как Инна Резункова. Мне почему-то жалко стало эту новую богатую наследницу. Ей нужно больше, чем богатство. Ее бы устроило просто счастье…

Галина Романова

Осенний переполох

Глава 1

Он не мог есть уже третий день и очень умело прикидывался сытым. Получалось неплохо. Верный дружище Чарли активно помогал, проглатывая на лету сырники и котлеты, которые не лезли в горло. Если родители его поймают и поймут, что он уже несколько дней почти ничего не ест, будет худо. Начнется такая паника! Потом допросы. Отвечать он не станет, и тогда его потащат к детскому психологу.

Он уже представлял эту картину: мать, с бледным лицом и кое-как причесанная, сидит на краешке стула перед дверью в кабинет Элеоноры Эдуардовны. Держит его за руку, говорит что-то неприятным дребезжащим голосом.

Отец нервно шагает по коридору. Без конца смотрит на часы. Его эта ситуация бесит, выводит из равновесия. Он давно бы уже свалил из этого центра психологической поддержки. Отправился в свой офис, где все понятно и привычно. Где можно орать на подчиненных без боязни предстать перед детским психологом Элеонорой Эдуардовной. Которая, задавая милые неопасные вопросы, опасно вгрызается в твой мозг и роется там с целью все до слова подвергнуть анализу.

Это все уже было в его жизни.

После того как отец собрался уйти из семьи, с ним случился нервный приступ. И его пришлось наблюдать у детского психолога. А отцу пришлось остаться там, где он прожил целых десять лет, то есть дома. А матери пришлось смириться с тем, что где-то на стороне у отца есть другая женщина. И он ее, возможно, любит больше своей семьи. Больше своего сына. Пусть будет эта женщина. Где-то там. Он же возвращается к ним. Каждый вечер возвращается.

Все смирились. Все научились с этим как-то жить: с обидами, ревностью, нелюбовью. И со временем, а прошло уже почти два года, жизнь стала возвращаться в нормальное русло. Мать начала улыбаться. Отец все чаще в выходные оставался дома. Вечерами все реже задерживался. Ему купили собаку по настоятельной рекомендации Элеоноры Эдуардовны.

– Мальчику нужен друг, – сказала она в тот день, два года назад.

– У него полно друзей! – воскликнула мать, она не терпела животных в доме. – Он очень контактный мальчик. И в школе, и во дворе, и в секции. Нет необходимости заводить ему еще одного друга.

– Вы меня не поняли, – с мягкой улыбкой и стальным взглядом перебила мать Элеонора Эдуардовна. – Мальчику нужен один-единственный, самый верный друг. Который не предаст…

Слова о предательстве отрезвили его родичей. Они устыдились и купили ему Чарли – милого вислоухого кокер-спаниеля. Они так привязались друг к другу, что дела родителей вовсе перестали его волновать. Ну вообще! Пусть творят что хотят.

– Знаешь, еще неизвестно, какими мы будем взрослыми, – резонно заметила Светланка Липатова – самая красивая девчонка их класса. – Моя мать, к примеру, каждый год меняет мужей. Такое ощущение складывается, что они с подругами обмениваются ими по договоренности. Дурдом! Бабка говорит, что так раньше не было. Раньше это было стыдно. А сейчас с двенадцати лет с мальчиками целуются. И даже спят!

Она пыталась сделать страшные глаза, но выходило смешно и неубедительно.

– Так что твои родичи еще нормальные, – утешала его Светланка. – Они хотя бы договорились не превращать твою жизнь в кошмар. А моей мамаше пофиг! Ей все пофиг, понимаешь?

Он не понимал, но кивал, соглашаясь. С ней нельзя было спорить. Липатова была самой красивой девочкой в их классе. Лучше всех одевалась. Мать привозила ее в школу на дорогой машине и выглядела при этом как кинозвезда. Это тоже добавляло авторитета Светланке в глазах одноклассников.

Ее уважали. А некоторые даже побаивались, поскольку Липатова давно и успешно занималась восточными единоборствами. И даже показала ему несколько несложных приемов.

– Всегда может в жизни пригодиться, – уверяла Светланка. – Ты очень умный, Егор. Очень! Но сила ума не всегда побеждает…

– Егор! – истошно заорала откуда-то из глубин их огромной квартиры мать. – Ты доел? Мы через пять минут выходим. Иначе опоздаем!

Он поманил Чарли, подставил ему тарелку с кашей. Тот мгновенно вылизал тарелку досуха. Стряпню матери Чарли обожал. Егор поставил тарелку в раковину, вымыл руки.

– Я уже готов! – крикнул он в ответ. – Обуваюсь.

Он обул кроссовки, хотя физкультуры у них сегодня не было. Но для того, что он на сегодня запланировал, модные стильные туфли не подойдут. Только спортивная обувь. Он бы с радостью и вместо школьного костюма надел спортивку, но тогда мать прицепится. Еще и класске вздумает позвонить, чтобы узнать: на уроках он или нет. А на уроках его сегодня не будет точно. Поэтому вызывать подозрения нельзя.

– Давай, Чарли, не скучай тут без меня. – Присев на корточки, он потрепал собаку за уши. И шепнул: – Я скоро за тобой приду. Очень скоро.

Мать выпорхнула в прихожую невозможно нарядной.

– У тебя мероприятие? – покосился на нее Егор, усаживаясь в машину.

– С чего ты взял?

Она игриво рассмеялась и поправила локоны новой прически.

«Смеется, как дура, – неприязненно подумал Егор и погнал вдогонку первой мысли вторую: – Как влюбленная старая дура!»

О том, что у матери появился любовник, Егор узнал одним из первых. Может, он и оставался бы единственным носителем информации, если бы не Светланка, увязавшаяся однажды с ним на опасную прогулку.

– Я с тобой, – заявила она и вцепилась в рукав его тонкой рубашки.

Было это…

Было это перед самыми летними каникулами, точно. Именно тогда он заподозрил мать в интрижке и решил за ней проследить. Проследил, удостоверился. Пошел вторично за ней, решив снять все на видео, а тут Липатова увязалась. Ну и тоже все видела. Как мать встретилась с молодым мужиком в сквере. Как целовалась с ним при встрече. Как потом они пошли прогуляться, зашли в кафе и просидели там почти час.

Снимать репортаж он передумал. Если есть свидетели, интриги уже никакой. Потому что нет тайны.

Было это перед самыми летними каникулами. Сейчас конец сентября. Прошло целых три с лишним месяца, а роман матери, кажется, не теряет своей актуальности. Она продолжает активно изменять отцу и не очень прячется, что главное.

Интересно, что на этот счет сказала бы Элеонора Эдуардовна?

– Взрослые люди просто сумели договориться…

– Они приняли такое решение ради тебя, и это надо уважать, Егор…

– Они решили сохранить семью ради тебя, Егор, ты не вправе их осуждать…

Такую приблизительно хрень и выдала бы Элеонора Эдуардовна, задай он ей напрямую жесткий вопрос: как так?

У нее на все вопросы находились ответы. На все! Она с важным умным видом рассказывала ему и его родителям, как надо правильно, как необходимо разумно и что не подлежит обсуждению.

А Егору все это время хотелось рассмеяться ей в лицо и предложить разобраться в своих собственных проблемах.

Они же у нее были. И еще какие! Пока его родители сидели в коридоре и нервничали, он сидел в кабинете Элеоноры Эдуардовны и старательно изображал равнодушие, когда она выходила в смежную комнату ответить на срочный звонок.

Чему она могла учить его предков, если в своей жизни запуталась?! У нее же там был полный абзац! Ее кто-то обижал, бросал, презирал. Она кого-то умоляла дать ей время.

О! Он мог бы многое рассказать своим наивным родителям, решившим, что именно эта женщина призвана помочь спасти их семью.

То, что все зависело только от них, а не от Элеоноры Эдуардовны, как будто не приходило в их взрослые головы!

Егор, которому на тот момент было всего десять лет, смотрел на них и силился понять: когда, в какой день и час его родители свихнулись? Почему они слушают чужую тетку?

– Это модно сейчас, Егор, – просто ответила на его вопрос Светланка Липатова. – Если ты не идешь к психологу, значит, ты лузер. У тебя либо нет денег на психолога, либо не хватает мозгов, чтобы к нему отправиться. Во втором случае психолог уже не поможет. Нужен доктор посолиднее.

Удивительно, но Светланкины ответы на многие вопросы его устраивали гораздо больше. Они казались мудрее и правдивее. Не то что фальшь Элеоноры Эдуардовны.

В том, что она фальшивит, он убедился совсем недавно. И был поражен настолько, что готов был броситься на нее с кулаками. Хорошо, что не мог этого сделать, а то была бы беда.

Причин, которые его остановили, было две.

Первая – он подглядывал за ней. И бросься он на нее с кулаками, это вызвало бы вопросы.

Вторая – он прогуливал два последних русских. И бросься он на нее с кулаками, это вызвало бы вопросы посерьезнее.

– Кулаками тут не поможешь, Егор. – Светланка принялась рассматривать облака, когда он ей открыл свою тайну. – Тут как раз твой ум и пригодится. Подумай, что можно сделать. И это… Я с тобой!

Сегодня он ее с собой не брал. Сегодня по алгебре должна была быть контрольная. У Светланки были проблемы с училкой. Прогуляй Липатова контрольную, училка поднимет шум. И тогда всем бросится в глаза и его отсутствие.

Нельзя. Все должно было пройти незаметно – его исчезновение из школы, слежка за детским психологом. И еще кое за кем. А уж потом он шум поднимет!

Будьте уверены, Элеонора Эдуардовна!

Глава 2

Она была настолько безупречно красивой, что временами ее красота вызывала в нем ненависть. Нельзя быть такой безупречной! Нельзя быть настолько неуязвимой! А именно такой она ему и казалась.

Она жила очень правильно, с ее слов. Каждое ее действие было тщательно продуманным. Необдуманность, спонтанность поступков – это не про нее.

– Поэтому я и не попадаю в скверные истории, милый, – шептала она, нависая над ним и целуя его лицо. – Все всегда надо тщательно обдумывать. Все! Всегда!

– А варианты? – возражал он слабеющим с каждой минутой голосом.

– Варианты в том числе. И их тоже надо просчитывать. И только это убережет тебя от ошибок. Только это…

Вот когда она так говорила, он верил ей. И все казалось правильным и совершенным, как ее красота.

Их отношения казались правильными, потому что они были тайными и не причиняли никому вреда.

Их стремление избавиться от неугодных людей в клинике казалось единственно верным, потому что это избавление не несло в себе физического насилия. Интриги не преступны!

Их планы на будущее казались радужными и вполне выполнимыми, ведь они все подготовят. Всех подготовят без изъяна. Пострадавшие исключаются.

Сколько лет было их отношениям? Два, три года? Он уже со счета сбился. И точно не помнит, когда стал ее любовником, перестав быть просто исполнителем.

Да, он был исполнителем ее воли. Добровольно! Она не принуждала никогда, ни к чему. Он просто принял ее условия. Она предложила шутки ради. Он принял. И за эти годы неплохо обогатился. Съехал от матери в отдельную квартиру, долг за которую погасил в прошлом месяце. Поменял машину. Перестал посещать распродажи, одеваясь в модных бутиках.

– Разве этого мало? – воскликнула она недавно, когда он из-за чего-то закапризничал. – Феликс! Ты… Ты просто неблагодарный мальчик!

Вообще-то его звали Федором, Федей. Это она звала его Феликсом, считая его имя неподходящим ему. Он не спорил. Ему нравилось.

Ему вообще многое нравилось. И он – да, да – был ей очень благодарен. Они стали неплохой командой. Они проворачивали такие дела!..

И при этом совершенно не нарушали законы. Почти не нарушали.

– Если нас возьмут за наши прекрасные задницы, Феликс, то ничего, кроме административки, предъявить не смогут. Ничего! Мы ни у кого ничего не отобрали. Все, что нам отдают, отдают добровольно.

Тут поспорить тоже не представлялось никакой возможности. Деньги, которые они зарабатывали, клиенты им тащили сами.

Кому-то нужно было сохранение тайны. И они за это платили.

Кому-то нужна была услуга по выдворению второй половины из дома. И за это тоже платили.

Кто-то жаждал мести или просто хотел кого-то довести до дурдома. И тут платился щедрый гонорар.

Она была сильным психологом. Очень! У нее виртуозно выходило загонять людей в угол, а потом помогать им оттуда выбираться – за их же деньги.

По каждому клиенту составлялся план, тщательно продуманный, проверенный, отрепетированный. Каждый план стоил своих денег. Не было какого-то прайса. Был просто уровень, ниже которого они не могли опускаться. И все.

Все шло замечательно. До поры до времени. А потом – бац! И начались сбои.

– Это ты косячишь, Феликс! Твой промах! – грозила она ему пальцем и наказывала рублем. – Так нельзя! Это опасно!

Он понимал. Старался. Но снова допускал промахи.

– Я устал, – сообщил он ей вчера. – Я хочу выйти.

– Хочешь, но не можешь. – Она провела острым ногтем по его груди, добралась им до артерии на шее, больно надавила. – Ты выйдешь, Феликс, когда я скажу.

– Но я не могу больше! Не могу им всем врать! Я уже из доктора превращаюсь в какого-то брачного афериста!

– Ты никому не давал обещания жениться. Разве нет?

Это было правдой. Это никогда не входило в их планы.

– Но она влюбилась! Она потеряла от меня голову. И собралась об этом сказать своему мужу.

– Вот дура! – выпалила она и вскочила с кровати. – Какая же дура! Теперь я понимаю ее мужа, который…

– Который спал с тобой? – закончил Федор за нее.

– Допустим, спал со мной, и что?

Она вылезла из постели, потянулась, удовлетворенная улыбка не сходила с ее лица.

– А то! – Федор откинул одеяло. Свесил ноги на пол. – Ты моими руками хочешь отомстить ему! Не можешь простить, что он не ушел из семьи?

Она промолчала, медленно прохаживаясь по просторной спальне с самым настоящим, встроенным в угол, камином, эркером и балконом. Квартира его матери была чуть больше этой спальни. А та квартира, которую он себе позволил теперь, была даже меньше в размерах.

– Мы все за всё платим, Феликс, – проговорила она, останавливаясь у окна и обнимая себя – голую – за плечи. – За ошибки, за подлость, за счастье. Он заплатит за подлость. Я заплатила в свое время за счастье, которое он мне дарил. Я поверила ему. А он…

– А он просто решил остаться в семье, чтобы его ребенок не сошел с ума. В чем преступление?

Ее кожа матово светилась в свете сумерек. Застывшая фигура с заброшенными на плечи руками напомнила ему лишенное коры погибшее дерево. Федору вдруг сделалось страшно. Путь, который они выбрали, вел в никуда. Путь, который она выбрала для него.

– Эля, я ухожу. – Он потянулся за джинсами, которые валялись рядом с кроватью. – Прости, но дальше без меня.

– Ты меня бросаешь? – тихим несчастным голосом произнесла она.

Он думал минуту, не больше. И ответил утвердительно.

– Да. Так больше продолжаться не может. Я устал от той грязи, в которой ты купаешь людей моими руками.

– Это не так! Это неправда. Я помогаю им оттуда выбираться, милый. О чем ты?

Она повернулась, раскинула руки и пошла на него: голая, с растрепанными распущенными волосами. Даже в темноте он ощутил, каким безумством горят ее глаза. Как у ведьмы из старой детской сказки, которую он всегда боялся.

– Сначала ты им туда помогаешь попасть, – возразил он, ловко увернувшись от ее рук. – А потом помогаешь выбраться. Не бесплатно.

– С каких это пор тебя это перестало устраивать, Феликс? – Элеонора села на краешек кровати, приняв самую соблазнительную позу из всех, с которыми он был знаком. – Ты получаешь за это…

– Я понял, Эля! Но я ухожу. Я не могу больше. Устал. Всему есть предел. Предел моей душевной черствости иссяк. Все.

– И? Что ты намерен делать? – Ее голос стал слабым, почти детским. – Доделай хотя бы последнее дело. И…

– Нет. Я не могу так с ней. Она влюбилась, кажется, по-настоящему. Я не могу уничтожать ее. Она ни при чем! Ты пыталась наказать ее мужа, наставив ему рога не без моей помощи. А наказанной будет она. Кто за это тебе заплатит?! Где материальная выгода? Дурак я! Понял поздно, чего ты на самом деле добиваешься.

Она молчала недолго. Заговорила прежним мягким, вкрадчивым голосом, как обычно говорила с клиентами.

– Не стану спорить. Это было моим личным делом. Моей личной местью. Но ты за это получишь деньги, малыш. Я лично тебе заплачу. Прошу только: доведи все до конца.

– До какого конца, Эля?! Какого конца ты ждешь?!

– Я хочу, чтобы она его бросила.

Он отчетливо услышал, как скрипнули ее зубы. И опешил. Да она сама безумна!

– Серьезно? – Он сел рядом с ней на кровати, тронул за голое плечо. – Она должна его бросить и уйти к кому? Ко мне? Ты с ума сошла, Эля! Я же не могу быть с ней. Я ее не люблю. Когда я скажу ей об этом, это разобьет ей сердце.

– Плевать, – певуче отозвалась она. – Главное, это разобьет сердце ему! Кажется… Кажется, он снова увлекся ею – своей женой. Ему нравится, как она стала выглядеть, как смеяться. Он даже перестал в офисе торчать допоздна. И выходные старается проводить дома. Когда он узнает, что все прекрасные перемены в ней не ради него, а…

– А мальчик? Ты о нем подумала? Что будет с ним? – Федор отшатнулся, резкими движениями натягивая через голову тонкий джемпер. – Такой второй травмы он не переживет.

– Мальчик? – Она запрокинула голову и рассмеялась. – Напрасно ты о нем тревожишься, Феликс. С ним все будет нормально. Я наблюдала его, не кто-нибудь. И могу с уверенностью сказать: он очень сильный. Он выдержит и этот удар судьбы.

– Удар? Судьбы? Ты о чем вообще? Что еще ты задумала?

Подозрения страшными картинками промчались перед глазами. Что-то такое уже было в ее практике. Когда-то давно, до него. О чем-то шептались медсестры в ординаторской, когда он только-только устроился в их клинику. Какая-то девушка покончила с собой, не пережив предательства родителей или любимого. Или не пережила чего-то еще.

Что-то было…

Федор оделся и пошел в прихожую.

Все! В этой квартире он в последний раз. Никогда и ни за что он больше не соприкоснется с ее методами зарабатывать на доверчивых клиентах.

– Уходишь?

Она стояла перед ним в халате нежнейшего шелка, наброшенном на голое тело. Цвет халата был тем же, что цвет осенней листвы за окном. Казалось, она стоит в облаке из опавших листьев, ласкающем ее безупречную кожу. Но почему-то не казалась ему красивой, как прежде.

Опасной. Она стала для него опасной.

– Смотри не пожалей, Феликс. – Странная улыбка чуть тронула ее губы. – Меня нельзя бросать.

– Ты мне угрожаешь?! – вытаращился он. – И меня собралась шантажировать? Эля… Не хочу тебя разочаровывать, но у тебя ничего не выйдет. Все твои задания я фиксировал на диктофон.

– Сволочь… – прошипела она, совсем не выражая никаких чувств. Просто прошипела, как потревоженная змея.

– Может быть. Честно? – Он с кривой ухмылкой приложил руку к груди, на которой уже застегнул ветровку. – Не собирался ничего такого. Не хотел применять твоих методов. Я о шантаже.

– Я поняла, – медленно покивала Эля.

– Просто многое из твоих указаний не откладывалось в памяти. Слишком закручено. Слишком витиевато. Приходилось записывать, чтобы потом дома прослушать еще раз.

– Переспросил бы, – прищурилась она, пододвигаясь ближе.

– Ага! Чтобы выглядеть в твоих глазах тупым и бестолковым? Нет. Я уж лучше так: на диктофон. Видишь, пригодилось.

Он, кривляясь, отсалютовал ей и вышел за дверь. Никогда не верил ни во что такое, а тут перекрестился. Вышел из ее подъезда на улицу и трижды глубоко вдохнул.

Воздух был теплым и влажным, каким всегда бывает в конце сентября. Сладковатый запах прелой листвы смешался с полынной горечью хризантем, растущих в клумбе у подъезда. Все это накрыло дымкой затухающего костра и показалось таким удушающе нежным, что он счастливо рассмеялся.

Он свободен! Он больше никогда не станет «помогать» людям, сначала затащив их в беду. Это не его методы.

Он свободен!

Глава 3

– Юрий Иванович, вы будете присутствовать на совещании, назначенном на пятнадцать ноль-ноль?

Он смотрел на свою секретаршу и не видел ее. Слышал, да. Потому что ему нравилось, как она разговаривала. Как по учебнику. Он потому ее и нанял. Она очень правильно и четко разговаривала. Не мямлила. Смущаясь, не комкала окончания. Она была молодцом. Даже когда его душу рвало на части и он пил, орал, матерился и швырял в подчиненных чем ни попадя, она говорила четко и правильно.

Он слышал ее, но не видел. Он никого уже три года не видел. Правильнее – старался не замечать. Все окружающие его люди превратились в серую человеческую массу. Зачем ему их рассматривать? Что они для него? Любимый человек перестал существовать, страшно уйдя из жизни. А эти – другие – ему зачем?

– Я не буду присутствовать на совещании, Валентина, – ответил он после паузы. – Мой зам проведет его. Подготовьте все необходимые бумаги.

– Хорошо.

Она пошла к двери, но вдруг остановилась, повернулась и уставилась на него, как на незнакомца.

Что за новости! Ему пришлось напрягать зрение, сосредотачиваться, чтобы понять: у нее к нему остались какие-то еще вопросы. И эти вопросы вряд ли касаются дел его фирмы. Эти дела всегда оставляли Валентину бесстрастной. Сейчас на ней буквально не было лица.

Он едва не рассмеялся. Лиц не было уже три года ни на ком, с кем он общался. Серые пятна с дырками для глаз и рта.

Нет, Валентину он иногда удостаивал рассматриванием. Понимал, что она утонченная и привлекательная. Что ее фигуре и грации могла бы позавидовать любая балерина. Но это случалось лишь иногда.

И теперь.

Ее высокие скулы были бледны, будто она вымазала их мелом. А неяркая помада на губах в контрасте с бледным лицом казалась неоновой. И еще ему показалось, что ее тонкие изящные пальцы, вцепившиеся в папку с документами, подрагивают.

– Валя, что?

Он поморщился, стараясь выглядеть раздраженным, хотя это было неправдой. Он был заинтересован.

– Юрий Иванович, я могу вам задать вопрос? – четким, но очень тихим голосом спросила она. – Личного характера.

– Задавай, – позволил он, хотя никому не позволял говорить о личном в офисе.

Уже три года не позволял.

– Куда вы собираетесь поехать сегодня в пятнадцать ноль-ноль?

– На встречу. – Он поискал глазами портрет любимого лица на стеллаже, уставился на него, уточнил: – На личную встречу.

– Я это поняла. – Валентина сделала еще один робкий шажок в его сторону. – А зачем вам при личной встрече пистолет, Юрий Иванович?

Он мысленно ахнул. Вдохнул глубоко, выдохнул. Спросил, недобро сощурив глаза:

– Подслушивала?

– Нет. Это вышло случайно. – Она упрямо мотнула головой. Шевельнула пересохшими от волнения губами. – Я входила с документами, когда вы разговаривали и доставали пистолет. И мне пришлось выйти. Вы меня не заметили.

И он ей поверил. Она никогда не врала, эта милая Валечка, изъясняющаяся очень правильным русским языком.

– Хорошо. Я понял. Можешь быть свободна. – Он кивком указал ей на дверь.

– Нет, не могу! – Она пыталась повысить голос, но вдруг всхлипнула. – Вам не надо туда ходить, Юрий Иванович.

– Это что такое, Валентина?! – Вот у него повысить голос вышло. Он поднялся с кресла. – Какое право ты…

– Юрий Иванович, это ведь она звонила, она?!

Девушка прижала папку с документами к груди. Глаза ее наполнились слезами.

Да что, в самом деле, такое! Он пошел на нее тяжело, угрожающе пригнув голову, как гризли. Подошел, глянул неприязненно.

– В чем дело? – спросил, внимательно рассматривая ее бледное лицо. – Ты что это себе позволяешь?

– Я знаю, что вам звонила Элеонора Эдуардовна, – срывающимся на шепот голосом проговорила Валентина, глядя в пол. – Я соединяла вас.

– И?

– Она была психологом вашей дочери. Я это помню. И… И не смогла помочь ей.

– Она ни при чем! – взорвался он, разрубив воздух между ними крепко сжатым кулаком. – Это кто-то еще! Какой-то мерзавец, который довел мою бедную девочку! И…

– Это неправда. Это не может быть правдой. У вашей дочери не было молодого человека. У нее была депрессия, а молодого человека не было, – быстро-быстро, непривычно проглатывая окончания, залепетала Валентина. – Элеонора Эдуардовна просто не смогла ей помочь. Она оказалась не тем доктором, который был нужен вашей дочери, Юрий Иванович!

Ее энтузиазм увял на последних словах, наткнувшись на такую боль и ненависть в его глазах, что у нее перехватило дыхание.

– Вон, – прохрипел он и выкинул руку в направлении двери. – Вон пошла!

– Юрий Иванович, – пискнула она маленькой мышкой. Две крупные слезы скользнули по меловым щекам.

– Ты здесь больше не работаешь, – скрипнул он зубами и вырвал у нее из рук папку с документами. И тут же заорал так, что ему самому уши заложило: – Пошла вон!

Она попятилась, трясущейся рукой нашарила ручку двери, распахнула ее, задела каблуком за порог и почти вывалилась из кабинета.

Первым его порывом было помочь ей. Остановился.

Плевать! Ему сейчас на все должно было плевать. Он наконец-то узнал имя человека, который виновен в гибели его единственной дочери, который довел ее до критической точки. До того, что она шагнула из окна.

Элеонора долго молчала. И наконец призналась во вчерашнем телефонном разговоре. И он намерен эту сволочь наказать. И сделает это уже сегодня. В пятнадцать ноль-ноль, как изволила выразиться Валентина.

Остаток времени до этой критической отметки он провел в работе. Это помогло отвлечься и не скрипеть зубами от ненависти. Помогло не думать, как он посмотрит в глаза этому скоту. Как он станет смотреть ему в глаза, наставив пистолет ему в рожу.

Он старался об этом не думать, работая. Старался не думать, выходя из кабинета. Привычно глянул на место секретаря и удивился, увидев на месте Валентины девчонку из отдела по управлению кадрами. Тут же вспомнил, что уволил Валю. Вздохнул. И тут же прогнал сожаление. Плевать! Он сам сюда больше тоже не вернется. Все распоряжения он оставил у нотариуса. Пока станет отбывать срок, его бизнесом будет заниматься его младший брат. Для того это станет полной неожиданностью, а что делать! Больше Юрий никому довериться не мог.

Он медленно катил машину вдоль набережной. Искал место для стоянки. До сквера, где должна была состояться встреча, он пройдет пешком. Хороший сквер, малолюдный. Много густого кустарника. Листья еще до конца не облетели, отсвечивают золотом под солнцем.

Там и закончится жизнь мерзавца Феликса. Или как там его зовут на самом деле – Федор?

Удивительно, но он почти не нервничал. Спрятал пистолет под ремнем со спины. Запер машину. Одернул кожаную куртку и пошел к скверу. Дойти оставалось метров пять, когда она позвонила.

– Юрий, ты уже там? – голос Элеоноры был полон печали.

– Почти.

– Даже не знаю, хорошо это или плохо. – Она вздохнула.

– Это хорошо, Эля. Очень хорошо. Много лучше, чем орать каждую ночь в подушку, считая свою дочь неотмщенной.

Он остановился у низкой бетонной изгороди. Глянул вперед. Тротуарная дорожка была почти пуста. Только подросток какой-то играл с собакой. Юрий посмотрел на часы. До назначенного времени оставалось десять минут.

– Как я его узнаю?

– Он высокий, стройный. Черноволосый. Красивый. Чем-то похож на тебя. Ты же знаешь, избранники дочерей всегда похожи на их отцов. Ты узнаешь его из тысячи, поверь.

Элеонора отключилась. Юрий убрал телефон в карман и медленно пошел по дорожке.

Красивый…

Себя Юрий красивым никогда не считал. Таким его считали лишь две женщины. Его дочь. И Элеонора. Дочь – понятно. А что нашла в нем красавица Элеонора, он так и не понял.

Она влюбилась в него, с ее слов, с первой минуты, как увидела. А увидела она его в больничном коридоре. Он сидел там с дочерью, ожидая очереди к детскому психологу. Классная руководительница посоветовала, сочтя, что его дочь плохо сходится со сверстниками.

– Кризис подросткового возраста. Трудно вам одному с ней, – играла глазами класска, вызвав в очередной раз его в школу. – Вы постоянно на работе. Ей одиноко. Психолог не повредит, поверьте. Так будет лучше.

Поначалу – да, все как-то стало налаживаться. Дочь перестала вечно хмуриться и молчать. Даже стала брать уроки вокала. Он стал больше времени проводить с ней. Работа – дом, дом – работа.

Элеонору он бросил. А когда она начала нервничать и настаивать на встречах и даже пару раз устроила ему истерики, прямо сказал, что с ее стороны неэтично заводить отношения с пациентами.

– Ты не пациент! – выпалила она со злостью. – Ты отец!

– Именно.

– Я надеялась, что между нами может что-то получиться, и мы…

– Никогда и ничего! Чего ты вообще выдумала? – оборвал он ее на полуслове. – Да, и спасибо тебе за дочь.

А через месяц дочери не стало. И только потом он узнал от Элеоноры, что проблемы не были решены. Что вся душевная благодать была дочкой разыграна только для него. Чтобы отвести подозрения. Чтобы он ослабил контроль.

Было проведено тщательное расследование. Но оно ничего не дало. Последний звонок был сделан дочкой своему психологу – Элеоноре Эдуардовне. Он продлился всего две минуты. И, со слов Эли, ничего не предвещало беды. Дочь была бодра и весела. Рассказывала о каком-то молодом человеке, с которым у нее начались отношения. Все было замечательно, со слов Эли.

А потом его девочка встала на подоконник и шагнула вниз.

Все дело было в этом самом молодом человеке. Это поняли все. Но никаких следов его существования не было обнаружено. Никем! И вот теперь, спустя несколько лет, Эля звонит и утверждает, что нашла его. Нашла подтверждение их роману. Он очень взрослый, поэтому тщательно скрывал отношения с несовершеннолетней девочкой.

– Он растлитель и убийца, Юра! Ему даже в тюрьме места нет, – в запальчивости обронила она во вчерашнем разговоре. И тут же опомнилась. – Прости… Я не это хотела сказать…

Но он услышал. И с ней согласился. Мысленно. И сейчас он совершит правосудие, которое избавит его от душевных мук. От угрызений совести, что его дочь так и осталась неотмщенной.

Глава 4

Он медленно шел по тротуарной дорожке, внимательно посматривая по сторонам. Прошел мимо мальчишки. Тот сидел на корточках перед своим ушастым псом и что-то нашептывал ему. Мило.

Слева скамейка. На ней никого. Впереди фонарный столб и возле него…

Это он! Точно он! Высокий, черноволосый, красивый. Его дочь не могла не увлечься таким красавчиком. С таким взглядом!

Парень смотрел дерзко, открыто. Он явно радовался жизни. Ждал кого-то. Он просто не подозревал, что его на эту встречу заманили.

– Федор? – спросил Юрий, останавливаясь метрах в трех от красавчика. – Это вы?

– Я Федор. А в чем, собственно, дело?

Кажется, он был озадачен. Он ждал кого-то другого. Эля молодец. Все мастерски устроила.

– Вы помните мою дочь?

Его пальцы онемели, он принялся их разминать. Не хватало еще промахнуться, а то и вовсе на курок не нажать.

– Вашу дочь? А кто ваша дочь?

– Ее звали Мария. Мария Устинова. Помните? – Его рот наполнился горечью, в глазах потемнело. – Вы принялись совращать ее и довели до самоубийства!

– Вы сумасшедший?! – ахнул Федор, отступая. – Я в жизни никогда никого не совращал. И я не знаю никакой Марии Устиновой. Спросите у нее сами!

– Не могу. Она покончила с собой из-за вас. Вы довели ее до самоубийства.

– Вы идиот?! – ахнул Федор, прикрывая рот ладонью и сгибаясь так, словно у него внезапно заболел живот. – Я никогда, никого…

Юрий сосчитал до трех. Изумление парня было искренним. Но Эля предупреждала, что тот великий артист. Никто и не ждал от него чистосердечного признания. Именно здесь, в сквере. Каяться эта сволочь станет там, наверху.

Он медленно начал заводить руку себе за спину, чтобы выхватить пистолет. Но не успел. Ткнувшись мордой ему в ноги, пес с громким лаем бросился на него. Он хватал его за штанины, трепал. Пытался укусить за нос кожаного ботинка.

– Отойди! Фу! Отойди! – закричал на него Юрий, растерявшись.

Мысль, что он попросту может расстрелять пса, даже не пришла ему в голову. Он попытался пнуть его, но лишь разозлил сильнее. Оскалившийся пес начал подпрыгивать, пытаясь схватить его за руку. Юрий задрал руки вверх и сразу почувствовал, что пистолет выскользнул из-под ремня.

Этого еще не хватало! Он резко обернулся, чтобы поднять его с земли, и замер.

Пистолетное дуло смотрело ему прямо в лоб.

Мальчишка! Это он вытащил пистолет. И целился теперь в него. И выражение лица у него было такое…

«Он выстрелит, – понял Юрий. – Если дернусь, он выстрелит!»

– Руки вверх! За голову! – скомандовал он ломким подростковым голоском. И коротко глянул на Федора. – И вы тоже! Встать рядом!

Они послушно встали плечом к плечу с заведенными за голову руками. Маленький засранец оглядел их внимательно и снова скомандовал:

– Медленным шагом идете к скамейке. Усаживаетесь рядом. Руки не опускать!

Они послушались. Сели. Юрий почувствовал, что Федора трясет. А он на удивление был спокоен. Даже стало покойно как-то на душе. Ему не пришлось выпачкать свои руки кровью этого мерзавца.

– Пацан, давай поговорим, – произнес он и подмигнул мальчишке. – Вышло недоразумение. Ты сейчас отдашь мне пушку. И мы разбегаемся. Идет?

– Нет. Не идет. Мы все закончим здесь и сейчас! – проговорил тот и вдруг громко крикнул: – Липатова, ты здесь?

Рыжие кусты напротив скамейки зашатались, густая поросль разверзлась. И к скамейке вышла очень юная, очень красивая девочка. С камерой в руках, которую она нацелила на Федора и Юрия.

– Сейчас в присутствии свидетелей будет произведена запись признательных показаний гражданина Устинова и гражданина Сомова. На каждый вопрос вы должны будете отвечать честно и откровенно. За каждую ложь Егор будет отстреливать вам по пальцу. Егор, как?

Они стремительно переглянулись.

– Нормально. – Он хихикнул, совсем как маленький мальчишка. – По пальцу так по пальцу! Итак. Вопрос первый: сознаетесь ли вы в том, что на эту встречу вас заставила прийти детский психолог Элеонора Эдуардовна?

Недолго думая они оба кивнули. Потом раздалось нестройное «да».

– Вопрос второй: сознаетесь ли вы в том, что когда-то были с ней любовниками, а жениться отказались?

На этот раз они думали чуть дольше.

– Я не обещал ей жениться, – недоуменно вытаращился Юрий. Пистолетное дуло поднялось выше его груди. Он заторопился. – Но я спал с ней. А потом бросил.

– Как вы с ней познакомились? Вы лечили у нее свою дочь?

– Да. – Он стиснул зубы.

Желание встать и надавать по морде наглому засранцу росло с каждой минутой.

– Вы бросили ее, и она убила вашу дочь, – вставила девочка с горечью. – Она отомстила вам. Она всем всегда мстит.

У Юрия онемело место, где прежде колотилось сердце. О чем они вообще?!

Мальчишка сместил пистолет на Федора.

– Вы спали с моей матерью зачем? Она велела?

– Да, – ответил тот очень быстро, быстрее, чем мальчишка успел договорить.

– Почему? Она же не нужна вам. – Это снова вставила девочка, которая снимала все на видео.

– Эля велела. В ее голове возник план, когда твой отец отказался уйти к ней. План, как его сломать морально.

– Что за план? – наморщил лоб мальчик.

– Он остался в семье, а семьи потом не стало.

Федор опустил голову. Страшнее, чем смотреть на пистолет, ему было смотреть на мальчика. У того глаза плавали в слезах. И столько недетской боли в них было.

– Я не собирался, – выдавил Федор через силу. – Твоя мама – замечательный человек. Но я не люблю ее. И я отказался этим заниматься. Сказал, что я выхожу из игры. И с отношениями с Элей покончено.

– Поэтому вы здесь, – дрогнувшим голосом выдавил мальчишка. – Она все ловко придумала – наш умный детский психолог. Одним выстрелом она лишала жизни сразу всех! Вас бы убили. Моя мама умерла бы от горя. Отец был бы раздавлен и спился бы со временем. Меня – в детдом. Этот дядя сел бы в тюрьму. Одним выстрелом она убила всех. Вы… Вы все – взрослые! Почему вы такие слепые?! Почему вы такие глупые?!

Пистолет улетел в кусты после этих слов. Мальчишка съежился, оседая на тротуарную дорожку. И как заревет! Красивая девочка, закончив запись и спрятав камеру в маленький рюкзачок, уселась рядом с ним и принялась его уговаривать. Она уже была мудрой – эта малышка, выбирая и нашептывая какие-то нужные умные слова. Мальчишка даже заулыбался через минуту.

Она вытерла ему лицо своим носовым платком. Встала и помогла ему подняться. Он подозвал своего пса и, повернувшись, медленно побрел прочь. Худенькая шейка, узкие плечи, штанины болтаются на тощих ногах. У Устинова даже сердце замерло от неожиданной жалости к нему.

– Мы уходим! – Девочка по фамилии Липатова сунула руки в карманы тесных джинсиков. Качнулась на каблуках коротких ботиночек. – Но у нас есть запись. Учтите, Егора и пистолета на ней не видно. Зато ваше признание есть. И теперь вы не соскочите и вместе с нами пойдете в суд. Адвокат моей мамы с вами сегодня свяжется.

– В суд?! – выдохнул Федор. – Да за что в суд?! Нет такой статьи, по которой нас можно осудить! Запись эта – полная ерунда. Нас нельзя по ней судить.

– Вас – нет, – улыбнулся красивый ребенок улыбкой взрослой женщины. – Ее – да. И если ее не посадят, то лицензию отберут сто пудов! Эта гадина не должна вползать в души. Никогда больше ни к кому!

Она повернулась, чтобы уйти, но вдруг передумала. Повернулась с хмурым личиком.

– Вы хотя бы спасибо сказали мне и Егорке. За то, что сберегли вас, дураков!

Они ушли. И стало так тихо, что было слышно, как с мягким шелестом осыпаются побитые осенью листья. Со стоянки послышался визг тормозов. И через минуту на дорожке ярким парусом заметался плащ Валентины. Она бежала его спасать. Дуреха!

– Спасибо, – вдруг проговорил Федор. – Спасибо, что не убили меня.

– Ребятам спасибо скажи. – Он вздохнул, зажмуриваясь. – Ты знал ее – мою дочь?

– Нет. Все это было до того, как я пришел работать в клинику. Я не был с ней знаком. Но сплетни слышал.

– Тогда извини, – проговорил он вяло.

Проглотил острый комок, застрявший в горле, запрокинул голову. Небо было пронзительно ясным. Бездонно голубым. Верхушки деревьев заливало солнечным светом. Покой и умиротворение. Вот что он сейчас чувствовал. Умиротворение и покой.

И еще легкое беспокойство. Ощущение какой-то недоделанности, недосказанности.

– Как будешь разруливать с его матерью? – толкнул он Федора локтем.

– Скажу правду. Лжи довольно. Она славная женщина. И не заслуживает того, что она с ней сделала. И я… – Федор болезненно сморщился. Слез со скамейки, кивнул в сторону Валентины. – Кажется, это к вам. Да, и про пистолет не забудьте. Он в кустах.

Он медленно пошел в ту же сторону, куда ушли подростки. Валентина наконец добежала. Остановилась в метре от скамейки. Плащ повис вокруг ее тела безвольными складками.

– Я в порядке, – коротко глянул он на нее, она кивнула. Он добавил: – И все в порядке.

Она снова кивнула, глубоко задышав. Он встал, нырнул в кусты, нашел в сухой траве пистолет, сунул его во внутренний карман куртки от греха подальше. Подхватил Валю под руку и повел к стоянке.

Там было три машины. Его, Валентины и Федора. Тот все еще топтался у своей, не уехал.

– Завтра не опаздывай на работу, – подтолкнул он девушку к ее машине. – Совещание на десять собери.

– Хорошо. – Она без лишних вопросов уселась за руль. Опустила стекло. – Юрий Иванович, сегодня совещание не состоялось.

– Почему?

– Без вас никак. Не смогли. – Она поискала слова, не нашлось особенных, сказала просто: – И я не смогу. Без вас. Никак. Никогда.

Валя уехала, не добавив больше ничего. А ему вдруг захотелось, чтобы было много слов. Гораздо больше, чем те, что она выпалила. Чтобы она говорила и говорила с ним, не останавливаясь. Обо всем. Даже о всякой ерунде. И он будет отвечать ей. И много говорить о себе, о ней, о них.

Покой, и умиротворение, и надежда – вот что ожило в его умершей душе под дулом пистолета.

Чудеса-а-а!

– Простите, – окликнул его Федор.

Юрий обернулся.

– Как считаете, эта девочка… Она не лукавила? Про адвоката? Они всерьез решили дать этому всему ход? – Он смешно повел руками вокруг себя, будто лапал невидимую воздушную подушку.

– А почему нет? – Юрий залез в машину, махнул ему рукой, крикнул: – До встречи!

– До встречи? – Брови Федора сошлись у переносицы. – А мы с вами… Мы что, еще встретимся?

– Непременно. – Он снял машину с ручного тормоза, продвинул ее сантиметров на сорок.

– Но зачем? – театрально воздел руки к небу Федор. – Разве мы все не выяснили? Зачем нам еще с вами встречаться? И где, простите?

– Прощаю, – усмехнулся Юрий, махнув ему на прощание. – А встретимся в суде!..

Примечания

1

«Наша честь». Автор текста – Л. Дербенев.

2

Цитата из телефильма «Здравствуйте, я ваша тетя!», автор сценария и режиссер-постановщик – Виктор Титов.

Content

Коллектив авторов
Детектив к осени

Александр Рыжов Что-нибудь, кроме дождя

Татьяна Устинова Дверь в лето

Елена Логунова Отпад небесной выси

Глава 1. Все в изумлении

Глава 2. Оценка в первом приближении

Глава 3. Мы встаем на тропу войны

Глава 4. Чужая эпопея

Глава 5. Мушкетеры, вперед!

Алекс Винтер Пернатый Зорро

Александра Райт Шепот листьев

Евгения Михайлова Наследство

Галина Романова Осенний переполох

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Примечания