Ольга Авдеенко

Чашечку кофе, доктор?

Чашечку кофе, доктор?

Викторианский детектив

Основано на реальных событиях

13 июня 1887 года, понедельник

Оливковая косточка

Этот посетитель почему-то сразу не понравился инспектору Найту. Странно, ведь в его внешности не было ничего отталкивающего – наоборот, он был даже привлекателен: молодой, стройный, темная кудрявая шевелюра, яркие живые глаза, щегольские усики. Правда, Найт, предпочитавший строгий стиль одежды, не мог не отметить мешковатый пиджак с оттянутыми карманами, модные клетчатые брюки и слишком яркий галстук, но с этим он был готов смириться: в конце концов, каждый одевается, как ему удобно. «Наверно, все дело в его самоуверенной ухмылке», – решил инспектор. Свободная, даже развязная поза, в которой посетитель откинулся на спинку стула в кабинете суперинтенданта, также не вызывала симпатии.

– Входите, Найт, – пригласил суперинтендант Хартли, грузный мужчина с лицом, точно высеченным из камня, и таким же, как камень, непроницаемым. – Присаживайтесь.

Инспектор приблизился и сел напротив, спокойно кивнул посетителю, не выдавая своей внезапно возникшей неприязни. Тот же принялся разглядывать Найта с откровенным любопытством.

– Знакомьтесь, джентльмены, – предложил суперинтендант. – Инспектор Найт, один из лучших сыщиков Департамента уголовных расследований. Мистер Джек Финнеган, специальный репортер «Сандей Таймс»[1].

Найт насторожился: в Скотланд-Ярде не жаловали газетчиков. Он столкнулся с этим отношением почти сразу, когда, окончив после университета полицейские курсы, пришел работать в Департамент. Следующие несколько лет были неспокойными – в газетах это время окрестили «динамитной войной»[2]. Англия тогда была напугана серией взрывов, организованных тайными воинствующими организациями, боровшимися за предоставление Ирландии самоуправления. Самый ошеломляющий случай произошел три года назад: взрывом был разрушен угол одного из зданий, занимаемых самим Скотланд-Ярдом. Динамитная бомба с часовым механизмом взорвалась прямо под кабинетом старшего инспектора Джона Литтлчайлда, руководившего Особым Ирландским отделом – подразделением, чьей задачей, собственно, и была борьба с «динамитчиками». Все газеты тогда отвели душу, описывая это происшествие и тем самым еще больше нагнетая тревогу; они не жалели сочных эпитетов, обвиняя Столичную полицию в беспомощности. В Скотланд-Ярде до сих пор скрипели зубами при воспоминании о том, как авторы бульварных листков с каким-то извращенным удовольствием муссировали пикантную, по их мнению, подробность: бомба была заложена в общественной уборной, находившейся под кабинетом Литтлчайлда. Повреждено было также располагавшееся напротив питейное заведение с романтическим названием «Восходящее солнце», для посетителей которого была предназначена уборная[3]. Говорили, что хозяин заведения не растерялся – быстро организовал просмотр места взрыва и заработал на этом неплохие деньги.

«Интересно, мистер Джек Финнеган тоже приложил тогда свою руку – точнее, перо – к участию в том литературном шабаше?» – подумал инспектор.

Он и газетчик кивнули друг другу. Хартли, решив, что с формальностями покончено, заговорил:

– Недавно усилиями Столичной полиции был раскрыт заговор тайных ирландских организаций. Тем самым удалось предотвратить попытку взрыва Вестминстерского аббатства с целью убийства ее величества королевы Виктории. Огромная заслуга в этом принадлежит лично помощнику комиссара мистеру Джеймсу Монро[4].

Найт уважительно кивнул, а Финнеган подал голос:

– Наша газета, разумеется, писала об этом. Мы все с нетерпением ждем, когда начнутся торжества по случаю золотого юбилея нашей королевы. Через неделю ее величество с семьей и большая часть кабинета министров будут присутствовать на благодарственном молебне в Вестминстерском аббатстве. Простите, я, наверно, повторяю то, что всем известно, но я до сих пор нахожусь под сильнейшим впечатлением: страшно представить, какое гнусное злодеяние могло бы произойти! Это, я считаю, величайшее достижение нашей полиции – сорвать столь дерзкий, чудовищный замысел, какого не бывало со времен Порохового заговора[5]!

Суперинтендант устремил на репортера тяжелый взгляд, которого тот, к своему счастью, не заметил, поскольку в этот момент смотрел на инспектора.

– Как утверждает главный редактор «Сандей Таймс», – продолжил Хартли, – после этого события интерес читателей газеты к работе Департамента уголовных расследований необычайно возрос. В связи с этим у газеты возникла идея статьи, в которой было бы подробно описано полицейское расследование – от начала и до конца.

В голосе своего начальника инспектор уловил явное неодобрение того, о чем ему приходится говорить, и насторожился еще сильнее.

– Сотрудник газеты, то есть мистер Финнеган, постоянно находясь рядом с сыщиком, будет непосредственно наблюдать за ходом следствия. Мистер Монро согласился…

– И поступил очень мудро! – бесцеремонно вставил газетчик. – Такая статья еще выше поднимет престиж нашей доблестной полиции! Я совершенно уверен, что…

Он проглотил конец фразы, так как на этот раз тяжелый взгляд суперинтенданта его настиг.

– … согласился, но поставил условия, – с нажимом произнес Хартли. – Первое: мистер Финнеган ни в коем случае не должен вмешиваться в работу сыщика и будет действовать только с его позволения. Второе: мистер Финнеган не станет посвящать кого бы то ни было в детали расследования. И третье: ни единого слова без разрешения полиции не должно попасть в прессу вплоть до окончания расследования.

Финнеган всплеснул руками и энергично закивал головой, показывая: да, да, разумеется, само собой, он все понимает и на все согласен.

– Для участия в этой затее мистер Монро попросил меня назначить способного сыщика. И я хочу вас обрадовать, Найт: этот… гм… счастливчик – вы!

– О нет! – только и мог сказать Найт.

– Прямо ума не приложу, как теперь быть, сэр.

– Что-то случилось?

Сэр Уильям, высокий седой джентльмен шестидесяти пяти лет, беседовал с миссис Миллер – кухаркой и одновременно экономкой в доме на Гросвенор-стрит. Эта сухощавая, но крепкая женщина держала в страхе и повиновении остальных слуг – сына-лакея Джона и горничную Молли, а также собственного мужа, который выполнял обязанности дворецкого и камердинера. Однако перед хозяином она робела, несмотря на то, что тот всегда обращался со слугами ровно и вежливо. Ну, а с миссис Миллер сэр Уильям был особенно деликатен, прекрасно понимая, что человек не должен портить настроение кухарке, если он хочет регулярно питаться вкусной и здоровой пищей.

– Старый-то Мередит, что держал мясную лавку на нашей улице, помер, – сообщила женщина, теребя угол своего фартука. – А сын его теперь будет торговать только дичью. А я всегда брала там отличную свинину, говядину, баранину… телячьи сосиски, которые вам так нравились!

– Мда, это весьма печально, – участливо кивнул пожилой джентльмен. – Но ведь не может такого быть, чтобы во всем Лондоне не нашлось замены этой лавке!

– То-то я и говорю, сэр! Я поспрашивала у соседей, и вот теперь мне нужно ваше разрешение. Мне посоветовали рынок в Смитфилде[6]. Там приличный товар, и они могут привозить на дом.

– Что ж, превосходно. Значит, достаточно съездить туда один раз и договориться. Однако, я вижу, вас что-то смущает?

– Да уж больно далеко от нас, сэр.

– Не страшно – я оплачу вам кэб.

– А главное, – кухарка понизила голос, – место, прямо сказать, нехорошее, Смитфилд-то этот… Там же казнят всяких злодеев!

– Бог с вами, миссис Миллер, в Смитфилде этим уже давно не занимаются! Это я утверждаю со всей ответственностью, как человек, еще совсем недавно причастный к свершению правосудия. Вы мне верите?

– Конечно, сэр.

– Тогда у меня такое предложение: мы прямо сейчас отправимся туда вместе с вами. Вы все увидите своими глазами и, уверен, обо всем договоритесь наилучшим образом.

Кухарка остолбенела от такого резкого поворота. Полтора месяца назад судья сэр Уильям Кроуфорд, человек в своем кругу известный и уважаемый, вышел в отставку. Тогда-то и начала проявляться его тайная склонность к неожиданным поступкам, очевидно, годами подавляемая четким ритмом заседаний в центральном уголовном суде Олд-Бейли[7]. Пожилой джентльмен подчинился этой склонности безоговорочно и с большим воодушевлением, делая, впрочем, исключение для приема пищи в строго определенные часы. Домочадцы постепенно привыкали.

– Патрисия! – обратился сэр Уильям к третьей персоне, находившейся в гостиной.

Это была изящная восемнадцатилетняя девушка; ее распущенные кудрявые волосы в лучах утреннего солнца отливали рыжиной. Она стояла у открытого окна и поливала цветы, которые вырастила в ящиках снаружи.

– Да, дядя? – откликнулась девушка.

– У тебя есть какие-нибудь планы на сегодня?

Патрисия, племянница сэра Уильяма, студентка Школы изящных искусств Слейда[8], как раз размышляла о том, чем бы заняться в такую чудесную погоду. Всего пару дней назад состоялся последний экзамен, и теперь впереди простирались длинные – больше трех месяцев! – летние каникулы. Поездка на центральный мясной рынок, конечно, не обещала ничего захватывающего. Впрочем, с дядей Патрисии было интересно всегда и везде.

Было решено отправляться через полчаса.

Инспектор Найт сидел за столом у себя в кабинете и сверял отпечатанную на машинке копию отчета о своем последнем расследовании с рукописным оригиналом. Делал он это молча и сосредоточенно, не обращая внимания на Джека Финнегана, нетерпеливо ерзавшего напротив на жестком стуле.

Репортер прихватил с собой объемистый блокнот в кожаном переплете и наточил большой запас карандашей, но пока ему удалось сделать лишь пространные, но не слишком содержательные заметки: «Довольно тесное и темное помещение, обставленное далеко не новой мебелью. Зато отдельное – в других сидят по нескольку человек. Наверно, выделили за какие-то прошлые заслуги. (Расспросить.) Удивительно, кстати, как его хозяин каждый день добирается сюда без карты и компаса? Сегодня, войдя в главный вход, мы несколько раз сворачивали в разные стороны, так что я совершенно потерял представление о том, где мы находимся. По пути я постоянно спотыкался на невесть откуда возникающие ступеньки. Еще одна неожиданность: кабинет инспектора, как я знал, расположен на третьем этаже; однако, чтобы туда попасть, нам пришлось подняться на четвертый, оттуда спуститься на второй, пройти по довольно длинному коридору и только потом наконец подняться на третий. Я, честно говоря, подумал, что либо меня нарочно хотят запутать, либо это такой полицейский юмор, рассчитанный на новичков. Заметив, очевидно, мое недоумение, герой моей будущей статьи пояснил: Скотланд-Ярд занимает несколько отдельных зданий разного времени постройки; их соединили переходами не на каждом уровне, а только там, где это было возможно; разница в высоте этажей заставила сооружать лестницы в две-три ступеньки…»

Скучая, Финнеган перешел к описанию внешности хозяина: «Высокий брюнет, от двадцати пяти до тридцати лет, голубые глаза. Плечи широкие – наверное, в университете занимался греблей… На обычного сыщика не похож – скорее на аристократа…» Наконец он не выдержал:

– А что делают сыщики, пока их еще не вызвали на место происшествия?

– В буриме играют, – не поднимая головы, буркнул Найт.

Финнеган поперхнулся и на некоторое время замолчал. Потом уныло поинтересовался:

– И долго мы будем так сидеть?

– Пока не случится какая-нибудь неприятность.

– А она случится? – с надеждой спросил газетчик.

Инспектор взглянул на него и хмыкнул.

Опасения миссис Миллер относительно Смитфилда отчасти имели под собой почву, однако ее представления об этом районе значительно устарели.

Когда-то это было обширное зеленое пространство рядом с монастырем Святого Варфоломея, которое начиналось за оборонительной стеной, построенной еще римлянами. В средние века там проводились поединки и рыцарские турниры, зародилась традиция веселого трехдневного праздника – Варфоломеевской ярмарки со всеми ее шумными развлечениями, бойкой торговлей и непомерным употреблением веселящих напитков различной крепости. Прошлое Смитфилда имело и мрачную сторону: на протяжении столетий этот район служил местом публичной казни преступников, еретиков и мятежников. В четырнадцатом веке здесь были казнены предводитель крестьянского восстания Уот Тайлер и шотландский национальный герой Уильям Уоллес.

Благодаря наличию пастбищ и воды в Смитфилде вот уже более восьмисот лет процветал рынок домашнего скота.

К тому моменту, когда сэр Уильям, его племянница и их кухарка собрались поехать на центральный лондонский мясной рынок, Смитфилд уже значительно изменился. Район основательно перестраивался, с карты города постепенно исчезали старые названия, такие, как Коровий переулок, Фазаний двор и Гусиная аллея. Была запрещена разгульная Варфоломеевская ярмарка, поскольку городские власти посчитали, что она превратилась в центр распутства и общественных беспорядков. И, разумеется, в Смитфилде уже давно не устраивали публичных казней.

Специально для размещения рынка двадцать лет назад было построено огромное здание, занимавшее почти целый квартал. Это сооружение, несомненно, украсило район: создавший его архитектор вдохновлялся итальянским стилем, о чем свидетельствовали декоративные арки на фасадах и четыре башни-павильона по углам, увенчанные куполами с резными каменными грифонами.

Оказавшись внутри, неопытный покупатель непременно потерялся бы в уходящих за горизонт торговых рядах; он задрожал бы при виде несметного количества убитых телят, свиней и овец, свисающих на крюках с чугунных перекладин. Неопытному покупателю стало бы дурно от тяжелого запаха, неизбежно сопутствующего такому зрелищу. В конце концов он бежал бы с позором, так и не найдя места, где можно купить что-то, что помещается в сковородку или кастрюльку.

Не такова была миссис Миллер: она вся подобралась, напружинилась, взгляд стал цепким, оценивающим. Стало ясно, что сейчас ей лучше не мешать. Равно как можно было не волноваться: свинина, говядина, баранина, телячьи сосиски и прочее будут, как и прежде, представлены на Гросвенор-стрит, причем отменного качества и по лучшей цене.

Сэр Уильям и Патрисия со спокойной душой оставили кухарку в этом гастрономическом царстве и вышли из здания рынка. Манящие ароматы привлекли их к уличному прилавку с пряностями и солениями. Там они купили стакан маринованных оливок.

Они шли по улице вдоль высокой каменной стены, разговаривали, смеялись и ели оливки. Внезапно пожилой джентльмен остановился с открытым ртом и схватился за горло.

– Что такое? – встревожилась Патрисия.

– Кажется… одна оливка была с косточкой, – просипел сэр Уильям.

– Ты можешь откашляться?

Сэр Уильям попробовал и помотал головой.

– А дышать?

Сэр Уильям сделал неопределенный жест рукой. Его дыхание становилось пугающе слабым и сиплым, а лицо начинало приобретать синюшный оттенок. В поисках помощи перепуганная девушка огляделась по сторонам и обнаружила, что чуть впереди в стене имеется просвет в виде широкой арки. Арка эта насквозь пронизывала величавое сооружение, отдаленно напоминающее въездные ворота средневекового замка, но более современное и элегантное; в нише между декоративными колоннами располагалась статуя короля Георга VIII. Это был – о, чудо! – главный вход в больницу Святого Варфоломея[9].

В приемном покое хирургического отделения дядю и племянницу встретила медицинская сестра – стройная привлекательная девушка; чепчик, кокетливо сидевший на затылке, не скрывал ее светлых завитых волос. Патрисия, волнуясь, объяснила ей, что произошло.

– Идемте со мной, – пригласила сестра приветливо, – вас примет доктор Паттерсон.

Она бережно взяла сэра Уильяма под руку и повела по коридору. Ее внешность и обращение были настолько располагающими, что пожилой джентльмен успокоился и даже дышать начал не так страшно, как на улице. Патрисии тоже стало легче. Они подошли к кабинету с табличкой: «Оскар Паттерсон. Хирург». Оттуда вышел мужчина в белом халате – лет пятидесяти, крупный, седой. Хмуро кивнув сестре, он стремительно зашагал прочь. Патрисия проводила его растерянным взглядом, а сестра тем временем постучала в дверь. Бодрый веселый бас пригласил войти. Патрисия облегченно вздохнула: значит, врач, который что только что ушел, был не доктор Паттерсон. Сестра завела сэра Уильяма внутрь, а через минуту вновь появилась в коридоре, ободряюще улыбнулась девушке, попросила ее подождать и ушла.

Патрисия уселась на жесткой деревянной скамье напротив двери и снова услышала тот же веселый бас:

– Оливковая косточка, говорите? Ну-ну, давайте посмотрим, успею ли я что-нибудь сделать, до того как она прорастет…

«Вот это шуточки!» – подумала Патрисия и поежилась. Из кабинета послышался кашель, потом какой-то непонятный хруст, кряхтение и шлепки. Потом все стихло. Не успела девушка снова встревожиться, как послышался веселый бас:

– Отлично, теперь все в порядке. Вот, держите это, сэр. Прополощите горло, это избавит вас от неприятных ощущений.

Патрисия успокоилась окончательно. По длинному коридору деловито сновали медсестры; пациенты ждали своей очереди; мужчина с загипсованной ногой, на костылях, выглянул из палаты; какую-то старушку провезли мимо в инвалидной коляске; уборщица протирала подоконники; давешний хмурый седой врач что-то втолковывал худому старику, а тот слушал, приложив ладонь к уху, – шла обычная больничная жизнь.

Внезапно недалеко от себя, за колонной, Патрисия услышала тихий женский голос, в котором чувствовалась еле сдерживаемая ярость:

– Если не прекратишь, тебе тоже конец!

– Не понимаю, о чем вы… – пролепетал в ответ другой женский голос, испуганный.

– Я тебя предупредила!

Женщины показались из-за колонны. Одна из них, лет тридцати, в уличном платье и шляпке канотье с яркой лентой, напоследок сердито фыркнула и, стуча каблучками, чуть ли не бегом направилась прочь. Вторая – примерно такого же возраста, одетая в форму медсестры – уныло посмотрела ей вслед, а затем побрела в противоположную сторону. Видимо, она была так расстроена, что ничего не видела перед собой и поэтому едва не натолкнулась на дверь, которую как раз кто-то открывал.

Тут наконец-то в коридор вышли доктор Паттерсон и сэр Уильям.

– Получите вашего дядюшку, мисс, – бодро пробасил Паттерсон, статный молодой мужчина с умным веселым лицом, украшенным залихватскими усами. – Кстати, вам крупно повезло: мы часто отменяем операции, если они назначены на пятницу, тринадцатое число. А сегодня как раз тринадцатое – правда, не пятница, но я все равно не рискнул оперировать. Шучу, конечно! Просто операция не понадобилась. Лет пятьдесят можете ко мне не показываться, сэр. Только впредь будьте аккуратнее с оливками!

– Мне кажется, я все еще чувствую эту косточку, – робко пожаловался сэр Уильям, прикасаясь к горлу.

– Нет, сэр, я вас от нее избавил, вы же сами ее видели! – рассмеялся доктор. – Знаете, бывает, что пациенту с ампутированной конечностью кажется, что его уже не существующая рука или нога все еще болит. Это, к счастью, не ваш случай – у вас всего лишь остаточное ощущение. Впрочем, если беспокоитесь, приходите ко мне еще раз на прием завтра. Буду рад убедиться, что вы живы и здоровы.

Он улыбнулся Патрисии и скрылся в кабинете.

Сэр Уильям еще не совсем пришел в себя после случившегося, и поэтому они с Патрисией, выйдя из здания хирургического отделения, решили немного передохнуть, прежде чем ехать домой. В центре четырехугольного внутреннего двора больницы журчал фонтан. К нему и направились дядя с племянницей и уселись на нагретую солнцем каменную скамью. Патрисия пыталась выведать у дядюшки причину странных звуков во время приема, а тот отшучивался и говорил, что предпочел бы об этом забыть.

Несколько почти прозрачных облачков застыли на небе, словно раздумывая – то ли объединиться, то ли раствориться; легкий ветер играл листьями деревьев, переворачивая их обратной, серебристой стороной; яркие пятна цветников и свежая зелень газонов радовали глаз; вода в фонтане шелестела, выливаясь в бассейн из чаши, которую поддерживали четверо упитанных каменных малышей. Было спокойно и мирно.

Внезапно рядом послышались тяжелые шаги и сиплый кашель. Сэр Уильям и Патрисия повернулись и увидели рослого констебля с багровым лицом и вытаращенными слезящимися глазами. Он вытянул руки вперед и зашевелил ими в непонятных жестах.

– Что с вами случилось? – участливо спросил пожилой джентльмен.

Констебль открыл рот, но вместо слов при каждом вдохе и выдохе из его горла вырывались еще какие-то булькающие переливчатые трели.

– Вы подавились? – догадался сэр Уильям, вставая.

Констебль, сделав над собой неимоверное усилие, грустно булькнул:

– Свистком.

С большим трудом сдерживая смех и одновременно искренне сочувствуя, дядя с племянницей взяли беднягу под руки и повели туда, откуда сами недавно вышли.

Медсестра-блондинка из приемного покоя, снова увидев их, слегка удивилась. Узнав, в чем дело, она повела всю троицу – полисмен продолжал держаться за своих провожатых – к кабинету доктора Паттерсона. Лицо девушки при этом не меняло приветливо-заботливого выражения, только глаза весело блестели. Она постучала, но ответа не последовало. Постучала еще раз – и опять безрезультатно. Тогда, сделав знак подождать, девушка вошла в кабинет одна. Послышался ее тихий возглас. Через секунду она, встревоженная, выглянула из кабинета, ухватила за руку проходившую мимо молоденькую медсестру, шепнула что-то ей на ухо и снова скрылась. Медсестра метнулась в соседний кабинет и тут же выскочила оттуда, за ней спешил тот самый хмурый седой врач, которого Патрисия ранее приняла за Паттерсона. Вбежав в кабинет, они захлопнули за собой дверь.

Дядя с племянницей недоуменно переглянулись. Слух о том, что происходит что-то неладное, чудесным образом мгновенно разнесся по палатам, и возле кабинета доктора Паттерсона начали скапливаться обеспокоенные пациенты, приковылял даже мужчина на костылях. Посетители, ожидающие в приемном покое, стали заглядывать в коридор и присоединяться к разрастающейся толпе.

Патрисия вдруг – с опозданием – подумала: а ведь все забыли про несчастного констебля!

Впрочем, оказалось, что не все. Девушка услышала спокойный голос своего дяди, доносившийся из-за колонны:

– Наклонитесь, будто хотите завязать шнурки на ботинках… Нет-нет, колени не сгибайте! Вот так… А теперь покашляйте, сильно. А я в этот момент – уж простите – шлепну вас между лопаток… Так! Еще раз, сильнее!

Кашель, кряхтение, шлепки – и наконец раздался стук упавшего на пол маленького предмета, а сразу за этим последовал шумный, свободный вдох и такой же выдох. Девушка заглянула за колонну: сэр Уильям ободряюще похлопывал констебля по плечу, а тот, обливаясь слезами, сиял счастливой улыбкой.

– Вы мне прямо жизнь спасли, сэр! – с чувством прохрипел полисмен, когда смог говорить.

– Ну что вы, не преувеличивайте!

– Откуда вы знаете, что нужно делать? Вы врач?

– Нет, мой дорогой. Просто имею… ммм… некоторый жизненный опыт. Думается, вам следует умыться. Мне кажется, в конце коридора я вижу соответствующее заведение. – Сэр Уильям заметил свою племянницу: – Мы сейчас вернемся, Пат.

Пожилой джентльмен с констеблем удалились, а девушка осталась их ждать. Из-за общего гомона невозможно было понять, что происходит в кабинете.

Через несколько минут оттуда вышли седой врач и обе медсестры. Врач мрачно оглядел собравшуюся толпу и объявил:

– У доктора Паттерсона случилось острое недомогание. Сегодня он больше вести прием не будет. Его пациентов примут другие врачи. Сестра Барлоу, – обратился он к блондинке, – распределяйте их между мной и доктором Баббингтоном, когда он придет. И еще…

Он наклонился к девушке и что-то тихо сказал ей на ухо. Та кивнула и побежала на свой пост, в приемный покой.

– А вы, – врач повернулся ко второй медсестре, – побудьте с ним. Только ничего там не трогайте. Позовете меня… когда будет нужно.

Та неуверенно взглянула на него, но послушно вернулась в кабинет и плотно прикрыла за собой дверь. Больные в коридоре стали взволнованно переговариваться, слышались реплики: «Что с ним?.. Сердце, наверное… Доктора тоже, бывает, болеют…» Хмурый врач громко произнес:

– Прошу пациентов разойтись по палатам, а персонал – проследить за этим!

Он тихо пробурчал: «Черт знает что! Отделение хирургии – а больные скачут, как зайцы!» Потом снова повысил голос:

– Все, кому уже оказали помощь, покиньте отделение! Те, кто ожидает своей очереди, пройдите в приемный покой и обратитесь там к медсестре!

Девушка растерянно огляделась: ее дяди и полисмена не было видно. Медсестры уводили больных от кабинета доктора Паттерсона, те подчинялись неохотно, оглядывались, некоторые пытались вернуться.

Хмурый врач направился было к себе, но остановился возле Патрисии и довольно грубо поинтересовался:

– А вы чего ждете, мисс? Вы ведь уже были на приеме?

– Да, – испуганно пискнула та.

– Я должен вам отдельно повторить то, что сказал всем?

– Нет, – ответила девушка в той же тональности.

Врач неожиданно смягчился:

– Простите… У нас сегодня будет напряженный день. Впрочем, как и всегда…

Он махнул рукой и зашагал дальше.

Тут, наконец, появились сэр Уильям и умытый констебль. Они пожали друг другу руки, после чего полицейский поспешил к выходу, гулко топая тяжелыми ботинками.

– Что с доктором Паттерсоном? – спросил пожилой джентльмен Патрисию.

– Не знаю, – сказала та. – Кажется, заболел.

– Надеюсь, ничего серьезного. Что ж, на сегодня приключений достаточно. Едем домой.

Закончив сверять отчет, инспектор Найт придвинул к себе толстый журнал и открыл страницу с содержанием.

– Интересуетесь естественными науками? – полюбопытствовал Джек Финнеган, успевший разглядеть название – «Природа»[10].

– Здесь попадаются статьи, полезные для нашей работы, – откликнулся инспектор и надолго замолчал, листая страницы.

Репортеру было решительно нечем заняться. Склонив голову набок, он принялся изучать корешки книг на полке, подвешенной над письменным столом. Среди них он заметил «Записки Видока, начальника Парижской тайной полиции», смутно знакомые ему имена – Ф. Гальтон и А. Бертильон, а также совершенно неизвестные – Л. фон Ягеманн и П. фон Фейербах[11]. Он прочел все названия, следуя взглядом от книги к книге сначала слева направо, затем справа налево. Затем он наклонил голову на другой бок, так что буквы перевернулись для него вверх ногами.

– Любовь – кровь, беда – навсегда, – неожиданно сказал Найт.

– Ч-то?! – вздрогнул Финнеган и выпрямился.

– Это вам рифмы для буриме, – пояснил инспектор. – Я заметил, что вы заскучали.

– Издеваетесь! – простонал газетчик.

В этот момент в кабинет заглянул дежурный констебль.

– Срочное донесение от коронера[12], – сказал он, отдал Найту записку и вышел.

Финнеган затаил дыхание.

– Ну, вот вы и дождались, – заметил инспектор, изучив текст.

– Что там? – оживился газетчик.

– Смерть в больнице Святого Варфоломея.

Финнеган удивился:

– Разве в таких случаях вызывают коронера?

– На этот раз коронеру показалось необычным, что скончался не пациент, а врач.

Инспектор Найт, коротко переговорив с коронером, быстро прошел в хирургическое отделение больницы Святого Варфоломея. Джек Финнеган, с блокнотом и карандашом наизготове, едва поспевал за ним – он озирался по сторонам, чтобы не пропустить ни одной детали для будущего красочного описания: отмытый до блеска дощатый пол в коридоре; выбеленные стены; высокие потолки с лепными карнизами; большие окна, пропускающие много света; медицинские сестры в длинных белоснежных передниках поверх серых форменных платьев и накрахмаленных чепчиках, завязанных под подбородком…

– Помните условия мистера Монро? – говорил Найт на ходу. – Ни во что не вмешивайтесь и никого не расспрашивайте.

– Но я мог бы помочь! – робко возразил Финнеган. – Многие ведь боятся говорить с полицией.

Инспектор скрипнул зубами, но, подумав, что доля правды в его словах есть, уступил:

– Хорошо. Но только с моего позволения. Если случайно узнаете что-то интересное, немедленно сообщайте мне.

Остановившись у кабинета доктора Паттерсона, Найт постучал, как ему сказали в приемном покое: два раза, пауза, еще три. Изнутри послышались торопливые шаги, в замке повернулся ключ, дверь приоткрылась, и появилась девушка в сестринской форме. Она была совсем юной, с простым, широким деревенским лицом – наверно, из тех, кто приехал искать работу в большом городе. Сестра посторонилась, пропуская инспектора. Финнеган сунулся было вслед, но Найт его остановил:

– Вам туда нельзя.

– Но…

– Все запишете потом с моих слов.

– Как скажете, – разочарованно протянул газетчик, но тут же с надеждой спросил: – А можно мне пока побеседовать с медсестрами?

– Не возражаю, – разрешил Найт и шагнул внутрь.

Доктор Паттерсон, еще два-три часа назад – энергичный молодой мужчина, неподвижно лежал на полу посередине своего кабинета в скрюченной позе, согнув колени и неестественно вывернув руки. Голова его была закинута назад, на лице застыло выражение боли и страха.

– Вас зовут…? – обратился инспектор Найт к медсестре.

– Лоусон, – откликнулась та дрожащим голосом.

– Это вы пытались его спасти?

– Да, я. И еще доктор Хилл и сестра Барлоу. Она первая его увидела и позвала на помощь. Но мы ничего не смогли сделать, ничего! Господи, он так мучился!

– Где находился доктор Паттерсон, когда вы вошли?

– Да вот прямо здесь, где и сейчас.

– Что с ним произошло, вы знаете?

– Нет, – девушка испуганно покачала головой. – Вам лучше спросить доктора Хилла. Он просил сказать ему, когда вы… ну, то есть полиция… придете. Позвать его?

Найт кивнул, и сестра выскользнула из кабинета, явно испытывая облегчение из-за того, что ей больше не нужно находиться в запертом помещении с мертвецом.

Инспектор огляделся. Обычный кабинет врача: письменный стол, умывальник, кушетка для пациентов, ширма. На тумбочке у стены – закрытый футляр с инструментами; некоторые аккуратно выложены на кусок марли вместе с какими-то непонятными жутковатыми приспособлениями. Этажерка с книгами и журналами. Шкафчик со стеклянной дверцей, за которой видны полки со стройными рядами пузырьков и коробочек. На письменном столе – ничего лишнего, все предметы расположены параллельно-перпендикулярно друг другу и так, чтобы до них было удобно дотянуться.

Найт поднял лежавший на боку стул – очевидно, его опрокинул умирающий, когда вставал из-за стола. Также очевидно, что доктор пытался добраться до выхода, но не смог – упал. Кроме этого опрокинутого стула, никаких других признаков беспорядка в кабинете не было заметно.

Разве что еще одна деталь: на поверхности стола подсыхало темное пятно, залившее лежавшую там раскрытую тетрадь. Рядом на блюдце стояла чашка, на донышке которой оставалось еще немного – с чайную ложку – черного кофе. Инспектор заглянул в тетрадь, не прикасаясь к ней: доктор Паттерсон вел записи о приеме пациентов. За сегодняшнее число там значилось лишь одно имя – и это имя было инспектору знакомо.

Дверь без стука отворилась, и в кабинет вошел хмурый седой врач.

– Патрик Хилл, хирург, – представился он. – Мы с Паттерсоном коллеги… были коллегами.

Он отошел к окну и встал там, прислонившись к подоконнику и скрестив на груди сильные руки.

– Сегодня доктор Паттерсон принял только одного пациента, в одиннадцать пятьдесят, – сказал Найт, кивая на испачканную тетрадь. – Это в порядке вещей?

– Конечно, нет, обычно бывает гораздо больше, – откликнулся Хилл. – Но сегодня мы оба оперировали, с восьми до половины двенадцатого.

Инспектор понимающе кивнул и неожиданно спросил:

– Почему вы распорядились вызвать коронера?

Врач растерялся – но лишь на секунду – и ответил:

– Внезапная смерть от неясных причин.

– Это редкость в вашей работе?

– Не часто, но случается.

– Вы были с доктором Паттерсоном в его последние минуты. Вы заметили что-то странное?

– У него были судороги и приступы удушья, – неохотно ответил хирург. – Чем они были вызваны – сказать не берусь.

– Может быть, что-то вам показалось подозрительным? – настаивал инспектор.

– Ничего! – огрызнулся Хилл и добавил с сарказмом: – Простите великодушно, если напрасно потревожил!

– Напрасно или нет – этого мы пока не знаем, – спокойно сказал Найт. – У вас есть какие-либо предположения о причине смерти вашего коллеги?

– У меня нет предположений. Знаю лишь, что это внезапная смерть.

– То есть доктор Паттерсон ничем не болел?

– Он был совершенно здоров, в расцвете сил – ему всего лишь тридцать два. – Раздражение в голосе врача сменилось сожалением. – Когда я прибежал, у него уже началась агония, помочь было нельзя. Он скончался у меня на руках буквально через пару минут.

– Когда именно это случилось, вы помните?

– Да. Мы всегда фиксируем время смерти – так положено. Я запомнил автоматически: двенадцать двадцать пять.

Найт сделал пометку в своем блокноте и заметил небрежно:

– Странно: кофе разлит, а чашка стоит ровно в центре блюдца. Вряд ли ее поставил туда сам доктор Паттерсон.

Хилл помедлил, прежде чем ответить:

– Это я сделал. Наверное, машинально.

Инспектор попросил чистый пузырек и, получив, аккуратно перелил в него остатки кофе из чашки. При этом он отметил, как напряженно наблюдает за ним врач.

– Что ж, подождем, пока не станет ясна причина смерти доктора Паттерсона, – сказал Найт, опуская пузырек в карман.

– Я вам больше не нужен? – спросил доктор Хилл.

– Только по такому вопросу: я хотел бы, чтобы тело осмотрел наш эксперт. Это возможно сделать здесь, в больнице?

– Конечно. Если хотите, я договорюсь.

– Буду вам признателен. Пожалуйста, закройте дверь на ключ, после того как унесут тело.

– Да, разумеется, – сдерживая нетерпение, пообещал врач и шагнул к выходу. – Если понадоблюсь – я почти всегда здесь.

Выйдя в коридор, инспектор Найт поискал глазами своего спутника – тот разговаривал с двумя медсестрами. Лицо Джека Финнегана выражало крайнюю степень участия, в голосе звучали мягкие, доверительные интонации, а жесты были сдержанными и плавными. Репортер не отвлекался, чтобы записывать, но смотрел своим собеседницам прямо в глаза и время от времени понимающе кивал головой и вставлял короткие сочувственные реплики. «Работает профессионально», – не мог не отметить инспектор и направился в приемный покой.

Светловолосая медсестра, ободряюще улыбаясь, объясняла женщине с забинтованной рукой, где находится аптечный киоск. На ее миловидном лице не читалось ни тени недавних переживаний – оно выражало спокойную уверенность и приветливость, словно сестра разговаривала не с пациенткой, а с соседкой, заглянувшей за рецептом домашнего пирога. Инспектор дождался, когда женщина ушла, приблизился к конторке и только тогда заметил, что веки у медсестры покраснели и припухли.

– Вы прекрасно держитесь, мисс Барлоу, – похвалил он.

Та пожала плечами:

– А как же иначе? Нельзя показывать больным, что мы чем-то встревожены. Это может их испугать. А я первая, кого они видят, когда приходят в наше отделение.

– Да, верно.

– Вы хотите еще что-нибудь уточнить? По-моему, я уже рассказала все, что знала.

– Скажите: вы записываете адреса пациентов?

– Обязательно. Потом я помогаю врачам заполнять лечебные карточки.

– Тогда у меня личный вопрос: доктор Паттерсон принял сегодня пациента по фамилии Кроуфорд. Мне хотелось бы понять, тот ли это человек, которого я знаю.

Сестра Барлоу раскрыла лежавший на столешнице конторки журнал в тканевой обложке, страницы которого были исписаны ее ровным ученическим почерком, и прочла:

– Уильям Генри Кроуфорд, Гросвенор-стрит.

– Да, это он, – кивнул Найт.

– Можете не беспокоиться за своего знакомого, – улыбнулась девушка, – это был легкий случай. Доктору Паттерсону не понадобилось и двух минут, чтобы… – Ее лицо вдруг омрачилось, губы задрожали: – На двенадцать был записан еще один пациент, на осмотр после операции. Но он почему-то не явился… Боже мой! Если бы он пришел, то и я зашла бы к доктору Паттерсону раньше и тогда мы, может быть, успели бы ему помочь! Какая трагедия! Ведь он совсем молодой! У него осталась жена… вернее, теперь уже вдова…

Медсестра украдкой огляделась, вытащила из кармана фартука носовой платок и промокнула глаза.

– Я хотел бы – на всякий случай – узнать домашний адрес доктора Паттерсона, – попросил инспектор.

Девушка тут же назвала улицу и номер дома.

– Вы помните адреса всех своих коллег? – удивился Найт, записывая.

– О, нет, конечно! Просто я только что отправила посыльного к миссис Паттерсон, нужно ведь было ее известить… А вообще-то я храню у себя все адреса – на случай, если понадобится кого-то срочно вызвать.

К конторке неуверенно подошла девочка-подросток; она тащила за собой зареванного малыша лет пяти, который прижимал к груди окровавленную кисть. Сестра Барлоу немедленно переключила внимание на них.

Инспектор направился обратно в отделение, слыша ласковое воркование девушки:

– Что, мой хороший?.. Порезался проволокой? Бедняжечка! Идем, сейчас доктор тебе поможет, и твоя ручка будет как новая. Вот, я пока оберну ее салфеткой…

В коридоре газетчика не оказалось. Причина этому выяснилась через минуту: из-за дальнего угла выкатилась тележка с высокими, чуть ли не в человеческий рост, стопками чистого белья; ее без видимых усилий толкала перед собой медсестра средних лет и весьма крупного телосложения, строгая и неприступная; в арьергарде, подобострастно изогнувшись, следовал Джек Финнеган. По лицу репортера было видно: он только что задал какой-то провокационный вопрос и ожидает ответа. Строгая медсестра остановилась, выпрямилась, выпятив мощный бюст, уперла руку в бок и разразилась короткой речью. Инспектор Найт не мог разобрать слов, но было нетрудно понять, что репортер получил суровую отповедь. Тот, впрочем, ничуть не смутился, а лишь почтительно раскланялся. Медсестра, явно довольная собой, выстрелила в него короткой заключительной фразой, а затем ухватилась за свою тележку и гордо двинулась дальше. Финнеган заметил инспектора, возвел глаза к небу и оскалился.

– – Вот она – людская несправедливость! – шутливо посетовал он, подходя к Найту. – Всяк норовит обидеть честного репортера, а новости-то, между прочим, все любят читать! – Он похвастался: – Эта кипящая праведным гневом мегера даже не догадывается: своим отрицательным ответом она на самом деле подтвердила то, что я уже успел узнать.

– Нам пора, – сказал инспектор.

– Я готов! Куда мы теперь?

– Вы – домой, или куда еще отправляются репортеры после дня плодотворной работы. А я, – Найт прикоснулся к карману, в котором находился пузырек, – должен заглянуть к одному своему знакомому.

– Мне почему-то кажется: вы от меня что-то скрываете, – прищурился газетчик с напускной подозрительностью.

– Не торопитесь, мистер Финнеган. Все узнаете в свое время.

Они вышли во двор, и инспектор поинтересовался:

– Чем с вами поделились сестры?

– О, в основном восторгами: как все обожали доктора Паттерсона, какой он был милый, веселый и внимательный. И еще переживаниями: как они все потрясены, какой это будет страшный удар для его супруги и так далее. Но, как я полагаю… – газетчик замялся. – Не знаю, вроде бы о мертвых не принято говорить плохо… Но в то же время мне не кажется, что это так уж плохо… – Он рассмеялся: – По крайней мере, для него это было совсем неплохо!

– Да говорите, наконец! – улыбнулся Найт.

– Доктор Паттерсон был, похоже, первостатейным ловеласом! Он очаровал всех здешних медсестер. Красивая внешность, чувство юмора и напористость – перед таким сочетанием ни одна женщина не устоит. Ему было несложно уединиться с очередной пассией в каком-нибудь укромном уголке, коих, как мне сказали по секрету, в любой больнице предостаточно.

– И, разумеется, все в отделении об этом знали, – усмехнулся инспектор.

– Естественно! Как это обычно и бывает, когда все друг у друга на виду целыми днями. А что самое удивительное – его любвеобильность и непостоянство, похоже, не вызывали ссор. По крайней мере, мне так показалось. Еще такая подробность: два года назад Паттерсон женился, но это не помешало ему продолжать крутить любовь с этой аппетитной блондиночкой из приемного покоя.

– С сестрой Барлоу?

– Да, верно. Они флиртовали друг с другом не скрываясь, так, чтобы всем это казалось шуткой, – с удовольствием рассказывал репортер. – Очевидно, это был способ замаскировать их связь. Расставшись с Барлоу, Паттерсон вроде как поутих. Но поговаривали, будто он просто нашел себе новую даму сердца; правда, кто она – я пока не выяснил.

– У вас отлично получается собирать сплетни, – похвалил Найт.

– Сплетни – мой хлеб, – скромно заметил Финнеган.

– Возможно, они будут иметь значение, когда будет установлена причина смерти Паттерсона. Пока мы считаем это смертью при невыясненных обстоятельствах

14 июня 1887 года, вторник

Хотите узнать здешние тайны?

На следующее утро, войдя во флигель, примыкающий к одному из корпусов больницы Святого Варфоломея, инспектор Найт и Джек Финнеган прошли по длинному темноватому коридору и свернули под низкую арку, ведущую в химическую лабораторию. Они оказались в помещении, по стенам которого почти до самого потолка высились стеллажи, заставленные бесчисленными бутылями, пузырьками и пробирками. Среди них попадались прозрачные сосуды, где в спирту плавало нечто, чего совсем не хотелось бы рассматривать вблизи. На одном из массивных, в пятнах, столов громоздилась причудливая композиция из колб, трубочек, реторт и газовых горелок; там что-то непрерывно булькало и переливалось, временами выпуская струйки пара. Найт с Финнеганом опасливо обогнули этот неспокойный стеклянный лабиринт.

За письменным столом возле книжного шкафа они обнаружили высокого худого человека примерно одного с ними возраста, с всклокоченными светлыми волосами, в рабочем халате, прожженном в нескольких местах кислотой. Звали его Томас Гаррет, он заведовал химической лабораторией; Скотланд-Ярд часто обращался к нему, как к своему внештатному эксперту, за что тот сам себя прозвал «придворным химиком».

Рядом с ним сидел мужчина лет пятидесяти – маленький, кругленький, аккуратный, с румяным добродушным лицом. Столь приятная внешность создавала впечатление, что ее обладатель должен заниматься в жизни чем-то чистым, красивым и радостным – разводить орхидеи, например, или продавать воздушные шарики. Невозможно было представить, что на самом деле этот симпатичный человек вскрывает трупы – а так оно и было, поскольку доктор Сэмюэл Финдли был патологоанатомом. Он руководил всеми дивизионными врачами Скотланд-Ярда.

Найт представил обоим своего спутника и обратился к химику:

– Я получил вашу записку. Доктор Паттерсон умер от отравления?

– Да, – кивнул Гаррет. – Был использован очень сильный яд – стрихнин.

– Которым крыс травят? – вмешался Финнеган.

Инспектор незаметно наступил ему на ногу и спросил:

– Применяется ли стрихнин в медицине?

– Не сам стрихнин, а его соль – нитрат стрихнина, – уточнил Гаррет. – Именно его я обнаружил в кофе, который выпил Паттерсон. Да, его применяют как тонизирующее средство при некоторых нарушениях здоровья.

– Как выглядит нитрат стрихнина?

– Это маленькие бесцветные кристаллы, похожие на стеклянные иголочки, длиной меньше четверти дюйма. Они легко растворяются в кипятке, так что свежесваренный кофе – подходящая среда. Хорошо, что вы уберегли чашку – остатков кофе оказалось достаточно, чтобы произвести анализ.

– Я не ожидал результата так быстро, – удивился инспектор.

– Когда знаешь, что искать, не тратишь время на лишние телодвижения.

– Вот как? Вас что-то натолкнуло на вполне определенные поиски?

– Мне подсказали: доктор Хилл зашел вчера вечером и посоветовал проверить кофе на наличие стрихнина.

– Доктор Хилл…

– Да, он снова приходил – полчаса назад.

– Я как раз закончил делать вскрытие, – подтвердил Финдли. – Хилл описал свои наблюдения последних минут жизни бедняги. Это подтверждает выводы Гаррета и мои: Паттерсон умер от отравления стрихнином, добавленным в кофе.

– Доктор, вы могли бы сказать, как именно действует стрихнин? – попросил Найт.

– Он поражает нервы, управляющие мышцами. При попадании в организм через рот, то есть при проглатывании, первые симптомы появляются примерно через пятнадцать минут: крайне болезненные судороги, затруднение дыхания и краткая его остановка. Это длится около минуты, затем мышцы расслабляются и дыхание восстанавливается – до следующего припадка. Далее припадки становятся более продолжительными, а интервалы между ними сокращаются. После нескольких таких припадков наступает паралич центральной нервной системы и смерть.

– Кошмар! – содрогнулся репортер.

– Доктор Финдли, если человек глотает большую дозу, как скоро может наступить смерть? – спросил инспектор.

– Даже при маленькой дозе до летального исхода может пройти всего лишь полчаса – минут сорок, редко – час-полтора. Стрихнин чрезвычайно ядовит.

– Судя по тому количеству, что я обнаружил, доза была огромной, – добавил Гаррет. – Хватило бы и половины чашки.

– Существует ли какое-то лечение? – спросил инспектор.

– Если сразу же сделать промывание желудка, то вероятность вылечить человека есть. Многое зависит, конечно, от полученной дозы, от общего состояния здоровья, но… – Финдли развел руками, – эффективного противоядия от стрихнина пока не существует.

– Можно ли почувствовать привкус яда?

На этот вопрос ответил Гаррет:

– Нитрат стрихнина имеет чрезвычайно горький вкус. Однако доктор Паттерсон выпил черный кофе без сахара – тот, кто хотел его отравить, знал, что делает.

– То есть вы полагаете, Паттерсон не сам принял яд?

Химик и доктор переглянулись.

– Едва ли врач выбрал бы столь мучительный способ уйти из жизни, – сказал Финдли.

– Так что же получается: если это не самоубийство, так значит, его отравили?! – возбужденно воскликнул репортер, когда они с инспектором Найтом вышли из лаборатории.

– Вам не откажешь в сообразительности, мистер Финнеган, – усмехнулся инспектор. – Да, это первым приходит в голову после того, что мы узнали.

– Куда мы теперь?

– В отделение хирургии.

Найт замолчал, размышляя: «По словам доктора Хилла, вчера они с Паттерсоном закончили оперировать в одиннадцать тридцать. В двенадцать двадцать пять Паттерсон скончался. Смерть от отравления стрихнином наступает в промежутке от тридцати минут до полутора часов. Во время операций хирурги, разумеется, не едят и не пьют. Получается что?.. Что Паттерсон выпил отравленный кофе почти сразу, как только пришел из операционной и начал прием. Значит, нужно искать того, кто побывал в его кабинете в течение двадцати-тридцати минут, начиная с половины двенадцатого!.. Пациенты? Хм, тогда первый, о ком можно сказать с уверенностью, – это сэр Уильям Кроуфорд: время приема – одиннадцать пятьдесят. Его, разумеется, можно исключить. Пациент из тех, кто лежит в отделении? Но зачем ему убивать врача, который его лечит?.. Яд как способ убийства чаще используют женщины. Кто-то из медсестер? Судя по добытым Финнеганом сплетням, отношения доктора с женщинами были весьма запутанными. Никогда не поверю, что каждая предыдущая пассия Паттерсона с ангельским смирением отпускала его к следующей… А если жена догадывалась о его изменах, устраивала сцены? Это могло сделать его жизнь невыносимой. Так что гипотезу о самоубийстве пока исключать нельзя… Не мог ли Паттерсон выпить нитрат стрихнина по ошибке, вместо какого-то другого препарата?.. Предположения можно строить сколько угодно, нужны факты…»

Почти все скамьи в приемном покое, просторном квадратном помещении, были заняты людьми, ожидающими своей очереди. Сэр Уильям с племянницей подошли к конторке, где их приветствовала вчерашняя светловолосая медсестра.

– Мисс Барлоу, – обратился к ней пожилой джентльмен, – доктор Паттерсон назначил мне повторный прием. Правда, вчера, как мы поняли, ему… ммм… нездоровилось.

– Да, – кивнула девушка. – К сожалению, сегодня он тоже не принимает.

– Надеюсь, с ним ничего серьезного не случилось?

– Вы можете попасть к другим врачам, – сестра Барлоу уклонилась от ответа. – Только вам придется подождать – доктор Кэмпбелл и доктор Баббингтон сейчас на операции.

Она без всякой надобности поправила лямку идеально выглаженного фартука и предложила:

– Я могу направить вас к доктору Хиллу. Но у него скоро начнется обход, и я не могу сказать точно, когда он освободится. Прошу простить, но сегодня, как вы понимаете, врачи очень загружены.

– Конечно, – сказал сэр Уильям и повернулся к племяннице: – Знаешь, дорогая, я совсем неплохо себя чувствую.

– Ты уверен, дядя?– спросила Патрисия.

– Да, вполне. Думаю, нет необходимости отнимать у врачей время по пустякам, тем более в такой сложной обстановке. Так что, мисс Барлоу, мы, пожалуй…

Тут в широком проеме, откуда был виден больничный коридор, промелькнула высокая фигура инспектора Найта.

– … подождем, – закончил фразу сэр Уильям.

Патрик Хилл явно не обрадовался новой встрече с полицией – а теперь еще и с прессой. Инспектору Найту и Джеку Финнегану пришлось подождать, пока он не отпустит пациента, после чего все трое прошли к кабинету Паттерсона.

Отперев замок, Хилл собрался было уйти, но инспектор остановил его, сказав:

– Я прошу вас задержаться ненадолго.

– У меня очень мало времени, – предупредил врач. – Мне нужно начинать обход пациентов.

– Я это учту.

Они вошли внутрь. Найт велел репортеру оставаться у двери. Хилл, как и вчера, встал у окна, сложив руки на груди.

Инспектор подошел к шкафчику с лекарствами, однако стеклянная дверца оказалась заперта. Он повернулся к хирургу, вопросительно подняв брови. Тот вытащил из кармана халата два маленьких ключика, один положил на письменный стол, а другой протянул Найту.

– Это Паттерсона, – пояснил он, возвращаясь к окну и принимая прежнюю позу. – Я вчера забрал все ключи.

Найт поблагодарил, отпер дверцу и принялся неторопливо перебирать пузырьки и флаконы, внимательно изучая этикетки. Некоторое время Хилл следил за его действиями с мрачным выжиданием и наконец не выдержал:

– Если вы ищете нитрат стрихнина, то его там нет. Я проверил это еще вчера.

Инспектор резко повернулся к нему:

– Вы сразу заподозрили отравление стрихнином!

– Не отрицаю. Поэтому я и сохранил остатки кофе в чашке. Я сначала хотел сам отнести кофе на анализ, но потом подумал: пусть лучше это сделает полиция.

– Почему вчера вы умолчали о своих подозрениях?

– Бросьте ваши полицейские формулировки, – не дрогнул хирург. – «Умолчал»! Я не сказал, потому что не был уверен. Лечение отравлений не моя специальность, хотя, разумеется, теоретически мне известны симптомы и принципы оказания первой помощи. К несчастью, наши попытки помочь Паттерсону запоздали: у него, по всей видимости, был уже не первый припадок. Спасти его было нельзя. Стрихнин действует очень быстро.

– Почему вы подумали именно о стрихнине, доктор Хилл?

– Я наблюдал последний припадок у Паттерсона. И потом, мне знакомы посмертные признаки – характерная поза и прочее: однажды меня пригласили сделать вскрытие, я видел тело в прозекторской. То, что умерший принял именно стрихнин, полиции уже было ясно из его записки. – Врач помолчал и добавил: – Это был самоубийца.

– Самоубийца, – Найт ухватился за это слово. – Вы допускаете возможность того, что доктор Паттерсон сознательно принял яд?

Хилл решительно отверг это предположение:

– Абсурд! С какой стати?!

– Например, из-за того, что он никак не мог сделать выбор между своей женой и другой женщиной.

– Вздор! – фыркнул хирург. – Ни один мужчина в здравом уме, а тем более врач, не станет из-за этого травиться! А у Паттерсона была светлая голова.

– Так вы знали о его любовных связях в больнице?

– Его личные дела меня не касались, – огрызнулся Хилл.

– Понимаю, – кивнул инспектор. – Пожалуйста, скажите, доктор: имеется ли в вашем отделении нитрат стрихнина?

Хирург бросил на него опасливый взгляд, но ответил спокойно:

– Да, в виде раствора для инъекций. Как правило, у каждого врача хранится небольшой запас – несколько флаконов.

– Однако у доктора Паттерсона его нет.

– Очевидно, он использовал свой запас. У меня сейчас тоже нет нитрата стрихнина – можете проверить. Мы применяем этот препарат нечасто.

– В каких целях?

– Он оказывает на организм стимулирующее действие и поэтому может быть полезен в послеоперационный период. Мы применяем его только в тяжелых случаях и, разумеется, в малых дозах.

«Раствор во флаконе, – подумал Найт. – Чтобы плеснуть его в чашку, достаточно одной секунды».

Он подошел к письменному столу Паттерсона и, воспользовавшись предоставленным ключиком, начал решительно выдвигать один за другим ящики, вытаскивать и просматривать их содержимое. Периодически он искоса посматривал на доктора Хилла. Тот казался равнодушным и лишь однажды нетерпеливо вздохнул и перенес вес с ноги на ногу. Найт поинтересовался:

– Как давно у вас работал доктор Паттерсон и насколько хорошо вы его знали?

– Он пришел к нам после университета семь лет назад, продолжил учебу здесь. Первое время он был моим ассистентом, но очень скоро стало ясно, что это – уникальный талант. Паттерсон словно родился хирургом. Ему доверили самостоятельную практику, но и после этого мы с ним нередко оперировали вместе, почти ежедневно встречались здесь, в отделении. Да, могу сказать, что знал его достаточно хорошо.

– Я не сомневаюсь, что врачи вашей специальности сильно устают – и физически, и морально, – заговорил Найт, как бы рассуждая. – Возможно, им требуется какое-то средство, чтобы быстро привести себя в форму, взбодриться. – Он вопросительно взглянул на Хилла: – Если допустить, что доктор Паттерсон в качестве стимулятора принимал нитрат стрихнина…

– Это чушь! – перебил его тот, багровея. – И чушь оскорбительная!

– … или какой-то другой препарат…

– Мне противно это слышать!

– … то вчера он мог по ошибке…

– По ошибке! По-вашему, мы здесь читать не умеем?!

– И все же позвольте мне добраться до того, чтобы сформулировать мой вопрос, доктор Хилл, – произнес инспектор спокойно, но жестко: – вы бы заметили, если бы Паттерсон принимал опасные препараты?

Хирург подавил свой гнев и процедил ледяным тоном:

– Если бы я это заметил, я бы его остановил, по крайней мере, попытался бы. А также, несмотря на все мое уважение к его способностям, поставил бы в известность главного хирурга. Я категорически отрицаю ваше вздорное предположение – и не потому, что не хочу пятнать честь больницы, в которой работаю. Мне, увы, доводилось видеть, к чему приводит подобное пристрастие, а для врача это тем более недопустимо… Что касается Паттерсона, то для него тонизирующим средством был кофе.

Найт заглянул в свой блокнот и спросил:

– Он всегда пил черный кофе без сахара?

– После операции – обязательно.

– Кроме вас, в отделении еще кто-нибудь знал об этой его привычке?

Хирург пожал плечами:

– Все знали. У медсестер есть кофеварка. Какая-нибудь из них всегда сразу же готовила и приносила Паттерсону кофе. Обычно подобные вещи поручают кому-то из новеньких.

– Кто приносил вчера?

– Понятия не имею. Можете поинтересоваться у сестры Барлоу – ей, как правило, известно все, что происходит в отделении.

– Благодарю, я так и сделаю.

Инспектор стал задвигать ящики письменного стола. Нижний остановился, не дойдя до задней стенки: очевидно, какой-то предмет выпал и заклинил его, попав между дном ящика и основанием тумбы. Найт вынул этот ящик и положил на столешницу, а затем наклонился и вытащил из ниши нечто любопытное: довольно толстую стопку записок, аккуратно скрепленных хирургическим зажимом. Почерки в них были разные – инспектор навскидку насчитал не меньше семи, – а содержание примерно одинаковое: чувствительные признания и просьбы о встрече. Бумага на нижних листках слегка пожелтела и истерлась. Справедливо предположив, что записки хранились в хронологическом порядке, Найт отобрал те несколько штук, что были прикреплены сверху и написаны одной рукой. С безразличным лицом прочел все, выбрал из них две и показал доктору Хиллу:

– Вам знаком почерк?

Тот негромко прочел вслух:

– «Хорошо, я могу задержаться на два часа»… «У меня изменился график. Я дежурю в ночь с 25-го на 26-е мая». – Он нахмурился и покачал головой: – Нет.

– Вы уверены? Это явно писала одна из медсестер.

– Не нужно спрашивать меня по два раза, – сердито сказал хирург. – Я и так из-за вас опаздываю с обходом. Если у вас ко мне больше нет вопросов, инспектор…

– Последний: вчера, после того как вы закончили оперировать, вы заходили к Паттерсону?

Хилл поколебался и ответил:

– Не помню. Кажется, нет. У меня начинался прием, и я сразу ушел к себе в кабинет.

– Благодарю, доктор, не стану больше вас отвлекать. И прошу вас: воздержитесь говорить кому-либо о стрихнине.

– Разумеется, – буркнул хирург, отделился от подоконника и быстро прошел к выходу.

Он так резко распахнул дверь, что чуть не сбил с ног проходившую мимо медсестру. Девушка испуганно отскочила в сторону – это была та, что вчера впустила Найта в кабинет доктора Паттерсона.

– А вот, кстати, можно спросить у сестры Лоусон, – сказал Хилл, не подумав извиниться. – Она работает у нас недавно. Инспектор интересуется, кто вчера варил кофе для доктора Паттерсона.

– Я, – просипела девушка, кашлянула и повторила своим обычным голосом: – Я.

– Чашку в кабинет принесли тоже вы? – спросил Найт.

– Да. То есть не совсем, – залепетала медсестра. – Я сварила кофе и понесла его доктору Паттерсону, но у меня забрала чашку сестра Батлер. Она и отнесла кофе в кабинет.

– Вы познакомите меня с сестрой Батлер?

– Ее сегодня нет.

Инспектор вопросительно взглянул на хирурга. Тот был мрачен – очевидно, уже терял терпение – и лаконично посоветовал:

– Сестра Барлоу, приемный покой.

Хилл велел сестре Лоусон следовать за ним, и они вместе удалились.

За спиной инспектора Найта раздалось вежливое покашливание. Он обернулся: на пороге кабинета переминался с ноги на ногу Джек Финнеган. Все это время газетчик вел себя так тихо, что Найт почти забыл о его присутствии.

Оба вернулись в кабинет.

– Хотите обыскать еще раз? – с жадным интересом спросил Финнеган.

– Угадали.

– Можно, я вам помогу?

– Пожалуй, – согласился Найт.

Газетчик с готовностью поддернул рукава:

– Что нужно искать?

– Все, что может не принадлежать доктору Паттерсону. А также следы стрихнина – пузырек, обрывок этикетки и тому подобное.

Вдвоем они тщательно осмотрели кабинет, но ничего подозрительного не обнаружили.

– Пусто, – разочарованно заметил Финнеган, заглянув на всякий случай под кушетку еще раз. – Я думаю, это Лоусон. Уж больно испуганный был у нее вид!

– Лоусон вымыла бы чашку, – возразил инспектор. – У нее для этого было достаточно времени.

– Тогда та, другая, – репортер заглянул в свой толстый блокнот, – Батлер.

– Возможность у нее, безусловно, была. Что ж, последуем совету доктора Хилла и отправимся добывать сведения в приемный покой.

– Минутку, – попросил Финнеган. – Могу я прежде полюбопытствовать: почему вы не показали Хиллу самую верхнюю записку?

– Вы наблюдательны, – усмехнулся Найт. – Вот, держите.

Он протянул газетчику листок. Тот впился глазами в следующий текст: «Так не может больше продолжаться. Порой мне приходит жуткая мысль: только смерть может все прекратить».

– Чем могу помочь? – приветливо поинтересовалась сестра Барлоу.

– Я заметил, что с этой точки хорошо просматривается дверь в кабинет доктора Паттерсона, – сказал инспектор Найт. – Вы можете вспомнить, что видели с того момента, когда у него начался прием, и до того, как вы обнаружили доктора умирающим?

Прежде чем ответить, девушка горестно вздохнула и помолчала, припоминая.

– Нууу, – протянула она, – я вообще-то не смотрю все время в ту сторону… По-моему, все было, как всегда…

– Может быть, вы заметили что-то необычное? Или кто-то вел себя странно?

Неожиданно медсестра прыснула:

– И правда, был один необычный пациент – полисмен, он чуть не проглотил свой свисток. Его привел ваш знакомый пожилой джентльмен. О, к сожалению, я не знаю, успел ли доктор Паттерсон принять этого беднягу…

– А посторонние? Мог ли кто-то пройти в отделение, минуя вас?

– Нет, – твердо сказала девушка. – Всех пациентов к врачам направляю только я.

– В отсутствие доктора Паттерсона кто-нибудь мог зайти в его кабинет?

– Врачи, когда выходят, обязаны запирать дверь – у них же хранятся лекарства, инструменты…

– Мисс Барлоу, я не инспекция из совета вашей больницы.

– Случается, что не запирают, – призналась сестра. – Особенно в спешке, когда привозят кого-то, кому нужна срочная помощь. Так что – да, думаю, кто-то мог зайти. Но только, мне кажется, доктор Паттерсон не выходил из кабинета, после того как начал прием.

– Вы знакомы с супругой доктора?

– Как вам сказать… Мы с ней здороваемся.

– Значит, она здесь бывает?

– Приходила несколько раз. Но вчера я ее не видела, если вы об этом.

– Это правда, что она ревновала своего мужа к вам? – небрежно спросил Найт.

Медсестра чуть не задохнулась от негодования:

– Кто вам это сказал?! Какая гадость! Какие у нее могли быть причины?!

– Миссис Паттерсон могло не нравиться, что вы флиртуете с ее мужем.

– Как вам не стыдно такое говорить?! Это что же – все в Скотланд-Ярде такие бестактные? Мы с доктором Паттерсоном просто шутили! Знаете, у хирургов ужасно тяжелая работа, они чаще других врачей видят боль, страдания, смерть. Им нужно как-то отвлечься от этого, и я стараюсь их подбодрить, поднять им настроение – только и всего!

Инспектор извинился и сменил тему:

– Вы знали, что Паттерсон всегда пил кофе после операций?

– Да, черный, без сахара, – подтвердила сестра, успокаиваясь.

– Он один из персонала отделения предпочитал именно такой?

– Нет. Врачи у нас любят кофе, кто – черный, кто – с молоком, кто – сладкий, а кто – несладкий. А сестры в основном пьют чай.

– Кстати, я хотел бы поговорить с сестрой Батлер.

– С Лорой? Зачем она вам? – резко спросила блондинка, но тут же опять перешла на дружелюбный тон. – Она уже ушла домой, у нее была ночная смена. О! – вдруг возбужденно воскликнула девушка. – Значит, она еще не знает о смерти доктора Паттерсона! Боже, это, наверно, ее убьет!

Она осеклась.

– Почему? – тут же заинтересовался Найт. – У них были какие-то особые отношения?

Сестра Барлоу ответила чопорно, с назиданием:

– Между хирургом и медсестрой должно быть полное взаимопонимание – от этого может зависеть жизнь пациента. Лора Батлер – очень хорошая операционная сестра. Она часто работала с доктором Паттерсоном, и они доверяли друг другу. Если вам угодно называть это особыми отношениями…

Инспектор уважительно поднял брови и слегка склонил голову набок, показывая, что принимает такое объяснение, а потом спросил:

– Когда я смогу поговорить с сестрой Батлер?

– Сейчас она наверняка отсыпается. Выйдет завтра с утра. Простите, у меня уже выстраивается очередь, так что, если вы…

– Последний вопрос. – Найт положил перед девушкой те же записки, которые показывал Хиллу: – Вы узнаете этот почерк?

Медсестра прочла текст и замялась:

– Право, я не уверена… Мне не хотелось бы на кого-то наговаривать…

Инспектор наклонился к ней и произнес доверительно:

– Полицейские – народ дотошный, мисс Барлоу. Мы просмотрим все ваши журналы и карточки пациентов и обязательно найдем автора, но вы могли бы сберечь наше время.

– Это писала Лора Батлер, – неохотно сказала девушка.

– Он еще здесь? – спросила Патрисия свистящим шепотом.

Она изнывала от того, что ей пришлось сесть спиной к конторке, так как свободных мест на скамьях в приемном покое почти не оказалось. У ее дяди, расположившегося напротив, была более выгодная позиция, и он прошептал в ответ:

– Да, у конторки. Разговаривает с сестрой Барлоу. С ним еще кто-то – наверное, помощник.

– Что? – не расслышала девушка.

Сэр Уильям наклонился к ней и нечаянно задел свою прислоненную к скамье трость. Медная ручка звонко ударилась о выложенный плиткой пол – инспектор Найт обернулся на звук.

Пожилой джентльмен привстал и слегка поклонился с приветливой улыбкой. Патрисия вскочила. Инспектор поблагодарил медсестру и направился к ним, Джек Финнеган поспешил следом.

Подойдя, Найт поздоровался и спросил настороженно:

– Что вас сюда привело, сэр? Надеюсь, вы не больны?

– Нет-нет, – заверил его пожилой джентльмен. – У меня было… ммм… небольшое недомогание. Но теперь все в порядке.

– Я рад, сэр. Тем более что, если не возражаете, я желал бы побеседовать с вами обоими.

Дядя с племянницей переглянулись, стараясь не выдать своего ликования: ведь именно ради этого они и сидели на жестких скамьях уже почти целый час.

– Разумеется, мы не возражаем, – заверил Найта сэр Уильям.

Инспектор представил ему и Патрисии своего спутника, и все четверо вышли во двор.

– Как я понимаю, – сказал Найт, – вы, сэр, были вчера на приеме у доктора Паттерсона.

– Да, верно.

– Как он себя вел? Не выглядел ли расстроенным или встревоженным? Возможно, рассеянным?

– Ни в коей мере, – уверенно ответил сэр Уильям. – Он был бодр и весел, шутил.

– Вы не заметили, кто входил в кабинет или выходил оттуда перед тем, как туда вошли вы? Или, может быть, сразу после этого?

– Боюсь, инспектор, мое тогдашнее состояние не позволяло мне интересоваться окружающим, – произнес пожилой джентльмен с извиняющейся улыбкой. – Я запомнил только самого доктора.

– А вы, мисс Кроуфорд?

– Я тоже, – с сожалением пожала плечами девушка. – Я волновалась за дядю. В коридоре, конечно, были люди… Кажется, кто-то выходил… Увы, нет, сейчас ничего не могу припомнить!.. Хотя нет, могу! Только это было немного позже…

Она рассказала о констебле, подавившемся собственным свистком.

– А почему вы спрашиваете, инспектор? – прищурился сэр Уильям. – Что-то случилось с доктором Паттерсоном?

– Он скончался.

Найт назвал причину смерти хирурга, дождался, когда утихнут ошеломленные и сочувственные возгласы, и сообщил:

– Кто-то подлил яд в чашку примерно в то время, когда вы оба находились рядом с кабинетом. Поэтому, пожалуйста, если вы все же…

– Инспектор! – послышался голос.

На крыльце стояла сестра Барлоу.

– Вас приглашает зайти главный хирург.

Найт попросил сэра Уильяма и Патрисию подождать его. Те охотно согласились и направились к уже знакомой им скамейке рядом с фонтаном.

– Вы не будете против, если я… – зашептал Финнеган; следуя за инспектором, он оглядывался на пожилого джентльмена и его племянницу. – Это ваши знакомые? Какая потрясающая девушка! Можно, я останусь и побеседую с ними? Это может пригодиться для моей статьи.

– Только не выкладывайте им никаких подробностей о расследовании, – предупредил Найт.

– Но сами-то вы только что сделали это!

– Я – другое дело. Я знаю, кому можно доверять. И вот еще что: без их согласия ничего в свою статью не включайте.

– За кого вы меня принимаете?! – тихо воскликнул газетчик, изображая праведное негодование.

Главный хирург больницы Святого Варфоломея, Энтони Кэмпбелл, оказался мужчиной лет под семьдесят, крепким и широкоплечим; гордая осанка придавала его внешности нечто весьма солидное, даже величественное. Его красивая седая голова напомнила инспектору Найту скульптурные изображения кого-то из прославленных древних греков – Архимеда или Аристотеля: те же правильные черты лица, густые курчавые волосы, окладистая борода.

Стена за спиной Кэмпбелла была увешана вставленными в рамки дипломами и свидетельствами; среди них на видном месте красовалась грамота о присвоении ему рыцарского звания, отпечатанная готическим шрифтом и заверенная подписью ее величества королевы Виктории.

– Невосполнимая потеря! – сокрушенно покачал головой врач. – Вчера я был на конференции в Королевском медицинском обществе[13], узнал об этой трагедии только сегодня.

– Уверен, вам также известно, сэр, что доктор Паттерсон умер от отравления стрихнином, добавленным в кофе, – сказал Найт. – Я пытаюсь выяснить, каким образом это могло произойти. Одно из предположений – роковая ошибка: доктор выпил яд вместо какого-нибудь безобидного лекарства.

– Врачи в моем отделении не делают таких ошибок, – высокомерно вскинулся Кэмпбелл и добавил наставительно: – Кстати, чтобы вы знали: безобидных лекарств не существует.

– Благодарю, сэр, учту. А не могло ли быть так: Паттерсон был утомлен после операции, но, зная, что ему предстоит работать еще целый день, решил принять тонизирующее средство – нитрат стрихнина. – Помня гневную вспышку доктора Хилла, инспектор прибавил: – Я не говорю, что он делал это постоянно. Однако разве нельзя предположить, что в тот день случилось именно так, а усталость помешала ему правильно отмерить дозу?

– Простите, но мне, как врачу, неловко выслушивать подобные нелепости. Даже если допустить абсурдную мысль, что Паттерсону взбрело в голову повысить тонус медикаментозным способом, причем именно с помощью нитрата стрихнина, то, уверяю вас, он был способен рассчитать безопасную дозу.

– Тогда, возможно, это было самоубийство?

– Самоубийство?! Очередной нелепый вопрос. Абсолютно невероятно! Как и то, – тут Кэмпбелл почти дословно повторил фразу доктора Финдли: – что Паттерсон выбрал бы столь мучительный способ свести счеты с жизнью.

– Значит, вам известны последствия отравления стрихнином?

– Не только мне, но и всему персоналу моего отделения, – отчеканил главный хирург. – Что касается нитрата стрихнина, то он выдается только врачам и строго под отчет. Кроме того, у нас все прекрасно знают, какие меры следует принимать при отравлении медикаментами. И я не сомневаюсь, что вчера для спасения Паттерсона было сделано все возможное. Повторяю: у него не было причин для самоубийства. Блестящий специалист с фантастической интуицией и искусными руками – он был хирургом, что называется, от бога! Такие рождаются раз в сто лет.

– У талантливых людей нередко бывают завистники, – заметил Найт.

– Не в моем отделении!

– Или даже враги.

– Какие… Постойте… вы хотите сказать, что Паттерсона убили?! – поразился Кэмпбелл.

– Я не напрасно задавал вам нелепые вопросы, сэр. Ваши ответы подвели и меня, и вас самого к непреложному выводу: версии несчастного случая и самоубийства можно не рассматривать.

– Да, вы правы…

– Кто, по-вашему, мог желать смерти доктору Паттерсону?

– В больнице – никто! – уверенно заявил врач. – У нас к нему все относились прекрасно, с огромным уважением.

– И все же убийство произошло именно в больнице, – мягко напомнил инспектор. – Как вы думаете, сэр: могла ли причиной быть страсть или ревность? Мне сказали, что доктор Паттерсон пользовался впечатляющим успехом у женской части вашего персонала.

Главный хирург с упреком посмотрел на него поверх очков, придвинул к себе какие-то бумаги и с надменным видом произнес:

– Я бы посоветовал вам меньше обращать внимания на сплетни. Позвольте также выразить пожелание, чтобы вы завершили ваше расследование как можно быстрее и не будоражили пациентов и персонал. И я был бы вам весьма признателен, если подробности вашей деятельности не попадут в газеты.

– Стрихнин – это очень сильный яд, – заключил Финнеган. Он поджал губы и покивал головой с видом знатока. – Спасти доктора Паттерсона было, увы, невозможно… Больше я, к сожалению, ничего вам сказать не могу – обещал инспектору Найту хранить тайну следствия. Кажется, вы с ним хорошо знакомы. Я не ошибаюсь?

– О, мы всего лишь пару раз вместе расследовали убийства, – отозвалась Патрисия с напускной небрежностью.

– Потрясающе! – искренне восхитился газетчик, мгновенно выдергивая из кармана блокнот и карандаш. – Юная студентка-художница и ее мудрый дядя, бывший судья по уголовным делам, помогают полиции ловить преступников… Это же готовая тема для статьи! Смертельно хочется узнать подробности! Когда это было? И где?

Польщенная, девушка охотно начала рассказывать:

– В первый раз – в апреле этого года. Мы с дядей приехали отдохнуть в Борнмут и, конечно, совершенно не ожидали, что…

– Пат, – сэр Уильям предостерегающе коснулся руки племянницы, – думаю, инспектор сам предоставит мистеру Финнегану эти сведения, если сочтет нужным.

– … что весной на взморье может стоять такая прекрасная погода, – Патрисия, несколько обескураженная, послушно изменила конец фразы. – Мой дядя прав, мистер Финнеган.

Репортер тоже был обескуражен, но не терял надежды разговорить своих собеседников и принялся расспрашивать девушку о ее учебе в школе изящных искусств.

Тема была нейтральной, и сэр Уильям позволил себе отвлечься и залюбовался солнечными бликами, играющими в бассейне фонтана. Внезапно он почувствовал, как его легонько тронули за плечо. Он повернул голову: рядом ним стоял благообразного вида старичок с тросточкой; сквозь очки смотрели внимательные глаза.

– Хотите узнать здешние тайны? – негромко спросил он.

Сэр Уильям кивнул, заинтригованный. Старичок опасливо огляделся по сторонам и, наклонившись, быстро проговорил:

– Через час на Тафтон-стрит, шестьдесят пять.

Он снова огляделся и, опираясь на тросточку, но все же довольно бодро, устремился к воротам.

Глядя ему вслед, пожилой джентльмен машинально повторил:

– Через час на Тафтон-стрит, шестьдесят пять.

Джек Финнеган и Патрисия тут же повернулись к нему.

– Вон тот человек, – сэр Уильям указал на старичка, который уже почти скрылся в тени арки, – предложил мне раскрыть некие здешние тайны.

– Тафтон-стрит, – газетчик потер подбородок, вспоминая, – это, кажется, где-то в районе Вестминстера… Идемте скорее!

Он вскочил и протянул руку Патрисии.

– Подождите, – охладил его пыл сэр Уильям. – Вы не думаете, что прежде следует поставить в известность инспектора Найта?

– Он занят! – отмахнулся Финнеган. – Идемте, мы должны поспешить!

– Нет. Мы обещали его дождаться.

Пожилой джентльмен встал и хотел было направиться к корпусу хирургического отделения, но тут Найт вышел оттуда сам и, заметив всю компанию, подошел к фонтану.

– Сэр, мисс Кроуфорд, я сожалею, что вам пришлось потратить столько времени, ожидая меня.

– Не извиняйтесь, инспектор, – сказал пожилой джентльмен. – Лично я готов потратить столько времени, сколько нужно. Кстати, предвижу, что это понадобится прямо сейчас.

И он рассказал Найту о загадочном старичке.

– Как он выглядел, сэр? – поинтересовался инспектор.

– Одежда на нем далеко не новая, но не оборванец. Лицо приятное, интеллигентное – видимо, в прошлом занимался умственным трудом.

– Он выбрал именно вас – очевидно, вы вызвали у него доверие…

– Я готов с ним встретиться.

– Я впечатлен, сэр. Сам бы я никогда не осмелился вам это…

– Ах, перестаньте, инспектор!

– Я еду с вами.

– А я? – одновременно спросили Джек Финнеган и Патрисия.

Инспектор поколебался и решил:

– Так и быть, присоединяйтесь. Однако разговаривать со стариком будем только сэр Уильям и я – иначе он может испугаться большой компании. Вы согласны, сэр?

Пожилой джентльмен согласился, еще и по такой причине: ему не хотелось оставлять свою племянницу в обществе бесцеремонного газетчика.

Из окошек кэба все четверо могли видеть, как город готовится к празднованию золотого юбилея королевы – пятидесятой годовщины восшествия ее величества на престол. На стенах домов прикрепляли флаги и гирлянды; над проезжей частью натягивали узкие полотнища с вензелем VR – монограммой Виктории[14]; на одной из широких центральных улиц на специальной конструкции устанавливали огромный транспарант с надписью: «Виктория – наша королева». Ожидалось, что ее величество проедет по городу в торжественной процессии. Маршрут был уже известен; вдоль него, где это было возможно, фасады домов до самых крыш закрывали специально возведенные деревянные галереи со скамьями, способные вместить сотни зрителей. На тех участках, где подобных галерей не было, предприимчивые владельцы кафе и ресторанов спешно обустраивали у своих заведений открытые веранды.

Проехав по набережной Виктории и миновав стройную громаду Вестминстерского дворца, кэб свернул вглубь следующего квартала и вскоре остановился на пересечении с Тафтон-стрит. Здесь открывался вид совсем иной и отнюдь не праздничный: обшарпанные стены, закопченные стекла в окнах, выщербленная и замусоренная мостовая, бедно одетые прохожие. Картину дополняли звуки, далеко не гармоничные: в общем шуме выделялись выкрики торговцев устрицами и печеной картошкой; из окна в окно визгливо переговаривались рассерженные женщины; грохотал своей тележкой старьевщик; двое подвыпивших мастеровых исполняли куплеты непристойной песни, подпирая друг друга и выписывая на ходу зигзаги; где-то блеяла коза.

Патрисия была поражена: столь разительный контраст – и это всего в нескольких минутах езды от здания парламента!

– Остатки мрачного прошлого, – прокомментировал сэр Уильям, заметив, как изменилось лицо племянницы. – Когда-то совсем рядом находился печально известный Акр Дьявола, как назвал его Диккенс. Это был район совершенно невообразимой нищеты, настоящее логово преступности[15]. На моей памяти трущобы начали расчищать – прокладывать новые улицы, сносить тысячи ветхих домов и строить на их месте новые. Город постепенно меняется к лучшему, хотя, как видишь, не так быстро, как хотелось бы.

Ехать к нужному дому кэбмен отказался.

– Здесь такой народ, – объяснил он: – как-то у меня чуть ли не на ходу фонарь открутили. Наши не любят ездить в такие места. Если хотите, я вас здесь подожду.

Инспектор Найт велел Патрисии и газетчику оставаться в кэбе, а сам вместе с сэром Уильямом направился вдоль по улице.

Благообразный старичок сидел на замызганных ступенях у входа в дом номер шестьдесят пять и читал вслух какую-то книгу. Рядом с ним примостилась девочка лет пяти и слушала, открыв рот, трое оборванных мальчишек такого же возраста сидели на корточках напротив. У их ног возился в пыли полуголый годовалый малыш.

Неподалеку носились несколько мальчишек постарше и пинали неровный шар, свернутый из тряпок. Увидев двух хорошо одетых джентльменов, они подбежали и вернулись к своей игре только после того, как те выдали каждому из них по монетке.

– Добрый вечер, – сказал сэр Уильям, подойдя к старичку. – Вы хотели со мной поговорить.

Тот поднял на него непонимающий взгляд.

– Вы хотели рассказать мне о каких-то тайнах, касающихся больницы Святого Варфоломея, – напомнил пожилой джентльмен.

Старичок оживился:

– Да, да, я вас узнал. Давайте отойдем в сторонку.

Он захлопнул свою довольно потрепанную книгу и сунул ее под мышку – инспектор Найт с некоторым удивлением успел прочесть название: «Дж. Листер[16]. Лекции по клинической хирургии».

Старичок привел сэра Уильяма и инспектора за угол дома, в скверик с двумя чахлыми деревцами, и там заговорил:

– Простите, но из-за того, что мне известно, приходится быть осторожным. Моя фамилия Моррис. Могу я узнать ваши?

– Кроуфорд.

– Найт.

– Джентльмены, я вижу, что вы оба порядочные люди и я могу вам довериться. Может быть, мы с вами вместе наконец-то сможем остановить эти ужасающие бесчинства!.. Больница Святого Варфоломея! Я бывший хирург, когда-то я и сам там работал. Однако вынужден был уйти, так как стал неугоден. А все потому, что я не мог мириться с чудовищными преступлениями, которые там творятся!

– Преступления? В больнице? – удивленно переспросил сэр Уильям.

– Да! Да! – закивал старик. – В это трудно поверить, но, – он понизил голос, – в больнице Святого Варфоломея торгуют человеческими органами!

– Что вы имеете в виду? – спросил Найт, отгоняя возникшее в голове безумное видение: хирурги деловито раскладывают на прилавке рынка Смитфилд – благо, он напротив – отрезанные руки и ноги.

– Я объясню. В хирургическое отделение ежедневно поступают пациенты, которым требуется операция на каком-либо внутреннем органе. Из них выбирают богатого старика – обычно именно такие жадно цепляются за жизнь. Его предлагают удалить больной орган и заменить его другим – молодым, здоровым. Старика предупреждают: операция очень сложная и нельзя точно предугадать, приживется ли чужой орган. В то же время убеждают, что пересадка – это единственный способ лечения, в противном случае – скорая смерть. Пациент соглашается. Естественно, за огромные деньги! А дальше происходит следующее: из неблагополучного квартала пропадает какой-нибудь бедняга – как правило, подросток или даже маленький ребенок…

Тут Найт поперхнулся, а сэру Уильяму изменило его судейское хладнокровие – он изумленно воскликнул:

– Хирурги убивают молодых, чтобы спасти стариков?

Моррис досадливо махнул рукой:

– Простите, наверное, я говорю сбивчиво… Это потому, что я волнуюсь. Но, прошу, выслушайте меня до конца!.. На чем я остановился?

– Пропадает подросток или ребенок, – подсказал инспектор.

– На несколько дней. А потом он вдруг возвращается – но ничего не помнит, абсолютно ничего. И не может объяснить, откуда на его теле взялся свежий шрам.

– Значит, те, у кого отняли орган, выживают?

– Да. Как вы, конечно, знаете, некоторые органы человеческого тела являются парными – глаза, например, легкие, почки. Бывает, что человек лишается одного парного органа – из-за травмы или в результате вынужденной операции. Тем не менее он продолжает жить с оставшимся – и даже, можно сказать, полноценно. Кроме того, удаление некоторых непарных органов, например, селезенки, также не лишает человека жизнеспособности. У тех, кого похищают, забирают именно один из таких органов – внутренних, конечно. Для этого выбирают молодых, поскольку они, естественно, переносят такую потерю легче.

– Если цель – деньги, – медленно заговорил Найт, силясь переварить услышанное, – то зачем нужна такая рискованная схема? Хирурги могли бы только делать вид, будто произвели пересадку.

– Не только деньги – слава! – воскликнул Моррис. – В случае успеха их бы ожидал триумф, мировая известность! Это же переворот в медицине!

– И что же – были успешные операции? – поинтересовался пожилой джентльмен.

– Ни одной!

– Неужели ни у кого из родственников не возникало подозрений?

– Им объясняют, что пациент умер естественной смертью или что его уже нельзя было спасти. И потом, многие только и ждут, когда их старый богатый дедушка уснет вечным сном! Кончина дряхлого старца подозрений не вызывает, вскрытие не производится. А что касается исчезновения юных оборванцев, – Моррис горестно скривился, – то родственники их часто и не ищут: меньше голодных ртов. Таким образом, хирурги ничем не рискуют, хотя, разумеется, все содержится в тайне.

Инспектор и сэр Уильям недоверчиво переглянулись.

– Вижу, вы сомневаетесь, – заметил старик, – но я сейчас предъявлю вам доказательство.

Он выглянул из-за угла и позвал:

– Джонни! Джонни!

К нему подбежал мальчишка лет семи, огненно-рыжий, насколько это можно было разглядеть под слоем грязи. Моррис развернул его спиной к своим собеседникам и поднял край рубахи: с левой стороны на пояснице у ребенка был четко виден длинный вертикальный неровный шрам. Старик отпустил мальчика и пояснил со вздохом:

– Это мой внук. Полгода назад он вдруг пропал, а спустя неделю вернулся. До сих пор не вспомнил, что с ним тогда произошло. Но я хирург, и я знаю: у него отняли левую почку.

– Вы обращались в полицию? – спросил Найт.

– Не раз! И в полицию, и в медицинскую академию. Но мне не поверили. Мне никто не верит.

– Вы можете назвать имена врачей, которые, по-вашему, к этому причастны?

– Энтони Кэмпбелл и Патрик Хилл.

Старик Моррис попрощался и вернулся на крыльцо, где его поджидали дети, а сэр Уильям и инспектор Найт еще некоторое время не могли двинуться с места. Неожиданно Найт негромко произнес:

– Мисс Кроуфорд, мистер Финнеган! Можете больше не прятаться.

Патрисия и газетчик с виноватым видом появились из-за угла.

– Мы подслушивали, – честно призналась девушка.

– Не сомневаюсь.

– Были не в силах удержаться.

– О, разумеется, я понимаю.

– Инспектор, – заговорил сэр Уильям, – я, честно говоря, потрясен до глубины души откровениями этого мистера Морриса. А каково ваше мнение?

– Никогда не слышал ничего подобного.

– Давайте поскорее уйдем отсюда, – поежилась Патрисия и тут же попросила: – Вы ведь расскажете нам, инспектор, если что-нибудь узнаете?

Найт усмехнулся и неопределенно кивнул.

Все четверо вернулись на перекресток, где их ожидал кэб. Возчик очень обрадовался их появлению, так как он сам и его кошелек уже явно начали привлекать нежелательное для него внимание. Дядя с племянницей забрались внутрь и отправились домой, а инспектор и репортер зашагали в сторону благополучной Виктория-стрит, где найти средство передвижения можно было без труда.

– Если этот старикан говорил правду, – взволнованно заговорил Джек Финнеган, – то это материал, о каком не писала еще ни одна газета! Это же сенсация века, настоящая бомба!

При слове «бомба» Найт поморщился.

– Мы ведь уже поняли, что Паттерсона убили, верно? – продолжал Финнеган, и репортерский огонь все ярче разгорался в его глазах. – А вот вам и гипотеза номер один: Паттерсон узнал, что Кэмпбелл и Хилл наживаются на том, что похищают людей, вырезают у них органы и проводят незаконные операции. Он пригрозил сообщить в полицию, и те его убили. Что скажете?

– Я предпочел бы сначала узнать мнение нашего врача, – уклончиво отозвался инспектор.

– Но вы согласны, что моя версия заслуживает того, чтобы ее разрабатывать?

Найт усмехнулся и произнес профессорским тоном:

– Каждую возникающую гипотезу следует тщательно проверять. Даже такую, которая кажется фантастической. Можете занести этот постулат в ваш толстый блокнот, мистер Финнеган.

15 июня 1887 года, среда

Патрисия вспоминает

Инспектор Найт и Джек Финнеган застали Сэмюэла Финдли в подвале одного из зданий Скотланд-Ярда: тот выходил из прозекторской. Газетчик, естественно, попытался заглянуть внутрь, но маленький доктор закрыл дверь у него перед носом и добродушно улыбнулся:

– Там никто не даст вам интервью, уважаемая пресса.

– Нужна ваша консультация, доктор, – сказал Найт. – Вы, несомненно, сочтете меня невеждой, но я ничего не слышал о возможности пересадки органов от человека к человеку.

– Я тоже, – Финдли пожал плечами. – Такой возможности пока не существует. Правда, мечта живет уже не первое столетие. В одном медицинском учебнике мне как-то попалась гравюра с картины художника пятнадцатого века, кажется, испанского. На ней было изображено, как святые Косма и Дамиан пересаживают пациенту ногу от умершего; причем этот пациент – белый, а умерший – мавр[17]. Только представьте себе эту волшебную перспективу: скольких людей можно было бы спасти – больных или покалеченных! Однако я не думаю, что медицина достигнет таких высот в ближайшие сто лет[18].

– Хм… Мы получили сведения, что подобные чудеса уже происходят – и где бы вы думали? – в больнице Святого Варфоломея.

Инспектор передал доктору рассказ Морриса.

– Я допускаю теоретически, что тайные эксперименты в этом направлении могут проводиться, – осторожно произнес Финдли, – в каких-нибудь нелегальных клиниках. Но только – я вас умоляю! – разве можно было бы такое скрыть в больнице Святого Варфоломея?!

– Все же стоит еще раз побеседовать с этим доктором Моррисом, – сказал инспектор Найт своему спутнику, когда оба поднимались по лестнице из подвала. – Какие-то тайны в больнице определенно существуют. А если Моррис там работал, то, возможно, его обвинения небезосновательны.

– Я в этом уверен, – кивнул газетчик, – и вношу поправку в свою версию: Кэмпбелл и Хилл занимались тайными экспериментами, но только не в больнице, а где-то еще – может быть, даже у кого-то из них дома. Держу пари, что они оба не так уж обожали Паттерсона, как пытались нам внушить. Они прекрасно понимали, что его талант несравненно выше, вот и старались обойти его хотя бы в деньгах. Да и слава, как сказал Моррис, им бы не помешала.

– Я полагаюсь на мнение доктора Финдли. Однако следует задать вопросы на эту тему обоим хирургам и посмотреть, как они их воспримут.

– Да, да! – воскликнул Финнеган, азартно потирая руки. – Пусть скажут, почем нынче человеческие почки!

– А еще полицейских называют циничными и зачерствелыми, – с иронией заметил Найт. – Да по сравнению с вами, газетчиками, мы просто невинные младенцы!

– Это я от страха! – рассмеялся Финнеган. – Скоро даже дантиста буду бояться! Впрочем, я их уже и сейчас боюсь…

У выхода дежурный констебль передал Найту записку – тот узнал ровный почерк с затейливыми завитушками.

– Мисс Кроуфорд вспомнила нечто очень важное, – пояснил инспектор Финнегану, пробежав глазами короткий текст.

– Мы едем к ней? – воодушевился репортер. – Прямо сейчас?

– Позже, – охладил его пыл Найт. – Сначала нужно повидать сестру Батлер.

Сестра из приемного покоя поприветствовала инспектора Найта и Джека Финнегана, но все же улыбка, которой она их одарила, получилась натянутой.

– Не будем забывать и о личных взаимоотношениях, – напомнил инспектор скорее сам себе, чем своему спутнику. – Это версия номер один…

Как бы подтверждая его слова, в коридоре хирургического отделения им открылась следующая сцена: доктор Хилл нежно обнимал медсестру, а та приникла головой к его плечу. Заметив полицейского и репортера, врач отстранился и с независимым видом исчез в ближайшей палате. Сестра отошла к окну и, отвернувшись, закрыла руками лицо.

Найт решительно направился к ней, газетчик не отставал.

– Простите, сестра, где мне найти мисс Батлер?

Та вздрогнула, быстро провела ладонями по щекам и обернулась:

– Это я.

Эту молодую женщину нельзя было назвать роковой красавицей, однако в ее милом лице, обрамленном гладкими каштановыми волосами, было нечто притягательное, располагающее. Сейчас она выглядела расстроенной, но отнюдь не беспомощной – наоборот, в ней чувствовалась стойкость и внутренняя сила. «Ее нелегко сбить с толку или смутить нескромными вопросами», – подумал Найт. Он решил начать с официального тона и строгим голосом представился:

– Я инспектор Найт из Скотланд-Ярда.

– Слушаю вас.

– А мне бы хотелось послушать вас, мисс Батлер. Я расследую убийство доктора Паттерсона.

Серые глаза расширились, но лишь на секунду. Медсестра спокойно предложила:

– Здесь разговаривать неудобно. Давайте выйдем на воздух.

Они втроем вышли из здания и остановились возле крыльца. Медсестра спросила:

– Что вы хотите узнать?

– Какие отношения связывали вас с доктором Паттерсоном?

– Профессиональные, – ответила женщина, пожимая плечами. – Как хирурга и операционную сестру.

– Мисс Батлер, я прочел ваши послания к нему. Как давно началась ваша любовная связь?

Медсестра, помолчав, призналась:

– Год назад.

– И вы, естественно, желали, – подхватил инспектор, – чтобы любимый человек всецело принадлежал вам. Однако доктор был женат, и вы всячески пытались увести его из семьи: забрасывали его записками и…

– Неправда, – не повышая голоса, перебила женщина. – Я ни на что не надеялась: понимала, что Оскар никогда не оставит свою жену.

– Позволю себе усомниться, мисс Батлер. Думаю, что в глубине души вы все же об этом мечтали. Это тоже естественно! Вы мучились, терпели, но какой-то момент не выдержали.

– Это все ваши домыслы.

– Не совсем: я знаю, что вы угрожали его убить.

– Что?!

– «Так не может больше продолжаться. Порой мне приходит жуткая мысль: только смерть может все прекратить», – процитировал Найт.

– Это было написано в порыве отчаяния! – воскликнула сестра. – И разве это означает, что я угрожала убить Оскара?! Тогда мне хотелось умереть самой!

– Однако вы живы, а доктор Паттерсон мертв, – сурово сказал инспектор.

Женщина закусила губу, а потом тихо произнесла:

– Я любила его, очень сильно любила. Как я могла его убить?!

– Например, отравить. Именно вы принесли доктору кофе, в котором был яд.

– Да, я принесла Оскару чашку кофе, – подтвердила сестра Батлер, с вызовом подняв подбородок, – но я не добавляла туда стрихнин!

Она осеклась, словно поняв, что сказала лишнее.

– Откуда вам известно о стрихнине? – поинтересовался Найт.

– Я… Мне сказали.

– Доктор Хилл?

Женщина не ответила. С минуту инспектор изучал ее лицо, а затем спросил:

– Супруга доктора Паттерсона знала о вашей связи?

– Не думаю, чтобы вообще кто-либо знал о нас.

«Наивное заблуждение всех тайных любовников!» – мысленно хмыкнул Найт и задал новый вопрос:

– Вы когда-нибудь встречались с ней?

– Нет, – ответила медсестра как-то чересчур поспешно. – То есть я знаю ее в лицо – она приходила в больницу. Но мы ни разу не разговаривали.

– Вчера миссис Паттерсон тоже приходила?

– Не знаю. Я ее не видела.

Женщина смело взглянула Найту прямо в глаза – стало понятно, что больше от нее ничего добиться не получится.

– Сестра Батлер! – на крыльцо вышел Патрик Хилл. – Я вас ищу. У нас с вами через двадцать минут операция. Вы не забыли?

– Нет, конечно, доктор, я помню, – откликнулась та.

– Или вы… – хирург внимательно посмотрел на нее, – не в состоянии?

– Я уверена, что смогу. Я уже все приготовила.

– Хорошо. Тогда идемте.

Он распахнул дверь, и медсестра проскользнула внутрь. Хилл собрался было идти вслед, но инспектор Найт загородил ему путь:

– Одну минуту, доктор.

– Что еще? Вы не слышали? У меня операция!

– Вы обещали никому не говорить о стрихнине, – упрекнул Найт хирурга. – Почему сказали сестре Батлер?

– Она имела право знать, – угрюмо отозвался тот и воинственно добавил: – Только не говорите, будто вы еще не разнюхали о ее романе с Паттерсоном!

– Нам об этом известно.

– Вот и отлично – значит, вы понимаете, почему я ей сказал. А теперь позвольте вас покинуть, моего пациента вот-вот доставят в операционную.

– Какой орган вы собираетесь ему пересаживать?

– Что?

Интонация у Хилла была естественной, как у человека, который не расслышал собеседника.

– Операция по пересадке органов – дело серьезное, – рассудительно сказал Найт. – И, несомненно, хорошо оплачиваемое.

Хирург воззрился на инспектора так, словно тот заявил что-нибудь вроде: «Земля плоская, я это точно знаю, и не спорьте!». Потом буркнул:

– Не смешите меня.

Врач решительно шагнул вперед, заставив Найта посторониться, и удалился вслед за сестрой Батлер.

– Прямо-таки чудеса самообладания! – воскликнул Джек Финнеган. – Это я про Лору Батлер. Только что рыдала на плече у нашего разлюбезного доктора, а всего через минуту – невозмутима, как мраморная статуя! Такую на испуг не возьмешь! Я наблюдал за ней: она лишь однажды проявила хоть какие-то чувства – когда вы процитировали ее записку.

– Да, трудный свидетель, – кивнул инспектор Найт.

– Свидетель?! А по-моему, сестра Батлер больше подходит на роль убийцы! Слушайте, а что, если Паттерсон объявил ей, что хочет разорвать отношения? Или просто закрутил роман еще с кем-то еще, прямо у нее на глазах? Разве это не толкнуло бы ее к решительным действиям?

– Пожалуй. Если только эти обстоятельства действительно имели место. И еще: мне кажется, мисс Батлер, прежде чем действовать, попыталась бы поговорить с Паттерсоном.

– А может, она и попыталась! И они поссорились. Точно! – репортер щелкнул пальцами и вдохновенно продолжил: – Паттерсон ее жестоко оскорбил – это и явилось толчком. Тогда она, будучи не в силах простить обиду и разбитые надежды, решила, что он заслуживает смерти. Только такие, как она, не действуют сгоряча или, если взять ее слова, в порыве отчаяния. Нет, Лора Батлер хладнокровно рассчитала момент, когда удобнее всего разбавить ядом кофе неверного любовника.

– Вы пишете под своим именем или под псевдонимом? – поинтересовался Найт.

– Под своим – мне незачем скрываться.

– Впредь я буду внимательно следить за вашими публикациями. Не сомневаюсь, что они полны драматизма и тонкого понимания человеческой натуры.

– Я знаю, что может привлечь читателя, – согласился Финнеган, не уловив сарказма в голосе инспектора.

– Завтра нужно будет снова поговорить с Лорой Батлер. А сейчас – к доктору Кэмпбеллу.

«Пусть я снова буду выглядеть полным идиотом, но я обязан спросить и его тоже», – подумал инспектор Найт, подходя к кабинету главного хирурга.

В ответ на стук дверь открыл сам хозяин. Войти он не предложил, а вместо приветствия недовольно процедил:

– Опять вы!

– Сэр, я хотел бы задать вам… – начал инспектор, но Энтони Кэмпбелл его перебил:

– Меня не было в больнице, когда скончался доктор Паттерсон. Мне нечего добавить к тому, что я уже сказал. И, между прочим, в отличие от вас, я был с вами честен!

– Что вы имеете в виду?

– После нашей с вами беседы я был вправе ожидать, что вы станете действовать осторожно, не поднимая шума. – Хирург обжег гневным взглядом Джека Финнегана, стоявшего рядом с инспектором. – А вы вместо этого приводите с собой репортера!

– Вы отказываетесь со мной разговаривать? – спокойно спросил Найт.

– На таких условиях – да, отказываюсь! И предупреждаю: если хоть что-то просочится в его газетенку, я буду жаловаться помощнику комиссара!

– И тогда его ждет сюрприз, – сказал Джек Финнеган, тихо, хотя дверь уже захлопнулась. – Куда мы теперь?

– Пора навестить вдову.

Покойный доктор Паттерсон занимал квартиру в нескольких кварталах от больницы. Горничная проводила посетителей в небольшую гостиную, обставленную беспорядочно, словно наспех, и пестревшую множеством довольно безвкусных, но явно дорогих безделушек. Инспектор Найт отметил, что этой комнате уже успели придать вид, какой полагается во время траура: шторы на окнах были плотно задернуты, зеркало над камином занавешено черной тканью, напольные часы с остановленным маятником молчали, на жардиньерке вместо вазы с цветами покоился траурный венок, а канделябр на круглом столе был увит черными лентами.

Вскоре появилась хозяйка – изящная миниатюрная женщина лет тридцати, затянутая в черный атлас. Острые черты лица и окрашенные хной волосы, видневшиеся из-под вдовьего чепца, придавали ей сходство с лисичкой – в сочетании с небольшим ростом, именно с лисичкой, а не с лисой. Она церемонно предложила Найту и Финнегану присесть и села сама, чопорно сложив руки на коленях, – воплощение сдерживаемой скорби.

– Позвольте принести вам свои соболезнования, миссис Паттерсон, – начал инспектор. – Боюсь расстроить вас еще больше, однако вынужден сообщить, что ваш супруг был убит.

– Убит?! – вскрикнула женщина, хватаясь за сердце. – Боже мой! Не могу поверить! Какое злодейство! Кто же его убил, кто?

– Я пытаюсь это выяснить. Вам известно, мэм, были ли у вашего мужа недоброжелатели?

– Конечно, не было! Его все любили! Он был таким добрым, отзывчивым, щедрым! Мы были очень счастливой парой! Я гордилась Оскаром, а он часто говорил мне, как ему повезло найти такую жену…

Всхлипнув, она пошарила в кармане платья, вытащила носовой платок с черной каймой и приложила к сухим глазам.

– Возможно, кто-то позавидовал ему, – предположил Найт. – Или же… вам?

– Мне?!

– Ваш супруг был весьма привлекательным мужчиной.

Миссис Паттерсон метнула на инспектора негодующий взгляд поверх платка, но промолчала.

– Вероятно, он очень много времени проводил в больнице? – спросил инспектор с сочувственным видом.

– Я понимаю, к чему вы клоните, – с вызовом ответила женщина: – там работают молоденькие медсестры. А если девушки выбирают такую профессию, это многое говорит об их нравственности, не так ли? Ведь в больнице они видят мужчин, простите, без одежды. Так вот, я заявляю: ваш намек оскорбителен! Мой дорогой Оскар никогда и никому не давал никакого повода. Он был любящим, преданным мужем.

– Насколько мне известно, вам доводилось бывать у него в отделении.

– Иногда. Я понимала, что его нельзя отвлекать, поэтому если и приезжала, то ненадолго и исключительно по неотложному делу.

– Когда были в последний раз?

– Я не помню. Это было давно.

Вдова встала и гордо выпрямилась:

– А теперь прошу меня извинить, джентльмены. Ваша новость потрясла меня самым ужасным образом, и я хотела бы…

– Нам очень поможет, мэм, если вы позволите заглянуть в кабинет вашего мужа, – перебил ее Найт вежливо, но настойчиво.

Миссис Паттерсон поколебалась и согласилась.

Инспектор бегло осмотрел домашний кабинет Паттерсона: там царил такой же идеальный порядок, как и на рабочем месте доктора в больнице. Поверхность обширного стола была свободной, не считая лампы, письменного прибора, лотка для бумаги и ровной стопки книг. От инспектора не ускользнуло: к книжному стеллажу была приставлена маленькая деревянная лестница-стремянка, в которой доктор, при его высоком росте, явно не нуждался.

– Вы закончили? – спросила миссис Паттерсон, нервно комкая носовой платок. – Мне бы хотелось остаться одной.

– Да, благодарю вас, мэм, – отозвался Найт.

– Желаю вам поскорее найти убийцу моего мужа.

– Как бы не так – преданным мужем! – фыркнул Джек Финнеган, когда они с инспектором Найтом вышли на улицу. – Мы уже знаем двух его любовниц. Вы ведь не поверили, что между Паттерсоном и пикантной блондинкой из приемного покоя все было так невинно, как она нам говорила?

– Нет, не поверил.

– Один мужчина – и три женщины, такие разные внешне и по характеру, но, без сомнения, в равной мере пылающие страстью и терзаемые ревностью! Да это прямо-таки змеиный клубок!

– Меткое сравнение.

– Так, значит, одна из них его и отравила! – победно заключил репортер.

– Вполне возможно. Только есть загвоздка, даже три – по одной на каждую из пылающих страстью и терзаемых ревностью женщин. («Черт, кажется, я перенимаю его лексикон!») Во-первых, сестра Барлоу: почему она ждала целый год, чтобы расправиться с неверным возлюбленным?

– Придумывала способ поужаснее, – не задумавшись, парировал Финнеган.

– Затем Лора Батлер: записка с угрозой смерти неоднозначна.

– Ну, это для нас она неоднозначна!

– И наконец, миссис Паттерсон: она могла и не знать, что супруг ей изменяет.

– О, тут вы точно ошибаетесь! – с жаром воскликнул газетчик. – Женщины всегда о таком догадываются! К сожалению…

Он так тяжко вздохнул при последних словах, что инспектор не смог удержаться от смеха.

– Пожалуй, я с вами соглашусь. Однако пока ничто не указывает, что миссис Паттерсон находилась в больнице в день смерти своего мужа.

– Вот тут я сдаюсь, – подумав, признал Финнеган. – Куда мы теперь?

– На Гросвенор-стрит.

– Наконец-то!

Инспектору Найту не понравилось, как Финнеган довольно фамильярно, словно старых знакомых, приветствовал сэра Уильяма и его племянницу. «Одно слово – газетчик, – подумал он. – Впрочем, его можно понять: будешь скромничать – не получишь факты. Хм, а ведь в этом наши профессии схожи». Найт заставил себя сосредоточиться на деле, с которым приехал, и обратился к девушке:

– Вы хотели сообщить мне нечто очень важное, мисс Кроуфорд?

– Да! – кивнула та, волнуясь. – Вы спрашивали, что мы видели возле кабинета доктора Паттерсона в тот день. Не знаю, может быть, в этом нет ничего особенного, но прямо перед тем, как дядя вошел в кабинет, оттуда вышел другой врач, не Паттерсон.

– А где был в это время сам Паттерсон, вы знаете?

– Внутри. И еще: пока я ждала дядю в коридоре, я слышала, как рядом со мной разговаривали две женщины. Мне показалось, они ссорились.

– Вы их разглядели?

– Одна была в форме медсестры. Ее я видела лишь мельком: она почти сразу повернулась ко мне спиной и ушла. Но я ее запомнила: среднего роста, шатенка, приятное лицо. Вторую я разглядела лучше, потому что она прошла мимо меня: невысокая, стройная, рыжая, в цивильном платье. Похожа на лисичку.

– Вы слышали, что именно они говорили, мисс Кроуфорд?

– Только конец разговора. «Лисичка», похоже, нападала, примерно так: «Если это ты, тебе конец!» А сестра, по-моему, защищалась, но очень невнятно.

– Эта медсестра… Вы узнали бы ее, если бы увидели снова?

– Да, определенно.

– Держу пари, – не выдержал репортер, – медсестра – это…

– Тише, мистер Финнеган, нельзя подсказывать свидетелю! – остановил его Найт. – Мисс Кроуфорд, могу я попросить вас об одолжении?

– Вы хотите, чтобы я поехала в больницу и указала вам ее и того врача? – догадалась девушка.

– Да. Вы не возражаете, сэр?

– Конечно, нет, инспектор, – отозвался сэр Уильям.

– Отлично, спасибо! Завтра утром я заеду за вами обоими.

– Хорошо, мы будем готовы. А сейчас не желаете ли выпить с нами чаю?

Газетчик просиял:

– С удово…

– Благодарю, сэр, нет, – прервал его инспектор. – Мы должны успеть еще в одно место.

Инспектор Найт и репортер попрощались и ушли. Девушка, сияя, повернулась к сэру Уильяму:

– Я так рада, дядя!

– Чему именно, дорогая?

– Инспектор попросил меня помочь – значит, он не сердится на меня за то, как я… ну, как я отличилась в прошлый раз.

Не далее как месяц назад Патрисия чересчур решительно взялась за самостоятельное расследование и едва не стала жертвой убийцы. После этого инспектор и дядя взяли с нее обещание никогда больше не вмешиваться в дела полиции.

– Значит, он мне доверяет! Считает, что я больше не наделаю глупостей!

– Хм, – сказал на это пожилой джентльмен и потянулся за газетой, – если это так, то я бы на его месте не был столь оптимистичен.

Инспектор Найт и Джек Финнеган обогнули шарманщика с обезьянкой на плече и стайку танцующих вокруг него детей, миновали уличного сапожника, рядом с которым скучал человек в одном ботинке, и остановились у дома номер шестьдесят пять по Тафтон-стрит. Знакомое крыльцо пустовало. Неподалеку возились мальчишки, бог знает что выуживая из сточной канавы, но приметного рыжеволосого Джонни среди них не было видно. В конце дома прислонился к стене сонный подросток, у ног которого стояла кастрюля, прикрытая выцветшей тряпицей. Репортер окликнул его:

– Эй, ты не видел здесь старичка, что читает детям книжки?

– Купите у меня пирожки – тогда скажу, – очнулся тот. – С мясом.

– С мясом! – скептически фыркнул газетчик. – Готов поспорить, что твои пирожки еще недавно мяукали.

– Они еще горячие, мама только-только испекла, – заявил подросток так убежденно, словно этот аргумент отметал любые сомнения в высочайшем качестве его товара.

– Так уж и быть, давай. Но только попробуй меня обмануть!

– Будьте внимательны, – предупредил своего спутника инспектор.

Он поднялся по ступеням и собрался постучать, но дверь вдруг распахнулась и изнутри боком, обнимая огромную корзину с влажным бельем, вышла усталая женщина. Найт посторонился и спросил:

– В этом доме живет доктор Моррис?

– Никакие доктора тут не живут, – равнодушно ответила та.

Инспектор описал ей внешность старичка. Прачка неожиданно улыбнулась, опустила на крыльцо свою ношу, поправила загрубевшей рукой вылезшие из-под чепца волосы:

– А! Дедушка Найджел! Это который детей учит руки мыть и все такое. Книжки им читает, а картинки там – жуть кромешная! Ну, да дети любят страшное, не боятся. А я не против – он безобидный, мы к нему привыкли. Мои так и крутятся возле него, когда он приходит.

Финнеган между тем продолжал вести переговоры с юным уличным торговцем и уже стал обладателем трех пирожков с начинкой загадочного происхождения.

– Как нам его найти? – спросил инспектор.

– Не имею понятия, – пожала плечами женщина. – Где живет – не знаю, просто приходит, когда ему хочется.

Она рывком подняла тяжелую корзину и потащила ее за угол дома, в скверик, где между деревьями были натянуты веревки.

– А теперь отвечай на мой вопрос, – потребовал Финнеган.

– Не видел я никакого старичка! – победно выкрикнул подросток, подхватил свою кастрюлю, отбежал на безопасное расстояние, после чего обернулся и показал язык.

– Ах ты, шельмец! – беззлобно крикнул газетчик.

– Все по-честному – на вопрос-то я ответил!

– Да уж, не придерешься… В следующий раз я тебя заставлю съесть твой пирожок на моих глазах, так и знай!

– Неудача, – спустившись с крыльца, сказал инспектор. – Идемте, заглянем в местный полицейский участок, попросим разыскать этого Найджела Морриса.

По дороге Финнеган зашвырнул купленные пирожки в подворотню, где они тут же стали предметом ожесточенного спора жилистых уличных котов.

Через полчаса репортер, поднимаясь вслед за Найтом в омнибус, сунул руку в карман и воскликнул, ошеломленный:

– Черт! У меня стянули всю мелочь!

– Так и быть, прокатитесь за счет Столичной полиции, – ухмыльнулся инспектор. – А ведь я вас предупреждал.

– Я подумал, вы говорите о пирожках…

– Заберемся наверх, там не так душно.

Инспектор, которого уже начал утомлять его словоохотливый спутник, предложил это не только ради относительно чистого воздуха. На империале пассажиры сидели на двух скамьях, расположенных спинками друг к другу, и упирались ногами в ограждение. Если повезет и рядом свободных мест не окажется, то разговаривать будет невозможно. Однако Найту не повезло: когда они поднялись по чугунной лестнице наверх, пустовали два крайних места. Усевшись, Финнеган немедленно развернулся, готовый начать беседу. Тогда инспектор демонстративно достал блокнот и принялся его перелистывать. Некоторое время газетчик беспокойно ерзал на сиденье и наконец не выдержал.

– Послушайте, – зашептал он на ухо инспектору, – что за преступление вы расследовали в Борнмуте? Вам помогали мисс Кроуфорд и ее дядюшка, не так ли? Как я понял, вы уже не раз работали вместе. Вы мне про это расскажете?

– Нет, – коротко ответил Найт

– Как?!

От растерянности репортер невольно дернулся и задел ногой своего соседа, тучного джентльмена в летах; тот возмущенно засопел. Финнеган не обратил на это внимания.

– Вот так, просто «нет» – и все?!

– Вы правильно поняли. Вас приставили ко мне, чтобы вы освещали в прессе только одно расследование… Кстати, вы собирались пересесть на другой маршрут – вам пора выходить. Вот, держите еще четыре пенса, этого должно хватить.

16 июня 1887 года, четверг

Тетрадь в клетчатой обложке

Наутро сэр Уильям и Патрисия сидели на скамье в коридоре хирургического отделения. Инспектор Найт и Джек Финнеган стояли чуть поодаль. Девушка делала вид, будто изучает журналы для посетителей, выложенные на низком столике, а сама внимательно поглядывала на снующих по коридору медсестер. Вскоре Патрисия узнала ту самую – среднего роста, с приятным лицом – и, повернувшись к Найту, указала на нее глазами.

Тот мгновенно оказался рядом и тихо спросил:

– Вы уверены?

– Совершенно!

– Значит, она солгала… – Он сделал знак Финнегану, который оставался на месте. – Теперь нужно опознать врача, который…

Найт замолчал, потому что в этот момент в коридоре появился Патрик Хилл. Заметив инспектора, хирург сухо поздоровался и прошел мимо.

– Это он, – прошептала Патрисия.

– Блестяще! – обрадовался Найт. – Я вам очень признателен, мисс, и вам, сэр. Не могу больше вас задерживать.

– Как – это все?! А как же та женщина, похожая на лисичку?

– Думаю, я уже знаю, кто она.

– Уже знаете, – разочарованно протянула Патрисия и тут же с жаром заверила: – Но если понадобится, мы всегда рады помочь! Правда, дядя?

– Конечно. Только, пожалуйста, дорогая, без проявления чрезмерной активности с твоей стороны.

– Я тоже очень вас об этом прошу, мисс Кроуфорд.

– Идем, дорогая, – сказал сэр Кроуфорд, вставая. – Не будем мешать инспектору.

Он подал руку племяннице, и оба направились к выходу.

– Как ты думаешь, дядя, – сказала Патрисия, спускаясь по ступенькам крыльца, – если мы немного посидим у фонтана, то, может быть, скоро узнаем какие-нибудь новости?

– Любопытство – это порок, дорогая, – назидательно произнес пожилой джентльмен. – Однако я не вижу ничего предосудительного в том, чтобы просто посидеть у фонтана. Здесь такой приятный двор, ничем не напоминает больницу. Да и погода сегодня славная.

– Я не спускал с нее глаз, – прошептал газетчик. – Она сейчас в комнате отдыха медсестер. А доктор Хилл – вон в той палате.

– Прекрасно, – сказал инспектор Найт. – Я задам вопрос тому из них, кто появится первым.

Лора Батлер вышла через пару минут и направилась в дальний конец коридора. Она явно спешила, но походка ее при этом была странной – неровной, скованной. Найт и Финнеган, стараясь не привлекать внимания излишней поспешностью, последовали за женщиной. Они уже почти догнали ее, но та вдруг скрылась за дверью, на которой размещалась табличка с изображением силуэта женской головки.

Инспектор и репортер резко остановились, а затем быстро отошли в сторону и устроились возле окна рядом, приняв непринужденный вид. Прошло почти четверть часа, а сестра Батлер все не появлялась. Найт, ощущая беспокойство, огляделся по сторонам: как назло, поблизости не было ни одной особы женского пола. Тут напротив них распахнулась дверь, показав маленькую каморку, уставленную мешками, швабрами и ведрами. Оттуда вышла санитарка, худыми руками она с трудом удерживала ведерко с углем.

– Простите, мисс! – окликнул ее инспектор. – Мне неловко вас об этом просить.… Но не могли бы вы зайти туда, – он указал на запретную для него дверь, – и посмотреть, есть ли там кто-нибудь?

Женщина удивленно вытаращила глаза, но молча кивнула и, не выпуская из рук ведерка, пошла выполнять просьбу. Она скрылась за дверью – и почти сразу раздался грохот. Через секунду санитарка вылетела в коридор с истошным криком:

– Кто-нибудь! Помогите!

Найт с Финнеганом, отбросив приличия, ринулись в женский туалет. Ворвавшись внутрь, оба едва не потеряли равновесие, заскользив на кусочках рассыпавшегося угля.

На полу возле умывальника скорчилась, закрыв глаза, сестра Батлер. Найт бросился перед ней на колени: медсестра дышала, но была без сознания. Из коридора послышался приближающийся топот.

– Немедленно вон! – рявкнули над ухом у инспектора, и мощная фигура доктора Хилла оттеснила его и Финнегана от лежавшей женщины.

Мокрые каменные крепыши старательно поддерживали чашу фонтана, но вода, как и прежде, проливалась из нее в бассейн.

– Думаю, нам пора, – сказал сэр Уильям. – Получается, мы сидим и ждем неприятностей. Это, по меньшей мере, глупо.

– Дядя, пожалуйста, еще хотя бы пять минут! – взмолилась Патрисия.

Она посмотрела в сторону входа в отделение хирургии и торжествующе воскликнула:

– Ага! Я же говорила!

На ступенях, озираясь по сторонам, стоял репортер.

– Мистер Финнеган! – позвала его девушка.

– В этой больнице творится нечто совершенно невообразимое! – подбежав, возбужденно выпалил газетчик. – Только что стало плохо медсестре – той самой, которую вы опознали полчаса назад, мисс Кроуфорд.

– Господи! Что с ней?

– Не знаю. Там сейчас такая суматоха! – Финнеган помолчал и, словно решившись, заговорил опять: – Думаю, вреда не будет, если я с вами поделюсь по секрету. Как я понял, вы пользуетесь особым доверием у инспектора Найта.

Сэр Уильям и Патрисия стали скромно отнекиваться, но газетчика было уже не остановить:

– Ее зовут Лора Батлер, она операционная сестра, работала с доктором Паттерсоном. Но это не все – у них был тайный роман…

Финнеган в мельчайших подробностях изложил все, что знал об отношениях доктора и медсестры, слово в слово передал текст записки Лоры Батлер, поведал о визите к миссис Паттерсон и щедро украсил свое повествование собственными умозаключениями. При этом – сознательно или по забывчивости – имя инспектора Найта в его рассказе почти не упоминалось. Под конец он обращался уже только к Патрисии и осыпал ее комплиментами:

– Если бы не вы, мисс Кроуфорд, мы бы никогда не узнали, что жена и любовница Паттерсона встречались и даже ссорились. А ведь это дает мотив им обеим! Столичная полиция у вас в долгу. Ваша исключительная наблюдательность, ваша превосходная память…

– Нет и еще раз нет! – раздраженно отмахнулся главный хирург.

Он стремительно шел по коридору. За ним, не отставая, следовал инспектор Найт.

– Не сейчас – вы же видите, что творится!

– Именно поэтому мы и должны поговорить сейчас.

– Мне нужно работать, – отрезал Кэмпбелл.

– Мне тоже, – скрипнул зубами Найт и мысленно добавил: «Черт возьми!»

– Ваши разговоры могут подождать, а наши больные ждать не должны. Некоторым необходимо помочь незамедлительно.

Они завернули в приемный покой. Сестра Барлоу подняла испуганный взгляд – ей, конечно, уже было известно о том, что случилось.

– Пациентов доктора Хилла временно направляйте ко мне, – коротко приказал ей Кэмпбелл, развернулся и, умышленно не замечая инспектора, направился к своему кабинету.

«Если это снова стрихнин…» – вдруг подумал Найт и, мысленно проклиная себя за недогадливость, почти бегом побежал в комнату отдыха медсестер. Он успел вовремя: сестра Лоусон еще только собиралась помыть чашки.

Инспектор Найт постучал в дверь кабинета доктора Хилла и, услышав короткое: «Да!», вошел.

Врач сидел, опираясь локтями на стол и уткнувшись лбом в сложенные ладони.

– Как чувствует себя мисс Батлер? – осторожно спросил Найт, присаживаясь напротив.

Вместо ответа Хилл вдруг издал тихий, но полный мучительной боли стон. Когда он опустил руки и поднял голову, инспектор был поражен: в глазах мрачного, даже грубого мужчины стояли слезы. И все стало ясно.

– Вы ее любили?

– Уже два года, – хрипло произнес врач. – С того самого дня, когда она пришла к нам работать. Разумеется, я ей никогда об этом даже не намекал – ведь я гожусь ей в отцы. К тому же Лора полюбила Паттерсона. Ну, а для Паттерсона она была одной из многих.

– Сочувствую вам.

– Вот такие у нас здесь хитросплетения, – усмехнулся Хилл. – Забавно, не правда ли?

– Скорее, естественно: когда люди почти все свое время проводят среди коллег, то нет ничего странного в том, что между ними возникают симпатии.

– Это правда.

– Пожалуй, это даже неизбежно, а в вашем отделении еще и необходимо, как некая отдушина: нередко ваши пациенты – жертвы дорожных аварий или несчастных случаев. Вам приходится видеть всякое.

– Как и вам, полагаю.

– Верно. Вот только с любовными историями у нас дело обстоит сложнее, – улыбнулся инспектор: – подавляющее большинство полицейских – мужчины.

– Подавляющее большинство? – переспросил врач без всякого интереса. – Что, в Столичной полиции служат и женщины?

– Всего несколько[19]. Они охраняют женщин-заключенных и женщин, находящихся под надзором полиции. Но, конечно, в Департамент уголовных расследований их не принимают.

«К счастью», – мысленно добавил Найт, вспомнив Патрисию Кроуфорд.

– Повезло вам.

Инспектор решил проверить, удалось ли ему, уведя разговор в сторону, расположить Патрика Хилла к откровенности. Будничным голосом он произнес:

– Вы ведь узнали почерк мисс Батлер, когда я показал вам записку?

Его слова прозвучали скорее как утверждение, нежели как вопрос.

– Конечно, узнал, – кивнул хирург, ничуть не смутившись.

– Я не дал вам прочесть ее последнее послание. Из него ясно, что она была в отчаянии.

– Это можно понять, если знать, каким был Паттерсон.

«Подходящий момент, чтобы выяснить, за что же его убили», – подумал Найт и поинтересовался:

– И каким же он был?

– Превосходным – можно сказать, гениальным – хирургом, но совершенно бесчувственным человеком.

– Хммм, – задумчиво протянул инспектор, – мне почему-то кажется, что если хирург будет испытывать чувства к своему пациенту, то он будет бояться причинить ему боль и, соответственно…

– … может допустить ошибку, – подхватил врач. – Вы правы. Именно поэтому хирурги не любят оперировать своих знакомых – нелегко отстраниться от того, что ты собрался резать человека, которого хорошо знаешь, знаешь его семью, его любимое блюдо и как зовут его собаку… Просто-напросто рука может дрогнуть. Во время операции хирург должен думать лишь о том, как все сделать наилучшим образом, эмоции будут ему только мешать. Подобное «бесчувствие» может быть оправданно по отношению к пациенту у тебя на столе, но не к остальным.

– Доктор Паттерсон был с вами согласен?

– Паттерсон… Он был лишен способности сопереживать начисто. И, знаете, я думаю, он не был в этом виноват. Я давно заметил, что природа любит равновесие: если она щедро одаривает человека чем-то одним, то обделяет его в чем-то другом.

– Интересно. Но ведь за это не убивают?

– Не знаю. Вам виднее. Вы спрашивали, – Хилл горько усмехнулся, – принимал ли Паттерсон тонизирующие средства. Так вот, этим средством для него были его бесчисленные романы. Он ими как бы подпитывался, при этом не связывая себя никакими обязательствами. Полагаю, он и женился только ради того, чтобы иметь оправдание для любовниц: дескать, прости, но я женат, ничего обещать не могу.

– Вероятно, мисс Батлер это понимала и очень мучилась.

– Конечно, понимала. Только мучилась она не из-за этого. Лора воспитывалась в монастырском приюте для сирот и была очень религиозна. Она считала, что любовная связь с женатым мужчиной – страшный грех. Проклинала себя за то, что у нее не хватает душевных сил, чтобы разорвать свои отношения с Паттерсоном.

– Вот как?

– Да. Лора сама мне в этом как-то призналась.

– Она вам доверяла.

– Как старшему и более опытному другу.

Найт помолчал, оценивая услышанное, а потом заговорил:

– Ваши слова, доктор, многое объясняют. Я не упомянул, что в той записке была фраза: «Только смерть может все прекратить». Вероятно, для мисс Батлер это был единственный выход из положения, и поэтому она отравила Паттерсона. Затем осознала, что совершила неизмеримо более тяжкий грех. Тогда то, что сегодня произошло, означает, что мисс Батлер покончила с собой.

– Лора не могла сделать ни того, ни другого, – решительно возразил врач. – Не спрашивайте почему. Не могла – и точка.

Инспектор пристально вгляделся в лицо Хилла:

– А вы, доктор? Вам не откажешь в способности сопереживать. Вы не могли больше терпеть, видя, как страдает женщина, которую вы любите…

Хирург воинственно сдвинул кустистые седые брови:

– Хотите сказать – это я убил Паттерсона?!

– Я этого не утверждаю, – спокойно отозвался Найт. – Однако имею основания для подозрений: вас видели выходящим из кабинета Паттерсона в день его смерти. Более того – примерно в то время, когда, предположительно, он был отравлен. Вы и сейчас будете отрицать, что заходили к нему?

– Не собираюсь ни отрицать, ни подтверждать. Я и раньше говорил, что просто не помню, – с раздражением ответил Патрик Хилл. – Поймите же, наконец: это был самый обычный день! Возможно, я и заходил. Наверно, хотел обсудить назначения прооперированному больному – мы иногда советовались друг с другом. Не скрою, мне не раз хотелось… ммм… подправить Паттерсону челюсть за то, что он относился к Лоре по-свински. Но я, знаете ли, умею отделять личное от профессионального и уважал его как врача. Я не убивал Паттерсона, вам ясно? И, если это будет ваш следующий вопрос, Лору я тоже не убивал!

– Кто же, по вашему мнению, мог это сделать?

– Понятия не имею! – Хилл резко встал, загремев стулом. – Выясняйте сами! Чего ради я должен перед вами исповедоваться?! Вы же все выворачиваете наизнанку! С меня довольно. А теперь, – он решительно прошагал к двери и распахнул ее настежь: – прошу!

Изгнанный из кабинета, инспектор Найт направился к выходу. «Хилл абсолютно уверен в невиновности Лоры Батлер, – размышлял он по дороге. – Хотел бы я быть таким же уверенным!»

В приемном покое сестра Барлоу стоически сдерживала натиск посетителей, взволнованных тем, что им приходится слишком долго дать своей очереди. Ее собственное волнение выдавали лишь покрасневшие щеки. Задержавшись у ее конторки, Найт негромко сказал, что доктор Хилл, кажется, готов принимать пациентов. Девушка ответила ему благодарной улыбкой.

«Возможно, Лора Батлер и была такой религиозной, как говорит Хилл, – продолжил размышлять инспектор. – Однако у каждого есть свой предел, за которым выдержка, разум отказывают. Тогда человек совершает поступки, которые, казалось бы, совершенно не соответствуют его личности. Такого предела не существует разве что у святых. А Лора Батлер святой не была. Что, если Финнеган прав и она все же решилась на убийство?.. Теперь этого не узнать…»

Во дворе Найт увидел репортера и сэра Уильяма с племянницей, которые расположились у фонтана, и подошел к ним. Заметив, что инспектор удручен, пожилой джентльмен спросил:

– Что там случилось?

– Сестра Батлер умерла.

– Как?! – ахнула девушка. – Это та женщина, которую я узнала?! Та, что любила доктора Паттерсона? Она тоже выпила яд?

Найт устремил на газетчика пронзающий душу взгляд и ядовито заметил:

– Как я вижу, мистер Финнеган, требование суперинтенданта не разглашать детали расследования оказалось для вас невыполнимым.

– Мистер Хартли имел в виду прессу, – попробовал защититься газетчик.

– Не только, и вы это прекрасно слышали. – Инспектор повернулся к Патрисии и сэру Уильяму: – Прошу не думать, будто я вам не доверяю. Я ценю ваше желание помочь, однако я не вправе посвящать вас в то, что пока еще не подтверждено. Надеюсь, вы это понимаете.

– Разумеется, – кивнул пожилой джентльмен. – Надеюсь, и вы понимаете: мы отнюдь не ожидаем, что вы станете раньше времени раскрывать нам все свои секреты.

Патрисия была не согласна с дядей, но промолчала, хотя это и далось ей нелегко.

– Это сложное дело. Я чувствую, что до разгадки еще далеко.

– А по-моему, все ясно, – сказал Финнеган спине Найта: – Лора Батлер отравила любовника, не выдержала мук совести и отравилась сама. – Он поспешно добавил: – Я ничего не разглашаю! Ручаюсь, что такие проницательные люди, как сэр Уильям и мисс Кроуфорд, уже додумались до этого сами.

– Мне это тоже приходило в голову, – откликнулся инспектор, не оборачиваясь.

– Не удивлюсь, если яд окажется тем же самым, – расхрабрившись и явно рисуясь перед девушкой, заявил газетчик. – В наказание за содеянное отравительница сама пожелала принять те же муки, что и ее жертва.

– Нет, – запротестовала Патрисия, – никогда не поверю, что такая милая женщина могла лишить кого-то жизни! А может быть, доктора Паттерсона убил кто-то другой, а Лора Батлер не смогла перенести потерю возлюбленного и наложила на себя руки?

Найт подумал, что мисс Кроуфорд отлично усвоила стиль Джека Финнегана и они могли бы с успехом работать в соавторстве.

– Самоубийцы, как правило, оставляют предсмертные записки, – заметил сэр Уильям.

– Верно, сэр, – кивнул инспектор.

– Вы нашли записку? – тут же спросила девушка.

– Мисс Кроуфорд, – Найт приложил руку к сердцу, – позвольте мне пока придержать некоторые тайны следствия, вернее, их остатки. Когда я закончу расследование, то обязательно вам обо всем расскажу. – Он улыбнулся: – Если, конечно, буду иметь честь получить приглашение на чашечку чая на Гросвенор-стрит.

– Можете на это рассчитывать, – пообещал сэр Уильям.

– Сэр, мисс Кроуфорд, хочу еще раз вас поблагодарить. К сожалению, не могу уделить вам больше времени: это место становится небезопасным, и мне необходимо как можно быстрее разобраться, что здесь происходит.

Пожилой джентльмен понял его намек и ничуть не обиделся.

– По-моему, нам пора домой, дорогая, – сказал он, вставая со скамьи и протягивая руку Патрисии.

Та подчинилась с большой неохотой.

Джек Финнеган проследил, как сэр Уильям с племянницей удаляются в сторону ворот, и спросил уныло:

– Я уволен?

– Увы, это не в моих силах, – хмыкнул инспектор Найт.

Газетчик воодушевился и немедленно поинтересовался:

– О каких остатках тайны вы говорили?

– Лора Батлер тоже выпила черный кофе.

– Ну вот! Отравилась – как я и говорил!

– Никакой предсмертной записки я не нашел. Поэтому сомневаюсь, что сестра Батлер совершила самоубийство.

– Тогда что же получается… ее тоже убили?

Инспектор неопределенно пожал плечами.

– Куда мы теперь? – спросил Финнеган.

– Нужно еще раз поговорить с миссис Паттерсон.

– Вы думаете, это она решила расправиться с неверным мужем и его любовницей?

– Попытаемся это проверить.

Помня, как вдове явно не терпелось избавиться от непрошеных визитеров в прошлый раз, инспектор Найт не рассчитывал, что и сейчас им окажут теплый прием. За время службы он уже привык к тому, что родственники погибших не радуются вопросам полиции, зачастую неудобным и бестактным. Поэтому он был удивлен, когда женщина, встретив его и Финнегана, радостно воскликнула:

– Как хорошо, что вы пришли! Я уже сама хотела к вам ехать.

– Что-то случилось, мэм? – спросил Найт.

– Не то чтобы случилось… Но, думаю, вам будет это интересно: я только что нашла дневник мужа. Сейчас принесу.

Миссис Паттерсон вышла и через минуту вернулась.

– Вот, – сказала она, протягивая инспектору толстую тетрадь в клетчатой обложке. – Я разбирала вещи моего дорогого Оскара и… Дневник лежал в одежном шкафу, под носовыми платками.

«Ложь, – подумал Найт. – Дневник был в кабинете. Она нашла его, скорее всего, еще вчера, но хотела сначала прочесть сама». Вслух он произнес:

– Очень вам благодарен, мэм. Несомненно, это пригодится для расследования.

– Рада была помочь.

Хозяйка улыбнулась и кивнула, показывая, что больше не задерживает своих гостей, однако инспектор не торопился уходить.

– Позвольте вопрос, мэм: почему вы скрыли, что приезжали в больницу в день смерти вашего мужа?

– Меня там не было, – холодно возразила женщина.

– У нас есть свидетель, который вас видел.

– Ваш свидетель ошибается.

– Мы знаем, с кем вы там разговаривали, более того – угрожали.

– И кто же она? – миссис Паттерсон прищурилась и стала еще больше похожа на лисичку.

– Я не сказал, что это была женщина, – вкрадчиво заметил Найт.

Миссис Паттерсон смутилась, но быстро нашлась и гневно произнесла:

– Слово «она» соскочило у меня с языка только потому, что вы позволяли себе делать грязные намеки в адрес моего мужа!

– Так вы не знали, что у него был роман с операционной медсестрой?

– Чепуха! – фыркнула женщина. – Она никогда не осмелится этого сказать!

– Не потому ли, – подхватил инспектор, – что она мертва и вам об этом известно?

Миссис Паттерсон на минуту застыла, а потом произнесла ослабевшим голосом:

– Лора Батлер… умерла?!

– Да, мэм.

– Что же… с ней случилось?

– По всей видимости, убита. Как и ваш супруг.

– И вы думаете, что убийца – я?! – взвизгнула женщина. – Какая наглость! Заявляться домой к безутешной вдове и обвинять ее в убийстве собственного мужа!

– Я этого не говорил, мэм.

– Тогда, значит, я виновна в убийстве какой-то медсестры, которую знать не знаю?!

– Вы только что дали понять: она вам знакома.

– Я…

Миссис Паттерсон замолчала, сжав губы в ниточку. Инспектор медленно, внушительно произнес:

– Я не обвиняю вас, мэм. Однако вы мне солгали, и поэтому я вынужден требовать у вас объяснений. Иначе вы попадаете под подозрение.

– Это… нелепо! – выдавила женщина, опуская голову и словно решаясь на что-то. Потом с опаской поинтересовалась: – А если я скажу правду, вы перестанете меня подозревать?

– Приложу к этому все усилия, – пообещал Найт.

Миссис Паттерсон расправила складки черного платья, глубоко вздохнула и заговорила:

– Хорошо. Да, я действительно была в больнице именно в тот день. Так получилось по чистой случайности! Я уже давно подозревала, что Оскар завел там интрижку, и что, скорее всего, его любовница – операционная сестра Лора Батлер. О, мужчины так беспечны в том, что касается их амурных приключений на стороне! Они думают, их жены ничего не замечают. А их неверность выдают десятки мелочей: волос на пиджаке, глупое оправдание, случайная оговорка – да мало что еще! Я приехала в больницу, нашла эту Батлер и потребовала, чтобы она держалась подальше от моего мужа.

– Вы ей угрожали?

– Мне пришлось! Я сказала, что если она не прекратит преследовать Оскара, то я добьюсь, чтобы ее выгнали. Еще сказала, что распущу слух о ее непристойном поведении и ее больше не возьмут ни в одну больницу. Она получит то же самое, сказала я, что и предыдущая операционная сестра, которая также пыталась увести у меня мужа.

– Вот как! Вы на самом деле так поступили с предыдущей сестрой?

– О нет, конечно! Я блефовала. Та, прежняя, уволилась сама – замуж вышла. А что касается этой Батлер, то я на самом деле даже не была до конца уверена, что любовница Оскара – именно она. Но она так побледнела, ручки затряслись, глазки забегали – и я поняла, что попала в точку.

– То есть вы нанесли упреждающий удар, – заключил инспектор.

– Вот именно. Мне нужно было ее отвадить – только и всего. Но я никого не убивала!

– Вы видели вашего мужа в тот день? Я имею в виду – в больнице?

– Нет. Я к нему не заходила. Не хотела, чтобы он знал, что я приезжала.

– Как получилось, что сестра из приемного покоя вас не заметила? Ведь вы должны были пройти мимо нее.

– Я воспользовалась входом для персонала. Эта Барлоу из приемного всюду сует свой нос, да и к тому же ужасная сплетница. А мое дело, сами понимаете, было деликатным…

Миссис Паттерсон заискивающе посмотрела на инспектора. Тот помолчал и сказал:

– У меня пока больше нет к вам вопросов, мэм. Однако они могут появиться, поэтому я прошу вас никуда не уезжать из города.

– Конечно, я понимаю. Я хочу, чтобы вы нашли убийцу моего дорогого Оскара, – голос женщины дрогнул. – Я уже отдала вам его дневник, я готова помогать и дальше. Кстати, когда вы прочтете дневник, то поймете, что эта Батлер прямо-таки преследовала моего мужа. Она постоянно ныла и так ему надоела, что он собрался ее бросить.

– У нее все так гладко получилось, – сказал Финнеган, когда они с инспектором Найтом вышли на улицу, – что не хочется верить ни одному слову!

Инспектор хмыкнул:

– Да, у миссис Паттерсон всему нашлись объяснения. А под конец – прозрачный намек на то, что ее мужа отравила сестра Батлер.

– А между тем это сделала она сама! – убежденно воскликнул репортер. – Сначала убила мужа из ревности, а потом – уже из мести – решила расправиться и с его любовницей!

– Не исключено, – согласился Найт.

– Оба мертвы, и теперь она может говорить о них все что угодно!

– Возможность у нее была: по ее собственным словам, она может незаметно проникать в больницу через вход для персонала.

– Она и стрихнин могла раздобыть: крысиный яд купить нетрудно, и подозрений это не вызывает. Растворить его в чем-нибудь и принести в пузырьке.

– Паттерсона отравили не крысиным ядом – был использован медицинский препарат, нитрат стрихнина, – напомнил инспектор. – Вопрос: где миссис Паттерсон могла его достать? Сомневаюсь, что он продается в любой аптеке.

– Ну, по-моему, для жены врача это не так уж сложно! Да еще для такой проныры, как миссис Паттерсон! Кстати, вы не хотите прямо сейчас заглянуть в дневник?

Они остановились. Найт бегло пролистал тетрадь: Паттерсон не делал распространенных записей, события дня у него умещались в два-три абзаца, фразы были короткими.

– Похоже, доктор начал вести дневник совсем недавно – около двух месяцев назад, – отметил Найт и решил: – Пожалуй, я более внимательно изучу его дома.

– А… мне когда будет дозволено в него заглянуть?

– После того как я сам с ним ознакомлюсь. А мы с вами прощаемся до завтра, мистер Финнеган.

Инспектор Найт кликнул кэб и через двадцать минут уже поднимался по лестнице доходного дома на Уорвик-стрит, где он снимал квартиру на последнем этаже. Это место вполне соответствовало его представлению о холостяцком уровне комфорта: на каждом этаже располагались две квартиры и общая кухня (которой он пользовался крайне редко); соседствовала с ним тихая пожилая пара с тремя котами – отменными мышеловами (Найт даже иногда брал одного в аренду по мере надобности); жилище инспектора состояло из гостиной (она же служила кабинетом) и спальни. Важным преимуществом являлось также и то, что до Скотланд-Ярда отсюда можно было добраться пешком всего за четверть часа.

Войдя, инспектор захлопнул дверь и, на ходу развязывая галстук, прошел в спальню. Раздвинул шторы, повернулся.

На его постели, сложив руки на груди, неподвижно лежало тело.

– Мама! – испуганно вскрикнул Найт.

– Тебе не кажется, дядя, что инспектор Найт проявляет непростительную скрытность? – спросила Патрисия, разливая чай. – У него определенно появились какие-то новые улики и идеи, а он с нами не делится.

– И правильно делает, – отозвался сэр Уильям, аккуратно нарезая свежеиспеченный кекс с тмином.

– Но это несправедливо! Ведь мы с тобой – главные свидетели!

– Или главные подозреваемые.

– Что?! – девушка едва не опрокинула сахарницу.

– Вспомни, что сказал инспектор: доктор Паттерсон был отравлен примерно в то время, когда мы с тобой находились рядом с его кабинетом. Так что у нас была отличная возможность добавить яд в его кофе.

Пожилой джентльмен не спеша намазал кусок кекса маслом, подождал, когда масло начнет таять, и с аппетитом откусил.

– Дядя, но это немыслимо! Неужели ты думаешь, что инспектор может нас подозревать? Нас с тобой?!

– Почему бы и нет? – безмятежно сказал сэр Уильям. – Инспектор Найт – честный полицейский; я убежден, что он рассматривает все возможности.

– Так что же нам теперь делать?!

– Лучше всего – ничего.

Он покосился на свою племянницу: та задумалась. Правда, было непонятно, о чем именно: то ли выбирала, что лучше добавить в чай – молоко или лимон, то ли строила какие-то планы. Через минуту это стало ясно.

– Дядя, ты хорошо себя чувствуешь? – спросила Патрисия заботливо.

– Вполне, – насторожился тот.

– Я думаю, тебе бы не мешало проконсультироваться у хирурга. Все-таки оливковая косточка – это не маковое семя. Вдруг от этого бывают какие-нибудь осложнения? А ведь ты так и не попал на повторный прием.

– Пожалуйста, не надейся, что тебе удалось хоть на секунду ввести меня в заблуждение, – усмехнулся пожилой джентльмен. – Для меня совершенно ясна истинная причина твоего желания съездить в больницу.

– Уверена, тебе и самому любопытно узнать, что там происходит! – выпалила девушка и тут же поправилась: – То есть, разумеется, для меня главное – это твое здоровье.

Сэр Уильям не стал спорить. С притворной обеспокоенностью он произнес:

– Кажется, я действительно испытываю некоторый дискомфорт при глотании.

Чтобы окончательно удостовериться в своих ощущениях, он повторил эксперимент с куском кекса и вынес вердикт:

– Повторный прием необходим.

– Дядя, ты просто чудо! – засмеялась Патрисия.

Тело вздрогнуло.

– Мама! – снова вскрикнул инспектор Найт, бросаясь к кровати. – Как ты здесь оказалась? Что с тобой? Почему ты лежишь? Ты заболела?

Тело зашевелилось. Оно принадлежало крупной даме лет пятидесяти, одетой дорого и изысканно. Женщина несколько раз моргнула, затем села на кровати, спустив ноги вниз, поправила прическу и заговорила звучным грудным голосом:

– Разве можно так сыпать словами, мой дорогой мальчик? Сначала нужно дождаться ответа и только потом задавать следующий вопрос. Если ты таким же образом разговариваешь со своими свидетелями и подозреваемыми, то я сомневаюсь, что вы понимаете друг друга.

Услышав знакомые назидательные нотки, инспектор испытал облегчение – значит, ничего страшного не случилось.

– Мама, я очень рад тебя видеть, – сказал он.

– Я тоже рада, – дама милостиво приняла поцелуй в щеку. – Хотя предпочла бы увидеть тебя в нашем доме на Беркли-сквер. Я и представить не могла, что сын графа Рэндалла может прозябать в таких жалких условиях! Собственно, я приехала, чтобы тебя забрать. Едем сейчас же.

Графиня решительно встала, но тут же охнула и снова села на кровать.

– Что такое, мама?

– У тебя между прихожей и комнатой зачем-то сделан порожек, – с обидой произнесла та. – Я споткнулась об него, оступилась. О, невыносимая боль! Наверно, я сломала ногу! Я кое-как доковыляла до кровати и прилегла. А потом задремала.

– Почему же ты не позвала на помощь?

– Я здесь никого не знаю, – ответила дама с достоинством.

– Тебе нужно показаться врачу.

– Да-да, поедем на Харли-стрит[20]. Боже, как это не вовремя!

– Попробуй встать, я тебе помогу… Необязательно на Харли-стрит – в соседнем доме живет врач.

– Ты собираешься отвести меня к сельскому костоправу?! – с негодованием воскликнула графиня Рэндалл, отдергивая протянутую было руку.

– Мы в столице, мама, – напомнил инспектор, сдерживая смех.

– А какой еще костоправ может быть на твоей улице?!

Внезапно Найта осенило. Он вспомнил, как высокомерно держался с ним Энтони Кэмпбелл – очевидно, получение титула добавило к манерам врача немалую толику снобизма. Возможно, если привести к нему пациентку голубых кровей, он будет посговорчивее… Прилично ли раз в жизни в служебных целях воспользоваться своим высокородным происхождением? Пожалуй, да; только нужно взять с матушки обещание, чтобы она не проговорилась об их родственной связи.

– Мама, а если я предложу тебе обратиться к главному хирургу больницы Святого Варфоломея? Он к тому же еще удостоен рыцарского звания. Как ты думаешь, этот визит не посрамит нашей фамильной чести?

Графиня, в нерешительности, попробовала еще раз наступить на больную ногу, но, издав жалобный стон, согласилась.

Найт позвал консьержа, и они вдвоем помогли даме спуститься с лестницы и затем бережно погрузили ее в кэб.

– Мама, как ты оказалась у меня в квартире? – повторил инспектор свой первый вопрос, когда экипаж тронулся.

– Меня впустил консьерж, этот нескладный тип с моржовыми усами. Я назвала ему свое имя, и он был очень любезен. А потом твой глупый замок защелкнулся, и я была вынуждена остаться и ждать тебя.

– Кто дал тебе адрес?

– Твой камердинер. Да-да, он мне во всем признался, и совершенно добровольно. Ты же знаешь, как я умею разговаривать с низшим сословием.

Инспектор молча кивнул. Он знал.

– Деликатно, но настойчиво, – продолжала графиня. – Я была весьма и весьма обескуражена: оказывается, ты уже давно снимаешь квартиру и живешь один, и даже без слуг. Неужели это правда?

– Да, – Найт с честью выдержал направленный на него суровый взгляд.

– Тогда, скажи на милость, за что мы платим этому бездельнику?

– У Паджетта есть обязанности: он заботится о моей одежде, снабжает едой при необходимости, немедленно доставляет корреспонденцию и прочее. Мне это удобно.

– Мой дорогой мальчик, и это ты называешь удобством?! Куда катится мир! – дама возмущенно покачала головой. – И что скажет твой отец?!

– Папа тоже в Лондоне? – удивился Найт, зная, как не любит граф покидать свое поместье в Йоркшире.

– Ты совсем одичал в этой своей, прости меня, конуре! – упрекнула его женщина. – Разумеется, мы прибыли вдвоем – сегодня, дневным поездом. Правда, твой отец сразу же укатил в свой клуб в нашем экипаже. Из-за этого мне пришлось нанять кэб.

– Странно: я не знал, что вы собираетесь в Лондон.

– Разве ты не получал моего письма? Мы приехали на юбилейные торжества.

Письмо действительно было. Сейчас инспектор упрекнул себя, что из-за последних неспокойных дней отнесся к нему небрежно. Материнские послания были, как правило, весьма пространными, на нескольких листах: в них графиня подробно описывала погодные условия, состояние розария, заботы родственников и причуды соседей. Решив, что и на этот раз письмо содержит обычный набор сведений, Найт не дочитал его до конца – а главную новость, матушка, очевидно, приберегла для последних строк. Соответственно, инспектор не перебрался заблаговременно в дом на Беркли-сквер, как обычно поступал, когда родители наведывались в столицу.

– Да, верно, – «вспомнил» Найт. – Прости, я, видимо, перепутал даты.

Графиня коварно прищурилась:

– Если ты немедленно не переедешь к нам, я буду вынуждена сообщить о твоей тайной жизни твоему отцу.

– Папа уже давно смирился с тем, что его младший сын стал полицейским. Думаю, и это потрясение он перенесет с присущими ему стойкостью и мужеством.

– Возможно, – уступила дама, однако следующие ее слова показали, что она еще не сдается: – Но я настаиваю, чтобы ты жил с нами хотя бы во время нашего пребывания в Лондоне.

– Нет, мама, я останусь в конуре, – твердо сказал инспектор. – Кстати, мы приехали. Ты запомнила, мама? Не называй меня при нем «мой дорогой мальчик».

Как и ожидал инспектор Найт, графиню Рэндалл провели к главному хирургу незамедлительно. Он также с удовлетворением отметил, что представительная внешность Кэмпбелла и проведенный им тщательный осмотр поврежденной конечности произвели на его взыскательную матушку хорошее впечатление.

– У вас лишь небольшое растяжение связок, миледи, – сообщил Кэмпбелл, осторожно накладывая на сиятельную ногу тугую повязку. – Вы сказали, что оступились?

– Да, – кивнула дама. – Это произошло, когда я была в…

– В «Либертиз»[21], – быстро подсказал инспектор.

– Вы же знаете, доктор, какие там неудобные лестницы! – подхватила графиня с большим артистизмом. – Этот молодой человек случайно оказался рядом и успел меня поддержать.

– Вам повезло – дело могло бы кончиться более серьезным увечьем… Готово! Это место следует некоторое время держать в тепле и покое, миледи.

– Как долго? – обеспокоенно спросила графиня. – Дело в том, что мы с супругом приглашены на прием в саду Букингемского дворца, а это уже через три дня.

– Вы приглашены на прием к ее величеству? – с почтением переспросил врач. – Что ж, думаю, трех дней достаточно, чтобы все пришло в норму. Послезавтра вечером попробуйте наступать на ногу, но не перетруждайте ее.

– Благодарю вас, доктор. Мне кажется, я уже сейчас чувствую себя гораздо лучше.

– Я рад, что сумел помочь, миледи. На случай, если неприятные ощущения возобновятся, даю вам болеутоляющие пилюли. Их лучше принимать на ночь – тогда вы сможете спокойно уснуть.

– Я вам весьма признательна и буду рекомендовать вас моим знакомым. Я также обещаю сделать взнос в фонд вашей больницы.

– Вы очень любезны, миледи!

– Что ж, – графиня Рэндалл повернулась к сыну, – а теперь, мой дорогой ма… спаситель, окажите мне еще одну услугу: помогите добраться до кэба.

– Ни в коем случае! – запротестовал хирург. – Вы окажете мне честь, миледи, если соблаговолите воспользоваться моей коляской.

Милостивое согласие было получено, и вызванная Кэмпбеллом медсестра усадила даму (вполне удовлетворенную оказанными ей почестями) в инвалидное кресло и вывезла из кабинета.

– Надеюсь, вы не считаете, что бедняку я уделил бы меньше внимания, – сварливо сказал Кэмпбелл, когда они с инспектором Найтом остались в кабинете одни.

– Разумеется, не считаю, – искренне отозвался тот. – И все же состоятельные пациенты могут принести пользу.

– Вы правы, – смягчился хирург. – Их деньги позволяют нам бесплатно лечить тех, у кого их нет. Мне приходится об этом думать: должность обязывает.

– Понимаю. Признаться, сэр, я хотел бы обсудить с вами другую тему.

– Не сомневаюсь.

– В ходе расследования получены сведения, – Найт внимательно вгляделся в лицо собеседника и выпалил: – о незаконных операциях в вашем отделении.

Кэмпбелл вытаращил глаза:

– Незаконных?! С тех пор, как мы потеряли доктора Паттерсона, нам едва хватает времени и сил, чтобы проводить законные! Фу, какое глупое слово!

– Я пытаюсь выяснить причину убийства Паттерсона. Возможно, он узнал нечто, о чем ему знать не следовало…

– И это незаконные операции? Откуда у вас эти бредовые сведения? – требовательным тоном спросил врач – и догадался сам: – Найджел Моррис!

– Верно, – кивнул Найт, заинтересованный.

– Долгое время он здесь работал, но… Впрочем, нет, сейчас я не буду вам рассказывать эту историю. Лучше вам все увидеть своими глазами – тогда, может быть, вы мне поверите. Сегодня как раз четверг… Который теперь час? Восемь… Нет, уже поздно. Моррис регулярно приходит во двор больницы ровно в четыре часа пополудни по вторникам, четвергам и воскресеньям – и так уже десять лет. Вам придется подождать до воскресенья.

– Если мы не найдем Морриса раньше.

– Это будет непросто – он давно уже скитается по разным ночлежкам в Ист-Энде.

– Оставим пока в стороне бредовые, как вы их назвали, сведения. Есть ли у вас другие объяснения тому, что происходит в вашем отделении?

Кэмпбелл покачал красивой головой:

– Даже если бы я…

В кабинет, постучав, заглянула медсестра:

– Сэр, пациент из третьей палаты жалуется на боль. Это тот, кому вчера удалили селезенку.

– Иду.

Хирург поднялся из-за стола и быстро направился к двери. Видно было, что он мгновенно забыл о существовании Найта и мысли его уже устремились в третью палату.

По дороге домой инспектор Найт решил сделать крюк и навестить матушку. Поскольку ее состояние опасений не вызывало, он рассчитывать потратить на визит не больше четверти часа. Однако графиня не без ехидства заявила сыну, что ей тоже хотелось бы снабжать его едой при необходимости, хотя она и не его камердинер, а всего лишь родная мать. Найту пришлось остаться и разделить с нею легкий ужин из шести блюд.

Граф Рэндалл еще не вернулся из клуба. Его супруга, четко соблюдая врачебные рекомендации, возлежала в своем будуаре на кушетке; больная нога была обложена грелками. К кушетке был придвинут столик, за которым мать с сыном и поужинали. Думая о своем и механически кивая, Найт выслушал положенные наставления и, пожелав матери скорейшего выздоровления, попрощался. Таким образом, до дневника доктора Паттерсона инспектор добрался только поздним вечером.

Чтение оказалось делом нелегким: слова доктор часто сокращал, обрывал их или пропускал некоторые буквы. Найт перелистывал страницу за страницей, продираясь через эти трудности, запинаясь, угадывая. Паттерсон вел записи почти ежедневно; в основном они касались работы в больнице. Инспектор изучал короткие заметки о проведенных операциях и более подробные – об интересных (с точки зрения хирурга) случаях, но ничего подозрительного не обнаруживал.

На страницах дневника часто встречалось имя Лоры Батлер. По тону записей Найт попытался оценить, действительно ли между любовниками намечался разрыв, о котором говорила миссис Паттерсон. Однако ни о чем подобном доктор не писал, равно как и том, что он устал от навязчивой пассии. Наоборот, создавалось впечатление, что «преследователем», «охотником» в этой паре был сам Паттерсон и эта игра ему нравилась. О чувствах самой Лоры Батлер вскользь упоминалось лишь «Она была сегодня задумчива» или «весела», и после таких слов, соответственно, самодовольное «Но я знаю способ ее развлечь» либо «Приятно провели время». Ни единого намека на жалобы или ссоры инспектор не находил.

Иногда Паттерсон коротко описывал обыденные, семейные события, а также мнения о прочитанных книгах, характеристики знакомых людей, напоминания самому себе и прочее, не имеющее отношения к больнице. В конце одной страницы инспектора невольно привлекла запись о новой опере Гилберта и Салливана – ему самому еще не удалось побывать на представлении. Паттерсон писал: «Вчера были с Мелани на «Раддигоре» в Савой[22]. Неск разчрован, т.к.». Заинтересованный, инспектор перевел взгляд на соседнюю страницу. Она начиналась со слов: «окзались оч приятн парой. Мелани хочет приглсть их к нам в след сбту». Найт пролистал дальше, внимательно приглядываясь: подобные разрывы в тексте встречались еще несколько раз.

«Повод снова навестить вдову доктора Паттерсона», – решил инспектор.

17 июня 1887 года, пятница

Черный кофе со стрихнином

Утром в Скотланд-Ярде инспектора Найта ждала записка из химической лаборатории больницы Святого Варфоломея: Томас Гаррет сообщал, что медсестра Лора Батлер была отравлена стрихнином, добавленным в черный кофе.

– Куда мы теперь? – спросил Джек Финнеган. – В больницу?

– Сначала заглянем к миссис Паттерсон. По дороге расскажу, что я обнаружил в дневнике ее мужа.

Выслушав, газетчик с уверенностью воскликнул:

– Ну, теперь нет сомнений: убийца – его жена!

Вскоре оба снова стояли в гостиной квартиры Паттерсона в ожидании хозяйки. Сегодня шторы на окнах были уже раздвинуты, траурные украшения исчезли, а маятник в часах тихо постукивал, отсчитывая время. Когда миссис Паттерсон наконец появилась, вид у нее был недовольный.

– Как вы некстати! – произнесла она усталым, капризным голосом. – Вчера я похоронила моего дорогого Оскара. Я ночь не спала, чувствую себя совершенно разбитой!

– Еще раз приношу свои соболезнования, мэм, – сказал инспектор. – Уверяю, мы бы не стали тревожить вас без необходимости.

– Что вам еще нужно?

– То, что вы от нас утаили.

– О чем вы?

– О дневнике вашего мужа. Вы отдали нам его только после того, как прочли сами и вырвали некоторые листы.

– Неправда! – возмутилась вдова. – Я ничего не трогала!

Найт недоверчиво приподнял бровь. Миссис Паттерсон помолчала, теребя бусы из гагата[23], и призналась:

– Да! Я вырвала те страницы, где он расписывал свои любовные утехи! Неужели вам обязательно нужно читать эту гадость?!

– Где эти страницы?

– Я их сожгла, – быстро ответила женщина.

Найт приподнял вторую бровь. Миссис Паттерсон покраснела, оскорбленно передернула плечами и вышла. Через минуту она вернулась и сунула инспектору несколько измятых листков.

– Наслаждайтесь! – буркнула она с отвращением. – Только имейте в виду: если что-нибудь из этого попадет в газеты, я подам на вас в суд!

Выйдя на улицу, инспектор Найт и Финнеган огляделись в поисках места, где было бы удобно заняться дневником. Прямо напротив дома Паттерсона оказалась чайная.

Пока Найт объяснялся с официанткой, газетчик изучал только что добытые листки, выискивая, конечно, то, что вдова назвала «гадостью», а изучив, с ухмылкой заметил:

– Тут такие подробности! Я сейчас покраснею!

– Неужели? – бросил Найт.

Он отобрал у Финнегана листки и сам прочел то, что касалось Лоры Батлер. Однако и в этих заметках – действительно, весьма откровенных – не было никаких упоминаний о ссоре или о том, что Паттерсону наскучила его любовница. Нет, похоже, доктора вполне устраивали их отношения, а у медсестры не было причины желать ему смерти.

Инспектор перевернул один листок – стало понятно, что он был первым. Там содержалось объяснение, почему Паттерсон вдруг решил завести дневник: «Всегда считал ведение дневника занятием для скучающ девиц. Но пропажа Strychnini nitras меня встревож, и я решил начать». Изучая тетрадь накануне вечером, никакого упоминания о стрихнине инспектор не обнаружил; теперь же он получил подсказку, что нужно искать.

Инспектор перевернул остальные вырванные листки и принялся их просматривать. Очень скоро он выбрал три и расположил их в хронологическом порядке. Первая запись была такой: «1 апреля. Как обычно, проверил наличие Strychnini nitras. 1 марта было 5 фл. Использ – 1. Ост – 3. Странно. В назначениях ошибок нет». Затем следовал текст: «1 мая. Использ – 2 фл Strychnini nitras. Ост – 1». И наконец доктор написал: «12 июня. В июне Strychnini nitras никому не назначал, но последний фл пропал! Итого с 1 марта пропали 2 фл. Спросил Лору – она не знает. Хилл думает, у него ничего не пропада, но обещал проверить. Это не ошибка и не случайность. Завтра же доложу Кэмпбеллу. А, нет, завтра он на конф-ции. Значит, во вторник».

– Есть! – инспектор хлопнул ладонью по листкам, вытащил из кармана карандаш и обвел найденные записи.

– Что? – оживился Финнеган. – У вас возникла новая гипотеза?

– Да. Отравления могут быть связаны с кражей нитрата стрихнина из отделения хирургии.

Газетчик с жадностью выхватил у Найта листки, прочел отмеченные куски текста и воскликнул:

– Так, может быть, старичок Моррис слегка ошибался и там тайно торгуют не человеческими органами, а ядами?

– А доктор Паттерсон оказался близок к тому, чтобы уличить вора.

– И поплатился за это жизнью!

– Последняя запись сделана в воскресенье, двенадцатого июня.

– А в понедельник, тринадцатого, его убили! Выходит, он не успел поговорить с Кэмпбеллом.

– Из дневника ясно, что он поделился своим открытием с коллегами – Хиллом и Лорой Батлер. Возможно, сказал им и о своем намерении пойти к главному хирургу.

– Полагаете, они сказали кому-то еще? Вору? Или же кто-то из них и есть…

– Сестра Батлер мертва. А с доктором Хиллом следует поговорить, и очень настойчиво.

Газетчик снова прочел обведенные карандашом куски текста и предположил:

– Я совсем не разбираюсь в лекарствах, но думаю, едва ли стрихнин поставляется в больницу ведрами. Так что, очевидно, «фл» – это флакон.

– Согласен, – кивнул инспектор.

– Так что же – из-за двух флаконов убивать?!

– А если это только верхушка айсберга?

Они выбежали на улицу, оставив чай нетронутым.

– Едва заметные ссадины на мягком нёбе, оставленные косточкой, сэр. Вам не о чем беспокоиться, они заживут сами через пару дней, – сказал Патрик Хилл, отходя к умывальнику. – Старайтесь пока есть мягкую пищу и пить не слишком горячие напитки. – Он усмехнулся: – Горячительные – можно.

– Спасибо, – поблагодарил сэр Уильям. – Простите, что я побеспокоил вас по такому пустяку: всего лишь небольшое першение. Но доктор Паттерсон назначил мне повторный прием, и я подумал, что лучше все-таки прийти.

– Понимаю. Вы правильно сделали, что пришли.

– И все же мне неловко: вам сейчас и так, наверное, нелегко в связи с недавними потерями в вашем отделении.

– Это правда, – хмуро подтвердил хирург. – Но ничего не поделаешь, приходится справляться. Всего хорошего, сэр.

Пожилой джентльмен вышел в коридор, где его поджидала племянница.

– Ну как? Что он сказал? – спросила она нетерпеливо.

– Что я буду жить долго и счастливо. И умру в один день.

– И больше ничего?

– Разве этого недостаточно, дорогая? – поддел ее сэр Уильям.

– О, конечно, это самое главное!

– А как твои успехи?

– Да у меня, собственно, никаких…

Внезапно в другом конце коридора послышался шум: топот ног, стоны, короткие выкрики. Дядя с племянницей, не сговариваясь, быстро направились туда.

Два дюжих санитара ввезли на тележке человека, прикрытого простыней, на которой проступали кровавые пятна. Сестра Барлоу придерживала дверь.

– Прохожий с улицы, – пояснила она. – Попал под конку. Им займется доктор Кэмпбелл.

При этом медсестра смотрела на кого-то позади сэра Уильяма и Патрисии. Те оглянулись: за ними возвышался Патрик Хилл. Врач молча кивнул, развернулся и ушел. Сестра Барлоу вернулась на свой пост.

Санитары двигались быстро и решительно, не глядя по сторонам. Один из них нечаянно толкнул уборщицу, которая проходила мимо с ведром и шваброй. И в этот момент с тележки сорвался какой-то темный предмет и гулко шлепнулся прямо в пустое ведро. Женщина взвизгнула и прижалась к стене, закрыв лицо руками. Швабра с треском упала рядом, ведро грохнуло об пол и покатилось, а то, что в него попало, вывалилось наружу. Патрисия на секунду зажмурилась, а когда вновь открыла глаза, то удивилась: похоже было, что никто из больничного персонала не обратил на это происшествие никакого внимания. Набравшись смелости, девушка пригляделась к тому, что выпало из ведра, а потом направилась к уборщице. Та по-прежнему стояла у стены, прижав ладони к лицу.

– Ничего страшного нет, – мягко сказала Патрисия. – Это всего лишь ботинок.

Санитарка опустила руки. Ее расширенные от испуга глаза казались огромными на бледном, изможденном лице. Ее платок сейчас сместился к затылку, и стали видны волосы – совершенно седые, хотя старухой женщину назвать было нельзя. «Наверно, у нее было какое-то горе», – с сочувствием подумала Патрисия. Особенно острую жалость вызывал халат уборщицы: в него, наверное, можно было завернуть двух таких, как она.

Санитарка поправила платок и опасливо покосилась на ботинок.

– Слава богу! – выдохнула она и отчаянно смутилась: – А я-то уж подумала… Ведь сказали, что вытащили из-под конки.

– Вам плохо?

– Нет-нет, большое спасибо, мисс, я просто испугалась! – санитарка нервно хихикнула: – Хорошо, что воды в ведре не было, а то сейчас пришлось бы еще и убирать.

Она подобрала свое имущество и поспешила прочь.

Когда Патрисия вернулась к дяде, то обнаружила рядом с ним инспектора Найта и Джека Финнегана. Газетчик тут же расплылся в улыбке, а инспектор смерил девушку подозрительным взглядом.

– Вот и ты, дорогая! – непринужденно произнес сэр Уильям. – Я освободился, мы можем идти.

– Уфф! Сомневаюсь, что инспектор мне поверил, – сказал он уже на улице. – Какого я стыда натерпелся… С этой минуты – больше никаких разведывательных действий! Кажется, я уже говорил тебе, что любопытство – это порок?

Инспектор Найт постучал и приоткрыл дверь.

– Минуту! – откликнулся Патрик Хилл, сидя к нему спиной. – Я уже заканчиваю.

Он ловко наложил повязку пациенту на голень и сказал:

– Через неделю придете, сестра снимет швы. Попросите зайти следующего. До свидания.

Хирург отошел к умывальнику, а пациент, рослый мужчина-мастеровой, опустил штанину, поблагодарил и вышел, осторожно наступая на раненую ногу.

Найт с Финнеганом вошли в кабинет. Хилл обернулся и сразу нахмурился:

– У вас остались ко мне еще какие-то вопросы, инспектор?

– Безусловно, – спокойно подтвердил тот. – И довольно много.

Найт бросил взгляд на стол, где стояла начатая чашка кофе, и поинтересовался:

– Вам уже известна причина смерти сестры Батлер?

– Та же, что и у Паттерсона. Я так и предполагал.

– Вы не ошиблись. Не опасаетесь пить черный кофе, после того что с ними случилось?

– Не собираюсь менять своих привычек, – огрызнулся Хилл. – Но раз уж вы спрашиваете: я сам, лично сварил себе кофе и принес сюда.

– Значит, все-таки опасаетесь?

– Инстинкт самосохранения – это естественно.

– Поэтому и не допили до конца?

– Нет, не поэтому. Я люблю обжигающий, а этот остыл, пока я принимал пациента.

– Случайно, не того, который подавился оливковой косточкой?

– Его. Какая разница, которого? – рассердился хирург. – Что за глупые вопросы? Вас интересуют мои вкусовые пристрастия? Или болезни моих пациентов?

– Ни то, ни другое.

Найт подался вперед и быстро проговорил:

– Насколько легко утаить флакон-другой с нитратом стрихнина?

Хилл изумленно вытаращил глаза. Затем открыл рот, собираясь что-то сказать, но вдруг резко дернулся, лицо страдальчески исказилось. В следующую секунду врач рухнул со стула на пол и забился в судорогах.

– Быстро за помощью! – крикнул Найт газетчику, а сам бросился к Хиллу.

Финнеган вылетел из кабинета.

Патрик Хилл уже не шевелился и, казалось, не дышал, его тело выгнулось дугой и застыло. Инспектор потряс его за плечо – на ощупь оно было словно деревянным. Найт в тревоге оглянулся на дверь: из коридора уже доносился приближающийся топот ног.

Внезапно хирург приоткрыл глаза, сделал несколько сиплых вдохов и выдохов и, с трудом шевеля языком, проговорил:

– Я… знаю…

Он снова начал задыхаться, забормотал нечто нечленораздельное. Найту удалось разобрать только: «Ба… ба… ба…»

Хилл потерял сознание. В ту же минуту в кабинет с криком: «Немедленно промывание!» ворвался Энтони Кэмпбелл и за ним – две медсестры. Инспектор помог им перенести отяжелевшее тело на кушетку и вышел. Проходя мимо стола, он прихватил недопитую чашку кофе.

18 июня 1887 года, суббота

Что хотел сказать доктор Хилл?

Наутро инспектор Найт еще издалека увидел во дворе больницы Джека Финнегана, который расхаживал взад-вперед у входа в корпус хирургического отделения.

– Неужели еще одна смерть? – подбежав, возбужденно заговорил газетчик. – Всего за пять дней! Наверное, снова стрихнин. Ну, это-то точно не самоубийство! Немыслимо – преступник действует среди бела дня! Он чувствует себя неуловимым?

Остановить словесный поток было невозможно, поэтому инспектор терпеливо слушал, изредка вставляя короткие реплики.

– Или же он боится? Страх быть уличенным в краже настолько велик, что преступник утратил чувство опасности. Вор превратился в убийцу! Ведь причина всему – тайная торговля стрихнином, вы сами это предположили, верно? Сколько же нужно было наворовать, чтобы из-за этого прикончить трех человек?!

– Очевидно, немало.

– Во всех трех случаях преступник один и тот же, иначе и быть не может! Вы со мной согласны?

– С большой вероятностью – да.

– Безжалостный убийца превратил больницу Святого Варфоломея в свои охотничьи угодья! – вдохновенно произнес Финнеган. – Кстати, неплохой получился бы заголовок!

– О заголовке забудьте, – строго предупредил инспектор.

– Да, да, разумеется, это я так, по привычке! Гм, а я-то, грешным делом, уже начал было думать, что вор и убийца – доктор Хилл! Но после вчерашнего…

Газетчик удрученно покачал головой и замолчал. Тогда Найт сказал:

– Нужно выяснить, действительно ли доктор Хилл был отравлен.

Они направились к флигелю, где располагалась химическая лаборатория.

«Придворный химик» подтвердил, что доктор Хилл был отравлен стрихнином, содержащимся в черном кофе.

– Что же это творится, а, Найт? – встревоженно спросил Томас Гаррет.

– Я разберусь, – скрипнул зубами инспектор.

– В чашке была огромная доза. Хорошо еще, что Хилл, видимо, сделал лишь несколько глотков. И помощь подоспела как раз вовремя.

– Что? – резко спросил Найт. – Так доктор Хилл жив?

– К счастью, да. А вы не знали?

– Кажется, наконец-то удача, – говорил инспектор Найт, быстро шагая через двор к отделению хирургии. – Хилл выжил, и теперь он сможет дать ключ к разгадке.

– «Ба… Ба…», – припомнил репортер. – А больше он ничего вам не сказал?

Обернувшись к Найту, он резко рванул входную дверь. За ней обнаружилась уборщица – от неожиданности она отпрянула и замерла с тряпкой в руке. Финнеган, задумавшись и не глядя вперед, уже занес ногу через порог. Инспектор придержал его и жестом предложил санитарке пройти. Та, смутившись, помотала головой и – тоже жестами – объяснила, что протирает дверную ручку. Женщина посторонилась, и Финнеган, так и не заметив ее, вслед за Найтом вошел в приемный покой.

Сестра Барлоу, увидев обоих, заулыбалась. Газетчик в ответ помахал ей рукой и вдруг, округлив глаза, воскликнул:

– Думаете, Хилл хотел назвать имя убийцы?! Оно начинается на «Ба»?!

– Тише! – сердито одернул его инспектор. – Да, думаю. Надеюсь, сейчас он назовет его полностью.

– И дело будет раскрыто! – торжествующе воскликнул Финнеган. – Идемте же скорее к нему!

Однако они наткнулись на неожиданное препятствие. Стоило инспектору изложить свою просьбу, как приветливая улыбка на лице сестры Барлоу сменилась озабоченным выражением:

– О, сейчас это невозможно! Доктора положили в его собственном кабинете – ему нужен особый уход. И доктор Кэмпбелл строго-настрого запретил кого-либо к нему пускать.

– Но это необходимо…

– Сожалею, джентльмены, – сочувственно поджала губы сестра. – Мы вам очень, очень признательны! Благодаря вам доктора Хилла удалось спасти! Однако навещать его можно только с разрешения главного хирурга.

При появлении посетителей Энтони Кэмпбелл медленно поднялся из-за стола; можно было почти физически ощутить исходящие от него волны враждебности. Он загрохотал:

– Мне непонятно, чем занимается полиция! За пять дней я потерял трех лучших работников – и это при том, что вы мозолите нам глаза с утра до вечера! Скажите мне, какой от вас толк?!

Инспектор Найт хотел возразить, но сдержался: он чувствовал свою вину, да и нужно было дать Кэмпбеллу выговориться. Финнеган благоразумно спрятался за спиной своего спутника.

– Убийца орудует прямо у вас под носом, а вы бессильны его найти! – продолжал бушевать хирург; сейчас он напоминал уже не Архимеда и не Аристотеля, а самого Зевса-громовержца в его божественном гневе. – Если так будет продолжаться, скоро в отделении некому будет работать. Паттерсон, сестра Батлер… Да, доктор Хилл, к счастью, жив. Но когда он поправится и как скоро снова сможет работать – неизвестно. А отравили его практически на ваших глазах!

Он сорвал очки и принялся яростно протирать салфеткой идеально чистые стекла. Найт счел возможным вставить:

– Сожалею, сэр. Я обязательно вычислю убийцу, но мне нужна ваша помощь.

– Мы здесь, знаете ли, кое-чем другим занимаемся! – рявкнул Кэмпбелл. – Гоняться за преступниками – работа полиции!

– Именно сейчас я и работаю, – спокойно сказал инспектор. – Поэтому мне необходимо побеседовать с доктором Хиллом. В приемном покое сказали, что это можно сделать только с вашего позволения.

– Правильно сказали! – кивнул врач. – И я вам не позволяю!

– Но, сэр…

– Нет! – отрезал тот. – Он в тяжелом состоянии, ему нужен полный покой, а вы – побеседовать!

– Хорошо, – уступил Найт. – Тогда я хотел бы задать несколько вопросов вам.

– Только побыстрее, – неохотно согласился хирург. – У меня сегодня еще две операции.

– Скажите: у кого из тех, кто работает в вашем отделении, фамилия начинается на «Ба»?

– Зачем это нужно?

– Ответьте, сэр, и я объясню.

Кэмпбелл метнул на инспектора сердитый взгляд, но все же вытащил из стола журнал со списком работников отделения.

– Доктор Дэниел Баббингтон, хирург, – сказал он, ткнув пальцем в страницу, – работает у нас десять лет. Джудит Барлоу, медсестра из приемного покоя, пришла к нам три года назад. Операционная сестра Лора Батлер, ныне покойная. Работала два года. Теперь слушаю вас.

– Вчера доктор Хилл, по-видимому, пытался назвать мне имя преступника, но сумел произнести только первый слог или даже его часть. Есть серьезные основания полагать, что этот преступник часто бывает или даже работает у вас в отделении.

Кэмпбелл с удрученным видом покачал головой:

– Мне трудно принять вашу гипотезу – настолько она звучит противоестественно. Большинство людей работают у меня не первый год, мы встречаемся здесь почти каждый день, делаем одно дело… Впрочем, вернемся к вашей гипотезе. Рассмотрим вчерашнюю попытку отравления доктора Хилла. Судя по всему, вы застали первый припадок. Значит, стрихнин попал в его организм минут за пятнадцать до того момента, как вы позвали на помощь, то есть примерно в половине второго. Кстати, я вас еще не поблагодарил. Спасибо.

Найт сделал отрицательный жест рукой, и хирург продолжил:

– Кто из тех, чья фамилия начинается на «Ба», мог добавить в его кофе нитрат стрихнина? Сестру Батлер мы исключаем – к тому времени она была уже мертва. Сестра Барлоу имела возможность, но я ей полностью доверяю: она добросовестна и компетентна, прекрасно ладит со всеми в нашем отделении, помнит все дни рождения и тому подобное. Кроме того, у нее настоящий талант успокаивать пациентов. Не могу представить, чтобы у такой доброй и общительной девушки вдруг возникло желание отправить на тот свет трех человек.

– А доктор Баббингтон?

– Вчера в интересующее нас время он читал лекции в нашем анатомическом театре. Кстати, во время убийства Паттерсона он также отсутствовал в отделении: оперировал в больнице Святой Марии. Баббингтон – лучший в Лондоне специалист по операциям на гортани, его нередко приглашают в другие больницы в сложных случаях.

– Хм, – озадаченно сказал инспектор и предположил: – А если «Ба» – это начало имени, а не фамилии?

Кэмпбелл еще раз внимательно просмотрел список и прочел вслух:

– Только одно имя – Барбара Купер.

– Кто это? – спросил Найт, записывая в блокнот.

– Санитарка, попросту говоря – уборщица. Устроилась к нам год назад. Ее тоже можно исключить – это незаметное и совершенно безобидное существо. Вывод: вам следует искать кого-то постороннего.

– Я подумаю. А пока, пожалуйста, ответьте мне: где именно хранится…

В кабинет заглянула медсестра:

– Доктор Кэмпбелл, вас ждут в операционной.

– Прошу простить, джентльмены, – сухо бросил хирург, вышел из-за стола и направился к двери.

– У меня остались еще вопросы, – попытался удержать его Найт. – Когда мы сможем поговорить?

– Завтра, инспектор, завтра!

Инспектор Найт и Джек Финнеган отошли в дальний конец коридора, где никто не мог их услышать.

– Вы не думаете, что доктор Кэмпбелл прав? – спросил газетчик. – Что убийца – посторонний человек? Например, кто-то из пациентов.

– А вы вспомните, кто был на приеме у Паттерсона и Хилла прямо перед тем, как их отравили, – усмехнулся Найт.

– Черт! – ахнул Финнеган. – Прелестная мисс Кроуфорд и ее почтенный дядюшка! Тогда я эту гипотезу решительно отвергаю! Я отказываюсь их подозревать!

– Я тоже. Как и всех прочих пациентов и посторонних людей. Нет, преступник – тот, кто находится здесь постоянно или же бывает достаточно часто, чтобы изучить привычки будущих жертв. Он передвигается по отделению без ограничений и при этом не вызывает подозрений. Кто это может быть?

Он задумался. Газетчик, не выдержав, спросил:

– И какой же будет ответ?

– Неутешительный: практически любой из тех, кто работает в больнице. В первую очередь, в хирургии, но и другие отделения нельзя исключать. Это может быть не только врач или медсестра, но и санитар, и уборщица, а также истопник, кто-то из больничной столовой…

– Истопник? Вы не думаете, что убийца должен обладать медицинскими знаниями, хотя бы самыми элементарными? – возразил Финнеган, но тут же сам себя поправил: – Хотя нет, совсем не обязательно: все знают, что стрихнин – это яд!

– Вот именно. А чтобы тайком плеснуть его в чашку, достаточно улучить момент.

Репортер приуныл, но тут же встрепенулся:

– Подождите! Но ведь не все знают, каков на вкус нитрат стрихнина и что его можно не почувствовать в черном кофе!

– Работая в больнице, узнать это не составит труда.

Они помолчали.

– Сегодня остается только одно: заняться списком имен на «Ба», – решил инспектор. – Пока он короткий. Я иду в приемный покой. А вы, если хотите помочь, разыщите пока эту санитарку, Купер. Если выяснится, что обе непричастны, то придется раскинуть сеть на всю больницу.

– Мы можем с вами поговорить там, где бы вас ничто не отвлекало? – спросил инспектор Найт.

– Хорошо, – кивнула сестра Барлоу и окликнула проходившую мимо медсестру: – Кэтрин, пожалуйста, подмени меня ненадолго. Я буду в библиотеке.

Она поманила Найта за собой. Они прошли по коридору, поднялись на следующий этаж, и там медсестра приоткрыла одну из дверей:

– Прошу.

Войдя, инспектор был удивлен скромными размерами помещения, да и книг могло бы быть гораздо больше для такой огромной больницы.

– Это сестринская библиотека, – пояснила девушка, присаживаясь за стол. – Здесь проходят теоретические занятия в школе медсестер.

– Вы тоже учились в этой школе, мисс Барлоу? – инспектор ухватился за повод начать доверительный разговор.

– Миссис, – поправила та, чопорно потупив глаза. – Я вдова.

– О, прошу прощения!

– Ничего. Муж умер три года назад. Он работал на стройке, там обрушилась какая-то конструкция… Ох, простите, не хочу об этом! В общем, мне стало не до учебы, пришлось сразу начать работать – нужно было как-то выживать. Но время от времени мне удавалось посещать занятия.

– Тяжело было учиться?

– Ну, все, что нужно делать руками, у меня вроде неплохо получалось.

Сестра Барлоу посмотрела на свои руки, Найт тоже невольно перевел на них взгляд: довольно крупные, но при этом женственные кисти, сильные пальцы.

– Правда, теория была для меня сложновата, – призналась сестра. – Поэтому я оказываю только первую помощь, когда это необходимо. Но я стараюсь приносить пользу.

– Вам нравится ваша работа?

– Мне нравится помогать людям. Знаете, к нам ведь часто обращаются с травмами. Мне так жаль этих людей – ведь им больно, страшно! Я стараюсь их поддержать, успокоить – это ведь тоже очень важно.

– Доктор Кэмпбелл говорит, что у вас это отлично получается, – сказал Найт. – Он о вас весьма высокого мнения.

– Правда? – просияла сестра. – Приятно слышать! Верно, он часто меня зовет, если кто-то из больных сильно нервничает перед операцией. Он такой лапочка!

Инспектор подумал, что слово «лапочка» меньше всего подходит к образу Энтони Кэмбпелла.

– Вы, наверное, со всеми своими коллегами в хороших отношениях?

– Конечно! – убежденно кивнула медсестра. – А как же иначе? Как же мы сможем спасать других, если сами будем ссориться?

«Интересно, – подумал Найт, глядя в ее честные голубые глаза, – она в самом деле так проста и добра или же очень ловко притворяется?»

– Миссис Барлоу, скажите, вы бы заметили, если бы в отделении что-то было не так?

– Не понимаю… Что вы имеете в виду?

Инспектор пояснил:

– Скрытую неприязнь, непонятную таинственность, обиды, жалобы – что-то в этом роде.

– Нет, ничего такого… У нас все друг к другу прекрасно относятся.

– Отношения между вами, доктором Паттерсоном и сестрой Батлер тоже были прекрасными?

– Опять вы об этом! – с досадой воскликнула сестра.

– Сознайтесь, что у вас с доктором была связь и вы ревновали его к новой возлюбленной.

– Это вас не касается!

– Касается, миссис Барлоу, потому что оба они мертвы, – сурово сказал Найт.

Возмущение на миловидном лице медсестры сменилось растерянностью, а затем страхом. Ее рот приоткрылся, но она была не в силах вымолвить ни слова.

– Мне совсем не хочется вас подозревать, – миролюбиво произнес инспектор. – Я лишь советую вам быть откровенной. Нет смысла отпираться: о вашей связи было известно всему отделению.

– Это верно, я и сама такое сразу замечаю, – пробормотала сестра Барлоу, глядя в сторону. Она помедлила и решилась: – Да! Да, у нас с Оскаром был роман. Честно говоря, я даже надеялась, что он сделает мне предложение… А он вдруг взял и женился.

– Наверное, это вас очень расстроило?

– А как бы вы думали?! Но, между прочим, он и после женитьбы со мной не порвал – вот так! И мне это было приятно, – она с вызовом подняла подбородок, но голос предательски задрожал: – получалось, я все-таки кое-что для него значила! Но вот когда он бросил меня ради Лоры – это было перенести гораздо тяжелее. Я была очень, очень обижена!

– Понимаю, – сочувственно кивнул Найт.

– Ах, да что вы, мужчины, можете понимать?! – в сердцах воскликнула сестра и, всхлипнув, достала из кармана носовой платок и промокнула глаза.

Инспектор предпочел не отвечать. Сестра Барлоу искательно взглянула на него и произнесла умоляющим тоном:

– Я бы никогда, никогда не причинила зла ни Оскару, ни Лоре! Что мне еще сказать, чтобы вы мне поверили? Что сделать? Как вам помочь?

Найт понял, что она больше не станет лукавить, и спросил:

– Как вы думаете, миссис Барлоу, мог ли кто-то из ваших коллег украсть нитрат стрихнина?

Та выглядела потрясенной:

– Что вы! У нас бы и в голову это никому не пришло!

– А если бы все же кто-то захотел незаметно…

Тут в библиотеку заглянула та медсестра, которая временно оставалась в приемном покое:

– Джудит, я срочно нужна Баббингтону. Тебе нужно вернуться.

– Иду! – вскочила та. – Что-то случилось?

– Эта полоумная, Купер, головой ударилась, – сообщила сестра и скрылась.

– Вон ваш помощник! – указала сестра Барлоу на Джека Финнегана, когда они вдвоем с инспектором Найтом вернулись в хирургическое отделение. – Странно, почему у него такой ошарашенный вид?

Она поспешила дальше, к приемному покою, а Найт подошел к репортеру, стоявшему у окна. Тот действительно выглядел ошарашенным и еще – виноватым.

– Признавайтесь, что натворили? – с ходу напустился на него инспектор.

– Я… я всего лишь хотел… пошутить, – заикаясь, принялся оправдываться Финнеган. – Кто же знал, что она так перепугается?!

– Она – это Купер? Что вы с ней сделали?

– Да ничего особенного… Я зашел в палату, она там мыла пол. Я – в шутку, конечно! – сказал ей: «Собирайтесь, мисс Купер, я пришел вас арестовать». Я при этом улыбался, смеялся – можно сказать, почти хохотал! А она вдруг как кинется от меня прочь! Споткнулась о свою швабру – и со всего маху лбом о спинку кровати! А кровать железная… Кровища, Купер без сознания, пациенты вопят…

– Черт бы вас побрал! – разозлился Найт. – Я вас отстраняю! И сообщу вашему редактору, что вы своими идиотскими действиями провалили расследование!

– Пожалуйста, пожалуйста, не надо! – Финнеган сложил руки, словно в молитве. – Это же будет мой конец! Меня выгонят из редакции и никуда больше не возьмут!

– Так будет лучше для общества! По крайней мере, перестанете калечить людей!

– Но я же больше ничего не умею!

– Кроме как людей калечить?

– Да нет же! Ох, ну что вы, в самом деле! Да, я виноват! Но я все исправлю! Прошу вас, инспектор, я все что угодно сделаю! А хотите – ничего не стану делать, шагу не ступлю без вашего разрешения! Я буду вас слушаться, как верный пес! Клянусь, я даже дышать буду, только когда вы прикажете, честное слово!

Инспектор почувствовал подступающий помимо воли смех и сдвинул брови еще более грозно:

– Я добьюсь, чтобы на вас завели уголовное дело! За причинение тяжких телесных повреждений.

– Не надо повреждений! Умоляю: не отстраняйте меня!

– Я подумаю. Но ничего не обещаю.

– Я больше вас не подведу!

– Так и быть, – смягчился Найт. – Вот вам проверка: завтра вы приедете сюда пораньше и попросите прощения у санитарки.

– На коленях приползу!

– И будете ее охранять.

– Мимо меня муха не пролетит, будьте уверены!

Инспектор подумал, что в охране нет необходимости, но зато чересчур деятельный репортер не будет путаться у него под ногами. Он строго добавил:

– Стойте у двери навытяжку, как гвардеец перед Букингемским дворцом. И не вздумайте больше блистать остроумием! Наблюдайте и прислушивайтесь.

– Все сделаю, не сомневайтесь!

– Идемте.

Сестра Барлоу уже находилась на своем посту в приемном покое. Инспектор Найт обратился к ней:

– Известно, что с санитаркой?

– По всей видимости, сотрясение мозга. Доктор Баббингтон сейчас накладывает ей швы – у нее рассечен лоб.

Найт наградил Финнегана таким тяжелым взглядом, что тот даже пригнулся. Сестра Барлоу послала газетчику сочувственную улыбку.

– Ваш помощник не так уж виноват. Эта Купер вообще шуток не понимает, – сказала она инспектору, показывая тем самым, что ей уже известны все подробности случившегося. – Она у нас довольно нервная и пугливая.

– В самом деле? – спросил тот, вспомнив слово «полоумная», прозвучавшее в адрес санитарки.

– Да. И еще плаксивая донельзя: из-за пустякового замечания – сразу в слезы.

– К ней часто придираются?

– Ничего подобного! Наоборот, все стараются быть с ней поласковее. Знают, что она немного странная.

– Этому есть причина?

– Может, и есть. Только никто ее не знает, – пожала плечами сестра.

– Даже вы? – поддел ее инспектор.

– Даже я, – не смутилась она. – Я пыталась поговорить с Купер, и не раз, но она очень скрытная. Ну, я и оставила ее в покое – мало ли почему человек стесняется. В конце концов, убирается – и ладно. Кстати, она очень старательная – все время трет, трет…

– Мы с вами не договорили…

– Я подумала над вашим вопросом, – с готовностью кивнула сестра Барлоу. – Сильнодействующие лекарства хранятся в шкафчиках с медикаментами в кабинетах врачей. Их может взять только сам врач, у медсестер к ним доступа нет.

– Как я понял, эти шкафчики запираются?

– Обязательно. Ключи есть только у хирургов.

– Я вам признателен, миссис Барлоу.

Найт с Финнеганом вышли во двор.

– Завтра в одиннадцать я должен быть у суперинтенданта, – сообщил инспектор. – Поэтому сейчас я еду домой писать отчет.

– Что ж, – откликнулся газетчик, – раз сегодня нам здесь больше делать нечего, я, пожалуй, тоже домой. Но завтра с утра буду на посту, будьте уверены!

В Гайд-парке всегда хватало желающих прогуляться, но сегодня их привлекла сюда не только хорошая погода, но и любопытство: всем хотелось посмотреть, какие развлечения ожидаются там по случаю предстоящих торжеств. Сэр Уильям и его племянница тоже оказались в числе этих любопытных. У озера Серпентайн, где возле причала, блестя свежевыкрашенными бортами, покачивались лодки, они встретили семью однокурсницы Патрисии. Всей компанией они весело провели несколько часов. Кругом царило предпраздничное оживление: стволы деревьев обвязывали нарядными лентами, на полянах натягивали шатры и размечали площадки для игр и аттракционов, а вдоль аллей устанавливали палатки для продажи еды и ярмарочных товаров. Отовсюду слышался стук молотков – это строили помосты для выступления актеров и музыкантов. Все говорило о том, что публике в праздничные дни скучать не придется.

Сэр Уильям и Патрисия вернулись домой только к вечеру, немного усталые, но довольные.

– Вас ждет подарок, мисс, – доложила горничная Молли, с таинственной улыбкой принимая у Патрисии шляпку. – Посыльный принес, пока вас не было. Я отнесла к вам в комнату.

Девушка быстро поднялась к себе. Посередине кровати лежало нечто вроде плоской коробки: этот предмет был обернут бумагой и перевязан шелковой лентой; и бумага, и лента были цвета свежей травы. К ленте была прицеплена карточка с надписью «Под цвет Ваших глаз». Заинтересованная, Патрисия нетерпеливо вскрыла упаковку: внутри оказалась действительно коробка – набор шоколадных конфет «Кэдбери»[24]. Девушка была немного разочарована: она почему-то ожидала чего-нибудь более загадочного. Тем не менее (в конце концов, шоколад – это всегда хорошо) Патрисия немедленно сняла крышку – и под ней обнаружился сюрприз: записка. Даже не записка, а почти целое письмо: «Дорогая мисс Кроуфорд! Простите, что осмелился написать Вам. Однако поскольку Вы принимаете активное участие в распутывании этой таинственной больничной истории, я счел своим долгом сообщить Вам последние новости. Думаю, Вам будет интересно узнать, что…». Внизу листка стояли инициалы: Д.Ф.

Прочтя письмо, Патрисия некоторое время пребывала в задумчивости, а затем вызвала горничную, переоделась с ее помощью в домашнее платье и спустилась в гостиную.

Ее дядюшка уже находился там и в ожидании обеда уютно коротал время за кроссвордом.

– Я получила записку от мистера Финнегана, – сообщила Патрисия.

– Вот как? – не слишком обрадовался сэр Уильям, отрываясь от слова номер четырнадцать по горизонтали. Ему, как и инспектору Найту, репортер тоже почему-то сразу не внушил доверия.

– Он пишет, что доктора Хилла пытались отравить.

– Что значит – пытались? – переспросил пожилой джентльмен. – Он выжил?

– Да, его спасли.

– М-да, новость одновременно и плохая, и хорошая…

– Мистер Финнеган думает, что инспектор Найт подозревает сестру Барлоу из приемного покоя и уборщицу.

Сэр Уильям помолчал, глядя в кроссворд, а затем поднял глаза и заговорил с тревогой:

– Послушай, дорогая: кого бы ни подозревал инспектор Найт, я прошу тебя – нет, я настаиваю, чтобы ты держалась подальше от больницы Святого Варфоломея. Поистине сейчас это опасное место.

– Хорошо, дядя, – согласилась Патрисия с видом примерной ученицы. – Конечно.

У сэра Уильяма такая полнейшая безропотность вызвала неясные сомнения. Однако он ничего не сказал, не желая обидеть девушку недоверием.

За обедом дядя и племянница больше не поднимали полицейскую тему. Таким образом Патрисии удалось умолчать о постскриптуме: «Если вы найдете возможность приехать завтра в больницу, я расскажу Вам все подробности».

19 июня 1887 года, воскресенье

Расследование доктора Кэмпбелла

Суперинтендант Хартли провел немалой своей пятерней по жестким седеющим волосам и, отложив в сторону листки отчета, заметил:

– Как я вижу, Найт, вы не слишком продвинулись. – Он едко добавил: – В отличие от преступника. За пять дней – два убийства и одно покушение на убийство… Согласитесь, это многовато.

Инспектор скрипнул зубами, но промолчал.

– Я понимаю, вам нелегко, – продолжил Хартли более миролюбивым тоном, – и догадываюсь, что вы хотите просить помощника.

– Полагаю, если бы в больнице находился полицейский наблюдатель, это помогло бы предотвратить новые преступления, – согласился Найт.

– Вы их ожидаете?

– Опасаюсь.

– А вы не думаете, что присутствие полицейского насторожит преступника? Он затаится, а мы не можем бесконечно держать в больнице своего человека!

– Возможно, преступник ничего не заподозрит, если наш наблюдатель будет изображать, допустим, мойщика окон и оденется в штатское.

– Так у вас уже есть помощник, одетый в штатское! Кстати, как себя ведет репортер?

– По-разному, – помедлив, ответил инспектор. – Сегодня он как раз наблюдает.

– Вот-вот, – подхватил суперинтендант, – пускай поработает, побудет в нашей шкуре! В следующий раз, может быть, призадумается, прежде чем обливать полицию грязью. Что касается полицейского наблюдателя – к сожалению, я вам никого выделить не могу. Сами понимаете, какая сейчас обстановка: завтра начинаются праздничные мероприятия по всему городу. Наш департамент также почти целиком привлекли к поддержанию порядка. Так что вы уж напрягитесь, Найт. И следите, чтобы этот репортер не черкнул чего-нибудь в свою газету – нам сейчас не нужны лишние треволнения. Население и так уже было чуть ли не в панике, когда пресса набросилась на эту историю с попыткой взрыва аббатства. – Хартли досадливо крякнул. – Надо же, эти писаки мгновенно придумали название – «Юбилейный заговор». Быстро работают, ничего не скажешь…

Патрисия горячо надеялась, что сэр Уильям поверил, будто ей срочно понадобилось купить акварельную бумагу. Ей было очень совестно обманывать дядюшку, однако любопытство победило. А если, успокаивала себя девушка, он прямо спросит, где она была, то она во всем признается и попросит прощения.

В приемном покое Патрисия честно сказала (дважды обмануть за одно утро – это чересчур), что пришла поговорить с джентльменом из газеты. Сестра Барлоу одарила ее лукавой понимающей улыбкой и позволила пройти.

Патрисия огляделась в поисках Джека Финнегана, но ни его, ни инспектора нигде не было видно. Девушка посторонилась, пропуская медсестру с тележкой, на которой бренчали тарелки и кастрюли с едой, и невольно проследила за ней взглядом. В конце коридора она заметила удалявшуюся худенькую фигурку санитарки. Через секунду та скрылась в палате.

– Мисс Кроуфорд! – раздался позади девушки знакомый голос.

– Мистер Финнеган! – сказала она, обернувшись.

Репортер был крайне взволнован и запыхался.

– Я погиб! – воскликнул он отчаянным шепотом. – Мне нет спасения!

– Что случилось? – встревожилась девушка.

– Барбара Купер, санитарка! Инспектор велел мне ее сторожить, а ее упустил!

– Но…

– Я честно с семи утра находился возле двери ее палаты. Входить внутрь, сами понимаете, мне несподручно: там одни женщины. Да и необходимости не было: эта Барбара Купер лежит недвижимая с сотрясением мозга. А сейчас больные пошли в столовую на ланч – те, кто может ходить, естественно…

– Мистер Финнеган…

– Ну, я и решил заглянуть, посмотреть, как она там. И представьте, вхожу – и что же я вижу?! Окно настежь, палата пуста!

– Мистер…

– Я – пулей во двор, обегал всю территорию больницы, все окрестные улицы, но куда там! Сбежала! Подозреваемая сбежала! – газетчик схватился за голову и простонал: – Что теперь со мной будет?!

– А ее простыни были привязаны к кровати? – спросила Патрисия.

– Какие простыни? – недоуменно переспросил Финнеган.

– Обычно, когда совершают побег через окно, связывают между собой несколько простыней, – объяснила девушка, стараясь не рассмеяться, – и по ним спускаются. Я о таком читала.

– Зачем простыни? Здесь первый этаж! – удивился репортер и тут же обиделся: – Вы, кажется, надо мной шутите, мисс Кроуфорд? Это жестоко, ведь инспектор теперь камня на камне от меня не оставит!

– Я пытаюсь вам сказать, мистер Финнеган, – улыбнулась девушка: – я только что видела вашу подопечную. Она вошла в палату.

– Правда? – возликовал газетчик. – Пожалуйста, пойдемте со мной, я должен удостовериться!

Инспектор Найт вошел в приемный покой, поздоровался с неизменно находящейся на посту сестрой Барлоу и зашагал по коридору. «Тайная торговля стрихнином – это пока единственная правдоподобная гипотеза, которая объединяет все три отравления, – размышлял он, направляясь к палате, возле которой должен был дежурить репортер. – Целью преступника может быть не только нажива – доктор Хилл говорил, что раствор нитрата стрихнина прописывают пациентам в послеоперационный период. Значит, этот препарат может требоваться и для восстановления после пересадки органов. Логично? Логично… Далее… Тайная торговля или тайные эксперименты – едва ли этим занимается всего один человек. Паттерсон, сам того не подозревая, оказался близок к тому, чтобы раскрыть некий преступный сговор? Смелая версия… Однако если она верна, то во главе должен стоять некто, обладающий соответствующими знаниями и еще – властью…»

Не дойдя до нужной палаты, инспектор остановился. Посмотрел на табличку на двери: «Энтони Кэмпбелл. Главный хирург».

«Ну, конечно…»

Найт постучал и заглянул в кабинет. Кэмпбелл поднял на него усталый взгляд:

– Я знал, что вы снова ко мне придете.

Джек Финнеган и Патрисия вбежали в палату: Барбара Купер неловко ворочалась на постели, пытаясь принять положение полулежа. Девушка подошла к ней и помогла устроиться поудобнее.

– Зачем же вы вставали? – мягко упрекнула она. – Вы еще слишком слабы.

– Я не вставала, – быстро сказала санитарка.

– Но я видела вас в коридоре.

Женщина покраснела и жалобно залепетала:

– О, пожалуйста, только никому не говорите, а то меня будут ругать! Мне пока не разрешают вставать. Но мне так захотелось пить! А попросить было некого: сестры были заняты, а в этой палате все ходячие, вот и ушли на ланч в столовую.

– Хотите, я принесу вам ланч? – предложила Патрисия.

– Нет-нет, не надо! Есть совсем еще не хочется, да и тошнит. Ой, простите!

– Это я должен просить у вас прощения, мисс Купер, – мужественно вмешался Финнеган. – Я виноват в том, что с вами случилось.

– Что вы, нет! Просто в последнее время здесь так тревожно… Я ужасно нервничала, вот и не поняла, что вы шутите.

– Если вам что-нибудь нужно… – засуетился газетчик. – Хотите, я окно закрою? Вам не дует?

– Нет, спасибо, сэр, пусть еще немного проветрится.

– Окно вам тоже самой пришлось открывать? – спросила Патрисия.

Санитарка смутилась окончательно и пробормотала:

– Да, но ничего страшного… Спасибо, мне правда ничего не нужно. За мной очень хорошо ухаживают.

Финнеган и Патрисия переглянулись, как бы говоря друг другу: «Да, это заметно!»

– Вы не знаете, как там доктор Хилл? – робко спросила женщина. – Кажется, его тоже отравили? Вот ужас!

– Он идет на поправку, – неуверенно ответил репортер.

– Слава богу!

– А откуда вам известно, что его отравили?

– В палате говорили об этом, – смущенно призналась Барбара Купер. – Больные, как правило, сразу все узнают.

– К счастью, он успел проглотить лишь небольшое количество яда, – сообщил Финнеган. – И благодарить за это нужно мисс Кроуфорд.

– Меня?! – поразилась девушка.

– Да. Ведь вы пришли к доктору Хиллу, когда он еще только начал пить кофе, и прервали его. Помните?

– Да, действительно, сейчас припоминаю: когда мы с дядей вошли, чашка на столе была почти полной…

– Мисс Кроуфорд обладает редкой наблюдательностью! – репортер обращался к санитарке, но явно желал польстить Патрисии. – А уж если она что-то заметила – никогда не забудет!

– Мистер Финнеган! – попыталась одернуть его девушка.

Однако тот не умолкал:

– Я не удивлюсь, если она первой раскроет тайну этих кошмарных происшествий! Ну, а я всегда рад ей помочь – конечно, в меру своих жалких способностей…

– Мистер…

– Полиция сейчас явно в тупике, а вот независимое расследование…

– Я желаю вам удачи! – утомленно проговорила санитарка. – Хоть бы все это поскорее кончилось…

– Вы, наверно, хотите отдохнуть, – спохватилась Патрисия. – Идемте, мистер Финнеган.

– Да-да, конечно! Мисс Купер, еще раз прошу меня простить. Я повел себя глупо – и вот к чему это привело! Я сделаю все что угодно, лишь бы вы поскорее выздоровели!

Женщина не ответила – только сонно улыбнулась, откинулась на подушку, глаза ее закрылись. Патрисия сделала знак репортеру, и они вдвоем потихоньку покинули палату.

– Что ж, тогда я буду говорить прямо, – строго сказал инспектор Найт, присаживаясь напротив главного хирурга. – Следствием установлено, что в вашем отделении происходит утечка нитрата стрихнина. Вам об этом известно, сэр?

– Да. Мне есть что сказать, – ответил тот. – И показать.

Кэмпбелл достал из ящика стола тетрадь и протянул ее Найту. Инспектор раскрыл тетрадь: страницы были разделены на несколько столбцов, где были указаны количество флаконов, даты и фамилии врачей и пациентов.

– В тот день, когда умерла сестра Батлер, ко мне пришел доктор Хилл, – начал рассказывать Кэмпбелл. – Он сообщил, что Паттерсон накануне своей смерти был обеспокоен пропажей у него нитрата стрихнина. В моем отделении применение сильнодействующих препаратов строго контролируется: они выдаются под расписку, каждые полгода врачи отчитываются мне об их применении, а я изучаю истории болезней, проверяю назначения и подсчитываю наши запасы. По словам Хилла, у Паттерсона пропали два флакона с раствором нитрата стрихнина. Я знал, что Паттерсон ведет учет очень скрупулезно, а значит, его вины в пропаже нет. Поэтому я решил провести внеочередную ревизию – или, говоря вашим языком, расследование. Предыдущая проверка показала, что все цифры сходятся, поэтому я проанализировал расход нитрата стрихнина начиная с января. Вот здесь, – он указал на тетрадь, – результаты. Окончательный итог я подвел только сегодня утром. Мною выявлена недостача: четыре флакона.

– Это огромная и кропотливая работа, – с уважением заметил инспектор, листая тетрадь. – Скажите, сейчас у хирургов в вашем отделении имеется нитрат стрихнина?

– Нет. После сигнала доктора Хилла я запер этот препарат у себя в сейфе.

Найт покивал головой, отдавая этому должное. Закрыв тетрадь, он спросил:

– Вы позволите мне просмотреть ваши записи более внимательно?

– Пожалуйста, берите, – пожал плечами хирург и предложил: – Желаете заглянуть в сейф?

– Буду признателен.

Кэмпбелл подошел к небольшому металлическому ящику, стоявшему на столе в углу, покрутил колесико кодового замка и открыл дверцу:

– Прошу.

Инспектор пересчитал флаконы – их количество совпадало с конечной цифрой, указанной в тетради.

В палату, где осталась санитарка, начали возвращаться больные. Финнеган и Патрисия отошли к окну.

– Мисс Кроуфорд, – несмело заговорил репортер, – могу я вас кое о чем попросить?

– Я слушаю.

– Пожалуйста, не говорите инспектору Найту, как я оплошал!

– Но вы не оплошали, – возразила девушка: – Купер не сбежала.

– Да, верно. Очевидно, она была в палате, стояла где-нибудь в углу, а я ее просто не заметил. Она же такая субтильная.… Но все равно – пожалуйста, не говорите!

– Хорошо, не скажу. Да и незачем – ведь ничего не случилось.

– Обещаете?

– Да, если вы обещаете впредь быть внимательнее, – засмеялась Патрисия.

– Клянусь!

Финнеган схватил ее руки и пылко поцеловал – сначала левую, потом правую. Потом повторил, в том же порядке, но уже медленнее.

Вдруг рядом с ними послышался выразительный кашель. Оказалось, они остановились напротив кабинета с табличкой: «Патрик Хилл. Старший хирург». Сестра Барлоу, которая только что оттуда вышла, заперла дверь на ключ и одарила обоих улыбкой. Патрисия, вспыхнув, быстро отдернула руки и спрятала за спину.

– А я только что встретила вашего инспектора, – сообщила медсестра. – Вы, наверное, его дожидаетесь? Он сейчас у доктора Кэмпбелла.

– Да, благодарю, мы его ждем, – ответил репортер, поспешно принимая сосредоточенный вид и доставая из кармана блокнот.

– Я так и поняла.

Лукавая улыбка сестры Барлоу не оставляла сомнений, как именно она истолковала то, что увидела. Медсестра кивнула и пошла по коридору в сторону приемного покоя. Патрисия с досадой посмотрела ей вслед.

– Прошу простить мою несдержанность, – покаянно произнес Финнеган. – Что она могла о нас подумать!

– Это неважно! – заявила Патрисия решительно, хотя на самом деле всепонимающее выражение на лице медсестры было ей неприятно. – Меня гораздо больше волнует, что подумает инспектор Найт. – Она мрачно добавила: – Сомневаюсь, что он будет счастлив, встретив меня здесь.

– В этом я никак не могу с ним согласиться! – с жаром воскликнул репортер. – Только, боюсь, вы правы.

– Тогда мне лучше уйти, пока он меня не увидел.

– О, неужели прямо сейчас, мисс Кроуфорд? Думаю, хотя бы минут пять-десять у нас еще есть в запасе. Я ведь еще не рассказал вам того, что обещал…

Джек Финнеган с Патрисией вышли во двор больницы и уселись на скамью в деревянной беседке с решетчатыми стенками. Там репортер, не жалея красок, расписал девушке все новости, о которых та еще не знала, и нашел в ее лице самую внимательную и благодарную слушательницу, какую только мог пожелать. После этого оба начали с азартом, перебивая друг друга, строить предположения. В какой-то момент Финнеган незаметно, исподволь сменил тему и стал расспрашивать Патрисию о ней самой. При этом он держался с таким искренним участием, что девушка даже не заметила, как начала рассказывать ему историю своей жизни.

– Мои родители погибли в железнодорожной катастрофе. Я их почти не помню – мне тогда было три года. Дядя Уильям, старший единокровный брат моего отца, сразу забрал меня к себе в Лондон. Он никогда не был женат, и своих детей у него нет.

– Очевидно, он всю свою нерастраченную любовь излил на вас? – предположил газетчик проникновенным тоном.

– Боюсь, он в этом переусердствовал! – засмеялась девушка. – Позволял мне абсолютно все и в результате избаловал донельзя. Так что теперь порой не знает, как со мной бороться.

– Не преувеличивайте! Он вас любит и заботится о вас.

– Я тоже его люблю. И я ему очень благодарна. Он выбрал для меня школу – знаете, из тех, где девочек превращают в настоящих леди. Там заметили, что у меня есть способности к рисованию. Дядя посоветовал мне учиться дальше и поступить в Школу изящных искусств Слейда.

– О, это известное и очень достойное заведение! Туда не берут просто так – я уверен, у вас талант!

– Не знаю… Пока меня еще не выгнали, а перевели на второй курс, – с нарочитой скромностью сказала Патрисия и вдруг спохватилась: – Надеюсь, все это не появится в вашей статье?

– О нет! – газетчик с ласковой улыбкой покачал головой, вытащил свой блокнот и помахал им в воздухе, демонстрируя, что тот закрыт. – Видите? Я ничего не записываю. Я спрашиваю из личного интереса. Я еще не встречал такой необыкновенной девушки, как вы…

Он наклонился к девушке, но та, смутившись, отстранилась:

– Думаю, мне пора, мистер Финнеган. Дядя уже, наверное, беспокоится.

– Благодарю, – сказал инспектор Найт, закрывая дверцу сейфа. – Доктор Паттерсон недосчитался двух флаконов. У кого из хирургов пропали еще два?

– Очевидно, у доктора Хилла, – вздохнул Кэмпбелл. – Он признался в небрежности: пару раз он забывал записывать, какое количество нитрата стрихнина было им получено.

– Судя по последним печальным событиям, все эти флаконы не потерялись и не разбились – их украли, – сказал Найт. – Вы со мной согласны?

– Абсолютно.

– У вас есть предположение, кто мог их украсть?

– Ни малейшего.

– Но вы осознаете, что у преступника остался еще один флакон, а значит, он, возможно, готовит еще одно убийство? – спросил инспектор.

– Разумеется! – с горечью воскликнул Кэмпбелл. – Эта мысль не дает мне покоя! Сейчас все в отделении предупреждены, что пищу и питье нужно сначала пробовать на язык, а при ощущении малейшей горечи приносить мне. Такая мера, надеюсь, поможет избежать новых несчастий. Однако та атмосфера полного доверия, что была присуща нашей работе, сейчас нарушена – и, боюсь, безвозвратно. Я уже заметил, что врачи и сестры настороженно косятся друг на друга. Это приводит меня в отчаяние! – Он стиснул руки. – Но я не подозреваю решительно никого из них!

Внимательно наблюдая за своим собеседником в течение всего разговора, Найт пришел к выводу, что тот говорит правду.

Хирург снял очки и принялся протирать стекла салфеткой, постепенно успокаиваясь. Потом снова надел очки, взглянул на настенные часы и деловито произнес:

– Без десяти минут два. Сегодня воскресенье. Время доктора Морриса.

– Как жаль, что вы торопитесь! – посетовал Джек Финнеган. – Мне хотелось бы поговорить с вами еще о многом, поведать вам историю моей жизни…

– Простите, в другой раз, – отказалась Патрисия. – Вам тоже пора возвращаться. Иначе вам достанется от инспектора, если он обнаружит, что вы покинули свой пост.

– Ох, вы правы! Позвольте, я поймаю вам кэб.

– Спасибо.

Они встали, но внезапно девушка схватила Финнегана за рукав:

– Ой, смотрите! Это же тот старичок, Моррис!

Благообразный старичок с тросточкой появился из-под арки и, быстро оглядевшись по сторонам, прижался к стене здания.

– Что это он задумал? – недоуменно спросил газетчик. – Давайте за ним проследим!

Они пригнулись и осторожно высунули головы поверх спинки скамьи.

Сквозь решетку им было видно, как Моррис медленно двигался вдоль здания, ощупывая рукой стену. Вдруг он остановился и вытащил из-за пазухи какую-то трубку, похожую на дудочку, только оба конца у нее расширялись в виде воронок – одна поуже, другая пошире. Более широкую воронку старичок приставил к стене, а к противоположному концу прижался ухом.

– Что он делает? – удивленно прошептала Патрисия.

– Он прослушивает стену стетоскопом, – пояснил Кэмпбелл инспектору Найту. – Бедняга! Давайте подойдем.

Они приблизились к старичку. Тот прервал свое занятие и внимательно посмотрел на обоих. В выражении его лица не было ни намека на узнавание.

– Хотите узнать здешние тайны? – негромко спросил Моррис.

– Очень, – ответил хирург.

– Приходите через час на Тафтон-стрит, шестьдесят пять.

Моррис спрятал стетоскоп за пазуху и бодро засеменил прочь. Инспектор с жалостью, а доктор Кэмпбелл – с болью посмотрели ему вслед.

– Можно не приходить, – вздохнул хирург. – Он уже все забыл.

– Что с ним такое? Он не в себе?

– Это трагическая история, инспектор. Когда-то мы работали здесь вместе – Моррис, Хилл и я. Моррис был хорошим хирургом и славным человеком. Без памяти любил свою жену. Десять лет назад случилось несчастье: она заболела чахоткой. Моррис испробовал все способы лечения, дошел даже до того, что обращался к какому-то деревенскому колдуну. Но ничего не помогало – случай был безнадежный. И вот, представьте, нашелся мошенник, который предложил некое новое чудодейственное снадобье. Стоило оно, естественно, огромных денег. Как мы ни отговаривали Морриса, он, чтобы заплатить, продал свой дом и вообще почти все, что имел. А этот негодяй взял деньги и скрылся. Жена Морриса вскоре умерла. А сам он от горя помутился рассудком. С тех пор он регулярно появляется во дворе больницы и рассказывает врачебные истории, которые сам же и выдумывает.

– Да, действительно, очень печально, – посочувствовал инспектор. – Хм, однако, знаете, Моррис показал нам своего внука, у которого, по его словам, полгода назад отняли почку.

– Увы, это тоже выдумка. У них с Кларой не было детей и, соответственно, внуков.

– Но я своими глазами видел шрам у мальчика на пояснице! – удивился Найт.

– На пояснице? Полгода назад? Слева? Постойте-ка… Этакий тощий сорванец лет семи, рыжий, как морковка?

– Верно.

– Наш пациент. Свалился с дерева и напоролся на сломанный сук. Джонни, кажется, его звали, – Кэмпбелл улыбнулся при воспоминании. – Славный парнишка! Ему было больно, но он не унывал, наоборот – веселил все отделение. Его зашивал Патрик Хилл, и, уверяю вас, обе почки он оставил на месте, равно как и все остальное.

– Спасибо, вы меня убедили.

– Вам еще что-нибудь от меня нужно?

– Только одна просьба: нельзя ли мне сейчас повидать доктора Хилла?

Кэмпбелл нахмурился.

– Всего лишь на одну-две минуты, – настаивал инспектор.

Хирург был непреклонен:

– Хиллу необходим абсолютный покой – малейшее раздражение может вызвать новые судороги. Поэтому я и запретил вам встречаться с ним вчера.

– Если доктор Хилл назовет имя убийцы, то удастся избежать новых жертв!

– Хорошо, – уступил Кэмпбелл. – Вчера к вечеру ему стало немного лучше… Сделаем так: я сейчас пойду и проверю, в каком он состоянии, а вы загляните ко мне минут через двадцать. Если я решу, что Хилл способен с вами разговаривать, я вас к нему отведу.

– Согласен.

– Я дам вам не более двух минут.

– Благодарю, сэр.

Кэмпбелл сухо кивнул и направился к входу в здание. Инспектор остался на месте, в задумчивости оглядывая двор.

– Долго еще он будет здесь стоять? – с досадой прошептала Патрисия.

– Не знаю, – так же шепотом ответил Финнеган. – Потерпите, мисс Кроуфорд. Не в наших с вами интересах попадаться сейчас ему на глаза.

Газетчик неловко пошевелился – и блокнот, который все еще был у него в руке, проскользнул сквозь отверстие деревянной решетки и шлепнулся на землю снаружи. Инспектор Найт немедленно повернулся на звук и, скрестив руки на груди, принял выжидательную позу. Патрисия и репортер поняли, что их рассекретили, и, пристыженные, вышли из своего укрытия. Найт язвительно посоветовал:

– Тот, кто хочет играть в заговорщиков, не берет с собой блокнот в столь приметной кожаной обложке. Это я вам, мистер Финнеган. А вас, мисс Кроуфорд, выдало запоминающееся зеленое перо на вашей шляпке. Оно слишком длинное – его кончик виден над спинкой скамьи.

– В следующий раз я обрежу его покороче, – проворчала Патрисия.

– Я прошу вас, мисс Кроуфорд: никакого следующего раза! Для вашей же безопасности настоятельно советую вам держаться подальше от этого места.

– Вы не можете запретить мне бывать там, где я хочу! – вспыхнула девушка.

– Не могу, вы правы. Но я беспокоюсь за вас.

– Спасибо, обо мне есть кому беспокоиться!

Она имела в виду своего дядю и удивилась, когда инспектор почему-то бросил сердитый взгляд на Финнегана, а тот в ответ посмотрел на него с вызовом.

– Как ваша подопечная, мистер Финнеган? – спросил Найт после паузы.

– По-моему, неплохо. Я оставил ее ненадолго, потому она что в палате сейчас не одна, да и сестры заглядывают. Я собирался посадить мисс Кроуфорд в кэб.

– Отличная идея, вот и займитесь этим.

– Да, конечно, сию же минуту. Только скажите: доктор Кэмпбелл рассказал вам что-нибудь об этом старичке, Найджеле Моррисе?

– Можете записать в своем толстом блокноте: ложный след.

Шторы в кабинете доктора Хилла были плотно задернуты, создавая полумрак. На кушетке у стены, заботливо укутанный одеялом, неподвижно лежал сам хирург, глаза его были закрыты – видимо, он спал.

Энтони Кэмпбелл, тихо и быстро ступая, приблизился. Что-то хрустнуло под его ботинком. Он убрал ногу – это оказалась расплющенная горстка осколков, которая только что была каким-то маленьким предметом из тонкого стекла. Кэмпбелл вытащил из-под одеяла безвольную руку Хилла, пощупал пульс и бросил мгновенный взгляд в сторону, где стояли тумбочка и шкафчик с лекарствами. Инспектор посмотрел туда же, но ничего подозрительного не заметил: футляр с инструментами был закрыт, а пузырьки, коробочки и банки на полках шкафчика стояли ровно.

Врач тем временем кинулся к выходу, распахнул дверь и крикнул:

– Срочно кто-нибудь сюда!

На его призыв прибежала медсестра, проходившая мимо по коридору. Кэмпбелл дал ей несколько отрывистых указаний, после чего буквально силой вытолкал инспектора из кабинета.

«Что еще случилось?» – с тревогой подумал Найт. Гадать было бессмысленно, и он вернулся к тому, о чем размышлял по дороге в больницу: «Почему вчера глупая шутка Финнегана так напугала эту санитарку, Купер? Действительно ли она просто такая нервная, как говорила сестра Барлоу? Или здесь кроется другая причина?» Найт вспомнил эпизод в коридоре больницы, когда с носилок упал ботинок пострадавшего: санитарка тогда была близка к обмороку. «Похоже, в самом деле просто пугливая. Хотя, работая в хирургическом отделении, могла бы уже и привыкнуть к израненным пациентам…»

Инспектор направился к палате, где находилась санитарка. По пути его догнал Финнеган. У двери им встретилась внушительная преграда в виде той самой строгой медсестры, которая в первый день прочла гневную нотацию газетчику.

– Мы хотели бы повидать мисс Купер, – сказал ей Найт.

– Она спит. Ей необходим покой, так что, джентльмены, я вас не впущу – и имею на это полное право: я старшая медсестра отделения.

– Я знаю, кто вы, мисс Гулд. Как себя чувствует мисс Купер?

– Неплохо, насколько это возможно при сотрясении мозга, – язвительно произнесла женщина и выразительно покосилась на Финнегана. – В целом ее состояние сейчас не вызывает опасений. Возможно, она сможет с вами поговорить завтра – но не раньше!

Инспектор поблагодарил ее и зашагал к выходу.

– Ну, вот видите, все хорошо, – с облегчением сказал репортер, следуя за ним. – За время моего короткого отсутствия ничего плохого не случилось.

– Доктору Хиллу стало хуже, – сообщил Найт.

– Вот бедолага! А что с ним?

– Когда мы с Кэмпбеллом к нему вошли, он был без сознания. Сейчас ему оказывают помощь. Ну, а как прошло ваше сегодняшнее дежурство на посту? Заметили что-нибудь необычное, подозрительное?

– Да! – вспомнил Финнеган. – Это было, когда по коридору везли тележку с ланчем. Чтобы не мешать, я и… ммм…

– Вы и мисс Кроуфорд, – скрипнув зубами, подсказал инспектор.

– Ну да… Тележка громоздкая, неповоротливая, сами понимаете… Мы отошли в сторону. И в этот момент из кабинета, где лежит доктор Хилл, вышла сестра Барлоу.

– Вот как? Развозили ланч – значит, в час или в начале второго…

– Прием пищи здесь строго по режиму, – кивнул репортер.

– В это время я был у главного хирурга. Затем мы с ним, а также и вы с мисс Кроуфорд наблюдали за действиями доктора Морриса. Это было в два. После этого я и Кэмпбелл зашли к Хиллу, и тот был без сознания. Хотя накануне вечером почувствовал себя лучше…

Выйдя в приемный покой, инспектор Найт обратился к дежурившей там сестре Барлоу:

– Уже известно, почему ухудшилось состояние доктора Хилла?

– Пока еще нет. Может, это новый приступ… Ох, надеюсь, он поправится! Бедный, бедный доктор Хилл! – сестра с мольбой посмотрела инспектора: – Вы ведь найдете этого ужасного преступника? Честное слово, уже становится страшно здесь находиться!

– Обязательно найду, – пообещал Найт. – Скажите, вы были сегодня у доктора Хилла?

– Да. И не только сегодня. Я навещаю его с того дня, как его положили в кабинете. Доктор Кэмпбелл велел мне заходить к нему каждый час.

– Он вам настолько доверяет?

– Наверное, – просто ответила девушка.

– Как, по-вашему, чувствовал себя сегодня доктор Хилл?

– Он был все еще очень слаб, почти все время спал. У него была небольшая лихорадка. Правда, когда я зашла утром, он проснулся, узнал меня, даже улыбнулся. Я так порадовалась за него!

Инспектор сочувственно покивал и спросил:

– Для вас стало неожиданностью, когда ему снова понадобилась срочная помощь?

– Мы здесь почти привыкли к неожиданностям, – вздохнула сестра. – Но, конечно, я очень расстроилась: мне казалось, он потихоньку идет на поправку.

– Вы заходили к нему незадолго до этого момента?

– В два часа, то есть примерно минут за тридцать-сорок до этого. Доктор Хилл спал – ворочался, правда, но спал.

– Вы работаете только днем. Кто же присматривает за ним ночью?

Сестра Барлоу охотно объяснила:

– По ночам у нас всегда работают дежурные врачи и медсестры. Позавчера, когда бедного доктора Хилла попытались отравить, оставался дежурить сам доктор Кэмпбелл. Потом – доктор Баббингтон. Этой ночью доктор Кэмпбелл снова собирается дежурить. О, он так вымотался, до слез жалко на него смотреть!

– Кроме вас и главного хирурга еще кто-то может зайти в кабинет к Хиллу?

– Больше никто.

– Вы уверены? Вы могли не заметить: дверь кабинета отсюда не видно.

– Не видно, – согласилась сестра. – Но кабинет запирается, с тех пор как бедного доктора Хилла там положили.

– И у кого же ключ? – насторожился Найт.

– Один постоянно у меня, – она вытащила из кармана фартука ключ, продемонстрировала его и снова спрятала. – А второй у доктора Кэмпбелла. Свой он отдавал доктору Баббингтону, когда тот дежурил прошлой ночью.

– У кого еще может быть ключ?

– У нашей уборщицы, Купер, есть ключи от всех дверей, – подумав, сказала медсестра. – Но доктор Кэмпбелл сразу отобрал у нее ключ от кабинета доктора Хилла, после того как запер его.

– Благодарю, миссис Барлоу.

– Я могу что-то еще для вас сделать?

– Пожалуйста, передайте главному хирургу, что я хотел бы поговорить с ним завтра.

– Минуточку…

Сестра Барлоу достала с полки журнал, подписанный «График работы хирургического отделения больницы Святого Варфоломея».

– С утра у него операция, – сообщила она, открыв нужную страницу: – очень сложная, по удалению…

– Можно без подробностей.

– Затем совещание у директора больницы… Думаю, он освободится не раньше трех часов.

– Значит, я приду в три.

– Я ему обязательно передам, не беспокойтесь.

– Почему вы так подробно расспрашивали ее о ключах? – полюбопытствовал Финнеган, когда они с инспектором Найтом шли к остановке омнибуса. – Думаете, с этим новым приступом у Хилла что-то не так?

– Не знаю, я не врач, – пожал плечами инспектор. – Я лишь заметил, что Кэмпбелл сильно встревожился, когда увидел Хилла без сознания.

На остановке они расстались: Найт объявил, что сегодня больше никаких следственных действий не предвидится, и поехал в Скотланд-Ярд.

По дороге инспектор вдруг вспомнил, что уже три дня не навещал матушку с ее больной ногой. Он постарался успокоить свою совесть тем доводом, что оставленный им на Беркли-сквер камердинер присылал ему утром и вечером донесения о самочувствии графини и эти донесения с каждым разом становились все более оптимистичными. Однако Найт понимал, что такие оправдания не выдерживают критики – и особенно в глазах его матушки. Можно, конечно, заглянуть к ней попозже вечером, но она, несомненно, будет занята важнейшим делом – подготовкой своего туалета к завтрашнему приему. В этом случае его присутствие будет излишним…

Мысли инспектора естественным образом перетекли на Гросвенор-стрит – эта улица находилась в нескольких минутах ходьбы от дома графа Рэндалла. Сэр Уильям, заверил себя Найт, несомненно, сумеет образумить свою неугомонную племянницу и уберечь ее от посещений больницы Святого Варфоломея. Вернее, усмехнулся он, наоборот: уберечь больницу Святого Варфоломея от ее посещений.

Только вернувшись домой, Патрисия вспомнила, что не купила акварельную бумагу. «Придется признаваться сразу», – вздохнула девушка и постучала в дверь дядиного кабинета. Войдя, она тут же поняла, что признание и не понадобится. Сэр Уильям оторвался от книги, окинул ее проницательным взглядом и постановил:

– Ты была в больнице!

– Да, – подтвердила Патрисия, виновато пряча глаза.

– Что ж, по крайней мере, не отрицаешь. Но ты меня очень огорчаешь, Пат. Мало того, что ты меня ослушалась, ты еще поехала туда одна!

– Но ведь ты бы со мной не поехал!

– Хм, в логике тебе не откажешь, – вздохнул пожилой джентльмен. – Боюсь, я уделял недостаточно внимания твоему воспитанию, наивно надеясь, что в Челтенхемской школе[25] с этим справятся без меня. Безусловно, тебе дали там хорошее образование. К сожалению, теперь я вижу, что этого недостаточно. Юным девушкам, оказывается, постоянно нужен строгий контроль. До тех пор, пока наконец не посчастливится выдать их замуж, и желательно – на другой конец Англии.

– Я не хочу замуж! – взмолилась Патрисия. – Я хочу жить с тобой!

– Похоже, старому холостяку вроде меня недоступны некоторые тонкости, в которых разбираются только женщины. Может быть, подыскать тебе компаньонку? – Сэру Уильяму понравилась эта неожиданная идея, и он принялся с удовольствием ее развивать: – Достойную, опытную женщину в летах, которая бы тебя наставляла, выводила в свет, учила бы разным премудростям – как вести домашнее хозяйство, в каком порядке рассаживать гостей за столом, как и с кем заводить новые знакомства, как правильно обращаться к титулованным особам и прочее…

Девушка представила грозную дородную даму в сверкающем пенсне и содрогнулась.

– А я бы тем временем спокойно предавался чтению любимых книг, – продолжал мечтать пожилой джентльмен, – ходил по букинистическим лавкам, уселся за мемуары…

– Разве я когда-нибудь мешала тебе этим заниматься? – робко возразила Патрисия.

–… или пропадал бы целыми днями в клубе, среди таких же старых грибов, – произнес сэр Уильям и сам испугался: – Ох, нет, это уж слишком!

Девушка прыснула, подбежала к нему и крепко обняла, прижавшись щекой к его щеке. Она не осознавала, что этот прием всегда действовал безотказно. Пожилой джентльмен растаял.

– Если бы тебе было пять лет, я бы оставил тебя без сладкого. А сейчас – что прикажешь с тобой делать? – посетовал он.

– Понять и простить, – предложила Патрисия и заворковала: – Ты же самый добрый, самый мудрый, самый замечательный дядюшка на свете…

– Я мог бы быть еще и самым беззаботным дядюшкой, – проворчал сэр Уильям, – если бы мне вместо племянницы не достались десять казней египетских.

Девушка поцеловала его и чинно уселась рядом на стуле.

– А знаешь, тот старичок с Тафтон-стрит, доктор Моррис, оказался сумасшедшим, – сообщила она без всякой связи. – Мы с мистером Финнеганом сегодня видели, как он прослушивал стену больницы стетоскопом.

– Несчастный старик! Стало быть, эта история о торговле человеческими органами – бред его больного воображения?

– Скорее всего, так. А инспектор Найт велел мистеру Финнегану сторожить ту санитарку, Купер. Мне ее так жалко, дядя! Она такая худенькая, тихая, беззащитная! На нее не обращают внимания, даже не поинтересуются, нужно ли ей что-нибудь. А сама она попросить стесняется. Представляешь, сегодня никто даже воды не позаботился ей принести! Ей идти пришлось самой, а ведь ей нельзя двигаться.

– С ней что-то случилось?– удивился сэр Уильям.

– Да. Мистер Финнеган сказал, что она упала и ударилась головой о спинку кровати. У нее сотрясение мозга.

– Положительно, персонал больницы Святого Варфоломея преследует какой-то злой рок! – озабоченно воскликнул пожилой джентльмен. – А как чувствует себя доктор Хилл?

– Мистер Финнеган сказал, что он понемногу поправляется.

– Хм, твой новый приятель щедро снабжает тебя сведениями, как я посмотрю.

– Он вовсе не мой приятель, – возразила Патрисия и покраснела, некстати вспомнив, как репортер целовал ей руки. – Просто у него такая профессия – все знать. Дядя…

– Что, дорогая?

– Можно, я поеду завтра в больницу поухаживать за мисс Купер? Ненадолго.

– Пат, это небезопасно.

– Дядя, ты только что сам сказал, что злой рок преследует персонал больницы. А я – не персонал. Следовательно, мне ничто не угрожает!

– Снова та же безупречная логика, – обреченно вздохнул сэр Уильям.

– Так ты не возражаешь?

– Хорошо, поезжай. Только не больше, чем на час-два. И пусть с тобой обязательно поедет Джон.

20 июня 1887 года, понедельник

Мотив и возможность

Джек Финнеган с любопытством озирался по сторонам. Пыльный, неуютный двор Скотланд-Ярда никогда пустовал. Сейчас возле одного здания толпились кэбмены, кондукторы и кучера омнибусов, которые явились получать лицензии и предпочли ожидать своей очереди на воздухе, нежели в душном вестибюле. В стороне от них, под табличкой «Бюро находок», стояла группа горожан; на двери был прикреплен листок бумаги, на котором крупными неровными буквами было написано: «Распродажа».

– Я много слышал о знаменитых скотланд-ярдовских распродажах, – обратился газетчик к инспектору Найту, который стоял рядом с ним в тени одинокого чахлого дерева. – Там продают вещи, забытые в кэбах и омнибусах, верно?

– Те, что не были востребованы в течение трех месяцев, – неохотно откликнулся инспектор.

Потерянные шляпы, ботинки и сумки его совершенно не интересовали, особенно сейчас, когда он договорился встретиться с главным полицейским врачом.

– Говорят, всего за шиллинг можно купить отличный зонт.

– Боюсь, вы будете разочарованы, мистер Финнеган.

– Не возражаете, если я все же одним глазком…

– О, разумеется! – великодушно позволил Найт, заметив маленького доктора, который входил во двор через арку со стороны Уайтхолла.

Репортер, который уже рванулся было к бюро находок, тоже увидел Финдли и остался.

– Кажется, я не опоздал, – подойдя, сказал Сэмюэл Финдли. – Я ознакомился с тем, что вы мне вчера принесли, Найт, и готов об этом поговорить. Но сначала я приглашаю составить мне компанию за ланчем. Я знаю одну таверну на том берегу, там и побеседуем. Это недалеко.

– Честно говоря, я предпочел бы… – замялся инспектор, но доктор не дал ему договорить:

– Ну-ну, хотя бы иногда вы должны питаться как следует! Знаю я вас, полицейских! Репортеры, полагаю, – он покосился на Финнегана, – в этом отношении от них ничем не отличаются.

По Нортумберленд авеню они спустились к Темзе. Всю дорогу инспектора подмывало расспросить доктора, но на улице им приходилось постоянно лавировать между прохожими, а когда троица пересекала реку по мосту Чаринг-Кросс, там как раз загрохотал железнодорожный состав.

Очутившись на другом берегу, среди складов и речных верфей, они зашли в неприметное заведение, приютившееся между двумя причалами. Внутри было тесно и шумно. Побеленные стены давно уже утратили свой первоначальный цвет, а деревянные потолочные балки почернели от копоти, оседавшей на них десятилетиями. Зато оконные стекла были чистыми и прозрачными – видно, хозяин заботился об этом, чтобы экономить на свечах. Ароматы готовящейся еды, пива и табачного дыма были настолько густы, что заглушали запахи натруженных тел – посетителями были в основном матросы, лоцманы, рабочие доков и прочий речной люд.

– Место непрезентабельное, и меню не отличается разнообразием. Но зато здесь всегда гарантированно свежая рыба, – прокомментировал Финдли, когда все трое сели в углу за прочный, грубо сколоченный деревянный стол.

Найт покосился на компанию здоровенных горластых грузчиков по соседству: он и сам на месте здешнего хозяина не рискнул бы подсунуть таким едокам рыбу с душком.

Подошел служитель, смахнул полотенцем крошки со стола и, не спрашивая, поставил перед каждым уже наполненную тарелку. Еда была у всех одинаковой – увесистый кусок трески с печеной картошкой – и волнующе аппетитной. Через минуту на столе появились три кружки пива. Устоять перед этим было невозможно.

– Ну вот, – произнес Финдли через некоторое время, с удовольствием отпивая из своей кружки, – теперь можно поговорить о деле. Найт, я внимательно изучил тетрадь доктора Кэмпбелла. Я не сомневаюсь в тщательности и правдивости его расследования: во-первых, я наслышан о нем самом как о порядочном человеке; а во-вторых, он ведь понимает, что его цифры можно проверить. Четыре флакона нитрата стрихнина? При таких масштабах состояния не сделаешь.

– Согласен, – кивнул инспектор. – Однако сегодня я проснулся с мыслью: Кэмпбелл проверил расход только нитрата стрихнина. А что, если речь идет о тайной торговле другими медикаментами, а стрихнин – лишь средство отделаться от тех, кто этому мешает?

Финдли посмотрел на него задумчиво и заговорил:

– Я хорошо знаком с одним из членов совета больницы Святого Варфоломея. Он отвечает за финансовую отчетность больничного фонда, некто вроде казначея. Это чрезвычайно дотошный тип, не упустит ни полфартинга. Если бы в хирургическом отделении был значительно превышен расход каких-то препаратов, он бы непременно это заметил. Он бдительно следит за тем, чтобы в больнице регулярно проводились ревизии, для этого приглашаются эксперты из Королевского медицинского общества. Бывает, что и кто-то из монаршего семейства наведывается – для солидности. Так что я решительно советую вам отказаться от этой вашей идеи. Или все же вы, – он насмешливо поднял брови, – подозреваете вселенский заговор?

– Подозревал, – улыбнулся в ответ Найт, – до того как проснулся окончательно. Потом сильно засомневался, и мне нужно было услышать ваше мнение.

– Что ж, вы его услышали.

– А если убийца – сумасшедший? – подал голос Джек Финнеган. – Врач-безумец, который ненавидит других врачей?

– Врач, ненавидящий людей своей профессии? – с любопытством переспросил доктор. – Таким случаем, думается, непременно заинтересовался бы синьор Ломброзо[26]. Возможно, он даже смог бы выявить вашего убийцу по форме черепа и ушной раковины.

Финнеган с глубокомысленным видом согласно закивал головой, но не обманул этим Финдли, и врач пояснил специально для него:

– Сеньор Ломброзо утверждает, что предрасположенность к преступной деятельности является врожденным качеством. Ее возможно определить по наличию у человека некоторых анатомических особенностей и дефектов, которые легко отличимы внешне.

– То есть этому Ломброзо достаточно посмотреть на человека, и он сразу скажет, может человек стать преступником или нет? – восхитился газетчик, забыв притвориться всезнающим.

– Он так считает. Я с ним не согласен. В особенности с тем, как он предлагает поступать с людьми, у которых имеются «преступные» внешние признаки… Впрочем, я отвлекся. Как я понял, Найт, вы ищете убийцу среди тех, кто работает в хирургическом отделении… Мне это представляется маловероятным… однако чего только не случается в жизни!

– Безумный убийца задался целью уничтожить всех врачей! – воскликнул репортер, ободренный поддержкой эксперта. – И заодно медсестер! Ну, если не уничтожить, то хотя бы вывести их из строя.

– Тогда больница Святого Варфоломея – это только начало?

– Вдохновляющая перспектива, – с усмешкой оценил Найт. – Правда, никто из персонала отделения не производит впечатления сумасшедшего.

– Этот преступник может умело маскироваться! – не сдавался репортер. Он вдохновенно продолжил: – Его безумие – не из разряда тех явных, когда человек считает себя, допустим, Вильгельмом Завоевателем или кабачком на грядке. Нет, внешне он ведет обычный образ жизни, работает – может быть, даже и врачом, то есть спасает жизни и все такое. Но где-то в глубине его сознания поселился дьявол, который все переворачивает с ног на голову, заставляет обращать внимание на ошибки коллег, выдавая их за сознательно причиняемое зло…

– Безусловно, эта эффектная идея украсила бы вашу статью, – едко сказал инспектор. – Но я предпочитаю нечто более близкое к реальности.

– Что именно? – спросил Финдли.

– Пока не знаю, – с досадой вздохнул Найт. – После того как были развенчаны гипотезы о торговле человеческими органами и, – он улыбнулся Финдли, – о вселенском заговоре, я склоняюсь к выводу, что причина преступлений кроется в личных отношениях. Это предположение пришло на ум одним из первых, и я к нему возвращаюсь. Только, возможно, виной всему не любовь и не ревность, а затаенная обида, зависть или месть. К сожалению, мне до сих пор не удалось никого как следует разговорить. Только я начинаю что-то нащупывать, как нас прерывают…

Они расплатились и вышли из таверны.

– Куда мы теперь? – привычно поинтересовался Джек Финнеган.

– В больницу Святого Варфоломея, – ответил инспектор. – Куда же еще?

– Как вы себя чувствуете? – участливо спросила Патрисия, присаживаясь возле кровати Барбары Купер.

Сопровождавшего ее лакея Джона девушка оставила ожидать ее во дворе больницы. Тот был явно рад свалившейся на него удаче: он на несколько часов получил избавление от домашних обязанностей. Юноша забрался в беседку, где тут же со спокойным достоинством, не опасаясь гнева матушки-кухарки, вытащил из кармана пачку сигарет. Сама же Патрисия пережила несколько неприятных секунд, заметив в дальнем конце коридора хирургического отделения удаляющиеся спины инспектора Найта и Джека Финнегана. К счастью, она вовремя юркнула за колонну, где и пряталась, пока оба не скрылись в каком-то кабинете.

– Спасибо, мисс, мне уже гораздо лучше, – с робкой улыбкой ответила женщина.

– А что говорит доктор?

– О… ну… что это скоро пройдет.

Девушка нахмурилась, и санитарка поспешила ее заверить:

– Со мной ведь ничего страшного не случилось! Знаете, мне так совестно: лежу тут, только место занимаю. Здесь и без меня есть о ком позаботиться. А ведь врачи сейчас так заняты, после всех этих несчастий… Да еще и вы, мисс, тратите на меня свое время!

– Обо мне не беспокойтесь, – сказала Патрисия. – Я буду только рада, если смогу что-нибудь для вас сделать.

– О, мисс Кроуфорд, я вам так благодарна! Но, право, мне не хочется вас затруднять!

– Хорошо, я не буду делать ничего трудного, – улыбнулась девушка. – Считайте, что я просто пришла вас развлечь. Вам ведь, наверное, скучновато?

– Правду сказать, да, – призналась санитарка. – Я не привыкла бездельничать. Я могла хотя бы почитать, раз уж мне не разрешают работать. Но говорят: пока нельзя.

– Почитать? – оживилась Патрисия. – А что вы любите читать, мисс Купер?

– Что-нибудь трогательное, – зардевшись, призналась та. – Сестры Бронте, Элизабет Гаскелл…

– К сожалению, этого у меня с собой нет. Но я прихватила сегодняшний номер «Таймс». Там есть заметка о золотом юбилее королевы.

– О да, сегодня же великий праздник!

– Вам интересно? Хотите, прочту?

Женщина кивнула, и Патрисия вытащила торчащую из сумочки газету и развернула.

– «Сегодня ее величество позавтракала в кругу своей семьи под сенью деревьев в поместье Фрогмор, в Виндзоре, – начала она читать, – где похоронен ее возлюбленный супруг принц Альберт. После этого королева отправилась на поезде от Виндзорского вокзала до Паддингтона…

– Подумать только! – восхитилась Барбара Купер. – Королева – и на поезде!

– … а затем в Букингемский дворец, где состоялся большой прием в саду. Среди гостей присутствовали коронованные особы Европы, а также премьер-министр лорд Солсбери, его предшественник на этом посту Уильям Гладстон, знаменитый художник сэр Фредерик Лейтон и барон Фердинанд де Ротшильд. Завершится сегодняшний день празднования роскошным банкетом, куда приглашены пятьдесят иностранных королей и принцев, а также правители заморских колоний и владений Великобритании. Завтрашний день будет отмечен грандиозным публичным зрелищем: королева примет участие в торжественной процессии. Шествие начнется от Букингемского дворца, пройдет по центральной части Лондона и завершится у Вестминстерского аббатства, где ее величество посетит благодарственную службу. На всем протяжении ее пути подданным представится счастливая возможность поприветствовать свою королеву». О, смотрите-ка, здесь даже есть карта с маршрутом процессии!..

Санитарка с любопытством ухватила протянутую ей газету и принялась водить пальцем по вычерченной на плане города линии, читая вслух названия:

– Букингемский дворец – Конститьюшн Хилл – Пикадилли – Риджент-стрит… Ох, нет, не могу!

Потерев глаза, она пожаловалась:

– Буквы как будто прыгают и двоятся… Доктор Баббингтон сказал, что некоторое время у меня могут быть нарушены, – она с видимым усилием произнесла сложные понятия: – концентрация и координация.

– Тогда вам лучше пока не напрягать зрение, – посоветовала девушка, забрала газету и отложила ее на тумбочку рядом с кроватью. – Завтра я вам еще почитаю, когда появятся новые подробности.

– Я сама во всем виновата, – вздохнула женщина. – Тот молодой человек, ваш знакомый, просто пошутил, а я… Ох, наверное, ему влетело из-за меня от этого полицейского инспектора!

– Инспектор весьма строг, – мрачно подтвердила Патрисия.

Она тут же об этом пожалела, потому что Барбара Купер мгновенно встревожилась:

– О, как плохо! Мисс, вы могли бы передать вашему знакомому, чтобы он не переживал напрасно из-за меня?

– Я только что видела его в отделении. Не сомневаюсь, что он и сам захочет вас навестить.

– Если вы его опять увидите, пожалуйста, попросите его ко мне зайти, а то я не успокоюсь.

– Обязательно попрошу.

– Спасибо! Такой симпатичный молодой человек…

Видя, что женщина волнуется, Патрисия вновь заговорила о праздновании золотого юбилея королевы.

– Как бы мне хотелось посмотреть на завтрашнюю процессию! – мечтательно произнесла Барбара Купер. – Я никогда не видела нашу королеву наяву. А вы? Вы же, наверное, были представлены ко двору?

– Нет, не была, – засмеялась Патрисия, – я ведь не графская дочь! Мой отец был архитектором. Так что я видела ее величество только на фотографиях, как и большинство людей.

– О, простите, мисс, я сую свой нос куда не следует!

– Не стоит извиняться.

– Как жаль, что мне нельзя выходить! – посетовала санитарка. – Если бы я не повела себя так глупо, обязательно постаралась бы выбежать посмотреть, хоть ненадолго. Может быть, мне и удалось бы тогда… А теперь мне пока разрешают только понемногу ходить, даже выйти погулять во двор. Но я, правду сказать, побаиваюсь: голова еще немного кружится.

– Так давайте прогуляемся вместе! – с готовностью предложила Патрисия.

Глаза санитарки увлажнились, и она пробормотала:

– Не знаю, мисс, чем я такое заслужила… Честное слово, зачем вам столько хлопот из-за меня?

– Перестаньте, пожалуйста! – отмахнулась девушка. – Вам ведь нужно выздоравливать! Сами сказали, что не любите бездельничать.

Женщина зашевелилась и с помощью Патрисии села на кровати, но вдруг застеснялась:

– Ох, на мне только ночная рубашка, это неприлично!

– Я могу одолжить вам свой платок.

– О, мисс, если позволите: в каморке, что в конце коридора, висит мой халат.

– Я принесу, – пообещала девушка и быстро вышла из палаты.

В величественном облике главного хирурга словно что-то сломалось: он выглядел крайне утомленным и даже более того – опустошенным. Когда инспектор Найт спросил его о состоянии доктора Хилла, Энтони Кэмпбелл, глядя в сторону, ответил ровным, бесцветным голосом:

– Ночь была беспокойной: проявлялись симптомы, свидетельствующие об отравлении. Со вчерашнего дня он почти не приходил в сознание, а сейчас находится практически в коме.

– Все еще сказывается действие стрихнина?

– Нет. Я обнаружил на локтевой вене Хилла свежий след от иглы. Кроме того, в одном из шприцев в кабинете осталась капля жидкости. Я отдал ее на анализ Томасу Гаррету, вместе с образцом крови. Вот его заключение, – врач подвинул к Найту исписанный листок бумаги: – Хилл получил инъекцию хинина.

Инспектор мельком взглянул на заключение и спросил:

– Что же теперь грозит доктору Хиллу?

– Если он не умрет в ближайшие двадцать четыре часа, то, по меньшей мере, полная слепота.

Джек Финнеган тихо ахнул. Инспектор дождался, когда Кэмпбелл поднимет на него взгляд, и спросил:

– В вашем отделении используется хинин?

– Мы применяем его в виде раствора для инъекций как жаропонижающее и обезболивающее средство. Этот препарат имеется в кабинете каждого врача.

– Значит, преступник мог взять шприц и хинин прямо в кабинете Хилла?

– Думаю, он так и сделал, – неохотно ответил Кэмпбелл. – Как я уже сказал, в шприце осталась капля раствора. И еще я обнаружил несколько использованных ампул – но не в мусорной корзине, куда мы их обычно выбрасываем, а в коробке с бинтами.

– Их преступник спрятал, чтобы нельзя было сразу понять, какой именно препарат был введен, – задумчиво произнес Найт.

Хирург кивнул, соглашаясь, и добавил:

– Одну он, видимо, уронил – если помните, я на нее наступил. Если он использовал все эти ампулы, то это означает, что Хилл получил огромную дозу.

– Мы можем предположить, когда именно доктору сделали инъекцию? Хинин действует так же быстро, как стрихнин?

– Нет, – покачал головой Кэмпбелл. – Первые симптомы проявляются в течение двух-четырех часов. Принимая во внимание состояние Хилла, я склонен выбрать меньшую цифру.

Инспектор прикинул в уме и произнес вслух:

– Получается, преступник побывал у Хилла между полуднем и часом дня.

– Вероятно, да.

«Выбрал момент между посещениями сестры Барлоу, – подумал Найт, – знал о них. Изменил способ действия – и понятно почему: не так-то легко заставить обессиленного человека что-либо проглотить. Другое дело – инъекция… У него остался еще один флакон с нитратом стрихнина, можно было наполнить шприц из него. Вместо этого он почему-то взял другой препарат. Причем точно знал, что и где нужно искать. И не оставил следов – все тщательно прибрал, чтобы сестра Барлоу не заметила беспорядка и не обнаружила след от укола… В то же время не потрудился забрать использованные ампулы с собой – почему? Не успел придумать, куда их лучше выбросить, чтобы их не сразу нашли?.. Спешил? Безусловно, спешил. И еще, очевидно, нервничал – уронил одну пустую ампулу. Да, преступник спешил и действовал спонтанно…»

Пока он размышлял, Кэмпбелл раскрыл какой-то медицинский журнал, придвинул к себе лист бумаги и взял карандаш. Финнеган переводил выжидающий взгляд с врача на инспектора.

– Насколько я понял, – заговорил наконец Найт, – хинин является опасным препаратом. Вы не храните его у себя в сейфе, как стрихнин?

– Все препараты опасны, если превысить дозу! – резко ответил хирург. – Еще Парацельс[27] говорил: «Лекарство – яд, но яд – лекарство. Одна лишь доза превратит лекарство в яд, и яд в лекарство». Если я буду держать все медикаменты в сейфе, это остановит работу отделения!

«А замки в шкафчиках с лекарствами до смешного просты, – подумал инспектор. – Не удивлюсь, если к ним подойдет ключ от моего комода».

– Да-да, конечно, сэр, – мирно согласился он и неожиданно быстро поинтересовался: – Кто из персонала отделения способен сделать инъекцию?

– В моем отделении все умеют это делать!

– Включая санитаров и уборщицу Купер?

– Естественно, я имею в виду только обученный медицинский персонал! – сердито фыркнул Кэмпбелл. – Санитары – это скорее мускульная сила: они помогают, когда нужно поднять больного или принести какую-то тяжесть. А Купер ничего изящнее швабры никогда в руках не держала. Что за глупый вопрос!

– Я объясню, почему я его задал. После того, что вы сейчас рассказали, стало окончательно ясно: преступник не просто часто бывает в вашем отделении – он здесь работает. И даже более того: он и сам – профессиональный медик.

Кэмпбелл ошеломленно уставился на инспектора. Тот продолжал:

– С тех пор как доктора Хилла положили в его кабинете, вы заперли дверь и запретили туда входить. Всем, кроме сестры Барлоу. Она тоже умеет обращаться со шприцем?

– Конечно, – буркнул Кэмпбелл. – Но я не просил ее делать никаких инъекций, если вы об этом.

– А сами вы навещаете Хилла?

– Разумеется. Как же иначе? Он мой пациент.

Инспектор испытующе посмотрел в глаза Кэмпбеллу. Тот, не выдержав его взгляда, снял очки, сдул пылинку со стекла, снова надел. Найт заговорил:

– Те, с кем я беседовал, единодушно уверяют меня, что в вашем отделении все относятся друг к другу чуть ли не с обожанием.

Сарказм, прозвучавший в этой фразе, явно не понравился хирургу, но он промолчал.

– Но ведь так не бывает. И последние события совершенно ясно доказывают: среди вас есть один, кто постоянно притворяется.

– Мне ни о чем таком не известно, – глухо проговорил Кэмпбелл. – Это безумие какое-то…

– Тем не менее мы должны разобраться, – твердо сказал Найт. – Подумайте, сэр: на жизнь доктора Хилла покушались дважды. Это означает, что убить хотели именно его. Можно с уверенностью предположить, что и две первые жертвы – доктор Паттерсон и операционная сестра Батлер – тоже были выбраны не случайно. Кто мог ненавидеть этих трех людей? Настолько сильно, что пожелать лишить их жизни?

– Я представить себе не могу… Мы здесь спасаем жизни, а не отнимаем их!

– Были ли смертные случаи, возможно, с близкими кого-то из персонала? – настаивал инспектор.

– Смертные случаи были, как и в любой другой больнице, – признал хирург. – Увы, медицина не всесильна. Все, кто работает в моем отделении, это понимают и никогда бы не стали мстить, если вы к этому клоните. Уверяю, все здесь – порядочные, преданные делу люди! Не говоря уже о том, что врачи являются прекрасными специалистами.

– А медицинские сестры?

– Также прошли отличную подготовку. Они обучались в школе мисс Мэнсон – это наша бывшая главная медсестра. Если не верите мне, можете поговорить с ней. Это исключительная и достойная женщина, и она знает всех не один год. Кстати, это будет независимый свидетель – так, кажется, вы любите говорить: мисс Мэнсон уволилась месяц назад и, соответственно, не присутствовала ни при одном из происшествий.

– Спасибо, поговорю, – сказал Найт, записал в блокнот имя. – Что ж, если вы больше ничего не хотите добавить, сэр…

– Больше ничего, – твердо сказал врач.

– Итак, гипотеза остается только одна, – негромко заговорил инспектор Найт, когда они с Джеком Финнеганом покинули кабинет главного хирурга: – в отделении действует только один преступник, причем во всех случаях один и тот же. Им движет неприязнь, настолько сильная, что он не боится рисковать и пробирается к Хиллу среди бела дня. Хотя Кэмпбелл не может назвать никого, кто на это способен, это не означает, что такого человека не существует. До этого мы пытались… Что с вами? – вдруг резко спросил Найт, заметив, что репортер его не слушает и выглядит отрешенным, подавленным.

– Простите, – очнулся Финнеган. – Я задумался о том, что Хилл может умереть в ближайшие сутки или же остаться слепым инвалидом. Кэмпбелл сказал об этом так хладнокровно!

– Разве вы не привыкли к подобным вещам? – спросил инспектор с недоброй усмешкой. – Если не ошибаюсь, ваша специализация – полицейская хроника, то есть как раз убийства, дорожные аварии со смертельным исходом, несчастные случаи и прочее.

– Это так, – согласился газетчик. – Но раньше я приезжал на место происшествия тогда, когда самое страшное уже случилось. Конечно, зрелище чаще всего бывало жутким, но… Понимаете, я раньше никогда не был знаком с жертвами, не видел их живыми, не разговаривал с ними. Теперь же я знаю, что Лора Батлер была славной и любящей женщиной, и вот ее нет… А доктор Хилл, несмотря на его грубость, мне даже нравился… Кто же, кто добивает его с такой неумолимой жестокостью?!

Он горестно, протяжно вздохнул. Найт не стал искать ободряющих слов – это было бессмысленно, а повторил то, что уже сказал, и продолжил:

– Мы пытались выявить мотив преступника – и потерпели неудачу. Теперь же, когда мы точно знаем, что убийца – медик, работающий в отделении, нужно попробовать зайти с другой стороны: выяснить, у кого была возможность совершить все четыре преступления.

– То есть найти того, кто присутствовал в отделении при двух убийствах и двух покушениях, – кивнул Финнеган с сосредоточенным видом. – Простите, я расчувствовался некстати. Но я готов.

Они попросили в приемном покое журнал под названием «График работы хирургического отделения больницы Святого Варфоломея» и, чтобы просмотреть его без помех, вышли во двор. Листая страницы, Найт и Финнеган переговаривались:

– Запишите в свой толстый блокнот даты, которые нас интересуют.

– Пишу: тринадцатое, шестнадцатое, восемнадцатое и девятнадцатое июня.

– Главный хирург был в отделении в трех случаях из четырех, но отсутствовал тринадцатого, в день убийства Паттерсона…

– Доктор Баббингтон – в двух из четырех …

– Теперь проверяем медсестер…

– Вот! Деревенская простушка Лоусон! Работала тринадцатого и еще… А, нет, девятнадцатого у нее был выходной день…

– Хм, пунктуальность сестры Барлоу заслуживает уважения: здесь записан даже визит плотника и мастера, который чинил газовый котел…

– Уборщица Купер работала все эти четыре дня, но она не в счет… А мы не забыли про жену Паттерсона?

– Теоретически она могла украсть стрихнин, равно как и, воспользовавшись служебным входом, незаметно проникнуть в отделение. Однако миссис Паттерсон едва ли сообразила бы использовать хинин…

Через полчаса репортер поднял на инспектора ошеломленный взгляд:

– Только одно совпадение… Вы ее арестуете?

В приемном покое белокурая медсестра ласково разговаривала с какой-то парой: очевидно, мужчина приехал забрать жену домой. Получив свою порцию ободряющих напутствий, оба, улыбаясь, направились к выходу.

Инспектор Найт приблизился к конторке, с благодарностью вернул журнал.

– Вам это хоть сколько-нибудь помогло? – поинтересовалась сестра Барлоу, убирая журнал на место.

– Да, я вам признателен. Мы существенно продвинулись в расследовании.

– Как хорошо! А то, честно говоря, – девушка слегка наклонилась к Найту и понизила голос, – здесь становится прямо-таки невыносимо.

– В чем это выражается?

– Мне кажется, все друг друга подозревают. Доктор Кэмпбелл велел пробовать еду и питье. Сестры перестали варить кофе. Никаких перекусов или чаепитий в отделении – все теперь питаются только в нашей столовой. Не говоря уже об этих ужасных трагедиях! Поневоле задумаешься: кто будет следующим?!

– А разве вам это не известно?

– Ч-то?

Медсестра отпрянула, а инспектор, наоборот, наклонился, положив локти на столешницу конторки, и, глядя девушке в глаза, начал требовательным тоном задавать вопросы – быстро, без пауз, не давая ни секунды на размышления. Это сразу привело сестру Барлоу в замешательство, и она была вынуждена отвечать так же быстро.

– Вчера вы заходили к доктору Хиллу ежечасно?

– Да, начиная с восьми утра.

– Сегодня тоже?

– Да.

– Вы только проверяете его состояние или же еще выполняете какие-то назначения?

– Только проверяю и докладываю доктору Кэмпбеллу. Все назначения выполняет он сам.

– Вчера вы навещали Хилла в двенадцать и в час?

– Обязательно, именно в это время.

– Вы заметили след от укола у него на руке?

– Нет, руки были под одеялом. Он спал, я не стала его тревожить. А почему вы…

– Вы знаете причину, по которой доктору Хиллу вчера внезапно стало хуже?

– Наверно, стрихнин продолжает действовать, – неуверенно предположила девушка.

– Нет, – покачал головой инспектор. – Кто-то сделал доктору инъекцию хинина.

– Не может быть! Какой ужас! Как же это?! Кто же это сделал?!

Найт дождался, когда сестра перестанет причитать, и медленно произнес:

– Например, вы.

Было очевидно, что такая мысль не приходила в хорошенькую головку медсестры, и теперь девушка была потрясена. Она вздрогнула и залепетала:

– Нет! Нет! Это не я!

– Значит, доктор Кэмпбелл?

– Нет! Он не мог! Ни в коем случае!

– Тогда кто?

– Я не знаю!

– Признавайтесь, миссис Барлоу: кому вы давали ключ от кабинета?

– Никому, никому!

Инспектор выпрямился и, не сводя глаз с перепуганного лица сестры, проговорил:

– Получается, что возможность отравить доктора Хилла была только у вас. Это касается также случаев с доктором Паттерсоном и сестрой Батлер.

– Как вы можете?! – девушка готова была разрыдаться.

– Я советую вам…

В этот момент от входной двери послышался знакомый голос, говоривший с бодрой интонацией:

– Вот видите, вы уже смогли пройти такое большое расстояние!

Все трое обернулись в ту сторону. Инспектор Найт грозно сдвинул брови, Джек Финнеган расцвел, а сестра Барлоу быстро промокнула глаза платком и через силу улыбнулась.

В приемный покой вошла Патрисия, она бережно вела под руку санитарку Барбару Купер. Заметив, что на них пристально смотрят, обе остановились, причем Патрисия гордо выпрямилась, а санитарка, наоборот, съежилась.

Инспектор Найт решительно шагнул к ним:

– Позволено ли мне будет узнать, что вы здесь делаете, мисс Кроуфорд?

От его любезного тона девушке почему-то стало не по себе, тем не менее она постаралась ответить твердо и непринужденно:

– Навещаю свою знакомую.

– Какая похвальная заботливость!

– Ничего особенного. Мы были на прогулке, а теперь мне нужно отвести мисс Купер в палату.

– Думаю, мистер Финнеган с удовольствием сделает это вместо вас, – сказал Найт и обратился к санитарке: – Вы не возражаете?

– Неет, – промямлила та.

– Мистер Финнеган!

Репортер подскочил к ним.

– Пожалуйста, проводите мисс Купер в ее палату.

Финнеган окинул Патрисию томным взглядом, но послушно повел санитарку внутрь. Инспектор тем временем взял девушку под локоть и попытался вежливо развернуть ее в сторону выхода. Та уперлась, но железные пальцы сжали ее руку чуть сильнее.

– Что вы…? – зашипела Патрисия, но заметив, как вытянула шею сестра Барлоу, умолкла и подчинилась.

Оказавшись во дворе, она произнесла фразу громче и полностью:

– Что вы себе позволяете?!

– Прошу прощения, мисс Кроуфорд, – сказал Найт, отпуская ее. – Как я вижу, мою просьбу не приезжать сюда вы оставили без внимания. Это грустно.

– Не вижу причин для грусти, – упрямо сказала девушка. – Я приехала, чтобы поухаживать за этой бедной женщиной. О ней здесь недостаточно хорошо заботятся.

– В самом деле?

– Ну, не совсем… Конечно, все необходимое лечение проводится, но я имею в виду разные… нууу… бытовые мелочи. Например, вчера ей пришлось самой пойти себе за водой, хотя ей еще не разрешали вставать с постели.

– Она вам так сказала?

– Да. Я и сама видела ее в коридоре. Но я никого не виню – я прекрасно понимаю, как трудно сейчас всем, кто здесь работает.

– Думаю, что не до конца понимаете, мисс Кроуфорд, – сурово произнес инспектор. – Сейчас здесь очень опасно. Один из тех, кто работает в отделении, – убийца.

– Но какая опасность может грозить мне? – удивилась Патрисия. – От кого? Я никогда раньше не знала никого из этих людей.

Найт помолчал и поинтересовался:

– Вы помните пословицу про любопытство и кошку?

– Вот как? По-вашему, я здесь только из любопытства?!

Девушка возмутилась так натуралистично, что Найт не удержался и, стараясь не улыбнуться, произнес с притворным смирением:

– Поверьте, я вовсе не считаю эту причину противоестественной.

– Ну, знаете ли!

Патрисии было досадно, что инспектор ее раскусил. Конечно, признавалась она себе, в значительной мере он был прав. Но в то же время ей действительно было жаль застенчивую санитарку, к которой, похоже, никто и никогда не проявлял искреннего участия. Пока она подыскивала достойный ответ («Ну, знаете ли!» прозвучало не слишком впечатляюще), Найт сказал, уже серьезно:

– Я настоятельно прошу вас немедленно отправиться домой. Пожалуйста, мисс Кроуфорд, – добавил он мягко, – сделайте мне такое одолжение.

– Я и сама уже собиралась уезжать, – недовольно сказала девушка.

– Вот и правильно, – одобрил инспектор. – Позвольте посадить вас в кэб.

– Хотите убедиться, что я действительно уеду домой?

– Вы угадали. Ради этого я бы даже сам поехал с вами, но, к сожалению, не могу.

– В этом нет необходимости, – высокомерно произнесла Патрисия. – Наш слуга ждет меня вон в той беседке.

Получилось бы гораздо эффектнее, подумала девушка, если бы при этих словах она гордо смотрела на собеседника сверху вниз. Однако это было невозможно из-за разницы в росте: ее макушка едва доставала инспектору до подбородка.

– Превосходно, я передам ему вас из рук в руки. Так мне будет спокойнее.

– Я уже и шагу не могу ступить самостоятельно?!

– Что поделать, если ваши шаги приводят вас прямиком к убийце!

– Ну, знаете ли! – сердито воскликнула девушка. («Ну вот, опять!»)

– Вспомните, вы обещали не вмешиваться в полицейское расследование.

– Я все отлично помню! И сейчас я вам не мешаю!

– Меня действительно волнует ваша безопасность, – примирительно сказал Найт, начиная терять терпение. – Однако я не в состоянии уследить за всем одновременно – может получиться так, что меня не окажется рядом, если вы вдруг попадете в беду.

– Я не собираюсь попадать в беду и не просила вас меня охранять!

Выпалив эту фразу, Патрисия испугалась и даже зажмурилась: как можно быть такой несправедливой и неблагодарной! Если бы месяц назад инспектор не оказался рядом…

После паузы – чтобы не выйти из себя, Найт мысленно досчитал до десяти – она услышала сказанные ледяным тоном слова:

– Кажется, вы торопитесь домой, мисс Кроуфорд. Не смею вас задерживать.

Девушка поняла, что суровой расплаты не будет. Она тут же перестала жмуриться и очень удачно изобразила, будто ей в глаз попала соринка. Расхрабрившись, гордо произнесла:

– А я не смею вас отвлекать.

Тут послышались приближающиеся шаги: к ним спешил Джек Финнеган.

– Чудесно! – обрадовалась Патрисия. – Вот кто меня проводит!

Найт отметил торжествующий блеск, сверкнувший в глазах репортера при этих ее словах. Он сухо попрощался и направился к крыльцу.

У входа в хирургическое отделение инспектор Найт услышал доносившиеся из коридора резкие, отрывистые возгласы. Голос, похоже, принадлежал сестре из приемного покоя, однако сейчас его едва можно было узнать – в нем звенели истерические нотки:

– Что она съела?! Что съела?! Мы все здесь едим одно и то же! Я ела то же, что и она, что и ты!

– Джудит, успокойся, нельзя же так, – увещевал другой голос, несколько испуганный. – Я только передаю тебе ее слова: наверно, съела что-то не то.

Найт вошел в коридор: невдалеке стояли сестра Барлоу (это действительно оказалась она) и сестра Лоусон. При появлении инспектора вторая шмыгнула в сторону и скрылась в ближайшей палате, а первая осталась стоять, отвернувшись к окну.

– Что случилось? – спросил Найт, подходя к сестре Барлоу.

Та обернулась – ее лицо пылало, взгляд голубых глаз был бессмысленным, словно девушка находилась на грани паники. Она открыла рот, но ответила не сразу, осипшим голосом:

– Уборщица… Купер…

«Опять Финнеган что-то натворил!» – мелькнула мысль в голове инспектора, и не успел он ее отогнать, как сестра Барлоу выдавила:

– Ее тоже отравили…

Найт рванулся было вперед, в сторону палаты, но тут рядом с ними возникла внушительная старшая медсестра. Она немедленно начала раздавать указания:

– Барлоу, сейчас же идите и умойтесь! Вы мне тут всех больных распугаете своим видом! Выпейте воды – из-под крана, слышите? Из-под крана!.. Стивенс! – это уже относилось к пробегавшей мимо сестре, которую женщина ловко ухватила за руку. – Побудьте в приемном покое, пока Барлоу не вернется… А вас, молодой человек, – обратилась она к инспектору, – зачем-то хочет видеть наша санитарка… Жива она, жива. Иначе как бы, по-вашему, она попросила меня вас позвать? Не спешите, я вас отведу.

Следуя по коридору за старшей медсестрой, инспектор Найт размышлял: «Тихая, безобидная санитарка – разве она могла кому-то помешать? Или навредить?.. Нет, наверное, она что-то видела или слышала. И кому-то это не понравилось. Сестре Барлоу? Однако сейчас она выглядела искренне потрясенной, а ведь у нее прекрасная выдержка. Боюсь, отчасти это моя вина, – упрекнул он себя: – наш разговор порядком ее расстроил… Что ж, не всегда удается оставаться деликатным, расследуя убийство…»

Прежде чем впустить инспектора в палату, сестра Гулд заглянула туда сама: палата была женской, и нужно было проверить, что все пациентки должным образом одеты и появление мужчины их не смутит. Убедившись, что все в порядке, сестра жестом пригласила Найта войти.

В больничной палате инспектор еще не бывал и поэтому сначала быстро огляделся: помещение оказалось довольно обширным и сверкало чистотой, каждая из дюжины кроватей при необходимости могла быть занавешена пологом из плотной светлой ткани, в углу стояла ширма. Кроме того, было заметно, что здесь явно постарались не только обеспечить пациенток всем необходимым, но и создать уют: свободное пространство пола покрывал мягкий ковер, стены украшали цветные литографии, имелся общий стол с письменными принадлежностями, в простенках стояли две кадки с декоративными пальмами, и на каждой тумбочке возле кровати – маленькая стеклянная вазочка с букетиком свежих цветов. Все указывало на то, что, несмотря на последние трагические события, работа в хирургическом отделении выполнялась надлежащим образом. Найт почувствовал невольное уважение в главному хирургу: в этом, конечно, была его заслуга.

Три пациентки спали, остальные – четыре женщины и три девочки – сбились в кучку в углу и переговаривались шепотом, поглядывая на инспектора. Одна из девочек, лет четырех, осмелела и, указывая на санитарку, радостно выкрикнула:

– А эту тетеньку вырвало!

Женщины тут же зашикали на нее, сунули в руки тряпичную куклу.

Барбара Купер сидела в кровати, сцепив поверх одеяла худые руки; сейчас она выглядела еще более изможденной, чем обычно, а ее лицо приобрело зеленоватый оттенок.

– Вы хотели меня видеть? – спросил Найт, придвигая стул и присаживаясь рядом.

– Да, – откликнулась санитарка слабым голосом. – Доктор Баббингтон сказал: ничего страшного. Но, конечно, он просто не хотел меня пугать. А я знаю, что умираю.

– Почему же вы не верите доктору Баббингтону? – возразил инспектор успокаивающим тоном.

– Пожалуйста, дайте мне сказать. У меня так мало сил.

– Я слушаю вас, мисс Купер.

– Я не должна была скрывать… Простите меня! Я видела его в то утро, когда отравили несчастного доктора Паттерсона. Сначала я его даже не узнала – привыкла, что он всегда в белом халате. – Женщина делала паузы между фразами, чтобы отдышаться. – А тут в костюме. Он велел мне никому не говорить, что я его видела. Вот я и молчала. Но теперь… Я не хочу уходить, имея грех на душе.

– Кого вы видели, мисс Купер?

– Доктора Кэмпбелла.

Санитарка в изнеможении откинулась на подушку и закрыла глаза.

– И где же ваш слуга? – спросил Джек Финнеган, спускаясь по ступеням крыльца и озираясь.

– Вон он, выглядывает из ближней беседки, – показала Патрисия.

– Жаль, что не из дальней, – посетовал репортер и добавил умильно: – Потому что вас, мисс Кроуфорд, я готов проводить хоть на край света!

– Инспектор Найт был бы счастлив, если бы я там и осталась, – мрачно заметила девушка.

– Вы преувеличиваете!

– Он, видите ли, заботится о моей безопасности! Вот только это у него получается, мягко говоря, чересчур навязчиво.

– О, не обращайте внимания! Он просто не в духе.

– Вы не видели – он практически выставил меня вон! – в сердцах воскликнула Патрисия. – И ничего мне не рассказывает о расследовании! А ведь я имею право знать, разве не так?

– Конечно, конечно, – согласился репортер. – Но зачем вам инспектор, когда у вас есть я?

Он тут же, не скупясь на краски, выложил девушке последние новости.

– Так что инспектора Найта можно понять, – заключил он снисходительно. – Он в бешенстве, оттого что ему никак не удается раскрыть это дело, все время мечется из стороны в сторону. Вот и срывается на вас. Не подумайте – я его не оправдываю…

– Неужели убийца – сестра Барлоу? – поразилась Патрисия. – Она же сама доброта!

– Возможно, она лишь притворяется. Мне лично ее обращение кажется чересчур приторным: все-то у нее лапочки, душеньки, бедняжечки…

– Что же, инспектор всерьез ее подозревает?

– По-моему, он до конца не уверен. Но ошибки быть не может – мы с ним вычислили убийцу логическим путем. Сейчас я вам покажу, как мы это сделали…

Финнеган выдернул из кармана пиджака свой толстый блокнот. При этом на землю выпала какая-то бумажка, свернутая в трубочку. Газетчик поднял ее и развернул. Через несколько секунд у него изменилось лицо.

– Что там? – спросила Патрисия, изнемогая от любопытства.

Репортер молча протянул ей бумажку – там крупными буквами было написано несколько строк. Девушка прочла: «Я знаю, кто убийца. Завтра в 11 утра у арки Велл-на. Приведите свидетеля».

Оба ошеломленно посмотрели друг на друга.

– Кто мог мне это подсунуть? – недоуменно спросил Финнеган и тут же сам ответил: – Любой!

– Вспомните, с кем вы сегодня разговаривали?

– Со многими – я человек общительный. Главный хирург? Он не назвал имя убийцы Найту – сегодня тот ясно дал понять, что не верит ему. Вот Кэмпбелл и решил открыться кому-то, кто не имеет отношения к полиции.

– Странно, что доктор Кэмпбелл решил открыться именно вам, – усомнилась Патрисия. – Он видел вас, наверное, только в компании полицейского.

– Думаю, у него просто не было выбора – он боялся, что его вот-вот арестуют… Вспомнил! Пока мы с инспектором были еще в кабинете, Кэмпбелл принялся делать выписки из какого-то журнала. На самом же деле, возможно, он только делал вид…

– Кто еще мог?

– Сестра Барлоу… Да я почти со всеми перекинулся парой слов – я здесь уже несколько часов… Нет, угадать невозможно!

– Давайте внимательно рассмотрим бумагу, – предложила девушка, чувствуя, как в ней разгорается сыщицкий азарт. – Может быть, это бланк, на котором врачи выписывают рецепты? Вдруг там есть печать или подпись!

Они принялись выхватывать друг у друга записку, вертеть ее, разглядывать с обеих сторон.

– Обычная писчая бумага, – заключил газетчик.

– Ошибок нет – писал кто-то грамотный. Однако буквы печатные, неровные…

– Печатные – чтобы невозможно было узнать почерк.

– Возможно…

– А неровные, потому что автор торопился.

– Да, вы правы.

– По этой же причине он сократил длинное слово: «арка Велл-на» – это, конечно, арка Веллингтона[28].

– Правильно, – кивнула Патрисия.

– Завтра там, наверное, будет столпотворение.

– Но ведь вы пойдете на эту встречу?

– Обязательно! Или я не репортер?

Девушка коснулась пальцем строчки:

– Здесь сказано: «Приведите свидетеля».

Финнеган аккуратно расправил записку и вложил ее между страницами блокнота.

Инспектор Найт впервые разговаривал с доктором Баббингтоном и сейчас внимательно его изучал. Около сорока лет, слегка вытянутое умное лицо, карие глаза – от его облика веяло спокойной уверенностью. Низкий бархатный голос и неторопливая речь усиливали это впечатление.

– Я исключаю отравление, – сказал врач. – У Купер сотрясение мозга, а одним из типичных симптомов этой травмы является рвота. Ее приступ мог быть дополнительно спровоцирован переутомлением после прогулки.

«Мисс Кроуфорд!» – мысленно скрипнул зубами Найт, поблагодарил врача и вышел в коридор. Там он почти сразу натолкнулся на Джека Финнегана. Тот бодро отрапортовал:

– Мисс Кроуфорд благополучно отправлена мною домой в сопровождении лакея!

Инспектор пробурчал что-то вроде: «Неужели кто-то на небесах услышал мои молитвы?»

– Я только что узнал, – газетчик приблизился к нему и понизил голос, – блондинка из приемного покоя шепнула: уборщицу отравили. Это правда?

– Нет. Но появились новые сведения.

– Я что-то пропустил?

– Сейчас узнаете.

Когда инспектор Найт и Финнеган появились кабинете главного хирурга, тот, сидя за столом, поднял голову от журнала и обреченно вздохнул:

– Снова вы.

Инспектор подошел почти вплотную, оперся обеими руками о столешницу и наклонился вперед, глядя врачу прямо в глаза. При этом он отметил, что другой на месте Кэмпбелла невольно отпрянул бы назад, но тот даже не шелохнулся. Было непонятно: говорило это о твердости духа хирурга или же о том, что он просто слишком устал, чтобы реагировать на подобные приемы.

– Вы сказали, что не представляете, кто из ваших сотрудников может быть убийцей, – проговорил Найт жестким, официальным тоном. – Верно?

– Верно.

– А вы сами?

– Что – я? – не понял тот.

– Сколько вам лет, сэр? Наверное, под семьдесят?

– Шестьдесят семь.

– Разве вам не приходило в голову, что очень скоро вас может потеснить с вашего места кто-нибудь из более молодых врачей? Например, доктор Паттерсон?

Хирург побагровел. Он хотел вскочить, но неловко зацепился карманом халата за подлокотник кресла и снова сел.

– Вы… – задыхаясь, проговорил он. – Вы… обвиняете меня?!

– Пока я лишь рассуждаю, – спокойно отозвался Найт. Он придвинул стул и уселся, небрежно откинувшись на спинку. – Пытаюсь найти объяснение тому факту, что вы скрыли от меня свое присутствие в больнице в день убийства Паттерсона.

– Я был тогда на медицинской конференции, если помните, – возразил Кэмпбелл, стараясь успокоиться.

– Да, я помню, вы это утверждали, – кивнул инспектор. – Однако конференция начиналась в двенадцать – так записано в журнале сестры Барлоу. А с утра вас видели в отделении.

– Этого не может быть, потому что я был в Королевском медицинском обществе, на Бернерс-стрит.

– И еще я прекрасно помню, что вчера, прежде чем впустить меня к доктору Хиллу, вы настояли на том, чтобы пойти к нему сначала одному. Мне вы предложили зайти минут через двадцать. Почему?

– По-моему, я вчера же вам и объяснил причину: я обязан был проверить, в состоянии Хилл отвечать на ваши вопросы.

– А может быть, вы хотели убедиться, что инъекция хинина, которую вы ему сделали, уже начала действовать?

– Могу ли я осведомиться, – Кэмпбелл уже настолько овладел собой, что в его голосе появились едкие нотки: – вы полагаете, что и сестру Батлер тоже убил я? Какова же причина? Она не представляла угрозы моей карьере.

– Сестра Батлер могла что-то знать или догадываться.

Хирург покивал и заговорил:

– Хочу отметить, что у вас хорошо развита фантазия. Однако давайте рассуждать логически, как – надеюсь! – это делают люди вашей профессии. Отвечаю по пунктам. Первое: конференция. Да, она действительно началась в двенадцать. Однако я приехал пораньше, потому что хотел обсудить кое-что с коллегами, пока не начались доклады. Можете выяснить это у тех, с кем я там разговаривал.

Он без запинки продиктовал несколько имен. Найт записал их в свой блокнот и с серьезным видом кивнул:

– Благодарю, я уточню.

«Напрасная трата времени, – сказал себе инспектор. – Разумеется, они подтвердят. Я верю ему».

– Уточняйте. Отсюда вывод: я не убивал доктора Паттерсона. – Теперь уже Кэмпбелл не сводил пристального взгляда с инспектора. – Второе: инъекция хинина. Безусловно, у меня была возможность вколоть хинин доктору Хиллу. Однако если бы я это сделал, то разве сказал бы вам, что заметил след от иглы? А ранее, разве стал бы я спасать Хилла от отравления стрихнином? Я бы мог лишь сделать вид, будто оказываю ему помощь. Вывод: у меня не было намерения его убивать. Третье: сестра Батлер. Этот случай вообще не требует объяснений, поскольку я не имею отношения к убийству Паттерсона. Я вас убедил?

Инспектор неопределенно шевельнул бровями, как бы одновременно и соглашаясь, и отрицая.

Хирург подумал и выдвинул еще один аргумент:

– Кроме вышесказанного, мое имя не начинается на «Ба». А ведь, по вашему мнению, доктор Хилл пытался назвать вам имя убийцы, не так ли?

– Я это предположил. Однако в тот момент у него начался припадок, и «ба» могло означать что угодно или же вообще ничего не означать. Так что я могу и ошибаться.

– Ваши подозрения на мой счет также ошибочны.

Кэмпбелл встал и заявил со спокойным достоинством:

– Я не намерен более перед вами оправдываться. Прошу покинуть мой кабинет – мне пора совершать вечерний обход.

– Если вы чего-то недоговариваете, сэр, – сказал инспектор, также вставая, – то поступаете весьма опрометчиво. Подумайте: доктору Хиллу угрожает опасность – преступник настойчив, он может снова попытаться завершить начатое.

– Я уже подумал об этом, – сухо ответил Кэмпбелл. – Я попросил служанку доктора Хилла круглосуточно дежурить у его постели. Это добрая почтенная женщина, и она согласилась. – Он добавил: – Надеюсь, это избавит от ваших подозрений хотя бы сестру Барлоу.

Все трое направились к двери. «Почему же Купер сказала, что видела его? – задумался Найт. – Солгала? Зачем?»

Выйдя в коридор, инспектор Найт и Финнеган остановились у окна, а Кэмпбелл прошел вперед и завернул в одну из палат.

– Ох, и задали же вы ему перцу! – восхищенно хихикнул репортер. – Бедный старикан! Я думал, его удар хватит!

Найт с трудом сдержался. Он отнюдь не испытывал удовольствия от того, как сейчас повел себя с главным хирургом. Он не считал Кэмпбелла убийцей. Однако ему показалось, что тот, возможно, защищает кого-то. Сестру Барлоу? Не слишком ли горячо он ее расхваливал? Может быть, и у них роман? Инспектор нарочно постарался вывести Кэмпбелла из себя, чтобы заставить проговориться. Впрочем, эта тактика не сработала – Найт с горечью признался себе, что потерпел очередное поражение.

Между тем Финнеган не унимался:

– По-моему, вы совершенно правы: это он! Старик действительно трясется за свое место, это же ясно! Слушайте! А если ему просто нравится людей резать? Вот вам, кстати, и сумасшедший! Интересно было бы выяснить, сколько у него было смертных случаев на столе? Ну, Хилла-то точно уколол он! Даже если бы его вчера увидели входящим в кабинет, разве бы его заподозрили?

Инспектор повернулся к нему и резко спросил:

– А вы его видели?

– Кажется, нет, – растерянно ответил газетчик.

– Почему? Куда вы смотрели? Кто еще вчера входил к доктору Хиллу? Не помните? Вы же находились совсем рядом – вернее, должны были находиться.

Финнеган вдруг огрызнулся:

– Ничего я не должен! Я лицо гражданское и вам не подчиняюсь! Если доктор Хилл вам так дорог, могли бы приставить к нему констебля!

Найт не стал объяснять, что суперинтендант отказал ему в просьбе выделить настоящего помощника. Однако его правая рука непроизвольно дернулась и сжалась в кулак. Финнеган уловил это движение и сказал примирительно:

– Инспектор, я понимаю, что мы с вами никогда не станем лучшими друзьями. Обещаю: как только расследование закончится, я навсегда исчезну из вашей жизни.

– Со своей стороны обещаю сделать все возможное, чтобы этот восхитительный момент наступил как можно скорее, – ответил Найт ледяным тоном.

Он развернулся и зашагал по коридору. Финнеган не стал спрашивать: «Куда мы теперь?» – и просто молча последовал за ним.

– Инспектор! – послышался голос.

Из приоткрытой двери выглядывал доктор Баббингтон.

– Зайдите на минуту, – пригласил он, распахивая дверь шире. – Думаю, вам это будет интересно.

В комнате отдыха медсестер у стены стояла кушетка, на которой выстроились рядком разноцветные расшитые подушки; чайный стол был накрыт кружевной скатертью; на каминной полке и этажерках теснились многочисленные фотографии, статуэтки и детские рисунки; широкий подоконник был уставлен цветами в горшках; у окна на круглом столике размещались габет[29] и жестянка с молотым кофе. Такая обстановка делала сестринскую, как коротко называли здесь эту небольшую комнату, больше похожую на гостиную в жилом доме, нежели на больничное помещение. Из «домашнего» стиля выбивался только шкафчик с лекарствами – такой же, как в кабинетах врачей.

Сейчас, помимо доктора Баббингтона, здесь находилась юная сестра Лоусон – раскрасневшаяся, крепко сцепившая руки, она смотрела на вошедших исподлобья.

– Расскажите джентльменам то, что рассказали мне, – попросил ее хирург.

– Я разбирала коробку с гипсовым порошком, – неохотно, с некоторым вызовом начала девушка, – нужно было положить пакеты на место. А они бумажные. Один порвался, и из него начало высыпаться на пол. Тут входит уборщица Купер, держит стакан с водой. Попросила накапать ей валериановых капель, пожаловалась, что плохо спит. А у меня руки были заняты – гипс все сыпался и сыпался из дырки! Я подвела Купер к нашему шкафчику и показала, какой пузырек взять, сказала, сколько накапать.

– Вы удостоверились, что Купер взяла именно настойку валерианы?

– Нет, – жалобно ответила Лоусон. – Я не посмотрела. В этот момент дыра сделалась еще больше, пакет уже просто разваливался у меня в руках. Купер сама себе накапала.

– На прикроватной тумбочке Купер стоял пустой стакан, – сказал Баббингтон. – Я взял его и почувствовал запах – весьма характерный, его трудно спутать с каким-либо другим. Решил поинтересоваться у сестры Лоусон и услышал эту историю. Таким образом, я пришел к выводу: никакой злонамеренности в случившемся нет. Купер вместо валерианы по ошибке приняла настойку рвотного корня, что и привело к соответствующим последствиям.

– Да, пузырек потом стоял не на той полке, – кивнула медсестра.

– Не могла ли Купер принять по ошибке что-либо опасное? – спросил инспектор Найт.

– Мы не держим в сестринской сильнодействующие лекарства, – покачал головой хирург. – Тем не менее… – Он повернулся к девушке: – Я уже сделал вам внушение, повторяться не стану.

– Я все поняла, – покаянно произнесла та. – Больше я никогда такого не допущу, никогда, честное слово!

– Я вам верю, не подведите меня.

– А я вам обоим благодарен, – сказал инспектор с чувством облегчения: – вы избавили меня от необходимости расследовать еще одно преступление.

Уже собравшись уходить, он обернулся:

– Доктор, я уже сталкивался с тем, когда человек после травмы головы потерял память. А может ли быть наоборот: он вспоминает то, чего на самом деле не было?

– Спутанность сознания? – подсказал Баббингтон. – Да, конечно. Это тоже один из временных симптомов сотрясения мозга.

Выйдя из сестринской, Джек Финнеган покосился на инспектора Найта: тот хмурился.

– Вы раньше замечали, что все хирурги – рослые, сильные, прямо-таки Геркулесы? – заискивающе спросил газетчик. – Дантисты, например, наоборот, обычно сухонькие, юркие…

Инспектор промычал нечто неопределенное. Финнеган предпринял еще одну попытку завязать разговор и, как бы размышляя, заметил:

– Непонятно, когда уборщица успела сбегать в сестринскую…

– Вот именно – когда? – откликнулся Найт. – Вы же довели ее до палаты, верно? Кстати, вы довольно долго ее провожали.

– Она шла медленно, – объяснил Финнеган. – А я на обратном пути задержался в приемном покое, чтобы сказать несколько утешительных слов сестре Барлоу. – Он поспешно добавил: – Но я не говорил ей, что вы собираетесь ее арестовать!

– Я и не собираюсь.

– Вот как?

– Нет доказательств ее вины – одни предположения. То же самое относится и к главному хирургу.

– Значит, до конца расследования еще далеко…

– Разочарованы? – с сарказмом спросил инспектор. – Вы, очевидно, ожидали, что стоит только сыщику появиться на месте преступления, как на него со всех сторон начинают сыпаться неопровержимые улики. Объявляются надежнейшие свидетели и говорят: «Я видел убийцу!», причем все называют одного и того же. А для полноты картины и сам преступник приносит подписанное чистосердечное признание, залитое слезами раскаяния.

– Нет, конечно, нет, – пробормотал Финнеган.

– Тогда, если позволите, я продолжу работать. Думаю, следует воспользоваться советом доктора Кэмпбелла и встретиться с ушедшей на покой главной медсестрой.

Сестра Барлоу при появлении инспектора Найта поджала губы с видом оскорбленной невинности, но потом все же улыбнулась, хотя и вымученной улыбкой. Нужный адрес у нее, разумеется, нашелся. Кроме того, она не смогла утерпеть, чтобы не поделиться новостью.

– Сестра Лоусон пошла извиняться к уборщице, – вполголоса сообщила девушка, протягивая инспектору листочек. – Теперь обе ревут. Вот глупенькие, правда? Честное слово, – она нервно хихикнула, – над этим можно было бы посмеяться, если бы не было так страшно!

Не дожидаясь ответа, она повернулась к подошедшему пациенту.

Инспектор и его спутник вышли в больничный двор и с наслаждением вдохнули свежий вечерний воздух, не пропитанный запахами карболки, боли и страха.

– Мисс Мэнсон, Аппер-Уимпол-стрит, – прочел Найт слова, написанные ровным почерком медсестры из приемного покоя. – Вытащив из жилетного кармана часы, он щелкнул крышкой: – Хм, половина восьмого… Пока доедем, будет восемь, а то и больше. Пожалуй, поздновато для визита к почтенной пожилой даме. К тому же я сомневаюсь, что беседа с ней принесет много пользы. И все же ничем нельзя пренебрегать… Едем!

– Эээ… – протянул Финнеган. – К сожалению, я не смогу составить вам компанию.

– Вот как? Вы потеряли интерес к расследованию? – обрадовался инспектор.

– О, конечно, нет! Просто я… ну… думаю, вам будет лучше без меня. Я… я почему-то не вызываю доверия у почтенных пожилых дам.

– Кто бы мог подумать!

– Увы! Честное слово, мое присутствие может все испортить. Только обещайте, что вы мне потом расскажете о своем визите!

– Если сочту полученные сведения стоящими внимания прессы.

– Спасибо! А я тем временем займусь статьей, – оживленно заговорил газетчик. – Хочу, знаете ли, записать, пока все свежо в памяти. Нельзя, чтобы материал запоздал – нужно выпустить его сразу же, как только вы вычислите преступника.

– В таком случае, до завтра.

– До завтра, инспектор! – с готовностью попрощался Финнеган.

– Вы не спросите, где и когда мы завтра встретимся?

– О… да… – репортер замялся, но тут же сообразил: – Уверен, в Скотланд-Ярде мне подскажут, как вас найти.

Найт чиркнул по нему подозрительным взглядом, но промолчал.

По дороге на Аппер-Уимпол-стрит инспектор Найт попытался представить себе бывшую главную медсестру больницы: это, конечно, пожилая женщина – уютная смешливая толстушка либо, наоборот, высохшая строгая дама. В первом случае придется выуживать нужные сведения из многословной болтовни, а во втором – вытягивать эти сведения клещами из кратких, уклончивых ответов. Хорошо бы напроситься на чашечку чая – за чаем любая женщина разговорится, независимо от возраста и комплекции. Инспектор не сомневался, что сумеет найти подход к почтенной мисс Мэнсон. Он привык, что у дам солидного возраста его внешность и обхождение неизменно вызывали симпатию, в особенности у тех, кому не терпелось выдать замуж своих дочерей. Найт давно научился охлаждать пыл наиболее настойчивых из них: достаточно было упомянуть, что он полицейский. К счастью, в случае с бывшей главной медсестрой подобные притязания ему не грозили: она, вероятнее всего, старая дева.

Дверь инспектору Найту открыла молоденькая горничная с метелкой из перьев в руке. Сказав, что хозяйка в библиотеке, девушка повела его за собой. Инспектор отметил, что квартира имеет такой вид, будто в нее собираются заселяться или же, наоборот, выезжать из нее: диваны и стулья были накрыты чехлами, повсюду стояли плотно набитые тюки и распахнутые чемоданы, из раскрытых коробок торчали верхушки канделябров и фарфоровых ваз, вдоль одной стены выстроились горшки с комнатными растениями.

В библиотеке наблюдалась похожая картина: стопки книг, вперемешку с гравюрами и фотографиями в рамках, лежали на столе, на стульях и прямо на полу. Хозяйка стояла перед книжным шкафом спиной к вошедшим. Поставив книгу на полку, она обернулась.

Ни о какой почтенной пожилой даме – ни худой, ни полной – не могло быть и речи. Перед Найтом стояла цветущая молодая женщина, высокая, стройная, настоящая красавица: классические черты лица, тяжелые темные волосы, обаятельная улыбка[30]. Позже инспектор узнал, что должность главной медсестры в больнице Святого Варфоломея она получила в возрасте двадцати четырех лет. Но в тот момент он обомлел и спросил неуверенно:

– Мисс Мэнсон?

– Пока еще да. – Большие умные глаза весело блеснули. – А вы – полицейский инспектор? Прошу, присаживайтесь… если найдете где.

– Моя фамилия Найт, я из Скотланд-Ярда, – представился тот, постепенно приходя в себя. – Я помогу вам расставить книги, если вы укажете, куда именно.

– О, вы так любезны! Только это работа самое малое на полдня. Хотя, впрочем, нам все равно придется освободить вот эти два стула.

Они так и сделали, переместив книги на пол, после чего уселись друг напротив друга.

– Я бы предложила вам чаю, – сказала женщина извиняющимся тоном, – но, к сожалению, до ящиков с посудой мы с Нэнси еще не добрались. Вещи привезли только вчера. Мы пытаемся придать этому месту жилой вид, но, как видите, пока находимся на самой начальной стадии.

– О, я понимаю, – сочувственно кивнул инспектор, – переезд – дело непростое. Я постараюсь отнять у вас не слишком много времени.

– Спасибо. Тогда скажите сразу: почему мной заинтересовался Скотланд-Ярд?

– Не лично вами, мисс Мэнсон. Я собираю сведения, касающиеся больницы Святого Варфоломея. Насколько мне известно, вы там работали.

– Да, шесть лет. О, это было замечательное время!

– Не могли бы рассказать об этом поподробнее?

– С удовольствием. Я рада, что могу сказать: это были насыщенные и плодотворные годы. Мне приятно думать, что мне удалось преобразовать обучение медсестер в больнице. Знаете, многие считают, что сестры – просто прислужницы у врачей: подай-принеси-забинтуй-уколи. Зачастую, увы, так думают и сами врачи. Но это неправильно, так быть не должно! Конечно, практические навыки необходимы в уходе за больными, но их недостаточно. Вы, наверное, знаете, что многие больницы организуют собственные школы медсестер?

– Честно говоря, я об этом не задумывался, – признался Найт. – Знаю лишь, что в университетах такого образования не дают. Но ведь где-то должны обучать сестринскому делу!

– Правильно! В больнице Святого Варфоломея школа медсестер существовала и до моего прихода. Мне же удалось настоять на том, чтобы срок обучения увеличили, чтобы ученицам давали расширенные теоретические знания. Очень важно, чтобы пациенты знали: медицинская сестра – это профессия, которая соответствует самым высоким меркам. Не всякий, кто умеет ставить уколы и подносить судно, должен иметь право носить это звание. Это большая ответственность, терпение, сострадание и – полноценное образование. А также, конечно, тяжелый труд: ведь сестры работают по двенадцать, а то и по четырнадцать часов в день! А отпуск у них всего две недели в году! Я считаю, что при такой нагрузке с них нельзя только требовать – необходимо позаботиться и о том, чтобы улучшить условия их труда. Во время работы в больнице я старалась добиваться и этого.

Видно было, что мисс Мэнсон страстно верит в то, что говорит.

– Наверное, вам самой тоже было нелегко.

– О, разумеется! Порой приходилось преодолевать сопротивление со стороны некоторых врачей. Тем не менее я любила свою работу. К тому же в больнице нашлись и те, кто меня поддерживал. – Она улыбнулась. – За одного из них я через две недели выхожу замуж.

– Так это все… – Найт очертил рукой в воздухе вокруг себя.

– Да-да! Этот разгром – наше будущее семейное гнездышко.

– Теперь мне понятно, почему вы оставили свой пост.

– Да. Ведь именно этого у нас ожидают от замужней дамы.

В словах женщины Найт уловил нечто, что позволяло ему направить беседу в нужное русло.

– Мисс Мэнсон, вы сказали, что вам приходилось преодолевать сопротивление. Почему?

– Некоторые врачи считают, что медсестре достаточно получить узкие знания в какой-то определенной специальности. Я считаю это мнение ошибочным. Чтобы найти свое призвание, сестра должна попробовать свои силы в разных областях – родовспоможении, хирургии, глазных и кожных болезнях и прочем. Поэтому я старалась распознать, к чему больше лежит душа у моих учениц, заметить, что у них получается лучше.

– Были среди них такие, кто вам особенно запомнился?

– О да, – кивнула мисс Мэнсон. – Была одна очень способная ученица – просто природный талант. Все у нее получалось ловко: когда она брала в руки какой-либо инструмент, то казалось, будто она с ним и родилась. Училась с увлечением – не только все запоминала, но и задавала вопросы, старалась докопаться до сути, чтобы понимать, что и почему нужно делать. К тому же это была приятная, открытая молодая женщина. Могла бы стать отличной операционной сестрой или же акушеркой. К сожалению, ей не удалось доучиться: этому помешали трагические обстоятельства.

– Она овдовела, – сочувственно кивнул Найт, подумав о светловолосой сестре из приемного покоя. – Муж погиб в результате несчастного случая.

– Она вам так сказала? – женщина грустно покачала головой. – Нет. На самом деле муж ее бросил. Я очень хорошо помню эту историю. К сожалению, все началось именно в больнице Святого Варфоломея. Эта моя ученица очень любила детей, однако иметь своих, увы, не могла. Они с мужем усыновили младенца из приюта.

– Так у нее есть ребенок?

– Был, – горестно вздохнула мисс Мэнсон. – В трехлетнем возрасте он вывихнул руку. В этом случае помочь несложно, дело всего нескольких секунд. Однако мать побоялась вправить руку сама и привела мальчика в хирургическое отделение. И случилась беда. На осмотре ребенок сильно волновался, вырывался, плакал. Уговоры не помогали, и пришлось сделать ему укол успокоительного. А он вдруг стал задыхаться. К несчастью, все произошло очень быстро… и спасти его не удалось. Позже выяснилось, что у мальчика было слабое сердце. Но тогда об этом никто не знал! Конечно, мы все страшно переживали. Особенно сокрушался доктор Кэмпбелл: он и сам когда-то потерял ребенка и воспринял эту трагедию близко к сердцу. Он предлагал несчастной матери любую помощь, но она ее не приняла. О, на нее жутко было смотреть: она словно окаменела. А муж, представьте, вместо того чтобы поддержать ее в горе, сразу ушел от нее! Так что я понимаю, почему она вам солгала.

– Да, вполне оправданная ложь, – согласился Найт.

– Так вы ее нашли? – вдруг с любопытством спросила женщина. – После смерти сына она уволилась из больницы. Через какое-то время я решила ее навестить. Тогда-то и узнала от ее квартирной хозяйки, что муж ушел и завел другую семью, а сама она съехала, но куда – неизвестно. Так что я не видела ее уже два года. Что с ней сталось?

– Позвольте, – сказал инспектор, озадаченный, – разве сестра Барлоу не работает сейчас в приемном покое хирургического отделения?

Мисс Мэнсон замерла на минуту в удивлении, а потом воскликнула:

– Похоже, мы с вами говорим о разных людях! Нет, я имела в виду вовсе не сестру Барлоу!

– Но вы, конечно, помните, как звали ту способную ученицу?

– Конечно! Миссис Морган.

«Таких в отделении нет… И все же… Вот он – мотив!»

– Нет ли у вас случайно ее фотографии?

Инспектор спросил без всякой надежды, но хозяйка кивнула утвердительно:

– Есть. Мы каждый год фотографировались в школе медсестер. Подождите минуту, я вспомню, где она может быть…

Мисс Мэнсон встала, подумала, затем направилась к одной из коробок у стены и вытащила альбом. Раскрыла его и показала инспектору. На снимке, сделанном в сестринской библиотеке больницы Святого Варфоломея, стояли восемь молодых женщин в униформе медсестер, посередине – сама мисс Мэнсон. Найт слегка коснулся пальцем изображения:

– Это сестра Барлоу?

– Верно. А рядом с ней – миссис Морган.

Найт вгляделся: невысокая, крепко сбитая молодая женщина с серьезным лицом не напоминала ни одну из тех, кого он встречал в отделении хирургии.

– Мисс Мэнсон, вы позволите мне взять эту фотокарточку на время?

– Конечно, пожалуйста.

Инспектор аккуратно вложил снимок между страницами своего блокнота и спросил:

–К кому из хирургов обратилась тогда миссис Морган? И кто сделал укол ее сыну?

Но он уже и сам знал ответ…

Пока они разговаривали, горничная добралась-таки до ящика с чайным сервизом и вскипятила воду на спиртовке. Инспектор поддался уговорам хозяйки и остался, чтобы выпить чаю.

Прощаясь, он сказал:

– Не сомневаюсь, мисс Мэнсон, что вам было нелегко отказаться от вашей работы. – Он улыбнулся: – Но что-то мне подсказывает: вы не остановитесь.

Женщина рассмеялась:

– Будьте уверены[31]!

21 июня 1887 года, вторник

Юбилейная процессия

Ранним утром, стоя в прихожей своей квартиры на Уорвик-стрит, инспектор Найт потянулся за шляпой. В этот момент раздался громкий, настойчивый стук: кто-то отчаянно барабанил во входную дверь.

Найт открыл и увидел своего камердинера. Обычно невозмутимый и подтянутый, тот был сейчас крайне взволнован и непривычно всклокочен.

– Вас просят срочно приехать на Беркли-сквер! – эту короткую фразу Паджетт произнес задыхаясь и по частям – видно, бежал без остановки вверх по лестнице.

– Что-то случилось? – встревожился инспектор.

– Все здоровы, – успокоил его камердинер. – Но миледи хочет вас видеть прямо сейчас. Кэб ждет у подъезда.

Во время поездки инспектор Найт пытался выяснить у слуги причину столь срочного вызова, но тот ничего не знал и лишь беспомощно пожимал плечами и разводил руками.

Дом графа Рэндалла на Беркли-сквер был приобретен несколько лет назад – практически сразу, как только был построен. Покупка была совершена по настоянию графини – ради этого был продан довольно мрачный двухсотлетний дом, доставшийся ей по наследству. Уроженка Лондона, графиня после свадьбы отбыла с супругом в его родовое поместье в Йоркшире, однако ни в коем случае не желала отставать от столичных веяний в моде – будь то мода на одежду или аксессуары, литературу или музыку, общественное мнение или, как в случае с новоприобретенным домом, на архитектуру.

Четырехэтажный дом из красного кирпича был выстроен в актуальном на сегодняшний день свободном стиле королевы Анны с его стремлением к асимметрии, с непременными эркерами, башенками, изящными балконами и отделкой терракотой. Несмотря на обилие декоративных элементов, здание не выглядело вычурным, а, напротив, говорило о хорошем вкусе хозяев и к тому же, будучи угловым, выгодно смотрелось с разных ракурсов – графиня осталась довольна покупкой.

Инспектор взлетел по элегантной лестнице на второй этаж. Он застал обоих родителей в гостиной и сразу почувствовал, что попал в самый разгар семейной размолвки. Нет, здесь, конечно, никто не сыпал проклятиями и не размахивал кулаками, но напряженность прямо-таки звенела в воздухе.

Ричард Найт, седьмой граф Рэндалл, представительный мужчина за пятьдесят, высокий, склонный к полноте, стоял, заложив руки за спину и глядя в окно. Его широкое, добродушное, румяное лицо выдавало в нем любителя охоты, прогулок верхом и других продолжительных развлечений на свежем воздухе. Прямая, величественная леди Рэндалл олицетворением уязвленной гордости застыла возле камина, сверля взглядом затылок супруга.

– Ты хотела меня видеть, мама? – спросил Найт, поприветствовав обоих.

– Да, – сказала графиня, обиженно скривив губы. – Я в отчаянном положении, а твой отец отказывает мне в ничтожной просьбе.

– В чем же дело?

– Я желаю видеть юбилейную процессию. Я надеялась, что мы сможем подъехать к Пикадилли, встать на углу Гайд-парка и посмотреть из окна кареты. В восемь утра я отправила дворецкого, чтобы он выбрал место, где мы сможем остановиться. Вернувшись, он сказал, что на улицах творится нечто неописуемое – толпы людей, скопления экипажей. Оказалось, многие заняли места чуть ли не с ночи!

– Этого можно было ожидать.

– Сделай же с этим что-нибудь, ты же полицейский!

– Мама, я не регулировщик, – напомнил сын.

– Тем более!

– Я предлагал твоей маме другие варианты, на мой взгляд, вполне приемлемые, но она не соглашается, – вмешался лорд Рэндалл. Он взял брошенную на подоконник газету и, незаметно подмигнув сыну, с самым серьезным видом прочел: – Вот, например: «На Пэлл-Мэлл сдается третий этаж из трех комнат, с двумя окнами и хорошим видом на процессию. Условия, включая прохладительные напитки: десять гиней». Или вот: «Нортумберленд авеню: окна на втором этаже по восемь фунтов каждое; третий этаж, пять фунтов десять шиллингов за окно». «Сдается витрина с установленными там сиденьями за двадцать пять гиней…» Хм, немыслимо! Может быть, лучше вот это: «Риджент-стрит: осталось несколько свободных мест на крыше…»[32]

– Видишь? – леди Рэндалл трагически всплеснула руками. – Он надо мной насмехается!

– Мама, тебе действительно очень хочется посмотреть процессию? Ты же только вчера видела королеву!

– Да, – женщина расцвела от приятного воспоминания. – Мне показалось, после долгого затворничества ее величество получала удовольствие от общества гостей. Все знают, что королева не появлялась на публике уже шестнадцать лет, с тех пор как умер ее супруг, и до сих пор носит траур. Подумать только, какая преданность! Ее величество держалась очень благосклонно, и для каждого у нее нашлось приветливое слово, хотя можно представить, как это было утомительно: ведь вчера в саду Букингемского дворца собралось несколько тысяч человек!

– Думаю, не больше пары сотен, – усомнился граф.

– Не имеет значения. Я спрашиваю тебя, мой мальчик: как мне посмотреть процессию?

– Увы, мама, – развел руками Найт, – я бы рад тебе помочь, но совершенно не представляю –как… Разве что некоторыми сведениями…

Он принялся выгружать на столик перед камином содержимое своих карманов. Наконец он протянул матери свежеотпечатанный буклет – программу праздничных мероприятий:

– Здесь перечислены все, кто будет участвовать в процессии.

Леди Рэндалл схватила программку и начала жадно ее изучать, произнося вслух имена:

– Принц Уэльский… Герцог Эдинбургский… Кронпринц Фридрих Вильгельм… Лорд-канцлер… Премьер-министр… Лорд Спенсер…

– «Красный граф», – хмыкнул ее супруг, называя политика прозвищем, прикрепившимся к нему из-за его внушительной рыжей бороды.

Заинтересованный, граф приблизился к жене. Его внимание привлекла фотокарточка, которая выскользнула из блокнота и вместе со всем прочим лежала на столике.

– Что это? – спросил он, взяв снимок. – Какая-то больница?.. Хм, не в первый раз замечаю, что униформа делает людей абсолютно неотличимыми друг от друга. Как оловянных солдатиков. Кажется, даже если этих женщин одеть по-другому, они все равно будут выглядеть совершенно одинаково.

Он небрежно бросил карточку на стол и встал рядом с женой, слегка изогнувшись, чтобы рассмотреть программку через ее плечо. Найт немедленно подхватил снимок и впился взглядом в лица медсестер. Через несколько секунд он торжествующе воскликнул:

– Папа, ты гений!

Лорд Рэндалл, польщенный, повернулся к нему:

– Правда? Пожалуйста, повтори это еще раз – мне думается, твоя мама в этом сомневается.

– Ты гений! Мама, ты его недооцениваешь!

Графиня смерила мужа скептическим взглядом, а тот ткнул пальцем в схему, где красным пунктиром был обозначен путь следования процессии, и спросил:

– Дорогая, а разве у нас нет знакомых, которые живут на Пикадилли?

– Леди Гилмор! – вспомнила дама. – Думаю, она будет рада нас принять.

– Кстати, я не видел ее на приеме.

– Ее почему-то не пригласили, – в голосе графини причудливо смешались сочувствие и превосходство.

– Значит, ей будет интересно послушать твой рассказ.

– Разумеется, я доставлю ей эту радость!

– Я не сомневался, дорогая, что ты способна найти выход из самого безнадежного положения, – с чувством произнес граф.

Инспектор не стал дожидаться окончательного примирения и поспешил покинуть гостиную.

Арка Веллингтона располагалась на Гайд-парк Корнер – небольшом островке, к которому сходились шесть улиц, к югу от Гайд-парка. В обычное время от дома на Гросвенор-стрит до этого места можно было пройти минут за двадцать-двадцать пять, причем неторопливым шагом. Но сегодня на улицах было буквально не протолкнуться: весь Лондон стремился посмотреть праздничную процессию.

В десять утра Джек Финнеган поджидал Патрисию возле ее дома в двухколесном кэбе, который ему удалось накануне раздобыть, как он выразился, путем унизительных переговоров и за непомерную плату. Девушка скользнула внутрь, и они сразу тронулись в путь. Некоторое время они продвигались довольно успешно, но неподалеку от Гайд-парк Корнер уткнулись в скопление экипажей и омнибусов: далее движение было перекрыто. Финнеган с Патрисией выскочили из кэба и продолжили путь пешком. Репортер цепко ухватил девушку повыше локтя – иначе их просто раскидало бы в разные стороны. Пробираться приходилось медленно, с трудом, и Патрисия заволновалась, что они опоздают. Однако газетчик так уверенно лавировал в толпе, не отпуская ее руку, что она немного успокоилась. Слегка помятые, они достигли Пикадилли и остановились возле Эпсли-хаус, лондонской резиденции герцогов Веллингтонов. Здесь их ожидало новое препятствие: чтобы подойти к месту назначенной встречи, нужно было пересечь Пикадилли, а это оказалось невозможным. Проезжая часть была освобождена для продвижения процессии, а по обеим сторонам улицы чуть ли не каждый ярд был обозначен гвардейцем в алом мундире.

Тем не менее репортер и тут не растерялся: увлекая за собой Патрисию, он рванулся в сторону, туда, где стройный ряд королевских гвардейцев сменялся не менее стройным рядом констеблей. Девушка не сразу поняла значение этого маневра. Лишь приглядевшись, она догадалась: если у гвардейцев из-под их мохнатых медвежьих шапок виднелись практически одни подбородки, то полицейские шлемы открывали лица их владельцев почти целиком – это обстоятельство позволило репортеру выбрать наиболее добродушного на вид констебля. Тот любезно объяснил, как можно добраться до арки.

– Нам придется прибавить шагу! – крикнул Финнеган в ухо девушке. – Мы должны сделать крюк и пройти через парк!

Патрисия кивнула, и они понеслись – насколько это было возможно – по указанному пути.

Инспектор Найт выскочил на улицу с намерением немедленно мчаться в больницу Святого Варфоломея. Личность преступника ясна; можно даже догадываться, где будет найден оставшийся флакон с нитратом стрихнина.

Инспектор заметил стоявший невдалеке кэб и уже поднес пальцы к губам, чтобы свистнуть, но вдруг замер. Он скорее почувствовал, чем подумал: в первую очередь необходимо наведаться в другое место.

Найт быстро зашагал в сторону Гросвенор-стрит, к знакомому красному дому с белыми наличниками. По дороге он осознал, что заставило его изменить направление: нужно было удостовериться, что непоседливая зеленоглазая особа, проживающая в этом доме, находится под надежным присмотром своего дядюшки. Если же эта особа и сегодня не пожелала прислушаться к его просьбе и все же поехала в больницу, то там ей определенно угрожает опасность. Инспектор вспомнил: в день второго покушения на доктора Хилла девушка видела преступника там, где его не должно было быть. Сама она этого, возможно, и не осознает значения этого момента, зато это отлично понимает убийца. Следовательно, присутствие мисс Кроуфорд в больнице и главное, ее любопытство являются для убийцы помехой. Учитывая его изобретательность, можно предположить, что он способен…

Инспектор не успел додумать эту мысль до конца, так как дом сэра Уильяма Кроуфорда находился совсем рядом и рука Найта уже тянулась к дверному молотку.

Он проследовал за дворецким в уютную гостиную со светло-голубыми занавесками на окнах, где ему прежде не раз доводилось приятно проводить время за чаепитием с превосходной домашней выпечкой.

Сэр Уильям стоял посередине комнаты с листком бумаги в руке. Обычно спокойный и уверенный в себе, пожилой джентльмен сейчас имел вид человека, которого только что застало врасплох неприятное известие.

– Что-то случилось, сэр? – спросил инспектор.

– Надеюсь, что нет, – неуверенно ответил тот. – Но моя племянница…

– … уехала в больницу?

– Нет.

Найт облегченно вздохнул, и тут сэр Уильям сказал:

– Но и дома ее нет.

– И вы не знаете, где она?

– В том-то и дело, что знаю. То есть теперь знаю. – Он спохватился: – Давайте присядем.

Они сели друг напротив друга на креслах у окна, и Найт выжидающе посмотрел на хозяина дома.

– Вчера Патрисия выразила желание посмотреть юбилейную процессию, – принялся объяснять сэр Уильям в характерной для него четкой манере – последовательно, с самого начала. – Сам я не люблю толпу, которую не в состоянии призвать к порядку, постучав судейским молотком. Поэтому я идти отказался и ей не советовал: помнут. Но Патрисия сказала, что ее пригласили пойти в компании однокурсников. Среди них есть крепкие молодые люди, и я разрешил. Она ушла сразу после завтрака, и я не беспокоился. А только что обнаружил вот это.

Он помахал в воздухе бумажкой, но показывать ее инспектору почему-то не торопился.

– Эта записка была в моей книге. Моей невозможной племяннице отлично известно, что после завтрака я обычно читаю в этом кресле. Гм… Если вы заметили, я немного растерян.

– Я заметил. Сэр Уильям, – вежливо сказал Найт, – возможно, я смогу вам помочь, если вы позволите мне прочесть эту записку.

– Я не вполне уверен, что… – заколебался тот. – Впрочем…

Он протянул инспектору записку. Она содержала всего три фразы, и Найт быстро пробежал их глазами. Первая заставила его насторожиться и одновременно объясняла, почему сэр Уильям медлил: «Сегодня в одиннадцать часов мы с мистером Финнеганом утрем этому заносчивому инспектору его длинный нос!» Вторая встревожила Найта гораздо сильнее: «Не беспокойся, я буду недалеко – у арки Веллингтона, где откроется тайна больницы Святого Варфоломея». Третья фраза была короткой и обыденной: «Постараюсь вернуться к ланчу. П.».

Инспектор бросил взгляд на часы на каминной полке: без четверти одиннадцать. Он вскочил, испытывая острое желание наполнить гостиную самыми ужасными ругательствами, какие только знал, с трудом удержал их внутри себя и вместо этого выпалил:

– Простите, сэр, я должен бежать!

– Патрисия в опасности? – встревоженно спросил пожилой джентльмен.

– Боюсь, что так.

– Я с вами.

– Но…

– Никаких возражений, инспектор! – сдвинутые брови и железный тон сэра Уильяма действительно не допускали возражений.

Оба выбежали из дома и сразу убедились: не стоило и мечтать о том, чтобы в такой густой толпе добраться до места пешком за четверть часа. Они огляделись в поисках подходящего транспортного средства. Мимо с грохотом и трезвоном проезжали кэбы и омнибусы, кареты и экипажи, но все они были до отказа заполнены пассажирами и не останавливались. И вдруг – удача: к сэру Уильяму и Найту приближался изящный двухколесный догкарт[33], запряженный бодрой гнедой лошадкой. Седок был только один – принаряженный молодой человек, по виду – типичный «белый воротничок», в котелке, со щегольскими усиками. Инспектор бросился ему наперерез. Молодой человек резко натянул поводья и остановился, готовый высказать беспечному пешеходу свое мнение о его неразумном поступке. Найт предъявил ему свое удостоверение и коротко сказал:

– Пожалуйста, Гайд-парк Корнер. Вопрос жизни и смерти.

Возчик оказался сговорчив и охотно согласился принять двух пассажиров. Он подвинулся, освобождая место для пожилого джентльмена, а инспектор запрыгнул на заднее сиденье и развернулся так, чтобы смотреть вперед. Найту и сэру Уильяму повезло: гнедая лошадка бежала резво, а ее хозяин умело направлял ее, вовремя выискивая свободный путь, огибая и обгоняя другие экипажи. Не отрывая взгляд от дороги, молодой человек все время пути жизнерадостно трещал:

– Какое событие, а? Разве можно такое пропустить? Прекрасно вас понимаю: это в самом деле вопрос жизни и смерти… Посторонись, телега!.. Так почему же мне не подбросить двух хороших людей? Кстати, не желаете ли вы снять на лето домик в какой-нибудь милой деревушке? Подальше от всего этого… Приготовьтесь, сэр, сейчас немного тряхнет… О! О! Ооочень вам советую! Лето ведь еще не кончилось! Наше агентство по недвижимости подберет вам отличные варианты… Как я лихо вот этого, а?.. Если надумаете, обращайтесь прямо ко мне, я все устрою для вас в лучшем виде!

Вблизи пересечения с Пикадилли сэр Уильям с инспектором, так же как и Джек Финнеган с Патрисией, были вынуждены покинуть доставивший их экипаж. Напоследок молодой клерк всучил обоим свои визитные карточки, и они распрощались.

Зрители старались встать поближе к проезжей части, и поэтому вокруг арки Веллингтона образовался небольшое свободное пространство. У подножия одной из ее мощных опор обосновалась передвижная кофейня: на тележке, выкрашенной в ярко-красный цвет, стояли четыре больших жестяных канистры, подогреваемые снизу горелками. Владелец предлагал желающим на выбор горячие напитки – чай, кофе, какао и молоко, в любом сочетании, а также нехитрую еду – хлеб с маслом, кексы, сэндвичи и вареные яйца. С другой стороны арки, немного в отдалении, располагался, сверкая медью, военный духовой оркестр.

Джек Финнеган и Патрисия, запыхавшиеся, наконец добежали до места встречи, остановились и стали оглядываться.

– Я никого не вижу. Неужели мы опоздали? – с беспокойством произнесла девушка.

– До одиннадцати еще десять минут, – возразил репортер, взглянув на карманные часы. – О, я тоже в нетерпении! Я уже представляю себе заголовки: «Полиция оказалась бессильна! Преступление раскрыли ловкий репортер и прелестная художница!» Это будет моя лучшая статья, клянусь! Кстати, дорогая мисс Кроуфорд, она будет иметь еще больший успех, если вы дополните ее вашими иллюстрациями!

Патрисия с недоумением посмотрела на своего спутника

– Да, да! – убеждая, закивал Финнеган. – Отличная идея – зарисовки прямо из зала суда! Хотите, я добуду вам приглашение на места для журналистов?

– Боюсь, мой дядя этого не одобрит. Да и, честно говоря, меня саму это не слишком привлекает.

– Напрасно отказываетесь! Это была для вас прекрасная возможность заявить о своем таланте!

– Я бы предпочла заявить о нем как-нибудь по-другому…

– Как скажете. Но если передумаете – только дайте мне знать!.. Ммм, вы не находите, мисс Кроуфорд, что сэндвичи с ветчиной и кресс-салатом вон у того малого выглядят весьма соблазнительно? Признаться, я от волнения не смог как следует позавтракать. А вы?

– Я тоже волновалась, – уклончиво ответила Патрисия.

Она не стала говорить, что никогда не понимала героинь романов, которые из-за душевных терзаний теряли аппетит и «не могли проглотить ни кусочка». Ее собственный аппетит ей никогда не изменял, так что и сегодня она, как обычно, позавтракала не спеша и с чувством.

– Думаю, я успею съесть хотя бы один, – решил Финнеган, направляясь к тележке. – Вам что-нибудь купить?

– Благодарю, только чай.

Репортер вернулся очень быстро и протянул Патрисии кружку, а сам набросился на свой сэндвич и уничтожил его в считанные секунды. Девушка сделала глоток: напиток оказался слишком горячим, и к тому же без молока и сахара. Впрочем, она же не уточнила, какой именно чай любит, поэтому она промолчала и продолжала из вежливости понемногу пить какой есть.

– Мистер Финнеган? Мисс Кроуфорд? – вдруг негромко окликнули их. – Большое спасибо, что пришли.

Оба мгновенно обернулись – и удивились.

На тротуарах за спинами гвардейцев зрители в предвкушении великолепного действа возбужденно переговаривались, смеялись, свистели, что-то выкрикивали, и все эти звуки сливались в один беспрерывный гул.

Ровно в одиннадцать дирижер взмахнул палочкой, и оркестр возле арки грянул «Боже, храни королеву» – это означало, что торжественный кортеж начал движение от площади Букингемского дворца.

Вскоре в дальнем конце Конститьюшн Хилл – улицы, соединяющей дворцовую площадь с Гайд-парком, – показались первые всадники. Оттуда сразу же покатился, опережая процессию и нарастая с каждой минутой, восторженный вой. Толпа заволновалась, заколыхалась, стоявшие в оцеплении гвардейцы и полицейские вытянулись в струнку.

Инспектор Найт безжалостно расталкивал людей, не обращая внимания на возмущенные окрики. За ним, не отставая, следовал сэр Уильям, на ходу раздавая извинения. Оба пробились к проезжей части и вытянули шеи, стараясь разглядеть напротив, у арки Веллингтона тех, кого искали. Наконец Найт заметил знакомую шляпку с зеленым пером и кинулся вперед. Констебль преградил ему путь, инспектор показал свое удостоверение. После коротких переговоров Найт и сэр Уильям ринулись через улицу.

На противоположной стороне им пришлось вновь вступить в переговоры, на этот раз куда менее успешные: задержавший их констебль оказался не таким уступчивым.

Кортеж приближался к Гайд-парк Корнер, откуда он должен был повернуть на Пикадилли. Сквозь звуки оркестра и рев толпы точкой-тире до Найта долетали слова констебля, который продолжал бубнить:

– … не допускается… ну и что, что Скотланд-Ярд?.. вы нарушаете… в участок… разберемся…

Зрители, издавая приветственные возгласы и размахивая флажками и шляпами, подались ближе к оцеплению. Глазам инспектора открылся просвет, в котором он увидел следующее: Патрисия Кроуфорд, сжимая обеими руками кружку, устремила завороженный взгляд в сторону приближающейся процессии; внезапно появилась еще одна рука, менее изящная, плеснула в ее кружку какую-то жидкость и тут же исчезла.

Найт отшвырнул упрямого констебля и рванулся к цели. Сэр Уильям сориентировался мгновенно и очень умело принял стража порядка на себя.

Всеобщее внимание было, конечно, приковано к праздничной процессии, так что сцену, разыгравшуюся у подножия арки, наблюдал разве что изумленный хозяин передвижной кофейни.

Юная красивая девушка только собралась сделать глоток чая, как вдруг, откуда ни возьмись, на нее коршуном налетел приличный с виду высокий молодой джентльмен. Этот джентльмен почему-то выбил у нее кружку и одновременно схватил за руку стоявшую рядом хрупкую невысокую женщину. Спутник девушки замер, удивленно открыв рот. Налетевший молодой джентльмен тоже открыл рот и заговорил с обоими. Его слов невозможно было разобрать из-за окружающего шума, но выражение лица у него было таким, что хозяин кофейни даже злейшему врагу не пожелал бы сейчас оказаться его собеседником. Через пару минут к странной группе присоединился солидный пожилой джентльмен. Подойдя, он наклонился и поднял что-то с земли возле ног хрупкой женщины. С его появлением молодой джентльмен замолчал, хотя ужасное выражение не сразу сошло с его лица.

Хозяин кофейни счел инцидент исчерпанным, забрался на подножку своей тележки и перевел взгляд на королевский кортеж.

Зрелище было впечатляющим. Впереди, как символ необъятных просторов империи, двигалась колониальная индийская кавалерия – двенадцать смуглолицых бородатых всадников в тюрбанах и синих и желтых куртах до колен. Королева Виктория – в изящной летней шляпке вместо короны – следовала за ними в открытом ландо, запряженном шестеркой лошадей изысканной кремовой масти. Ее сопровождали конные гвардейцы в ярко-красных мундирах и шлемах с белыми конскими хвостами, а также многочисленные члены семьи: сыновья, внуки, зятья – верхом, родственники женского пола – в экипажах. В торжественной кавалькаде выделялись европейские принцы и князья – в парадной военной форме, сверкающие драгоценностями и орденами. Зрители приветствовали и собственных, британских, знаменитостей – министров и политиков, которых раньше видели только на фотографиях в газетах. Процессия казалась бесконечной[34].

Из сотен людей, собравшихся в это солнечное утро на Гайд-парк Корнер, только пятеро не смогли бы похвастаться тем, что собственными глазами видели незабываемое зрелище во всех подробностях.

24 июня 1887 года, пятница

О пользе наблюдательности

– Простите, к какому доктору вы записаны? – медсестра в приемном покое сделала пометку в журнале и подняла глаза. – Ах, это вы! Мы не видели вас уже два дня!

– К счастью, хирургическое вмешательство мне не требуется, – сказал инспектор Найт, – но мне хотелось бы ненадолго отвлечь доктора Кэмпбелла.

– Проходите, он у себя. Пьет кофе.

Они обменялись понимающими улыбками. Прежде чем пройти, Найт сказал доверительно:

– Прошу простить, миссис Барлоу, если я был с вами груб.

– Что вы! – сочувственно вздохнула та. – Я понимаю: бывает ужасно обидно, когда стараешься, стараешься, а все никак не ладится…

Шагая по коридору хирургического отделения, инспектор видел уже ставшую привычной за последние дни картину – только взгляды, которыми его встречали медсестры, уже не были настороженными. Найт заметил доктора Баббингтона: тот удалялся вместе с высоким и широкоплечим мужчиной с темно-рыжей шевелюрой; увлеченные разговором, оба скрылись в кабинете доктора.

Инспектор посторонился, пропуская выходившего из двери пациента, и заглянул внутрь: Энтони Кэмпбелл что-то сосредоточенно писал в больничной карточке. На столе перед ним стояла чашка, почти пустая. Закончив, врач допил кофе, перечитывая написанное. Затем поднял голову, вздохнул и пригласил Найта войти.

– Я на минуту, – сказал тот, – хотел лишь вернуть вашу тетрадь и узнать о самочувствии доктора Хилла.

– Зрение постепенно восстанавливается, – сухо откликнулся Кэмпбелл, убирая тетрадь в стол, – но о полном выздоровлении говорить не приходится.

Инспектор сочувственно поджал губы и повернулся, чтобы уйти, но тут услышал властный голос:

– Присядьте.

Найт слегка удивился, но повиновался. Главный хирург выглядел утомленным и озабоченным, и все же, казалось, снова становился похожим на древнегреческого мыслителя.

– Сегодня я получил чек, – сообщил он. – Леди Рэндалл весьма щедра. Я хотел бы направить ей благодарственное письмо. Этого требуют приличия, не так ли?

– Вероятно, да.

Кэмпбелл потянулся за ручкой.

– Не подскажете адрес?

Инспектор на секунду замер: ему представлялось, что они с матушкой сыграли свои роли вполне убедительно.

– Вы догадались!

– Представьте, да. Ваша одежда, манеры…

– Ну, в беседах с вами я проявил не самые лучшие свои манеры! – рассмеялся Найт.

– И потом, фамильное сходство – если хорошо приглядеться.

– Вы очень наблюдательны, сэр.

Хирург записал адрес и заговорил:

– На конференции в Королевском медицинском обществе я прослушал весьма интересный доклад одного шотландского хирурга по имени Джозеф Белл[35]. Подмечая детали внешности и поведения пациента, он определяет его профессию и характер. Белл советует своим студентам пользоваться глазами, слухом и обонянием в той же мере, что и мозгом.

– И вы взяли его совет на вооружение?

– Да, ведь такой метод способен помочь при постановке диагноза. Однако, по-видимому, – Кэмпбелл вздохнул, – это требует тренировки. Я ведь не смог выявить преступницу, хотя видел ее каждый день.

– Она из тех, на кого не обращают внимания. Это позволяло ей долго оставаться вне подозрений.

– Знаете, а ведь Хилл действительно пытался назвать вам ее имя.

– Он вам все рассказал?

– Нет. Он говорит сейчас с большим трудом. Мне лишь удалось понять по его обрывочным фразам, что он случайно взглянул на нее, когда она чего-то очень сильно испугалась. Это было в тот самый день, когда его отравили. «Смертельный ужас в глазах», – так сказал Хилл. Тогда он ее и узнал.

– Он сказал еще что-нибудь?

– Больше ничего, – покачал головой хирург.

– Понятно… Кстати, она попыталась вас оговорить: инсценировала собственное отравление, притворилась умирающей и солгала, будто видела вас в день смерти доктора Паттерсона.

– Я до сих пор не могу понять: почему она все это делала?!

Инспектору не хотелось расстраивать Кэмпбелла, и он уклонился от ответа:

– Возможно, это выяснится на коронерском дознании.

В кабинет, постучав, заглянул доктор Баббингтон. Увидев Найта, он замялся:

– Простите, сэр, вы заняты…

Инспектор встал:

– Не стану больше отнимать у вас время, сэр.

– Говорите, доктор, – велел Кэмпбелл и усмехнулся: – У нас больше нет секретов от полиции.

– Я по поводу кандидата, – сказал Баббингтон. – Гэвин Маккиннон, двадцать четыре года, Эдинбургский университет. Я немного проэкзаменовал его: один или два вопроса вызвали у него затруднение, но ход его мыслей мне понравился.

– Ваше мнение?

– Глаза горят. Он нам подходит. Да, еще он сказал, что его наставником был некий Джозеф Белл.

Энтони Кэмпбелл откинулся на стуле и широко улыбнулся:

– Давайте его сюда.

26 июня 1887 года, воскресенье

Статья в «Сандей Таймс»

– «Пока вся Британская империя ликовала, празднуя пятидесятилетие восшествия на престол нашей королевы, Департамент уголовных расследований Скотланд-Ярда не дремал. Всего за несколько дней была раскрыто жестокое и весьма запутанное преступление, жертвами которого стали три человека. В этой трагической истории тесно переплелись любовь и предательство, отчаяние и месть. Вашему покорному слуге довелось лично присутствовать на всех этапах расследования», – читал вслух сэр Уильям.

Пожилой джентльмен удобно расположился в гостиной на Гросвенор-стрит в любимом кресле со свежим номером газеты «Сандей Таймс», где была напечатана статья Д. Финнегана, специального репортера, под набранным крупным шрифтом заголовком: «Жестокая расплата». Патрисия слушала, устроившись рядом в уголке дивана.

– «Публика, которая собирается в зале суда Олд-Бейли, – продолжал сэр Уильям, – видит только конечный результат действий сыщика: преступник пойман и ожидает приговора. Однако мало кто представляет, что этому финалу предшествует огромная, кропотливая работа, требующая терпения, сообразительности, физического и умственного напряжения, умения отделить ложь от правды. Порой сыщику приходится тратить время на проверку гипотез, которые, увы, в конце концов оказываются ложными. Он должен обладать терпением и тактом, чтобы выделить в сбивчивых показаниях свидетелей главное, вовремя задать нужный вопрос, сделать выводы, разгадать мотивы, которые движут людьми. Крайне важно также понять личность преступника и предугадать его следующий шаг. Очевидно, на это способны немногие. С одним из таких замечательных профессионалов – инспектором уголовной полиции – вашему покорному слуге посчастливилось провести достаточно времени, чтобы оценить его несомненные достоинства». Хм, наш общий знакомый весьма красноречив и на фимиам не скупится, – насмешливо заметил пожилой джентльмен. – Интересно, читает ли сейчас это инспектор Найт? И краснеет ли он?

– Конечно, краснеет! – ворчливым тоном отозвалась его племянница. – От удовольствия!

Сэр Уильям вернулся к чтению:

– «Вчера состоялся коронерский суд, на котором было вынесено решение о виновности подсудимой, после чего дело передали в Олд-Бейли. Ввиду деликатности ситуации – расследование проходило в дни празднования Золотого юбилея – заседание проходило при закрытых дверях. Однако автору статьи было позволено там присутствовать. Было бы неэтично раскрывать все подробности дела и называть подлинные имена действующих лиц до того, как суд присяжных вынесет приговор. Сейчас газета вправе изложить лишь основные факты, а главная цель настоящей статьи – показать, каким образом инспектору удалось раскрыть преступление, шаг за шагом проследить ход его мысли.

Итак, приступим. В одной из лондонских больниц при загадочных обстоятельствах умирает врач – молодой, подающий надежды Икс. Выясняется, что он был отравлен стрихнином, добавленным в кофе, а именно – в черный кофе без сахара, где чрезвычайно горький привкус яда практически незаметен. Получается, что преступник знал об этом свойстве яда, равно как и о привычке покойного пить именно такой кофе. В том, что это убийство, сомнений нет: у Икса не было причин для самоубийства, да к тому же он, как врач, вряд ли бы решил покончить с собой столь мучительным способом. Кто же его отравил? Кто-то из недовольных пациентов? Из его знакомых вне больницы? Или же один из тех, кто работал вместе с ним: врач, медсестра, санитар, уборщица? Каков был мотив убийцы? У Икса не было ни врагов, ни даже завистников. Рассматривается и такое предположение: Икс стал свидетелем чьей-то преступной деятельности и его убрали с дороги. После тщательного рассмотрения эта гипотеза отброшена как несостоятельная. Инспектор сосредотачивается на личных взаимоотношениях покойного с его окружением. (Здесь мы также опустим некоторые подробности, дабы не скомпрометировать невиновных.) Тем временем преступник продолжает свое черное дело. Через день – еще одно ужасное происшествие: жертва – медицинская сестра. И снова причина смерти – стрихнин в кофе. Но и на этом преступник не останавливается: на следующий день тем же способом отравлен еще один врач – Игрек. К счастью, помощь поспевает вовремя и его удается спасти.

Вскоре выясняется: в отделении больницы, где происходят отравления, пропали – или, что несомненно, украдены преступником – четыре флакона нитрата стрихнина. Инспектор уверен: Игрек пытался назвать ему имя убийцы. Он дожидается, когда состояние несчастного улучшится, но тут на жизнь Игрека вновь совершается покушение: на этот раз обессиленному человеку с помощью шприца вводят огромную дозу хинина. Инспектору становится ясно: преступник работает в том же отделении, что и его жертвы, он обладает медицинскими навыками и за что-то ненавидит докторов Икса и Игрека и медсестру. В то же время все, с кем говорил инспектор, в один голос утверждают: здесь все доверяют друг другу. Положение кажется безнадежным: получается, что подозревать можно всех – и никого! И все-таки ум, терпение, настойчивость и интуиция, присущие инспектору, приводят его к разгадке. В результате его неустанной работы всплывает история двухгодичной давности, которая помогает понять, кто и за что столь безжалостно и хладнокровно отправил на тот свет двух человек и превратил в калеку третьего. Инспектор понимает, что преступником двигала месть, и блестяще вычисляет его.

Думаю, публика в Олд-Бейли будет поражена, увидев на скамье подсудимых хрупкую, болезненного вида женщину. Назовем ее Зет. Сейчас ее продолжают допрашивать, и она ровным, бесцветным голосом откровенно рассказывает, что заставило ее совершить столь чудовищные преступления. Вины своей при этом она не чувствует и считает, что поступила по справедливости. Она сожалеет лишь о том, что ей не удалось довести задуманное до конца: ведь доктор Игрек жив, хотя и, скорее всего, останется инвалидом.

Вот вкратце ее история. Зет, привлекательная молодая женщина, вышла замуж по любви. Заработки ее супруга были невелики, и она начала учиться на медсестру. Оба мечтали о ребенке. К сожалению, сама женщина не могла иметь детей, и супруги усыновили малыша из приюта. Приемного сына она просто боготворила! Увы, два года назад случилось несчастье. Мальчику понадобилась медицинская помощь, и мать обратилась в ту же больницу, где сама училась и работала. Во время приема возникла необходимость вколоть ребенку успокоительное. По какой-то причине он не перенес этого безвредного укола и, несмотря на все усилия двух врачей – Икса и Игрека – и медсестры, скончался у них на руках. Роковое стечение обстоятельств, которое невозможно было предугадать! После случившегося супруг ушел от убитой горем матери к другой женщине.

Смерть обожаемого ребенка, предательство любимого мужа – неудивительно, что несчастная женщина едва не лишилась рассудка. Долгое время она сторонилась людей и практически не выходила из дома, вся во власти своих страданий. Затем в ее сознании произошел перелом: она решила, что должна отомстить тем, кто убил – как он считала – ее ребенка и разрушил ее жизнь. Но не просто отомстить, а уничтожить их физически.

И вот Зет под девичьей фамилией устраивается уборщицей в ту самую больницу. Там она целый год готовится к преступлению, и ее план продуман во всех мелочах. Читатель удивится: неужели за этот год ее никто не узнал? Ответ: нет. Страшный удар судьбы превратил здоровую, полную жизни молодую женщину в седое изможденное существо, практически в старуху; узнать ее было невозможно. При своей работе она может беспрепятственно входить в любые помещения больницы, изучать распорядок и привычки своих будущих жертв: Икса, Игрека и медсестры. На всякий случай она делает дубликаты ключей от кабинетов Икса и Игрека, а главное – читает в библиотеке книги о действии различных лекарств. Затем она крадет четыре флакона с нитратом стрихнина и прячет их в своей каморке со швабрами и ведрами. Кому же предназначался четвертый флакон? – спросит читатель и, наверное, догадается: ей самой. Да, завершив свою жестокую миссию, Зет собирается покончить с собой.

Первые два убийства она совершает в соответствии со своим планом. Однако третьему невольно препятствует особа, не имеющая отношения к больнице: назовем ее – Очаровательная Мисс, коротко – Мисс О». – Сэр Уильям насмешливо хмыкнул: – Представить не могу, кто бы это мог быть?

Патрисия фыркнула, чтобы скрыть смущение.

– «Ее неожиданное появление в больнице не позволяет Игреку допить чашку отравленного кофе до конца, и полученная им доза яда оказывается не смертельной».

– Мистер Финнеган неточен, – заметила девушка: – мы с тобой пришли тогда на прием вместе.

– Вероятно, я не настолько очарователен, чтобы попасть на страницы «Сандей Таймс», – усмехнулся ее дядя. – «… оказывается не смертельной. Это становится известно инспектору. Зет также случайно узнает об этом. Одержимая своим замыслом, она предпринимает вторую попытку. На этот раз у нее нет возможности взять из каморки стрихнин, и она использует то, что находит в кабинете Игрека: хинин. Будучи по сути медицинской сестрой, Зет умеет обращаться со шприцем и легко делает инъекцию. Однако и эта попытка не удается: доктор Игрек вновь остается жив. Кроме того, Зет вскоре узнает, что сразу после этого очередного покушения ее видела Мисс О. Зет понимает: если об этом станет известно инспектору, тот может ее заподозрить и тогда ее цель не будет достигнута. Тогда Зет решает: последний оставшийся у нее флакон яда достанется Мисс О. Расправившись с ней, Зет сможет завершить свою миссию и затем уйдет из жизни, бросившись с моста.

Опасения Зет оказываются не напрасными: инспектор действительно уже знает, что Мисс О видела Зет. Он понимает важность этого эпизода, после того как слышит историю гибели мальчика и вычисляет личность отравителя. Он осознает также, что ни в чем не повинной Мисс О грозит смертельная опасность.

Здесь мы подходим к кульминационному моменту расследования: поимке преступника с поличным. Благодаря случайному – или счастливому? – стечению обстоятельств вашему покорному слуге довелось при этом присутствовать и даже участвовать».

– Представляю, как скрипит зубами инспектор, если читает сейчас эти строки! – мстительно заметила Патрисия.

– Я бы на его месте еще и топал ногами, – отозвался ее дядя. – При одном воспоминании мне хочется делать и то, и другое!

– Ты еще не застал того, как он на меня кричал! – с обидой сказала девушка. – А бедного мистера Финнегана вообще чуть не убил!

– А следовало бы, – холодно произнес сэр Уильям. – И ты свое заслужила: поддаться на такую явную провокацию, обмануть меня и ни слова не сказать инспектору! А если бы мы с ним опоздали?!

– Ох, дядя, я все осознала, прости, прости!

Сэр Уильям не стал развивать эту тему: у него уже состоялся с племянницей серьезный разговор, и девушка обещала отныне быть тише воды, ниже травы.

– Читать дальше?

– Да, пожалуйста.

– Собственно, уже почти конец. «Зет хитростью заманивает ничего не подозревающих Мисс О и вашего покорного слугу в ловушку. Место встречи выбрано не случайно: совсем рядом проходит праздничная процессия, и Зет рассчитывает незаметно осуществить свой коварный замысел, когда всеобщее внимание будет привлечено к королевскому кортежу.

Не желая испытывать терпение читателя, скажу: в самый последний момент доблестный инспектор спас жизнь Мисс О и арестовал Зет. Теперь отравительницу ждет суд. На процессе выявятся новые подробности, о которых сейчас газета вынуждена молчать.

Кто же такая эта Зет? Чудовище, жестокое и мстительное от природы? Или мать, чей рассудок помутился от горя? Присяжным предстоит принять нелегкое решение».

Перевернув страницу, сэр Уильям прочел благодарственное послание королевы Виктории своим подданным, затем аккуратно сложил газету и завел разговор о погоде.

После прочтения статьи сэр Уильям счел полицейскую тему на сегодня исчерпанной. Он не собирался больше к ней возвращаться, однако ему пришлось: вечером, когда они с Патрисией спустились в гостиную, дворецкий Миллер передал ему письмо.

– Посыльный только что доставил, сэр, – сообщил он и добавил с торжественным видом: – Обед будет подан через десять минут.

Пожилой джентльмен достал из конверта небольшой листок бумаги, исписанный четким почерком, и удивленно поднял брови.

– Это от инспектора Найта, – сказал он. – Так… Он уверен, что мы уже прочли эту кошмарную статью в «Сандей Таймс»…

Он замолчал, быстро дочитал короткий текст до конца и сложил записку. Патрисия, усиленно притворявшаяся, что ей совсем не любопытно, небрежно поинтересовалась:

– Ничего сногсшибательного?

– Ничего. Инспектор благодарит меня за то, что я поднял тот пузырек, который Барбара Купер попыталась выбросить. В нем оказались остатки нитрата стрихнина. Еще он сообщает важную вещь: у него имеются признательные показания и достаточно улик, чтобы передать дело в суд. Так что ему удалось добиться, чтобы нам с тобой не пришлось выступать на процессе. Это очень любезно с его стороны.

– А обо мне он упоминает? – с надеждой спросила девушка.

– Косвенно и во множественном числе – в компании со мной, – усмехнулся ее дядя и процитировал: – «Я настоял, чтобы вас обоих не привлекали в качестве свидетелей».

– Как хорошо! – разочарованно сказала Патрисия.

– Инспектор Найт – достойный молодой человек, – задумчиво произнес сэр Уильям, – он мне симпатичен. Однако его профессия и твоя… эээ… вездесущность в сочетании приводят к непредсказуемым и, увы, крайне неприятным последствиям. Поэтому мне бы хотелось, чтобы мы не встречались, когда он будет расследовать очередное преступление, или, по крайней мере, встретились очень нескоро.

– Ты можешь не тревожиться по этому поводу, дядя, – ровным тоном пообещала девушка. – Мы с инспектором поклялись друг другу не встречаться больше никогда.

* * *

Примечания

1

«Сандей Таймс» – воскресная газета Соединенного Королевства. Издается с 1821-го года.

2

«Динамитная война» 1881–1885-х годов – по сути, террористические акты с подрывом бомб, осуществленные ирландскими националистическими организациями.

3

Описываемые подробности взрыва в Скотланд-Ярде – исторический факт.

4

Джеймс Монро – реальное историческое лицо, британский юрист; в описываемое время – глава Департамента уголовных расследований Скотланд-Ярда. Предотвращение взрыва Вестминстерского аббатства во время благодарственной службы – исторический факт.

5

Пороховой заговор 1605-го года – попытка покушения на жизнь английского короля Якова I. Тогда заговорщики планировали взорвать здание парламента.

6

Центральный мясной рынок в лондонском районе Смитфилд – самый крупный и самый старый оптовый мясной рынок в Великобритании, существует с X века.

7

Олд-Бейли – традиционное название центрального уголовного суда Англии и Уэльса.

8

Школа Слейда – школа изящных искусств при Университетском колледже Лондона. Основана в 1871-м году на средства английского юриста и филантропа Феликса Слейда. Одно из первых высших учебных заведений Великобритании, где студенты мужского и женского пола обучались совместно.

9

Больница Святого Варфоломея – старейшая больница Лондона. Основана в 1123-м году. Расположена в районе Смитфилд.

10

«Природа» – британский журнал, один из самых старых и авторитетных общенаучных журналов мира. Издается с 1869-го года.

11

Эжен Франсуа Видок – французский преступник, ставший «отцом» уголовного розыска. В 1811-м году сформировал особую бригаду из бывших уголовников – «Сюрте». Идеи и методы Видока изучала полиция многих стран мира, в том числе Скотланд-Ярд. Фрэнсис Гальтон (Великобритания), Альфонс Бертильон (Франция), Пауль Иоганн Ансельм фон Фейербах (Германия), Людвиг фон Ягеманн (Баден) – ученые, которые в конце XIX – начале XX веков внесли существенный вклад в развитие криминалистики и уголовного права.

12

Коронер – чиновник, расследующий смерти при необычных обстоятельствах. Его задача – установить причину смерти. Если смерть признается насильственной, дело получает дальнейший ход и рассматривается в традиционном суде.

13

Независимое медицинское сообщество Великобритании, его возникновение относится к XVIII веку; точное название в описываемое время – Королевское медицинское и хирургическое общество Лондона.

14

VR – от Victoria Regina, латинской формы обращения к королевам по имени Виктория.

15

Исторический факт. Акр Дьявола действительно был одним из самых неблагополучных районов Лондона XIX века.

16

Джозеф Листер – английский хирург и ученый, создатель хирургической антисептики.

17

Доктор Финдли имеет в виду картину каталонского художника XV века Хайме Уге.

18

Первые в мире успешные трансплантации органов человеку были осуществлены в 1950–1960-е годы.

19

Первая женщина была официально нанята на работу в Столичной полиции в 1883-м году.

20

Харли-стрит – улица в центре Лондона, где с XIX века обосновались частные врачи. Считалась престижным местом – как для самих врачей, так и для пациентов, которые к ним обращались.

21

«Либертиз» – крупный элитный магазин в Лондоне (ткани, одежда, мебель, предметы искусства), основан в 1875-м году.

22

«Раддигор» – комическая опера 1887-го года Артура Сеймура Салливана на либретто Уильяма Швенка Гилберта. Савой – театр Савой, открыт в 1881-году; первое в мире общественное здание, полностью освещенное электричеством.

23

Гагат – поделочный камень черного или коричнево-черного цвета, традиционный в викторианскую эпоху материал для изготовления траурных украшений.

24

Британская компания по производству кондитерских изделий «Кэдбери» основана в 1824-м году.

25

Школа для девочек в Челтенхеме – школа-интернат для девочек в возрасте от 11 до 18 лет в Челтенхеме, графство Глостершир; основана в 1853-м году.

26

Чезаре Ломброзо – итальянский психиатр, основоположник криминальной антропологии, автор идеи о прирожденном преступнике.

27

Парацельс – швейцарский алхимик, врач, философ, естествоиспытатель эпохи Возрождения; считается предтечей современной фармакологии.

28

Арка Веллингтона – триумфальная арка, возведенная в 1825-м году в ознаменование победы Великобритании в Наполеоновских войнах. Артур Уэлсли – 1-й герцог Веллингтон, британский полководец и государственный деятель, победитель битвы при Ватерлоо.

29

Габет – изобретенное в середине XIX века устройство для варки кофе, состоящее из двух сообщающихся между собой сифонов и спиртовой горелки.

30

Этель Гордон Мэнсон, в замужестве миссис Бедфорд Фенвик – реальное историческое лицо, британская медсестра, сыгравшая важную роль в истории сестринского дела в Соединенном Королевстве.

31

Уже через несколько месяцев миссис Бедфорд Фенвик собрала у себя в гостиной главных медсестер и врачей из разных больниц, и именно там и тогда была основана Королевская британская ассоциация медсестер.

32

Тексты объявлений не придуманы автором. Это буквальное (за исключением названий улиц) воспроизведение газетных объявлений 1852-го года, связанных, правда, с печальным событием – похоронами герцога Веллингтона.

33

Догкарт – легкий экипаж, снабженный специально оборудованным ящиком для перевозки охотничьих собак. Сиденья в нем располагаются спинками друг к другу.

34

Шествие, как отметил наблюдавший его Марк Твен, «растянулось до предела видимости в обе стороны».

35

Джозеф Белл – реальное историческое лицо, британский врач-хирург, профессор Эдинбургского университета. Прототип Шерлока Холмса.

Content

Ольга Авдеенко
Чашечку кофе, доктор?

Примечания