Яся Белая

Монстр под алыми парусами

Young Adult. Зов другого мира. Молодежное фэнтези

Иллюстрация на обложке Grom

Иллюстрация на форзаце ZAPilim

© Яся Белая, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пролог

Алый

Девочка лет пяти, громко смеясь, бежала за красивой маленькой яхтой – белоснежной, с алыми парусами, – которую уносил ручей. Течение становилось все быстрее, а тропинка, что стелилась под ноги малышке, – все труднее. Девочке приходилось то огибать большие шершавые камни, то спасаться от колючих кустов, так и норовивших ухватить ее за подол. Маленькая бегунья в ярко-красной юбочке и белых ботиночках, нарядная и ухоженная, и сама напоминала уносимую ручьем яхту. И вовсе не потому, что родители ее были богачами. Вовсе нет. Просто ее мать, Мэри Лонгрен, слыла лучшей швеей на сотни миль. Модницы из окрестных городов приезжали к ней в своих роскошных экипажах, только бы Мэри взялась шить одежду для них. Говорили, что любой предмет женского туалета, даже самый тоненький поясок, созданный Мэри, приносил удачу в любви и делал свою обладательницу неотразимой. Сегодня, наряжая дочь в новую юбочку, пошитую из остатков шелка от платья какой-то важной дамы, матушка строго-настрого наказала малышке не шалить и не изорвать обновку прежде, чем наступит вечер.

– Одежда на тебе прямо горит, маленькая ты непоседа! – Мэри Лонгрен погрозила ей пальцем, с которого так и не сняла наперсток. Девочка подумала, что мамин палец будто в шапочке, и звонко рассмеялась. Молодая женщина обняла дочку, потрепала по русым волосенкам, чмокнула в щеку и сказала: – Беги к папе. У него тоже есть для тебя подарок.

Девочка пришла к отцу, и он вручил ей ту самую яхту, которую сейчас уносил ручей…

– Ой… – Задумавшись о родителях, девочка не заметила, как ручеек резко свернул и направился в сторону рощи. Последний раз полыхнув ярким факелом на солнце, маленькая яхта качнулась, накренилась на повороте и… исчезла в зарослях.

Девочка застыла. Одной идти в рощу было страшновато. С мамой и папой, держа обоих за руки, она не раз ходила туда на пикник. Но самой…

– Не пойдешь – твоя яхта уплывет… Навсегда… – Казалось, сам ветер шепнул ей это в уши. И девочка решилась: в конце концов, что может ей грозить в этой роще?! К тому же она уже слишком большая, чтобы верить в злых фейри, которые похищают детей. И малышка шагнула под сень деревьев.

Яхты уже нигде не было видно.

Сжав кулачки и зажмурившись, чтобы не расплакаться, девочка перевела дыхание. Потом распахнула глаза и огляделась вокруг. Ручей убегал дальше, туда, где тень от деревьев становилась еще гуще.

«Делать нечего, – подумала девочка, – надо идти».

Она шла и шла по берегу ручья, а тот бежал и бежал вперед. И о чем-то деловито журчал, будто рассказывал свою историю. Малышка даже, казалось, понимала его – она кивала и отвечала ему.

Ручеек не подвел – деревья поредели, сам он истончился и привел ее на залитую солнцем поляну, где девочка наконец-то увидела свою яхту. Та упиралась в башмак. А башмак перегораживал ручей, будто дамба…

Девочка хотела схватить отцовский подарок и скорее вернуться назад – ведь скоро начнет темнеть.

Но владелец башмака – старомодного и местами даже драного – оказался проворней: он наклонился и поднял яхту.

– Отдай, отдай! Это моя! Мне папа сделал! – потребовала девочка. На глазах наворачивались слезы обиды: она же нашла ее, столько бежала, а он первый поднял!

– Конечно, отдам, – мягко проговорил незнакомец, – а еще расскажу историю. Ты любишь их слушать?

Девочка кивнула: истории она и вправду любила.

Незнакомец присел на пень у ручья и похлопал рукой по замшелому камню рядом. Тот так и манил присесть, из-за мха казался затянутым мягким зеленым бархатом. Девочка уселась, расправила алую юбочку и пытливо уставилась на незнакомца.

Он не был стар, хотя волосы ему словно припорошило мукой. И ресницы. И брови. А глаза… Вот они – старые, и наверняка многое повидали. Вон в уголках даже залегли морщинки, а морщинки есть только у старых людей. Это девочка знала. А вот их цвет она не могла уловить – глаза незнакомца переливались, как море в погожий день.

– Как тебя зовут? – спросил он, чуть склоняясь к ней. Яхту он по-прежнему держал в руках.

– Ассоль, – ответила девочка. – Это мама меня так назвала.

– Красивое имя, – улыбнулся незнакомец, – достойное принцессы.

– Принцессы? – Девочка задумалась, а потом помотала головой. – Нет, мой папа – простой моряк. Он ловит рыбу и смотрит за маяком. А мама – шьет. Она сшила мне эту юбочку. – Девочка любовно провела по мягкой ткани ладошкой. Склонила голову к плечу, улыбнулась и спросила: – А тебя как зовут?

– Сказочник.

– Что это за имя такое? – удивилась маленькая Ассоль и замахала на него руками. – Взрослых обычно зовут важно: Мэри или Питер. Никому бы и в голову не пришло назваться Сказочником. – Она хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

– Ну, вот такое у меня имя, – мягко возразил тот.

– А где ты живешь? – не унималась Ассоль.

– В Книге сказок, разумеется, – серьезно проговорил незнакомец, и только теперь девочка заметила, что у его ног лежит раскрытая книга. Будто и впрямь он оттуда вышел.

Ассоль рассмеялась вновь.

– Ты такой большой, но забавный. Люди не живут в книгах, они живут в домах.

– Все правильно, дитя мое, – он потрепал девчушку по волосам, – ведь книги тоже живут в домах.

– Неужели? – Глазенки Ассоль стали совсем круглыми: – Есть дома для книг?

– Ну, конечно, – улыбнулся Сказочник, – они называются библиотеками. Там живет много-много самых разных книг.

Ассоль захлопала в ладоши и воскликнула:

– Какой славный дом! Я бы обязательно хотела в таком жить!

– Будешь! – уверенно ответил Сказочник. – Вообще все, о чем ты мечтаешь, обязательно сбудется, запомни это, Ассоль.

– Правда-правда? – Девочка с надеждой заглянула ему в лицо: – Ты не обманываешь?

– Правда, – кивнул он. – Твоя история обязательно сбудется. Помнишь, я собирался рассказать ее тебе?

– Да-да, рассказывай! – поторопила Ассоль, ей уже не терпелось услышать. Ведь никогда прежде она не слышала историй про себя.

– В тот год, когда ты встретишь свое восемнадцатое лето, в порт Каперны зайдет корабль, точно такой, как этот. – Сказочник кивнул на игрушку, и Ассоль, внимательно и с открытым ртом слушавшая его, захлопала в ладоши. – На том корабле явится за тобой прекрасный принц и увезет тебя с собой в сказочную страну.

– Ах! – воскликнула девочка, в ее глазах светилась чистая, абсолютная вера. – Как чудесно! Значит, корабль тоже вырастет?

– Конечно, как и ты. Большим девочкам – большие корабли.

– А принц? Он будет хорошим?

– Самым лучшим! Его будут звать Артур Грэй.

– Как здорово! Благородный капитан Грэй! Я стану его очень-очень любить!

– Он тоже будет тебя любить, вы поженитесь и будете счастливы и проживете долгую жизнь!

– Ура-ура-ура! – Девочка соскочила с камня и закружилась, запрыгала, завертелась юлой. А потом живое личико малышки окрасило любопытство, щедро сдобренное недоверием. – Откуда ты все это знаешь?

Сказочник улыбнулся, с удовольствием наблюдая эти милые метаморфозы.

– Из книги, – сказал он, ловя и обнимая попрыгунью, – а что написано на бумаге – истина. Значит, все так и будет.

В глаза Ассоль вновь вернулся восторг. Книги теперь казались ей самой чудесной вещью на свете.

– А у тебя много книг? – спросила девочка, ей было необычайно важно знать ответ.

– Очень, хватит на две человеческие жизни, – признался Сказочник, чуть дразня ее.

– И что же, это все истории про меня? – Она приложила пальчик к губам.

– Нет, они про разных людей. Про всех на свете.

– И где же ты хранишь такую гору книг? – полюбопытствовала девочка, снова усаживаясь рядом, но яхту на всякий случай поставила подальше, чтобы странный человек вновь не забрал ее забаву.

– В библиотеке. Я же тебе сказал, что у книг тоже есть дома, – честно признался Сказочник, любуясь девочкой и ее невинным собственничеством. – В моем целых два этажа.

– Ого! – восхитилась она. – А мне можно прийти?

– Разумеется, юная леди. Не можно, а нужно.

– Только я совсем-совсем не умею читать, – опечалилась малышка.

Сказочник по-доброму усмехнулся:

– А вот это как раз поправимо. Приходи завтра, будем осваивать грамоту и читать истории. Принцам, которые водят волшебные корабли, по нраву начитанные и образованные барышни.

– Но зачем принцу брать меня в жены? – чуть надула губки Ассоль. – Я ведь не принцесса, а дочь рыбака, – вздохнула она.

– Даже не сомневайся. – Сказочник ласково щелкнул ее по носу. – Ведь если чья-то история любви попала в Книгу сказок, значит, эти двое предначертаны друг другу…

– Пред… наче… – У Ассоль так и не получилось выговорить длинное и непонятное ей слово.

– Поймешь потом, – с улыбкой проговорил Сказочник, посмотрел на малышку с нежностью, будто она и впрямь была его творением, словно он сам только что ее сочинил, и поднялся: – Мне пора, да и тебе тоже.

Он взмахнул рукой, и Книга сказок, лежавшая рядом на траве, тоже будто вскочила. Встала вертикально, затрепетала страничками и… начала расти. Выше-выше-выше… Почти до деревьев… А потом обложка ее засветилась и слегка приоткрылась, как… дверь! Пригласила внутрь, в историю.

Сказочник оглянулся на Ассоль:

– Ну, прощай, маленькая принцесса.

– Мы еще увидимся? – Ей почему-то стало так грустно. Словно он уйдет сейчас и заберет с собой все сказки мира, унесет все истории.

– Да, и совсем скоро, – заверил Сказочник и ушел в книгу. Раз – и исчез. А книга стала обычной, уменьшилась, упала наземь и замерла.

Ассоль опасливо подошла к ней, подняла, но не заметила ничего удивительного, пожала плечиками, повертела, отряхнула и сказала:

– Идем домой, и впрямь ведь пора.

Она сунула книгу под мышку, взяла в руки маленькую яхту и пошла вверх вдоль ручья…

Домой она вернулась, когда солнце уже нырнуло в море по самую макушку и готовилось вот-вот спрятаться совсем…

– Мама! Папа! – закричала с порога девочка, входя в маленькое жилище Лонгренов. – Скорее сюда! Я вам такое… – Но радость ее сникла, как и голос, – на крики девочки никто не пришел. В их крохотной квартирке, расположенной прямо внутри маяка, стояла неприятная тишина.

– Мам… Мамочка… – Ассоль бросила книгу на пол, туда же полетела и ненужная теперь яхта… Девочка побежала наверх, туда, где была мамина комната: Мэри часто шила там, сидя у окна.

Но в этот раз в комнате никого не оказалось.

Ассоль обежала все вокруг, но так и не нашла Мэри Лонгрен. Зато, выскочив на задний двор, обнаружила отца. Лонгрен сидел, повесив голову и безвольно уронив свои большие натруженные руки. Его широкие плечи, которые, казалось, способны выдержать любой груз, сейчас вздрагивали. Он выглядел каким-то непривычно жалким и потерянным…

– Папа! – Ассоль кинулась к нему: – Мама! Мамочка! Я не нашла ее…

Лонгрен сгреб малышку в могучие объятия и прижал к груди:

– Прости… – задыхаясь, проговорил он, – Мэри… Она…

– Мама… ушла? – с горечью и удивлением спросила Ассоль.

– Да, – выдохнул отец и, словно эхо в горах, повторил: – Ушла…

– Далеко? Скоро вернется?.. Ну, скажи же! – уже со слезами в голосе прокричала девочка.

Но отец больше ничего не ответил, сколько дочь ни теребила его.

Так Ассоль потеряла маму, но получила мечту.

Пролог

Серый

Женщина упрямо толкала тачку, полную свежих цветов. Ничто не могло испортить ее прекрасного настроения. Ни густой туман, который стелился сегодня подозрительно низко. Ни дорога, забиравшая круто вверх, из-за чего тачка так и норовила сверзиться и растерять весь свой ароматный груз. Ни предсказание, сделанное накануне магом-хранителем их городка: что, мол, сегодня самый неблагоприятный день для новых начинаний… Нет-нет, все это чушь и пустяки. Сегодня – лучший день, и ничто его не испортит.

Так говорила Дора Курт, сильнее налегая животом на ручку тачки. Она столько лет об этом мечтала! Шутка ли дело – собственный цветочный магазин! Разумеется, не магазин, тут она преувеличила, скорее, лавчонка, закуток. Но зато на Главной Торговой улице. Это ли не счастье? Да и место проходное – напротив ателье, а рядом лавка румян. А где платья и румяна, там и цветы, ясное дело.

Дорога подкинула ей новый сюрприз – резкий поворот. Пройдя его, Дора Курт поняла, что очень устала. Решила передохнуть. Подперла тачку камнем, чтобы та, не приведи Высшие Силы, не укатилась вниз, а сама присела на придорожный валун, не заботясь о том, что может испачкать новую темно-синюю юбку. Стянула чепец, который давеча с таким тщанием крахмалила, утерла лицо и… все-таки приуныла. Не рассчитала она сил: сможет ли с тележкой в любую погоду проходить десять миль по такой-то тропе? А зимой, когда снег да мороз? Она же не цветы привезет – ледышки! Видела, как цветочники побогаче покупают себе у магов-хранителей защитные амулеты, те сохраняют их хрупкий товар свежим в любую погоду. Только где ей взять денег на такую роскошь? Она все до копейки отдала за аренду лавчонки. Подумала так и разозлилась на себя: нельзя киснуть в такой день! Нытьем недолго и удачу спугнуть, она девка капризная.

Доре Курт показалось, что природа, будто посочувствовав ей, добавила в окружающий пейзаж еще серого и сильнее загустила туман. Чудилось, протяни руку – и отхватишь кусок, будто от ватного кома. Даже дышать стало тяжелее, и запах, тяжелый, сладковатый, но не цветочный, забивался в ноздри. Сами же ее детушки — так Дора любовно называла свои цветочки – тоже будто посерели и начали никнуть.

Нет-нет, только не это! Не хватало еще товар загубить своим унынием! Она не будет сдаваться! Не посмеет!

И, натянуто улыбнувшись, Дора запела – голос у нее был никудышный, и слуха совсем не имелось, но здесь не было никого, кроме нее да тачки с цветами, можно и поупражняться в вокале:

Много вырастила роз,

Им таскала я навоз.

Посмотрите, каковы

Вымахали мальвы…

На том и замолчала. Не шли слова, не складывались. Хотя раньше, когда полола свои грядки, песенки рождались легко и так же легко забывались. Ветер подхватывал их и уносил прочь вместе с облетающими лепестками цветов.

Но сегодня не пелось. Дурное предчувствие все-таки пробралось внутрь, как густая тьма просачивается даже в самую крохотную щель, и теперь терзало и тревожило. Давило сердце, бередило душу.

Дора Курт решительно поднялась: так не пойдет! Будет сидеть здесь – совсем раскиснет. Схватила тачку и двинулась дальше – осталось каких-то две мили преодолеть, и ее заветная мечта станет явью.

Чтобы не терзаться раздумьями, цветочница всю дорогу пыталась сложить песенку, но та упорно разваливалась, не ладилась, как некогда ее первый букет… Однако эти попытки сочинительства все-таки слегка успокоили ее суматошные невеселые мысли, и на брусчатку Главной Торговой улицы Дора Курт вырулила уже относительно бодрой и готовой к свершениям.

Обычно шумная, полная суеты, сейчас Главная Торговая улица была пустынной. Она застыла, замоталась в ватное одеяло тумана и дремала. Гулкий стук Дориных деревянных башмаков и скрип колес ее тачки разносились вокруг далеко и звучали раскатисто. Казалось, не одна цветочница шествовала мимо лавок и магазинчиков, а целый отряд.

«Странное дело, – подумалось Доре Курт, – торговцы – народ ранний. Любят приговаривать, мол, кто рано встает, тому и Высшие Силы подают. Что же теперь? Неужели все послушались этого шарлатана мага-хранителя? Не может такого быть! Как же выгода и барыши? Какой торгаш от них откажется, поверив предсказанию?»

– Глупцы! – фыркнула Дора и покатила тачку дальше. Туда, где уже виднелась вывеска ее цветочного… Только вот сейчас, сквозь занавес тумана, она казалась блеклой и невзрачной. Буквы плясали, как пьяные матросы. Краска потускнела всего за ночь.

Нет, решено, сегодня же, распродав товар, закажет новую! Эта никуда не годится!

Остановившись напротив двери арендованной лавки, Дора Курт запустила руку в карман передника и достала ключ. Ее немного потряхивало от волнения.

Сейчас-сейчас-сейчас…

– Цветы… – раздалось сзади.

Женщина вздрогнула всем своим полным телом и обернулась. Возле тачки стоял высокий тощий мужчина. Глаза его были мутными и неживыми. Его качало, как траву на ветру. Но вот только ветра-то как раз и не было. Только туман подползал все ближе, становился вязким, поблескивал, будто кто-то кинул в него волшебную пыльцу с крыльев фей.

Откуда взялся незнакомец? Казалось, сам туман исторг его из своих недр и оставил здесь.

Дору продрало холодом вдоль позвоночника.

Послали же Высшие Силы первого клиента! Но ей выбирать не приходится – каждый важен. Вдруг это гуляка муж возвращается под утро, вот и решил цветочков взять, чтобы задобрить жену.

Дора Курт натянула на лицо приветливую улыбку и поспешила к незнакомцу.

– Что-то приглянулось? – поинтересовалась она, мужчина не ответил, только начал дрожать. Эх, перебрал бедняга. Но не ее дело, надо скорее от него отделаться. Поэтому она защебетала еще слаще: – Взгляните на эти розы, они чисты и белоснежны, как фата невесты. А эти ромашки? Хоть и просты собой, но веселы и улыбчивы. А фиалки… Вы только понюхайте! Какой аромат! – Она хотела уж было протянуть букетик мужчине, но того затрясло, словно у него случился припадок, и человеческое обличье начало с него слезать клочьями, как старая краска…

В этот момент на городок наползла пузатая свинцовая туча, и цвета без того хмурого утра выцвели окончательно.

– Ой, мамочки! – тихо воскликнула Дора Курт, роняя фиалки и отступая назад.

Она задела тачку, та перевернулась, цветы полетели прямо на брусчатку…

– При… гля… ну… лось… – с трудом произнесло существо, стоявшее перед ней. – Тво… я… ме… чта…

Тварь двинулась на нее, безжалостно топча и уничтожая нежные цветы.

Но Доре Курт было не до них. Она только пятилась и пятилась, пока не споткнулась, не упала и не поползла спиной вперед, неуклюже, по-крабьи…

– Ой, мамочка, – причитала она. – Спаси, родненькая. Сохрани…

Когда спина уперлась в дощатую дверь, женщина поняла – отступать больше некуда. А тварь надвигалась – студенистая, склизкая, дрожащая, как желе.

Ближе и ближе…

И пахла удушливо-сладко…

Дора Курт закашлялась.

Но когда из тела адского создания выстрелило щупальце и устремилось к ней, женщина все-таки закричала – истошно, отчаянно, предсмертно…

Вот тогда-то окна-двери стали распахиваться, и на улицах появились люди.

Они заспешили на крик, но, конечно же, не успели. Увидели лишь перевернутую тачку, разметанные цветы и Дору Курт, лежащую на земле в неестественной позе, с открытым ртом и распахнутыми стеклянными глазами. Она смотрела вверх, туда, где стоял, чуть склонившись, человек в длинном черном плаще с серебристой искрой.

На голоса и шаги горожан он обернулся, и все замерли, парализованные его взглядом… Вокруг юноши – а незнакомец был еще очень молод – извивались длинные полупрозрачные серые осьминожьи щупальца. А в светлых глазах, будто мушка в янтаре, застыла Дора Курт…

Тринадцать лет спустя после событий, описанных в прологах

Глава 1

Алая

Первый паромобиль в Каперне появился у старейшины Вика Броди. Сверкающий медными боками, он стоял у ратуши, привлекая зевак. Их скопилось немало: и дети, и взрослые, и старики, – все собрались поглазеть на диковинку. Водитель, дородный, усатый, в начищенной бронзовой кирасе, прохаживался рядом, чутко следя за тем, чтобы любопытствующие не повредили чего в такой дорогой вещи. Над главной площадью поселения стоял гул, будто сюда слетелась добрая сотня обезумевших диких пчел…

Лишь Ассоль не интересовалась происходящим. Она зябко куталась в старенькую материну шаль и переступала с ноги на ногу. Лето уже умирало, и утра становились промозглыми.

Девушка поглядывала на дверь ратуши, ожидая, когда же появится старейшина. Он был ей очень-очень нужен. Но как же она станет пробираться через такую толпу? Хрупкая и тоненькая, Ассоль не обладала должными силой и напором. Наоборот, она предпочитала постоять в стороне, переждать, выбрать более подходящий момент. Но не сегодня, не тогда, когда забрали Лонгрена. Она должна поговорить со старейшиной, объяснить ему. Он поймет и отпустит отца. Ведь недаром же Вик Броди – самый главный в Каперне. Кто же выберет на такую должность плохого человека? Рисковать доверием людей он бы не стал, что бы ни говорил милый Эгль.

Наконец массивная дверь здания распахнулась и явила миру круглую, холеную фигуру старейшины с довольным лицом. Стоя на крыльце ратуши, он возвышался над всеми, как божество, как вершитель судеб. Старейшина улыбнулся и с любовью взглянул… на блестящую машину, что красовалась неподалеку. Да-да, Ассоль проследила за его взглядом. А люди? Их Вик Броди будто не видел. Так показалось ей. Но Ассоль тут же отогнала от себя дурные мысли: нет-нет, старейшина – хороший человек. Она верила в это.

Осмелев, девушка подошла ближе и окликнула старейшину.

– Господин… – произнесла и тут же осеклась.

Было слишком стыдно отвлекать, но она должна попытаться.

– Господин Броди, – проговорила уже четче, тот услышал, обернулся к ней. Круглое, как головка сыра, лицо расплылось в доброжелательной, почти нежной улыбке.

– А, малышка Ассоль, – сказал он довольно громко, и толпа переключилась с разглядывания паромобиля на их разговор, – должно быть, пришла просить за своего пройдоху отца?

Девушка помотала головой и приложила сжатую в кулак ладошку к груди.

– Отец не виноват, я сама видела все и могу доказать…

– Этой малахольной веры нет! – закричали собравшиеся.

– Дочь всегда будет защищать отца!

Ассоль поежилась: их с Лонгреном в Каперне не жаловали, и это еще мягко сказано.

Но Вик Броди неожиданно встал на ее сторону: он вскинул руку вверх и приказал всем замолчать.

– А ты, дитя, подойди. – Он поманил ее ближе: – Подойди, не бойся.

Ассоль направилась к нему, те люди, мимо которых ей доводилось проходить, отшатывались от нее, будто она была больна чем-то неприличным и очень заразным. Но девушка уже привыкла не обращать внимания на поведение односельчан и не осуждала их.

Она робко поднялась на пару ступеней и замерла перед Виком Броди, дрожа, как осенний, гонимый ветром листок.

Старейшина рассматривал ее слишком тщательно, будто товар выбирал.

– Скажи мне, дитя, тебе есть восемнадцать? – зачем-то спросил он.

– Д-да, – ответила она, – исполнилось третьего дня.

– Это хорошо, очень хорошо. – Старейшина огладил свою окладистую бородку. – Тогда мы совершим с тобой такой обмен: я сейчас отпущу твоего Лонгрена, а ты… Ты вечером придешь ко мне домой, хорошо?

Толпа вокруг загомонила, отпуская скабрезные шуточки.

– Но… – Ассоль непонимающе захлопала длинными ресницами. – Зачем?

Вокруг захохотали.

– Дура!

– За тем!

– Вот же святая простота!

Ассоль поежилась, но сказала себе, что не должна расстраиваться из-за этих смешков…

– Всем молчать! – гаркнул старейшина. – Наглецы! Да как вы смеете!

Водитель – тот, что имел пышные закрученные пшеничные усы и щеголял в кирасе, – окликнул двух констеблей, которые блюли общественное спокойствие, и сказал им разогнать зевак. Те кивнули и принялись за дело.

А Вик Броди спустился на ступеньку, приобнял Ассоль за плечи и проговорил:

– Малышка, я передумал. Зачем нам откладывать до вечера? Давай обсудим наше дело прямо сейчас.

Ассоль обрадовалась. Вот, он все-таки хороший! И от тех людей ее защитил…

Она радостно кивнула и сказала:

– Конечно… Конечно… Я для того и пришла.

Отступив в сторону, он пропустил ее вперед и обратился к своему секретарю – длинному, как жердь, в очках и с недовольным выражением лица:

– Смит, проводите барышню в мой кабинет и принесите чаю. Того, что мне недавно привезли в подарок.

Смит, одетый в серо-коричневое и похожий на высохший стручок фасоли, кивнул с таким видом, будто делал большое одолжение, и указал Ассоль в сторону лестницы.

Девушка послушно направилась туда.

Секретарь Смит открыл перед ней дверь и сказал, словно процедив каждое слово:

– Ждите здесь, барышня.

Сам же развернулся и вышел. Ассоль осталась мерить шагами комнату, заставленную массивной и некрасивой мебелью.

«Неуютно», – подумалось девушке.

Ей не хотелось здесь находиться. Она зябко обняла себя руками за плечи и так и не решилась сесть ни в одно из кресел. Заметила свое отражение в большой стеклянной двери одного из шкафов и вспыхнула от стыда. Пожалуй, ее платье слишком короткое. Приличная девушка не должна выставлять лодыжки напоказ. Но что поделать, ситец быстро изнашивался и легко рвался. Вот и приходилось обрезать обтрепанный подол и подшивать. А на новое платье денег не было. Впрочем, Ассоль это прежде совсем не беспокоило. Но сейчас стало неловко, что вот-вот войдет мужчина, будет говорить с ней и видеть ее ноги.

Вик Броди действительно скоро появился: довольный, разрумянившийся. За ним в кабинет вплыл Смит с подносом, на котором красовался изящный чайный набор с синим узором и золотой каймой.

– Прошу к столу, – гостеприимно предложил старейшина, – что же вы там топчетесь у двери, дитя мое!

Ассоль смущенно улыбнулась и поспешила сесть, чтобы спрятать под столом ноги.

Смит тактично оставил их, прикрыв за собой дверь.

– Итак, моя дорогая, вам, должно быть, интересно, зачем я позвал вас? – начал Вик Броди, беря чашку и наливая в нее ароматный чай. Отщипнул кусочек сахара, опустил в чай и протянул чашку Ассоль: – Угощайтесь. Бьюсь об заклад, вы давненько не пили такого славного чаю.

Она даже спорить не стала. Что там славного, она даже приличного не пила с тех пор, как ушла мама. Только травяные отвары из чабреца да мяты, которые пышно росли вокруг маяка. Поэтому сейчас, отхлебнув глоток, даже глаза прикрыла от удовольствия: до чего же вкусно!

Старейшина молчал и постукивал пальцами по столу.

Ассоль поставила чашку на стол и… растерялась. Кажется, ее о чем-то спросили, но, увлеченная чаепитием, она не сосредоточилась на вопросе и упустила его, как нерадивый рыбак рыбешку.

Сильнее закутавшись в шаль и опустив глаза, чтобы не выдать свою озадаченность, она стала быстро говорить о том, что ее волновало. При этом Ассоль отодвинула чашку подальше, не решаясь больше сделать и глотка:

– Лонгрен…[1] Он не виноват. Осветительные камни украли. Я сама видела вора. Он и вправду появился из зеленой вспышки.

Вик Броди расхохотался:

– Послушали бы вы себя, моя дорогая. Ну, кто же может в это поверить? Зеленая вспышка! Вот умора!

– Ничего не умора! – Ассоль вскочила и сжала кулаки. – Именно в такую вспышку ушла мама! – серьезно и с горечью возразила она.

– Это Лонгрен тебе наплел? – Вик Броди даже слезы вытер – так, должно быть, забавлял его этот разговор.

– Да, – произнесла Ассоль, вскидывая голову, – он мне все рассказал, как было.

– А вот у меня, – Вик Броди тоже поднялся, обошел стол и остановился перед девушкой, – другая версия. Твоя маманя просто сбежала от нищего и вечно пьяного муженька. Я помню Мэри. Редкой красоты женщина. Что ей ловить в нашей глуши? Думаю, твоя маманя живет припеваючи где-нибудь в Лиссе или и того дальше…

– Неправда! – Ассоль решительно мотнула головой: – Маму похитили!

Ей пришлось собрать все силы, чтобы не расплакаться при нем. Подумать только: всего каких-то десять минут назад она считала этого человека хорошим и благородным! Немыслимо! Как он может так оскорблять ее мать!

Заметив ее состояние, Вик Броди смягчился. Вновь приобнял за плечи, подвел к креслу и проворковал:

– Ну, полно-полно. Я верю вам, дитя. Вы чисты и невинны душой. Вряд ли стали бы лгать. Садитесь, продолжим наш разговор.

Ассоль села на самый краешек – долго она здесь задерживаться не собирается.

– Как мы уже выяснили, вы пришли сюда, чтобы освободить отца?

Ассоль кивнула.

– Я готов поверить вам, допустить и ту странную зеленую вспышку, и неведомого вора, но в любом случае Лонгрен виновен. Ведь он упустил казенное имущество. Вы хоть знаете, моя дорогая, сколько стоят осветительные камни?

Она помотала головой: не знала, но догадывалась. И цифра пугала ее.

– То-то же! – важно произнес старейшина. – Даже если он маяк продаст, не расплатится. Хотя… Лонгрен не может продать маяк, он тоже принадлежит Их Королевским Величествам. Так что, как ни крути, светит ему тюрьма, а то и вовсе виселица.

Ассоль не на шутку испугалась:

– И что же делать? Как мне спасти моего бедного Лонгрена?

– У меня есть один способ. – Старейшина подался к ней, глаза его блестели странно, их блеск совсем не нравился Ассоль. – Вы поможете мне, я помогу вам.

– И чем же я могу вам помочь? – выпалила девушка, ухватившись за надежду.

Но Вик Броди не торопился отвечать прямо:

– Я уже не молод и поэтому решил отойти от дел. Скопил достаточно, хватит на безбедную старость. Только вот передать-то это богатство некому: я, видите ли, холост и одинок. И детей у меня нет. Но зато сил еще предостаточно. А как уйду на покой, и вовсе духом воспряну. Вот и решил я завести семью. Думаю жениться.

– Это замечательно! – Ассоль была искренна в своей радости. – Только вот… – проговорила непонимающе, – при чем здесь я?

– Так именно вам, моя дорогая, я и хочу предложить провести это время со мной. Разделить покой и благополучие.

– И… – все еще не могла понять она, – каким образом?

– Став моей супругой, разумеется.

Вот теперь Ассоль было впору рассмеяться.

– Вы наверняка шутите! – с грустью от того, что такой взрослый и такой умный человек не понимает простых вещей, проговорила она. – Вся Каперна знает, что я выйду замуж за принца, который явится за мной на корабле с алыми парусами. Он, и только он, мне предначертанный!

– Это Эгль тебе голову забил своими глупыми сказками?

– Нет, – возразила она, – еще в детстве я встретила настоящего Сказочника. И он поведал мне… А Эгль подтвердил! Всегда подтверждал!

– То есть ты веришь какому-то Сказочнику и выжившему из ума старику-библиотекарю?!

– Да, верю, потому что в Библиотеке есть книга обо мне и капитане Грэе! Я сама ее видела!

– Кажется, – пробормотал Вик Броди, – я поторопился, когда предложил брак такой идиотке. Чего доброго, еще порченых детей мне родит! – И грозно прикрикнул на нее: – Уходи! И не смей больше приближаться к ратуше!

– Но как же… Лонгрен…

– Смит! – заорал Вик Броди, и секретарь тут же появился в дверях. – Проводи юную леди. Она уже уходит.

Ассоль выскочила из кабинета раньше, чем секретарь произнес свое: «Прошу за мной».

Выбежала на улицу, глотая слезы… Не заметила, как врезалась в мальчишку лет десяти. Тот держал в руке маленький букетик диких маков. От столкновения цветы вздрогнули, и легкие лепестки облетели. Ветер тут же подхватил их, похожие на клочки смятого алого шелка, и швырнул в Ассоль…

Это показалось ей дурным знаком.

Глава 2

Серая

«Их судно вошло в акваторию Каперны ночью. Слышала, как часы на ратуше пробили первый час. Паруса были подняты. Корабль скользил по воде, будто с берега их зацепили тросом и теперь спешно сматывали лебедку. Это показалось мне подозрительным. Пришвартовались в Бухте Острого мыса, ее уже сотню лет обходят стороной все здравомыслящие моряки. Не успела заметить, как они сошли на землю, – настолько бесшумно двигались. Лишь когда луна выхватила несколько фигур, я поняла, что они высадились. Но они тут же растворились в темноте, будто были ее частью. Самый высокий, замыкавший шествие, на мгновение остановился и посмотрел в сторону маяка. Я невольно отпрянула вглубь, но, кажется, он меня все-таки заметил Г. лаза незнакомца, как раз попавшего в полосу света, падавшего с маяка, полыхнули в ночи зловещим фосфорическим отблеском. Мне даже почудилось, что он презрительно усмехнулся, прежде чем вслед за товарищами нырнул в непроглядный мрак. Кто они? Зачем явились в такой час? Дурное предчувствие не оставляет меня. Особенно страшно теперь, когда отца нет дома».

Ассоль Лонгрен,

Запись № 235 от ** августа 1*** года

Журнал смотрителя маяка Каперны

Когда заколотили в дверь, старейшина трижды выругался самыми грязными словами, какие только знал, спустил ноги, вставив их в мягкие комнатные тапки, поправил ночной колпак, зажег огарок свечи и, все еще костеря ночных пришельцев на чем свет стоит, пошел открывать.

– Кого принесла нелегкая в такой час? – недовольно буркнул он, приоткрыв дверь на длину цепочки.

В образовавшуюся щель тут же просунулась рука в черной перчатке и ткнула старейшине под нос свиток.

Он поднес огарок поближе, едва не опаляя бумагу, и пробубнил: «Подателю сего оказывать…» Чем дальше он читал, тем больше становились его и без того круглые, как плошки, глаза, а во взгляде все явственнее проступали страх и раболепие.

Наконец он, спешно откинув все цепочки и открыв щеколды, распахнул дверь и, беспрестанно кланяясь, проговорил:

– Простите, великодушно простите меня, милостивый государь, что заставил ждать. Староват уже, слуг будить не стал, а сам медлителен. Не обессудьте.

Голос его был полон самого сладчайшего елея. Сейчас старейшина был готов под ноги стелиться своему позднему визитеру.

Он отступил в комнату, давая тому проход и поднимая как можно выше огарок свечи. Неровный свет выхватил темную фигуру в проеме двери. Незнакомец касался головой высокой притолоки, а за спиной его струился черный, черней самой ночи, плащ, будто осыпанный серебристой пыльцой. На правом плече, скрепляя складки, красовалась серебряная фибула в виде осьминога, хищно взметнувшего щупальца и злобно сверкавшего зелеными бусинами глаз.

Плащ из кожи звездного ската и осьминог на правом плече могли означать только одно – этой ночью к старейшине пожаловал сам глава королевского сыскного подразделения «Серые осьминоги». А стало быть, в Каперну пришла большая беда.

По-бабьи запричитав и отступив еще на шаг, старейшина зашелся в тихом вое, умоляя стоявшего на пороге простить и помиловать неизвестно за что, а может, за все сразу.

Гость переступил через порог и вошел. Щелкнул пальцами, и комнату залил призрачный зеленоватый свет, словно солнечные лучи пробивались сквозь толщу воды.

В неровных отблесках стало заметно, что визитер еще довольно молод, наверное, ему не было и тридцати, а черты его лица отличались правильностью, утонченностью и запредельной холодностью. Сам же он, несмотря на высокий рост и ширину плеч, был изящен и легок. А та вежливая властность, с которой он велел «прекратить ритуал чинопочитания», говорила о том, что человек этот находился на самой верхушке иерархической лестницы и привык к беспрекословному подчинению.

Однако старейшина умудрился поклониться еще три раза, пока предлагал гостю расположиться в кресле и суетливо разжигал камин.

Ночной визитер вальяжно уселся, стянул с узкой ладони черную перчатку, под которой блеснуло кольцо все с тем же осьминогом, и, закинув ноги в потертых сапогах на низенький столик, потребовал:

– Принесите-ка чего-нибудь выпить. Желательно покрепче. И пошевеливайтесь там, у нас будет длинный и не совсем приятный разговор.

– Сей же час, Ваше Высо…

Гость небрежно взмахнул рукой:

– Никаких «Высо…» и прочих громких титулов. Просто Артур Грэй, капитан разведывательной шхуны «Секрет», – холодно прервал он новый прилив раболепия у старейшины.

Вообще-то человека, который сейчас сидел в гостиной Вика Броди, мало кто видел в лицо или знал лично. От него старались держаться подальше, потому что подразделение, которым он управлял, на то и было тайным. Но старейшине по долгу службы полагалось знать и как он выглядит, и какова его подлинная личность.

Поэтому сейчас, опустив голову, Вик Броди прятал злорадную улыбку. Когда Ассоль давеча называла ему имя своего предначертанного, он не сказал ей и слова о том, что в их королевстве есть только один принц Артур Грэй, вернее, Артур Грэй Ангелонский, старший сын правящей династии, и он явно не тот, о ком мечтают восторженные барышни.

Все это старейшина думал по пути в кладовую, приговаривая про себя: «Явился твой женишок – смотри не пожалей», – и мерзко хихикал. В кладовой быстро пошарил глазами по полкам, подсвечивая себе все тем же огарком, и выбрал огромную запыленную бутыль. С нею и двумя медными кубками явился пред ясные очи своего посетителя.

Первый кубок, наполненный едва ли не до краев, он протянул Грэю, во второй плеснул буквально чуть-чуть и поставил его возле себя.

– Знатный ром, капитан Грэй. Мне в моем возрасте уже нельзя – врач не рекомендует.

Грэй же осушил свою порцию залпом, словно то была ключевая вода, а не выдержанный ром, которым, как утверждали продавшие его плуты, можно было разжечь камин.

Вик Броди намеревался повторить подвиг гостя, но с первого же глотка, обжегшего горло, закашлялся, а из глаз брызнули слезы.

Грэй, глядя на это, лишь злорадно хмыкнул и процедил:

– Что-то вы совсем своего доктора не слушаете, любезный. Так и до могилы недалеко.

И в завершение тирады столь дружелюбно оскалился, что у старейшины зашевелились волосы на затылке.

Он и так едва сдерживался, чтобы не юркнуть за шкаф или не нырнуть под диван, потому что стройную фигуру Грэя, словно призрачная аура, окружали полупрозрачные щупальца. А оскал, который только что продемонстрировал капитан, и вовсе пугал до икоты. Особенно вкупе с упоминанием могилы из уст «серого осьминога».

Однако Грэй быстро перешел на серьезный тон, хотя и не лишенный ехидных ноток:

– Как вы поняли, любезнейший, я здесь по делу государственной важности.

– Ну разумеется, Ваше Высо… милорд… капитан Грэй. Разве ж вы можете явиться по другому поводу.

«Если только не сам морской дьявол прислал вас по мою голову», – очень хотелось добавить ему, но, поразмыслив, Вик Броди благоразумно сдержался.

– Мне отрадно знать, что вы это понимаете, – продолжал между тем Грэй, явственно наслаждаясь эффектом от своих слов и жестов. – Значит, до той поры, пока мы с моими людьми не выясним, кто или что приманили гуингара в эту богом забытую дыру, мы будем получать всяческое содействие и помощь с вашей стороны?

– Вне всякого сомнения, – верноподданнически подтвердил старейшина. – Более того, если кто-то попробует учинить вам какие-либо препятствия или же будет искажать передаваемую вам информацию, я сам лично накажу наглеца.

Грэй презрительно хмыкнул:

– Я бы хотел посмотреть на этого кретина лично, перед тем как… – Пояснять он не стал. По мертвенной бледности, залившей лицо старейшины, было ясно, что излишних подробностей тот не переживет. – И да, не смейте раскрывать мое инкогнито до тех пор, пока все не будет кончено.

– Конечно, конечно же… Не пикну!

– …но, – продолжил Грэй, игнорируя истерично-фанатичные заявления старейшины, – пустите слух, что «Серые осьминоги» в городе. Пусть тварь повертится, как плотва на сковородке. Понервничает. Явит себя. А до того времени мы проверим, чья маскировка лучше, его или наша.

Грэй попросил еще рому, снова осушил залпом и как бы невзначай заметил:

– Был еще один человек, кто видел, как судно без опознавательных знаков входит в заброшенную бухту. Тот, кто следит у вас за огнем на маяке.

Старейшина с облегчением махнул рукой:

– Вот уж кого не стоит опасаться, так это наших обитателей маяка. Там живет лишь нищий старик-смотритель, бывший рыбак, и его чокнутая дочурка. Даже если хляби небесные разверзнутся и господь в величии своем сойдет на землю, а они станут тому единственными свидетелями, то им все равно никто не поверит. В поселении у нас народ благоразумный, обходит маяк стороной… Как и отца с дочкой.

Грэй обхватил тонкими пальцами подбородок и уставился в огонь, размышляя о чем-то своем…

– С чего вы взяли, что та девушка чокнутая? – спросил он, и старейшина уловил скрытое недовольство.

– А станет нормальная девица восемнадцати лет от роду прозябать в полуразвалившемся маяке с пьянчугой отцом? И зажигать по ночам, когда все нормальные и благовоспитанные девы ее возраста спокойно спят, путеводный огонь?

– А ведь именно свет того маяка помог нам не потеряться во мгле нынешней ночи и успешно стать на якорь в не самой удобной бухте, – как бы между прочим вставил Грэй.

– Вы говорите так, будто благодарны ей? – удивился старейшина.

– Так и есть, – просто ответил капитан, и, к вящему изумлению старейшины, голос его при этом потеплел, а взгляд, устремленный в огонь, подернулся поволокой мечтательности.

Вик Броди даже святых мысленно помянул на всякий случай: и привидится же такое – мечтательный «серый осьминог»? И чтобы окончательно развеять морок и вернуть на красивое лицо Грэя привычное скучающе-циничное выражение, он сказал:

– Вовсе не о вас заботилась эта дурочка Ассоль. Просто наш библиотекарь, старый Эгль, сам выжил из ума и девчонку с пути истинного сбил, пока ее непутевый папаша обнимался со стаканом в каждой портовой таверне.

– О чем вы? – непонимающе произнес Грэй и потер кольцо с осьминогом, обнимающее его безымянный палец. – Как старый библиотекарь мог сбить с пути истинного юную особу?

– Очень просто, – решительно заявил старейшина. – Он сам уже в старческую глупость впал и начал в сказки верить. И девчонку испортил. Мыслимое ли дело – с ранних лет подсовывал ей книжки разные? Ребенку! Девице! Немудрено, что бедняжка умом тронулась. Столько просиживать над глупыми небылицами. Но самое дурное и опасное, что Ассоль тоже со временем стала в них верить…

– Что же в том опасного? – лениво заметил Грэй. – Ну верят в небылицы, и пусть их. Другим-то какая беда?

– Заразно! – многозначительно подняв вверх палец, веско произнес старейшина. – А ну как другие девы подражать начнут? Эта Ассоль знаете что выдумала?

Грэй пожал плечами: откуда, мол, ему знать?

– Не сама выдумала, опять же в книжке одной вредной прочла. Что якобы жила-была когда-то на свете девушка, которой предсказали, что за ней явится настоящий принц на корабле с алыми парусами. Вы только вдумайтесь, какая нелепость – алыми?! И вот, дескать, стала девушка ждать – в любую погоду, в зной и стужу…

– И что же? – Теперь в зеленых глазах Грэя плескался неподдельный интерес.

– В смысле?

– Дождалась та девушка своего принца?

– Книжная-то? – Грэй кивнул. – Та конечно. Только вот наша Ассоль вздумала ей подражать. Тоже, видите ли, вбила себе в голову, что и за ней принц под красным парусом явится. Только кому она нужна – ненормальная бесприданница, да и собой ни рожи, ни кожи. И как тростинка. В чем душа теплится? Ну так вот, каждый день, в любую погоду лезет она на этот свой маяк, а то приплывет ее капитан Грэй, а она… Ой?

– Что случилось? – с наигранным сочувствием спросил Грэй.

– Я не сообщил вам… – Старейшина замялся, не зная, как правильно преподнести такому серьезному и важному человеку эту нелепицу. – Словом… она с чего-то взяла, что ее суженого будут звать Грэем. Артуром Грэем. Говорит, ей так чайки сказали…

– Грэем, значит, – проговорил тот, поднимаясь. – Любопытно, и притом весьма.

– Да ничего любопытного, печально это. – Старейшина вздохнул с показным сочувствием: – Сейчас дуреха и вовсе одна осталась. – Вик Броди все еще не мог пережить отказ девчонки и хотел выставить ее в как можно более неприглядном свете в глазах высокого гостя.

– А что же случилось? Отец ее совсем спился и помер? – поинтересовался Грэй.

– Вовсе нет. – Вик Броди наклонился вперед и перешел на шепот, хотя в гостиной и так, кроме них двоих, никого не было. – Он совершил преступление. Украл осветительные камни.

– Вы имеете в виду те, которые распределяются Королевским Магистратом Освещения по строгой отчетности? – уточнил Грэй, стуча пальцами по столику.

– Да, все верно, их, – радостно проговорил Вик Броди.

Вот! Большой человек понимает всю серьезность проступка. Теперь Лонгрену точно не сносить головы. Грэй сам ее снесет, а старейшине мараться не придется.

– И если бы просто украл, пропил и повинился, я бы… – начал он запальчиво, но Грэй остановил его.

– Пропить осветительные камни невозможно. Любой, кто купит их, станет соучастником. Поэтому, собственно, и красть их бессмысленно.

– Но не могли же они исчезнуть сами? – развел руками Вик Броди, даже его короткие толстые пальцы возмущенно топорщились.

– А вот это вы и должны были выяснить как старейшина Каперны, – сухо и строго заметил Грэй. – Вы допросили смотрителя и его дочь?

– Допросили, но что толку-то! – обреченно махнул рукой Вик Броди. – Оба лепечут какую-то нелепицу о странном воре, явившемся в зеленой вспышке.

– Зеленая вспышка, говорите. – Грэй в задумчивости потер подбородок. – А кто-нибудь из них описал вора?

Теперь пришла пора Вика Броди задуматься. Да, Лонгрен что-то там плел, но кто бы стал воспринимать всерьез слова пропойцы? Мало ли что примерещится спьяну?

– Смотритель вроде бы описывал, – неуверенно произнес он. – Вернее, – тут же поправил себя, – нес околесицу о каком-то беловолосом мужчине с прозрачными глазами. И будто, когда тот явился, все вокруг замерзло. И сам он, Лонгрен то есть, тоже окоченел и не мог пошевелиться.

– Даже так, – проговорил Грэй. – Что ж, дело приобретает куда более интересный поворот. Значит, нам предстоит ловить не только гуингара, но и этого беловолосого…

– О чем вы? – захлопал глазами Вик Броди.

– О том, что старик и его дочь говорили правду. И вам следует немедленно отпустить невиновного. Я подожду, пока вы передадите мой приказ начальнику тюрьмы. – Грэй для пущей убедительности сложил руки на груди.

Вик Броди только порадовался, что такое новомодное изобретение, как звонильная трубка, у него находится как раз в гостиной. Не пришлось тащиться в кабинет. Он набрал нужный номер на вращающемся диске с цифрами и, услышав на той стороне сонный голос начальника тюрьмы, строго передал распоряжение освободить Лонгрена. Тот спорить не стал, должно быть, еще не проснулся окончательно, а отрапортовал, что пошел исполнять.

Лишь после этого Грэй поднялся и направился к двери.

– Куда же вы? – кинулся следом старейшина. – Глубокая ночь на дворе, да и буря будет.

– Конечно, будет, – с какой-то странной радостью сказал Грэй. – Такая буря, какой прежде здесь и не видывали. Я ее уже чую.

Он потянул носом, будто действительно чувствовал в затхлом воздухе гостиной озоновые нотки зарождающейся грозы.

– А я… – он приоткрыл дверь и подставил лицо ночному ветру, тот охотно подхватил золотистый вихор над высоким чистым лбом капитана и взметнул его озорным завитком, – …хочу навестить эту вашу Ассоль. А то мне тоже кое-что чайки рассказывали.

И, взмахнув мерцающим плащом, ночной визитер скрылся в темноте.

Старейшина противно хихикнул ему вслед:

– Ну что, Ассоль, дождалась своего Грэя? Теперь не жалуйся. Будешь знать, как нос от порядочных женихов воротить.

На последних словах он даже чуть втянул живот, поправил колпак, съезжающий с лысины, и, преисполненный злорадного веселья, отправился досматривать прерванные Грэем сны.

Глава 3

Алая

Лежа на грубо сколоченных нарах и пялясь в потрескавшийся серый потолок, Лонгрен думал о Мэри. Так было всегда, стоило ему остаться один на один со своими мыслями. Впрочем, чем еще ему было заниматься, как не размышлять, находясь в тюремной камере.

– Ах, Мэри, Мэри, – вздыхал он, – почему ты была так жестока? Почему покинула нас с малышкой Ассоль? Она так скучает по тебе. Разве я, грубиян и невежа, могу заменить девочке мать?

Все его вопросы и восклицания, разумеется, оставались без ответа. Прикрыв глаза, он вспоминал, как жена любила склоняться над ним, когда они лежали вместе в постели, и щекотала ему грудь своими длинными шелковыми волосами. Он тосковал по ней – по мягкой светлой улыбке, по искоркам лукавства в умных серо-голубых глазах.

Все, кто знавал их в лучшие времена лучезарного счастья, удивлялись: «Лонгрен, ты ведь нормальный, степенный мужчина. Как ты живешь с этой вздорной женщиной? Она же не от мира сего!» Эх, знали бы говорившие, насколько они оказались правы!

Лонгрен в мелких подробностях помнил, как впервые увидел Мэри.

В тот день стелился такой густой и низкий туман, что никто не решался выйти в море. А Лонгрен слишком скучал на суше. Ничто не держало его здесь. Чем опаснее было море, тем сильнее хотелось ему помериться силами. Вот тогда он взял свою лодку и отчалил. Ушел довольно далеко от берега. Вода выглядела странно – словно туман стелился не только над поверхностью, но и нырнул в море и клубился там. Белесые, будто в них пролили молоко, волны лениво лизали борт его суденышка. Море не хотело играть. Словно говорило ему: «Возвращайся, сегодня нет ничего интересного для тебя». Но лгало или пыталось кого-то прикрыть, спрятать, отвести Лонгренов взгляд…

Но он всегда был зорким, вот и теперь заметил. Сначала подумал, что тянется кровавый след. Подумал: «Должно быть, ранена какая-то крупная рыба…» Бросил якорь, оставив лодку покачиваться на волнах, а сам принялся выглядывать добычу. И действительно заметил, что примерно в трех ярдах нечто темнело среди этой почти молочной белизны.

Он уже готовился поднять якорь и подойти еще ближе, но тут заметил: красная полоса достигла лодки и уткнулась в борт. То была не кровь, а… ткань?

Лонгрен опустил руку, схватил край и потянул на себя. Вскоре добыча была рядом – женщина в алом платье со шлейфом в добрых три ярда и белоснежными волосами… Казалось, будто это их размывает море, окрашивая свои воды в белый…

Лонгрен вытащил незнакомку на борт, уложил на скамью.

Женщина была молода, но назвать ее красавицей он не мог – слишком блеклая. Белые волосы, белые брови, белые ресницы. Словно у природы не хватило на нее красок. Кожа незнакомки – молочная, без единого изъяна. Но главное… она светилась изнутри.

Ей-ей! Лонгрен готов был палец дать на отсечение – чуть ли не из каждой поры лился свет. Ему даже пришлось прикрыть ладонью глаза.

А еще женщина оказалась холодной, прямо-таки ледышка.

– Ты хоть жива? – Лонгрен опустился рядом на колени и приложил ухо к ее груди. Дохлая ему не нужна, сразу пойдет за борт. Но она была жива – сердце билось, но очень слабо…

– Откуда ты такая? – вопросил он, рассматривая незнакомку. – Молодая ведь совсем. И платье диковинное, наши женщины такие не носят. Ты, должно быть, важная персона там, откуда пришла?

Он взял ее узкие ладони в свои – большие, грубые, шершавые – и стал греть их дыханием.

И тут… женщина вздохнула и распахнула глаза. Он даже отшатнулся, едва не перевернув лодку. Ее глаза… Светлые до белизны… А вместо зрачков – крохотные точки. Выглядело жутко.

Женщина ничуть не смутилась, увидев мужчину рядом. Наоборот, подалась вперед и тронула рукой его лоб. Будто проверяла температуру. Зашептала на неизвестном наречье – певучем, и Лонгрену показалось, что его наизнанку вывернули, все мозги перебрали по извилине… Больно не было, но неприятно очень…

Тут незнакомка отдернула руку и… начала меняться: волосы потемнели и стали русыми, глаза сделались серо-голубыми, как небо перед бурей, кожа перестала светиться. Теперь перед ним сидела писаная красавица – такая, что и глаз не отвести. Лонгрен забыл, как дышать.

– Так лучше? – спросила она. Голос звучал певуче и нежно.

Он мог лишь кивнуть.

– Не бойся меня, – улыбнулась женщина, – ты мне жизнь спас. За это… я останусь с тобой на пять лет.

– На семь, – обнаглев, принялся торговаться Лонгрен.

Женщина рассмеялась и сказала:

– Хорошо, на семь.

– Как мне тебя называть? – поинтересовался Лонгрен, потому что ему очень хотелось называть ее своей королевой. Даже в этом мокром до нитки платье она выглядела роскошно. Особенно теперь, когда глаза и волосы приобрели вполне приемлемый цвет.

– Мэри, – после недолгого размышления представилась она.

– Мэри, – повторил он, смакуя короткое, но звучное имя. – Тебе к лицу.

Он снялся с якоря и начал править к берегу.

Мэри любовалась морем и тихонько напевала.

Он не спрашивал ее больше ни о чем. Захочет – расскажет сама.

Когда они причалили к берегу, Лонгрен пришвартовал лодку и помог красавице сойти.

Оказавшись на берегу, она огляделась вокруг – Каперна располагалась на скалистом берегу, и пейзаж вокруг был весьма живописный.

– Здесь все такое… живое… – произнесла Мэри.

– А там, откуда ты, нет?

– Там все давным-давно умерло. И мы сами, наверное, тоже… Давным-давно…

Она стояла – такая хрупкая и озябшая в этом мокром платье, длинный шлейф которого разливался по песку, как кровь.

– Принеси мне одежду, – внезапно сказала она. – У вас ведь так не одеваются, верно?

Лонгрен кивнул.

Отвел ее в один из небольших гротов, которыми, будто пчелиными сотами, был изрыт берег, усадил там на камень и хотел забросать вход сухими кустиками перекати-поля, но Мэри остановила его.

– Не нужно. Никто не увидит меня, если я не захочу. Иди спокойно.

Лонгрен ушел, ему показалось, что ходил он недолго, но Мэри сказала потом, что его не было почти три часа. Зато ему удалось раздобыть женское белье, сорочку, юбку, передник и башмаки.

Со всем этим богатством он поспешил к Мэри. Она по-прежнему ждала его в гроте. Застыла, как каменное изваяние, казалось, даже не моргала. Пришлось тронуть ее за плечо, встряхнуть…

Мэри быстро пришла в себя, улыбнулась ему, ласково поблагодарила, взяла вещи… Лонгрен вышел, оставив ее переодеваться.

Когда же она показалась из грота, Лонгрен даже сначала не узнал ее. И следа не осталось от величественной красавицы, перед которой хотелось преклоняться. Эта Мэри была просто Мэри: приятной наружности, с мягкой улыбкой и умными глазами. И рука, когда она коснулась ладони Лонгрена, уже не обжигала холодом. Обычная женщина, которую он с легкостью мог называть: «Моя».

– Идем, – сказала она, – покажешь мне, где мы будем жить эти семь лет.

– Семь лет… – эхом повторил он.

– Да, только семь, поэтому я и спрятала там свое платье, чтобы потом, когда буду уходить, переодеться в него…

Лонгрен больше ее ни о чем не спрашивал. Привел в свое жилище внутри маяка, и они зажили душа в душу. Он старался не думать о сроке, на который эта чудесная женщина осталась с ним. А когда два года спустя она объявила, что ждет ребенка, Лонгрен расслабился вовсе: ну какая же мать уйдет, оставив своего малыша?

Мэри оказалась вовсе не белоручкой: она охотно бралась за все женские дела, и любая работа спорилась у нее в руках. А уж как она шила! Казалось, что одежда, созданная Мэри, волшебным образом преображала женщин. Поэтому от клиенток отбою не было, и жили они если не богато, то вполне достойно. Лонгрен немного переживал, что их семью содержит женщина, а Мэри только смеялась в ответ.

А еще она любила яркие цвета, особенно все оттенки красного. Даже свадебное платье, когда они все-таки решили узаконить свои отношения перед обществом, сшила себе красное. Не такое роскошное, как то, что было на ней в день их знакомства, но все равно яркое, как пламя.

– Красный – это жизнь, – говорила она. – В белизне человек умирает.

Лонгрен не спорил с нею. Да и разве тут возразишь?

В счастье он забылся и перестал считать годы, но не Мэри.

Тем летом, когда их милой дочурке Ассоль исполнилось пять лет, жена пришла к нему, положила ладони на плечи – он сидел на заднем дворе и плел сети – и сказала:

– Ну вот, мой Лонгрен, и истек срок, который я пообещала тебе.

– Мэри. – Он перехватил ее руку, прижал к щеке: – А как же наше дитя?

– Еще и поэтому я должна уйти, – сказала Мэри.

– Не понимаю, – помотал он вихрастой головой.

Она наклонилась и поцеловала в макушку:

– Потом поймешь, – улыбнулась мягко и печально. – Я должна уйти…

И направилась к тому гроту, в котором когда-то ждала его.

Лонгрен последовал за ней.

– Я сжег его. Уже давно.

Она остановилась, строго посмотрела на мужа.

– Ты о платье? – Он кивнул, в глазах плескался шторм зарождающегося отчаяния.

– Да, уничтожил его.

Мэри рассмеялась:

– Думал, это удержит меня. Глупый, глупый Лонгрен.

Она отвернулась, проговорила слова на своем певучем наречье и обвела рукой в воздухе круг: тут же полыхнуло зеленым, и открылся коридор – Лонгрен увидел ее мир. Бескрайние снега и лед. До горизонта. А еще мужчину, беловолосого и с пустыми глазами. Оглянувшись, Мэри улыбнулась напоследок и шагнула туда, к другому… Лонгрен только схватил воздух там, где минуту назад стояла его любимая женщина.

Он не верил, ждал ее каждый день, думал, что она вернется – хотя бы ради Ассоль, которой так нужна мать. Но прошло уже тринадцать лет, а она все не возвращалась. И вот третьего дня он заметил, как полыхнуло зеленым в хранилище осветительных камней. Рванул туда – и замер. То была не Мэри, совсем не Мэри. Тот беловолосый. Только глянув в сторону Лонгрена, заморозил его самого, взял камни и, как Мэри тогда, начертил круг в воздухе…

Вбежала Ассоль. Ее, должно быть, тоже привлек свет. Она успела заметить беловолосого, и тот увидел ее, даже хмыкнул, но тут же исчез в зеленой вспышке. А милая девочка потом долго отогревала Лонгрена одеялами и поила чаем. До тех пор, пока не явился констебль и его не увели…

Он велел Ассоль не вмешиваться, но знал – дочь не послушает, она упряма, в мать. Если что-то решила, обязательно доведет до конца…

– Эй, Лонгрен. – В его раздумья вторгся голос начальника тюрьмы, сонный и недовольный. – Спишь?

– Уже нет, вы же, сэр, меня и разбудили.

– Вставай, собирайся. – Он приблизился к решетке, зазвенел ключом в замке. – Старейшина, этот добрейший и мудрейший человек, отпустил тебя. Ты полностью оправдан.

Лонгрен поднялся, лицо его оставалось хмурым. Наверняка Ассоль постаралась. Только бы глупостей не натворила.

И, как только открылась дверь удерживавшей его клетки, пошел к выходу, даже не попрощавшись.

Дочь там осталась одна, а на дворе уже густая ночь. Отцовское сердце грызла тревога. Он шел быстро, отталкивая от себя ярд за ярдом. Вскоре он уже стоял напротив маяка. В окошке на первом этаже горел свет. И было в его мерцании что-то беспокойное и страшное…

Глава 4

Серая

«P. S. Мне страшно. Очень страшно, впервые в жизни. Никогда ничего не боялась. А тут меня просто трясет. Тот человек, он увидел меня, заметил. Он плохой, недобрый. Я каждому даю шанс, но ему не готова. Нет-нет. Он – само зло!

Шаги?.. Кто-то пришел? Злодей или заблудший путник, ищущий тепла?»

Ассоль Лонгрен,

Запись № 235, тот же день

Журнал смотрителя маяка Каперны

Запах…

Грэй даже прикрыл глаза, чтобы погрузиться в него полностью, раствориться, слиться с ним. Таким сладостным, желанным, дурманящим.

Его заметно повело, как никогда не бывало даже от самого крепкого алкоголя. А тут – ударило в голову, та пошла кругом, и доблестному капитану пришлось даже схватиться за дверной косяк…

Пахло чайной розой, свежими яблоками и медом. Запах чистоты, домашнего уюта, тихих семейных радостей.

Три нежно-розовые розы стояли в обыкновенной банке. Но и в ней они выглядели более чем изысканно.

Грэй подошел к столу, снял перчатку и тронул атласные бутоны кончиками пальцев. Несколько лепестков упало на старенькую скатерть, добавляя общей картине миловидности и незатейливой красоты.

Рядом лежали румяные яблоки в вазочке и покоилась плошка с медовыми сотами. Словно угощение для случайного путника, который забредет на свет маяка.

Кстати, он, свет, теплый и мягкий, лился сверху, ласкал и обнимал. В железной печурке потрескивали дрова, а плед, брошенный в старенькое, с порванной обшивкой кресло, будто приглашал присесть, укутаться и забыть о тяготах и невзгодах, отдаться тишине, мечтательной полудреме и дурманящим запахам.

На какой-то миг сердце Грэя тронула черная лапа зависти. В роскоши замка, в котором прошло его детство, в холоде и чопорности университетских коридоров, и уж тем более потом, в бесконечных странствиях по морям и океанам, ему всегда не хватало одного – обычного человеческого тепла, ласковых ладошек на плечах и места, где ждут, где не гасят свет и выставляют на стол нехитрые угощения. Где всегда искренне улыбаются и по-настоящему рады возвращению и каждой минуте, проведенной вместе. Он мог выложить все те несметные богатства, которые успел скопить за свою жизнь, но даже их не хватило бы, чтобы купить подобную малость. Здесь, в крохотной комнатке, обставленной видавшей виды мебелью, с линялыми занавесками и потертой скатертью, Грэй вдруг остро ощутил, как сильно замерз, выстыл изнутри, словно брошенный дом. Сердце, заключенное в айсберги вечного одиночества, давно покрылось толстой коркой льда. Но там, под коркой, кипела и зрела настоянная, глубоководная и страшная в своей разрушительности злоба. На весь мир, лишивший его того, что доступно даже нищему смотрителю маяка. Мериться этой злостью он мог только с бушующим морем. Они оба умели злиться, разрушая привычное и ценное для кого-то, чтобы, успокаиваясь, отступая, возвращаясь в берега, утаскивать в свою темную пучину осколки чужого счастья, в тщетной попытке хоть ненадолго согреваться в тех искорках, что еще теплились в них.

Буря зрела на море и в душе Грэя. И он точно знал, на кого готов обрушить девятый вал своих обиды, злости и зависти. На девушку, застывшую сейчас на ступеньках лестницы.

Старейшина сказал, что дочь смотрителя маяка – дурнушка, но та, что явилась сейчас взору капитана Грэя, была прекрасна, как мечта. Невысокая, тоненькая, словно тростинка, в ореоле светло-русых волос, в которых путались серебро лунного света и медь отблесков свечного пламени. В огромных переливчатых, как морская вода в погожий день, глазах сейчас плескались неудовольствие и вопрос. Девушка была одета в простенькое светлое ситцевое платье чуть ниже колен, а узкие покатые плечи обнимала цветастая залатанная шаль. Бледная кожа девушки казалась такой нежной, что даже лепестки роз выглядели рядом с ней шершавыми и грубыми.

Сладостное видение, золотая греза, прекрасная нереида.

С первой секунды, как взгляд коснулся пленительных очертаний тонкой девичьей фигуры, Грэй почувствовал, что его заледеневшее сердце заколотилось, ладони вспотели, а голову наполнил гул, как при приближении шторма. Он уже давным-давно разучился мечтать. Как там сказал старейшина: мечты опасны! О да, кому, как не Грэю, было это знать. Губительны, разрушительны и очень болезненны. Поэтому Грэй не мечтал и не запоминал имена женщин, которые согревали иногда его постель. Кому нужно знать, как зовут портовых шлюх или лицемерных аристократок, выставляющих напоказ свое благочестие, но при этом норовящих прыгнуть в койку каждого более-менее симпатичного капитана?

Но одно имя он запомнил – его принес ветер, потом подхватили чайки, а им вторили волны, что ластились к борту галиота «Секрет».

Ассоль…

Нежное, звонкое, волшебное.

Оно могло принадлежать только самому необыкновенному созданию.

То имя вернуло глупую привычку мечтать, грезить, ждать несбыточного и – что совсем уж никуда не годилось – верить в чудо.

«Ассоль», – произнесла и старушка, купившая своей нарядной внучке большую книгу сказок, на обложке которой, Грэй отлично запомнил, красовался корабль с алыми парусами и силуэт девушки, вглядывающейся в морскую гладь. Так звали героиню одной из тех сказок.

Грэй тогда еще подумал, что эта Ассоль, наверное, одна из глупых сказочных принцесс, которые так нравятся девчушкам в шелковых платьях. Но… не вязалось имя с образом принцессы. А уж он-то их перевидал. Нет, принцессам подходили пафосные, вычурные имена. Имя Ассоль же шло скромной домашней девочке, верящей в чудеса и умеющей создавать чудо одним своим появлением, звуками чарующего голоса, теплом своего большого и нежного сердца. Он купил ту книгу и прочел ту сказку. Прочел и тотчас же возненавидел. За то, что там все заканчивалось хорошо. За то, что тамошний капитан Грэй увозил в закат свою Ассоль на белом корабле под алыми парусами, за то, что та Ассоль дождалась и сразу узнала. За то, что он сам, холодный, расчетливый, рациональный, начал мечтать о невозможном: любви, взаимопонимании, семье…

Но те мечты лишь сильнее травили, мучили, злили…

Так что прав старейшина, стократ прав.

Поток его размышлений и прервала своим появлением та девушка. Она спустилась вниз, поставила свечу на стол, поворошила дрова в печке и спросила – голос у нее, кстати, был именно такой, как он себе и представлял, – чарующий и мягкий:

– Кто вы и что здесь делаете?

Она стояла совсем рядом, благоухала розами и медом, дразнила шелком волос, зябко куталась в старенькую шаль.

Такая нереальная… такая живая… такая нужная ему…

– А кого вы желали увидеть? – спросил Грэй. – Ведь для кого-то вы приготовили этот легкий ужин?

Он указал на стол.

Девушка почему-то смутилась, будто тот, кого она ждала, был достоин куда более роскошных яств, но у нее других не было. И она очень переживала по этому поводу.

Она накрыла маленькой ладошкой яблоко, перекатила его с места на место и оставила в покое.

– Да, – тихо ответила она и снова закуталась в шаль, – несколько часов назад в Бухту Острого мыса вошел корабль. И я… мне подумалось, что, может, кому-то из матросов захочется перекусить или погреться… Вот… и оставила…

Грэй шагнул к ней, девушка попятилась, вжалась в стену, бросила на него снизу вверх испуганный взгляд.

Грэй уперся рукой в стену на уровне виска девушки, на котором завивалась в колечко тонкая золотистая прядка, снова втянул дурманящий аромат, окружавший юную смотрительницу маяка, и произнес, даже не пытаясь убрать из голоса ехидные нотки:

– Очень неосмотрительно с вашей стороны, моя нереида. – Он приподнял за подбородок ее личико, позволил себе утонуть в огромных глазах, провел по нежной щеке согнутым пальцем. – Вы ведь не знаете, что это были за люди. Они явились ночью, как воры или разбойники…

– Откуда мне знать, что вы не вор и не разбойник? – Она вынырнула из-под его руки и сейчас смотрела строго и недовольно. – Вы являетесь непрошеным ниоткуда, трогаете меня, зовете «моей»… А я не ваша.

– О да, это существенное упущение с моей стороны, но поправимое. – Грэй очертил рукой контуры ее соблазнительного тонкого молодого тела. Почти касаясь, но все же оставляя воздух под ладонью. – Вот именно об этом я и говорю, – продолжил он, – неосмотрительно. И бестактно к тому же. Сначала вы зажигаете свет, разводите огонь, оставляете еду на столе, а потом возмущаетесь, что на вашу наживку клюнула не та рыба…

– Ах, вот как?! – Щеки девушки вспыхнули, глаза потемнели, как небо перед грозой. – Значит, вы считаете это наживкой, приманкой?!

– А разве нет? – Он по-хозяйски обнял изящный стройный стан. Девушка снова вывернулась и ударила по дерзкой руке. Грэй лишь усмехнулся: с таким же успехом она могла бы колотить камень. – Знаете, – продолжил он, с удовольствием наблюдая, как девушка то краснеет, то бледнеет от его слов, – я всего несколько часов в Каперне, но и мне уже известно, что вы опытная рыбачка. Запрудили всю здешнюю акваторию своими сетями, все ловите принцев на сказочных кораблях… Ловись-ловись, принц, большой да маленький, хотя мне и самый завалящий сойдет, лишь бы красное любил… – Он постарался спародировать нежный голосок девушки, у него неплохо получилось. Но яд, которым сочились его слова, возымел действие – в глазах смотрительницы маяка задрожали слезы.

– Да кто вы такой, – в сердцах сказала она, сжимая маленькие кулаки, – чтобы являться в мой дом, хватать меня, говорить мне все эти гадкие вещи?!

Ее буквально трясло от гнева, и Грэй наслаждался полученным эффектом – то была его маленькая месть за несбыточные и горькие мечты, которые поселила в нем эта девушка одним звуком своего удивительного имени. Да, отыгрываться на ней малодушно, но Грэю сейчас было не до высоких душевных порывов, потому что в голове был туман, сердце колотилось, а глаза застила черная тина злости. Любому матросу, забреди он на маяк, тут были бы рады. Предлагали бы чай на травах с медом и яблоками, усаживали бы к огню, хлопотали вокруг и кутали в плед. Но появился он – и что же? Радушная хозяйка на глазах превращается в злобную фурию. И ей, такой великодушной, уже все равно, что он, возможно, голоден, замерз и устал.

Поэтому, собрав всю свою язвительность, Грэй произнес, картинно раскланявшись:

– Ах да, я забыл представиться. Артур Грэй, капитан галиота «Секрет», того самого, что пришвартовался в Бухте Острого мыса…

– Нет! – почти испуганно прошептала девушка, шарахаясь от него, как от чумного. – Вы не можете быть Грэем с «Секрета»! Это очередная ваша злая шутка.

Он самодовольно ухмыльнулся и полез в карман, извлекая оттуда гербовую бумагу:

– Разве я похож на шутника? – спросил, протягивая ей документ. – Но, если не верите, убедитесь сами. При условии, что вы, конечно, умеете читать.

Девушка рассерженно фыркнула, выхватила у него свиток и, поднеся его к свече, забегала глазами по строчкам. По мере чтения личико ее грустнело, в конце она и вовсе выронила дорожный паспорт Грэя, рухнула на колени и горько заплакала.

Он запаниковал, куда девались злость и бравада. Ему вовсе не хотелось, чтобы она отреагировала вот так, чтобы в мгновение ока превратилась из гордой обиженной красавицы в сломанную безвольную куклу…

Это вовсе не доставляло удовольствия. Но самое паршивое было в том, что Грэй не знал, как утешить ее.

Он никогда прежде не видел такую глубокую печаль и такую сильную боль, как те, что исказили сейчас прелестное лицо юной смотрительницы маяка.

Он опустился рядом, протянул было руку, чтобы… тронуть за плечо? Обнять? Но тут же отдернул. Он только что разрушил ее мечту, может быть, отнял сам смысл жизни, потушил огонь, которым полнилось ее сердце, что он способен предложить ей взамен?

Только неприглядную правду.

– Ну извините, – сказал он, чуть умерив язвительность, – что оказался не тем Грэем, что…

Он осекся на полуслове, потому что к горлу приставили нож:

– Мерзавец! – проговорил кто-то у него за спиной. – Как ты смеешь обижать мою девочку, мою Ассоль, мою…

Дальше Грэй действовал на рефлексах, когда натренированный годами организм срабатывает прежде, чем приходит осознание того, что именно делаешь. Разоружить пьяного старика, вывернуть ему руку, впечатать в пол оказалось делом пары секунд и нескольких несложных приемов. Лишь когда его ладони сомкнулись на шее старика, а пальцы удлинились, превращаясь в черные щупальца и поднимая того, хрипящего и дергающегося, вверх, за спиной раздался душераздирающий крик:

– Отец! Не-е-е-ет!

Грэй пришел в себя и понял, что натворил. Нападавший перестал биться, и лицо его теперь наливалось мертвенной синевой. Тогда Грэй отпустил смотрителя маяка, и тот кулем шлепнулся на пол, а сам же Грэй метнулся к двери, где прижался пылающим лбом к косяку, чтобы хоть как-то унять пожар, взметнувшийся в душе.

Ассоль со слезами и воплем бросилась к отцу, упала рядом с его телом на колени как подкошенная, а потом стала осыпать поцелуями его лицо.

– Папа! Папочка! – в отчаянии скулила девушка.

Вскочила, набрала воды, плеснула на старика, должно быть, стараясь привести в чувство. Потом приложила ухо к груди смотрителя и, наверное, уловив стук сердца, слегка успокоилась. Но продолжала плакать, по-прежнему горячо целуя отца. Иногда она бросала в Грэя злобно:

– Вы… вы чудовище… вы… вы… гад… Что вы с ним сделали?

Похоже, в ее чистой головке, забитой красивыми сказками, не было места для злых и нехороших слов. Поэтому, осекаясь, она продолжала рыдать, и каждый ее всхлип действовал на Грэя как удар хлыста.

Еще немного, и он сам растает, растечется, раскиснет, а этого никак нельзя допускать. Поэтому Грэй прекратил бодаться с косяком, резко обернулся и зло проговорил:

– Все, хватит, иначе вы затопите своими слезами всю Каперну.

Девушка всхлипнула еще раз, подняла голову и бросила на него испепеляющий взгляд, полный ненависти и презрения.

Грэй между тем продолжал с напускным цинизмом:

– Как видите, ваш горе-папаша не умер. Он поспит немного, пока я со своей миссией буду находиться здесь. Для его же блага. А то неизвестно, что и где может ляпнуть по пьяни. Если вы будете послушной и сделаете все, как я скажу, то и вовсе приведу его в чувство пораньше. А станете упрямиться, родителю придется отдыхать подольше. Ну что, какие ваши действия?

Накрыв старика пледом прямо на полу, поскольку поднять и уложить его на постель просто не могла, хрупкая Ассоль шумно перевела дыхание, поднялась и, все еще гневно глядя на Грэя, холодно проговорила:

– Уходите и не смейте здесь больше появляться.

– О, – ехидно протянул он, – я смотрю, вам уже намного лучше, раз появился приказной тон и командирские нотки. Но осмелюсь вас разочаровать уже в какой раз за сегодняшний вечер, моя нереида, распоряжаюсь здесь я, и уступать штурвал вам не собираюсь. Поэтому уйду лишь после того, как вы выслушаете мои требования и пообещаете выполнить все в точности.

– Требования? Вот как!

Он цинично хмыкнул и смерил ее взглядом:

– А вы думали, я сказочки вам пришел рассказывать. Я, знаете ли, не по этой части.

– Определенно, – в тон ему отозвалась Ассоль. – Так чего вы хотите?

– Беспрекословного подчинения и понимания важности того, что я намерен вам поручить.

Ассоль кивнула, села в кресло, зябко закуталась в шаль и холодно сказала:

– Я слушаю вас, капитан Грэй, и постараюсь не разочаровать.

– Так-то лучше. – Грэй оперся о стену, прикрыл глаза и завел руки за спину. Так было незаметно, что у него дрожат пальцы. – Вы знаете, кто такие «Серые осьминоги»?

– Служба королевского сыска.

– Верно, – отозвался он. – И кого же они ищут?

Ассоль пожала плечами.

– Точно сказать не могу, но полагаю, что не беглых преступников и контрабандистов. И даже не самых опасных пиратов. Кого-то гораздо хуже.

– Умница! – искренне похвалил Грэй. – Признаться, я был худшего мнения о ваших умственных способностях. А вы неплохо соображаете для необразованной деревенщины, нужно отдать вам должное. Да, они ищут тех, кто куда хуже всех преступников и контрабандистов, вместе взятых. Гуингаров. Слышали что-нибудь об этих тварях?

– Нет, – честно призналась Ассоль.

– О них мало кто вообще слышал. Но тем не менее они существуют. И в достаточном количестве. Хотя и одной такой дряни хватит, чтобы за неделю уничтожить селение размером с Каперну. До того, как жители вообще поймут, кто их убивает. Если вообще поймут. То есть если успеют.

– Как же вы тогда их ловите?

– По-разному, – ответил Грэй. – Все зависит от типа гуингара и его возраста.

– Так какого именно вы собираетесь поймать на сей раз и при чем тут я?

– В том-то и дело, что мы не знаем, кто он.

– Что это значит?

– Гуингары отлично мимикрируют и копируют облик людей. Достаточно им лишь коснуться проходящего мимо человека. Поэтому сейчас гуингар может быть кем угодно – вами, вашим отцом, старейшиной, библиотекарем.

– А вами он быть не может?

Грэй уловил сарказм и хмыкнул:

– Мимо, хотя попытка была неплохой. «Серых осьминогов» они не копируют.

– Почему?

Грэй неопределенно мотнул головой.

– Причина неизвестна, но ходят слухи, что брезгуют.

– Вот как, значит, даже монстры вами брезгуют.

– Да, – спокойно ответил Грэй, хотя последняя колкость задела его куда сильнее, чем он хотел показать, – мы не самые приятные ребята.

Ассоль довольно улыбнулась, и Грэй подумал, что никогда бы не предположил в ней злорадства. Но, похоже, он многого не знал о маленькой смотрительнице маяка. Да и он сделал за это время все, чтобы полностью заслужить такую реакцию.

– И все же, как вы намерены его ловить?

– Будем осматривать каждый прибывший за последние три дня корабль, опрашивать каждого постояльца в гостиницах и тавернах Каперны. И ждать. Рано или поздно он явит себя.

– И какова же моя миссия в этом действе? – серьезно и по-деловому спросила Ассоль. Грэю показалось, что она сейчас достанет блокнот и карандаш и начнет подробно конспектировать.

– Та же, что и у всех на первичном этапе, – смотреть, слушать. И образ деревенской дурочки, помешанной на сказках, лучшая для того маскировка. Никто не удивится ее любопытству и наивным расспросам. К тому же вы можете сказать, что ваш отец подцепил неизвестную хворь, а вы ищете средство, чтобы его вылечить.

Закончив тираду, он бросил взгляд на старика, который уже безмятежно спал и даже причмокивал во сне.

Грэй снова почувствовал зависть: безмятежный сон – роскошь, которая будет недоступна ему в ближайшее время. Впрочем, с той поры, как ему начала еженощно сниться Ассоль, его сон и так был далек от безмятежности. А порой ему снилось такое, из-за чего, вспоминая наутро, он краснел и прятал глаза…

– Нет, – решительно сказала Ассоль, прерывая его не слишком веселые мысли, – врать я не стану. Это не по мне. В остальном постараюсь вам помочь.

– Уж постарайтесь, – резюмировал Грэй, – раз в два дня приходите в Бухту Острого мыса с докладом. Ровно в полдень. Буду вас ждать. И в ваших же интересах не юлить, а честно рассказывать все. О ком бы ни шла речь. Понятно? И помните: чем четче вы выполняете указания, тем ближе пробуждение вашего батюшки.

Ассоль метнула на него злой взгляд, но все-таки кивнула, соглашаясь.

Грэй отлип от стены, шагнул к двери и, уже взявшись за ручку, проговорил, не оборачиваясь:

– И ваш отец… Это правда для его же блага. Не все в моей команде столь благородны и подвержены влиянию девичьих слез.

Он не слышал, что она сказал ему вслед, потому что, наконец, перешагнул через порог и окунулся в ночь.

Темная, она охотно поглотила тьму в его душе, впитав все до капли, оставив ему лишь горькое послевкусие да ранящие осколки разбитой вдребезги девичьей мечты.

Глава 5

Алая

Буря грянула сразу, как только ночной визитер покинул маяк.

За окнами завыло, захлопало, загрохотало. Ветхое строение сотрясалось, грозя сдаться натиску ветра и рухнуть со скалы, покатиться вниз, рассыпаться на кирпичи, кануть в ревущем море.

Косыми резкими полосами хлестал дождь.

Злой и чем-то недовольный ветер изо всех сил хлопал дверью, неосмотрительно (так, кажется, сказал визитер?) оставленной незапертой. Несчастная дверь с такой силой ударялась о стену, что слышно было, как от нее отлетают щепки.

Надо бы встать и закрыть.

А еще лучше запереть на засов.

Нет, забаррикадировать шкафом и никого не пускать.

Все это лихорадочно проносилось в голове Ассоль, но она продолжала сидеть, уставившись в одну точку. Шаль сползла и сбилась на поясе, а в тоненьком платье, считай, на открытом ветру, девушка быстро продрогла до костей. Тем более что очередной порыв ветра, ворвавшегося в комнату, задул огонь в печи и потушил огарок свечки.

Комната погрузилась во мрак, и только вспышки молний иногда освещали ее каким-то потусторонним, недобрым светом.

Добрый свет ушел отсюда вместе с теплом и мечтой.

Их похитил и безжалостно уничтожил темный человек, явившийся ночью. И, уйдя, оставил только холод, мрак и пустоту.

Но ей все равно…

Пусть холодно. Пусть беспросветно. Пусть пусто.

Мертвым не нужны тепло, свет, звуки, а Ассоль умерла несколько минут назад.

Очередная вспышка молнии высветила на пороге комнаты нового посетителя. Но даже это не заставило Ассоль сдвинуться с места. Никто уже не причинит ей большего вреда, чем тот, который уже был причинен.

Гость торопливо закрыл дверь на засов и крикнул:

– Эй, Ассоль, чего сидишь, как истукан? Лучше зажги какой-нибудь светильник, а то темень непроглядная.

То был старина Эгль, библиотекарь Каперны. Мокрый до нитки, со взвихренными седыми волосами вокруг уже начавшей лысеть головы и тревожным блеском в глазах.

Прежде Ассоль порадовалась бы его приходу, выбежала, бросилась на шею, стала бы выспрашивать, уложив голову на грудь, какую еще историю он припас для нее. А старик хлопал бы ее по спине, гладил по волосам и таинственно улыбался. Для нее он всегда припасал самое лучшее.

Но сейчас ей было не до его историй. Вообще ни до чего, ей было все равно.

Недовольно бурча, Эгль кое-как зажег принесенный с собой фонарь и осветил комнату.

– Смотрю, братишка Лонгрен опять так тесно общался с кружкой-подружкой, что уснул, где упал.

– Нет, – глухим голосом отозвалась Ассоль, – он встретился с монстром, и тот забрал его бодрость. Теперь отец обречен на вечный беспробудный сон…

– Поэт из тебя никудышный, – сказал Эгль, подходя, – лучше толком объясни, что произошло. А то сидишь тут в темноте, с глазами, как разбитые окна.

– Да, они разбиты. И душа улетела в ночь. Я теперь просто оболочка.

Эгль поставил фонарь на стол и присел на корточки рядом, внимательно осмотрел Ассоль, крутя ее в руках, как куклу, и горестно проговорил:

– Кажется, я опоздал и «серый осьминог» добрался до тебя?

Ассоль кивнула.

Старик обнял ее и прижал к груди.

– Прости, девочка, я должен был явиться раньше, как только услышал, что «осьминоги» в Каперне. Должен был предупредить тебя, защитить. Это я виноват.

Ассоль мотнула головой:

– Не кори себя, я сама зажгла свет для блуждающих в ночи и оставила открытой дверь.

– Ну так что же? Ты делала это всегда, потому что твое доброе сердце болело о каждом, кому приходится странствовать в темноту и непогодь. Он не имел права врываться и делать с тобой…

– Он не сделал того, о чем ты мог подумать. Да, тронул пару раз, но я быстро дала ему отпор. Но то, что он все же сделал, куда хуже. – И, не сдержавшись, она все-таки всхлипнула и проговорила, расплываясь в реве: – Он убил его!

– Лонгрена? – с ужасом пробормотал Эгль и пристальнее присмотрелся к лежащему на полу смотрителю маяка. Лонгрен как раз перевернулся на другой бок и громко захрапел, показав, что живее всех живых и покидать этот мир пока не собирается. – Так кого же? – недоуменно спросил старик.

– Грэя, – почти простонала Ассоль, уткнувшись Эглю в плечо. – Моего Грэя. И утопил алые паруса.

– «Серый осьминог» убил Грэя? Он сам тебе об этом сказал? – В голосе старого библиотекаря прозвучала надежда.

– Нет, он и оказался Артуром Грэем. И даже корабль у него называется «Секрет». Я видела документы.

Эгль отстранился, ласково провел дрожащей старческой рукой по волосам девушки и тепло проговорил:

– Ты просто оказалась один на один с чудовищем, и это потрясло и напугало тебя. Иначе и быть не могло. Но все же вспомни, я много раз тебе говорил: алые паруса и Грэй – не выдумки, не сказки, не пустяк. Это пророчество, и свершиться оно должно именно тем образом, как сказано, и никак иначе.

Ассоль грустно взглянула на Эгля, вздохнула и сказала:

– Должно быть, твое пророчество ошиблось, или судьба решила разыграть свою карту. И дала мне знак, что пора избавляться от детских мечтаний, ведь они обычно так далеки от реальности.

– Ах, дитя, – вздохнул Эгль, – жизнь всегда была сурова и несправедлива к тебе. Кроха, так рано потерявшая мать, с отцом-пьяницей… Мне так хотелось подарить тебе детство, настоящее детство. В детстве сказки становятся реальными благодаря вере. Только огромная детская мечта способна превращать корабли в яхты под алыми парусами. Я хотел, чтобы у тебя была такая же. Чтобы ты была счастлива.

Ассоль горячо и благодарно сжала руки Эгля:

– Ты и подарил. И я была очень-очень счастлива. Но детство кончилось, и волшебные корабли бросили якоря в своих небесных портах. Больше они не явятся мне.

Старик провел ладонью по щеке девушки и по-отечески поцеловал в лоб.

– Нет, дитя мое, они непременно придут. И корабль с алыми парусами – тоже. Не важно, как зовут его капитана, Грэй или как-то еще, но он появится. Верь мне и ни в коем случае не переставай ждать. Солнце погаснет над Каперной в тот день, когда Ассоль Лонгрен перестанет выходить на берег и вглядываться в горизонт из-под руки.

И Ассоль снова тепло обняла Эгля, чувствуя, как в душу возвращается свет, а в окружающий мир – краски. Ведь все не столь уж и дурно: отец просто спит (что ж, ему пора было хорошо отдохнуть), Эгль с ней, и пусть даже страшный и гадкий «серый осьминог» будет ждать ее с докладом, она не испугается. Ее сказка вернулась к ней, и так просто она ее больше не отдаст.

Ассоль улыбнулась, встала, завязала шаль крест-накрест и бодро поговорила:

– Эгль, помоги мне уложить Лонгрена, негоже в его возрасте отдыхать на полу.

– Что верно, то верно. Бери его за ноги, а я за подмышки подхвачу.

Вдвоем, пыхтя и фыркая, они кое-как перетащили Лонгрена на старенький диван у окна. Ассоль подоткнула отцу одеяло, поцеловала в седой висок и повернулась к Эглю:

– Помнишь, Лонгрен как-то рассказывал, что довелось ему за его богатую жизнь быть и китобоем?

– Как же не помнить?! Он так упорно и долго повторял ту историю.

– Кажется, он говорил, что с той поры у него остался гарпун? Для особенно крупных рыб?

– Да, вроде упоминал о чем-то таком. Но зачем тебе, малышка? Неужто решила стать рыбачкой?

– Нет, – таинственно ответила Ассоль, – просто решила, если он подходит для большой рыбы, значит, сгодится и против гигантских головоногих моллюсков.

Эгль, услышав такой ответ, даже уронил руки.

– И все-таки я прозевал. Измарал он тебя своей тиной, отравил тьмою.

Старик взял девушку за руку и усадил в кресло.

– Прежде чем мы отправимся искать твой гарпун, внимательно выслушай меня и запомни, что скажу. «Серые осьминоги» очень охочи до юных дев. Говорят, чем нежнее и моложе будет особа, тем слаще для них.

Ассоль поежилась, покосилась на окно, из которого вовсю сквозило, подумала, что надо бы заткнуть дыру, а то быстро выстудит комнату, но вновь не сдвинулась с места. Словно любое упоминание о недавнем госте действовало на нее парализующе.

– Слаще? Они их что, едят?

Эгль пожал плечами.

– Неведомо, но после встреч с этими тварями от девушки только и остается, что оболочка да стеклянный разбитый взгляд. Как у тебя недавно.

Ассоль вздрогнула и, зажмурившись, потрясла головой, потому что память нарисовала картину, когда изящные пальцы незваного гостя превращались в мерзкие черные отростки, вились, змеились. При мысли о том, что этими руками он касался ее, девушку передернуло. Трудно представить что-то более отвратительное.

Эгль похлопал ее по спине и сказал:

– По какой бы причине он ни пощадил тебя сегодня, извлеки из этого урок и постарайся больше с ним не встречаться. Не испытывай в следующий раз судьбу.

Ассоль судорожно сглотнула, сжала подол юбки, скатывая край в рулончик, и выдала:

– Боюсь, мне придется тебя ослушаться. Он заставил меня помогать ему в обмен на пробуждение отца. Если я откажусь, мой бедный Лонгрен так и останется спать на всю жизнь!

– Каков мерзавец! – взорвался Эгль. – Очень в стиле таких, как он, коварных и бездушных чудовищ, мрачных подводных гадов!

В своем возмущении Эгль был искренен и немного нелеп, но Ассоль и не подумала бы над ним смеяться. Ведь только боязнь за друга и милую воспитанницу могла заставить этого добрейшего человека потрясать в воздухе тощими кулаками, угрожая неизвестному и незримому врагу.

Ассоль вздохнула:

– Так что, Эгль, не обессудь. Мне придется пойти.

– Одну не отпущу, не проси. – Он сложил руки на груди и вскинул голову, демонстрируя решимость и непреклонность.

– Но «осьминог», – называть того человека Грэем, столь дорогим и так долго лелеемым именем, она не собиралась, – велел мне приходить одной.

– А ты и придешь одна. Я спрячусь неподалеку, за камнем, возьму с собой ружье – помнишь, я показывал? Настоящее! И буду держать тварь на мушке. Чтобы он даже волоска на твоей голове не тронул.

Ассоль бросилась наставнику на шею:

– Ах, мой чудесный храбрый Эгль! Как мне благодарить тебя за доброту и заботу?

– Просто выберись из этой передряги живой и дождись своего принца, уважь старика. А больше мне ничего и не надо. Только бы увидеть, как ты на алом паруснике уплываешь в закат.

– Я обязательно выполню твою просьбу, – искренне сказала она, прижав сжатую в кулачок ладонь к своему сердцу, полнившемуся любовью и благодарностью.

– Славная и добрая моя девочка, – расплылся в улыбке старик и заморгал, силясь избавиться от счастливых слез умиления.

– Это ты лучший, мой драгоценный Эгль. – Она обняла его за пояс и склонила голову на плечо. Так, в кольце его рук, Ассоль пригревалась, как в детстве, разнеживалась и успокаивалась.

Спокойствие постепенно возвращалось к ней, и утихомиривалась за окном буря. Молнии сверкали все реже, ветер завывал куда более миролюбиво, дождь утратил ярость.

– Ступай спать, дитя. А я тут побуду, покараулю Лонгрена, подкину дровишек в печь, – сказал Эгль, ласково отстраняя ее.

– А как же гарпун? Мы же хотели его искать? – чуть недовольно попеняла ему Ассоль.

– Утром и найдем. – Эгль завел ей непослушную прядку за розовое ушко. – Не убежит. А ты отдохни, соберись с силами. Завтра и решим, как будем действовать дальше. Так что гони дурные мысли и вспоминай истории, что читала у меня в библиотеке, это помогает.

Ассоль послушно подставила лоб для благословения и поспешила наверх, где почти под самой башней приютилась ее комнатка – совсем крохотная, но полная уюта и милых сердцу вещиц.

Возле комнаты, в небольшой чердачной нише, стоял таз с кипяченой водой, и та не успела совсем остыть.

Ассоль поспешно разделась и, щедро напенив розовым мылом мочалку, стала с силой тереть себя. Чтобы смыть даже малейшую память о пакостных и тошнотворных прикосновениях «осьминога».

Переодевшись в байковую сорочку и нырнув под одеяло, она свернулась клубочком, притянув колени едва ли не к подбородку. Так ей было спокойнее. Но, стоило только прикрыть глаза, как события этой ночи накатывали вновь.

Она помнила, как удивилась, увидев незнакомца, трогавшего розы у нее на столе, будто они были какой-то диковинкой. В неровных отсветах свечи ночной гость показался ей нереальным, ангелом, зачем-то одевшимся в черное, – такой тонкой и изысканной была его красота. Ассоль никогда прежде не видела настолько привлекательных людей. Впрочем, она нигде и не была дальше Лисса. Но и там, в большом шумном городе, ей не встречались подобные красавцы.

Высокий, стройный, широкоплечий, с золотистыми волосами и бронзовым загаром, – словом, ночной визитер был невероятно хорош собой.

Но стоило ему вскинуть взгляд, и будто острые зеленые стрелы впились в ее сердце. Мгновенно, точно туман под порывом ветра, слетело и растаяло очарование его внешностью. Этот человек пугал и был окружен аурой опасности. А когда заговорил, сыпля колкостями и злыми насмешками, и вовсе сделался гадок, несмотря на низкий бархатный голос, звуки которого очень понравились ей сначала. Когда он язвил, ей казалось, что по красивому лицу идут трещины, и оно вот-вот рассыплется, и Ассоль увидит саму бездну.

А потом… он назвался Грэем, и теперь уже ее мечты разлетелись осколками. О нет! Она столько грезила Грэем, что знала до мельчайшей черточки, как он будет выглядеть. Пусть он не будет так красив, зато в глазах будет светиться добрый ум. Пусть он не будет так богато одет, но и в простой одежде покажется лучшим на земле. А как будет смеяться ее Грэй! Все вокруг станут заражаться его смехом – искренним, открытым, радостным. Разве можно представить, что этот Грэй, стоявший перед ней, так смеется? О нет. Лишь циничная ехидная усмешка может кривить эти красивые губы.

А как нагло и бесцеремонно он хватал ее! Как собственнически звал «моей нереидой»! Разве мог так себя вести ее Грэй? Милый, заботливый, такой хороший?

Она сомневалась и не верила, сопротивлялась правде, а та, как всегда, оказалась беспощадной и упрямо совала под нос факты: дорожный паспорт! Разве тут поспоришь?

А потом… Сцену, где «осьминог» нападает на отца, она постаралась поскорее выкинуть из головы. Чересчур уж болезненной она была.

Всхлипнув еще раз, она решительно сжала кулачки и поклялась, что завтра же найдет гарпун, научится с ним управляться и больше никогда и никому не позволит ни обижать дорогих ей людей, ни разбивать ее мечты. Решимость придала уверенности и успокоила.

И тогда пришел сон.

Глава 6

Бронзовая и с запахом зелий

Каждому, даже самому захудалому, селению в Ангелонии полагался маг-хранитель. Чтобы беречь местных жителей от различных невзгод и держать защитный барьер от темных сил. А еще – чтобы создавать охранные амулеты и талисманы, готовить исцеляющие зелья. Словом, заботиться о жизни и здоровье вверенных ему людей. Миссия, которая далеко не всякому магу-хранителю по плечу.

Маг-хранитель держался особняком, но, если между духовным и светским лидером города или села возникал спор, он выступал в роли судьи. Но при этом никого не имели права, например, обвинить в темном колдовстве, если маг-хранитель не провел Обряд Истинной Сути, который и помогал выявить ведьму или чародея. Сами маги могли использовать любую магию, как белую, так и черную, если речь шла о защите народа. Лишь одно магическое учение оставалось для них под запретом – некромантия.

Именно поэтому маг-хранитель Каперны, толстяк и добряк Иоганн Циммер, чесал сейчас коротко стриженный затылок, разглядывая подарочек, который положили ему «в нагрузку» барыги с Теневого рынка.

Голем!

Ну спасибо, удружили! Зла не хватало!

Что ему теперь прикажете делать? Ведь подозрение в любом случае падет на него – даже если он решит избавиться от подарочка, просто выбросив тот на помойку. «А, – скажут досужие, – маг-хранитель промышляет некромантией, а потом заметает следы».

Циммер разглядывал это дикое творение, созданное чьей-то злой волей из мертвой плоти, бронзовых деталей, соединительных трубок и манометров.

– И вот что мне с тобой делать? – произнес с досадой. – Ни сжечь ведь теперь, ни утопить.

Открывая сундук с презентом, Циммер поранился и капнул кровью аккурат в рот голему и тем самым совершил привязку. Теперь голема не могла взять никакая смерть до тех пор, пока сам Иоганн Циммер не встретится с костлявой. А в ближайшие лет пятьдесят подобных свиданий не планировалось.

– Что я Клэр скажу? – Он схватился за волосы. – Да моя Пышечка меня со свету сживет. Вместе с этим… – Существо лежало в деревянном ящике, как в гробу, сложив механические руки на бронзовом животе, и, не мигая, таращилось на Циммера.

– Хо… – наконец, с огромным трудом выдал голем и добавил: – …ин…

– А «зя» куда дел, горе ты мое? – покачал головой Циммер. – Вылезай уже, будем тебя осматривать.

Голем сел, держа спину строго под прямым углом, потом неуклюже перевалился через край ящика и встал перед Циммером. Его мертвые, лишенные век глаза смотрели только прямо.

Даже здесь, в уютной, по меркам Циммера, лаборатории, среди перегонных кубов, колб, реторт и различных, не всегда легальных ингредиентов для зелий, голем смотрелся чужеродно. Но еще более дико – маг-хранитель осознавал это четко – он будет выглядеть в качестве слуги…

– У тебя есть имя? – спросил Циммер. Он знал, что големам, бывает, оставляют имена тех несчастных, чьи трупы использовали для их создания. Но не в этом случае. Его подарок, поднатужившись, поворочав мертвым языком, все-таки смог ответить:

– Не… хо… ин…

– Да уж, с тобой общаться – по-иностранному заговоришь. Будешь ты у меня… – Он задумался, выбирая подходящее: – О, придумал! Нихонечка! Ну как, нравится?

Голем снова задергался весь, пытаясь сказать, но смог только:

– Дли…

– А, длинно тебе, да?

– Д-д-д…

Циммер замахал руками:

– Не волнуйся, я понял. Будешь Нине.

– Д-д-д…

– Хорошо-хорошо. – Как же ему жаль было бедняжку, у сердобольного мага даже кололо сердце: понятно, почему некромантия запрещена. Разве можно так над мертвецом издеваться? – Будешь Не.

– Х-х-хо…

– Договорились, значит, – улыбнулся Циммер и зачем-то потрепал голема по плечу, на пальцах осталось что-то мутное и тягучее – то ли трупная жидкость, то ли смазка… К горлу подступила тошнота, он спешно протер руки спиртом, а потом кинулся к полке, открыл нашатырь и вдохнул, чтобы хоть немного прийти в себя. –  Так, понятно, – проговорил, немного переведя дух, – лучше не трогать… Надо понять, как ты работаешь. Инструкция к тебе есть?

Голем дернул рукой в сторону ящика. Там действительно нашелся свиток, правда, залитый все тем же вязким и непонятным.

Циммер поднял бумагу с помощью магии и, прежде чем взять в руки, основательно очистил заклинанием.

– Так, что мы имеем… Режим «Дворецкий» – ага, комбинация заклинаний довольно простая… Режим… режим… О, «Телохранитель»! Ты и это умеешь?

Не снова попытался ответить, Циммер стукнул себя по лбу:

– И когда только перестану задавать тебе вопросы? Дурень я, дурень!

– Иоганн, цыпленочек мой. – Нежный, сладкий голос жены отвлек от чтения инструкции. – Я вхожу!

У мага задрожали руки, свиток выпал, а он в суете еще и наступил на него.

– Черт! – Он посмотрел на Не, хотел было подтолкнуть его к ящику, но не решился трогать вновь. – Давай, живо залезай! Она не должна тебя видеть! Еще не готова!

К счастью, голем подчинялся беспрекословно, и вскоре, захлопнув крышку ящика, Циммер отозвался:

– Пышечка, солнышко, не входи! – прокричал в ответ. – У меня тут эксперимент. И вонища такая! Фу-у-у-у…

– Тогда иди сюда, цыпленочек, жду! – певуче откликнулась Клэр.

И Циммер, не снимая фартука, в котором обычно орудовал в лаборатории, показался в двери.

– Пышечка, – любовно проворковал он, глядя на жену, – что-то стряслось?

Нежное прозвище и впрямь подходило молодой женщине, стоявшей сейчас у двери его обители зелий… Невысокая, пухленькая, с белой кожей и ярким румянцем, она напоминала вкусную сдобную булочку…

– Мне надо отбыть, – сказала Клэр с легкой грустью, ведь они только недавно поженились и им было тяжело расставаться друг с другом даже на пару часов. – Матушка прислала записку, что приболела. Мне нужно побыть подле нее. Ты тоже не затягивай с визитом. Знаешь же, как маман переживает, если ты остаешься один: а что он там ест? а чисто ли одет? эти слуги такие нерадивые, они, наверное, плохо смотрят за ним!

Циммер невольно улыбнулся, живо нарисовав в воображении тещу, которая и впрямь заботилась о нем, как о родном сыне.

– Непременно, дорогая, только закончу эксперимент, приму ванну и сразу… А, подожди… – Он юркнул назад, открыл один из шкафов, выгреб оттуда несколько разноцветных флакончиков и передал жене, описывая каждый: – Это – тонизирующее, это – укрепляющее, это – противовоспалительное… Если будет нужно что-то еще – немедленно присылай, поняла?

Клэр кивнула, уложила лекарства в корзинку, в которой уже находились гостинцы для больной, и, привстав на цыпочки, чмокнула мужа в щеку и, хихикнув, убежала…

Циммер вернулся в лабораторию, но не спешил вновь открывать сундук, в котором покоился голем. Нет, он направился к стеллажам, уставленным книгами – древние и темные тексты, казалось, нашептывали тайны на давно уже мертвых и неведомых наречиях…

– Големы, големы… – Циммер бегал глазами по корешкам, вытягивал некоторые книги и внимательно вчитывался в названия. – Так, вот это, это и еще это…

Он нагрузился толстенными томами и водрузил их на стол между досок, на которых резал травы, и ступок для растирания порошков…

Циммер принялся листать старинные фолианты. Узнать удалось очень немногое. Буквально сто лет назад големы были громадинами из песка, камней, глины, а то и просто грязи. Безмозглыми и безмолвными. Лишь оружие, грозное и почти несокрушимое. Но потом явился некто Сейгул и принес на Теневой рынок совершенно другого голема – в основе его был труп, вернее, только голова и туловище, а вот конечности и низ тела оказались не просто бронзовыми, но еще и механическими. Новый тип големов получился куда компактнее – голем Циммера и до четырех футов не дотягивал[2], – а главное, разумнее прежних. Но в этом и крылся подвох: некоторые из искусственных тварей сходили с ума и могли причинить вред своему хозяину и его близким. Страшно, неприятно и неразумно тащить в дом подобное создание. К такому выводу пришел Циммер, оторвавшись от чтения.

От голема определенно нужно избавляться, и как можно скорее! Но сначала надо заскочить на Теневой рынок, выискать того умника, решившего всучить ему подарочек, и вытряхнуть из него, кто и зачем вынудил шустряка это сделать. В том, что идея не принадлежала тому барыге, у которого он обычно закупался редкими и запрещенными ингредиентами, Циммер не сомневался. У Питера Бринкса ум для такого слишком короток. И жаден старина Бринкс сверх меры, чтобы дарить такую дорогую вещь…

Вещь?

Циммер одернул себя: может ли голем, созданный на основе мертвой плоти, быть вещью? С одной стороны, да, ведь душа уже покинула тело, а с другой?.. Вот эта самая другая сторона и смущала больше всего.

Так… хватит рассусоливать тут! Пора собираться и утаскивать голема куда подальше из дома, пока Клэр действительно его не обнаружила и…

Что будет тогда – думать не хотелось.

Пыхтя и кряхтя, без магии, ибо по ней могли отследить владельца, он-таки уложил довольно тяжелый короб на тачку. Теперь нужно дождаться, когда стемнеет, и увезти голема как можно дальше от дома. Может, все-таки решиться и сбросить в море?

Запечатать заклинанием Тяжести – и концы в воду.

Но почему-то передергивало от самой мысли о таком поступке. Виделось, как создание, не могущее умереть, бьется там, под толщей воды, в своем ящике-гробу. Нет-нет. Это же повторное убийство. Хуже только закапывание живьем! Гадость какая!

Как вообще Сейгул додумался до такого?! И кто он такой? Информации о нем почти не было. Известно лишь, что внезапно появился на Теневом рынке человек в черном плаще с капюшоном. Его лицо скрывала маска. Голос звучал глухо (и наверняка, подумалось теперь Циммеру, был изменен магией). Он просто продал первого мертво-механического голема и исчез. Ушел в небытие, из которого и явился. А все, кто пытался разузнать о Сейгуле хоть что-то, умирали в муках. Понятное дело, что охота разыскивать его быстро отпала… Собственно, такие големы и не получили большого распространения, поскольку делал их только один человек, и то нечасто.

Он, Циммер, видимо, удостоился особой чести. Знать бы только, за какие заслуги? Подобное внимание от незнакомца, чья личность окутана довольно мрачными легендами, пугало.

– Жили как-то без големов, – проговорил он, направляясь к тачке с ящиком, – и еще проживем.

Циммер дождался, когда ночь вступит в свои права, и чуть не прозевал нужный час, засидевшись почти до зари, – ничего, перед тещей потом извинится, – и уже собирался поставить Пространственный коридор, чтобы утащить в него подарочек, как снизу раздался шум и голос, который сейчас Циммеру хотелось слышать меньше всего, затребовал его наверх…

Оставалось только чертыхнуться, снять фартук и идти усмирять незваного гостя.

Глава 7

Серая

«P. P..S. Он разбил меня… Вдребезги… Раньше я думала, что это просто образное выражение… Человек же не ваза и не стакан, чтобы его разбить. А теперь пониманию – мы куда более хрупкие, и бьемся легко-легко. Особенно наши мечты – самые желанные, самые сокровенные. Вот и моя потерпела кораблекрушение… Только спасательную шлюпку никто не выслал за мной. И я тону в отчаянии и одиночестве…»

Ассоль Лонгрен,

Запись № 235, тот же день, ниже

Журнал смотрителя маяка Каперны

К Журнал смотрителя дому Иоганна Циммера, мага-покровителя Каперны и своего закадычного приятеля, Грэй подошел в тот светлый миг, когда заря уже лизала горизонт пунцовым языком. Невыспавшийся, промерзший и страшно злой. Прежде всего на себя – за то, что сделал и наговорил Ассоль, заставив ее сразу же воздвигнуть непробиваемую стену ненависти и отчуждения. Он, честно говоря, не представлял, как будет выкручиваться теперь, поскольку совершенно не имел опыта общения с маленькими нежными нереидами.

Хотя чего лукавить – весь его опыт с женским полом совсем не годился для Ассоль. Хамство, собственнические замашки и ехидство – не лучшие способы завоевать расположение светлой и чистой девушки.

В общем, всю дорогу к Циммеру Грэй грыз себя, притом так увлекся самоедством, что даже не обратил внимания на то, как расстаралась буря, желая выдуть ветром и вымыть дождем все его горестные мысли и сожаления. Но Грэй умел прятать сокровенное – а все, что касалось Ассоль, тут же становилось таким – на самом дне своей души, надежно запечатывая в сундуки памяти. Никакому шторму туда было не добраться. То была его личная территория, куда можно уползать и предаваться меланхолии.

Буря ушла, недовольная им. А солнце выбиралось на пост с ленцой.

Но все же день занимался, а с ним приходили и новые заботы. Поэтому все темные мысли следовало оставить ночи, очистить голову и обратиться к проблемам более насущным. Например, где разместить штаб, чтобы не слишком привлекать внимание? Насколько он знал Циммера, тот любил шумные компании. А значит, никого не увидит появление множества людей в его доме. Так что участь мага на ближайшую неделю, а может, и пару недель была бесцеремонно предрешена главой «Серых осьминогов». Приговор обжалованию не подлежал.

Грэй заколотил в дверь и заорал:

– Эй, Циммер, твое ж магичество, так-то ты встречаешь старых друзей?!

На балконе, приглаживая волосы и спешно поправляя одежду, появился довольно тучный мужчина с красным круглым лицом. Выбрав в балконном садике крупный горшок с геранью, он запустил свой растительный снаряд прямо в голову непрошеного гостя. Вернее, целился в голову, но Грэй ловко увернулся и отпрыгнул, когда град осколков отрикошетил от мостовой. Потом собрал заклинанием горшок, вернул в него растение и отправил обратно. И оказался куда более метким.

– Совсем осатанел! – возмущенно прокричал в ответ Циммер, ловя герань и заваливаясь вместе с нею на спину. – В людей цветами кидаешься?

– Я думал, ты уронил, – отозвался Грэй, расплываясь в улыбке. В зеленых омутах его глаз вовсю резвились бесенята. – Вернул имущество хозяину. И ты, цветовод, долго будешь держать гостя на пороге? Открывай уже!

Бурча и посылая на голову Грэя все кары небесные, Циммер исчез с балкона, но вскоре появился в дверях. Оглянулся по сторонам, цапнул Грэя и втянул его внутрь.

Тут друзья крепко обнялись.

– Умеешь ты эффектно появиться, чертяка, – уже без всякой злобы ворчал Циммер, увлекая старого приятеля в гостиную.

– Чтобы запоминали и не расслаблялись, – отвечал Грэй, осматриваясь. С момента их последней встречи, состоявшейся далеко от здешних краев, прошло пять лет, и за прошедшие годы Циммер не только раздобрел в поясе, но и оброс вещами и безделушками, многие из которых аристократу Грэю казались вопиющей безвкусицей – все эти пухлые ангелочки, позолота и прочая мишура.

Грэй поморщился от обилия малинового, розового и золотого и счел, что устремить глаза в пол будет куда более благоразумным. По крайней мере, там паркет как паркет.

– Ты чего решил перебраться из славного Лисса в такую дыру, как Каперна, и зачем натащил в дом весь этот мещанский хлам?

Циммер печально вздохнул, подошел к шкафчику, достал бутылку виски, разлил по бокалам и, протянув один Грэю, сказал:

– Это все прихоти Клэр. Я лишь безвольный раб ее желаний.

– А Клэр… – Грэй повел бокалом в воздухе, обозначая вопрос.

– Моя жена. Мы женаты всего пару месяцев, а она уже из меня веревки вьет. – Он закатил глаза, показывая тем самым, как тяжко ему живется. Хотя сытое и довольное лицо его просто кричало об обратном.

– А она сейчас здесь? – немного испуганно переспросил Грэй, представив, что милая женщина могла стать свидетельницей его недавнего представления с криками и грохотом в дверь, и покраснел. Даже бронзовый загар не смог спрятать краску смущения на его щеках.

– Нет, – поспешил успокоить его Циммер, – Клэр сегодня ночевала у родителей. В паре кварталов отсюда.

– А как скоро собирается вернуться?

Циммер пожал пухлыми плечами:

– Не могу сказать. Моя драгоценная теща приболела, и Клэр вынуждена ходить за ней, как квочка за цыпленком. Это может продлиться и три дня, и целый месяц.

– Нужно, чтобы твоя теща поболела как можно дольше, а жена хотя бы пару недель не появилась в этом доме.

– Ты спятил! – Циммер даже округлил глаза: – Если предлагаешь мне такое.

– Я не предлагаю, я говорю, что мне нужно.

– А больше тебе ничего не нужно?

Грэй задумался, а потом ответил:

– Пожалуй, разбить вон того ангелочка. Его пропорции оскорбляют мое чувство прекрасного. Скульптору, который его ваял, следовало бы отрубить руки. По локоть.

Циммер проследил за его взглядом, хохотнул и сказал:

– Ангелочка отдаю тебе на растерзание, он и меня бесит, а вот с домом и моими родственниками ничего не выйдет.

Грэй покачал бокал, глядя, как виски плещется о край, и сказал строго и немного расстроенно от того, что людям приходится объяснять прописные истины:

– Как ты понимаешь, я сюда не виски твой пить приехал и не развлекаться. В Каперне гуингар. Сигнал поступил вчера, и любое промедление в буквальном смысле смерти подобно. Поэтому на время проведения операции я экспроприирую это здание. Если тебе станет легче, мы можем составить официальные бумаги.

Добродушное выражение мигом улетучилось с круглого щекастого лица Циммера.

– Грэй, – сухо сказал он, – я тебя очень уважаю. Ты отважный парень и большой молодец, что ловишь этих гадов. Но иногда ты переходишь всякую грань и провоцируешь на откровенную ненависть.

– Это уже твое право. Запретить тебе меня ненавидеть я не могу. Поэтому заканчивай свои показательные выступления. Лучше покажи, в какой комнате я смогу расположить штаб, и вели подать завтрак. Я голоден, как тысяча морских демонов.

Циммер встал, демонстрируя крайнюю степень недовольства, и процедил:

– Не ожидал от тебя такого по отношению ко мне. А как же наша дружба? И все то добро, что я делал тебе?

Грэй сощурился, хмыкнул, закинул ногу на ногу и сомкнул тонкие пальцы над коленом.

– Меня всегда удивляло и ставило в тупик людское избирательное добро, – сказал он. – Вот явись я к тебе и предложи закатить попойку, как в старые времена, или реши отгулять пропущенный мальчишник, ты бы с радостью согласился. И нашелся бы повод, предлог и даже нужное зелье, чтобы удержать тещу в постели, а жену подальше от дома. Но когда я говорю, что мне нужно по делу, ты закатываешь истерику, ненавидишь меня и крайне недоволен. Я отказываюсь тебя понимать.

Циммер вздохнул:

– Годы идут, а ты не меняешься, Грэй. Но тебе и не понять. Ты уже давным-давно одиночка, для которого существует только один закон – свой собственный. И своя мера справедливости. Но они в корне отличаются от принятых в обществе. А здесь, увы, приходится выбирать: или делать добро родным и близким и быть хорошим только в их глазах, или тратить добро на каждого встречного-поперечного и в результате самому оставаться ни с чем. И все равно быть недостаточно хорошим для других, потому что на всех не напасешься. Поэтому да, приходится выбирать. Но я готов смириться и помочь. И даже приношу извинения за резкость.

Грэя крайне смущало, когда дорогие и близкие люди извинялись перед ним. В таких случаях он всегда терялся, тушевался, начинал лихорадочно возвращать извинения, чувствуя себя кругом виноватым и очень плохим. Сейчас он тоже поспешил попросить прощения в ответ – за то, что причиняет неудобства и требует к себе повышенного внимания.

Циммер извинения принял, похлопал друга по плечу и уже почти любовно проговорил:

– И все-таки ты ненормальный, Грэй. И понимать тебя так же просто, как эти ваши карты морских глубин.

– Конечно, ненормальный, – печально согласился он. – Ошибка природы, мутант, оборотень.

И Циммер, должно быть, сообразив, что разговор вырулил в очень болезненное для друга русло, и будучи по натуре незлобивым и жалостливым, отчего и стал магом-хранителем, поспешил перевести разговор на более веселые рельсы.

– Кстати, – начал он, – как увидел тебя, сразу хотел сказать: будь осторожен! У нас тут тебя невеста поджидает. Вся Каперна знает, что за ней обязательно приплывет капитан Грэй. Так что держи ухо востро, а то как бы тебе не пришлось вешать на «Секрет» алые паруса и просить ее руки на площади перед ратушей.

От этой неуместной шутки Грэю стало еще горше. Одним глотком осушив бокал, он поставил его на стол и сказал:

– Чтобы попросить руки, я должен быть влюблен. А если я полюблю, то никогда не попрошу руки, зная, кто я есть и что не подарю любимой счастья, а только разрушу ее жизнь. Так что спектакля не будет, не надейся. И кроме того, несколько часов назад я был у Ассоль Лонгрен и нанял ее для участия в операции. Так что теперь она – член моей поисковой команды. А я не люблю, когда над моими людьми глумятся, даже если это дружеское подтрунивание.

Те, кто близко знал Грэя, не зря называли его изменчивым, как море: то он мог извиняться и каяться по пустякам, а то превращался в холодного и надменного принца крови, которым и был по рождению, и уже его собеседнику хотелось извиняться и каяться перед ним.

Вот и теперь Циммер беспомощно поднял руки:

– Сдаюсь. С тобой вечно как по тонкому льду. Неизвестно, что ты выкинешь в очередной раз.

– Ты знаешь, я же сказал: вон того ангела.

Циммер засмеялся, уже совсем по-доброму, так, что в уголках глаз собрались морщины, делая их лучистыми и лукавыми.

– Ладно, пойду будить поварих. Действительно, пора бы и перекусить.

– Вот это правильный подход.

Но до кухни Циммер так и не добрался. Едва только вышел в холл, откуда и вела дверь на кухню, как двое верзил буквально внесли его обратно, поставили посреди комнаты, как предмет мебели, окинули равнодушными взглядами и обратились исключительно к Грэю, игнорируя присутствие мага:

– Капитан, срочно, мы нашли «оболочку». Возле ювелирного. Ранняя пташка, чуть свет, а уже за побрякушками побежала, – наперебой чеканили вошедшие.

Грэй чертыхнулся, мысленно посетовал, что нормально поесть и поспать в ближайшее время вряд ли удастся, поднялся и сказал:

– Идемте, нельзя терять времени.

И тут ожил Циммер:

– Нет уж, обождите. Я с вами. Сейчас, мигом переоденусь и захвачу саквояж.

Грэй отпустил ему пять минут, а сам стоял, перекатываясь с пятки на носок и нервно постукивая сложенными перчатками по ладони. Больше всего в своей работе он ненавидел обследовать «оболочки», потому что вид девушек, похожих на сломанных кукол, с остекленевшими глазами и искореженными телами потом долго преследовал его.

Вначале он заглядывал в их глаза. Говорили, что у мертвецов в глазах запечатлевается убийца, но гуингары не отражались. А вот сам Грэй навеки застревал в мертвом взоре, влипая в него, как мушка в смолу, становясь соучастником убийцы.

С тех пор он предпочитал не смотреть в глаза даже живым.

Глава 8

Белоснежная и туманная

Лонгрен тихо пробрался на задний двор и вынул из щели в стене нож, которым обычно разделывал рыбу. Кто бы ни явился сейчас на маяк – он сильно пожалеет. Лонгрен никому не позволял оскорблять свою семью. Меннерс-старший попробовал однажды унизить его Мэри грязными предложениями, и где он теперь, тот Меннерс?

Несмотря на высокий рост и крупное телосложение, двигался Лонгрен почти бесшумно, по-кошачьи, крепко сжимая в руке надежный нож. Тот легко вскрывал брюхо рыбам, справится и с шеей какого-нибудь наглеца.

Когда он проник в свое жилище через заднюю дверь, то увидел картину, возмутившую его до предела.

Его девочка, малышка Ассоль, стояла на полу на коленях и горько плакала, а какой-то наглец в черном плаще тянул к ней руки.

Медленно, очень медленно и тихо Лонгрен приблизился к непрошеному ночному гостю, склонился над ним и прижал нож к шее негодяя.

– Мерзавец! – проговорил он. – Как ты смеешь обижать мою девочку, мою Ассоль, мою…

Но закончить фразу не успел – проходимец ловко скинул его с себя, скрутил и начал душить. Выглядел он не таким уж и силачом, да и сам юнец юнцом, а сила, с которой сжимал горло Лонгрена, была явно нечеловеческой… Как и фосфоресцирующий блеск глаз, и пальцы, истончавшиеся и превращавшиеся в щупальца… Удушающие, склизкие, но их не разжать…

А потом тварь наклонилась ниже и произнесла какие-то слова – очень тихо, Лонгрен сам едва расслышал. То был короткий приказ: «Спи».

Веки и впрямь смежились, и его утащило во тьму. Последнее, что он слышал, – отчаянный крик дочери:

– Отец! Не-е-е-ет!

Но ответить ей уже не мог, его подхватило, завертело, закувыркало, будто он сухой куст, что вырос меж камней, но не удержался корнями и теперь гоним морским ветром…

Самому было впору закричать, вот только он онемел, и язык совсем не хотел ворочаться. Приземление вышло грузным – его тяжело приложило о булыжник, покрытый слоем снежного наста. Тот просел под ладонью, оцарапав ее колкими углами ледяных корок. Лонгрен зашипел: как больно! Разве так должно быть во сне? Открыл глаза и тут же зажмурился вновь: белизна вокруг слепила. Искрящаяся, яркая, абсолютная. Снег и солнце. Откуда они, если сейчас август и ночь?

Впрочем, это же сон. Тот молокосос приказал ему спать, и его утащило… Сначала показалось, в темень. А теперь вот выбросило на свет, ослепительный и неживой…

Лонгрен все-таки открыл глаза – следовало бы изучить местность. Нужно скорее искать выход. Дочка там одна с каким-то ловким проходимцем. Он представил, что тот может сделать с его Ассоль, и кровь застыла в жилах. Определенно надо выбираться, и чем быстрее, тем лучше.

Лонгрен поднялся, хотя сделать это оказалось непросто – ноги скользили и разъезжались, ледяная корка царапала руки, когда пытался ухватиться хоть за что-нибудь. Но все-таки встать удалось.

Лонгрен огляделся, окинул окрестности цепким взглядом моряка и приуныл. Куда хватало взгляда – везде снег: он стоял на берегу какого-то водоема, скорее всего, озера, слишком уж круглой и правильной была его форма. У горизонта маячили горы, тоже заснеженные, а между ними и озером – огромная белая равнина.

Да уж, невесело. Знать бы, где он оказался? Что-то не припоминал он таких земель на морских картах. Хотя… он отлично знал, что в мире еще много неизведанных территорий. Только вот как его занесло на одну из них? И вообще, он должен сейчас мирно спать, но вместо крепкого сна получил странное путешествие. Ну что ж, если уж оказался здесь, то ныть точно не будет: надо поспешить к Ассоль.

Решил двигаться в сторону гор. Но сначала…

Препятствием стало озеро. Не такое уж большое, но покрытое весьма толстым слоем льда.

Лонгрен слишком хорошо помнил, как в детстве, подначиваемый мальчишками, ступил на заледенелую поверхность прудика на окраине селения, где он родился и рос. Неокрепший лед опасно затрещал под ногой рослого подростка. Загоготала ребятня, вынудившая его полезть туда. Тогда ему удалось отскочить, и черная холодная вода не сомкнулась над головой. Ох и задал же он тогда весельчакам! Но с той поры держался подальше от таких вот водоемов. Ненадежные они.

Но тут делать нечего. Придется идти.

Лонгрен ступил на лед, попробовал его крепость. Лед и не думал трещать, выдерживая его немалый вес. Сделал еще шаг и еще… А потом уже пошел смело и широко. Скоро достигнет противоположного берега, и тогда можно будет двигаться свободнее.

По дороге Лонгрен пытался подмечать какие-нибудь особенности рельефа, то, что можно запомнить, за что цеплялась бы память и на что можно было бы ориентироваться, если возвращаться придется тем же путем. Но вокруг – только белизна, ни деревца, ни травинки, ничего, что могло бы запомниться…

Дойдя почти до середины озера, он все-таки кое-что заметил. Но это говорило не о местности, а о погоде. Здесь было тепло. Пожалуй, даже слишком для такого количества снега и льда.

И безветренно. Полный штиль.

Удивительно и неприятно. Все, что не укладывалось в привычный порядок вещей, всегда настораживало Лонгрена. И такое отношение к миру не раз спасало ему жизнь.

Вот и теперь сработало – лед все-таки затрещал! Но не под ногами, а у берега, словно кто-то невидимый выдалбливал его, как хозяйка долбит замерзшую лохань. Ледяной настил зашатался, а потом и вовсе пошел кругом, завертелся волчком. И Лонгрена выбросило на берег, приложив о тот же самый булыжник.

Придя в себя, он чертыхнулся и разозлился: с чего полез в озеро? Нужно было идти в другом направлении. Ведь если его закинуло сюда, значит, и выход где-то здесь. Но, что странно, здесь мир будто заканчивался: отделив лишь узкую полоску берега, перед Лонгреном дрожал занавес густого тумана. Как любой мореплаватель, он не выносил это погодное явление. А сейчас еще некстати вспомнилось, что такой же туманный покров был над морем в тот день, когда он выловил Мэри.

– Морской дьявол тебя раздери! – выругался Лонгрен и шагнул в белесое марево.

Вот теперь стало холодно, аж до костей пробрало. Пришлось обхватить себя руками, чтобы хоть как-то сохранять остатки тепла. Дыхание было тяжелым – ледяная влага обжигала горло. Хотелось кашлять, но Лонгрен сдерживался, не желая лишний раз открывать рот.

О тумане Лонгрен знал немного, но помнил главное – гуще всего он у воды. И вот сейчас, когда туманная пелена стала едва ли не осязаемой, он понял, что впереди водоем. Большой.

А потом пришел звук, который он уже ни с чем и никогда бы не спутал – так волны разбиваются о препятствие.

Впереди море!

Он вовремя это понял и, когда глянул вниз, рассмотрел, что стоит на краю обрыва, а внизу беснуется вода, много воды. Волны словно злились, что не могут достать человека, а вынуждены, ударившись о скалу, отступить.

Море…

Будь у него лодка или хотя бы плот, Лонгрен бы рискнул. Ведь там, среди бушующих волн, он чувствовал себя по-настоящему на своем месте. А суша – лишь временное пристанище. Жизнь на берегу – вынужденная мера из-за малышки Ассоль. Поглядев с тоской на водные просторы, он развернулся и пошел назад. Вернее, Лонгрену лишь казалось, что он возвращается, – не прошагал он и полмили, как опять оказался у моря. На сей раз решил уже не сворачивать и не плутать в тумане, а идти вдоль берега. Так точно куда-нибудь да и выйдет.

Туман не думал рассеиваться, но и не густел. Не сказать, что двигаться стало легче, скорее Лонгрен освоился, привык. Да и путь теперь запоминался проще – тут он выступал в море, там, наоборот, провалился, где-то шел почти ровно. Хоть что-то, а не сплошная белизна.

Правда, вскоре Лонгрен перестал радоваться, когда понял, что уже второй раз проходит мимо одного и того же выступа. Ошибиться он точно не мог – тут берег нависал над морем остро, будто лезвие кинжала вспарывало пространство.

Он сел на камень и обхватил голову руками:

– Проклятый демон! – произнес в сердцах. – Куда ты закинул меня?

Но ему, конечно же, никто не ответил.

Можно было злиться сколько угодно, пинать гальку и костерить судьбу, но делу это никак не помогало.

– Нет, решено! – сказал Лонгрен, вскакивая. – Я вернусь туда, на берег озера, и буду искать выход. Не стану впредь соваться в туман.

Но сунуться пришлось, иначе как бы он добрался туда?

Несколько попыток оказались неудачными – он просто плутал в тумане, не видя выхода и спотыкаясь о камни. Но ему все-таки повезло – наконец он смог продвинуться дальше и заметил, что туманный занавес впереди редеет. Пошел вперед быстрее.

Уже основательно замерз, и не терпелось согреться, пусть даже растираясь снегом. Вскоре Лонгрен и впрямь оказался в нужном месте – не узнать булыжник, о который ударился дважды, просто не мог.

– Что за дурацкий остров? – ругнулся вновь.

В том, что он именно на острове, Лонгрен больше не сомневался. Более того, в памяти просыпались знания – пусть и нелепые, из баек, которые матросы травят за кружкой пенного, но еще никем не опровергнутые. О загадочном острове, всегда покрытом туманом, с неприступными берегами и множеством рифов. И народ, который скрывался там, за вечными туманами, тоже казался мифическим, нереальным.

Нибелунги[3].

Никто и никогда не видел их, но рассказывали, что они владели несметными богатствами, только вот сокровища те были прокляты. И если кто-то возьмет хоть одну монету – весь его род погибнет в страшных мучениях.

А еще, шептались пьяные моряки за столами в портовых кабаках, нибелунги строили удивительные корабли, наделяя их душой и разумом. И если в затерянный среди туманов народ еще можно было поверить, то разумный корабль – это точно придумки… Не может такого быть!

Говорилось в тех же байках, что корабли нибелунгов не только имели разум и душу, но еще могли ходить по небу, как по воде.

Лонгрен лично знал одного старика, который утверждал, будто видел корабль в облаках. Только вот пил он столько, что ему не то что корабль, гора летающая могла примерещиться. Тот старик утверждал, что и самих нибелунгов он видел: «Вот как тебя сейчас! – обычно добавлял он. – Белые они: и глаза, и волосы, и кожа. Потому что никогда не видели солнца. Все в тумане и в тумане… Вот и потеряли себя. Забыли…»

Сейчас эти странные россказни вертелись в его голове и думалось: «Неужели я и впрямь, заснув, оказался в землях нибелунгов?»

– Так и есть, – раздался голос, – потому что я тебя позвала.

Лонгрен обернулся и увидел женщину, она стояла посреди озера, только теперь под ее ногами темнела вода. Сама же незнакомка словно соткана из окрестной белизны: белыми были ее волосы и глаза, а на лбу сияла корона, будто чудным образом собранная из сосулек и льдинок.

– Кто ты? – спросил Лонгрен.

– Я – королева нибелунгов, и ты должен пойти со мной, если хочешь спасти свою Мэри…

Глава 9

Бронзовая и с запахом зелий

Уже вечерело, когда Грэй наконец распустил штаб. Недавно найденная «оболочка» заставила-таки извилины в их головах основательно поработать. Нищенка, уличная бродяжка, найденная у витрины ювелирного магазина. Глядя на нее, Грэй видел себя – такой же нищий и тянется к сокровищу, которое ему не принадлежит и которое он никогда не сможет получить. Та девушка так и застыла с рукой, протянутой к спрятанным за стеклом драгоценностям. Должно быть, специально явилась сюда в такую рань, чтобы никто не видел ее и не насмехался. И, надо полагать, ее несбыточная мечта была сладкой для монстра. Но… Что-то в этом деле было не так. Выбивалось из привычной логики действий этих тварей. Потому что… маловато мечты какой-то нищенки для гуингара. А это значит, будут еще жертвы, и не одна, к сожалению. Так Грэй и сказал своей команде, потребовав не терять бдительность и продолжать действовать по плану. На том и разошлись. Все, что они могли пока сделать, – попытаться предугадать новый шаг гуингара, чтобы предотвратить следующую трагедию.

Был и еще один вопрос, который беспокоил Грэя, но озвучивать его при своих подчиненных он не стал.

Однако теперь, когда остались только он и приунывший Циммер, настала пора поднять его.

– Почему ты не вмешался в историю с осветительными камнями? Почему позволил осудить невинного? Ты же маг-хранитель или как?

Циммер вздрогнул, словно внезапно проснулся:

– А… – он потер переносицу, – те камни… старик Лонгрен. Ты ведь в курсе, какая у него репутация в Каперне? И у его дочери?

– Какое это имеет отношение к делу? – хмыкнул Грэй, перекатывая в ладони деревянную фишку из тех, которыми обозначал на карте наблюдательные пункты. – Ясно же сразу, что осветительные камни невозможно продать.

– В том-то и дело, что возможно, – вздохнул Циммер и тут же добавил: – Ты же слышал о Теневом рынке?

– Том самом Теневом рынке? – уточнил Грэй.

Циммер кивнул.

Грэй оставил фишку и обхватил пальцами подбородок, задумавшись:

– А ведь в этом есть логика. Пьянчуга вполне мог связаться с контрабандистами, которые имеют доступ к Теневому рынку, где за осветительные камни можно выручить большие деньги.

– Верно! Именно так я и подумал, поэтому и поддержал старейшину, когда тот выписал ордер на арест Лонгрена.

– Все бы хорошо, – задумчиво произнес Грэй, – если бы не одно «но».

– Это какое же? – Лицо Циммера тронуло живое любопытство.

– Описание похитителя и обстоятельства, при которых произошло похищение, – сказал Грэй.

Циммер поднялся с кресла, стоявшего рядом с книжными стеллажами, и, заложив руки за спину, начал мерить шагами дорогой паркет своего кабинета. Потом остановился и озвучил мучавшие его сомнения:

– Он рассказывал о зеленой вспышке и человеке с белыми волосами, который замораживал все вокруг. Разве подобное может быть правдой? Куда больше похоже на бред пьяницы, донимаемого белой горячкой.

Грэй оттолкнулся от столешницы, о которую опирался до сих пор, и подошел к Циммеру, склонился над ним и прямо спросил:

– А меня, своего старинного приятеля, ты тоже сочтешь пьяницей с белой горячкой, если я скажу, что верю Лонгрену и сталкивался с подобным?

Циммер подобрался и отдалился, как только мог:

– Ну тебя к черту, Грэй! Ты пугаешь!

Грэй ухмыльнулся: обычно его ухмылка вызывала у собеседников нервный тик, настолько зловещей и нечеловеческой она была.

– Это хорошо, – процедил он, – может, страх прочистит тебе мозги, и ты начнешь лучше исполнять свои обязанности. Зачем тебе столько книг, если ты все равно ими не пользуешься? – Грэй обвел рукой обширную библиотеку.

– Не уверен, что тут есть про зеленые вспышки и беловолосых незнакомцев. Я даже в университете на курсе «История магических народов» ничего подобного не помню.

Грэй усмехнулся, тепло вспомнив университетский Кружок гедонистов, где раньше состоял Циммер, а он сам появлялся в нем редко, но метко.

– В университете нам было не до того, – хмыкнул он, – тебе на твоем факультете нужно было выжить среди попоек и кутежей, а мне на моем – просто выжить.

Циммер рассмеялся и по-доброму похлопал друга по плечу.

– Да, славные были времена, что ни говори.

– Ты не понял: это я к тому, что нам было особо не до книг. А вот кто-то более книжный нам мог бы помочь.

– Ты имеешь в виду Эгля? – внимательно посмотрел на него Циммер.

– Да, я здесь не так долго, но уже довольно наслышан о нем. Мне казалось, что библиотекарь должен быть лучшим другом мага-хранителя?

Циммер фыркнул:

– Я избирателен в друзьях.

– Тогда мне остается только радоваться, – улыбнулся Грэй, – что я попал в число этих избранных.

– Не только избранных, но и доверенных, – Циммер зажмурился, будто готовился прыгнуть в воду, потом широко распахнул глаза, выдохнул и заявил: – И я готов даже доверить тебе мой грязный секрет.

– Оу! – протянул Грэй. – Даже так! Впечатляет! Ты уверен, что я подхожу для хранения грязных секретов?

– Еще как. – Циммер положил ему руку на спину. – Идем, друг, сегодня ты узнаешь обо мне нечто новое. – И увлек его в святая святых – свою лабораторию.

Войдя туда, Грэй огляделся и даже присвистнул:

– Да тут у тебя не один грязный секрет в банке заформалинен, и скелетов в шкафах, наверное, целая дюжина.

– Скелетов не обещаю, но кое-что из категории «запрещенное» есть. – Циммер нервно хихикнул. – Не знаю, какой черт меня попутал, что я решил показать это тебе, но вот…

Он открыл один из стоявших на полу ящиков – продолговатый, не менее шести футов в длину – и отступил.

Грэй заглянул внутрь и тут же отпрянул.

– Что это? – выдал он.

– Голем, – ответил Циммер, видя, как загорелись глаза друга.

– Разве они не должны быть из камней и глины? И громадными? – удивлялся тот.

– Да, ранее так и было, пока некто Сейгул не научился соединять мертвую плоть и механические детали из бронзы.

– Но это же… – начал было Грэй, но Циммер закончил за него:

– …незаконно! – Он вздохнул, запустил пухлую пятерню в волосы и нервно потрепал их: – Потому я и говорил тебе, что секрет грязный.

– Полагаю, эта вещица с того самого Теневого рынка? – спросил Грэй и забарабанил пальцами по столу, созерцая, как в перегонном кубе пузырилась и булькала неизвестная ему жидкость.

– Конечно, – честно признался Циммер, – а где ж еще ученому покупать необходимые ингредиенты после всех запретов, которые понавводила твоя семейка?

Грэю стало стыдно за тот произвол, который творили мать и отец, действительно запрещая слишком многое, чем невероятно тормозили развитие науки. Да что там – гуингары терзали королевство уже больше сотни лет, а изучать их было запрещено на государственном уровне. Менялись короли на троне, но это правило оставалось неизменным. И те, кто нарушал его, лишались головы. В этом Циммер прав – власть сама толкала ученых к незаконным действиям. Но вскоре вспышка стыда угасла, и ее сменила назойливая мысль: лицо!

– Лицо голема, – проговорил Грэй вслух, – я точно его где-то видел…

– Хочешь, рассмотрим вместе? – тем коварным шепотом, каким дьявол, наверное, соблазнил первых людей, произнес Циммер.

Грэй кивнул.

Циммер приказал:

– Восстань, Не.

Создание в ящике дернулось, неуклюже перевалилось через борт и поднялось наконец на сочлененные механические ноги.

Голем оказался совсем карликом – высокому Грэю он едва доставал до середины груди. Задрав голову, странное существо смотрело на него немигающим взглядом.

– Точно! – Грэя накрыло воспоминанием, и оно было не самым приятным, надо признать. – Его лицо… Тогда… возле лавки цветочницы. Мое первое задание. Мне пятнадцать было… Кажется, ее звали Дора?!

– Так мой голем – женщина? – округлил глаза Циммер.

– Прежде всего, труп, – сказал Грэй, обходя существо по дуге, – это главное. И кто-то выбрал для своего изделия именно эту «оболочку». – Он остановился и потер подбородок: – Хм… А в этом есть смысл. Насколько я знаю, для создания голема нужна мертвая материя, бездушная. А что может быть бездушнее «оболочки», которой уже полакомился гуингар?

– Ты хочешь сказать, что все големы – это «оболочки»?

– Я почти уверен в этом. – Он оперся локтями о столешницу и сложил руки на груди. – Но волнует другое: слишком много совпадений. Гуингар именно в Каперне, пропажа осветительных камней, голем с лицом цветочницы Доры… Словно кто-то намеренно манит меня, дает подсказки, но все – в виде ребуса. И я пока не могу их разгадать.

– И что предлагаешь делать? – озабоченно поинтересовался Циммер. – Я вот собирался утащить его и спрятать где-нибудь в Пространственном коридоре. Там много всяких нор.

– У тебя все в порядке с головой? – ехидно спросил Грэй. – Ты что, не знаешь, как работает коридор? То, что для тебя нора или ниша, для другого, кто будет его ставить, окажется выступом. И свистанет твой голем в него на всей немыслимой скорости! Ты нормальный? А еще маг-хранитель!

– Но как быть тогда? – Циммер выглядел очень расстроенным.

– Лучше оставь его пока здесь, надеюсь, твоя Клэр нечасто наведывается к тебе в лабораторию?

– Один раз была, увидела препарированную ящерицу и лишилась чувств. С тех пор больше пугает меня, что войдет.

– А прислуга? – Грэй успел заметить, что слуги у Циммера вышколенные и почти не маячат на глазах хозяев.

– Что ты! Они стороной обходят! Мне даже убирать тут самому приходится. Да и не пустил бы я никого. Только тебя и мог бы.

– Польщен, – ответил Грэй с шутливым поклоном. – Тогда предлагаю такой вариант: мы оставим голема здесь, а сами наведаемся на Теневой рынок. Мне кажется, там и найдутся недостающие куски нашей головоломки.

Циммер выразил искреннюю радость:

– Я и сам хотел, и не раз, да только вот боялся. Все покупал там через третьи руки. У ходящих…

– Значит, не будем раздумывать, идем.

Они спешно накинули плащи с капюшонами и завязали лица шейными платками так, что оставались видны только глаза.

Но и этого Грэю показалось мало:

– Слушай, Циммер, у тебя есть зелье, меняющее цвет глаз?

– Спрашиваешь! – возгордился тот и достал ромбовидный флакончик синего стекла из шкафа. – Вот. Задумай цвет и выпей залпом.

Грэй выполнил все в точности, и его яркие зеленые, с золотыми искорками глаза потускнели и выцвели до невнятного бурого оттенка. Заметив свое отражение в витрине с ретортами, Грэй остался вполне доволен. Теперь можно отправляться в путь.

Глава 10

Теневая и тонет в сумерках

Теневой рынок находился в Нигде. Попадать туда могли немногие, их называли ходящие. Они умели нырять в тень.

По роду своей деятельности Грэй осваивал умения разных магических направлений, чтобы самому быть более универсальным. Иногда это спасало жизнь.

Ходящие знаниями делились неохотно – по большей части из-за того, что свой навык часто использовали для деяний весьма мрачных и противозаконных. Но Грэй умел доходчиво объяснять. И тот пройдоха, что попался ему, объяснил принцип и обучил основам. Остальное Грэй понял сам.

И сейчас Циммер смотрел на него, как цыпленок на квочку, ожидая распоряжений.

– Мы должны поставить фонари так, чтобы тени падали особенно длинные и густые, – сказал тот и помог другу настроить освещение.

Тени действительно вышли славные, темные, как чернильные кляксы.

Грэй вызвал воду и капнул прямо с кончиков пальцев в центр каждой.

Тени задрожали, стали глянцевыми, заиграли в отблесках фонарей. Теперь они больше напоминали пролитую смолу, чем чернила, – такие жирные, насыщенные, густые.

– Пора, – скомандовал Грэй и первым ступил в тень.

Циммер последовал за ним более осторожно, как человек, постепенно ступающий в холодную воду. И, подобно воде, чернота ползла все выше и выше, марая собой одежду. Или так только казалось?

Но вскоре стало не до размышлений – когда оба зашли в темное пятно едва ли не по пояс, они нырнули.

Погружение было странным – бесконечное вертикальное падение. Здесь, в глубине, тень становилась осязаемой, как густой туман. Дышалось тяжелее, чем наверху, – приходилось хватать воздух большими глотками.

Чем глубже они погружались, тем холоднее становилось. Вот уже зубы громко клацали, и приходилось основательно кутаться в плащи.

Они не знали, сколько так опускались, пока ноги наконец не уперлись в твердую поверхность. Обоих качнуло, но они поддержали друг друга.

Грэй как опытный моряк быстрее обрел устойчивость, Циммеру для этого пришлось опереться на него и даже уткнуться головой в плечо.

– Нормально, все нормально, – бормотал он, уговаривая себя.

Грэй по-дружески и сочувственно похлопал его по спине:

– Первое погружение? – с участием поинтересовался он.

– А ты как думаешь?! Не все же такие опытные, как ты, – беззлобно проворчал Циммер.

Грэй только порадовался, что его горькой улыбки не видно за маской из платка. В человеческом теле он тоже погружался впервые… А те, другие разы… ему вспоминать не хотелось. Он испытывал легкое отвращение к своей второй форме. Осьминогов мало кто сочтет привлекательными. Уж точно не он, с его-то обостренным чувством красоты.

Он тихо хмыкнул, отстранил от себя полное тело друга и сказал ему:

– Ты бы позаботился о свете, а то мы, чувствую, не продвинемся ни на йоту.

Сам он заклинания, связанные с огнем, творить не мог – мешала его темная водная сущность.

Циммер тоже, сколько ни старался, не получил и крохотного огонька.

– Черт! Эта тень! Она слизывает любую искру, как голодная кошка!

– Значит, иди за мной, – насчет необходимости освещения Грэй лукавил, он прекрасно видел и ориентировался даже в полной темноте, здесь же царил сумрак.

Он пошел вперед, Циммер плелся позади, стараясь попадать шаг в шаг. Ибо казалось, чуть оступись, и снова рухнешь в бездну.

Проплутав таким образом около четверти часа, друзья вышли к косым воротам из гнилых досок. Над ними поскрипывала видавшая виды надпись. Букв было не разглядеть, но каждый и так мог сказать, что там написано.

Теневой рынок.

Друзья переглянулись, ниже надвинули шляпы, запахнули плащи и вошли.

Теневой рынок правильнее было бы называть небольшим городком. Одна длинная улица со множеством лавок уходила далеко вперед, но от нее, словно ручейки от реки, разбегались боковые: кривые, путанные, темные. Ветвились опасным лабиринтом. Грэй рассмотрел эту картину у себя в голове, прикрыв глаза. Строить мысленные карты он умел с детства.

– Двигаемся только прямо, стараемся никуда не сворачивать. Здесь сгинуть можно без следа.

Циммер фыркнул:

– Мог бы не предупреждать. – Он поежился. – Это место точно не для туристических прогулок и осмотра достопримечательностей.

– Идем, – коротко ответил Грэй.

Здесь было светлее, чем за воротами. Правда, свет, казалось, пробивался через толщу воды – трепещущий, неровный, изжелта-бурый. Его источник не определялся.

Грэй смотрел по сторонам, чтобы не пропустить опасность. Они с Циммером хоть и замаскировались, но все равно привлекали к себе внимание.

Люди здесь, если скользящих мимо существ можно было так назвать, и сами походили на тени: серые, с вытянутыми изможденными лицами, погасшими глазами. Их волосы напоминали сбившуюся паклю, а одежда – настоящие лохмотья. Ходящих среди них выделить было невозможно. Они отлично сливались с местным сбродом.

Встречались и вовсе диковинные создания: то скелет в шляпе и с сигарой прошагает мимо, деловито клацая челюстями, то проплывет рядом нечто, напоминающее тряпку на швабре, без головы и конечностей. Местных это вовсе не удивляло.

У многих здешних обитателей имелись механические части тела – у кого рука, у кого нога, а у кого и вовсе полголовы.

Похоже, местных вообще мало что удивляло. Но двух друзей они провожали взглядами, в которых читалось вовсе не любопытство, а нечто иное, более темное и отвратительное, что Грэй охарактеризовал одним словом – голод.

Циммер начал тихо скулить, как испуганный щенок:

– Эй, брат, зря мы сюда пришли. Вряд ли найдем то, что ищем.

– Прекрати! – цыкнул на него Грэй. – Не вздумай терять надежду. Помнишь, ты говорил, что тень слизывает любую искру, как голодная кошка. Надежду тоже. Береги ее!

Не успел он закончить тираду, как перед ними возник… человечек, иначе не скажешь. Он был мал, худ, одет в поношенный и залатанный фрак, короткие штаны, полосатые чулки и клоунские башмаки с длинными носами. Редкие волосы вокруг лысины топорщились так, что казалось, будто у этого малютки самые настоящие рога…

– Крестар, – представился он, старомодно расшаркавшись, – проводник. Чего желают господа? Может, чего-то особенного? – Последнее слово он будто округлил, как и глаза, которыми с подобострастием уставился сейчас на друзей.

– Да, – не стал юлить Грэй, хотя Циммер и дергал его за полу плаща, – нам нужны очень редкие товары. Боюсь, таких и на всем рынке не найти.

На выразительном маленьком лице Крестара застыла обида.

– Господа точно впервые на Теневом рынке, – быстро справился с собой проводник, – и не знают, что в мире не существует вещей, которые нельзя было бы купить здесь! – Он хохотнул. – У нас говорят так: «Если нет нигде, то есть в Нигде». Только скажите, что вы ищете, и Крестар поможет вам приобрести эту вещь! – Он вскинул вверх указательный палец, словно поставил восклицательный знак.

– Королевские осветительные камни.

– Голем из мертвой плоти.

Грэй и Циммер выпалили это одновременно, а потом переглянулись. Только теперь поняли, что не договорились, какой именно из названных предметов они собирались искать.

Но Крестар был только рад такому обилию пожеланий. Он расплылся в премерзкой улыбочке, выставив напоказ гнилые желтые зубы, и сказал довольно:

– Вы обратились по адресу. Совсем недавно в Гиблом переулке открылась лавка, где можно купить разные диковинки из Внешки. За мной. – Он махнул рукой и юркнул в тот самый переулок с говорящим названием.

Друзьям ничего не оставалось, как последовать за ним.

Света здесь было уже куда меньше, чем на главной улице, а Крестар двигался очень быстро, юркий и пронырливый, как уличный кот, приходилось напрягать глаза, чтобы не упустить его из виду. И почти бежать.

Наконец он остановился у странного вида здания – ему словно срубили выступающий вперед острый угол, срезали, как часть пирога. Здесь же и находилась дверь с огромным кольцом.

Крестар взялся за него и постучал.

«Странная лавка, – подумалось Грэю, – обычно в таких заведениях все настежь, чтобы ни один клиент не прошел мимо, а здесь, похоже, закрыто изнутри на засов».

За дверью послышались возня и ругань.

Дверь открыла пренеприятного вида женщина – одутловатая, лохматая, с маленькими глазами, ее грудь крест-накрест перетягивал пестрый платок, а юбка давно покрылась пятнами и потеряла цвет.

– Чего надо? – рявкнула она грубым сиплым голосом.

«Ей бы подошло командовать пиратами», – мысленно хмыкнул Грэй.

– Мина, голубушка, не кипятись, – затараторил Крестар. – Я тебе вот покупателей привел. Сразу видно, серьезные. И при деньгах. Ты только взгляни на их плащи.

Мина буквально ощупала обоих взглядом. Плащи точно оценила – стоило их хоть чуть-чуть состарить. Еще один прокол.

Грэй мысленно дал себе подзатыльник за безалаберность и несобранность.

Она отступила и пропустила их внутрь. Грэю пришлось согнуться едва ли не пополам, чтобы пройти в низкий дверной проем. Они оказались в маленькой, пыльной, плохо освещенной комнатке, просто до отказа забитой всяким хламом, среди которого старинные свитки соседствовали с чьей-то оторванной рукой и засохшей крысой…

Мерзко.

Мина прошла за прилавок, смахнула с него несколько предметов, которые со звоном полетели на пол, уперлась в него руками и сказала:

– Ну, и что надо?

Друзья переглянулись вновь.

– Ты давай!

– Нет, ты!

Видя их препирательства, Крестар взял дело в свои руки:

– Господа ищут настоящие сокровища, Мина. – Он потер пальцами, изображая шелест купюр. – Очень дорогие сокровища!

– Говорите уже! – недружелюбно рявкнула та. – Работы много! Некогда возиться с каждым!

– Мы ищем осветительные камни и големов из мертвой плоти, – выступив чуть вперед, отчеканил Грэй.

Мина растеряла всю спесь и осоловело захлопала глазами.

– Ждите, позову хозяина.

– Не нужно, – раздалось из угла, некто выступил из темноты, и все будто замерло, начало покрываться корочкой льда.

– Господин… Сейгул… – только и успела сказать Мина, как отлетела в сторону, когда человек в длинном черном плаще махнул рукой. Упала, нелепо раскорячившись, охнула и затихла.

Крестар ойкнул и юркнул за стеллаж, а тот, кого называли Сейгул, обернулся к друзьям. Капюшон упал, и их взгляду предстали безжизненно-белые волосы и пустые светлые глаза, излучавшие арктический холод.

Он разжал тонкие бескровные губы и сказал лишь одно слово:

– Убирайтесь.

Полыхнуло зеленым, и друзей с невероятной скоростью утянуло прочь, вышвырнув назад в кабинет Циммера. Они оказались прямо перед големом, который по-прежнему смотрел на все безучастно и не мигая.

Оба приземлились на четвереньки, но Грэй тут же перекатился на спину, лег и уставился в потолок.

– Прогулялись, – уныло произнес Циммер, он сидел рядом, раскинув ноги и уперев ладони в колени. – Так и не получили ответов.

– Разве? – хмыкнул Грэй, стягивая с лица платок. – А по-моему, мы их получили, четкие и ясные: беловолосый незнакомец, зеленая вспышка, мороз, големы из мертвой плоти – все связано с одним человеком, как я и предполагал.

– Ну, допустим. Просто допустим, – поднял вверх ладонь Циммер. – Мы все равно не знаем, кто он такой и откуда взялся.

– Ты не знаешь, – поддел его Грэй. – Я уже говорил, что встречался с подобными ему.

– И кто же они такие? – Циммер явно настроился слушать, но Грэй был краток:

– Нибелунги.

– Никогда не слышал о них. Что еще за народ?

– Легендарный. С острова, затерянного в морях и покрытого вечным туманом.

Циммер хмыкнул:

– Еще скажи, что ты ходил мимо него.

– Нет, – ответил Грэй, – никто не знает, где этот остров. Его нет ни на одной карте. – На мгновение он задумался, а потом пояснил: – Просто десять лет назад я купил у них корабль.

– Это «Секрет», что ли? – едва ли не присвистнул Циммер.

– Угу.

– Ты никогда мне об этом не рассказывал.

Грэй легко и упруго поднялся с пола, отряхнул одежду и сказал:

– А ты вели накрывать ужин. Я голоден, как сам морской дьявол. Но зато в гостиной, у камина, сытно поев, за доброй выпивкой поведаю тебе эту историю. Поверь, она стоит того.

Глава 11

Деревянная с плеском волн

Отдав должное яствам, друзья перебрались в гостиную к камину, уселись в удобные кресла.

Поскольку прислугу Циммер отпустил, то сам, как и полагалось гостеприимному хозяину, разлил янтарный виски, протянул один бокал Грэю и приготовился слушать.

Грэй выглядел задумчивым – Циммер называл такое состояние «смотреть в себя» – и не торопил его: знал, что история друга стоит того, чтобы подождать.

Грэй сделал пару глотков, поставил бокал на широкий подлокотник кресла и начал, устремив взгляд куда-то в стену:

– В тот год мне исполнилось восемнадцать. Я вышел из подмастерьев и наконец получил звание капитана. А значит, должен был приобрести корабль и собрать команду.

Циммер хмыкнул:

– Странно, ведь вы, «Серые осьминоги», – служба тайного королевского сыска. Почему же должны сами себя обеспечивать?

– Может быть, потому, – невесело отозвался Грэй, – что уже само наше существование на земле противоестественно. Нам оставляют жизнь, дают в руки благородное, хоть и опасное дело, обучают контролировать магию в лучшем университете страны. Думаю, такой заботы уже более чем достаточно. А потом… «серому осьминогу» нельзя предоставить любой корабль. У каждого из нас судно должно быть особенным, с индивидуальным характером и чертами. Именно поэтому каждый капитан из нашего подразделения сам выбирает своего боевого друга. Вот и у меня десять лет назад наступила пора, когда я должен был это сделать… Ну и зной же царил в тот день!

Жара была такая, что казалось, песок плавился под ногами, тут же превращаясь в стекло. Дрожало почти осязаемое марево. Раскаленным воздухом невозможно было дышать – если хапнул побольше, то обжег легкие.

Из-за жары встречные люди напоминали хорошо проваренных карпов – глаза пустые, плечи опущены, только тронь, и мясо отвалится от костей, и перед тобой предстанет голый скелет. Задавать им вопросы бесполезно. Спекшиеся мозги не позволяли им отвечать внятно. Они просто провожали вопрошавшего бессмысленным взглядом и возвращались к своим, по большей части унылым, делам.

Огромная судостроительная верфь будто вымерла. Все, кого юноше удалось обнаружить, – двое рабочих, прятавшихся от зноя в тени одного из недостроенных кораблей. Мужчины лежали на боку напротив друг друга и лениво перекидывались в карты.

К ним-то и направился молодой человек в сером костюме-тройке и соломенной шляпе. В руке он держал старенький, видавший виды походный саквояж. Пот катился по его лицу крупными каплями.

– Уважаемые! – окликнул юноша картежников.

Те обернулись, осмотрели его с головы до ног, хмыкнули, должно быть, оценив, как тому жарко в его наряде. Сами-то они были в легких холщовых штанах, закатанных до колен, и тонких рубахах нараспашку.

– Чего тебе? – ответил один, худой и жилистый, с редкими зубами и начинающей лысеть головой.

– Я бы хотел купить корабль, – ответил юноша, поставил саквояж прямо на песок, достал из кармана пиджака шелковый платок и обтер им лицо.

– Сейчас ты его все равно не купишь, – отозвался другой рабочий, коренастый, загоревший едва ли не до черноты. – Никого нет. В такую жару все сидят по домам. У нас тут жизнь начинается вечером. Вот тогда-то и приходи. Все сделки тут совершаются в трактире «Крикливая чайка» – вверх по улице, не пропустишь. Там же сможешь и комнату снять.

Юноша поблагодарил рабочих, чуть приподняв шляпу, а потом развернулся и направился туда, куда ему указали, словно не заметив, что саквояж в его руке слишком заинтересовал картежников.

Трактир «Крикливая чайка» оказался в самом конце улицы, дальше был пустырь, превращенный в помойку, откуда доносилась редкостная вонь. Чайки там прогуливались весьма жирные.

Юноша прижал к носу платок и поспешил войти в помещение, но, увы, царившие здесь запахи были лишь немногим лучше. Несколько человек – судя по лицам, отъявленные головорезы – смерили вошедшего презрительными взглядами.

– Неженка, – донеслось до него, но вскоре утонуло в гоготе.

Он проигнорировал этот выпад и обратился к хозяину, который сейчас опирался о стойку и взглядом близко посаженных маленьких глаз буравил посетителей:

– Господин, я хотел бы снять комнату.

– Комнату? – Мужчина почесал жидкую рыжеватую бороду. – Найдется одна, только вот не знаю, подойдет ли она такому выпендрехе, как ты?

Юноша немного смутился:

– Ну что вы. Я вовсе не привередлив, – поспешил заверить он.

– Как знаешь, – ответил хозяин и положил на стол ржавый ключ, – поднимайся по лестнице, и вторая дверь справа. Но деньги вперед.

– Конечно, – кивнул юноша, открыл саквояж и извлек две сияющие монеты, положил на грязную стойку и спросил: – Этого хватит?

Глаза хозяина вспыхнули в полумраке. Он спешно сгреб деньги в горсть и цыкнул:

– Иди уже.

Юноша едва успел вставить ключ в замочную скважину двери снятой комнаты, как снизу донеслись звуки потасовки. Понять их природу было несложно – бандитского вида посетители наверняка кинулись на хозяина из-за двух монет. Значит, придут и за ним.

Он бросил на грязный пол свои вещи, вытянул руку в сторону и ощутил, как в ладонь послушно лег бумеранг. Ждать не стал, сам вышел им навстречу, когда свора с ножами, тесаками, топорами уже толпилась на лестнице.

Ему не нравилось убивать, но иногда приходилось. И скоро унылое помещение расцветилось брызгами крови и наполнилось криками умирающих.

Когда двое работников, у которых юноша недавно спрашивал дорогу, ворвались в трактир, его бумеранг как раз вернулся назад, собрав свою кровавую жатву. Светлый костюм юноши побурел от крови, а в глазах до сих пор еще вспыхивали недобрые фосфоресцирующие искры.

Он стоял среди искореженных тел. Шляпа слетела с головы, и теперь, в неровных отблесках лампы, волосы его казались такими яркими, будто в них были вплетены солнечные лучи. Слишком красивый для этой грязи.

Ангел смерти.

Это и залепетали еще недавно бравые работяги, ретируясь из «Крикливой чайки».

Лишь один человек остался в трактире – мрачный мужчина, сидевший за дальним столиком в углу. Он поднялся и захлопал в ладоши.

– Браво! – проговорил хриплым прокуренным голосом. – Кто-то должен был поставить крест на этом притоне. Твой вышел весьма жирным.

Незнакомец был невысок, черноволос, имел орлиный нос и цепкий неприятный взгляд. Глаза его меняли цвет, невозможно было понять, каков же настоящий…

Одет он был в длиннополый плащ, грязную рубаху, кожаный жилет и кожаные же брюки, заправленные в высокие сапоги. За поясом виднелись пистолеты, а на бедре в чехле красовался нож.

– Кто ты? – спросил юноша, убирая свое оружие и очищая одежду, просто проведя над ней ладонью.

– Я-то человек, Лир Дранга. А вот что ты такое, хотелось бы знать?

Он перекатывался с пятки на носок, уперев руки в бока, чтобы удобнее было выхватить пистолет.

– А я не-человек, Артур Грэй, – представился юноша в ответ.

Рукопожатиеями они обмениваться не стали.

– Что привело тебя в нашу дыру, Артур Грэй, с целым чемоданом денег?

Юноша пожал плечами:

– Я ищу корабль, а тут находится самая крупная верфь в Ангелонии. Так что все сошлось.

– Корабль? – усмехнулся Лир Дранга. – Тебе? Здесь?

– А почему нет? – удивился Артур Грэй.

– Да потому, что не там ищешь, неженка. Тут вряд ли есть корабль, который подойдет тебе.

– Но… – Грэй уже догадался, куда клонит собеседник. – Ты знаешь, где я могу купить подходящий, так ведь?

– Бинго! – Лир Дранга наставил на него пальцы, будто пистолеты. – Конечно же, на аукционе легендарных кораблей.

– И ты знаешь, как туда попасть? – с надеждой поинтересовался Грэй.

– Ну разумеется, – расплылся в ухмылке Лир Дранга, демонстрируя крупные коричнево-желтые зубы. – Но не бесплатно.

Артур Грэй хмыкнул:

– Мог бы и не говорить. Деньги есть, веди.

– Сначала нам нужно добраться на Остров Затмения, где проходит аукцион. А как ты понимаешь, дело это не совсем законное, поэтому суда отправляются к нему под покровом ночи. – Он взглянул на крупные наручные часы, которые явно позаимствовал у кого-то более обеспеченного и беспечного. – Примерно через пять часов. Так что бери свои вещички и идем в порт. Еще нужно уговорить, – он потер пальцами, будто прошуршал невидимой купюрой, – какого-нибудь капитана взять нас.

На том и порешили. Когда выдвинулись в нужном направлении, то никто из них даже не оглянулся на «Крикливую чайку», где теперь будут медленно разлагаться трупы головорезов…

…Как и говорил Лир Дранга, уговорить капитана взять их на борт до Острова Затмения оказалось непросто. Но ровно до тех пор, пока в эмоциональную беседу трех мужчин не вмешался звон серебра. Услышав его, капитан тут же подобрел и нашел место на палубе.

И вот уже Лир Дранга и Артур Грэй поднимались по трапу. Едва разместились у кормы, как раздалась команда:

– Отдать швартовы! – И судно отчалило от берега.

Артур Грэй стоял, опершись о борт, и глядел, как еще бледные, только нарождающиеся звезды отражаются в темной воде.

Он любил море.

– А я смотрю, ты бывалый, хоть и юнец. – Лир Дранга пристроился рядом и тоже любовался морским пейзажем.

Казалось, им обоим не было дела до суетившихся на палубе матросов.

– С чего ты взял? – Грэй, не отрываясь, созерцал игру моря и звезд.

– Твоя походка, цепкий взгляд, то, что тебя не мутит за борт. Явно уже ходил под парусами, да?

– Было дело, – ответил Грэй, но в подробности вдаваться не стал.

Так они и промолчали до самого Острова Затмения.

На первый взгляд, это был просто кусок необитаемой земли. Зачем сюда стремилось столько судов?

Но как только они прошли между двух скал, попали в шумный и пестрый порт. Им крупно повезло: проход между скалами открывался только трижды в год на несколько часов.

Лир Дранга и Артур Грэй сошли на берег и в плотной, разноязычной яркой толпе двинулись в ту сторону, где виднелся главный подиум, на котором вот-вот должен был появиться распорядитель торгов.

Рядом с трибуной стояло несколько стульев – на них восседали те, кто привел свои корабли на продажу. Самих лотов не было видно, лишь море обдавало ласковыми брызгами тех, кто собрался на это необычное действо.

Устроители торгов постарались на славу и собрали и впрямь настоящие легенды. Чего стоил только первый лот, объявленный распорядителем:

– Великолепный, летящий, как стрела, «Арго».

Едва только он произнес имя корабля, как тот появился позади него на причале. Глазастый, хитрый, прячущий длинный нос в волнах, этот старичок, кажется, вопрошал: «Ну, и кто же?»

Вот и Грэю было интересно:

– Кто же купит этот раритет? Его разве что в пруду где-нибудь поставить. «Летящий, как стрела», как же, – посмеялся он.

Молодой мужчина, который привел сюда эту реликвию, уверял, что сам он – потомок того самого Ясона, который путешествовал на «Арго» за золотым руном. Хотя, по мнению Грэя, выглядел как обыкновенный мошенник. Впрочем, какая разница. Покупать его старое корыто он все равно не собирался.

Менялись лоты, продавцов возле распорядителя оставалось все меньше. Они уходили довольные вместе с покупателями, чтобы окончательно заключить сделку. Аукцион подошел к концу, но Грэй так и не выбрал себе подходящее судно. Это расстроило его. Распрощавшись с Лиром Дрангой, у которого были свои дела на острове, он побрел обратно в порт.

И тут его догнал человек в черном плаще с капюшоном.

– Идем со мной, – сухо сказал он, – у меня есть то, что тебе надо.

И привел Грэя в Затерянную Бухту.

Зрелище, представшее его взору, потрясало и ужасало одновременно – притянутый к земле десятком тросов, среди набегающих волн бился корабль. Трехмачтовый галиот. Он напоминал огромное животное, которое изо всех сил стремится порвать пленившие его силки.

Вокруг сновали лодки, на носу каждой из них стоял человек и держал длинный шест с горящей паклей на конце. Огнем они тыкали в деревянные бока корабля, и Грэю показалось, будто он слышит, как бедняга ревет и стонет, чувствует его боль.

– Что вы творите?! – возмущенно обернулся он к человеку в черном плаще. – Он же живой! Ему больно и страшно!

– Ты слышишь его? – раздалось из-под капюшона. – Голос корабля?

– Да. – На свою беду Грэй слышал, и страдания судна отзывались в нем самом.

– Так я и думал. – Человек в черном плаще выступил вперед. – Это и впрямь живой корабль. Он наделен душой и рассудком. Такие корабли не строят, они рождаются сами из морской пучины у скалистых берегов острова, где живет мой народ.

– Твой народ? – переспросил Грэй.

Незнакомец опустил капюшон, и порыв ветра взметнул его длинные белоснежные волосы. Те стали вокруг головы лучистой короной.

– Нибелунги.

– Нибелунги? – повторил Грэй и тут же расшифровал: – Дети тумана.

– Да, наш остров действительно скрыт, и вы, люди из Яркого Мира, не можете попасть в него. Вернее, можете, но не так просто. А этот корабль… Он принадлежал ей.

– Кому? – поинтересовался Грэй, но беловолосый не ответил.

– Она взбунтовалась, захотела любви, начала носить красное. И… Этот корабль… Он тогда только родился. Все корабли нибелунгов – прокляты. Они никогда не могут пристать к берегу, они злы и готовы крушить и убивать. Они появляются для того, чтобы стать ужасом морей. И капитаны, что всходят на их борт, теряют свое сердце и забывают родину. Поэтому многие и называют их Летучими Голландцами – ведь кажется, что они летят над волнами, неудержимые и несокрушимые… Но этот! О! Она спрятала его! Она пела ему свои песни! Она отравила его своей любовью! И – самое ужасное – поселила в нем мечту! Последнюю! Похитила из королевской сокровищницы и вживила в него.

– И что же это была за мечта? – спросил Грэй, завороженный рассказом.

– А как думаете, о чем может мечтать глупый юный корабль?

Грэй задумался, вспомнив свои юношеские мечты.

– Наверное, о борьбе, свободе, странствиях…

Его собеседник усмехнулся:

– Я же говорю, этот был глуп. Он мечтал о тихой гавани, где есть маяк, который осветит дорогу домой.

Грэй даже поперхнулся – кажется, у него с этим кораблем были схожие мечты.

– И она отпустила его, позволила ему уйти! – Беловолосый сжал кулаки: – Не волнуйся, мы наказали ее. Она давно уже в темнице, и ей не выбраться оттуда! А ее корабль… Мы гонялись за ним долгие годы и наконец поймали его. Но… кому нужен порченый товар? Он ведь как с ума сошел… Все мечется по свету, ищет… Будто где-то есть такая гавань. В общем, готов его взять?

– Да, без сомнения, – ответил Грэй и отдал мужчине в черном плаще свой саквояж. – Здесь пятьдесят тысяч серебром. Этого хватит?

– Пятьдесят? – усмехнулся тот. – За этого морского бродягу? Ну, тебе виднее.

– В самый раз, – сказал Грэй и велел подать ему лодку.

Подплыть к бьющемуся среди тросов галиоту было еще полдела, а вот забраться на него… Грэю пришлось приложить усилия. Но все-таки спрыгнув на палубу, он закричал:

– Прекратите пугать его огнем! – Лодочники послушались и отчалили.

Грэй опустился на колени и коснулся изрядно потрепанных досок палубы, уперся в них открытой ладонью, чтобы показать чистоту своих намерений:

– Ну, привет, дружище. Ты напуган? Я понимаю. Сам был таким, когда обернулся первый раз. Тебе нигде нет места, да? Для своих ты неправильный, порченый, чужой? Знаешь, братишка, а у нас с тобой даже больше общего, чем ты представляешь. – Затем он лег на палубу животом, раскинул руки, словно пытался обнять корабль. – Знаешь, у меня тоже есть мечта. О доме, где любят и ждут. О маяке, который зажигают для меня в шторм. О тихой гавани, где обретаешь покой и счастье. Давай найдем их вместе, хочешь? – Корабль затих, прислушиваясь к его голосу. – Это будет наш с тобой секрет. Согласен? – Галиот задрожал, но не от боли и страха, а как довольный пес от переполняющего его счастья. Я так и буду звать тебя – Секрет. Нравится имя?

Корабль затрепетал оборванными, повисшими парусами, заскрипел мачтами, с радостью принимая и имя, и уговор.

Так человек и корабль стали лучшими друзьями.

Когда Грэй закончил говорить, за окном уже светало. Циммер, зевнув, отправился спать, а Грэй так и остался сидеть в кресле, погруженный в вспоминания, смотря внутрь себя…

Глава 12

Алая

Было раннее утро, когда Ассоль спустилась вниз.

Она прошла через комнату, стараясь не разбудить заснувшего прямо за столом Эгля, аккуратно отодвинула дверной засов и вышла на берег. Остановилась на выступе скалы, подставив лицо и волосы ласкам утреннего бриза.

Едва проснувшееся солнце потягивалось за горизонтом, расправляло лучи, разбрасывало пригоршни золота. Недаром же говорят: кто рано встает, тому и Высшие Силы подают. Вот солнце и расщедрилось для всех ранних пташек.

Прибой приникал к берегу и что-то нашептывал, неспешно и нежно, будто влюбленный.

Девушка улыбнулась. Природа оставалась прежней – величественно прекрасной, и жизнь в ней шла тысячелетиями по установленному порядку. И только скоротечное человеческое бытие все время менялось, будто морская волна. Ассоль раскинула руки, прикрыла глаза и почувствовала, как растет, легчает и – через миг – словно летит, огромная, вмещающая в себя целый мир, прозрачная и крылатая.

Все было в ней, и она была всюду.

В крикливых чайках, устроивших свару за рыбьи потроха. В золотых отсветах зари. В шелесте прибоя.

Она тихо смеялась и нежно любила все это. То была ее книга, ее история, в которой она одновременно являлась автором и героиней. Ее природа. Ее мир. Безбрежный, могучий, вечный. Сливаясь с ним, растворяясь в нем, принимая в себя, она становилась необыкновенно сильной. И любые невзгоды казались теперь лишь песчинкой на песке.

Отдохнувшая и окончательно проснувшаяся, Ассоль открыла глаза, вздохнула полной грудью и сказала:

– Здравствуй, солнце. И ты, ветер. И ты, море. Как спалось вам сегодня?

Солнце заиграло лучами: хорошо, перины облаков мягки и пушисты.

Ветер взметнул платье, перебрал шелковистые пряди волос: когда ушла буря, я улегся, свернувшись клубком, и проспал до утра.

Море зашипело, заплескалось, набегая на берег и отползая от него: я качало корабли, под скрип их мачт приходят особенно прозрачные сны.

Ассоль была счастлива. Сегодня она тоже выспалась, несмотря на волнительные события этой ночи.

– Мне пора бежать, – сказала девушка, – но я обязательно приду к вам вновь.

Солнце, ветер и море пообещали ждать. Ждать они умели и научили этому Ассоль.

Она вернулась на маяк, повязала передник и принялась за дела. Вскоре печь уже заворчала, разгораясь. В котелке забулькала каша, разлил свой аромат травяной чай. А в миске на столе появился легкий яблочный салат, заправленный медом.

Девушка чисто вымела комнату, вытерла пыль, стряхнула и перестелила скатерть, осторожно вытащив ее из-под Эгля. И только после этого решилась будить наставника.

Она ласково провела рукой по седым волосам, наклонилась и чмокнула старика в макушку.

Эгль проснулся, заоглядывался и, заметив девушку, расплылся в улыбке. Потянулся, похрустев суставами, и поплелся к рукомойнику в углу.

Девушка тем временем накрыла на стол. Они перекусили кашей, салатом и чаем и принялись за Лонгрена, его тоже следовало привести в порядок и накормить.

Видеть отца, беспомощного и беззащитного, как ребенка, Ассоль было невыносимо. В душе поднималась, словно донный ил, злость на того, кто сделал такое с ним. Неприятные и чуждые ей чувства пугали и угнетали. Человек, усыпивший ее отца, сделал это походя, легко, без сомнений, что и страшило больше всего. Ведь прежде Ассоль не приходилось сталкиваться с теми, кто позволяет себе решать за других.

Так думала девушка, пока кормила отца с ложечки, будто младенца. Эглю же при этом приходилось размыкать Лонгрену челюсти, поскольку сам он не слышал и не понимал, чего от него хотят. Накормив отца, обтерев его мокрой тряпкой и надежно укрыв, Ассоль проглотила слезы (нет, она не будет плакать! не сейчас!) и решительно произнесла:

– Ну что, Эгль, будем искать гарпун?

Старик мягко взял ее за руку, заглянул в глаза, в его взгляде она прочла вопрос и тревогу.

– Ты еще не отказалась от этой затеи? – с горечью проговорил он.

– И не откажусь! – заявила Ассоль. – Пока «Серые осьминоги» в Каперне, у нас должна быть защита. Кто знает, вдруг еще кому-то из их компании вздумается нанести мне визит. Я не сомневаюсь в твоей мужественности, Эгль, и что ты непременно встанешь на мою защиту, но… Я видела, как он движется. Это нечеловеческие скорость и сила. Мой бедный Лонгрен даже пикнуть не успел.

Эгль тяжело вздохнул, его доброе лицо закрывала сейчас завеса печали.

– Я всегда по мере сил старался беречь тебя, дитя, от грязи и злобы этого мира. Чтобы у мира был шанс. Потому что, если в мире нет ничего чистого и прекрасного, он обречен. Но… тьма опередила меня. И поселила в твоем нежном сердце страх. Мне лишь остается надеяться, что судьба сполна воздаст тому, – Эгль сжал кулак и потряс им в воздухе, – кто посмел сделать такое с моей Ассоль.

Но она мотнула головой.

– Нет же, не надо. Куда уж хуже – день за днем жить с такой темнотой внутри. Таких, как он, невзгоды и несчастья обозлят еще больше. Пусть уж лучше в его жизни появится маяк, который укажет путь, высветит все темное и неприглядное, чтобы он сам, увидев это, ужаснулся и постарался избавиться от них.

Эгль обнял Ассоль:

– Как же ты добра. Пока я жив, я не позволю никому осквернить тебя, погасить твой свет.

– Спасибо, Эгль, – отозвалась Ассоль, глаза ее щипало, а сердце заходилось в любви и благодарности. – Но гарпун мы все-таки найдем.

И нашли. Тогда-то Эгль извлек из кармана одну вещицу, похожую на…

– Магический прицел, – пояснил он прежде, чем Ассоль стала выдвигать версии.

– В чем его суть? – поинтересовалась девушка.

– Магический прицел направляет оружие лишь на тех, кто переполнен темной магией. На обычного человека, тем более на того, у кого благие намерения, он не среагирует. А то так можно ненароком и невинного зашибить!

Ассоль согласилась с ним: как бы она ни была зла на своего ночного визитера, калечить непричастных, разумеется, не собиралась.

Пока они сооружали защитную конструкцию, девушка спросила у Эгля:

– Откуда у тебя такая замечательная и полезная вещь?

Старик лишь загадочно улыбнулся, щелкнул ее по носу и сказал:

– У библиотекарей свои секреты.

Они приладили рыболовную снасть таким образом, чтобы, если какой-то непрошеный «моллюск» вздумает явиться на маяк и, ничего не подозревая, распахнет дверь, гарпун вонзился бы ему прямо в живот.

Покончив с этим делом, Эгль и Ассоль поспешили к общественным обязанностям: он – открывать библиотеку, куда, впрочем, почти никто не ходил, она – выполнять поручение «серого осьминога».

И Каперна сегодня поразила Ассоль. Обычно шумная, полная той деловитой суеты, которая часто свойственна приморским портовым поселениям, нынче Каперна была тиха. Редкие прохожие старались как можно быстрее пробежать мимо и скрыться в домах. Рабочие в доках таскали тюки, перебрасываясь тихими ругательствами. И даже завсегдатаи таверн сидели с постными и серьезными лицами, молча опустошая бокалы.

По улицам щупальцами спрута расползался страх.

Лишь в заведении, которое держал Хин Меннерс-младший и куда Ассоль всегда заходила с большой опаской, обычно чтобы уговорить подгулявшего Лонгрена идти домой, оказалось несколько пьянчуг, живо обсуждавших последние новости.

Сейчас за прилавком стояла жена Меннерса-младшего, Милдред, и Ассоль отважилась пройти в зал и даже заказала чаю. Поставив чайник и чашку на поднос, она отнесла свой заказ к самому дальнему столику. Здесь девушка почти не привлекала к себе внимания, но при этом отлично слышала, о чем говорят другие.

А разговор был занятный.

– Ей-ей, – твердил один пьяница, щуплый, щербатый, с нечесаными засаленными волосами цвета соломы, – пусть в моей жизни будут одни мели и рифы, если то сделали не «Серые осьминоги»!

– Да нет же, – басил другой, громадный и рыжий. – «Осьминоги» явились позже, когда бедняжка уже была мертвее мертвого.

– Дурень же ты, Пит, «Осьминоги» все и обставили так, будто это сделали не они, а кто-то еще. Я там был и видел все. Ту несчастную так переломало и перекрутило, будто ее под килем протянули. И в глазах пустота. Всем известно, такое после «Осьминогов» и остается. А ведь какой красоткой была. Жалко!

От этих откровений Ассоль бросило в дрожь. Неужели она сама была так близка к гибели? Ведь именно так, как рассказывал этот пьяница, и описал ей вчера Эгль жертв «Серых осьминогов». Но… сам «осьминог» говорил о каких-то гуингарах. Что они опасны. И что в Каперне завелся один такой. Как же понимать? Кто же хуже? Может быть, несчастная погибшая девушка – плата, которую берут «Осьминоги» за свои услуги с каждого селения? Если так, тогда над Каперной еще не раз взовьется плач. Значит, нужно скорее искать гуингара. И пусть эти «Осьминоги» быстрее убираются восвояси. Она будет стараться! Опрашивать, узнавать, совать нос везде. Только бы поскорее избавить Каперну от присутствия этих ужасных… головоногих моллюсков.

«Осьминог» сказал, что гуингар может быть кем угодно. А значит…

Ей вдруг показалось, что лицо одного из пьяниц расплывается и под ним проступают зубастые челюсти, а конечности удлиняются, превращаясь в ложноножки.

К горлу подкатила тошнота.

Она перевела взгляд на Милдред, и картина повторилась.

Ассоль почувствовала, как цепенеет от страха. Даже руки, сжимавшие чашку с чаем, застыли. А сама она будто приросла к стулу.

Казалось, монстры сейчас окружат ее, кинутся и устроят себе пир. Вон и чья-то тяжелая лапа… уже легла на плечо.

Ассоль вскрикнула, шарахнулась в сторону, расплескивая чай.

Хин Меннерс-младший осклабился во весь рот.

– Эй, принцесска, – ехидно проговорил он, – совсем уже умом тронулась на сказочках своего Эгля. От людей прыгаешь.

Ассоль перевела дух, чуть расслабила ворот платья и сказала:

– А, это всего лишь ты, Меннерс…

Трактирщик гоготнул:

– Ну да, как видишь, не принц под алыми парусами…

– Хорошо. – Ей было не до препирательств, хотелось поскорее на воздух, к солнцу из затхлого полумрака питейного заведения. – Дай пройти, я тороплюсь.

– Ой, не ври, ты сюда явно не за своим папашей приходила. Так же? – Хин Меннерс-младший вопросительно поднял кустистые рыжие брови. – Чай вон заказала, ждала чего-то. Милдред мне сказала, что ты странная сегодня, вот и пришел сам проверить. Да нет, вроде та же полоумная Ассоль, парусиновая принцесса.

– Меннерс, – спокойно произнесла она, отступая, однако, при этом к стене, – разве твой трактир открыт не для всех? Или я не заплатила за заказ?

Трактирщик упорно надвигался на нее:

– Ты мне зубы-то не заговаривай, я вас, Лонгренов, насквозь вижу. И как никто знаю, что с деньгами у твоего папаши совсем плохо. Говорят, он даже на осветительные камни позарился. Так что говори прямо: пришла денег просить? – Меннерс подошел к ней вплотную и навис. – А я дам, я не жадный, не то что мой отец. Но, принцесска, плату потребую ту же, что и он с твоей непутевой мамаши. – Трактирщик беззастенчиво положил свою огромную, покрытую густыми рыжими волосами лапищу на грудь девушки и сжал сквозь тонкую ткань платья. Ассоль пискнула, залепила наглецу пощечину и, пока тот ругался и грозил ей, потирая щеку, вывернулась и, задыхаясь, захлебываясь возмущением и обидой, выскочила на улицу.

Она мчалась, не разбирая дороги, растирая по лицу злые слезы.

И даже не сразу поняла, что изменилось на улицах Каперны и что кричат ей вслед прохожие.

Но когда немного пришла в себя, заметила, что чуть ли не все жители от мала до велика устремились в порт, привлеченные невиданным зрелищем. Отсюда, с окраинной улицы, выходившей к обрыву, вся акватория была как на ладони. И сейчас к причалу шел корабль. Громада его парусов в лучах закатного солнца напиталась всеми оттенками красного.

Ассоль остолбенела. Она отлично понимала – это лишь иллюзия, оптический обман зрения, просто, прощаясь, закат решил плеснуть краски на первые попавшиеся паруса, но упрямое сердце ликовало и сбивалось с ритма.

Он пришел! Ее корабль! Ее принц приехал за ней! Судьба все же решила наградить ее за ожидание и веру, загладить вину за то, что заставила пережить в последние дни.

Девушка вытерла слезы – негоже показываться суженому зареванной – и со всех ног пустилась в порт. Когда она, запыхавшись и хватаясь за бок, наконец достигла цели, капитан чудесного судна уже сошел на берег и недоуменно осматривал толпу, вышедшую ему навстречу.

Ассоль же во все глаза глядела только на него. И был он именно таким, каким являлся во снах, – высокий атлет с симпатичным открытым лицом и глазами цвета самой чистейшей морской бирюзы.

– Совершенно такой, – прошептала она, закрывая лицо руками, улыбаясь и заливаясь краской.

В душе у нее счастливо мурлыкал рыжий котенок.

Глава 13

Красная на белом

– Спасти Мэри? – повторил Лонгрен за странной женщиной, и впрямь походившей на королеву окрестной белизны. – А как ты докажешь, что Мэри, именно моя Мэри, здесь?

– Помнишь, какой цветок ты ей подарил в день вашей свадьбы? – поинтересовалась королева.

– Конечно, – ответил Лонгрен, – алую розу. Ведь моя Мэри решила выходить замуж в красном.

Тонкие бескровные губы незнакомки растянулись в печальной улыбке.

– Да, Мэри всегда тосковала по цвету тут, у нас. А красный был ее любимым. Это ее и погубило.

– Зачем ты спросила про цветок? – Лонгрен вернул собеседницу к теме их разговора.

– Чтобы показать тебе его. – Она вытащила… прямо из воздуха алую розу. Совершенно свежую. Цветок окутывало золотистое сияние. Это Мэри сделала розу такой. Что-то пошептала тогда в бутон, поцеловала, улыбнулась, и душистый подарок Лонгрена засветился. Роза исчезла потом вместе с Мэри. Он не мог ее не узнать.

– Откуда она у тебя? – спросил резко.

Не хотелось, чтобы она видела, как тоска и радость одновременно накинулись на него, словно собачонки, соскучившиеся по хозяину. Чтобы почуяла в нем это горько-сладкое волнение. Это его личные, глубинные воспоминания, они слишком драгоценны, чтобы кто-то посторонний и неприятный касался их.

– Мэри отдала на хранение перед тем, как вернуться в темницу.

– Мэри в темнице? Это ты ее туда отправила? – Лонгрен был готов наброситься на эту белобрысую королеву и вытрясти из нее всю правду. Раз она королева, то наверняка именно она приказывает бросать людей в застенки, притом невиновных. А в невиновности Мэри он уверен, как в прочности корабельных канатов.

Та, которая назвалась королевой нибелунгов, грустно улыбнулась и покачала головой.

– Здесь не место для задушевных бесед, следуй за мной.

Она быстро вышла на сушу, прошла мимо Лонгрена, обдав его арктическим холодом, и остановилась у того булыжника, о который сегодня дважды приложился ее гость.

– Ты словно понял, что дверь именно здесь, но, будучи лишь человеком, конечно же, не увидел ее.

Она коснулась огромного камня рукой, и тот отъехал в сторону, открывая проход. Все, что видел до этого вокруг себя Лонгрен, сейчас стало казаться ему плоской и дешевой декорацией. А там, в открывшемся проеме, мир представал объемным, хоть по-прежнему и лишенным красок.

Королева указала рукой на дверь:

– Прошу.

Лонгрен смело ступил в новый мир. Следом вошла и хозяйка. Они оба оказались у длинного, словно созданного изо льда, моста, другой конец которого упирался в ворота будто бы хрустального замка.

– Обычно попавших сюда я заставляю пройти мост Правды самостоятельно, так они показывают искренность своих намерений. Но такое путешествие может затянуться на долгие месяцы, а то и годы.

– Годы? – повторил за ней Лонгрен и вздрогнул.

– Не волнуйся, тебе не придется – я поклялась Мэри, что не причиню вреда ее близким. А если ты задержишься здесь, ваша с нею дочь может пострадать там, верно?

Лонгрен кивнул: у него самого душа была не на месте от волнения за малышку Ассоль.

– Поэтому мы поступим так, – проговорила королева и махнула рукой.

Картина перед глазами тут же изменилась – теперь они стояли посреди большой величественной залы. Несмотря на то что замок снаружи выглядел ледяным, внутри оказалось довольно-таки тепло, но так же бесцветно, как и снаружи, – все цвета лишь немногим отличались от белого.

Здесь даже имелся камин, а в нем – огоньки голубовато-белого пламени. Возле камина находился небольшой круглый столик, сервированный к чаю. Белый фарфор с голубыми узорами и золотым ободком.

Мэри мечтала о таком сервизе, а он его так и не купил.

– Присаживайся, Лонгрен, выпьем чаю, и я расскажу тебе историю… Одну очень старую и очень занятную историю. – Хозяйка разлила напиток, он был холодным и белым.

Она изящно протянула Лонгрену чашку, он взял, вот только пить эту жидкость не собирался.

– Когда-то наш остров процветал. Здесь росли роскошные сады и благоухали луга. Люди любили друг друга, и рождались дети. А сокровища, те легендарные сокровища нибелунгов, которыми грезят моряки по всему миру, буквально валялись под ногами. Никто не ценил их. То была Благая Эра. – Королева задумалась, погрустнела, отпила холодный чай. – Здесь не было ссор и войн, никто никого не убивал и не грабил. А правила островом Прекрасная Королева. Нибелунги звали ее Хранящая Мечты. И верили: пока она жива, то и они будут процветать и здравствовать. Но однажды Прекрасная Королева влюбилась в Алхимика. Тот оказался первым грешником, потому что замыслил недоброе – возжелал вечной жизни. Чтобы создать эликсир, опоил Прекрасную Королеву сонным зельем и украл у нее ключ от хранилища. В ту же ночь он собрал все мечты нибелунгов в Бездонный сосуд, и остров тотчас же накрыло Туманом забвения. Все забыли о нас, а мы, нибелунги, забыли, что такое мечты. А вместе с мечтами ушла и жизнь. Остров засыпало снегом и сковало льдом. Мы перестали влюбляться. У нас больше не рождаются дети.

– Но при чем здесь моя Мэри? – Лонгрен поставил чашку на стол, сложил руки на груди и тяжелым взглядом вперился в собеседницу.

– Не торопи меня, – сказала королева, – чтобы тебе понять, как действовать дальше, надо выслушать все, от начала до конца.

– Но ведь ты сама сказала, что я должен поторопиться, потому что моя дочь может пострадать?

– Все так, – королева склонила голову набок, – но тебе все равно не уйти прежде, чем закончится моя история, потому что ты не знаешь, куда идти…

– Тогда поторопись! – потребовал Лонгрен. – Я не большой любитель всех этих баек у камина.

– Хорошо, постараюсь передать тебе саму суть случившегося. Итак, королева заснула, а трон остался пустым. Допускать такое нельзя, потому что рано или поздно многие позарятся на него и начнется хаос. Поэтому Алхимик провозгласил королем себя. И никто не осмелился возразить ему. Только вот ему и дела не было до нужд народа – целые дни он проводил в своей лаборатории, колдуя над эликсиром бессмертия. Одну за другой кидал в котел, где кипело зелье, людские мечты. И все гуще становился туман, все более толстый слой снега укутывал остров… Все птицы и животные умерли. Лишь люди еще влачили жалкое существование, хотя многие из них стали напоминать живых мертвецов. Вот тогда-то Король Алхимик и начал создавать корабли, наделенные разумом. Он собирался разослать их по всему миру, чтобы те заманивали матросов со всех концов света и возвращались назад, к своему создателю, чтобы тот мог забрать и их мечты. Но только алчность и злоба, которые он вкладывал в свои творения, превращала их в проклятые: капитан, однажды взошедший на борт такого судна, уже никогда больше не видел суши, как и его команда. Так и блуждали они, неприкаянные, по морским просторам, превращаясь в призраков.

Слушая ее, Лонгрен мысленно бесился: какое отношение эти старинные предания неизвестного ему острова имеют к нему, Мэри и малышке Ассоль.

– Но вот однажды, – продолжала его собеседница, – Прекрасная Королева пробудилась. Оглянувшись, она увидела, во что ее возлюбленный превратил некогда благословенный край. Она пришла к нему и потребовала, чтобы он немедленно отрекся от престола. Но разве тот, кто однажды попробовал власть на вкус, отступится от нее?

– Конечно же, нет, – уверенно сказал Лонгрен.

Королева грустно вздохнула:

– Вот и Король Алхимик не захотел отдавать власть. Более того, он убедил людей, что виновата во всем Прекрасная Королева – это она плохо хранила мечты тех, кто ей доверился. И люди возненавидели Прекрасную Королеву. Не осталось для нее места на этом острове. Ибо каждый человек, к которому она обращалась за помощью, считал своим долгом донести на нее Ледяным стражам – верным прислужникам Короля Алхимика. А тот старался как мог, чтобы сильнее оклеветать ее и сделать презренной в глазах людей. Он издал указ, в котором утверждал, что Прекрасная Королева отравляет людей своими рассказами о прошлой жизни и за это должна быть приговорена к смертной казни.

Лонгрен вздрогнул: он не знал ту Прекрасную Королеву, но не мог не осудить злобного Короля Алхимика, погубившего целый остров и великий древний народ.

– Но в сердцах людей еще жила доброта, а некоторые, хоть и было запрещено, помнили прежние времена и тосковали по ним. Поэтому люди собрались и обратились к Королю Алхимику с мольбой – сохранить жизнь Прекрасной Королеве. И он решил, что проявить милость будет выгоднее, чем убить Прекрасную Королеву. Велел соорудить башню на краю земли и навечно заточил туда Прекрасную Королеву. Целыми днями она вышивала и пела. Ее чудесный голос растопил сердце одного из Ледяных стражей, его скованное холодом сердце растаяло, и он влюбился в Прекрасную Королеву. Она, истосковавшаяся по любви и теплу, ответила на его чувства. Через какое-то время у них родилась дочь. Королева и Страж обожали свое дитя, они растили ее в любви, и она стала неправильной, грешницей. Узнав об этом, Король Алхимик разгневался. Он пронзил сердце бывшего Ледяного стража отравленным кинжалом, который навеки забирал душу, превращая человека в марионетку, а королеву велел столкнуть с обрыва в море, и, когда водная пучина сомкнулась над ней, он отправился за дочерью мятежников.

– Неужели, – у Лонгрена все похолодело внутри, – этот негодяй не пощадил даже невинное дитя?

– Нет, наоборот, он забрал девочку и увез в свой чертог. Он желал вырастить из нее идеальную союзницу. Король Алхимик велел рассказывать малышке, что ее родители предали его, поэтому и нашли свою смерть. «Они не были хорошими людьми», – уверял он, поглаживая девочку по голове. Но малышка оказалась упрямой. Она не желала называть злодея отцом, как он того требовал, и не собиралась отрекаться от матери. Она бережно хранила каждое воспоминание о своих родителях. И тогда Король Алхимик сказал: «Если ты не признаешь мою правоту, я велю заковать тебя в кандалы и бросить в темницу». Девочка ответила: «Сделай это, раз такова твоя воля». И Король Алхимик сам создал для нее магические оковы, которые нельзя ни сломать, ни разорвать, и отправил ее в темницу. Ни один лучик солнца не проникал туда. Глаза, волосы, кожа девочки белели, она слепла и теряла чувствительность. Но чем хуже становилось ей, тем все больше тускнело солнце над островом. И тогда Король Алхимик понял, что мир погибнет, если не станет ее. Он предложил ей сделку: девочка должна выходить на поверхность и кормить здешнее солнце своей кровью. Она согласилась, в конце концов, ее кровь на снегу этого мира была единственным ярким пятном. Солнце принимало ее жертву и окрашивало в алый рассвет и закат. Девочка улыбалась и пела, глядя на них… Только такие яркие цвета и могли различать ее слабые глаза… – Королева замолчала, посмотрела в чашку с белым холодным чаем и сказала наконец: – Та девочка и есть твоя Мэри…

Глава 14

Серая

«И пусть я на время усомнилась в правоте моего дорогого Эгля, сейчас я рада, что он все-таки оказался прав. Когда я увидела тот корабль, мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди от счастья. Он пришел! Он все-таки явился за мной! Мой принц, который увезет в сказочную страну… А потом – я увидела его, и он…

<<Запись обрывается>>»

Ассоль Лонгрен,

Запись № 236 от ** августа 1*** года

Журнал смотрителя маяка Каперны

Утро началось с тревоги – команда подняла капитана ни свет ни заря, а Грэй в свою очередь разбудил Циммера. Потому что снова была обнаружена «оболочка», а маг-хранитель изъявил желание осмотреть ее.

Собрались быстро и вскоре уже прошли через Незримый коридор, чтобы сразу оказаться рядом с «оболочкой». Вышли из воздуха перед очами редких зевак, сея тем самым страх и смятение. Люди до дрожи боятся непонятного. Группка любопытствующих, толпившихся возле тела, исчезала моментально, как только за спинами «Серых осьминогов» перестало дрожать пространство.

Они остались один на один с жертвой.

– Вперед, пропустите меня вперед! Я должен все осмотреть! – скомандовал Циммер, протиснулся между Грэем и его спутниками и замер.

Несколько мгновений он стоял неподвижно, будто внезапно превратился в соляной столп, а потом полные плечи опустились, затряслись, саквояж выпал из ослабевших пальцев, и из него на брусчатку посыпались флакончики и бутыли с зельями. Маг-хранитель рухнул на колени и сбивчиво заговорил:

– Клэр… нет… не может… быть… Клэр!.. Почему?

Кинулся к ней, сгребая в охапку, лихорадочно целуя застывшее и уже холодное лицо, завыл в голос:

– Душечка моя! Пышечка! Пончик мой медовый! Почему-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у?!

Это «у» всверливалось в мозг, проникало в самые недра души, и Грэя потихоньку накрывала паника. Он готов был так же рухнуть и завыть: «Нет!» Его тоже ломало, корежило, сминало неподъемным грузом вины.

Я захотел, чтобы она не вернулась, накликал беду.

Сознание металось, Грэя обливало холодным потом, колотило, как в лихорадке.

А тут еще Циммер, идиот, подполз, обнял колени, смотрел снизу сквозь пелену слез.

– Найди его, Грэй! – умолял он, и рот его расплывался в плаче. – Найди эту тварь! Приведи ко мне! Я зубами рвать буду. В клочья!

Грэй опустился рядом, обхватил друга за плечи, похлопал по спине и горько сказал:

– Ты не успеешь…

Циммер упрямо мотнул головой:

– Я стихийник! Я обрушу на него все громы и молнии! Все бураны и смерчи!

Но Грэй был неумолим:

– Ты не успеешь…

Он не стал говорить сейчас Циммеру, что ему самому и ему подобным требуются годы упорных тренировок, чтобы хотя бы примерно сравниться с гуингаром по быстроте и скорости реакций.

А вот силы так и остаются неравными. Прямое столкновение один на один гуингара с «серым осьминогом» вело к неминуемой гибели последнего.

Поэтому Грэй просто покрепче обнял друга и заверил его:

– Я отомщу за Клэр.

Циммер заплакал тонко и надрывно, беспомощный, слабый, не в силах даже поквитаться со своим обидчиком.

Грэй обернулся к верзилам, которые застыли изваяниями за их спинами.

– Очень аккуратно грузите эту леди на носилки. Мы возвращаемся.

Самому же предстояло тащить Циммера – в таком состоянии тот едва ли мог поставить Незримый коридор. Грэю пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы просто вспомнить, как ставится этот пространственный переход. От переживаний за друга, разъедающей вины и медленно закрадывающегося страха – что, если опоздаю вновь? что, если не успею сам? – мутнело в голове.

Они материализовались в той самой розово-золотой гостиной с ангелочками. Грэй усадил Циммера в кресло, плеснул в бокал виски и протянул другу:

– Пей!

Тот молча подчинился, осушил залпом, уронил бокал на пол, закрыл глаза руками и вновь зарыдал.

Грэй не находил себе места и не знал, с чего начать. Подсказал Циммер, вскинув на него неожиданно сухой, но болезненно блестящий взгляд:

– Нужно распорядиться… похороны… достойно… мою Клэр… Пышечка, ы-ы-ы… – Бормотание прерывалось всхлипами и воем. – Почему она? Почему? Два месяца… только два месяца!..

Грэй похлопал его по плечу:

– Спокойно, дружище, я распоряжусь. Устрою все в лучшем виде, не волнуйся.

Он искренне хотел подбодрить, но выходило не очень, так как у самого на душе скребли кошки.

– И, – горестно вздохнул он, – мне жаль, что приходится это говорить, но тебе нужно собраться и обследовать Клэр. Гуингар и так на несколько шагов впереди нас. Надо собрать всю информацию, какая есть. Сможешь?

Циммер кивнул.

– А тебе… – по-прежнему прерывисто продолжил он, – надо переодеться.

И Грэй только теперь вспомнил, что на нем серебряно-черная форма «серого осьминога» – всегда облачался в нее, отправляясь на задание.

– Да, не мешало бы… – И даже оглянулся в поисках шкафа, где можно разжиться одеждой.

– Сейчас, я могу… силы еще есть… – Циммер пробубнил заклинание, сделал несколько пассов руками, и Грэй тотчас облачился в простой и удобный костюм горожанина, делавший его яркую привлекательную внешность блеклой и непримечательной.

Грэй коротко поблагодарил друга и, окликнув своих подчиненных, отправился в управу и другие учреждения хлопотать о захоронении Клэр Циммер.

Он ненавидел приносить дурные вести – да и кто же любит? – но предстояла еще встреча с родителями Клэр. И она оказалась тем еще испытанием. Безутешная родня в прямом и переносном смысле спустила на вестника всех собак. Кроме того, они во всем обвинили Циммера: мол, не выйди их дочь за этого прохвоста, была бы жива. Конечно, досталось и Грэю, раз уж он представлял интересы друга. Идти на похороны родные наотрез отказались.

Однако к середине дня со всеми приготовлениями было покончено, и состоялась скромная церемония, во время которой Циммера пришлось держать троим «серым осьминогам», поскольку он норовил кинуться в могилу за женой.

К вечеру маг набрался так, что едва стоял на ногах, но Грэй был бы последним, кто осудил бы его за это. Сейчас Циммер, ругаясь и плача, швырял с балкона ангелочков и злорадно хохотал, когда те разлетались на мелкие осколки.

– Так вам и надо! – орал он вдогонку очередному ангелу. – Пернатые недоумки! Не уберегли мою Пышечку! А она вам верила!

В такой момент человеку необходимо остаться один на один со своим отчаянием, и Грэй деликатно удалился.

Ему предстояло многое обдумать и привести в порядок собственное душевное состояние, которое с недавнего времени было в полном раздрае.

Закутавшись в шерстяной плащ и став вовсе неприметным, он бродил по опустевшим и очень тихим улицам Каперны.

Тишина угнетала. Казалось, тварь, по чью темную душу он явился сюда, уже прошлась по окрестностям, оставив после себя только смерть и пустоглазые «оболочки». От таких ассоциаций холодели руки, а по позвоночнику сбегали ледяные капли.

Я не позволю. Больше не оступлюсь!

Грэю было необходимо убедить себя, что он сможет. Потому что уверенность таяла так же стремительно, как льдины под ярким солнцем, а воспоминания о допущенной однажды и ставшей роковой ошибке, наоборот, набирали силу и крепли.

Он не заметил, как добрался до окраинной улицы. И только тут обратил внимание на жителей Каперны, бегущих в порт. Последовав за ними, он просто окаменел, когда понял, что именно вызвало такой ажиотаж. Корабль, чьи паруса в отсветах заката казались рубиновыми и будто сияли.

Грэя словно облили ледяной водой в морозный день. Ирония судьбы теперь стала слишком уж жестокой. У него на глазах она отнимала у одних и щедро давала другим, обходя стороной его самого. Ненужного, неуместного, всегда лишнего и в чужом горе, и в чужой радости.

Тяжко вздохнув, Грэй понуро побрел прочь, чтобы не завидовать чьему-то счастью и не сглазить еще и его.

Тропинка вывела в небольшой лесок, расстелившийся пушистым зеленым ковром между Лиссом и Каперной.

Здесь царил ласковый полумрак, позлащенный последними солнечными отблесками, в котором все предметы казались округлыми и уютными.

Грэй опустился на поваленный ствол, прикрыл глаза, желая отдохнуть, когда услышал тихие горестные всхлипы.

Он выглянул из-за деревьев на полянку, откуда доносился плач, и увидел Ассоль. Она лежала на подушке из опавшей листвы, свернувшись клубочком, и безутешно рыдала.

Первым порывом Грэя было кинуться к ней, обнять, утешить, расспросить, что случилось? Неужели капитан того сказочного корабля оказался таким бессердечным гадом, что посмел обидеть его маленькую нереиду? Как мог этот мерзавец не исполнить ее мечту! Такую дивную и восхитительную?

Грэй даже сделал шаг, чтобы подойти к Ассоль, но вовремя осадил себя: если ей сейчас несладко, то его она наверняка захочет видеть последним. И он замер на своем наблюдательном посту, боясь даже пошевелиться или вздохнуть лишний раз.

Ассоль же, вволю наплакавшись, подложила маленькую ладошку под щеку и, несколько раз скорбно вздохнув, заснула.

Дождавшись, когда сон окончательно захватит девушку в свой сладостный плен, Грэй наконец покинул укрытие. Он умел двигаться бесшумно, и ни одна ветка не хрустнула под его ногой. Он почти скользил над поверхностью.

Так, тихонько подойдя, Грэй опустился рядом на колени и с замиранием сердца посмотрел на девушку. Она сейчас выглядела такой безмятежной, такой прекрасной и такой беззащитной, что у него даже защемило внутри от трепетной нежности.

Ассоль была самой невинностью в буквальном смысле этого слова. Не только физически, но и душевно, самими своими помыслами – чистыми, детскими, открытыми для сказки и чуда. Ее необходимо беречь и защищать, чтобы тьма и грязь этого мира ни в коем случае не запятнали и не сломили столь нежный цветок.

И от себя защищать тоже.

Ты не посмеешь! Никогда! Слышишь! Не допущу! – пригрозил он монстру, который урчал и ворочался внутри, требуя насыщения.

Скорее исполнить миссию и убраться отсюда подальше – во мрак, холод, в бездну, где ему самое место. И навсегда забыть сладостный запах мечты.

Ассоль тихо вздрагивала, и Грэй, беззвучно выругавшись, снял плащ и укутал ее, приговаривая:

– Что же ты, моя маленькая глупая нереида, улеглась прямо на землю? Так и простыть недолго, дурочка.

Не просыпаясь, девушка потянула плащ на себя и завернулась в него, как в кокон, к радости Грэя.

Он осторожно коснулся кончиками пальцев шелка ее волос, пробежался по колечкам, погладил локоны. Бросил взгляд на нежный, приоткрытый во сне ротик. Ее губы были темно-розовыми и по-детски пухлыми. И Грэй решил, что по вкусу они, должно быть, напоминают спелую малину. Но проверить, так ли это, он не осмелился. Ресницы у Ассоль были столь пушистые и длинные, что, казалось, лежали на скулах. Черты лица – живые, нежные, гармоничные. Кто-то, может, счел бы их обычными или даже не очень привлекательными, но для него спящая девушка была самой прелестной… Грэй не мог отвести взгляд от нее. Все-таки судьба оказалась благосклонной к нему сегодня и подарила эти чудесные мгновения.

– Спи, моя сладкая нереида. И пусть принцы, которые тебе снятся, никогда не заставляют тебя плакать.

Он уселся рядом с твердым намерением охранять сон девушки. Стремительно темнело, и опасность в лице разных хищников, в том числе и двуногих, становилась все более реальной. Всякое может случиться со столь хрупким созданием, неосмотрительно прикорнувшим в лесу.

Наконец, последний луч нырнул в мягкую постель ночи, похолодало, и Ассоль завозилась, просыпаясь.

Грэй успел отскочить в свое укрытие прежде, чем веера-ресницы взметнулись вверх и глаза доверчиво распахнулись. Она наивно и прелестно потерла их кулачками, потом, обнаружив плащ, улыбнулась, краснея – Грэй отлично видел в темноте, поэтому от него не укрылось милое смущение девушки. Она взяла грубую ткань и прижала ее к щеке, заставив Грэя завидовать вещи и ревновать к ней.

Потом поднялась, заоглядывалась и поспешила домой.

К счастью, отсюда до ее маяка было совсем недалеко, и луна светила достаточно ярко. Но Грэй все равно счел нужным следовать за Ассоль до тех пор, пока она не стала взбираться по каменистой дорожке, ведущей прямо к двери ее скромного жилища.

Напоследок обласкав хрупкую фигурку взглядом, Грэй повернул к Каперне, почти счастливый и умиротворенный впервые за долгое время.

В его душе тоже зажегся маяк, он звал, и манил, и указывал путь в обычно кромешных ледяных потемках души. И Грэй уверенно держал на него курс своего корабля.

Теперь он точно знал, что следует сделать, и это придавало сил.

Глава 15

Полная мутной воды

Старейшина Вик Броди барабанил пухлыми пальцами по дубовой столешнице. Он был напряжен и взвинчен, потому что очень не любил, когда судьба переигрывает его. А нынче переиграла, притом неожиданнейшим образом. Смилостивилась, паршивка, над гадкой девчонкой. Этой маленькой мерзавкой, которая осмелилась дать от ворот поворот ему – ЕМУ! – старейшине Каперны!

Вик Броди надеялся, что после встречи с Грэем от Ассоль останутся, как говорится, рожки да ножки. А она вон, живее всех живых, корабли, значит, встречает. Это очень не нравилось Вику Броди, получалось, что маленькая дрянь, оскорбившая его, не наказана. Как тут сохранять спокойствие?

Хин Меннерс-младший, сидевший в кресле по другую сторону стола, наоборот, выглядел расслабленным и бесцеремонно раскачивался на задних ножках, упершись руками в ребро столешницы. На его губах играла препротивная улыбка.

– Так вы полагаете, мой друг, выгорит? – спросил наконец старейшина. Звук тишины стал для него невыносим. В те минуты, когда в кабинете царило молчание, часы тикали особенно гулко, и каждый удар отдавался глубоко в сердце, до краев наполняя его неизъяснимой тревогой, а тревожиться попусту Вик Броди не любил.

Трактирщик лишь возмущенно хмыкнул:

– Вы еще сомневаетесь, милейший?! Безусловно, выгорит, или не быть мне Меннерсом, плутом и лиходеем в седьмом поколении!

Вик Броди заерзал на стуле.

– Почти не сомневаюсь, мой друг, – сказал он тихо и вкрадчиво, – но девица эта явно не так проста, какой кажется. Я думал, что после встречи с «моллюском» хоронить ее будем, как и других, ан нет, смотри ж, бегает живехонькая!

– Еще и дерется! – добавил Хин Меннерс-младший и для пущего эффекта тронул щеку, хотя там давным-давно и следа не осталось от легкой пощечины Ассоль.

– Видите! – Перегнувшись через стол, Вик Броди зашептал лихорадочно и таинственно: – Сдается мне, что наша Ассоль – самая настоящая ведьма!

Хин Меннерс-младший рассмеялся ему в лицо.

– А вот заодно и проверим, из какого теста сейчас лепят ведьмочек, – сказал трактирщик. – И если Ассоль действительно окажется колдовкой, то вам лишь на руку, уважаемый старейшина. Народ в Каперне расслабился и распустился, власти не боится. А Большой Огонь, ведь билль о нем все еще в силе? – Вик Броди кивнул. – Так вот, – продолжил Хин Меннерс-младший, – Большой Огонь знатно подогреет их верноподданнические чувства, разожжет любовь к родным пенатам. Ведь вы, получится, вон какую угрозу от Каперны отведете!

Заманчиво! Ой как заманчиво звучали речи плута Меннерса. Да-да, Большой Огонь был бы виден далеко. С самого Двора, поди бы, заметили! И ему бы зачлось, непременно зачлось. Верно Меннерс говорит: давненько о Каперне не слышно. Затихла, залегла на дно, преет в собственном соку. Скучная, обыденная, пресная.

Нет, смерть жены мага-покровителя, конечно, добавила перцу сплетням, как и корабль с красными парусами, что вошел намедни в порт, но этих событий надолго не хватило. Посудачили обыватели и вновь расползлись в свои тихие мирки, по уютным домам. Гуингар – угроза далекая и непонятная. А вот ведьма! Да еще и в лице той, к кому привыкли, которую считали чудно́й, но ничуть не опасной. О, этого хватит надолго, на несколько поколений вперед!

– И все-таки, – вздохнув, проговорил Вик Броди, скорее итожа свои мысли, чем отвечая Меннерсу, – Большой Огонь мы побережем на крайний случай.

– Будет планом «Б»? – подмигнул трактирщик.

– Да, а пока задействуем план «A»: схватить, надругаться, деморализовать. И тут явлюсь я, защитник и избавитель, – увлекся фантазиями старейшина. – Тогда уже ей некуда будет деваться! Она сама падет к моим ногам, умоляя принять ее. И, конечно же, потом не откажется и под венец пойти. Кому еще она, порченая, нужна будет! Уж точно не принцам заморским!

В конце своей тирады старейшина захохотал, от чего его обширный живот заходил волнами, словно желе.

Хин Меннерс-младший тихо пробормотал: «Вот уж воистину седина в бороду, бес в ребро», но подобострастно подхихикнул. Отсмеявшись, вытер слезы (они всегда набегали у него, когда он так самозабвенно хохотал) и проговорил:

– Ну, раз уж мы таки пришли к общему знаменателю, то пора бы и вознаграждение обсудить, – он сделал движение, будто шуршит купюрами, – аванс, например.

– А-а-а-а… – протянул Вик Броди и осекся, поскольку из-за двери донеслись голоса: спорили его секретарь и некто, чей голос невозможно было спутать с чьим-то другим.

Секретарь упирался:

– Господин, я вынужден вам отказать. Старейшина очень занят. Просил не беспокоить.

Некто мягко, но упрямо гнул свою линию:

– Я уверен, для меня у него точно найдется минутка, и не одна.

Секретарь держал оборону:

– Нет же, господин, он действительно очень-очень занят. Не то что минутки, и полсекунды нет.

– А вот я точно знаю, – продолжал упрямиться некто, – что если вы правильно доложите обо мне, то время найдется.

И, должно быть, положил на стол визитку – Вик Броди услышал, как завозился и заохал секретарь.

– Скорее-скорее! – замахал старейшина на своего гостя. – Через черный ход! Вон туда!

Хин Меннерс-младший, однако, приостановился в дверях:

– А?..

– А!.. Будет! Разберемся! Пришлю человека! Да уходите вы наконец!

Трактирщик покидал кабинет старейшины крайне неохотно, видно было, что его гложет любопытство: какой это посетитель заставил начальственного мужа так вертеться? Но благоразумие взяло верх – так ведь и без денег можно остаться! – и Хин Меннерс-младший прикрыл за собой створку, спешно ретируясь.

Едва только затворилась черная дверь, как распахнулась парадная. И Вик Броди буквально вжался в стол, желая провалиться сквозь землю, как случалось с ним каждый раз при появлении этого человека.

Сначала старейшина даже не узнал его, поскольку с известным ему ночным визитером, навестившим его третьего дня, сегодняшнего посетителя роднил только высокий рост. Костюм простого горожанина, широкополая шляпа, плащ из грубой серой шерсти – пройди такой человек по улице, не оглянешься и не запомнишь. Но гость снял головной убор, скинул плащ и сделался более узнаваемым – цепкий взгляд и столь бесстрастное выражение лица могли принадлежать только главе «Серых осьминогов» Артуру Грэю.

– Ох, сударь, – засуетился Вик Броди, – снова я держу вас в дверях. Проходите. Располагайтесь.

Грэй не заставил просить себя дважды и опустился в кресло, где недавно сидел трактирщик. Сел и тут же хмыкнул, недобро сощурившись.

– Ваш секретарь не врал, у вас действительно был посетитель. Кресло еще хранит тепло.

– Был-был, милорд. Я велел ему уйти через черный ход, чтобы он своим недостойным видом не оскорблял ваш светлейший взор. – Вик Броди истекал самым густым елеем.

– Вот как, – протянул Грэй. – Похвальная забота о моем… взоре.

Вик Броди расплылся в подобострастной улыбке:

– Стараемся угодить, – проговорил он.

– И все-таки, кто это был? – Грэй откинулся на спинку и сложил ладони домиком на уровне губ. Лишь глаза, зеленые, как морская бездна, внимательно и выжидающе смотрели на старейшину.

Тот заерзал, хотел взвыть, но сдержался. Этот… этот моллюск… умеет душу вывернуть одним взглядом.

– Просители. Нищие. Все ходят и ходят, клянчат и клянчат. Я отказал. Послал искать работу в доках. Нечего баловать и приучать к дармовщине. А то ж на шею сядут и не слезут.

– Полностью с вами согласен, – кивнул Грэй. – Сам дармоедов не люблю. А еще лгунов и проходимцев всех мастей. Профессиональное, знаете ли. Так и хочется взять за жабры и вытащить на чистую воду.

Старейшина судорожно сглотнул, но тут Грэй милостиво махнул рукой:

– Ну, вас-то, уважаемый господин Броди, это нисколечко не касается. Ваша репутация и преданность короне известны далеко за пределами Каперны.

От такой похвалы из уст старшего принца старейшина готов был взмыть к облакам, размахивая руками, как крыльями. Его мозг отказывался воспринимать сарказм, которым были пропитаны слова Грэя.

– И я готов заверять вас в ней столько раз на дню, сколько потребуется, милорд, – заявил он тут же.

– Это хорошо, потому что мне очень нужна ваша помощь, – сказал Грэй, и Вика Броди едва не раздуло от гордости: сам глава «Серых осьминогов» просит помочь ему!

– Я весь в вашем распоряжении. – Он поклонился, едва не ударившись лбом о столешницу.

Грэй, однако, пренебрежительно хмыкнул:

– Попридержите рвение для реальных дел.

– Как будет угодно вашему высочеству, – пролепетал старейшина.

– Я уже говорил, что мне угодно без «высочеств» и «милордов», но если вы по-другому затрудняетесь, то пусть будет так. Слушайте меня внимательно, эта информация в буквальном смысле поможет сохранить жизнь вам и жителям вверенного вам селения.

Вик Броди кивнул, давая понять, что проникся важностью момента.

Грэй продолжил:

– Гуингару нужны эмоции. Чем они ярче, колоритнее, пышнее, тем он активнее. Выползает и жрет, жрет, жрет – так, что теряет бдительность, становится слабым и вялым, полусонным. И вот тогда его легко взять. Но если, как сейчас, люди таятся и прячутся, говорят полушепотом, закрывают окна-двери, затаивается и он. И готов сидеть в своем укрытии столько, сколько нужно. А чем дольше он будет сидеть в укрытии, тем больше невинных женщин погибнет – голодный и злой, он компенсирует свою «диету», выпивая маленькие женские радости. Прекрасный пол, как вам известно, куда более эмоциональный. Вот и пасется гуингар на этом «эмоциональном поле». Но такая пища скудна, и он становится все злее, поглощая больше и больше.

Старейшина мотнул головой: такую информацию непросто принять, а тем более переварить и уложить в голове.

– И что же может его накормить, этого вашего гуингара? Что даст те самые яркие эмоции, да еще и в таком количестве? – спросил он.

Грэй повел рукой:

– Действо, праздник, торжество, гулянья. Чем больше людей и чем им веселее, тем лучше.

– Бр-р-р… – встряхнулся старейшина, – кажется, я запутался. Вы же говорили, что эта тварь умеет маскироваться, может быть кем угодно. Как же тогда вы найдете ее в толпе? Не все ли это равно, что искать иголку в стоге сена?

– Вовсе нет, – возразил Грэй. – Как я уже сказал, от массы эмоций он хмелеет и, как любой пьяный, теряет бдительность. Почти не маскируется, ибо сыт и доволен. В таком состоянии он хочет лишь залечь в спячку и переваривать. А значит, появляется больше шансов не только выявить его, но и поймать. Почти голыми руками.

Происходящее не радовало Вика Броди. Его должность в Каперне была выборной, и срок на посту уже почти истекал. А старейшине очень хотелось, чтобы годы его правления остались в памяти жителей временем стабильности и благополучия. Появление в Каперне гуингара и особенно «Серых осьминогов» никак не вписывалось в продуманную схему. Поэтому, чем быстрее «моллюски» покинут его родную деревню, тем скорее жизнь вернется в привычное русло сонной обыденности.

Пораздумав, Вик Броди кивнул:

– Праздник так праздник, – сказал он.

Оно было и ему на руку. Увлеченные праздничной суетой, люди вряд ли обратят внимание на пропажу какой-то девчонки с маяка. А стало быть, у него получится обстряпать дельце в надлежащем виде.

Старейшина улыбнулся:

– Танцевальный вечер. На площади у ратуши. Как вам, милорд?

– Замечательно, – согласился Грэй. – И да, объявите карантин. Сейчас мои люди заканчивают блокировать периметр. В течение недели никто не войдет в Каперну и не выйдет из нее – ни суда, ни люди. Понятно?

А вот это уже хуже. Ведь место, куда он собирался увезти Ассоль, располагалось едва ли не у самого Лисса. Придется менять план.

Черт.

– Как вам будет угодно, Ваше Высочество, – промямлил Вик Броди уже без былого энтузиазма. – Хотите устраивать пир во время чумы – будь по-вашему.

– Вот и славно, – проговорил Грэй, поднимаясь. – И мой вам совет: чаще проветривайте помещение. Запах у вас тяжелый. Как в дешевом трактире. И с посетителями будьте поосторожнее. А то, знаете ли, под личиной нищего может скрываться кто угодно…

С этими словами Грэй вышел, оставив Вика Броди метать ему вслед громы и молнии. Ведь старейшина Каперны не любил, когда тихие, но мутные воды его омута баламутят другие. Такая честь принадлежала только ему самому.

Глава 16

Отсвечивает фосфором

Циммер метался по постели. Колдовская сила стихийника, не подчинявшаяся больше воле мага, разрушала его изнутри, вырываясь наружу неконтролируемыми всполохами. И то предметы начинали кружиться в воздухе, захваченные в плен ураганом, то с потолка вместе с лепниной и штукатуркой обрушивался ливень, то и вовсе валил снег, а то тропический зной плавил все вокруг.

Циммер выл:

– Клэр! Моя Клэр! Душечка!

Вселенная даровала ему всего несколько месяцев счастья – тихого, уютного, размеренного. Именно такого, о каком он и мечтал. И вот все рухнуло в одночасье. У него пока хватало рассудка, чтобы не винить в случившемся Грэя. Маг-хранитель слишком хорошо видел, что происходит с другом, того и так точила вина. Усугубить ее своими претензиями значило бы разрушить его окончательно. Да, рассудок Циммера это понимал, но смятенное сердце с ним не соглашалось. Именно поэтому, запершись в комнате, он дал слугам строгое распоряжение:

– Господина Грэя ко мне не пускать! Ни под каким предлогом!

Видеть его не хотел.

И сейчас, мечась среди осколков, обломков, грязных лужиц, подтаявшего снега, Циммер хотел лишь одного:

– Клэр… Мы так и не повидались толком… Это я виноват… Только бы увидеть тебя! Только бы услышать твой голос! Клэр…

И его воспаленного сознания действительно коснулся звук. Пение… Тихое нежное пение:

Ночью темень. Ночью тишь.

Рыбка, рыбка, где ты спишь?[4]

Клэр любила эту песенку и часто напевала ее, сидя за рукоделием. Должно быть, она представляла в такие моменты их будущего малыша – пухлощекого ангелочка с широко распахнутыми невинными глазенками, потому что всегда блаженно улыбалась и добавляла в голос еще больше ласковости:

Лисий след ведет к норе,

След собачий – к конуре.

Белкин след ведет к дуплу,

Мышкин – к дырочке в полу.

Жаль, что в речке, на воде,

Нет следов твоих нигде.

Слова звучали все отчетливее, все ближе, и радость, неуместная сейчас, переполняла его душу до краев. Циммер и сам расплылся в улыбке и пропел хрипло и невпопад:

Только темень, только тишь.

Рыбка, рыбка, где ты спишь?

– Тс-с, дорогой, – вдруг прозвучало над самым ухом, – все уже спят. И тебе надо спать. Устройся у меня на плече, закрой глаза и спи…

Но вместо этого маг-хранитель, наоборот, проснулся, словно вынырнул из тягучего небытия, вернее, попытался это сделать.

Комнату наполнял дрожащий зеленоватый свет. Такой бывает, когда лучи солнца проходят сквозь воду.

Рядом, напротив, висела в водной толще Клэр – будто мушка, попавшая в смолу. Только, в отличие от мушки, она была живой. Длинные светло-русые волосы стояли короной вокруг милого круглого личика, мокрые одежды обрисовывали пышные аппетитные формы, мягкие нежные руки тянулись к нему…

– Иоганн, дорогой…

– Клэр… – Легко оттолкнувшись, он двинулся к ней. Плыть было приятно. Давно он не ощущал такой легкости. Словно в детстве, когда только осваивал навык полетов.

Клэр засмеялась, запрокинув голову. Ее кожа была неестественно светлой и переливалась, как рождественская игрушка, обсыпанная слюдой. А когда их взгляды встретились, Циммер заметил в глазах жены фосфорический блеск.

– Клэр, душечка… – Он хотел о многом расспросить ее, но она не дала сказать дальше, приложила холодный как лед палец к его губам и помотала головой:

– Молчи! – Вскинула вверх руки, обвила вокруг шеи и потянулась за поцелуем. Но чем ближе становилось ее лицо, тем сильнее оно расплывалось, искажалось, менялось. Только глаза становились все больше, круглее и переставали моргать…

А нежные девичьи руки на шее сжимались все крепче. Они удлинялись, утолщались, обвивались вокруг.

Циммер хрипел и бился, пытаясь вырваться из дьявольского захвата, но воздуха не хватало. Паника лишала рассудка. Легкие горели от нехватки кислорода. Сил сопротивляться не осталось. Он погибал и тонул.

Однако магия, переполнявшая его изнутри, полыхнула, разорвав удушающие объятия. Оторванные конечности отлетели в стороны, брызнула густая зеленая жидкость, должно быть, заменявшая твари кровь…

– Ты не Клэр! – Он попятился прочь от существа, у которого отрастали новые руки, по две пары из каждого плеча. – Что ты такое, морской дьявол тебя раздери?

Но создание перед ним, теперь лишь смутно напоминавшее милую уютную округлую Пышечку, захохотало. Глаза его вспыхнули фосфорически, и было в том всполохе нечто смертельное…

– Изыди! – Циммер поднял руки в нужное положение, чтобы совершить магические пассы, и произнес формулу изгнания: – Я, Иоганн Циммер, маг-хранитель Каперны, данными мне силой и властью изгоняю тебя. Убирайся в ад, откуда явилась!

Фигура перед ним пошла зыбью, но не исчезла, а так и продолжала висеть посреди комнаты.

Стоп! Его спальня полна воды? Едва ли не под самый потолок? Тогда, если открыть дверь, она хлынет в коридор, и водный поток утянет тварь прочь. Но… там прислуга, люди Грэя, он сам… Что будет с ними? Нет, дверь не подойдет. Значит, окно. Нужно лишь выдавить окно. А лучше выбить, разнести вдребезги.

Но сначала следовало обезвредить создание, что проникло сюда и выдало себя за Клэр. Если заклинание изгнания не работает, значит, следует попробовать связывание. Уж его путы и не таких удерживали.

Спеленав тварь по рукам и ногам, он нырнул поглубже, схватил стул и ринулся к окну…

Удар, еще удар… Красивое узорчатое стекло, выбранное Клэр с такой любовью, пошло трещинами, а после полетели осколки, и вода действительно хлынула прочь.

Циммер рухнул вниз, а оказался… в своей же постели. Вернее, среди кучи мусора и грязи. А их благоустроенная, элегантная спальня в мятно-бронзовых тонах превратилась теперь в неухоженное жилище бродяги.

Стало трудно дышать, и что-то немилосердно давило на грудь. Он почувствовал, как сильные бронзовые пальцы стискивают его шею. На груди, оседлав его, устроился… голем. Его глаза сейчас горели потусторонним огнем, а изо рта текла зеленая жижа…

– Нет, – прохрипел Циммер, пытаясь оторвать от себя механические лапы, – ты… не можешь… нанести вред… Моя кровь… взываю к ней… Кровью… своей… заклинаю… тебя!

Не сработало. Опять не сработало!

Голем продолжал его душить.

Циммер беспомощно трепыхался и сучил ногами, пытаясь избавиться от гадины, убивавшей его. Но силы явно были неравны…

Бумеранг просвистел тонко и сработал четко – голова голема отлетела прочь. Полумеханическое тело дернулось несколько раз и завалилось на бок, забрызгав и без того испачканное покрывало едкой зеленью…

Грэй оказался рядом быстрее, чем Циммер успел понять, что происходит. Протянул руку, дернул на себя, а после похлопал по спине.

– Все, уже все. Она больше не тронет тебя… Никого не тронет…

– Что вообще произошло? – с трудом приходя в себя, спросил Циммер.

– Твоя «кукла» сошла с ума и кинулась тебя душить, – рассказал Грэй. – Пришлось немного попортить дорогую вещь. – Он кивнул на безголовую тушу, лежавшую рядом на разоренной постели. По телу псевдоголема пробегали электрические разряды, из-за чего оно подергивалось в агонии.

– В голове не укладывается, – признался Циммер. – Голем не может восстать против своего хозяина.

– Против хозяина не может, но ты и не хозяин, – резонно заметил Грэй. – Более чем уверен: эта тварь считала своим хозяином того мрачного типа с Теневого рынка и никого более.

Циммер вздохнул: похоже, друг прав.

Маг-хранитель оглянулся и, ругнувшись, схватился за голову.

– Что я натворил! Уничтожил! Все уничтожил! Моя Пышечка! – завыл он, дергая себя за волосы и раскачиваясь из стороны в сторону. – Она так старалась, выбирала все это. А я…

– Полно! Не кляни себя! – оборвал его стенания Грэй. – Тебе сейчас нужно развеяться, переключиться, заняться тем, что ты умеешь лучше всего…

– Это чем же? – Циммер делал новые и новые пассы руками, пытаясь привести в порядок комнату, но ничего не выходило. – Видишь, магия меня не слушается… Что я могу сейчас?

– Многое можешь, друг, – подбодрил его Грэй, – просто сейчас душа твоя в смятении и во тьме, поэтому чуть не канула в Омут Отчаяния.

Омут Отчаяния. Как же он мог забыть? Они ведь с Грэем и познакомились так – маг-стихийник вытащил из той бездны юного «серого осьминога». Омут возникал в некоем Внутреннем Пространстве, где обычно находилась подчиненная магия. Случалось подобное, если чары вырывались из-под контроля и брали верх над магом, утаскивая того в бездну. И почти никогда обладающий магией не мог выбраться из этого водоворота самостоятельно. Стало быть, Грэй вернул ему долг. Но… Омут так просто свою добычу не отпускал. Тут действительно нужно было заняться чем-то более веселым и беспечным.

– У тебя есть идеи? – поинтересовался он у друга, бросив попытки привести в порядок комнату.

– Да, – сказал Грэй, поднимаясь. В бытовой магии он был не силен, но заклинание, чтобы убрать мусор, вполне мог сотворить. И когда спальня Циммера перестала походить на пристанище бродяги, добавил: – Я убедил Вика Броди устроить танцевальный вечер на площади перед ратушей.

Циммер хмыкнул и сощурился:

– Полагаешь, это уместно?

– Полагаю, это необходимо, – ответил Грэй. – Я так и старейшине объяснил. Мы должны показать гуингару, что потеряли бдительность, чтобы он сам ее потерял.

– Интересный расклад, – покрутил услышанное в уме маг-хранитель, – и впрямь может сработать. Вот только мое участие каково? Не понимаю.

– А ты и создашь атмосферу праздника: добавишь огоньков, волшебства, красоты… Чтобы никто и не думал о беде, которая нависла над Каперной. Чтобы забыли о смертях.

Циммер вздрогнул.

– Это так цинично.

– Но так будет лучше, поверь. – Грэй пристально посмотрел на друга, тот тоже оглядел себя – да, он и сам выглядел не лучше, чем его комната недавно…

– Думаю, ты прав, – согласился он, приводя себя в относительный порядок. – Клэр точно не хотела бы, чтобы я так опустился…

– Конечно, не хотела бы, – подтвердил Грэй. – Она ведь искренне любила тебя, поэтому точно желала бы видеть счастливым и здоровым, а не раскисшим и в грязи.

С этим не поспоришь.

– Ну что ж, будет тебе праздник, – заявил маг. – Но потом – обещай! – мы разберемся с этим создателем големов.

– Обязательно, – заверил Грэй, – и с ним тоже. Мне и самому не терпится узнать, как же связаны големы, осветительные камни и гуингары.

– То-то же! – поддержал его Циммер. – Есть от чего голове закипеть!

Грэй между тем направился к выходу и, остановившись в проеме, сказал:

– Да, кстати, дверь тебе тоже придется починить, я ее малость испортил.

И только теперь Циммер обратил внимание на щепки, в которые превратилась некогда роскошная двустворчатая дверь…

Глава 17

Алая

Ассоль не могла расстаться с плащом. От него исходило какое-то особенное – доброе, родное – тепло. Словно кто-то, кому она была бесконечно дорога, оставил в обычной вещи частичку себя и тем преобразил ее.

Девушке казалось, она знает, кто именно позаботился о ней. Пусть тогда, в порту он, такой желанный, нужный, вымечтанный, прошел мимо, не заметив звезд в ее глазах, сиявших только для него одного во всем мире.

Сколько насмешек обрушилось на нее! Сколько злорадства!

– Что, висельница, дождалась своего принца? – прыскали ровесницы Люси и Петра. Когда-то они поспособствовали тому, чтобы Ассоль выгнали из школы, и до сих пор не могли уняться, норовя досадить ей по мелочи. – Только ты ему не нужна. Кому сдалась такая дура, да еще и уродка!

Девицы расхохотались. Стоявшие рядом парни подхватили. И понеслось, нарастая девятым валом, закручивая, утаскивая в бездну отчаяния.

Чудилось, будто вся Каперна, каждый ее дом – даже черепичные крыши подпрыгивают, а беленые стены ходят ходуном – смеется над ней. Да что там дома и Каперна! Тот самый нарядный парусник, который столь щедро окрасило закатное солнце, словно принимал участие во всеобщем веселье, подрагивая всеми своими лживыми парусами.

Терпеть подобное было выше ее сил. Ассоль сорвалась и помчалась вперед, не разбирая дороги за густой пеленой слез. Сейчас ей было даже больнее, чем в тот вечер, когда «серый осьминог» убил ее Грэя. Она добежала до леса, выбралась на полянку, где всегда уединялась со своими мечтами, кинулась на гору пожухлой листвы и горестно разрыдалась.

Сердце, ее бедное глупое сердце, вскормленное сказками и верой в несбыточное, отказывалось это принимать. Слишком уж реальность была неприглядной и жестокой.

– Нет-нет-нет! – твердила Ассоль, сжимая кулачки. – Это неправда!

Сон. Страшный нелепый сон.

Нужно заснуть во сне. Ей всегда помогало. Засыпаешь, просыпаешься – и нет больше следа от страха и неприятностей. Снова все по-прежнему, снова на горизонте мечты замаячат алые паруса.

Так будет! Надо заснуть, просто заснуть!

Тревоги этого дня сморили ее, и она заснула прямо на той куче листьев, которой рассказывала, рыдая, о своих бедах. А когда наконец открыла глаза, то обнаружила, что ее укутывал плащ, пахший морем и чем-то терпким. Сказка вернулась, как и ожидалось. Ее принц нашел свою Ассоль и согрел теплом своей любви.

Она терлась щекой о грубую ткань и была самой счастливой. В душе снова привычно мурлыкал котенок, в животе порхали бабочки.

Ассоль знала, как прекрасно любить. Но во сто крат прекраснее быть любимой! И этот плащ, простой, не очень аккуратно сшитый, был ей сейчас милее всех сокровищ и всех драгоценных нарядов.

Она завернулась в него и спокойно дошла домой, уверенная, что теперь ей ничего не страшно, теперь она будто в броне.

До полудня следующего дня она все время выглядывала своего капитана. Представляла, будто он ищет по окрестностям свой случайно оброненный плащ.

К встрече она подготовилась заранее. Выстирала и вычистила накидку, привела в порядок неровные швы, наложила едва заметные штопки на парочку обнаруженных крохотных дырочек. Так стало лучше. Значительно лучше.

Ассоль надела свое самое нарядное платье – бледно-голубое, кисейное, с отделкой из тончайших кружев, напоминавших морскую пену. В таком наряде она выглядела легкой, почти невесомой и будто вышедшей из вод первоокеана. Платье было мамино, и любая капернская модница отвергла бы его как ужасно старомодное, но для Ассоль оно было самым красивым. Изящные синие туфельки без каблучков позволяли ей бегать, чуть касаясь земли.

Ассоль сидела у подножия скалы, на которой стоял ее маяк, и вглядывалась в проселочную дорогу: вот-вот поднимется пыль, а потом появится и одинокая фигура.

Он подойдет и скажет, а голос у него непременно будет бархатистый, чуть простуженный морскими ветрами:

– Милая барышня, как-то вечером я забрел в здешний лесок и случайно обронил там свой плащ («Конечно, он ни за что не признается, что сам укрыл меня им, но я-то знаю», – думала Ассоль, густо краснея), не попадался ли он вам?

Она обязательно смутится, и сердце у нее в груди заколотится быстро-быстро, протянет ему аккуратно сложенный и перевязанный кружевной ленточкой плащ и пролепечет:

– Не этот ли, господин?

Он скажет:

– Что вы! Мой был уже прохудившийся в нескольких местах, пыльный и старый.

Тогда она, еще больше смущаясь, заверит, что это именно тот плащ, который ищет благородный господин.

Тогда он присядет рядом, возьмет ее за руки и скажет, что на самом деле искал вовсе не плащ, а ее, что прошел сто морей, выдержал тысячу штормов, пятьсот раз садился на мель, но все равно добрался к ней. Потому она давно снилась ему, потому что он понял, что Ассоль из Каперны – его судьба. И уведет ее с собой, заберет на свой корабль, и они вместе отправятся в страну, где круглый год в цвету абрикосы[5].

Так мечтала Ассоль, улыбаясь и прижимая ладошки к пылающим щекам. На сей раз ее мечтаниям помешал тот, от кого меньше всего можно было ждать подвоха.

– Вот ты где! – воскликнул Эгль, выходя из-за спины. Старик тяжело дышал и держался за бок. – Я обегал все окрестности. Чего только не передумал за это время. Уже и похоронил тебя. А ты сидишь тут! Сидишь и смотришь на дорогу!

– Я жду, – произнесла она так, словно в этом ожидании и был смысл ее существования.

– Чего на сей раз? У моря погоды?

Она впервые видела Эгля таким раздраженным.

– Хозяина плаща. Капитана того корабля, что пришел вчера в Каперну.

Эгль присел рядом, положил ей руки на плечи, заглянул в лицо:

– Кажется, я все-таки отравил тебя сказками. Ты совсем-совсем не готова воспринимать реальность. – Он печально покачал головой. – Ну подумай сама: с чего бы тому капитану искать тебя в лесу и укрывать плащом?

– Потому что… ну ты же сам говорил… так сказано в пророчестве и что так будет…

– Да, будет корабль под алыми парусами и принц, они будут. А вот про капитанов с плащами в лесу я ничего не говорил…

Ассоль печально вздохнула.

– Но ведь кто-то же там был и укрыл меня?

– Возможно, это добрые духи сжалились над малышкой, уснувшей в лесу…

Ассоль не стала спорить, хотя и знала – Эгль неправ: плащ пах морем.

Старик поднялся и протянул ей руку:

– Идем, ты уже и так опаздываешь на встречу.

– Какую еще встречу? – непонимающе воззрилась на него Ассоль. И только теперь заметила, что у Эгля в руках не привычный посох, а старинное длинноствольное ружье.

– С капитаном Грэем! – напомнил Эгль, и Ассоль почти простонала. За прошедшее время она сумела убедить себя в том, что «серый осьминог» тоже был лишь дурным сном, мороком, наваждением. И хотя накануне она выполняла его поручение, решила, что делала это для себя, чтобы разузнать последние новости в Каперне. Но ничего ценного ей разведать не удалось.

Так она и сказала Эглю.

– Мне жаль, дитя. Но тебе все-таки лучше пойти и поведать об этом капитану Грэю. Помни, что от него зависит жизнь твоего отца.

Ассоль сникла. Реальность снова сурово и бесцеремонно вламывалась в ее мирок. И теперь даже Эгль не препятствовал столь беззастенчивому вторжению.

– Да, – уныло проговорила она, – ты прав, надо идти. Может быть, капитан Грэй поймет, что я бесполезна как лазутчица, освободит меня от своего поручения и разбудит Лонгрена…

– Вот поэтому идем.

Ассоль поднялась, опираясь на его руку, сунула под мышку свернутый плащ и двинулась следом за Эглем.

Тот дорогой спешно излагал свой план: он спрячется за камнем, откуда отлично видно всю бухту Острого мыса, и будет держать Грэя на мушке. И если мерзавец попробует сделать что-то с его милой Ассоль, тотчас же получит пулю промеж глаз.

Ассоль слушала вполуха. Ей совсем не хотелось видеться с «серым осьминогом» – он злил, пугал, выхолаживал. То были дурные, несвойственные ей и неприятные чувства.

Наконец – Эгль непрестанно тараторя, Ассоль горестно размышляя – они достигли бухты Острого мыса.

Старик указал Ассоль на тот самый камень (на деле целый утес), за которым собирался устраивать засаду.

– Иди, – сказал он, расположившись и прицелившись, – он уже ждет тебя и явно не в духе.

Ассоль фыркнула и поспешила вперед.

От скалы к пляжу, где прохаживался капитан Грэй, вел крутой каменистый спуск. Нога в неприспособленной для ходьбы по камням обуви соскользнула, и Ассоль полетела вниз. Она бы наверняка больно ушиблась, но сверток с плащом вовремя выпал и удачно расстелился прямо перед ней, смягчив удар.

Грэй уже был рядом, он протянул руку, желая помочь, но Ассоль вспомнила, как его ладонь превращалась в щупальце, оттолкнула ее и поднялась сама. Пусть неуклюже и совсем не грациозно.

– Видите, как спешила к вам! – недовольно проговорила она.

Грэй презрительно хмыкнул.

– О да, так торопилась, что опоздала на целых полтора часа.

Ассоль фыркнула рассерженным котенком и задрала нос, холодно процедив:

– Вы не уточняли, с которого именно часа и по который станете ждать меня. Сказали: в полдень. А полдень – это все, что после полудня.

Грэй рассмеялся:

– Удивительные рассуждения! Но не лишенные смысла! – И тут же его лицо стало серьезным и даже суровым. – Но вы все равно меня не послушались.

Взгляд его сделался острым и злым, Ассоль даже попятилась.

– О чем вы? – бормотала она, отступая. – Я же здесь, пришла…

Грэй надвигался, как штормовая волна, такой же потемневший и грозный.

– Пришли, – прошипел он, – но привели хвост! И ладно бы какого-то молодого и сильного парня, а то немощного старика! – Он схватил Ассоль за плечо и встряхнул, как тряпичную куклу: – Издеваетесь надо мной?! Играете?! Сильно не советую этого делать!

Ассоль не на шутку рассердилась, вскинула голову и, буквально испепеляя Грэя взглядом, сказала резко и зло:

– А вы, похоже, только и умеете, что угрожать слабым, беззащитным девушкам. Хотя, – она брезгливо скинула его руку с плеча (Грэй к тому времени уже ослабил хватку), – чего еще ожидать от головоногого моллюска.

Грэй отпустил ее и отпрянул, как от удара. Ассоль же смерила его презрительным взглядом.

«Серый осьминог» примирительно поднял руки:

– Хорошо, – спокойно сказал он. – Глупо мериться неприязнью друг к другу. Поэтому решим так: сейчас вы пойдете к своему рыцарю-хранителю и отправите его домой. Вернетесь, и мы продолжим.

У Ассоль все клокотало в груди. Присутствие Эгля давало хоть какое-то ощущение защищенности, а без него…

– Да помилуйте, – взревел Грэй, наблюдая ее колебания, – я, по-вашему, совсем идиот, чтобы причинять вред той, кого сам нанял?! Немедленно отправьте прочь Эгля, и мы начнем второй раунд.

Ассоль не стала противиться, прибежала к Эглю и попросила уйти.

– Ты уверена? – обеспокоенно спросил тот.

– Увы, милый Эгль, ты все равно раскрыт. А значит, пользы от тебя будет мало. К тому же твое присутствие раздражает «осьминога».

Эгль поцеловал Ассоль в лоб, кинул злобный взгляд туда, где застыл, задрав голову, виновник всех бед его милой воспитанницы, и уныло побрел назад.

Ассоль провожала его согбенную фигуру до тех пор, пока та не скрылась за очередным уступом скалы. Все это время она стояла, прижав кулачок к сердцу, в котором зрели решимость и твердость.

К капитану Грэю она возвращалась уже уверенной в себе и в том, что собирается сделать.

– Я не думаю, сударь, – сказала она спокойно, – что мои услуги нужны вам впредь. У вас, как я успела понять, довольно шпионов, и притом куда более опытных, чем я. Мне же нечего вам сообщить – то, что удалось разузнать, вряд ли будет для вас новостью и хоть сколько-нибудь ценным.

– Вы расскажите, а я решу, – твердо ответил Грэй, давая понять, что правила игры все еще задает он.

Капитан предложил ей присесть, и они расположились на прогретых солнцем камнях.

Рассказ Ассоль и впрямь получился коротким, и от него было мало толку. Свою стычку с Хином Меннерсом-младшим она опустила, а о корабле с алыми парусами упомянула вскользь: мол, вошло в порт новое судно, информацию о капитане собрать не удалось.

Выложив это, она поднялась:

– Вот и весь мой доклад.

– Замечательно, – отозвался Грэй. Он не перебивал ее, когда она торопливо выкладывала добытые факты, лишь иногда хмыкал, это каждый раз заводило Ассоль, но она старалась игнорировать ухмылки и держать себя в руках. – Значит, вам ничего не известно о том капитане? – спросил он, глядя на нее прямо, будто проникая в душу, забираясь в ее глубины и тайники.

– Ничего, – вздохнула она. – Кроме того, что… – Ассоль хотела было высказать свое предположение насчет плаща, но вспомнила скептическое замечание Эгля и осеклась.

Однако Грэй явно был настроен выпытать все, что она намеревалась спрятать от посторонних.

Он придвинулся к ней так близко, что она смогла рассмотреть золотистые крапинки в его зеленых глазах, словно кто-то высыпал звезды в прозрачную толщу воды.

– Что за манера прерываться на самом интересном? – проговорил он таким завораживающим гипнотическим тоном, что у Ассоль закружилась голова. Ее словно утягивало туда, в пучину, где медленно оседали на дно золотые звезды. – Что же такого вам все-таки известно о нашем таинственном капитане?

Ассоль покраснела, ей представилось вдруг, что она сейчас сидит перед Грэем совершенно обнаженная и тщетно пытается скрыть следы встреч с другим мужчиной.

Она мотнула головой и отодвинулась подальше, почти ложась на устеленные высохшими водорослями камни. Грэй же, напротив, подался вперед еще сильнее и теперь практически нависал над ней. Если бы кто увидел их со стороны, то счел бы их позу весьма двусмысленной. Ветер донес знакомый запах моря и чего-то терпкого…

У Ассоль закружилась голова, застучало сердце, спутались слова.

– Глупости, – прошептала она, – ничего интересного. Снова мои выдумки и фантазии.

– И все-таки, моя нереида, – проговорил Грэй, осторожно касаясь разметавшихся по камням локонов, – я хотел бы знать, что вы нафантазировали.

Она отвела глаза, играть в гляделки с Грэем было невыносимо. Ассоль заговорила торопливо и запинаясь от волнения:

– Там, в порту, он прошел мимо… Я расстроилась… Убежала в лес… плакала-плакала, а потом заснула… когда проснулась, на мне был плащ… и я… я думаю… тот капитан… он… как-то нашел меня… спящую… и укрыл… вот…

Она выпалила, вывернулась из-под Грэя и вскочила.

– Мне пора. Я и так сказала слишком много и…

– Останьтесь, – перебил ее Грэй, и это был не приказ, а просьба. Она отражалась в его глазах.

Это было так удивительно. На минуту Ассоль показалось, что ласковый ветер и солнце разморозили Грэя, потому что сейчас перед ней стоял совсем другой человек – родной, хороший, теплый.

Она даже улыбнулась ему – искренне, как улыбалась Лонгрену и Эглю. И заметила, как Грэй поймал ее улыбку – словно нищий брошенный золотой поймал и спрятал.

Шагнул к ней, сунул руки в карманы, должно быть, чтобы показать: у него нет намерений хватать и тискать, и произнес:

– Вам стоит поговорить с ним. С тем капитаном. Рассказать свою историю. С того момента, когда вы узнали об алых парусах.

Очарование момента схлынуло, Ассоль словно проснулась, как если бы на нее плеснули холодной водой.

– Вы снова насмешничаете, капитан Грэй? – сказала она горько.

– Нет, вовсе нет, сейчас я совершенно серьезен. И уверен: тот человек имеет право знать, что где-то на земном шаре живет девушка, которая мечтает о нем.

На последних словах голос Грэя дрогнул, или это лишь показалось впечатлительной Ассоль. Но в любом случае он говорил уже без толики сарказма и язвительности.

И она сдалась.

– Думаете, он захотел бы выслушать меня? – робко спросила она.

– Вне всякого сомнения, – заверил Грэй.

– А он бы взял меня за руки? – поинтересовалась она, так как воображение уже начало предлагать ей подобные картины.

– Непременно, – горячо отозвался Грэй. – Он бы прижал их к своему сердцу, чтобы вы чувствовали, как оно гулко бьется в ответ на каждое ваше слово.

Ассоль воспарила. Ей хотелось, до боли хотелось узнать, каково это. Ей хотелось рассказать ему, своему суженому, своему капитану.

И тогда Грэй удивил ее.

– Хотите, попробуем, а, нереида?

Она вскинула на него изумленный взгляд. Грэй показался ей растерянным и ждущим.

Судьба вновь насмешничала, подсовывала иллюзию, имитацию, фальшивку. Но Ассоль решила последовать ее подсказкам. Она шагнула вперед и протянула руку. Грэй коснулся ее осторожно, словно спрашивая разрешения, и когда получил его, то сжал тоненькие пальцы бережно, как великую ценность, и приложил ее ладошку к своей груди.

Ассоль услышала, как бешено колотится его сердце, и вздрогнула.

Грэй прикрыл глаза и мягко приказал:

– Рассказывайте.

И она подчинилась. Поведала ему все – и как узнала от Эгля о корабле с алыми парусами, и как поверила и стала ждать, каждый день в любую погоду поднимаясь на старый маяк и зажигая там свет, и как жила среди насмешек односельчан, и как упрямо верила… Она рассказывала страстно, взахлеб, часто перескакивая с одних событий на другие, путалась в их последовательности и чувствовала, как под пальцами, отзываясь на каждое слово, бьется сердце. Того человека, у которого, как она полагала, его и вовсе нет.

– Вот и все, – произнесла она. Но Грэй не сразу отпустил ее руку, сначала перевернул ладонью вверх и поцеловал в самый центр.

Ассоль словно обожгло, она отдернула руку и прижала к себе, баюкая.

Грэй выглядел очень печальным.

– Ваша история прекрасна, как и вы, моя нереида, – тихо произнес он. – Как должен быть счастлив тот, кого так преданно ждут. Обязательно расскажите обо всем своему капитану. Он будет рад. Да, лучше всего для этого подойдет танцевальный вечер. Непременно приходите туда.

Ассоль кивнула.

– Хорошо. – И махнула рукой в сторону Каперны. – Мне можно идти?

Ей поскорее хотелось остаться одной и разобраться с чувствами, охватившими ее, будто вихрь, и унесшими в неизведанные края.

– Разумеется, – сказал Грэй. – И да, я освобождаю вас от работы. Все равно шпион из вас никудышный.

Странно, но в этот раз слова Грэя не разозлили ее. Даже показались милыми.

Ассоль развернулась и побежала прочь, но в этот раз она уносила с собой другое тепло – то, что удивительным образом можно найти на дне бездны.

А ветер трепал край забытого ею плаща.

Глава 18

Белая, уходящая в темноту

Лонгрен даже дышал с трудом, такой страшной и мрачной оказалась услышанная история. Его Мэри – дочь Прекрасной Королевы, принцесса? И что значит «кормить своей кровью солнце»? Что же это за прожорливое и жуткое светило?

Вопросов меньше не стало, и главный был в том, откуда взялась сидящая перед ним королева, если островом правил Король Алхимик?

Лонгрен, проведший многие годы в морских походах, знал, что для выживания важно иметь как можно больше информации, и желательно точной. Море не терпело абстракции и допущений. Не принимало вопросов, на которые нет прямых и понятных ответов. Поэтому сейчас злился.

– Сдается мне, – проворчал он, – ты, ведьма, заговариваешь зубы! Мэри сама, добровольно, ушла назад! Оставила маленькую дочь, которую, между прочим, обожала! Стала бы она от жизни, в которой ее любили, возвращаться сюда, в темницу? Это абсурд!

Королева лишь улыбнулась:

– Твоя горячность греет. Давно я не наблюдала таких ярких эмоций! – Она поставила чашку на стол, поднялась и подошла к камину, устремив взгляд в огонь. Несколько мгновений молчала, а потом все-таки произнесла: – Мэри, возможно, и хотела бы остаться, но это не в ее силах. На ней проклятие. Вне острова она могла прожить только пять лет. Король Алхимик знал, что она попробует сбежать и рано или поздно это случится. Она даже приручила один корабль – новорожденный, совсем юный и глупый. Пела ему песни, очаровывала сказками. Готовила к тому, что однажды они сбегут вместе и причалят к берегу, где обретут покой и благоденствие… И корабль поверил ей… Он был прекрасен – трехмачтовый галиот. Ради него она совершила немыслимое – забралась в хранилище Короля Алхимика и взяла последнюю мечту. Самую заветную, самую прекрасную, самую яркую. С похищенной грезой она вернулась к кораблю, отдала ее ему, вживила. И тем самым сняла с него проклятие всех судов нибелунгов – он больше не был хищником, забиравшим сердца и души. Нет, теперь он мог причаливать и, главное, чувствовал, где находится земля мечты. Мог доставить любого туда, в мир его грез. Но… на этом она и попалась. Король Алхимик был в ярости. Он велел убить девушку, а корабль сжечь. И тогда она обменяла свою жизнь на жизнь корабля, умолила отпустить своего подопечного. Король Алхимик согласился, но при условии, что привяжет ее к острову проклятием, по которому она не сможет покидать его более чем на пять лет…

– Ты лжешь, ведьма! – взъярился Лонгрен, вскакивая из-за стола, тот опрокинулся, и тонкий фарфор – белый с голубыми узорами и золотой каймой – полетел на пол, разбиваясь вдребезги, брызгая в стороны осколками.

Королева невольно сжалась, съежилась, будто уменьшилась – в гневе Лонгрен всегда был по-настоящему страшен, – но все-таки ей хватило мужества возразить:

– Каждое мое слово – правда!

Лонгрен криво ухмыльнулся и сказал:

– Пусть морской дьявол раздерет меня на части, если это так! Мэри провела со мной семь лет. Семь, а не пять! Чувствуешь разницу?

Он приблизился вплотную и навис над королевой, как утес нависает над водной гладью. В белесых пустых глазах венценосной особы на краткий миг мелькнул страх, однако она быстро взяла себя в руки, гордо вскинула голову и надменно посмотрела на Лонгрена:

– Именно потому, что она задержалась, страдает теперь.

Мысли о страданиях Мэри вспенивали Лонгрена, как шторм гребни волн. Сейчас он злился и на себя в том числе, что мало любил Мэри, мало говорил ей об этом, да и подарков толком не сделал. Даже сервиз тот дурацкий не купил. Взгляд невольно упал на осколки фарфора, разлетевшиеся по полу. Лонгрен сжал кулаки.

– Это ты наказываешь ее? – зло спросил он.

Королева повела плечами и хмыкнула:

– Нет, ее наказывает сам остров, с которым она связана кровью и сердцем.

Чем дальше, тем жутче звучали слова венценосной ведьмы, как окрестил ее про себя Лонгрен.

– Откуда ты вообще здесь взялась, если говоришь, что островом правил некий Король Алхимик?

Королева сникла, уронила голову, схватилась за каминную полочку, будто бы в надежде удержаться.

– Однажды он просто исчез, – тихо произнесла она, – не сказав никому ни слова. Не отдав последних распоряжений. Испарился, словно его никогда не существовало.

– Что за безответственный правитель?! – возмутился Лонгрен.

– Нибелунги тоже так решили, – со вздохом сказала королева, – поняли, что доверились не тому. И вспомнили, что у Прекрасной Королевы была дальняя родственница, то есть я.

– Видимо, очень дальняя, – буркнул Лонгрен.

Назвать эту бледную немочь прекрасной у него язык не поворачивался.

– А ты язвителен, смертный, – усмехнулась она, – немудрено, что Мэри выбрала тебя. Здесь люди уже давным-давно не говорят дерзко, только раболепно и подобострастно.

– И мне их даже не жаль, – честно признался Лонгрен, – но ты сказала, что я могу спасти Мэри. Как мне это сделать, если сама уверяешь, что она связана с островом, что в ней – сама ваша жизнь? Ведь даже вашему прожорливому солнцу нужна ее кровь.

– Все так, – согласно кивнула королева, – но было пророчество, что явится Большой человек из Яркого Мира, он сможет зажечь солнце и снять проклятие с дочери Прекрасной Королевы. Судя по всему, ты и есть тот самый человек из пророчества. А значит, сможешь и остров спасти, и Мэри освободить.

– И она уйдет со мной навсегда? Будет со мной и Ассоль? – потребовал гарантий Лонгрен.

– А вот этого обещать тебе не могу. Спросишь у Мэри сам.

– Ну тогда чего мы здесь сидим, чаи пьем да байки травим. Веди уже!

– Но сначала я должна взять с тебя обещание: что бы ты ни увидел сейчас, не будешь пытаться это изменить, пока не придет нужный срок…

– Как я могу что-то пообещать, если не понимаю, о чем идет речь? – заявил он.

– Хорошо, – ответила королева, – я повторю свою просьбу позже, когда ты увидишь Мэри. А теперь следуй за мной.

Она повернулась и направилась вглубь того самого большого зала, в котором они очутились, когда перенеслись через хрустальный мост.

Лонгрен следовал за ней по пятам, боясь упустить из виду.

Зал казался бесконечным, и грузные шаги Лонгрена порождали в нем гулкое эхо.

– Ты топочешь, как горный тролль! – сделала ему замечание королева. – Оглохнуть можно.

– Ну извини, – развел руками Лонгрен, – я привык твердо стоять на шаткой палубе, а расшаркиваниям на паркетах не обучен.

– И что только Мэри нашла в таком, как ты? – Королева бросила через плечо оценивающий презрительный взгляд, хмыкнула и двинулась дальше, пока не остановилась у темного входа в какой-то коридор. –  Здесь достаточно темно, особенно для человека, – начала она, но Лонгрен перебил:

– Ты забываешь, что я моряк. Мне не раз приходилось вглядываться в ночную темень или же пытаться разглядеть ориентиры в тумане. И зрение до сих пор не подводило меня.

– Ну, раз так, не сбейся с пути, моряк, – произнесла королева.

На этот выпад он не ответил, и они вместе шагнули в темноту.

Сначала Лонгрену показалось, что он ослеп, но глаза быстро привыкли к отсутствию света и вскоре смогли рассмотреть светлое пятно, маячившее впереди. «Хорошо, что королева такая белая», – подумалось ему. Она светилась даже во тьме.

Коридор, по которому они двигались сейчас, был довольно узким. Если бы Лонгрен раскинул руки, то обе ладони уперлись бы в стены. Но делать этого не хотелось – ему хватило и пары прикосновений. Стена оказалась обжигающе холодной и при этом осклизлой. Поэтому он старался держаться центра и не выпускать из виду тонкую светлую фигуру впереди.

Его проводница вдруг резко остановилась, из-за чего Лонгрен налетел на нее, едва не сбив с ног. Он чертыхнулся, но удержал королеву. Правда, быстро отпустил – она обжигала, как здешние камни.

– Что ты творишь? – возмутился он.

– Дальше лестница, – сказала королева, – нам нужен свет. Хотя бы минимальный.

– Ну так зажги! – заявил Лонгрен, не понимая, что вызывало заминку. – Ты вон как легко перенесла нас через мост!

– Одно дело – перенести куда-либо, с этим любой справится. Но вот огонь… Тут я бессильна. Если бы наши люди умели зажигать огонь, жизнь на острове стала бы куда веселее. – Королева грустно вздохнула: – Когда мы утратили мечты, мы утратили и способность зажигать живой огонь. Тот, что ты видел в камине, лишь иллюзия, имитация. Здесь он нам не поможет. Только ты и сумеешь осветить нам путь.

– Я? – удивился Лонгрен. – Да я в этой твоей магии ничего не смыслю! Как мне зажечь огонь без огнива?

– Но ведь ты – смотритель маяка. А если есть маяк, есть и осветительные камни, не так ли? – проговорила королева.

– Безусловно, – ухмыльнулся Лонгрен, – на маяке. Но мы не там. К тому же осветительные камни нельзя уносить с собой. Они все на строгом учете.

– Так как же нам спуститься тогда? – развела руками королева. – По темной и скользкой лестнице?

– А может, ты просто перенесешь нас к Мэри, как было с мостом? – предложил Лонгрен.

– Не выйдет. – Она качнула головой. – Это место создавал Король Алхимик, оно сделано так, чтобы заключенный, особенно владеющий магией, не мог сбежать. Поэтому любое колдовство и чары здесь бессильны.

– Да ну! – раздался рядом писклявый и немного ехидный голосок. – А это что тогда? – Перед ними висело в воздухе крохотное создание с крыльями бабочки и в платье чернильных тонов. Малютку окружало яркое сияние. Сейчас она уперла руки в бока и топнула ножкой в воздухе. Ее высокую прическу пронзало серебряное перо, на кончике которого дрожала капелька чернил.

– Кто ты такая? – удивилась королева.

– Флоранс, – раскланялась малышка, – книжная фея.

– Книжная? – вскинула белесые брови королева. – Но что ты тут делаешь? Какое отношение все это имеет к книгам?

– Долго объяснять, да и не собираюсь, – отмахнулась Флоранс и задрала свой и без того вздернутый нос. – Некогда мне тут с вами, невеждами, беседы вести. Он отправил меня сюда просто как источник света! Вы хоть представляете, как это унизительно?! Поэтому давайте уже скорее покончим с этим, у меня еще дел невпроворот.

Флоранс взмахнула крылышками и полетела вперед. Света от нее исходило, как от масляного фонаря, – можно было достаточно уверенно двигаться.

Их путь все еще был опасным, но Лонгрен уже не очень-то следил за дорогой, полностью погруженный в мысль о том, что вот-вот увидит Мэри…

Глава 19

Пахнет чернилами

Эгль имел серьезный резон не оставлять воспитанницу наедине с «серым осьминогом» – Предначертание.

По жестокой насмешке судьбы Ассоль Лонгрен и Артур Грэй оказались предначертанными друг другу. И он, Эгль, сам немало способствовал тому, чтобы предопределение свершилось.

Двенадцать лет назад он нашел на полке в библиотеке, которой заведовал, сколько себя помнил, феерию с красивым названием «Алые паруса» и прочел ее. Там рассказывалось о девочке по имени Ассоль. К ней приплыл принц на корабле с алыми парусами. И они были очень счастливы вместе. Эглю понравилась та сказка, и подумалось тогда: если это предначертание, то какое же замечательное! И очень захотелось увидеть, как вершится написанное в жизни. Только Эгль забыл в тот момент главное: вселенная ловит желания библиотекарей и спешит воплотить их.

…Однажды, возвращаясь с почты, где забрал партию новых книг, Эгль услышал, как один рыбак окликает свою малолетнюю дочь:

– Иди сюда, Ассоль. Скорее! Смотри, что сделал твой папа!

Мужчина протянул ребенку удивительно точно сработанную модель яхты – белоснежной, с алыми парусами.

Эгль замер тогда, глядя на идиллическую картину детской радости. И понял, что ему довелось воочию лицезреть, как – будто раскручиваются витки спирали – начинает исполняться Предначертанное. Так уж устроен этот мир: если имена реальных людей совпадут с именами персонажей какой-либо книги – то есть будут записаны чернилами вечности, – то с теми людьми обязательно повторится описанное в произведении. Потому что не все писатели даром марали бумагу, случались среди них настоящие Слышащие. Они улавливали шепот Скрижалей Предначертания и переплавляли то знание в свои истории. Вот и история Ассоль оказалось такой – ведь книга о ней уже была написана.

Малышка весело хохотала, любуясь краснопарусной яхтой, и целовала отца. А рыбак выглядел счастливейшим из смертных.

В тот же день Эгль разузнал все о семье Лонгрен, состоявшей из рыбака, его жены-белошвейки Мэри и их милой дочурки, той самой девочки со сказочным именем Ассоль. А потом в лесу встретил и ее саму, рассказав малышке о предначертанном. Конечно же, девчушка легко поверила ему: дети охотно верят в чудеса, потому что знают, что многие из них – правда, которую забыли взрослые. Да и как было не поверить, если он вышел к ней из книги сказок. Библиотекари умеют ходить по Межстрочью. Книгу со сказками Эгль всегда носил с собой, уменьшая или увеличивая ее в зависимости от ситуации. В этом тоже крылась сила библиотекаря.

Но он узнал, что в тот день случилась с семьей Лонгренов большая беда – пропала прекрасная Мэри. И сколько дочь ни плакала и ни звала маму, та не вернулась назад.

Так и стали жить они вдвоем – отец и дочь.

Эгль заметил, что Лонгрены в Каперне изгои. Удалось ему даже разузнать причину такого их положения – между Лонгреном и трактирщиком Меннерсом-старшим произошла какая-то темная и неприятная история, в результате которой последний помер, а за первым закрепилась дурная слава убийцы и человека, продавшего душу дьяволу. Говаривали, встала между ними женщина, жена Лонгрена, но вот что именно произошло, никто не знал.

Однако же никто не щадил и маленькую Ассоль, перекладывая на нее вину отца. Ровесники даже прозвали ее «висельницей» и не принимали в свои игры. Девочка подрастала, и Эгль все чаще заставал малышку в слезах.

Девочке исполнилось восемь. Она все больше дичала и уходила в себя. Стараниями нескольких доброхотов ее выгнали из местной школы, и Ассоль грозило вырасти безграмотной и неразвитой.

А Лонгрен все чаще убегал от проблем в общество кружки и вовсе забросил заниматься дочерью.

Ассоль росла, предоставленная сама себе.

Вернее, ему, Эглю. Ведь если Ассоль не посещала школу, то из библиотеки ее было не выманить. Она читала много и охотно, все подряд, из-за чего волшебные истории в ее светлой головке путались с подлинными, вымысел сливался с реальностью. Впрочем, ему ли, библиотекарю, не знать, что все так и есть. Наш мир – это просто книга, Скрижаль Предначертанного. Не зря же говорят: что написано пером – не вырубишь топором.

Книжная девочка Ассоль росла романтичной, нежной и доброй. Книги хорошо научили ее отличать добро от зла. И ей совсем не хотелось творить последнее…

– Если когда-то обо мне напишут книгу, – мечтательно говорила Ассоль, сидя с очередной историей на коленях у печки в библиотеке, – то пусть я буду положительным персонажем. Только хорошей. И никакой больше! – И глазенки ее светились уверенностью и счастьем.

В такие моменты Эгль готов был расцеловать мироздание за его придумку с предначертанием. Ведь такая чудесная девочка, какой росла его Ассоль, достойна только самого лучшего, и хорошо, что судьба уготовила ей именно тот сценарий, который написан в книге…

– Ну-ну! – услышал он как-то над ухом, когда вслух высказывал свои измышления. – А поправку на форс-мажор кто делать будет? Предначертанное – не аксиома, а лишь одна из вероятностей…

– Флоранс! – воскликнул Эгль, поняв, что к нему на огонек залетела старая знакомая – книжная фея.

Та дала круг по залу библиотеки, пропетляла между стеллажами и наконец спикировала на стол, усевшись на стопку книг. Закинула ногу за ногу, обхватила коленку ладошками и чуть склонила голову, рассматривая человека перед собой.

– Да-да, – чуть ворчливо отозвалась она, – я уже триста лет как Флоранс. Тебе ли не знать, друг мой?

– Разве я могу спрашивать столь прекрасную особу о возрасте? – показательно расшаркался библиотекарь.

– Перестань. – Она махнула крохотной ладошкой. – Все ты можешь. Знаешь и сам.

Эгль знал, поэтому и сказал:

– Но ты ведь явилась сюда не для того, чтобы вести светские разговоры?

Фея щелкнула пальцами:

– Верно. Меня привлек запах Предначертанного. Ты же знаешь, для нас, книжных фей, он как дурман. – Ее черно-сиреневые крылышки с яркими белыми пятнами затрепетали, а заколка в виде пера с капелькой чернил на конце задрожала. В отблесках свечей темно-фиолетовые волосы феи казались охваченными пламенем, будто она и впрямь горела от восторга. – Так вот, значит, – продолжала крылатая гостья Эгля, – прилетаю я и что вижу? Мой друг, многоопытный библиотекарь, рассуждает о том, что Предначертание сбывается слово в слово. Ну что за абсурд!

– Разве это не так? – удивился библиотекарь.

– А ты у своих спроси, у тех, кто уже был свидетелем исполнившегося Предначертания. – Флоранс буквально из воздуха вытащила свиток с именами и швырнула ему на стол. – Напиши им письма, они тебе расскажут…

– А ты… – Договорить он не успел – Флоранс исчезла так же внезапно, как и появилась.

Эгль вздохнул и тут же уселся за письма.

И через какое-то время со всех концов земли стали приходить ответы от коллег-библиотекарей. И то, что они рассказывали о предначертанных парах, скорее пугало, чем радовало. Судьба, как и говорила Флоранс, вносила свои коррективы, и порой весьма существенные. Золушка вонзала нож в сердце Принца, оказавшегося узурпатором и насильником, Изольда изменяла Тристану в каждой таверне, а Джульетта все-таки вышла за Ромео и превратилась в сварливую злую бабу, которая активно портила мужу жизнь. В общем, хорошего и романтичного на самом деле было мало. Эглю так и не удалось найти ни одну счастливую пару из предначертанных.

Но даже это не самое страшное. Куда хуже было то, что Предначертанию нельзя сопротивляться. И где бы ни родились предначертанные, хоть на разных полюсах земли, они непременно должны были встретиться, сойтись, столкнуться. Избежать этой встречи было невозможно. Однако настоящая паника накатила на Эгля, когда в Лиссе он случайно познакомился с парой предначертанных. Мужчина, как узнал потом, принадлежал к неким «Серым осьминогам». А женщина, его жена… Ее просто не было. Эгль увидел лишь оболочку с погасшими глазами. Она двигалась, что-то даже говорила, но в ней не промелькивало и искорки жизни. Ничего более ужасающего, чем эта пустая и омертвевшая прекрасная молодая женщина, он никогда еще не встречал. Тогда же он разузнал и про свойство «осьминогов» очаровывать, притягивать, заманивать в свои сети, как паук незадачливую мушку. И так же, по-паучьи, высасывать жизненные соки, пить душу, поглощать мечты, пока не оставалась лишь обертка, фантик от прежней жизнерадостной красавицы. Но во сто крат хуже приходилось истинным парам «осьминогов». У этих несчастных просто не оставалось выбора: с одной стороны, предначертание, с другой, магнетизм самого «суженого» неуклонно влекли девушку в гибельную бездну.

И тем не менее Эгль продолжал тешить себя надеждой, что в случае с Ассоль все будет по-другому. На долю малышки и так с лихвой выпало испытаний. Еще и он подбавил страданий, когда Ассоль, уверовав в преподнесенную им сказку, стала каждый день бегать на морской берег и ждать принца.

Непосредственная и по-детски наивная, она сама выболтала, кого ждет каждый день, от рассвета до заката вглядываясь в горизонт. И дала капернцам еще один повод для постоянных насмешек.

Нет-нет, уверял себя Эгль, только не моя Ассоль. Девочка честно отработала у вселенной свое счастье.

Но так было ровно до того дня, пока библиотекарь не узнал, кто именно той дождливой ночью явился в Каперну.

В его голове упала и разлетелась на мелкие осколки хрустальная мечта. Ведь он сам накаркал, предрек, толкнул… И теперь… ему оставалось лишь наблюдать, как щупальца спрута обовьют хрупкую фигурку Ассоль и утянут в бездну. Ведь монстр уже наверняка проснулся и радостно урчит, чуя сладостную добычу.

А Ассоль? Бедняжка Ассоль словно мотылек на огонь ринется на верную гибель – к Артуру Грэю. И уж, конечно, этот мерзавец не откажется попировать ее чистой и светлой душой, ее радужными фантазиями, оставив после себя лишь безжизненную оболочку.

Эглю казалось, он видит самодовольную ухмылку судьбы: что, выдал замуж за принца свою девочку?

И старику хотелось выть, упав на колени и схватив себя за волосы.

Его раздирало отчаяние от того, что он не знал, как спасти единственное драгоценное для него создание.

…Возвращаясь домой из той бухты, он клял себя последними словами, что послушал Ассоль и ушел. Его присутствие пусть и раздражало «осьминога», но зато хоть как-то обезопасило бы воспитанницу. Вряд ли «моллюск» начал бы пускать в ход свои чары, когда поблизости есть наблюдатель. А вот заполучив Ассоль в полную свою власть, мог сделать что угодно.

Эгль спрятался под скалой и истово молился всем силам, какие только знал, прося сохранить и защитить бедную девочку.

И лишь когда тоненькая фигурка воспитанницы, живой и к тому же улыбающейся, промелькнула мимо, он немного успокоился.

Все-таки где-то там, за безупречной лазурью, за белой ватой облаков у Ассоль имелись добрые покровители, и они отвели беду и в этот раз…

Глава 20

Серо-зеленая

«Тот плащ, который я нашла в лесу, точно связан с тем капитаном. Пусть он прошел тогда мимо меня, но зато потом одумался и пошел искать. Я в этом уверена! Для чего же еще ему приходить в Каперну? Вот расскажу об этом Г рэю, и дело с концом. Больше мне сказать ему нечего. Да и не до того будет – вряд ли мой капитан потерпит, что я бегаю к другому мужчине… Такого не будет никогда! Мы уедем! Уже скоро! Осталось немного подождать. После моего доклада “серый осьминог” разбудит Лонгрена, чтобы тот, как и полагается, благословил нас. Сегодняшний день я встречаю с легким сердцем…»

Ассоль Лонгрен,

Запись № 237 от ** августа 1*** года

Журнал смотрителя маяка Каперны

Его штормило: закручивались смерчи зависти, поднимались девятые валы злости, чернели буруны обиды.

Грэю до боли, до сбитого дыхания, до сумасшедшего стука сердца хотелось быть на месте того, о ком так вдохновенно и с такой нежностью рассказывала Ассоль. Капитаном корабля из ее мечты.

Потому что она сама, маленькая хозяйка старого маяка, была его сладостной грезой, той единственной, чье имя он носил в своем сердце, предначертанной ему.

Когда Грэй, прочитав ту сказку о девушке и ее принце под алыми парусами, понял, что на самом деле узнал собственное предначертание, он твердо решил – этому никогда не бывать. «Серый осьминог» не способен сделать женщину счастливой, он может только брать, пользоваться и разрушать…

Грэй наблюдал это воочию, а еще видел, каково быть предначертанной «серого осьминога». Десять лет назад, когда его только назначили главой «Серых осьминогов», Грэй прибыл в Лисс, дабы принять полномочия у своего предшественника.

Он встретил еще достаточно молодого человека, тому не было и сорока (впрочем, «серые осьминоги» редко доживали до старости), но совсем седого и какого-то издерганного, с ввалившимися глазами и нездорово бледным лицом. Дэвид Красс, так звали прежнего главу подразделения, вводил Грэя в курс дела лихорадочно и спешно. Словно желал побыстрее разделаться с ненавистными обязанностями. Красс был первым, кто добровольно подал рапорт и чью отставку одобрили. Он выкладывал на стол папки с отчетами, наваливал кипы бумаг, доставал печати с осьминогом, звенел связками ключей и даже подвинул Грэю свое пресс-папье.

– Вот и все, – сухо сказал экс-глава «Серых осьминогов», – принимайте. По ходу дела разберетесь. И сами знаете, это не самая сложная часть нашей работы. – Он махнул рукой в сторону заставленного стола. Грэй заметил, что у Красса дрожат пальцы, и подумал: «Да, такому только гуингаров ловить! Правильно, что ушел!»

Красс явственно торопился, будто его что-то тяготило и он хотел, чтобы его тайну не узнал чужак. Но вселенная в тот день не была благосклонна к нему. В кабинет ворвался запыхавшийся матрос и пробормотал, держась за бок:

– Там… ваша жена…

Красс побелел, как стена.

Торопливо извинился перед Грэем, схватил плащ и, на ходу накидывая его, рванул к двери.

Грэй кинулся следом.

– Простите, – говорил он, поспевая за Крассом, – но как старший принц Ангелонии я должен присутствовать при вашей встрече с женой. Мне необходимо знать, что в семьях моих подданных царят здоровые отношения.

Грэю только минуло восемнадцать, и, как любой юноша, он мечтал о счастливой семье, построенной на любви и взаимопонимании, трепетно относился к этому и желал, чтобы и в других семьях королевства главенствовали те же благородные принципы.

Красс кивнул. Он не мог позволить себе спорить с принцем крови.

Вскоре они примчались на причал. Там, на скамье, глядя на водную гладь – вернее, так казалось издали, – сидела женщина. Ветер играл ее золотистыми локонами и сиреневым шелком платья.

– Маргарит! – окликнул ее Красс.

Женщина вздрогнула, как от удара, и вся съежилась, будто хотела уменьшиться в размерах и провалиться сквозь землю.

Красс сжал кулаки и скрипнул зубами.

– Маргарит, – повторил он, уже куда теплее и тише, – дорогая, пойдем домой.

Женщина обернулась. Грэй отметил, что она очень молода, немногим старше его самого, и невероятно красива, но… Лицо ее напоминало маску, столь застывшим и безэмоциональным оно было. А глаза… С нежного девичьего личика смотрели глаза мертвеца.

Никогда Грэю не приходилось видеть столь ужасающей картины. Ему уже довелось пару раз обследовать «оболочки». И не шевелись сейчас эта женщина, не подавай она признаков жизни, он бы решил, что перед ним одна из них.

– Как вам будет угодно, мой господин, – произнесла Маргарит пустым и бесцветным голосом. Она встала и медленно, понуро, глядя себе под ноги, подошла к Крассу.

Он осторожно взял ее за руку и сказал Грэю:

– Я отвезу жену домой, ждите меня в кабинете.

Чета Крассов вскоре уехала в первом пойманном экипаже. А Грэй, возвращаясь в управу «Серых осьминогов», кипел праведным гневом: это как же нужно обращаться с красивой молодой женщиной, чтобы та превратилась в бездушную выпотрошенную куклу?! Ожидая Красса, он мерил шагами его кабинет и готовился устроить тому разнос.

Красс явился еще более бледный и издерганный.

Прошел мимо, открыл бар, налил себе полный бокал виски и осушил его залпом. Потом поднял на Грэя совершенно больные глаза и сказал со злостью, но злость та была обращена на себя:

– Хотите спросить, что я с ней сделал?

– Да.

– Женился, – горько проговорил Красс. – Она оказалась моей предначертанной. Сопротивляться этому дурацкому предначертанию невозможно, или я слишком слаб. Словом, женился и испортил ей жизнь. Забыл, что я – монстр, изгой, которому не место в человеческом обществе, и обрек на пытку собой женщину всей своей жизни. Теперь Маргарит медленно умирает, я сломал ее, она разрушается! И все, что я могу сделать, это создать ей максимально комфортные условия до конца ее недолгой жизни. Поэтому, собственно, и ухожу. Чтобы до последней минуты быть рядом с нею.

Красс упал на стул и закрыл лицо руками. Если бы «серые осьминоги» умели плакать, то сейчас бы он сотрясался от рыданий. А так сидел, будто внезапно окаменел.

Грэй метался, не зная, как облегчить страдания собрата. Он ощущал боль Красса как свою собственную. И корил себя за то, что позволил себе влезть в чужую жизнь, да еще и судить. Будто сам имел на то право!

Красс проговорил еле слышно:

– Грэй, я как старший должен предостеречь вас от необдуманных поступков, влекущих за собой тяжелые последствия.

Грэй кивнул, соглашаясь принять порцию наставлений.

– Но… – продолжал Красс, – я не стану предостерегать. Я потребую от вас клятвы. Поклянитесь мне самым ценным для вас: если вы встретите свою предначертанную, вы не повторите моей ошибки, не женитесь на ней. Не станете портить бедной девушке жизнь. Будете помнить: вы чудовище, способное только разрушать и убивать, вы не можете никого сделать счастливым. Поклянитесь, Грэй!

Красс не просил, а требовал – настойчиво, страстно, грозно.

И Грэй поклялся. Скорее себе, чем Крассу. Потому что отлично понимал: старший товарищ прав. Ведь он сам едва не убил свою мать!

…И теперь, встретив Ассоль, Грэй намерен был следовать своей клятве. Но он не учел силу, с которой предначертанных тянет друг к другу. Когда буквально корежит и ломает от желания быть рядом, касаться, осыпать поцелуями. Когда в шепоте волн, шелесте листвы чудится нежный голосок, а бегущий по лесу ручеек звучит так же серебристо, как и смех единственной.

Его мечта уже давно перешла в тяжелую форму болезненного наваждения. Грэю приходилось включать на полную самоконтроль, собирать в кулак все свое самообладание, чтобы не перешагнуть запретную черту, чтобы не совершить роковую ошибку.

Ведь мысленно он столько раз брал Ассоль, жестко и бесцеремонно, не обращая внимания на мольбы и крики. Когда его немного отпускало, охватывали стыд и страх. Что, если он не выдержит и воплотит грязные фантазии в жизнь? От одной мысли об этом Грэя бросало в холодный пот.

– Не смей! Даже не думай, тварь! Держись от нее подальше! – говорил он себе, прижимаясь пылающим лбом к чему-нибудь прохладному, чтобы хоть как-то унять пламя, бушующее внутри.

Но вот с последним – держаться подальше – выходили явные проблемы. Не видеть Ассоль было сложнее, чем сдерживать себя при встрече. Ему стало жизненно необходимо смотреть на нее.

И сегодня он прошел по самой кромке безумия, осмелившись даже пустить в ход морок – особые чары «серых осьминогов», которые подчиняли волю другого человека. Но ему нужно было удержать Ассоль. Хоть ненадолго. Пусть даже ценой вытащенного наружу сердца.

А добавь он еще немного чар, Ассоль бы сама отдалась ему. О, как сладостно и желанно она извивалась под ним там, на камнях. Как маняще приоткрывались нежные, чуть припухлые губы. Так и хотелось впиться в них сумасшедшим поцелуем, смять маленькие грудки, ощутить округлость бедер под руками. Она бы не возражала, Грэй знал, чувствовал, видел… Ее голосок дрожал, радужку глаз заволокло томной пеленой, сердечко билось, как пойманная пичужка. Он жаждал ее, как заблудший в пустыне жаждет хотя бы глоток воды. Грэй был в шаге от безумия, но – к сожалению, к счастью! – Ассоль отвела взгляд, разомкнула объятия. И Грэя словно окунули в ледяную баню.

«Что ты творишь, идиот?! Как потом будешь смотреть ей в глаза?» – измывался внутренний голос.

Стало невероятно гадливо от себя, захотелось исчезнуть, провалиться. Нужно было срочно как-то загладить свою вину и при этом обернуть морок в благое русло. Грэю не пришло ничего лучшего в голову, чем попросить Ассоль рассказать ее версию «Алых парусов».

Ему было позволено держать маленькие пальцы и прижимать их к своей груди. А прикрыв глаза, можно грезить, представляя себя на месте того, о котором мечтает и которого ждет такая чудесная девушка.

То была медленная изощренная пытка, но Грэй считал, что он ее заслужил.

…До Каперны он добирался, шатаясь, как пьяный, и не очень разбирая дорогу. Вернулся в реальность, когда его чуть не сбили с ног двое пьянчуг, вывалившихся из ближайшего трактира.

Трактир… доходило до расплавленного желанием сознания… алкоголь… много алкоголя… то, что нужно.

И Грэй нырнул в полутемное нутро питейного заведения.

Завсегдатаи бурно обсуждали карантин, который свалился на головы капернцев, и подсчитывали убытки – свои и чужие.

Карантин Грэя интересовал мало, и, шатнувшись еще раз, он шагнул к стойке.

– Эй, малый, – окликнул он похожего на крупную крысу рыжеволосого трактирщика, с унылым видом протиравшего пивные бокалы, – неси-ка ром! Да покрепче! Сегодня я желаю напиться.

Хин Меннерс-младший – а Грэй умудрился завернуть именно в его трактир – только ухмыльнулся.

– А по-моему, парень, ты уже набрался. Я вашу породу знаю: сейчас еще догонишься и начнешь здесь права качать. Мне проблемы не нужны.

Услышав подобную наглость, Грэй моментально протрезвел от недавней страсти и, перегнувшись через стойку, схватил рыжего трактирщика за ворот и подтащил к себе, приподняв над полом.

– Ты сейчас пойдешь и принесешь мне ром, – отчеканил он, глядя Меннерсу-младшему прямо в глаза. Крысеныш заерзал, задергался. – И только попробуй подсунуть какую-нибудь бурду. Я утоплю тебя в ней.

Грэй говорил это тихо и абсолютно спокойно, но весь трактир замер, и казалось, будто по полу и стенам разбегается изморозь.

Меннерс-младший закивал, Грэй разжал руки, трактирщик грохнулся на тощий зад, заскулил, запричитал.

Грэй швырнул на стойку три золотых.

– Не скули, как панельная девка, у которой увели клиента. Я плачу чистокровными «носатыми».

У короля Ангелонии Грегори XVI, чей гордый профиль украшал монеты, действительно был внушительный нос. Поэтому и деньги с королевским изображением прозвали соответствующе.

Вид золота превратил трактирщика в угодливого подобострастного лакея. Он мигом сбегал в подсобку и вернулся с бутылью лучшего рома, какой только водился в его заведении. Перед Грэем тут же нарисовался стакан. Теперь хозяин проявлял чудеса щедрости и радушия, наливая выпивку до краев.

После третьего стакана Грэю слегка полегчало, образ Ассоль размылся, подернулся розоватой дымкой и уплыл за горизонт сознания, и куда интереснее стала беседа нескольких моряков, склонившихся над картой у крайнего столика.

– Никто никогда не пытался обогнуть Косу Погибели с запада, – говорил один из них, тарабаня пальцами по изображению океана.

– Но ведь если идти вашим маршрутом, можно напороться на рифы, – возражал молодой капитан, судя по форме, гражданского торгового судна.

Грэй хмыкнул, поднялся и направился к спорщикам, посмотрел на карту и начерченный на ней маршрут, хмыкнул пару раз, сделал еще несколько крупных глотков, поставил стакан на стол и сказал:

– А если этот малый отправится тем путем, что нарисовал тут какой-то кретин, он не просто напорется на рифы, он еще сядет на мель… тут и тут… – Взял карандаш, послюнявил его и ткнул две жирные точки. – А вот здесь, – Грэй вывел неправильный овал, – попадет в водоворот. Эту косу недаром прозвали Погибелью, девчонка оправдывает свое имечко.

Молодой капитан вскинул на него взгляд, чистый и бирюзовый, как морская волна, в нем явно читалось восхищение.

– Вот и я говорю, что таким путем нельзя идти, – сказал он.

– Верно! – поддержал Грэй. – Нужно выбирать только западный.

– Ни один идиот не ходит западным! – хором возразили другие, по виду бывалые и прожженные моряки.

Грэй фыркнул:

– Зато толпы кретинов один за другим лезут вашим маршрутом, нанизываются друг на друга, как сосиски на шампуре, но упрямо не хотят менять курс. Теряют корабли, состояния, жизни! Но продолжают! Как мотыльки, что упрямо мчат на огонь. Поразительное кретинское упорство! – Отвернувшись от опешивших от его отповеди моряков, Грэй положил руку на плечо молодому капитану и произнес: – Я лично обошел Косу Погибели с запада, мой друг, и могу вам гарантировать – это единственно возможный безопасный путь.

– Да ты молокосос! – взвился пожилой моряк, чей глаз закрывала черная повязка. – Твоя мамаша еще не мучилась в родовых потугах, когда я уже водил корабли мимо Косы Погибели! Будешь мне тут заливать!..

Грэй смерил его таким взглядом, что стоящие за спиной бузотера товарищи поежились и попятились. «Серый осьминог» осклабился, с наслаждением наблюдая, как недавние смельчаки теряют пыл при виде его оскала, и спокойно произнес:

– Лучше бы ты завел себе мозги. Некоторым это помогает.

Молодой капитан поднял палец вверх и похлопал его по плечу.

– Вы позволите вас угостить? – Грэй кивнул. – Я вижу, вы здесь единственный дельный моряк.

Новоиспеченные приятели перебрались за соседний столик у стены. Тут же явился Меннерс-младший – выяснить, чего изволят господа капитаны.

Они сделали заказ, трактирщик убежал исполнять.

А обладатель бирюзовых глаз первым протянул руку и представился:

– Алекс Грин, я здесь с торговой миссией.

– Артур Грэй, просто путешественник.

– Вы шутите? – Грин приподнял бровь.

– Вовсе нет, – Грэй пространно повел рукой, – езжу по свету, собираю легенды, но не те, что пишут в книгах. Они пресны и неинтересны. Скорее ловлю местные предания, герои которых реальные люди, жители этих же мест. Тем и пробавляюсь.

– Не может быть! – упрямо помотал головой Грин. – Вы так хорошо разбираетесь в морском деле. Уверен, вам не раз приходилось стоять за штурвалом корабля.

– Всякое бывало, – уклончиво ответил Грэй. – Но вот только я не вижу противоречия. Да, я путешествую на личном судне, но при этом являюсь заядлым собирателем историй.

– Хорошо, – сдался Грин, – допустим, поверю. Но разве истории в наше время кормят?

– О, вы не поверите как! На хлеб с икрой хватает.

Грин рассмеялся:

– Да вы весельчак, Грэй. С вами приятно пропустить стаканчик-другой.

– Надо же! – картинно удивился Грэй. – А те, кто близко меня знает, называют мрачным типом, и я с ними даже не спорю.

Явился Меннерс-младший с заказом, но едва только выставил все на стол, как на него цыкнули, не позволив греть уши.

Грэй и Грин выпили за знакомство, и последний сказал:

– Что же привело вас в Каперну? Это самое унылое место, в каком мне доводилось бывать. Не думаю, что здесь есть история, способная удовлетворить такого гурмана, как вы.

– О, – таинственно протянул Грэй, – вы даже не представляете, какая чудесная, восхитительная сказка ждала меня здесь!

На открытом лице Грина застыло искреннее любопытство, он едва ли не ерзал на стуле.

– Звучит интригующе! И что же это за сказка?

– Местная живая легенда о юной смотрительнице маяка, которая ждет принца на корабле под алыми парусами.

– Постойте! – Грин ударил себя ладонью в лоб. – Как я мог забыть! Верно ведь! В тот день, когда я причалил в порту Каперны, случилось настоящее столпотворение. Я крайне удивился такой встрече, и тогда мне рассказали про эту девушку. Солнце в тот день решило пошутить и на закате выкрасило паруса моего корабля. Вот все и прибежали. Была там и девушка, о которой вы говорите. Нужно признать, премиленькая.

Грэй сощурился, вцепился в бокал так, что тот лишь каким-то чудом не треснул, и произнес резко похолодевшим тоном:

– Чего же вы не подошли к ней и не заговорили? Возможно, это ваша судьба.

Грин грустно усмехнулся.

– Скорее ирония судьбы, – сказал он. – История и впрямь очень трогательная, и девушка, как я и сказал, весьма хороша. Скорее всего, я был бы счастлив с нею… Если бы пару лет назад не женился на ангельском создании, моей бесценной Аннет. – Он полез в карман, достал снимок и протянул Грэю: – Вот, взгляните. Разве не ангел?

Грэю было сложно судить, поскольку с некоторых пор при взгляде на любое женское личико он видел только один прелестный образ. Вот и теперь он улыбнулся своему видению и произнес:

– Безусловно, ангел. Притом хранитель. Дарит свет заблудшим путникам. – Он поднялся. На душе скребли кошки. – Извините, Грин. Обещал другу отменную попойку сегодня, нужно быть в форме. Так что, пожалуй, пойду.

Грэй вышел на улицу и подставил пылающее лицо вечернему ветру.

«Что я наделал? Глупец! – корил себя он. – Ассоль придет на танцы, а капитан Грин не пригласит ее. Снова она станет посмешищем всей Каперны. И все из-за меня».

Грэй уже собирался основательно побиться головой об стену, когда раздался крик.

Чертыхнувшись, он ринулся в Незримый коридор. Тот вывел его к магазину игрушек, у двери которого, уставившись стеклянными глазами на красивую нарядную куклу, лежала «оболочка», судя по всему, принадлежавшая молодой бедно одетой женщине. Как выяснилось позже, то была молодая мать, которая мечтала купить красивую игрушку своей малышке. Долго собирала деньги и вот наконец пришла за покупкой…

И это усложняло задачу: первой жертвой стала нищенка возле ювелирной лавки, потом Клэр – ее, помнится, нашли возле кондитерской, куда она бежала за булочками для больной родительницы. Теперь эта юная мать у дверей магазина игрушек? Где связь? Что притягивает гуингара в таких разных женщинах?

Найти ответы на эти вопросы Грэю нужно было как можно скорее.

А тем временем Каперну затягивал ароматный серо-зеленый туман…

Глава 21

Алая

Разумеется, он обманул.

Ассоль бежала к маяку со всех ног в надежде увидеть пробудившегося отца. Чудилось, Лонгрен выйдет к ней навстречу, как в детстве, протянет руки – а у него такие большие сильные ладони, – подхватит и закружит свою принцессу. Она будет хохотать, ласково колотить по косматой макушке и просить отпустить, но на самом деле хотеть остаться у отца на руках. Всегда-всегда.

Она добежала до задней двери, ворвалась в маленькую комнату, служившую им с Лонгреном пристанищем, и замерла, оглушенная тишиной. Тикали старые ходики, шуршали мыши за печкой, жужжала назойливая муха, и храпел, выводя рулады, старый смотритель маяка. Спал и не думал просыпаться.

Вот тогда-то морок слетел окончательно.

И осталась только горькая досада.

Поверила! Кому?

Тому, чья суть – обман и манипуляции?

Как гадко!

Прежде он убил ее Грэя. А сегодня…

Ассоль даже задохнулась. Он вывернул ее наизнанку, вынул ее мечту и вытер о ту ноги! Все самое сокровенное, самое светлое, то, что делало ее счастливой!

Она почувствовала себя ограбленной, нищенкой, стоящей в лохмотьях на ветру, голодной девчонкой, которая глотает слюнки у витрины кондитерской лавки.

А как мерзавец Грэй, должно быть, потешается над ней сейчас со своими дружками-«моллюсками»!

Стало невероятно холодно и пусто.

Она кое-как добралась до постели отца, легла рядом, положив голову ему на грудь, и сказала:

– Клянусь тебе, папочка, я больше не буду мечтать. Все! Хватит! Довольно! Вот ты проснешься, а я уже совсем-совсем взрослая. Серьезная-пресерьезная. И никаких больше принцев! Все они – лишь мираж на водной глади. А присмотришься чуть вернее, все, поплыл принц, как свечной огарок. Пшик, и нету. Хватит.

Ассоль не плакала.

На нее вдруг накатили апатия и равнодушие. Даже если за ней завтра явится этот гуингар (а теперь она была уверена, что никакого чудовища нет, тот мерзавец выдумал его, чтобы мучить ее, Ассоль) и решит ее съесть, она бы не станет возражать и сопротивляться. Пусть бы ел. Все равно ее, Ассоль Лонгрен, полную сказок и радужных сияющих мечтаний, давеча выпростали, как икряную рыбешку, и бросили, распотрошенную, умирать.

– Не прощу! Никогда не прощу! – говорила она, когда отчаяние, будто отлив, отступало, обнажая голые глыбы злости, твердые и бездушные. Такие ни сдвинуть, ни разбить. Только самому разбиться о них вдребезги. Ведь Ассоль больше не намерена зажигать свет на маяке для всяких там «осьминогов»-потрошителей.

Но в одном тот негодяй (не Грэй, он не Грэй!) был прав: ей следует поговорить с тем капитаном. Выяснить все. Если он – ее (а она уверена, что это так, он ведь прямо из грез), то, значит, пророчество Эгля оказалось верным и она уплывет отсюда с любимым. Если нет – что ж…

Но поговорить в любом случае будет лучше. Расставить точки над «i» и раз и навсегда избавиться от своей зря-мечтательности. Да, именно так – зря. Больше так не будет.

Убедив себя в этом, она решительно размазала слезы, которые все-таки покатились от жалости к себе и разбитой мечты, удобнее устроилась под боком у спящего отца и уснула сама.

Впервые за долгие годы ей снились не принцы под алыми парусами, а мама. Она гладила по волосам, нежно улыбалась и пела песенку. Лучшая мама на земле. Самая добрая и красивая. Рядом с ней было так тепло, надежно и верилось исключительно в лучшее.

Утром Ассоль проснулась полная сил, радостно улыбнулась, чмокнула в бакенбарду отца и направилась в закуток, служивший им кухней, чтобы приготовить легкий завтрак. Она заглянула в корзинку с продуктами… и сразу же приуныла. В треволнениях последних дней Ассоль совсем забыла пополнить семейные припасы, и теперь они иссякли – ни одного яблока, ни ложки меда, ни зернышка крупы.

Ассоль так и села с пустой корзинкой в руках. Придется идти в Каперну, на базар. А она страшно не любила эти походы. Во-первых, в них она почти всегда встречала неприятных себе людей – обзывал и задир из детства. Во-вторых, деньги на рынке буквально утекали сквозь пальцы. А после того, как она отказала старейшине, он перестал выплачивать Лонгрену даже то скудное жалованье, полагавшееся за присмотр за маяком. И сейчас реальность смотрела на Ассоль жалкой горсткой медных монет с рельефным профилем короля.

Девушка грустно вздохнула. Пересчитала скудные сбережения, и захотелось плакать. Даже если экономить на всем, такой ничтожной суммы хватит лишь на пару походов на рынок. А что дальше? Голод? Нищета?

Только теперь Ассоль поняла, как опасно заигралась в сказки: ведь она не владеет никаким ремеслом, чтобы хоть как-то прокормить себя и старика-отца, у них нет надежных друзей-покровителей, способных поддержать в трудную минуту. Эгль не в счет. Он сам едва сводит концы с концами.

Ассоль стало страшно. Захотелось зажмуриться, представить, что это лишь дурной сон, и проснуться под ворчание Лонгрена, перебирающего рыбацкие сети. За окном будет солнечно, а на столе – аппетитный завтрак.

Но Ассоль только горестно вздохнула. Жизнь будто говорила ей: вырастай, спускайся на землю, возвращайся в реальность, она вот такая, совсем не сказочная.

Девушка встала, взяла корзинку, накинула на плечи шаль, бросила печальный взгляд на отца, а мелочь – в карман передника и вышла на улицу.

День встретил ее промозглым туманом, от которого одежда тут же сделалась сырой и неприятно липла к телу.

Ассоль старалась быть как можно более незаметной, выбирала обходные безлюдные улицы, значительно удлинявшие путь. И когда подходила к базару, окончательно продрогла. В ее нищенской ситуации не хватало еще заболеть: денег и на еду-то нет, а уж на дрова и лекарства и подавно.

Ассоль сразу направилась в ряды, где обычно продавался залежавшийся и подпорченный товар. Было противно рыться в гнилье, но иного выхода девушка не видела. Выбрав несколько более-менее сносных картофелин, пару луковиц и три помидора, она распрямилась, чтобы рассчитаться с продавцом, но встретилась нос к носу со своими бывшими одноклассницами. Непонятно, что привело этих расфуфыренных богатых девиц в ряды для нищих – наверняка желание поглумиться над Ассоль.

И девицы с наслаждением приступили к травле.

– Вы только взгляните на нашу помойную принцессу! – хохотали они.

– Почем нынче гнилье, ваше мусорное высочество?! – строили гримасы.

– А что это у вас за духи, леди Ассоль? Не иначе «Сток да канава».

Злые слезы выступили на глазах девушки. Она не была мстительной или злопамятной, но сейчас желала изо всех сил, чтобы с ними приключилось нечто ужасное.

– За что? – всхлипнув, проговорила она. – Почему вы делаете это со мной?

– Потому что ты дура…

– …и зазнайка…

– …помойная принцесса!

Одна из девушек выхватила у Ассоль корзинку, швырнула наземь и стала топтать с таким трудом выбранные овощи. Другая ударила по руке, в которой были зажаты жалкие сбережения Ассоль, и монеты полетели прямо в придорожную грязь.

Все торговцы и покупатели лишь потешались, никто не вступился за бедняжку. И тогда Ассоль, глотая горькие слезы, ринулась прочь, она бежала, не разбирая дороги, не зная куда, лишь бы подальше, лишь бы спрятаться от этих злобных девиц.

Завернула в какой-то темный проулок, прислонилась к стене и зашлась в горестных рыданиях.

У нее никого нет! Она никому не нужна! Ей остается только умереть от стыда и унижения.

Какие теперь принцы и заезжие капитаны?! Тут не знаешь, как по улицам ходить.

Внезапно в проулке стало еще темнее. Огромная тень заслонила свет. Ассоль показалось, что она слышит тихий шепот и шелест. Будто сотни ложноножек или щупалец ползут по мелкой гальке.

Ближе, ближе, ближе…

Ассоль даже перестала дышать. Она еще сильнее вжалась в стену. Если накануне она сомневалась в существовании гуингаров, то теперь была уверена, что перед ней он.

Где же тогда Грэй со своими приспешниками? Снова наврал? Или с монстром заодно?

Ассоль заметила, что, когда злится, становится не так страшно.

Но злость мелькнула вспышкой и прошла, а страх оставался, поэтому девушка не могла смотреть перед собой. Она зажмурилась, закрыла глаза руками и начала бормотать:

– Уйди-уйди-уйди… – будто это могло помочь.

Но рядом лишь гаденько хохотнули. На голову Ассоль набросили вонючий пыльный мешок, скрутили по рукам и ногам и куда-то понесли. Она визжала, извивалась, звала на помощь.

Но ее куда-то тащили, не особо заботясь, чтобы при переноске ей было удобно, а то и вовсе шпыняя, если она начинала сильней брыкаться.

Наконец ее грубо, как куль, швырнули на дно какой-то телеги и куда-то повезли.

Недавние злоключения с насмешками и брошенной в грязь мелочью померкли перед тем, что происходило с ней сейчас. Сознание Ассоль не хотело воспринимать происходящее. Действительность продолжала казаться ей дурным затянувшимся сном. Не может столько плохого случиться одновременно! Она не знала, куда ее везут, кто и зачем. От этого становилось еще страшнее.

Плача, она попрощалась с отцом и Эглем. Мысленно девушка умоляла их простить ее за все прегрешения, которые совершила вольно или невольно. За то, что мало говорила им, как сильно их любит. За то, что порой была своевольной и непослушной.

Ей было очень страшно и одиноко. Жизнь, которая до этого лишь баловала ее, внезапно отвернулась и толкнула в водоворот злоключений.

Телега подпрыгивала на камнях, и Ассоль больно ударялась о доски днища, веревки натирали кожу на руках, в мешке было нечем дышать. Бедняжка молилась лишь об одном: пусть эти страдания поскорее закончатся. И, будто услышав те мольбы, похитители остановили телегу.

Ассоль снова схватили и куда-то понесли.

В этот раз швырнули на пол, она больно ушибла локоть и заскулила.

Тогда с нее сняли мешок, и Ассоль увидела наглую ухмыляющуюся рожу Хина Меннерса-младшего. Рыжий трактирщик сидел возле нее на корточках и разглядывал, будто товар.

– Ну что, висельница, – сказал он, – развлечемся?

Она не поняла, что именно он имел в виду, но на всякий случай попыталась отползти подальше.

Меннерс не позволил ей этого. Ухватив за веревку, которая стягивала ее запястья, он потянул вверх, заставив Ассоль подняться.

Тут она увидела еще двоих его подельников. Одного огромного, как шкаф, второго – хилого, юркого и на вид очень противного.

– Что вам от меня надо?! – всхлипнув, спросила Ассоль, когда Меннерс с помощниками протянули веревку через кольцо, свисавшее с потолка, и девушка оказалась практически вздернутой за руки кверху. Это причиняло боль. Каменного пола она касалась лишь кончиками пальцев.

Хин Меннерс-младший осмотрел свою работу и остался доволен.

Затем подошел к Ассоль, резко дернул за волосы, потянув на себя, и сказал ей на ухо:

– Ничего особенного, малышка, – тон его был противным, елейным, от него пробивала дрожь, – только развлечемся самую малость. И ты с нами. Тебе понравится.

Ассоль была столь чиста и наивна, что не до конца понимала, о каких именно развлечениях идет речь. Ведь ей сейчас отнюдь не весело. Но когда Меннерс потянулся к ее лифу и надорвал его, Ассоль охватила паника. Она забилась в путах, пытаясь раскачаться и вырваться.

– Нет, – молила она, когда до сознания стали доходить истинные намерения трактирщика и его мерзко ухмыляющихся дружков, – не делай этого! Не надо!

Меннерс мотнул головой:

– Поздно! Прошли те времена, когда ты могла просить. Будь ты сразу сговорчивее, не оказалась бы сейчас здесь. И не считала бы гроши у кучи гнилья.

Напоминание о недавнем унижении обожгло, как пощечина. Ассоль сощурилась и сказала зло:

– Только попробуй мне что-то сделать! Я буду кричать! Так громко, что все услышат, прибегут сюда, и тебя посадят в тюрьму!

Меннерс в ответ лишь рассмеялся.

– Ты обязательно будешь кричать, я тебе гарантирую! – гаденько ухмыльнулся он и, окончательно дорвав лиф, взялся за корсаж. – Во всю глотку, дуреха. Только никто не прибежит тебя спасать, хоть надорвись.

– Напрасно ты так думаешь, – произнес холодный голос у него за спиной.

И показалось, стены помещения подернулись изморозью.

Глава 22

Темная

Ночью накануне похищения Вик Броди мерил шагами комнату в трактире Меннерса. Она была совсем небольшой: три шага в ширину и два в длину. Тут помещались старенький облезлый стол, два колченогих стула и косой шкаф, забитый папками с бумагами, запыленными надколотыми статуэтками и прочим бесполезным хламом. Должно быть, это убогое помещение служило трактирщику чем-то вроде кабинета. Освещалось оно старой керосиновой лампой, которая нещадно коптила и рождала на стенах с облезлой побелкой причудливую игру теней.

Сейчас уважаемый старейшина жалел, что вообще согласился сюда прийти. Нужно было позвать Меннерса, этого рыжего крысеныша, к себе. Но… За домом старейшины наблюдали, он был уверен.

Поэтому сегодня, выйдя из дома в ночь, он свернул было к гаражу, где стоял его паромобиль, но тут же одернул себя: станет разъезжать на машине – его заметят еще быстрее. Оставалось лишь досадливо вздохнуть, посильнее завернуться в плащ, ведь вечер занимался промозглый, и украдкой выскользнуть за ворота, чтобы даже немногочисленная прислуга (старейшина Каперны был прижимист и содержал только секретаря, экономку, повара и старую горничную) не заметила его отсутствия.

По пути Вик Броди досадливо размышлял: «И далась мне эта девчонка? Могу же найти спокойную серьезную даму средних лет и спокойно доживать с ней! Нет же, бегаю за какой-то свистухой, как прыщавый подросток!»

Злился на себя, много раз уже хотел свернуть назад, но… Дела нужно доводить до конца, таков его, Вика Броди, принцип. Если отступит сейчас, пойдет на попятную, кто станет работать с ним впредь? Скажут: не держит слова, бросает на полпути. Тот сброд, с которым он связался нынче, охоч почесать языки. Распустят о нем слухи, и прощай деловая репутация. А этого он допустить никак не мог. Тем более Ассоль нужно проучить, преподать ей урок, чтобы отвыкла нос воротить от того, кто протягивает руку помощи! А то ишь что о себе возомнила! Прямо истинная принцесса, ни дать ни взять! Ничего, он ей корону-то подправит!

Уязвленное самолюбие и раненое эго взывали к отмщению, и Вик Броди намеревался удовлетворить их.

Эта нищенка пожалеет! Много раз пожалеет!

Несколько дней назад он подписал указ о том, чтобы с Лонгрена сняли все жалованье в счет погашения стоимости осветительных камней. Не уследил – отвечай. Но был у него другой, подспудный умысел: Ассоль, оставшись без денег, прибежит к нему и сама предложит себя.

Он надеялся и ждал, но противная девчонка все не шла. Необходимо подстегнуть ее. Так он думал, направляясь в трактир Хина Меннерса-младшего. Ему открыла супруга трактирщика Милдред, грубая неотесанная женщина, рявкнула: «Ждите!» и оставила в этой комнате.

Однако крысеныш Меннерс не торопился к нему. Это невероятно раздражало.

Когда на лестнице раздались тяжелые шаги, Вик Броди уже пыхтел, как забытый на плите чайник, и был таким же красным от злости.

– Где тебя носит?! – сразу набросился он на трактирщика, едва тот закрыл за собой дверь. – Почему я вынужден ждать?

– Ну, уж простите, уважаемый, – без всякого почтения ответил Хин Меннерс-младший, разведя руками, – вы тоже не спешили ко мне с авансом!

– Аванс, аванс… – проворчал старейшина. – А ведь я даже не знаю, выгорит ли наше дельце? Пойди что не так, крайним останусь я. И прощай мирная жизнь на пенсии. Мне нужны гарантии!

– Гарантии? – взревел Меннерс. – А кто даст их мне?

– Полно, мой друг, – проговорил Вик Броди, – вы-то чем рискуете? Насколько мне известно, этот пьяница Лонгрен спит беспробудным сном. Кто еще может постоять за нее? Этот доходяга Эгль? Только не говорите мне, Меннерс, что вы боитесь старика-библиотекаря. – Вик Броди рассмеялся.

Опасения рыжего крысеныша совершенно безосновательны. То ли дело он, старейшина Каперны! Вот кто рискует по-настоящему!

– Итак, Меннерс, как вы гарантируете мне успех дела? – отсмеявшись, уже серьезно сказал он. – За что я плачу?

Меннерс заложил руку за спину, перекатился с пятки на носок. Его тень, отбрасываемая на пол и переползающая на стену, выглядела зловещей.

Будто и впрямь огромная крыса встала на задние лапы и сейчас нависает над Виком Броди, ухмыляется в топорщащиеся усы и готовится откусить ему голову.

Старейшина отогнал эту картинку, тряхнув головой.

И привидится же!

Он воззрился на Меннерса, ожидая ответа.

Тот засунул руки в карманы, перекатывался с пятки на носок и насвистывал под нос неуместную сейчас веселую песенку.

Вик Броди вынужден был стоять перед ним и ждать. Хождение и ожидание уже основательно измотали его, но сесть на хлипкий стул он не решался.

– Вы ведь сами сказали, уважаемый Броди, что девчонку некому защитить, а значит, чего нам бояться? Все пройдет как запланировано, мы ее припугнем, а тут явитесь вы и спасете. Она будет благодарна вам до конца жизни, а благодарные девчонки – покорные, уж поверьте, я знаю, что говорю.

Вик Броди вздохнул и полез в карман за деньгами. Достал кошель, швырнул Меннерсу, тот ловко поймал и взвесил на ладони.

– Легковат будет, вам не кажется? – произнес ехидно.

Вик Броди к этому времени уже изрядно устал, ему было не до взаимного обмена любезностями. Поэтому он лишь зло огрызнулся:

– Остальное получите, когда Ассоль окажется у меня.

В глазах Меннерса полыхнуло недовольство, но он картинно раскланялся:

– Как скажете, уважаемый. – Только вот уважения в его голосе не было и капли, зато насмешек – целый галлон.

Вик Броди проигнорировал и это. Он лишь хмыкнул и пошел к двери, гордо вскинув голову и выпятив внушительный живот.

Хин Меннерс-младший так и стоял в полусогнутом положении, пока за старейшиной не закрылась дверь.

Тогда он распрямился и криво ухмыльнулся.

– Скупой платит дважды, не слышал, Вик Броди? А ты не только скуп, но еще и глуп. Мало того что кидаешь в мои руки сладкую девочку, так еще и денег даешь.

Рыжего трактирщика буквально распирало от довольства собой – хорошо провел борова старейшину, тот и опомниться не успел. Недаром же он, Меннерс, потомственный плут, таких еще поискать надо.

Он выдвинул нижний ящик шкафа и кинул туда мешочек с монетами, потом подумал, почесал затылок, взял оттуда пять «носатых», сунул в карман и только потом задвинул ящик.

Насвистывая, он спустился вниз, перепрыгивая через ступеньку. Настроение было великолепным, и ничто его не могло испортить.

Милдред находилась за стойкой и выглядела недовольной. Увидев, что муженек направился не к ней, а к дальнему столику, где сидели двое его закадычных дружков – отъявленные бандюги и контрабандисты, она сначала уперла руки в крутые бока и свела к переносице густые брови, а когда поняла, что Меннерс не обращает на нее внимания, принялась яростно тереть стойку, хотя та и без того сияла чистотой.

Хину Меннерсу-младшему сейчас было не до жены. В его голове зрел собственный план, и Вику Броди в нем места не было.

Присев между двумя завсегдатаями, огромным Биллом и юрким тощим Питом, он сказал:

– Парни, не желаете ли развлечься?

Мерзкие рожи скривились в не менее мерзких ухмылках.

– Спрашиваешь, Меннерс! – пробасил Билл насколько мог тихо. – Мы всегда рады развлечениям. Чего изволишь?

– Есть тут одна строптивая девчонка, которая на днях посмела залепить мне пощечину! – Трактирщик еще не отошел от унижения, которое ему нанесла Ассоль. – Нужно ее проучить!

– Ты говоришь об этой полоумной? – Пит кивнул куда-то себе за спину.

– О дочке смотрителя маяка? – поддержал приятеля Билл.

– Ага, – кивнул Меннерс, – о ней.

Его собеседники переглянулись.

Билл придвинулся вплотную, едва ли не навис над трактирщиком, воровато оглянулся и проговорил одними губами:

– Я слыхал, что она – ведьма.

Пит поежился, а Хин Меннерс чуть не расхохотался в голос.

– Да какая там ведьма! Чушь все это! Это я придумал и в уши идиоту Броди влил. Наш толстяк-старейшина, кажется, поплыл от малышки Ассоль. Даже план с похищением придумал и меня привлек к нему. Но ему на случай, если все сорвется, нужен был запасной план. Вот я и напомнил про Большой Огонь и ведьму. К тому же… – Хотел Меннерс сказать, что, мол, и мать у Ассоль не так уж и проста была и что из-за нее-то и сгинул в морской пучине его отец, да только понял: тем самым лишь укрепит своих собеседников в мысли о ведьмовской силе Ассоль, а ему то не с руки. – Одним словом, бояться вам точно нечего. Она просто девчонка, к тому же… – Он обнял их за плечи и прошептал тихо: – Очень сладкая.

Затем полез в карман и бросил на стол то, что всегда отлично затыкало рты, – сверкающие монеты. Глаза Билла и Пита жадно блеснули.

– Мне нужна телега, – поведал свой план Меннерс, – и чтобы кто-то девчонку схватил и притащил туда, а потом мы вывезем ее в развалины на окраине Каперны и там… порезвимся с ней, все втроем. А как закончим, я вам еще деньжат накину, идет?

Меннерс знал, что они не откажутся – деньги почти даром шли им в руки. Он прекрасно понимал, что эти ребята в своей жизни проворачивали делишки и похуже и всякий раз выходили сухими из воды. А ему, Меннерсу, не хотелось самому марать руки. Хоть и не был он добропорядочным гражданином, все-таки в совсем уж крамольных делах не замечен. Да и потом жена у него, трактир опять же – нужно поддерживать какую-никакую, а репутацию семьянина и торговца. Поэтому поручить грязное дело тем, кто по уши в грязи, – самое то.

Однако прощелыги, сидевшие с ним сейчас за одним столом, не спешили бросаться в омут с головой ради пяти монет.

Пит осторожно спросил:

– А где мы должны будем ее схватить?

– Да, – поддержал подельника Билл, – телега-то у нас была возле базара припрятана. Не хотелось бы девчонку через всю Каперну тащить. Да еще и днем.

– Именно, – проговорил Пит. – Нам бы ее куда поближе выманить.

– Ну, раз в неделю ее папаша ходил за покупками, – начал Хин Меннерс. Он уже давно приглядывался к Ассоль, изучал ее привычки и занятия ее отца, ведь могучий Лонгрен был серьезным препятствием на пути к его цели. А тут сама судьба сюрприз сделала, погрузив старика-смотрителя в беспробудный сон и оставив Ассоль без защиты. Это значило, что все обязанности по дому лягут на нее, закупка провианта тоже. – Теперь пойдет она, там-то мы ее и цапнем.

Пит расплылся в похабной ухмылочке.

– Моя троюродная кузина Петра когда-то училась с этой Ассоль в одном классе. – Он гоготнул какому-то своему воспоминанию и добавил: – Ровно два дня! Но Петра до сих пор ее на дух не переносит. А ее подруга Люси и вовсе пострадала от этой полоумной Лонгрен. В первый же день на уроке чтения Люси отвечала, но Ассоль сказала, что та неправа, потому что Ассоль, видите ли, читала сказку, о которой зашла речь, и там, мол, такого не было. Учительница согласилась с ней и поставила Люси неудовлетворительную оценку. А Люси ведь дочь хозяина торгового дома, разве она могла такое вынести? Учительницу ту уволили с волчьим билетом, Ассоль выгнали из школы, но Люси все не может забыть свою обиду.

– И что ты хочешь сказать? – Меннерс уже начал догадываться, к чему тот клонит.

– А пусть и девочки повеселятся: заденут ее, раззадорят. Ассоль расстроится, будет не в себе, и тогда нам легче будет ее взять.

На том и порешили.

Когда Хин Меннерс-младший вышел проводить своих новоиспеченных подельников, его удивил туман, наползавший на Каперну. В сладковатом аромате, разлитом в воздухе, было что-то дурманящее и зловещее…

Глава 23

Выпускающая тьму…

«Сегодня я отлично поспала. Мне снилась мама. А что происходило в Каперне – представления не имею. Но утром ощутила в воздухе странный запах – так пахнет пригоревшее варенье. Этот аромат буквально въелся в песок и камни, поэтому утро не несло свежести, а рождало в душе непонятную тревогу…»

Ассоль Лонгрен,

Запись № 238 от ** августа 1*** года

Журнал смотрителя маяка Каперны

Сливаться с городской толпой Грэй умел отлично, как и втираться в доверие, мгновенно заводить друзей, производить нужное впечатление. Шарм, обаяние, манеры, внешняя привлекательность, умение поддержать беседу на любую тему – и вот уже старушка, которой он помог донести корзинку с жирным гусем до повозки, выбалтывает ему все о соседях и знакомых, башмачник делится табаком и последними сплетнями, и даже констебль норовит быть полезным «простому собирателю историй».

Грэй искал, вынюхивал, ловил след. Гуингар в этот раз попался необычный, он будто дразнил, играл, но оставлял знаки и подсказки. Мол, разгадай, Грэй, и, может, успеешь меня поймать.

Но от «серого осьминога» упрямо ускользала логика чудовища. Обычно гуингары предпочитали жертв одного типа – например, блондинок из высшего света или брюнеток-торговок. Да и женские желания их обычно привлекали одинаковые – драгоценности, наряды, цветы, всегда что-то одно. Например, один из первых пойманных им гуингаров нападал на пышненьких кулинарок. Его привлекал запах сдобы, окружавший их. Другой ловил худеньких белошвеек. Тут же «всеядный» попался – ему все равно, что жена мага-покровителя, что нищенка. С таким Грэй сталкивался лишь однажды, на самом первом задании, когда погибла Дора Курт. Собственно, тогда больше не погиб никто. Именно поэтому ему и не удалось вычислить и поймать чудовище. Вот и нынешний вел себя более чем странно… Словно… кто-то управлял им. Как тем големом, напавшим недавно на Циммера, хотя после привязки на крови не должен был. И, разумеется, не было совпадением и то, что основой для голема послужили бренные останки той самой цветочницы Доры. Нет-нет, никаких случайностей! Это чья-то чудовищная игра, в которой он сам лишь пешка. Первый раунд состоялся еще тринадцать лет назад, когда он, пятнадцатилетний, попал на первое свое задание. Ни тогда, ни сейчас ему не объяснили правил. Пешке их знать не положено. Но…

Он не собирался больше быть ничьей пешкой, и если правил ему не сообщили, то он придумает свои.

Нынче же, разглядывая прохожих, он напряженно размышлял: кто станет следующей? Может, вон та бабулька с огромной вязанкой лука? Кто знает, но рисковать определенно не стоит…

Поэтому Грэй быстренько поравнялся с бабушкой и вежливо поздоровался.

– Вам, должно быть, тяжело? – Он кивнул на вязанку лука.

– Нелегко, сынок, – тут же отозвалась старуха. – Годы не те, спину прихватывает, а до рынка еще столько идти.

– Позвольте вам помочь, – предложил Грэй, лихо забрасывая себе на плечо луковую связку.

А в голове звякнуло: рынок! Конечно же, вот где «лакомства» на самый взыскательный вкус. Да и заезжие гости, разумеется, будут там: кто товар продать, кто, наоборот, что-то купить. Стало быть, им с бабулькой по пути.

Так Грэй и сказал ей:

– Мне не в тягость, да и по дороге, а с попутчиком всяко веселее шагать.

Старушка разулыбалась:

– Ой, счастья тебе, сынок, и невесту хорошую. Чтобы любила и заботилась.

– Премного благодарю, – ответил Грэй и даже умудрился расплыться в радостной улыбке. Так было легче маскировать накатившую печаль от несбыточности бабушкиных пожеланий. – А вы, уважаемая леди, не развлечете ли меня историей?

– Историей? – удивилась старушка.

Она споро поспевала за Грэем, не забывая при этом кивать знакомым, приветствуя их.

– Да, – сказал Грэй. – Вы наверняка слышали о том, что творится в Каперне, а я не против услышать, так сказать, народную версию происходящего.

– Если вы про тех несчастных, – старуха заоглядывалась, взяла Грэя под руку, чтобы быть ближе, – которых обнаружили с пустыми глазами, то… – Она остановилась и поманила Грэя пальцем, а когда тот послушно наклонился, прошептала на ухо: – Так понятно почему. В Каперне – только цыц! никому! – «Серые осьминоги». Рассказывают, если женщина проведет ночь с этой тварью, – тьфу-тьфу! не дай Высшие Силы привидятся! – она такой и делается. Все жизненные соки из нее тот «моллюск» вытягивает.

Во время рассказа Грэя трясло от злости и отвращения: мозги некоторых – грязная помойка. Казалось бы, за столько лет пора было привыкнуть к тому, какая репутация закрепилась за подобными ему, но у Грэя не получалось. Он, конечно, давно исцелился от тщеславия и желания получать благодарность за содеянное, но смириться с тем, какими представляют себе «серых осьминогов» обыватели, никак не получалось.

Хотелось с ехидством заметить, что после ночи с ним женщины парили в небесах. Но он одернул себя: не очень-то его волновали настроение, самочувствие и удовлетворенность партнерш. Выходя за дверь «приюта страсти», он и вовсе терял интерес к особе, которую недавно держал в объятиях.

Поэтому, подавив вспышку праведного гнева, он спокойно произнес:

– А зачем, по-вашему, «осьминоги» явились в Каперну?

Тут у старушки, похоже, не было сомнений, потому что она уверенно заявила:

– Знамо дело зачем. Наш старейшина заключил сделку с самим морским чертом. А тот и прислал своих приспешников, чтобы те проследили, как он свою часть выполняет.

– Вот как! – Теперь Грэй едва сдерживал приступ смеха. – И какая же корысть нечистому от такой сделки?

– Эх, – вздохнула старуха, – молод ты еще и глуп, ежели очевидного не замечаешь. Преисподней всегда одно нужно – невинные души. И чем больше, тем лучше. А тела можно и «осьминогам» в пользование отдать.

Безусловно, логика, вполне себе нормальная, обывательская, в ее словах была. И Грэй даже ухватился за эту ниточку и потянул на себя. Так-так, если старейшина и впрямь заключил сделку с гуингаром? Например, предоставил тому «кормежку» в обмен на некую услугу. То-то прохвост юлит при каждой их встрече. Рыльце определенно в пушку.

– А чего же ждет старейшина от черта? – решил Грэй довести эту беседу до конца.

– Рассказывают, – старуха вновь перешла на шепот и, вынудив Грэя опять остановиться, поднялась на цыпочки, – будто он потерял голову от одной юной особы. А та ему от ворот поворот. Он и решил таким путем идти: мол, не будешь моей по доброй воле, сделаю таковой по недоброй. Вот только что это за дева, не спрашивай. Мне неведомо.

И Грэя буквально прошило догадкой. А ведь все сходится! Лучше всего гуингары умеют дурманить сознание женщин. Морок «серых осьминогов» – детские игры в волшебников по сравнению с гипнотической силой чудовищ. А значит, мерзавец староста вполне мог заключить такой договор с гуингаром. Только не учел, идиот, что тварь вряд ли станет ему помогать. Вволю насытившись другими девушками, он прибережет себе на закуску избранницу старейшины. Ведь если та отказала столь важному человеку, стало быть, мечтает она не о богатстве и сытой жизни. А такие мечты особенно сладки для чудовищ.

Размышляя, Грэй и не заметил, что они с пожилой спутницей уже добрались до рынка. Лишь шум, суета и несколько толчков вперемежку со злыми окриками вернули его в реальность. Тогда Грэй и понял, что они со старухой достигли цели. Он помог пожилой женщине разложить товар на прилавке, раскланялся и уже собирался отправиться к старейшине, чтобы взять плута за шиворот, выпытать всю правду и, возможно, сегодня же покончить с гуингаром, когда…

…Ассоль прошла мимо, даже не заметив его.

Грэй умел не выделяться и весьма в этом преуспел. Хотя, возможно, причина невнимательности девушки крылась в том, что она была поглощена какой-то мучительной дилеммой. Пройдя немного, Ассоль остановилась, разжала кулачок, и Грэй заметил на маленькой ладошке несколько медяков.

Его словно окунули в прорубь, даже дышать стало тяжело.

Идиот! Скотина! Урод!

Развел любовные шашни, а сам и не подумал, как Ассоль живет. Что, погрузив Лонгрена в сон, он оставил бедняжку без средств к существованию. И теперь она вынуждена пересчитывать жалкие гроши.

Грэй никогда не нуждался, но прекрасно знал, на что толкают людей нищета и отчаяние. Он видел, как бедность ломала даже взрослых сильных мужчин. Что уж говорить о юной нежной девушке?

К тому же Грэй завел ситуацию в тупик. Вряд ли Ассоль согласится теперь принять от него хоть жалкий медяк. Ведь морок наверняка уже давно спал и она сто раз прокляла свою откровенность.

Грэю нестерпимо хотелось вытащить все свои богатства и усыпать золотом дорогу от рынка до маяка Ассоль. Чтобы никогда больше не видеть на ее лице печать нужды.

Незамеченный ею, он последовал дальше и стал свидетелем того, как бедность заставляет Ассоль ковыряться в объедках.

Смотреть на это было выше его сил. Поэтому Грэй приобрел у корзинщика самое крупное из его изделий и отправился за покупками. Окорок, головки сыра, румяные булки, наливные яблоки, сочный виноград – все полетело в корзину. Вскоре она была полна самыми изысканными и вкусными яствами. Тогда Грэй остановился возле милой цветочницы, вокруг которой резвился целый выводок ребятни, и попросил составить «самый красивый букет для самой красивой девушки на земле».

Цветочница улыбнулась, подмигнула ему и стала колдовать над цветами. И вот маленький душистый шедевр был готов. Женщина перевязала его голубой атласной лентой и протянула Грэю.

– Ваша жена – большая счастливица, – сказала она, пристраивая букет в его корзине.

– Почему вы так думаете? – немного удивленно поинтересовался Грэй.

– Потому что она еще небось нежится в постельке, а муж уже обо всем позаботился – и продукты, и цветы.

Грэй грустно вздохнул и ответил:

– Это я счастливый, потому что могу жить в мире, освещенном ее улыбкой.

– Везет же кому-то! – воскликнула цветочница.

Грэй же забрал свой товар и пробормотал под нос:

– Упаси судьба мою нереиду от такого везения.

Он отошел в ближайший безлюдный переулок, поставил Незримый коридор и вынырнул аккурат возле маяка. Поднес корзинку к самым дверям, достал из кармана блокнот и карандаш – неизменные орудия наблюдателя – и быстро написал: «От доброжелателя с благодарностью за свет маяка, что помог не сбиться с пути», вложил записку в букет, еще раз оглядел корзину с подарками и снова юркнул в Незримый коридор, не заметив Эгля, ошарашенно глядящего на него из-за угла маяка.

Когда Грэй вернулся на рынок, русой головки Ассоль уже нигде не было заметно. Но зато возле горы гнилых овощей валялась ее поломанная корзинка да втоптанные в грязь монеты.

У Грэя оборвалось сердце. С его маленькой нереидой случилась большая беда. Нырнув в ближайшую нишу, он прикрыл глаз и начал считывать «воздушные отпечатки». Картинки, как обычно, приходили обрывочные, нечеткие, как в беспокойных снах. Вот группка разодетых девиц глумится над Ассоль, вот бедняжка, плача, мчится по улицам, не разбирая дороги, вот какие-то ублюдки накидывают ей мешок на голову, грузят в телегу и куда-то везут.

Сосредоточиться, проследить маршрут, выяснить конечную точку… Перед внутренним взором Грэя будто развернулась карта местности, теперь он знал наверняка конечный путь маршрута похитителей.

И явился на выручку как раз вовремя – мерзавец трактирщик, этот недобитый крыс, смел протягивать свои гадкие лапы к его нереиде!

Так вот что и с кем обсуждал старейшина, когда Грэй третьего дня явился в его кабинет. Что ж, тогда Вик Броди еще больший идиот, чем если бы заключил договор с гуингаром!

– Напрасно ты так думаешь, – зло отозвался Грэй на насмешку трактирщика, сказавшего, что крики Ассоль никто не услышит.

В его душе и глазах приливной волной поднималась черная ярость. Она расползалась вокруг темными щупальцами, парализовывала врагов.

Грэй произнес заклинание, и в его руке сверкнул острый бумеранг. Он ловко запустил оружие, и лезвие мгновенно перерезало веревку, которой была привязана Ассоль.

Затем Грэй метнулся к ней и подхватил прежде, чем девушка рухнула на каменный пол. Окончательно избавив ее от пут, Грэй сурово приказал:

– Убирайтесь отсюда, нереида. Чтобы через минуту и духу вашего не было.

К счастью, она послушалась, вскочила, рванула к двери, выбежала на улицу.

Тогда он с облегчением вздохнул и поднялся, медленно поворачиваясь к незадачливым похитителям, которые будто приклеились к полу.

Хорошо, что она ушла.

Грэй не хотел, чтобы Ассоль видела, как он убивает.

Глава 24

Пробуждающаяся

Они спускались довольно долго.

Флоранс несколько раз останавливалась, поджидала их и ехидничала:

– Бескрылые, вы такие неповоротливые!

Лонгрен, глядя на нее, думал, как в таком крохотном существе помещается столько самодовольства и язвительности. Ответа не находил.

Лестница, которая казалась ему бесконечной, все же закончилась, и он, как матрос, ступающий на твердую землю после шаткой корабельной палубы, шагнул на небольшую платформу перед массивной железной дверью.

Здесь уже был слабый свет, хотя определить его источник Лонгрену не удалось. Флоранс зависла возле двери и поторопила королеву:

– Открывай уже!

– Разве ты не можешь проходить сквозь стены? – ехидно сказала та.

– Вот еще! – фыркнула фея. – Зачем тратить магию, когда ты можешь просто открыть!

Королева больше не спорила, она нажала на один из камней в кладке, и тяжелая дверь сдвинулась в сторону.

Когда Лонгрен взглянул в открывшийся проем, то понял, о чем говорила королева, попросив его не предпринимать поспешных решений. Потому что там он увидел Мэри. И то, в каком она была состоянии, поднимало в его душе темную и густую, как донный ил, злобу.

Мэри висела на стене, прикованная тяжелыми цепями. Грубые кандалы обхватывали ее тонкие белые запястья, а ладони пронзали гвозди. Она уронила голову, и длинные волосы, потерявшие цвет и сбившиеся в мочалку, почти скрывали хрупкую фигуру.

Ее одежды каким-то чудом оставались белоснежными, и на них особенно ярко выделялись капли крови из рассеченной грудной клетки, в которой сияло и пульсировало сердце. Кровь Мэри, золотисто-красная, собиралась в реторту, закрепленную у нее на животе. И когда наполнялась, бронзовая механическая рука, установленная тут же, в стене, забирала сосуд и выливала жидкость в прозрачную трубу, уходящую куда-то в противоположный угол…

– Мэри! – вскрикнул Лонгрен, кидаясь в ее камеру. Оттолкнул королеву, зыркнул на фею, которая пыталась пролететь первой. Они обе оторопели, но ему было не до них. – Мэри! Любимая!

Он не говорил ей это слово прежде. Раньше они вовсе не нуждались в словах, понимая друг друга и без них – по улыбке, по движению рук. Но сейчас они вырвались сами и казались единственно верными, потому что собственное сердце, будто тоже отверстое чьей-то злой волей, кровоточащее, но живое, вытолкнуло их с током крови…

Она вскинула голову, встретилась с ним взглядом и улыбнулась, как улыбалась всегда, с нежной печалью.

– Мэри! – Он готов был голыми руками разорвать цепи, которые удерживали ее, и растерзать каждого, кто заставил его возлюбленную так страдать.

– Лон… грен… – тихо сорвалось с ее губ, а прекрасные глаза светились абсолютной любовью.

– Наставница, – раздалось сзади, заставив Лонгрена с раздражением обернуться.

Белая королева, такая надменная прежде, сейчас смиренно опустилась на колени, молитвенно сложила руки и почтительно склонила голову.

– Ваше Высочество! – Это Флоранс, зависнув в воздухе, сделала реверанс.

Мэри словно взбодрилась от их приветствий и даже слегка смутилась.

– Прекратите! – тихо попеняла она. – Поднимитесь, и давайте отбросим вежливость.

– Я первая. – Флоранс вылетела вперед. – У меня мало времени, поэтому быстро. В общем, ваш подопечный, Ваше Высочество, жив-здоров. И безупречно умеет доставлять к берегу мечты. В нашем, то есть вашем, случае прямиком к малышке Ассоль. Короче, Предначертание, кажется, свершилось.

– Предначертание? – Мэри взглянула на нее с удивлением. – Не понимаю, о чем ты?

– Ой! – Флоранс зажала себе рот обеими руками, помотала головой, потом убрала руки и произнесла: – Вы же не знаете! Это же случилось в тот день, когда вы вернулись! Помните, Ассоль тогда исполнилось пять?

Мэри вздохнула, и Лонгрену подумалось, что, должно быть, тот день для нее отзывается той же горечью, как и для него.

– Эгль, библиотекарь… – сказал он. – Этот старик рассказал нашей девочке, что, когда ей исполнится восемнадцать, за ней явится принц на корабле с алыми парусами.

– Понимаете, Ваше Высочество, – бесцеремонно перебила его фея, – на том самом корабле! – Она многозначительно подняла палец вверх и добавила: – Читаем между строк!

И Мэри, должно быть, поняла, о чем она.

– Да, припоминаю, там, в Ярком Мире, была такая сказка. Поэтому я и назвала свою дочь Ассоль, – тихо и хрипло проговорила Мэри, чувствовалось, что слова давались ей с трудом. Должно быть, эмоциональная вспышка от встречи с мужем дорого обошлась ей.

– Вот! Предначертание свершилось! – радостно заявила Флоранс. – Так, новость сообщила, поприветствовала, мне пора.

И прежде, чем Мэри успела задать ей еще вопрос, та взмахнула крылышками, выпорхнула за дверь и скрылась в темноте коридоров.

– Значит, – радостно, насколько возможно было в ее положении, проговорила Мэри, – наша дочь все-таки дождалась своего принца под алыми парусами, да, Лонгрен?

Он мрачно хмыкнул – расстраивать любимую жену не хотелось, но лучше, если она будет знать правду.

– Уж не знаю, как насчет принца, но последний раз, когда я видел нашу девочку, какой-то мрачный тип довел ее до слез. Я кинулся на него, но он скрутил меня, как мальца, и велел мне спать. А потом я очнулся здесь…

– Тягостный Сон, – проговорила Мэри. – Но… как? Откуда у него это умение? Кто явился к нашей дочери? – Она заволновалась, дернулась, зазвенев цепями.

– Я не знаю, – только и мог развести руками Лонгрен, – но, когда выходил из тюрьмы, охрана что-то болтала про «серых осьминогов».

– Как такое возможно? – Мэри поморщилась, когда ее сердце вытолкнуло в реторту почерневшую от тревоги каплю. – Разве Предначертанное не должно сбываться точно по написанному?

Лонгрен молчал, так как и вовсе не понимал, о чем речь.

А королева ответила:

– Так и было бы, родись Ассоль обычной девочкой, но Ассоль – ваша дочь, наставница, в ней тоже кровь нибелунгов. Поэтому с ней все непредсказуемо.

Мэри разволновалась еще сильнее, и темных капель в реторте стало больше.

– Недавно я ходила в ее Сон. Меня удивило, как моя девочка грустна. Я чувствовала, что с ней что-то не так.

– В тот день разбилась ее вера, – грустно произнесла королева.

– В тот день? – повторил Лонгрен, словно попугай на плече у старого капитана. – Разве не прошло всего несколько часов, как я оказался тут?

– В Ярком Мире время течет по-другому, – проговорила королева, – там уже прошло несколько дней…

– Лонгрен, – проговорила Мэри, – ты должен возвращаться как можно скорее!

Он упрямо покачал головой:

– Без тебя я не сделаю и шагу! И пока не вытащу тебя отсюда! Не сниму с тебя всю эту гадость! – Он дернул цепи, пробуя их крепость, но Мэри застонала, и Лонгрен тут же оставил свои попытки.

– Нет, дорогой, я ушла сюда сама и сама же вернусь, когда придет время. – Мэри тоже умела упрямиться.

– Ты и так бросила дочь на долгие годы! Сейчас она в опасности, и мне одному не справиться! – Ему не хотелось кричать на Мэри, но слова, как назло, получались громкими и злыми. В них отчетливо звучали упрек и обида.

– Я должна была вернуться, – проговорила Мэри. – Этот остров погиб совсем. Ведь именно я украла последнюю мечту из хранилища Короля Алхимика, мне и отвечать.

– Да, – встряла в их разговор Белая Королева, – ты ведь сам недавно говорил, что наш король поступил безответственно, внезапно покинув остров. Разве дочь Прекрасной Королевы может вести себя так же?

Лонгрен понимал, о чем речь. Есть разные уровни ответственности, и у того, на кого полагаются тысячи людей, он запредельный. Да и сам он смог бы принять жену, зная, что своим желанием остаться с ним она погубила целый народ?

– Ты должен вернуться и спасти нашу дочь! – в сердцах проговорила Мэри, но Белая Королева возразила ей:

– Наставница, разве вы забыли о пророчестве? Что придет Большой Человек из Яркого Мира и зажжет Солнце. Его не нужно будет кормить! Вы сможете уйти!

– Замолчи! – Мэри дернулась и тут же всхлипнула от боли. – Не смей!

Но Белая Королева гордо вскинула голову и сказала:

– Простите, наставница, но я ослушаюсь вас. – И, повернувшись к Лонгрену, сказала: – А ты, смертный, слушай! Ведь ты хотел же спасти ее? Так вот, тот человек… – Она осеклась, будто набираясь смелости, чтобы произнести следующие слова: – Он должен будет вырезать из своей груди полное любви сердце и подкинуть его высоко, чтобы оно засияло над островом нибелунгов. А сам он превратится в Бессердечного Капитана, который вынужден вечно бороздить моря и гоняться за чужими сердцами.

Лонгрен поежился – пророчество было коварным, но…

– Если это освободит тебя, любимая, я готов, – сказал он решительно и сжал кулаки.

– Нет! – в тон ему ответила Мэри. – Я не готова. Ты не принадлежишь этому миру, да и твое сердце, полное любви, нужно нашей дочери. Иначе Ассоль останется совсем одна, без любви и поддержки. Как ты можешь обрекать на такое свое дитя? Ты должен вернуться и быть ее Солнцем! Гореть ярко, согревая малышку и отгоняя от нее всю тьму. Если ты выберешь меня, ты убьешь Ассоль. Ведь тогда «серый осьминог» оплетет ее своими щупальцами и утащит в морскую пучину.

Мэри говорила так страстно, что кровь из ее сердца начала не просто капать, а литься, это напугало Лонгрена.

– Не бойся, моя драгоценная Мэри, я вернусь, – пообещал он. – Я понял тебя: выбор правителя – его народ, выбор отца – его дитя.

– Верно, – слабо улыбнулась Мэри.

Но про себя Лонгрен добавил главное – то, к чему пришел прямо сейчас, то, что ему открыл вид прикованной к стене Мэри: «А мужчина всегда выберет любимую». Выступит против целого мира и даже нее самой, закроет от всех бед… Или хотя бы просто обнимет, крепко-крепко, чтобы поделиться с ней своей силой и разделить ее боль. Поэтому он качнулся вперед, осторожно обнял раненую жену и нежно привлек к себе, а после поцеловал в волосы, и они заблестели, сделавшись вновь шелковистыми, а сердце в ее груди вспыхнуло ярче звезды.

Стоявшая поодаль королева даже закрылась рукавом.

Лонгрен отстранился и увидел, как в реторту капает чистый свет. Он мгновенно поглотил тьму вокруг, заполняя все пространство сосуда чистым сиянием.

Механическая рука тут же схватила склянку и вылила ее содержимое в прозрачную трубку. Сначала ничего не происходило, а потом из окошка под потолком на них полились свет и тепло.

Оковы Мэри пали, гвозди вышли из плоти и со звоном стукнулись о пол, рана на груди закрылась…

– Получилось! Наставница! Получилось! – радостно воскликнула Белая Королева.

А Лонгрен не позволил жене упасть, они смотрели друг на друга с сияющими улыбками.

– Вот видите, – обрадовалась королева, снимая свою корону и протягивая ту Мэри, – и никому не потребовалось вырезать себе сердце!

– Я так и знала, – сказала Мэри, – что пророчества Короля Алхимика лживы.

Корона села на ее голову, будто там и была, засияв, а грубое одеяние, в котором Мэри находилась в камере, преобразилось в великолепное платье, расшитое жемчугом и бусинами из горного хрусталя.

Наверх они поднимались по лестнице из белого мрамора, и факелы на стенах светили ярко и радостно, приветствуя возвращение своей истинной королевы.

В Большом зале все тоже преобразилось – здесь появились цветы и деревья в огромных кадках. На ветках чирикали птицы. Огонь в камине ожил и грел, от чего хрустальный замок таял: в чашки из белого фарфора с синим рисунком падали дождевые капли. Тот дождь был теплым, он нес с собой жизнь.

Лонгрен не успел оглянуться, как они с Мэри оказались на берегу того озера, которое он видел раньше полностью покрытым льдом. Сейчас же лед на нем пошел трещинами, а снег на берегах осел и потемнел.

Они стояли, держась за руки, как юные влюбленные.

– Теперь ты пойдешь со мной? – взволнованно спросил Лонгрен.

Мэри покачала головой:

– Тебе придется уйти первому. У меня остались здесь еще кое-какие дела.

Лонгрен не стал спорить, он шагнул туда, где прямо из воздуха появилась дверь. Он знал – ступит за нее и проснется.

Уходил он с легким сердцем, ведь на этот затерянный среди туманов остров возвращалась весна.

Глава 25

Алая

Ассоль бежала, не оглядываясь. Страх гнал ее вперед. Нельзя было споткнуться, сбавить ритм, притормозить. Ведь там, за спиной, в заброшенном амбаре, куда притащили ее Хин Меннерс с приспешниками, оставалось чудовище. Настоянная веками абсолютная глубоководная тьма клубилась в его глазах. И среди того мрака хищно вспыхивали алые отблески. У чудовища не было ног, длинный черный плащ переходил в гибкие щупальца с присосками. Они извивались, взметались вверх, загибались в кольца. Грозили оплести, утащить, раздавить.

Чудовище говорило, оно оказало милость – позволило ей уйти. Дало фору? Наверняка! И вот-вот рванет следом, чтобы растерзать, разорвать, уничтожить…

Бежать! Скорее! Нельзя останавливаться!

Пусть нещадно колет в боку, пусть она задыхается, пусть ноги уже едва держат.

Бежать!

Но судьба сегодня не знала жалости.

Под пятку попал камень, и Ассоль полетела вдоль дороги, а после покатилась кубарем с небольшого пригорка, обдирая локти, колени, набивая шишки. И уперлась носом прямо в изношенные башмаки. Такие родные, с прохудившейся подошвой. Из них выглядывали тощие ноги в полосатых чулках.

Ассоль обхватила эти ноги, уткнулась лицом в острые колени и зарыдала, громко-громко, горько-горько.

Он присел рядом, сгреб в охапку, потрепал по рассыпанным, запыленным волосам, проговорил, тяжело переводя дыхание, будто тоже бежал:

– Ну-ну, дурашка. – Узкое лицо Эгля было бледным и сосредоточенным. Он помог Ассоль подняться, приобнял за плечи и добавил: – Нужно уходить.

Она лихорадочно закивала:

– Да-да-да! Скорее! Там чудовище! Оно явится и сожрет! Я видела его глаза!

– В них была ты?

Ассоль испуганно мотнула головой:

– Нет, только тьма и кровавые отсветы. Такие страшные, плохие глаза!

Эгль положил ей руку на талию, поцеловал в лоб и утащил за собой в Незримый коридор.

Когда они приземлились в центре комнатки маяка, Ассоль даже задохнулась от восторга. Страхи отступили и стали несущественными, потому что душу заполняло сияющее ликование.

– Эгль, – протянула она, – где ты этому научился?

Старик покачал головой и приложил палец к губам: мол, цыц, не спрашивай! И важно ответил:

– У библиотекарей свои секреты. И тебе их знать пока рано.

– Но когда-нибудь ты все же расскажешь и научишь меня? – защебетала она, обнимая Эгля и кладя ему голову на грудь.

– Кто знает, – лукаво отозвался старик, мягко отстраняя девушку.

Ассоль прикрыла глаза и полной грудью вдохнула запахи родного жилища. С ними становилось тепло, приходила уверенность, убегали кошмары, прятались по норам чудовища. Она чувствовала себя как человек, очнувшийся от ужасного кошмара и осознавший, что это был сон.

Вот и Ассоль проснулась, а здесь Эгль и папа, пусть спящий, и все так славно, все родное, а на столе – корзина с едой и красивый букет.

– Ах! – воскликнула Ассоль, подскочив к гостинцу: – Что это, Эгль? Откуда?

Эгль подошел, оперся о столешницу и, сложив руки на груди, таинственно произнес:

– Сама взгляни, там записка есть.

Ассоль нырнула пальцами в душистую гущу букета и вытащила оттуда сложенный вчетверо листок.

– Он… он благодарит за свет маяка… – Девушка взволнованно прижала письмо к груди. То был первый раз, когда ей писал мужчина. И… почти признавался в любви. А иначе как это понимать? Особенно цветы.

Она завороженно любовалась пастельными оттенками и изысканной формой венчиков, будто нежной акварелью вырисованных по сочной зелени, осторожно трогала атлас лепестков и млела от восторга.

Красота подарка, забота, которую проявили при его подборе, наполняли сердце теплом и песней. И напрочь выбивали из головы дурные воспоминания. Например, о том, что маяк она последний раз зажигала в ту ночь, когда корабль Грэя подошел к бухте Острого Мыса. А все, что касалось Грэя, никак не вязалось у нее в голове с хорошим, добрым, красивым. Даже то, что он явился ее спасать, не расположило Ассоль к «серому осьминогу». Слишком пугающий, нечеловеческий. Только и умеет, что потрошить, воровать сокровенное, убивать мечту.

Нет-нет, не думать о нем, не подпускать чудовище к тому счастью, что сейчас пушистым котенком мурчит в ее душе. Она даже тряхнула головой, чтобы прогнать черный ползучий фантом с красными искрами в глазах, уже поднимавшийся со дна памяти.

– Тебе стоит присмотреться к нему, – загадочно произнес Эгль.

– К кому? – не сразу поняла Ассоль, разрываемая грустными и радостными мыслями.

– К этому твоему доброжелателю, – повел рукой в воздухе Эгль.

И тут Ассоль озарило:

– Ты видел его?

Эгль кивнул: он не мог врать ей даже на йоту.

– Да, поэтому и говорю: присмотрись. Меня он смог удивить.

– Ах, Эгль! – воскликнула она. – Это так чудесно! Скорее-скорее скажи, какой он?

Эгль улыбнулся:

– Я не мастак описывать, но такие обычно девушкам нравятся: интересный, высокий. – Он указал на корзину с яствами: – Заботливый, опять же.

– Это так чудесно! Так волнующе! – ликовала Ассоль. – Как бы я тоже хотела увидеть его и смотреть-смотреть, не наглядеться.

– Ну так сходи и посмотри. – Эгль достал из кармана сюртука листовку и протянул Ассоль.

Она впилась глазами в буквы. Это было объявление о вечере танцев на площади возле ратуши.

– Сходи, – повторил Эгль, – повеселись, развейся. Негоже юной девушке дома сидеть. Коль скоро твой капитан уже здесь, то и тебе стоит чаще на людях бывать. А то ж как он тебя увидит, влюбится и с собой в дальние страны увезет? – Эгль подмигнул ей и ласково потрепал по щеке.

Но Ассоль вспомнила недавнюю свою стычку на рынке и сникла.

– Не думаю, что выходить в люди – хорошая идея для меня, – грустно пробормотала она.

– Хорошая-хорошая, – уверенно произнес Эгль. – Уж поверь старику. Я чую, твоя сказка близко. Не прослушай ее. Вселенная дважды не повторяет.

Ассоль всегда знала, что Эгль – настоящий волшебник: вот он сказал, улыбнулся, и все засияло. Вернулись сказка и уверенность, что чудо в ее жизни обязательно произойдет. Стали исчезать все неприятности: вредные девицы с рынка, похитители, жуткий спаситель. Остались только те, кто любим и дорог, с кем понятно и светло. И радужное сияние чуда на горизонте судьбы, до которого непременно доберется корабль ее жизни.

Радостная и уверенная, Ассоль принялась разбирать гостинцы и раскладывать их по шкафчикам и корзинам. Поставила в воду букет, позволив цветам красиво раскинуться в вазе, и комнату тут же наполнил нежный аромат.

Потом они вместе с Эглем готовили ужин, кушали при свечах. А когда закончили, старый библиотекарь поднялся из-за стола, с важным видом взял канделябр и сказал:

– Идем, пора нам разворошить сокровищницу старины Лонгрена!

Ассоль ахнула:

– У отца есть сокровищница?

– У каждого моряка, дитя мое, есть не только скелет в шкафу, – многозначительно заметил Эгль, однако, увидев, как побледнела воспитанница, улыбнулся и подмигнул, успокаивая, – но и заветный сундучок в чулане.

И он действительно нашелся там, за ворохом ветоши и разного хлама, почти неприметный. Его принесли в крохотную комнатку Ассоль, зажгли все свечи, какие только нашлись, чтобы лучше рассмотреть сокровища, и приступили к ревизии.

О, какие тут хранились ценности! Дороже них и не придумаешь! Старенький, почти затертый портрет, с которого мягко улыбалась миловидная молодая женщина. Эглю не потребовалось объяснять, кто это, Ассоль и сама поняла. Прошептав одними губами: «Мамочка!», она прижала изображение к груди и прикрыла глаза. Ей казалось, она слышит тихую песнь и видит белошвейку, склонившуюся над работой у окошка. На подоконнике полыхает герань, яркий солнечный свет заливает маленькую, убого обставленную комнату. Но женщина счастлива. Время от времени она прерывается, кладет узкую ладонь на округлый живот и говорит: «Какая же ты резвушка, моя Ассоль».

Хорошо, что есть этот портрет, а то она уже начала забывать мамины черты – так давно та покинула ее.

Эгль тронул девушку за плечо, она вздрогнула, с неохотой возвращаясь в реальность.

– Ну же, – подбодрил он, – смотри, что там есть еще.

Ассоль отложила изображение, снова нырнула в нутро сундука и извлекла на свет роскошное алое платье, низку коралловых бус, маленький венок из красных, покрытых воском роз и пару изящных туфелек на невысоком каблучке. Находка привела ее в неописуемый восторг.

– Это свадебный наряд твоей матери. Мэри не хотела мириться с унылыми традициями и обыденностью. «Почему платье невесты обязательно должно быть белым? Так скучно. Мое будет самого удивительного оттенка алого, будто кто-то смешал маки, кораллы и зарю», – решила твоя своенравная мать и так и сделала. Шокировала всю Каперну. Яркая, как вспышка, невеста. Я сам этого не видел, но местные охотно вспоминают ту свадьбу до сих пор и рассказывают в подробностях.

Ассоль завороженно слушала его, жадно впитывая все, что касалось мамы.

– Примерь, тебе подойдет, – сказал Эгль и деликатно вышел, чтобы не смущать девушку.

А она принялась торопливо одеваться. Мамино платье было чудесным, оно струилось, обнимая фигуру, расходилось от колен пышными фалдами, играло и переливалось оттенками алого, подчеркивало трогательную хрупкость девушки и белизну ее нежной кожи. Бусы обнимали изящную шею, а туфли пришлись как раз по маленькой ножке.

Ассоль посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Оставаясь все той же удивительно юной, она одновременно казалась старше, мудрее, но при этом выглядела пленительной, обворожительной, желанной.

– Ну вот, ты так же хороша, как и Мэри в ее главный день, – сказал Эгль, подходя сзади и обнимая девушку за плечи. – Лонгрен говорит, что ты очень похожа на свою мать. Теперь я и сам это вижу. Жаль, что твой отец не может пока оценить, какой ты стала, совсем взрослой и невозможно красивой. Обязательно завтра нарядись так на танцевальный вечер, дитя. И твой капитан не сможет уйти от тебя.

Ассоль вспыхнула, едва ли не сравнявшись цветом лица с платьем, искренне поблагодарила наставника и постаралась задержать в душе удивительное ощущение сладостного волнения, которое испытывает всякая девушка в момент, когда к ней приходит осознание собственной привлекательности.

Они распрощались, пожелав друг другу доброй ночи, Эгль ушел вниз, а Ассоль быстренько спряталась под одеялом. Ей хотелось поскорее заснуть, чтобы вновь увидеть маму в той комнате, освещенной солнцем, услышать ее ласковое пение.

Но сон пришел другой. Музыка в нем звучала ярко, страстно, обжигающе. Прямо над бескрайним морем, в котором дрожали опрокинутые звезды. Из водной глади медленно всплывал гигантский осьминог. Чудовище приближалось, росло в размерах, и вот остались только глаза, черные, как сама бездна, с красными отблесками в них. И глаза тоже ширились, увеличивались, поглощали. Алые искры, мерцавшие среди черноты, обретали очертания и формы. То была она сама в алом платье. Музыка звучала требовательнее, выразительнее, жарче, и Ассоль танцевала, стараясь выдерживать ритм. Было в том танце что-то запретное. Он – такой же вызов, брошенный в лицо обыденности, как и ее платье.

А вокруг падали лепестки красных роз. Или, может быть, капли крови, метавшиеся, словно взвихренные ветром искры костра?

То был удивительный танец, ее первый взрослый. Страсть и отвага пульсировали в ней, и она становилась единым целым с кем-то еще, а сбиться с ритма значило перестать дышать.

Ассоль было очень страшно и невероятно хорошо.

И совершенно не хотелось просыпаться.

Глава 26

С фиолетово-зелеными звездами

Хин Меннерс, пошатываясь, прошел мимо жены. Сказать, что он плохо выглядел, значило бы ничего не сказать. Одежда его свисала кусками, кожа во многих местах была разодрана до мяса, нос свернут, один глаз заплыл, второй замер, как стеклянный. Правая рука болталась неподвижно, а левую ногу он подволакивал. Меннерс не обратил внимания на опешившую Милдред, стал посреди комнаты и пробулькал – назвать иначе звуки, вырывавшиеся из его горла, было нельзя:

– Пи… и-и-и-и… ть…

Милдред сперва даже озлилась, думала: «Сейчас я тебя напою!»

Ей показалось, что Хин крепко набрался, и рука дернулась за черпаком для вина, чтобы как следует приложить этого пьянчугу. Но когда она разглядела, в каком состоянии муж, кинулась к нему.

– Хин, ох, горюшко! Кто это тебя так? – запричитала женщина.

– Пи-и… и-и-и… – протянул трактирщик.

Милдред постаралась усадить его на стул, чтобы лучше рассмотреть и обработать раны, но не смогла сдвинуть и на йоту. Хин будто окаменел и прирос к полу. Милдред отличалась недюжинной, почти мужской силой. Но как ни старалась теперь, как ни толкала, успехов не добилась. Только хуже сделала – тело мужа пошло зыбью, как море под легким бризом, заколыхалось, словно холодец, стало оплывать, будто восковая свеча.

Милдред отшатнулась и остервенело потерла руки о передник: ей показалось, что за пальцами тянулась зеленовато-фиолетовая слизь. А Хина тем временем распирало. Еще немного, и он займет всю комнату. Впрочем, от Меннерса в этой твари, явившейся женщине, не осталось и следа. Сейчас перед ней, раскачиваясь из стороны в сторону, возвышался гигантский морской слизень. Было что-то завораживающее в том, как в его студенистом теле играли и переливались ярко-зеленые и фиолетовые огоньки. Будто звезды неведомого неба.

Страх покинул Милдред. Ей захотелось коснуться заоблачного мерцания твари. Она даже шагнула вперед, протянула руку и…

…из желейной массы выстрелила ложноножка, обвила запястье – Милдред вскрикнула, так как руку обожгло болью. Женщину потянуло прямиком в живой студень. Она вопила, колотила ребром ладони по «канату», обмотавшему ее руку, упиралась, но ничего не помогло. С громким чмоком слизень втянул ее в себя, и Милдред застыла с открытым ртом и распахнутыми от ужаса глазами, как мушка в смоле. Вокруг нее вспыхивали, гасли и загорались вновь зеленые и фиолетовые звезды. Словно какой-то очень могущественный ювелир решил законсервировать женщину прямо в ночном небосводе.

Несколько минут ничего не происходило, лишь «звезды» играли все сильнее, тянули друг к другу лучи, срастались, бурлили, рождали новые «светила». А потом студенистая масса устремилась в разверзнутый рот Милдред, как в воронку.

Тело женщины тряслось, ходило ходуном, пытаясь вместить в себя нечто громадное. Но вот все закончилось, слизня больше не было, лишь на одежде Милдред, словно бисеринки, блестели капельки зелено-фиолетовой слизи.

Глаза Милдред остекленели, а на губах играла безумная улыбка. Слегка качнувшись, она сделала первый шаг и наконец уверенно пошла туда, где закладывала виражи винтовая лестница.

В доме Меннерсов была комната, куда по обоюдной договоренности они не заходили. Именно туда и направилась Милдред, тихонько напевая себе под нос милую песенку. Услышь кто такое от нее, решили бы, что трактирщица сошла с ума. Хотя отчасти так оно и было.

Милдред открыла дверь в «секретную» комнату. Вошла и остановилась перед колыбелькой. Изящный полог из голубоватой кисеи добавлял картине умилительной нежности. Женщина подошла, опустилась на колени и, улыбнувшись еще шире, кивнула своей несбыточной мечте. Ее малыши умирали один за другим. Последний, рыжеволосый Мартин, прожил целый месяц. Но и его прибрал Бог. Для всех мальчик переселился на кладбище и навечно уснул под вязом. Только не для Милдред. Сейчас она воочию видела рыжие кудряшки, любовалась пухлыми щечками, наслаждалась тем, как младенец сучит крохотными ножками.

– Спи-спи, засыпай, милый Мартин, баю-бай, – напевно проговорила она, покачивая колыбельку.

А потом застыла, всхлипнула и завалилась набок. Все с той же безумной улыбкой и остекленевшим взглядом. Слизень же, покинув ее безжизненное тело, дополз до стены и, слившись с ней, устремился вниз, туда, где в зале трактира пировали ничего не подозревавшие завсегдатаи.

Грэя разъедала вина, язвила ущемленная профессиональная гордость, жег стыд. Немели пальцы, сбивалось с ритма сердце.

Было невыносимо гадливо от самого себя.

Там, в амбаре, наказывая похитителей своей нереиды, он, изрядно отделав, специально сохранил жизнь Меннерсу и выпроводил его со словами:

– Иди и доложи своему нанимателю, крысак, что лучше не трогать тех, кто связан с «серым осьминогом».

Трактирщик закивал и, проявив изрядную для едва живого прыть, кинулся прочь. А Грэй, опьяненный яростью – ублюдки посмели прикасаться к его женщине, – затуманенный жаждой крови, упивался убийством. Он выпустил наружу всех своих демонов и позволил им порезвиться вволю. И забыл о главном: чудовище где-то рядом! Оно было близко, невероятно близко, возможно, в том же амбаре. Сливалось с полом или стеной. А он не почуял, профукал, не заметил. И теперь по его и только по его вине погибла невинная женщина.

Грэй еще раз бросил взгляд на несчастную Милдред. Она так и застыла, протягивая руку к колыбельке. Какой же красивой и чистой была ее мечта! Если бы он знал! Если бы он только знал!

«Что бы изменилось? Ты бы пощадил трактирщика? – ехидничал внутренний голос. – Ты совсем помешался на этой девке! Забыл, зачем ты здесь! Теперь оправдывайся не оправдывайся, а жену трактирщика убил ты».

Грэй не спорил. Он целиком и полностью принимал свою вину и не собирался себя прощать.

К дому Циммера, где располагался их походный штаб, Грэй вернулся в полном раздрае. Команда смотрела на него и ждала указаний, в молчании застыв вокруг стола, на котором были разложены карты, бумаги, линейки и даже покоился секстант. Обычно в такой ситуации они устраивали мозговой штурм, разрабатывая стратегию и тактику поимки гуингара, но только не сегодня.

Грэй прошел мимо них, сел за стол, обхватил голову руками и замер. По крайней мере, двум людям в Каперне он принес несчастье – Циммеру и бедняге Меннерсу. Смерти двух женщин, Клэр и Милдред, камнем давили на него. Мысли путались, сбивались, роились, как мухи. Пустые, назойливые, болезненные.

Он распустил команду, велев ожидать дальнейших распоряжений, а сам продолжил сидеть с бессмысленным взглядом, как будто его тоже выпил гуингар.

Циммер поставил рядом с ним чашку кофе и рюмку коньяку, а сам плюхнулся в кресло напротив.

– Давай, выпей. – Он кивнул на напитки. – А то тебя за статую можно принять.

Грэй мотнул головой.

– Не стоит беспокойства. Я бесполезный. Только и могу, что приносить беды.

Циммер встал, приблизился, заглянул в глаза друга. Там, в потемневшей радужке, плескалась бескрайняя, как океан, колоссальная, невыносимая для человека боль.

Маг не на шутку испугался.

– Э, парень, так ты долго не протянешь. Пойду-ка я за зельями, – пробормотал он.

Но Грэй резко схватил его за руку, машинально, как сбрендивший автомат.

– Я протяну… не человек… тварь, чуть не убившая собственную мать…

Циммер почувствовал, как внутри поднимается злость. Не на Грэя – на тех, кто основательно надломил его. Он был немного знаком с семьей Грэя и искренне ненавидел всех этих коронованных особ, сделавших такое с его другом. Того, через что заставила Грэя пройти собственная семья, не пожелаешь и врагу.

– Сядь, – почти скомандовал Грэй, и Циммер испуганно пристроился рядом на табурете. – Мне надо… Хочу, чтобы ты знал… Ты ведь осуждаешь Ее… Вы все осуждаете Ее…

Циммер догадался кого – Лилиан Ангелонскую, прекрасную королеву-мать.

– А между тем… – Грэй говорил с трудом, будто что-то давило ему на грудь, глухо и часто добирая воздух: – Я виноват… Обратился тогда впервые. Она увидела, потеряла сознание. А… потом… когда пришла в себя… не хотела больше видеть… Но это понятно… Ее сын… умер в тот день… чудовище не было… ее сыном… Но я рвался… к ней… мне нужно было… Она позволила… на пять минут… я был зол… сказал ей все… непростительные слова… зачем родила?.. Я не просил эту силу… что она за мать!.. Она… потребовала: убирайся… во‑о-он… не хочу знать… А я… – Грэй вцепился себе в волосы и судорожно вздохнул: – …щупальце… за шею ее… над полом… поднял… Потом слегла… а меня… бросили в тюрьму… правильно бро-о-оси-и-ли… там место… убийцам… мне не говорили… никто… как она… я боялся… что она уме-е-ерла… каждый день… слушал колокол… панихиду…

И Циммер вдруг понял, что Грэй не умеет плакать, а внутри у него сейчас клокочет истерика. Дальше слушать не стал, рванул за несессером, дрожащими руками накапал зелья и протянул:

– До дна! – потребовал строго на правах врача и проследил, чтобы беспокойный пациент выполнил требования.

Потом едва ли не силой заставил прилечь на кушетку и взял руку, слушая пульс. Грэй потихоньку приходил в себя.

Поднятые со дна души, тяжелые и темные тайны постепенно оседали, возвращались на свои места, уступали место умиротворению.

– Ты так загонишь себя, – дружески пенял Циммер. – Тебе нужно отдохнуть, развеяться… Сам же вон говорил, что завтра на площади у ратуши ожидается танцевальный вечер. Вот и сходи, найди какую-нибудь девицу и развлекись как следует. Я тебе это рекомендую как врач и настаиваю как друг.

– Эх, Циммер, – печально вздохнул Грэй, закидывая руку за голову и устремляя мечтательный взгляд в потолок, – какая-нибудь меня не устроит, а ту, что устроила бы, вряд ли устрою я.

Маг хмыкнул, встал, плеснул себе и Грэю коньяку, протянул бокал и, пригубив из своего, торжественно произнес:

– Если ты о нашей смотрительнице маяка, – а меня не проведешь, я уже давно заметил, как ты на нее реагируешь, – так вот, ты совершенно напрасно переживаешь на ее счет. Тебе уже давно следует завести с ней роман. Глядишь, и меньше дури всякой в себе бы таскал. Девчонки – лучшее лекарство от душевных болей и самое сладкое к тому же.

Грэй мотнул головой.

– Нет, – решительно сказал он, – с Ассоль я так не могу. Она особенная. Она – моя предначертанная.

– Что?! – Циммер даже подпрыгнул на месте, расплескав коньяк. – Если предначертанная, так тем более нужно ускорить процесс вашего сближения. Ведь, если я правильно понимаю смысл Предначертания, ее тоже должно тянуть к тебе, а значит, она не станет возражать.

– Но ее не тянет, – грустно признался Грэй, – а я…

– А ты скоро спятишь! – грозно предрек Циммер. – А потом сдохнешь, и это будет не самая легкая смерть. Ты же в курсе, что нельзя сопротивляться Предначертанию?

– Знаю, но лучше умру я, чем потом медленно, но неизбежно будет угасать она. Я видел, что бывает с предначертанными «серых осьминогов».

– Дурак ты, Грэй, – горестно констатировал маг, – умный вроде, дельный, первоклассный, но дурак.

– Еще какой! – вдруг воскликнул Грэй, вскакивая. – Черт! Я ведь сам позвал Ассоль на завтрашний вечер танцев!

– Это же хорошо! – обрадовался Циммер.

– Вовсе нет, – нервно отозвался Грэй. – Я сказал ей, чтобы она пришла туда и объяснилась с капитаном Грином.

Циммер зарычал и затряс головой, как большой пес, вымочившийся в воде.

– Ничего не понимаю, – сказал он. – Ты отправил свою предначертанную объясняться с другим мужчиной. Ты ненормальный?

– Возможно, – согласился Грэй. – То был бы лучший вариант для нее. Только вот незадача: Грин женат, и Ассоль очень расстроится, когда придет туда и узнает об этом.

– Вот и хорошо! А тут ты! Обогреешь! Утешишь! – Циммер похлопал Грэя по плечу.

– Я не стану утешать ее тем способом, о котором ты думаешь. Ассоль – чистая, непорочная девушка. Нужно быть последним мерзавцем, чтобы развлечения ради замарать ее.

– Да ну, замарать! – усмехнулся Циммер. – Ты, можно сказать, ей честь окажешь. Сам, – он поднял указательный палец вверх, – старший принц Ангелонии обратил на нее внимание! Уж ты-то точно и содержание нормальное положишь, и обижать не станешь. Чем плохо?

– А тем, – произнес Грэй, недобро прищурившись, – что так я поставлю крест на ее мечтах.

– Это глупые мечты! Несбыточные! – заметил Циммер.

– Это прекрасные мечты. На таких мечтателях держится мир! – резко ответил Грэй, показывая, что он все решил и обсуждать свое решение не намерен. – Но на вечер мне все же придется пойти. Нужно будет предупредить Ассоль, чтобы не наделала глупостей.

Циммер сдался, поставил на стол несколько склянок, дал рекомендацию, как употребить зелье, и удалился к себе.

Грэй же подхватил бокал, вышел на балкон, оперся о парапет и, потягивая спиртное, рассматривал звезды. Сегодня они были удивительными. Очень крупными, яркими, агрессивными. Перемигивались, будто подавая друг другу сигналы, как делают моряки, попадая в шторм.

Вызывающе-зеленые и фиолетовые, очень красивые и абсолютно мертвые. Злые звезды разрушенных мечтаний и загубленных жизней.

Глава 27

Алая

Она проснулась взволнованной. Сердце колотилось, будто накануне важного события. Впрочем, так оно и было. Сегодня ей предстояло пойти на танцевальный вечер и встретиться там с судьбой. Это будоражило, заставляя, с одной стороны, радоваться, а с другой – переживать. А понравится ли она? Ведь тогда, в порту, капитан того чудесного судна просто прошел мимо нее, хоть и был совершенно такой.

Но если Грэй мог издеваться над ней, убеждая пойти на танцы и поговорить с капитаном, чтобы потом посмеяться над ней, то это Эглю зачем? Поэтому к его совету сходить на танцевальный вечер стоило прислушаться.

В ее голове все еще звучала та музыка из сна, яркая и страстная. Но Ассоль никогда бы не решилась повторить па, которые видела ночью. Нет-нет, такие танцы нельзя исполнять на людях. Только вдвоем, слишком уж они откровенны и интимны. От одного лишь воспоминания пламенели щеки и становилось нестерпимо жарко в груди.

Поэтому, скользя по жилищу, она напевала под нос веселую и милую матросскую песенку, которой ее когда-то научил отец, и приплясывала в такт.

Словом, Ассоль ждала сегодняшний вечер, ждала и боялась его. Она старалась занять себя множеством разных мелких дел, чтобы отвлечься от мыслей о предстоящих танцах. Она затеяла уборку в своем убогом жилище – вытирала пыль, подметала полы, мыла лестницу и окна. Конечно же, приготовила еду, чтобы Эгль, который вызвался посидеть с Лонгреном, пока она будет на вечере, мог накормить отца. Теперь благодаря заботе доброжелателя Ассоль могла сделать несколько вкуснейших блюд: и кашу, и салат, и суп…

Пением она заглушала в себе раздумья о Нем, ее капитане, мужчине из мечты. О ее предначертанном. Как там сказал Эгль: присмотрись? О да! Она будет смотреть! До бесконечности! Не отрывая глаз!

Эти размышления тоже рождали волнение, но иного толка. То, которое предшествует первому признанию. Первому поцелую. То, что заставляет летать по комнате, кружиться и напевать. Ликующая, нарядная, алая радость наполняла ее сердце в такие мгновения. Вырывалась из нее смехом и бессмысленными, но счастливыми вскриками… Так кричат чайки, когда восхищение бескрайностью моря не вмещается в их птичьи сердца.

Ассоль представляла, как он подойдет, как пригласит, что скажет. Ах! Нужно будет что-то ответить. Сможет ли она? Ведь все будут смотреть на них, шушукаться, обсуждать. Но разве ей будет до этого дело, когда в ее глазах загорятся звезды, чтобы сиять только для него?

А их танец? Они будут буквально парить над площадью. Она – в пламенеюще-красном. А он? Как будет выглядеть ее капитан? Почему его образ, столько раз виденный во снах, сейчас расплывался, утекал, шел зыбью? И, словно щупальце осьминога, ее цепляло и утаскивало к себе вчерашнее сновидение. В нем она не видела, с кем танцует, только чувствовала – его силу, его власть, его страсть. Она горела вместе с ним.

Ближе к вечеру явился Эгль. В руках у него была странная шкатулка, и он заметно нервничал. Вместе они поднялись в комнату Ассоль, и старик проговорил, усаживая ее на табурет перед зеркалом:

– У меня тоже для тебя подарок, малышка.

Эгль открыл шкатулку, и взору девушки явились баночки и флакончики: в одних искрилась радуга, в других переливался перламутр, в третьих поблескивала душистая жидкость.

– Что это? – ахнула Ассоль.

– Косметика. От слова «космос, порядок». В ней – пыльца и слезы фей. Тронь лицо вон той кистью, – он кивнул на набор кисточек, лежавший возле склянок, – и гармония самого мироздания снизойдет на твои черты.

Он лукаво улыбался, а в глазах его прыгали чертики.

– Откуда это у тебя? – удивилась Ассоль.

– Я же тебе уже говорил: у библиотекарей свои секреты. Просто приводи себя в порядок.

Он чмокнул девушку в макушку и вышел. Дальше начиналось чисто женское таинство преображения, при котором нет места мужчине.

Ассоль обмакнула кисточку в радугу и провела по ресницам – они загнулись, распушились, удлинились. Коснулась перламутром век, и те покрылись томным блеском. Губы стали ярче и соблазнительнее, глаза выразительнее, а по щекам разлился нежный румянец. В довершение она обрызгала себя искристой душистой жидкостью, и ей показалось, что цветущий луг легким платком окутал ее. Потом Ассоль нарядилась, осмотрела себя и не узнала. Из зеркала на нее смотрела прекрасная юная фея.

Девушка закружилась, разбросав вокруг себя яркие всполохи алого – то взвился подол платья, – засмеялась и легко спорхнула вниз, где ее ждал Эгль.

– Сегодня ты произведешь фурор, помяни мое слово!

Но на этом подарки Эгля не закончились – у последней ступени лестницы, что сбегала от маяка к дороге, ее ждал наемный экипаж.

Забравшись в него, Ассоль почувствовала себя по-настоящему взрослой. Она видела, как в таких экипажах ехали в ратушу на выпускной бал ее несостоявшиеся одноклассницы. То был единственный случай, когда она завидовала им. Теперь и она сможет проехать в экипаже. Но вот увозил он Ассоль не только на бал, но и на встречу с судьбой.

Площадь была украшена гирляндами фонариков, венками и лентами, громко играла музыка, лихо отплясывали пары. Кругом было множество нарядных людей. Казалось, самый последний бедняк ради сегодняшнего вечера надел все лучшее и вышел на улицу. Такой нарядной Каперна бывала только в дни именин короля или королевы.

На небольшой подиум, сооруженный на крыльце ратуши, где сейчас располагался оркестр, взошел старейшина. Он вскинул вверх руку, важно выпятил живот и произнес:

– Досточтимые жители Каперны! Страх и ужас поползли по нашему селению в последние дни. Но мы должны показать, что так просто нас не возьмешь! Что сердца наши из камня и не дрогнут! А значит, сегодня, друзья, мы повеселимся на славу, затанцуем, так сказать, всякие страхи. Пусть все чудовища мира боятся нашего задора!

Грянула музыка, старейшина подхватил стоявшую ближе всех к нему девицу и лихо пустился в пляс, наглядно демонстрируя, что немалые габариты не помеха для веселого времяпрепровождения. Девушка повизгивала, взбивала каблучками пыль и умудрялась строить глазки своему партнеру по танцам.

Вскоре к ним присоединились и другие пары.

Площадь наполнилась топотом и смехом.

Но Ассоль не интересовал никто, она напряженно вглядывалась в фигуры и лица, ища Его. Сейчас она отлично вспомнила облик капитана того корабля, который, благодаря шутке заката, вошел в порт Каперны под алыми парусами. И, поднимаясь на цыпочки, девушка высматривала мужчину всюду, ловила похожие очертания, уже готовясь сорваться и бежать. Но всякий раз осаживала себя – так не годится. Она не должна показывать свое нетерпение.

– Вы только посмотрите, кто у нас тут! – раздался за спиной ехидный голосок.

Ассоль резко обернулась, мазнув по воздуху усыпанной блестками прядкой, и столкнулась нос к носу со своими давешними базарными обидчицами.

Девицы, и сами-то одетые до неприличия откровенно, осмотрели наряд Ассоль с явным осуждением.

– А разоделась-то как! Эй, дуреха, зачем нацепила эти тряпки? Принцы от такой дешевки за горизонт уплывут! – заявила одна, дернув волан, извивавшийся вокруг нежных плеч Ассоль.

Другая рассмеялась и сказала:

– Подруга, а разве ты видишь здесь принцев? Неужто они выстроились в очередь? – Девушка стала выглядывать из-под руки. – Хочу взглянуть, никогда не видела настоящего принца.

– И не увидите, мисс, – донеслось сверху. На небольшой террасе, окружавшей площадку, опираясь на парапет, стоял Грэй и пристально смотрел на девушек. – Уж больно они высоко, вам, даже если на цыпочки встать, не рассмотреть.

Он лихо перепрыгнул через балюстраду и приземлился аккурат перед Ассоль, отвесив той изящный поклон.

– Не соизволите ли вы, мисс Лонгрен, потанцевать со мной?

Грэй поймал ее взгляд, и она заметила, что в его глазах пляшут чертики, как недавно в глазах Эгля.

Она вздохнула. Судьба снова смеялась над ней. Поманила надеждой и бросила к чудовищу. Но Ассоль сегодня не боялась его, счастье и радость наполняли душу таким светом, что у любого проблеска тьмы не оставалось и шанса. Поэтому девушка смело вложила свои тоненькие пальцы в горячую твердую ладонь Грэя и даже светло улыбнулась ему.

Тот вывел ее на середину площадки, подозвал мага-покровителя Каперны и попросил:

– Дружище Циммер, сможешь убедить оркестр сыграть нам вот этот ритм? Он называется танго. – Грэй напел, и Ассоль побледнела: то была мелодия из ее сна.

Циммер подмигнул ему и сказал:

– Без проблем, господин капитан. – Он прошептал несколько заклинаний, сделал пару пассов руками, и над Каперной разлились яркие знойные звуки. Казалось, сам воздух стал на несколько градусов горячее.

Ассоль в панике дернулась – только не этот танец! Только не с ним! Она пришла на встречу со своим капитаном, на встречу с судьбой! Но Грэй не собирался отпускать. Он сжал ее ладошку покрепче, нежно поцеловал и, глядя так, что девушка залилась краской, сказал:

– Куда же вы, моя нереида? Вы согласились танцевать со мной, и теперь я не отпущу вас, пока не получу свое.

С этими словами он обнял ее за талию и повел вперед. Они были так близко, так непростительно близко. Грэй крутил ее, как игрушку, наклонял к самой земле. Его ладони проходились в каком-то миллиметре от ее пылающей кожи. В их движениях сливались в дурманящий коктейль страсть и драматизм, взрывной темперамент и нотки грусти. Они то замедлялись, то ускорялись вновь. И сердце сходило с ума, норовя подстроиться под заданный темп.

– Подчиняйтесь, – мягко требовал Грэй, щекоча ее ушко горячим дыханием, и она, словно по наитию, закинула ногу ему на бедро, при этом изогнулась так, что ее груди оказались на уровне его лица. Грэй ухмыльнулся, в глазах его полыхнули алые отблески: – Чувствуйте партнера. Ловите ритм.

Эти слова вкупе с сопровождавшими их движениями… были… так… двусмысленны. Будто они не танцевали, а занимались любовью перед всеми. Ассоль почти лишалась чувств при мысли о том, как выглядит со стороны, и в то же время горела и летела. Растворялась и пылала.

Вокруг кровавым дождем, покорные воле мага, кружились и падали лепестки алых роз. И Ассоль кружилась и падала с ними – ниже, ниже, на самое дно, в бездну, где так хорошо. Где подхватят сильные руки, где губы коснутся обнаженной кожи, где кончится мир, взорвется, изойдет маревом и родится вновь.

В жарком, страстном, обжигающем ритме. Быстрее, яростнее, еще ближе.

Становясь одним целым, сплетаясь, умирая и живя.

Ассоль не заметила, когда закончилась музыка и она оказалась у маяка, пытаясь выровнять дыхание, и смотрела, как оседают лепестки роз на ластящиеся к берегу волны. Словно капельки крови из ее разбитого сердца. Ведь она так и не встретила своего капитана.

А Грэй?.. Ах, Грэй! Он только разбередил ее душу…

Глава 28

Серая, с бушующей бурей…

«Он взбудоражил меня, поднял в моей душе такие валы, что они захлестывают меня, смывают, уносят с собой. И я не могу понять: хочу ли сопротивляться или хочу утонуть? Погибнуть вместе с ним?.. Я не понимаю себя, и это пугает. Так рождается любовь, да? Как я хочу, чтобы рядом со мной сейчас была мама – мы бы вместе обсудили то, что волнует мое сердце…»

Ассоль Лонгрен,

Запись № 239 от ** августа 1*** года

Журнал смотрителя маяка Каперны

Грэй не помнил, как оказался в комнате, отведенной ему в доме Циммера. Впрочем, он вообще не понял, как попал именно в комнату, а не куда-то еще. Реальность перед глазами плыла, земля уходила из-под ног, словно он попал в грандиозный шторм.

Грэй устало рухнул на кровать и прикрыл глаза. Перед мысленным взором тут же замелькали картины сегодняшнего вечера. Вернее, одна и та же картина – ослепительно прекрасная девушка в алом платье.

О, Ассоль, невинная соблазнительница! Ни одну женщину прежде он не желал так, как эту маленькую смотрительницу маяка. До боли, до сбитого дыхания, до неуемного стука сердца! Как же ему хотелось сорвать с нее это яркое платье и…

…в голове тут же замелькали образы, на которых виднелись обнаженные тела, сплетенные в древнем, как мир, танце любви. Мужчина брал, по-хозяйски, яростно и бескомпромиссно. Женщина отдавалась – щедро, нежно, без остатка. Они дополняли друг друга, сливались, растворялись. И весь мир вокруг них взрывался и рассыпался на осколки, чтобы родиться вновь.

Грэй плавился, сходил с ума, не мог унять бешено колотящееся сердце. Ему была жизненно необходима ночь ураганной необузданной страсти с участием одной милой и очень сладостной нереиды. Нужна, как воздух, и невозможна, как падающая прямо в руку звезда. Он открыл глаза, схватил кувшин с водой и вылил все себе на макушку. Легче не стало.

Грэй выругался с досадой:

– Надо ж было так втюхаться, как какой-то прыщавый подросток!

Но как бы ни скручивало его желание, как ни выжигала страсть, он ни за что бы не позволил себе причинить какой-либо вред Ассоль, унизить ее, заставить страдать.

Ассоль, чистая, невинная девушка, заслуживает счастья, красивой свадьбы и брачной ночи, полной новых ощущений, запоминающихся навсегда. Он не может дать ей все это, а лишать подобного не вправе. Да что там! Нужно быть последней мразью, чтобы сделать нечто грязное с такой, как Ассоль.

Можно было, конечно, пригласить девушку легкого поведения и как следует поразвлечься. Циммер не стал бы возражать. Но Грэя передергивало от одной мысли об этом. Словно он осквернит сам образ той прекрасной нимфы, которая сегодня так податливо и пылко реагировала на его касания.

Неудовлетворенность, агрессия и злость клокотали в нем. Однако он продолжал сидеть, чувствуя, как противно капли пролитой на голову воды стекают по позвоночнику. Стоило только двинуться, и он бы разнес здесь все. Остатков сознания и самоконтроля еще хватало на то, чтобы не допустить разрушений в доме друга.

Но злую темную энергию, что бурлила в нем, следовало загасить, и как можно скорее. Выход виделся только один.

– Циммер, – заорал Грэй, высовываясь в коридор, – немедленно тащи сюда лучший ром и свою магическую задницу!

Маг действительно явился на зов, заспанный и в ярости. Он ушел с танцевального вечера раньше своего гостя и уже успел отойти ко сну.

– Ты совсем ошалел! – возмутился Циммер. – Уже хозяину в собственном доме покоя не даешь!

– Не до сантиментов сейчас. – Грэй буквально за грудки вволок его в комнату. – Мне срочно нужен шторм!

– Какой еще шторм? – недоуменно заморгал Циммер.

– Желательно девятибалльный.

– Грэй! На улице полный штиль. Веточка не шевельнется.

– Я знаю, – кивнул тот, – поэтому и позвал тебя. Ты же стихийный маг. Тебе же превратить штиль в шторм – пару раз рукой махнуть.

– Грэй! Сейчас ночь! Эти танцы вымотали меня! Ты хоть представляешь, каково в моем состоянии видеть веселящиеся парочки. Едва на ногах стою. Я – спать.

– Циммер, это ты не понимаешь! Мне нужен шторм, иначе я взорвусь. Только дикая буря сможет погасить огонь, пожирающий меня! Иначе… тебе и всей Каперне придется иметь дело со взбесившимся «серым осьминогом».

Циммер жалобно простонал:

– За что мне такой друг! У всех нормальные приятели, а у меня – Грэй.

Тот горько хмыкнул: мол, какой есть, уцепил Циммера за ворот и увлек его через Незримый коридор в бухту, где мирно дремал, покачиваясь на волнах, «Секрет».

Затем послал сигнал, поднявший на ноги всю команду. Чертыхаясь, «серые осьминоги» выскакивали из Незримого коридора, не понимая, чем вызвана подобная спешка в такой час.

Вскоре все матросы, капитан и маг поднялись на борт.

Грэй тут же добрался до своих запасов рома (ведь Циммер его так и не угостил), основательно приложился к бутылке, на ходу раздавая распоряжения, а затем направился к штурвалу.

– Ну же, – скомандовал он Циммеру, – покажи, на что способен! Взбаламуть эту лужу как следует!

Циммер фыркнул, вскинул нос и сказал:

– Потом не проси пощады!

Грэй отхлебнул приличный глоток рома прямо из горлышка и рассмеялся.

– Давай! Сам не сдрейфь!

Циммер забормотал заклинания, активно чертя в воздухе магические формулы, и вот море заволновалось, вспенилось, пошло бурунами. Вот-вот закипит, взметнет вверх водные массы и погребет под ними глупцов, осмелившихся бросить вызов стихии.

Ветер посвежел, ударил косой дождь, заметались молнии.

Зарождалась славная буря, и Грэй радостно и ликующе улыбался ей, словно нетерпеливой любовнице.

И даже «Секрет», почуяв настроение хозяина, довольно скрипел, желая потягаться силами со злящейся водой.

Их с Грэем ждала долгая беспокойная ночь.

Огромный, как стена, водяной вал, увенчанный пенной гривой, несся прямо на них. Или они неслись прямо на него.

Грэй торжествовал, хлестал ром из горлышка и только одной рукой держался за штурвал. Одежда его давно уже вымокла до нитки, липла к телу и хорошо охлаждала бы, если бы внутри не пылал огонь. То был азарт, то бурлил адреналин. Его темное монструозное нутро сейчас утробно урчало от удовольствия. Не так часто внутренняя тьма Грэя получала главную роль. Но сейчас, наполнив его обычно светлые глаза концентрированным мраком, второе «я» оплетало капитана призрачными щупальцами, проникало в сердце и душу, подчиняло себе рассудок.

Впервые за долгое время Грэй не противился тьме, а наслаждался ею, как наслаждаются, вкушая запретный плод, прикасаясь к невозможному, овладевая недоступным.

И лишь одно существо понимало его и разделяло это безумное веселье – галиот «Секрет». То был особенный корабль, живой, наделенный волей и разумом. Водный родственник Летучих Голландцев, которые строил древний народ – нибелунги. С той поры, как «Секрет» едва не погиб у своих прежних хозяев, а Грэй не просто купил его, а выручил из плена, спас жизнь, они чувствовали друг друга как родные. А может, и сильнее. Как единое целое. И настроение капитана всегда передавалось кораблю, стоило ему лишь коснуться штурвала.

– Взгляни, какая буря, дружище! – радостно прокричал Грэй, направляя «Секрет» в самый эпицентр шторма. – Славная девка! Машет волнами! Дразнится! Давай обуздаем ее! Покажем, кто здесь главный!

Окончание фразы утонуло в диком смехе капитана и вое ветра.

«Секрет» задорно скрипел, желая оседлать волну, подчинить ее, усмирить. Он рвался вперед, и было не ясно, кто кем управляет – Грэй кораблем или наоборот.

– Грэй, ты спятил! – орал несчастный Циммер, успевший привязать себя заклинанием к рее. – И твой корабль тоже!

Ответом ему был лишь демонический хохот «серого осьминога». Наверное, и магу, и матросам, которые сейчас попрятались кто куда, не мешало бы взмолиться Небу о милосердии. Но они не знали молитв, а здешнее Небо не ведало милосердия.

– Мы погибнем! – выл Циммер, глядя, как громадные злые волны швыряют корабль, будто щепку. – Нас по дощечкам разберет!

Но Грэй был уже не способен его услышать и тем более внять, пьяный от рома и бешеной энергии, подобно нынешнему шторму бурлившей в нем.

Буря не сдавалась, не покорялась, но капитан и корабль тоже не собирались отступать. «Секрет» опасно кренился, почти ложился то на левый, то на правый бок. Но поднимался, вновь и вновь мчался на волны, будто они – лишь бесшабашный аттракцион, «сумасшедшие горки», а он сам – не большой важный корабль, а беспечный ребенок, который ищет острых ощущений. Он скрипел, стонал, громыхал, но не собирался разваливаться. Будто бросал вызов, будто говорил всем своим видом: «И не из таких штормов выбирались».

Вот только Циммер устал от творящегося безумия, вымок и замерз.

– Все, пора заканчивать это нелепое представление! – пробормотал он, сообразив, что до набравшегося и сбрендившего Грэя не докричаться, и решил действовать сам, спешно зашептав заклинания. Но не только полоумный капитан этого судна смеялся над ним, издевалась сама магия, не желая подчиняться. А шторм между тем все набирал силу и затихать не собирался. Словно сам океан обиделся, что его потревожили в такой час, и намеревался как следует проучить беспокойных людишек.

И тогда маг испугался не на шутку.

– Грэй, мать твою, Грэй! Услышь меня! – закричал он во всю глотку.

Тот лишь недовольно огрызнулся в ответ:

– Не говори под руку! Особенно когда я выполняю опасный маневр!

– Грэй! – Циммер сходил с ума от отчаяния и невозможности достучаться до «серого осьминога». – Это уже настоящий шторм! Я не контролирую его! Игры кончились!

Слова врезались в спину вместе с осколками стекол разбитых вдребезги иллюминаторов. Вода пробила обшивку и ринулась в трюмы, мачты выли и качались, будто деревца на ветру.

«Секрету» тоже стало не до веселья. Он послал своему другу капитану сигнал бедствия. И если Циммера Грэй слушал вполуха, то собственный корабль не услышать просто не мог.

Бутылка полетела за борт, Грэй мгновенно протрезвел, посерьезнел, обеими руками схватился за штурвал и заорал:

– Все сюда, ленивые ублюдки! Кто собирается отсидеться, лучше сразу сами прыгайте за борт!

Впрочем, команда и не собиралась увиливать от обязанностей. Они выполняли команды капитана четко и выверенно, никому не приходило в голову оспаривать какой-либо приказ. Ведь от того, как правильно будут исполнены распоряжения, зависела их жизнь.

Даже Циммер, охваченный всеобщей деловитостью, не остался в стороне. Он стоял рядом с Грэем и по мере сил старался утихомирить бурю и удержать на плаву раненый корабль.

Непогодь улеглась к утру, но рассвета мореходы не увидели – все вокруг застилали клубы густого зеленоватого тумана, в котором то тут, то там вспыхивали и гасли ярко-зеленые и фиолетовые огоньки. Туман имел сладковатый дурманящий запах, вызывавший легкое головокружение и совершенно неуместную эйфорию. Хотелось петь, танцевать, смеяться и совершать глупости, что и сделали несколько матросов, с песнями и прибаутками выпрыгнувшие за борт. Найти их не представлялось возможным, туман все густел, теперь Грэй даже не видел собственных рук, лежащих на колесе штурвала.

Только его и Циммера не коснулась ненормальная веселость.

Голос Грэя, и без того низкий, с бархатистыми нотками, сейчас и вовсе звучал как сквозь вату:

– Сохрани команду! Запри их в трюме! Делай что хочешь! Но больше ни одной смерти!

Циммер понял и моментально кинулся выполнять: навел на матросов колдовскую дремоту, те попадали там, где их застало заклинание, и тотчас же уснули. Сам маг отошел подальше и постарался не мешать капитану.

Грэй же во все глаза высматривал среди призрачных недобрых звезд одну – главную, путеводную. Он знал: ее свет пройдет через любой туман, победит даже самый густой мрак, прорвется сквозь любую завесу.

И свет дошел. Сначала неяркий, едва заметный, но с каждой минутой он все креп, набирал мощь, разгонял призраков и чудовищ.

Там, далеко, его нереида, его единственная, зажгла огонь на маяке. Звала его, ждала его, волновалась о нем.

И теперь сердце наполнялось чистой благодарностью и спокойной светлой любовью, той, которой не нужны штормы и бури, потому что она не терзает, а утешает истосковавшуюся душу.

Грэю показалось, что теплые ладошки легли на плечи и ласковый голосок попросил:

– Вернись ко мне!

Он улыбнулся, зажмурился от щемящего чувства нужности и прошептал, задыхаясь от нежности:

– Я иду, моя нереида.

«Секрет» тоже почуял свет, распознал выход и рванул туда, где мерцал и манил заветный огонек.

Но чем ближе становился берег, тем четче Грэй понимал, как сильно ошибся, сколько времени потратил впустую.

– Идиот! – клял он себя. – Как можно было не понять?!

Конечно же, только такая мечта, как эта, что пробилась даже сквозь морок, сквозь недобрый сводящий с ума туман, и могла привлечь в Каперну гуингара.

Что может быть ярче, чище, прекраснее девичьих фантазий?

Теперь он спешил, сердце колотилось где-то в горле от боязни не успеть, от страха увидеть пустые остекленевшие глаза.

И «Секрет», чувствуя его состояние, птицей летел вперед.

– Прости меня, Ассоль! Я, самовлюбленный идиот и слепец, подверг тебя такой опасности! – лихорадочно бормотал Грэй. – Только дождись! – умолял он свою незримую нереиду. И почему-то верил: она слышит, она жива, с нею все будет хорошо.

Он в тысячный раз обещал себе, что, если успеет, никогда больше не станет смеяться над грезами юных смотрительниц маяка.

Впрочем, смеяться ему придется вряд ли. Это он понял сразу, когда они вырвались из плена тумана и впереди замаячили уже привычные очертания береговой линии. Тогда-то Грэй и услышал гуингара: чудовище издавало тонкий приятный звук – победный клич. «Серый осьминог» четко различал в нем, этом ликующем вопле, мощь и превосходство, и отлично понимал: ему не выжить. Но и чудовищу он не позволит больше убивать женщин и поглощать их мечты.

Это будет страшный бой и последний для них обоих. Но страха не было. Так правильно. Так лучше для всех.

Грэй осознал неизбежное и шел к нему с легким сердцем.

Глава 29

Алая

Тенью проскользнув внутрь маяка, Ассоль замерла посреди комнаты, уставившись на спящего отца. Лонгрен всхрапнул, и этот звук окончательно развеял морок. Как она могла? Поддалась чарам? Чуть не предала отца с тем, кто его обидел!

Легко, едва касаясь туфельками пола, будто балерина, она подбежала к постели Лонгрена и опустилась рядом на колени. Уткнулась лбом в большие шершавые ладони и тихонько застонала.

– Прости меня, папа, – прошептала она. – Я должна была сразу уйти, должна была отказать ему… – Она всхлипнула. – Но вместо этого я танцевала. И мне было так хорошо. О, как же мне было хорошо, отец! Словно я встретила свою истинную половинку! Того, ради которого пришла в этот мир! А как он смотрел на меня, папа!

Ассоль прижала ладошки к пылающим щекам, вспоминая взгляд Грэя, которым тот одаривал ее во время их танца. Почему временами ей чудилось, что в зеленых глазах капитана плещется безбрежное, как сам океан, отчаяние? Ведь по большей части глаза смеялись, раздевали, властвовали, дразнили. Так откуда же брались те отчаянные взгляды, похожие на мерцание со дна золотого клада через толщу воды, тронутой рябью? Будто иногда обнажалась душа Грэя, чтобы коснуться ее души. И от этого соприкосновения вырастали крылья, и Ассоль уже не касалась ногами танцевальной площадки, а парила над ней. В такие моменты невольно вспоминалось, как она на берегу рассказывала ему свою историю, а сердце Грэя под ее пальцами то бешено колотилось, то отчаянно ухало.

Но если прежде девушка гнала от себя это воспоминание, то теперь она вдруг с поразительной ясностью вспомнила все: как штопала накануне плащ, как ждала встречи с суженым, как потом разочаровалась, что нужно встречаться с неприятным ей человеком.

Однако сейчас, когда события того дня всплыли в голове до мельчайших подробностей, она четко увидела лежащий на песке плащ, тот самый, которым незнакомый доброжелатель укрыл ее в лесу. Да-да, теперь она знала точно – плащ остался там, у ног Грэя. А значит… Логическая цепочка выстроилась дальше, и Ассоль невольно ойкнула, выдохнув.

– Стало быть, та записка, те цветы… – пробормотала она, размышляя дальше: – И в амбар он прибежал за мной…

Нет, допустить какой-то интерес к себе со стороны «серого осьминога» она никак не могла, разве что некий гастрономический – недаром же он пожирал ее взглядом во время танца. Уж что-что, а голод выросшая в бедности Ассоль могла определить.

Да и ее саму к нему нисколечко не тянуло. Ну правда ведь? Так же?

Ассоль, поднявшись с колен и поправив одеяло отцу, вновь и вновь задавала себе эти вопросы, для нее было важно знать ответ. Но он не приходил, или она не готова была признать подобное даже перед самой собой.

Оказавшись в своей комнате, она опустилась на табуретку у зеркала и взглянула на себя. Девушка в зеркале будто повзрослела на десять лет, приобретя новое тайное знание.

– Он волнует тебя, признай, – сказала она своему отражению. Встала и перебралась на кровать, все в том же ярком, как пламя, платье.

Да, Грэй, безусловно, волновал ее. Но то было волнение иного толка, так человека беспокоят опасность и неизвестность. Пугающее волнение. Неприятное. От которого холодный пот стекает по позвоночнику. Именно поэтому Ассоль и старалась видеться с ним как можно реже.

И все-таки судьба с завидным упрямством сталкивала их снова и снова. И это немудрено. Потому что если Предначертание существует, – а Ассоль верила, что существует, – то именно Грэй, а не кто-то другой предначертан ей самим небом. Это страшно, горестно и несправедливо. Она читала, что предначертанных тянет друг к другу с неодолимой силой. И могла только порадоваться, что в отношении ее самой это оказалось неправдой. Что бы она делала, если бы ее тянуло к такому, как Грэй? Должно быть, стала бы самой несчастной на земле. Вряд ли холодный «серый осьминог» ответил бы на ее чувства, вздумай она испытывать их.

За такими невеселыми раздумьями Ассоль не заметила, как наступило утро. Только вот оно нынче было явно недобрым. Девушка чихнула, ибо в нос проникал сладковатый, с нотками горелого сахара запах.

Ассоль вскочила, встревоженная и испуганная, кинулась к окну. Но ничего не было видно. Все пространство за окном заволакивал зеленоватый густой туман.

Закашлявшись от приторной сладости, Ассоль выскочила из комнаты и кинулась вверх по винтовой лестнице, прыгая через ступеньку. Скорее, ведь там, в тумане, может заблудиться корабль! Она совсем забросила свои обязанности смотрительницы маяка. Слишком увлекалась делами сердечными! И теперь по ее вине могут погибнуть невинные люди!

– Нет-нет, – бормотала Ассоль, задыхаясь от быстрого бега, – только бы никто не пострадал. Я не переживу! Только бы успеть!

Ей приходилось часто останавливаться, держась за перила, потому что дышать в вязком тумане было невероятно тяжело. Но кое-как Ассоль все-таки добралась до башенки маяка и зажгла фонарь.

Девушка специальным заклинанием, единственным, которое простые люди могли использовать в быту, зажгла осветительные камни, и ей показалось, что луч прожектора буквально прорезал густое зеленоватое марево, а в полосе света она действительно заметила корабль. Паруса его повисли лохмотьями, одна мачта была сломана, и вообще судно являло собой жалкое зрелище, будто всю ночь боролось с бурей, хотя Ассоль точно помнила: этой ночью был полный штиль.

Ей хотелось получше рассмотреть, кто же пришел в бухту на этот раз, но звуки внизу отвлекли.

Ассоль взяла фонарь, подняла его повыше и поспешила вниз. Странные шорохи раздавались из той комнаты, где спал отец.

Неужели забрались воры? Но ведь брать у них нечего. Да и как злоумышленник смог пройти, если они с Эглем соорудили защиту из гарпуна, настроив ее определенным образом?

А может, оружие все же вонзилось в незваного гостя, потому-то он так жалобно стонет и шепчет.

Сначала Ассоль не разбирала слов. Только шепот, вязкий, как давешний туман, затекал в уши, обволакивал мозг, проникал в каждую клетку, вибрировал в ней. А потом она услышала тихое, но настойчивое:

– Иди ко мне.

И противиться этому приказу было невозможно, он словно исходил из недр ее же существа, был самым правильным и нужным. И она, как бабочка, летела на зов.

Наконец вбежала в комнату и… обомлела.

Прямо перед ней стоял капитан того удивительного судна, что недавно подманило ее окрашенными закатом парусами. Стоял и улыбался, совсем такой, как приходил во снах: высокий, симпатичный, открытый.

Ее сердце забилось пойманной пичужкой. Неужели случилось?! Неужели пришел?! Предначертание ошиблось насчет Грэя, недаром же она равнодушна к нему!

Душу наполнило ликование.

А капитан улыбнулся еще сильнее, и пусть его гримаса сейчас больше походила на хищный оскал, Ассоль отбросила всякие сомнения и шагнула к нему.

– Идем, – сказал он, и слова его булькали, будто вода в узком бутылочном горлышке.

Ассоль не стала спрашивать куда. Она доверчиво вложила пальчики в протянутую ладонь и поняла, что пойдет с ним и на край света.

Никогда прежде ей не было так спокойно и хорошо. Может быть, потому, что нынче вершилась ее судьба.

Однако, когда капитан свернул туда, где, будто дыры в сыре, зияли пещеры и ветвились катакомбы, Ассоль заволновалась. Место слыло гиблым и недобрым, все жители Каперны старались обходить его седьмой дорогой. Рассказывали, там пропадали люди и водились призраки.

– Зачем ты ведешь меня туда? – все-таки не удержалась и робко спросила Ассоль.

– Так нужно… – пробулькал капитан. Движения его к этому времени сделались какими-то рваными, будто кто-то дергал за ниточки, как марионетку, притом дергал весьма неловко, и «кукла» выглядела бьющейся в конвульсиях. Глаза капитана бегали, от открытого, доброго взгляда, который несколько минут назад ласкал Ассоль, теперь не осталось и следа.

Остановившись перед одной из пещер, капитан воровато оглянулся, потом грубо и бесцеремонно втолкнул девушку внутрь, ухмыльнулся от уха до уха, и его облик начал меняться.

Морок слетел с Ассоль раньше, чем псевдокапитан успел принять свой истинный вид.

Тогда в амбаре банда Хина Меннерса напугала ее до слез, до паники, но нынешний страх лишал способности шевелиться, связно мыслить, что-либо предпринимать.

Она просто стояла столбом и хлопала глазами, бормоча, как заведенная:

– Нет-нет-нет…

А мерзкие, осклизло-прозрачные ложноножки ползли к ней, вытягивались, как канаты, норовили оплести.

Черная тень метнулась так быстро, что Ассоль едва смогла заметить, но гадкое щупальце не коснулось ее. Как только явился нежданный спаситель, вернулась способность двигаться и пугаться по-настоящему. Девушка увидела, как ложноножка, отделенная от студенистого тела, забилась, заметалась по полу пещеры. Вскоре за ней упали другая и третья, а после раздался разрывающий перепонки визг.

Ассоль зажала уши и юркнула за ближайший выступ скалы. Несколько мгновений она сидела неподвижно, пока в ее сознание не ворвался холодный и злой голос, потребовавший:

– Убирайтесь отсюда немедленно, нереида!

Но там, в своей голове, она осмелилась возражать ему:

«Нет!» – будто чувствовала, что нужна здесь. Без нее он погибнет!

Ассоль набралась духу и высунулась из-за камня.

В битве образовалась временная передышка, и Грэй сейчас стоял, привалившись спиной к ближайшему сталактиту, прикрыв глаза. Девушка заметила, как тяжело вздымается его грудь, а на плече, окрашивая одежду кровью, зияет рваная рана. Ассоль сразу догадалась, каким образом она была получена, и охнула, закрыв рот рукой. Они с Эглем наложили специальное заклятие на тот гарпун, оно как раз реагировало на магию «серых осьминогов». А значит, Грэй переживал о ней, прибежал на маяк, и…

Додумать она не успела: пещеру сотряс странный, будто глубинная вибрация, рев. Задрожали стены, посыпались мелкие камни, затрепетала и Ассоль. Ибо на свет, пробивавшийся через узкую расщелину входа, выползло чудовище, которое невозможно было представить даже в самом кошмарном сне.

Оно было воистину громадным. И хотя весь пол пещеры оказался заляпан слизью (в нее, должно быть, превратились отрубленные ложноножки), на теле монстра не виднелось существенных повреждений. В то время как ее спаситель Грэй истекал кровью и был на пределе сил.

«Серый осьминог» распахнул глаза, их взгляды пересеклись. В его глазах клубились мрак и злость.

«Убирайтесь! – прорычал голос в голове. – Немедленно! Иначе я за себя не ручаюсь».

В этот раз она подчинилась. Не споря, попятилась к выходу, уже намеревалась бежать, но решила оглянуться, и от того, что увидела, к горлу подкатила тошнота. По пещере, сцепившись в прочный клубок, катались гигантский морской слизень и не менее огромный серый осьминог. Зрелище было отвратительным и завораживающим одновременно. И Ассоль уже не могла сдвинуться с места, наблюдая за схваткой двух монстров.

Разобрать, кто побеждает, а кто проигрывает, было сложно. Первое время чудовища просто катались змеиным клубком, круша и ломая красивейшие сталактиты. Но потом осьминог стал сдавать. Ассоль замечала, с каким трудом он поднимает щупальца, как быстро слабеет после каждого броска.

И тогда она взмолилась. Неизвестно кому – Ассоль не верила в бога, но сейчас, глядя вверх, туда, где за каменным сводом пещеры лежало небо, она сжимала кулаки и просила:

– Пожалуйста! Ты же там, такой могучий и сильный! Помоги ему! Пожалуйста, пощади! И тогда… – Ассоль зажмурилась: что она может пообещать? – …я сделаю тебя богом всех богов. Я буду тебя очень сильно любить. И если ты заблудишься, я всегда-всегда буду зажигать для тебя маяк!

Наверное, то была самая необычная молитва, которую доводилось слышать Небу, но настолько искренняя, шедшая из самого сердца, что оно усмехнулось, вняло и помогло.

Раздался душераздирающий визг, а потом ошметки слизи заляпали все вокруг, в том числе и ее. Стерев склизкие разводы с лица, Ассоль оглянулась, ища того, ради которого молилась сейчас. А когда нашла, обомлела. Одежда на Грэе висела клочьями, волосы прилипли ко лбу, а в прорехах виднелись жуткие раны, от которых разбегались по телу, словно чернила от кляксы, темные ручейки.

Ассоль кинулась к нему, отрывая на ходу край платья, чтобы перевязать раны. Но Грэй, заметив ее, начал отползать, непрестанно бормоча при этом:

– По… че… му… по… че… му…

И в глазах его на сей раз плескался неподдельный ужас.

Глава 30

Серая с вишнево-зеленым маревом…

«…А-а-а-а»

Ассоль Лонгрен,

Запись № 240 от ** августа 1*** года

Журнал смотрителя маяка Каперны

Когда Грэй добежал до маяка Каперны, то понял, что опоздал. Рванул дверь и тут же вздрогнул от боли: в плечо вонзилось нечто острое и большое. Гарпун? Да еще и с магией распознающего заклинания?

О моя нереида, вы полны сюрпризов!

Выдрал рыболовную снасть с мясом, кое-как остановил кровь и заорал:

– Ассоль! – Ответом были только бьющая по ушам тишина и храп смотрителя маяка.

Вот же идиот! Давно надо было разбудить ее отца! Тогда бы и половины того, что случилось, не произошло. Погружать Лонгрена в Непробудный Сон – нелепо и даже жестоко.

Вернется – разбудит. А сейчас наверх по винтовой лестнице, чтобы осмотреться, чтобы понять, куда…

Добрался.

На маленьком столике лежал открытый журнал смотрителя, мерцали, затухая, осветительные камни…

Через Незримый коридор Грэй отправил журнал на «Секрет», а сам приник к окну и увидел…

Чудовище уводило его нереиду в катакомбы!

Вниз почти слетел, успел послать в Лонгрена заклинание пробуждения – тому потребуется время, чтобы прийти в себя, – и бросился к выходу. Нужно спешить! Кажется, гуингар, мерзкая осклизлая тварь, собирается выпить до дна его сладкую нереиду.

Не позволит!

Больше ни одной смерти в Каперне! Ни одна женщина больше не лишится жизни из-за мечты…

Из Незримого коридора он выскочил прямо в пещеру, где заметил, как гуингар тянется к его Ассоль. Злость и гнев вспыхнули так ярко, что должны были сжечь все вокруг, и наверняка бы сожгли, будь Грэй стихийным магом, как Циммер, но…

Его бумеранги тоже грозное и опасное оружие. И вот уже комок слизи с противным чавканьем падает наземь…

– Убирайтесь! – прошипел он замершей и хлопающей глазами нереиде.

– Нет! – упрямилась маленькая заноза. Спорить некогда, пришлось принять суровый вид и добавить в голос побольше острой стали:

– Убирайтесь немедленно! Иначе я за себя не ручаюсь!

На самом деле он оценил шансы – его собственные были ничтожно малы. Силы стремительно оставляли его. Оставалось последнее – обратиться в осьминога. И Грэй не желал, чтобы Ассоль видела его таким. Что угодно, только не это…

Кажется, она послушалась и все-таки направилась к выходу.

Умничка!

Теперь можно было отбросить сомнения и превратиться… И… Кажется, он все-таки победил…

…и даже сумел превратиться в человека…

Хорошо. Теперь можно сдохнуть.

Но только вот перед глазами возникла хрупкая фигурка Ассоль: испуганные глазища, ладошка, прижатая к груди, щеки, мокрые от слез…

Она не ушла? Она видела! Что именно?

– По… че… му… – пробормотал он, отползая, пятясь от сладостного видения.

Нет… нет…

Она не могла видеть. А ее образ – просто бред, игра воспаленного сознания, которым прочно овладела маленькая, тоненькая, как веточка, нереида.

Ее нет, она ушла…

Хорошая, послушная девочка…

Никогда… нельзя… слишком мерзко…

Разум мутился, мысли путались, мир плыл и расходился цветными кругами. Девичий силуэт то появлялся среди вишневого с зеленью марева, то исчезал вновь.

Грэй желал, чтобы Ассоль оказалась здесь, и страшился того, что она не ушла.

В себя привело прикосновение – тоненькие дрожащие пальчики бережно оттирали кровь с раны на плече.

Грэй схватил ее ладонь и отбросил от себя, словно это была ложноножка гуингара. Брезгливо сморщился, зло и сердито взглянул на девушку:

– Почему… вы… не… ушли?.. – выговорил он. Слова скребли нёбо. Грэй едва осознавал их смысл.

– Я… простите… – растерянно залепетала она, в глазах заблестели слезы обиды – немудрено, вон, оборвала конец платья, где-то намочила, заботится, а он! – …у вас кровь… раны… хочу помочь…

Милая нереида всхлипнула, а у Грэя в душе все оборвалось и ухнуло вниз. Он и в нормальном-то состоянии едва выносил ее слезы, а теперь…

Сердце сжалось, пальцы свело от желания обнять, коснуться…

– Вы… простите… вы очень добры…

Какая разница теперь, видела ли она его в истинном обличье или нет? Он скоро умрет. Слизь гуингара уже проникла в кровь и теперь жгла, корежила его изнутри. Ему было дико больно и невероятно хорошо, потому что глупая маленькая нереида верила, что его можно спасти, просто промокая раны влажной тряпочкой.

– Я… малодушный… трус…

Она упрямая. Помотала головой, взяла его руку, приложила к своей щеке.

– Нисколечко! Вы самый смелый из всех, кого я видела. Настоящий герой. Мой герой.

И посмотрела на него со звездами в глазах.

Грэй горестно усмехнулся. Судьба всегда любила веселиться за его счет. Вот и теперь, перед смертью, подарила приязнь той, о ком он столько грезил.

Ассоль расплывалась, таяла в золотом сиянии, исчезала, как сон поутру. И чтобы удержать чудесное и желанное видение, он чуть подался вперед, обнял ее и спрятал лицо в волосах. От нее пахло цветами, летом и морским ветром. Пахло жизнью. Она была неуместна здесь.

Грэй с трудом отстранился, легко обвел рукой нежный абрис лица, улыбнулся с трудом и прошептал:

– Идите, нереида. Вы сделали все, что могли, и даже больше. Уж точно больше, чем я заслужил.

Сам не знал, откуда взялись силы на такую длинную тираду. Милая нереида словно оживляла его, исцеляла даже не прикосновением, одним своим благоуханным присутствием.

Она мотнула головой, давая понять, что не подчинится и никуда не пойдет. Наоборот, подползла на коленях ближе, положила голову ему на плечо, переплела их пальцы.

Грэй не сопротивлялся, не грозил и не злился больше. Не на что было. Не каждому «серому осьминогу» выпадает возможность умереть рядом с той, для которой бьется сердце. Ему – выпала, и он счастлив. Слишком. До неприличия.

– Я люблю вас, Ассоль.

Он сам удивился, как легко далось признание. И как легко и светло стало на душе, когда заветные слова прозвучали.

Грэй ощутил ее смущение – она еще сильнее приникла к нему, еще ниже опустила голову и проговорила едва слышно:

– Я знаю… поняла…

Он повернул голову и поцеловал ее в волосы.

– Моя умница, – похвалил нежно и тут же разочарованно вздохнул, потому что девушка отстранилась.

Сначала он не понял почему. Решил, что так ей будет проще бороться со смущением, но эгоистично досадовал, что лишился такого нужного тепла – его знобило, мерзли руки, едва ли не клацали друг о друга зубы.

Но потом он услышал шорох и треск ткани, сконцентрировался и, когда понял природу звука, ужаснулся: нереида снимала платье. То не поддавалось, она резко дергала, тонкий материал трещал, сопротивляясь.

– Что вы делаете? – почти испуганно произнес он.

– Раздеваюсь, – отозвалась она, борясь с неподатливым лифом и тихонько ругаясь.

– Зачем? – Страх постепенно сменялся разочарованием.

– Мне нечем вас отблагодарить. За спасение… дважды… за тот плащ в лесу… за вашу любовь…

Он накрыл ее руку своей и строго сказал:

– Прекратите немедленно! – Она замерла, захлопала длинными ресницами, по нежным щечкам разливался яркий румянец стыда. – И никогда, слышите, никогда так больше не делайте! Подобная благодарность за любовь оскорбляет любовь.

– Простите, я думала… Мужчины… обычно…

– Ассоль! – Грэю хотелось схватить ее и как следует встряхнуть, чтобы из прелестной головки навсегда вылетели такие глупые мысли. – Если бы я хотел получить ваше тело, вы бы уже давно принадлежали мне. Но я люблю вас, и одного только тела мне было бы мало. – Он потянулся к ней, растерянной, испуганной, смущенной, накинул на плечико разорванную бретельку и целомудренно коснулся губами лба: – Вы прекрасны, Ассоль. Запомните это и никогда не предлагайте себя мужчине. Не унижайте и не унижайтесь.

Но жизнь внесла жесткие коррективы в его пламенную речь: выворачивающий, рвущий внутренности резкий кашель сотряс Грэя. Он отвернулся, чтобы хоть как-то оградить любимую от отвратительного зрелища собственного умирания. Кашлял, плевал на землю черной слизью, дрожал, покрываясь липким потом, шипел сквозь зубы, сдерживая стоны. Боль раздирала его, пульсировала в каждой клетке, неслась по жилам вместе с отравленной кровью.

Ассоль за спиной плакала, уже не сдерживаясь.

– Как помочь? – Она лихорадочно указала в сторону входа. – Я… я… сбегаю за врачом?

Наивная добрая девочка. Жалко будет окунать ее в суровую реальность, но надо.

– Бес… полезно… яд… гуингара… – Низкий голос Грэя сейчас звучал совсем глухо. – Скоро… умру…

– Нет! – упрямо заявила юная спасительница. – Если надо, я отдам всю свою кровь. Что угодно отдам, только бы вы жили.

– Не глупите, Ассоль. – Он собрал последние силы для резкой отповеди. – Противоядия не существует. Я и так слишком долго… – Новый приступ кашля оказался еще сильнее и болезненнее.

– Я могу… – раздавался нежный лепет за спиной, – хоть что-то сделать…

Он кивнул.

– Мне надо… к воде…

– Это поможет?

Грэй не ответил, потому что знал: перед смертью начнется превращение, и контролировать процесс у него не получится. Пусть она запомнит его человеком. Израненным, слабым, но все-таки человеком, а не мерзкой осклизлой тварью. Поэтому лучше уйти под воду и сдохнуть там, как и полагается таким, как он, – в холоде и одиночестве. К тому же в шкуре осьминога он действительно протянет дольше, чем в человеческом обличье.

Ассоль было принялась его тащить, но Грэй цыкнул на нее, и девушка отскочила.

Кое-как, по стене, он все-таки смог подняться, но сразу навалилась слабость, закружилась голова, как у нежной девицы, к горлу подступила тошнота. Пришлось опуститься на ближайший валун, прислониться пылающим лбом к холодному выступу стены.

Грэй понял: до моря не доберется, горько хмыкнул.

Но нашлась Ассоль. Она все поняла без слов, быстро сориентировалась и выдала решение:

– Озеро! – Она полуобернулась, показывая себе за спину: – Тут, недалеко! Я мочила там ткань! Говорят, оно соединяется с морем.

Удалось сфокусировать взгляд, поймать ее – тревожный, полный заботы и волнения. Глаза громадные, в пол-лица.

Любимая, лучшая на земле, драгоценная девочка.

Он выдавил бледную улыбку, точнее, ее слабое подобие.

– Подойдет.

Грэй медленно и кое-как полз по стене. Ассоль шла рядом, страховала, как будто такая хрупкая девушка смогла бы удержать мужчину его роста и комплекции.

Несколько шагов до воды дались так, будто пришлось преодолеть несколько миль.

Он последний раз взглянул на возлюбленную человеческими глазами, запечатлевая в памяти каждую черточку, шагнул вперед и… В воду плюхнулся уже гигантский осьминог, так и не услышав отчаянных девичьих рыданий…

Глава 31

Рыжая из-за отдаленных всполохов, полная раздумий и сомнений

Вик Броди ходил туда-сюда по кабинету, как пойманный в клетку дикий зверь. Клял на чем свет стоит и несправедливость Высших Сил, и собственную доверчивость. Как он мог иметь дело с этим пронырливым трактирщиком?! Вот же хитрый лис! Вернее, крыс! Обыграть его вздумал? Обмануть? Подлец! Ну каков подлец!

Старейшина остановился у шкафа, в котором располагался бар, достал бутылку красного вина. Да, нужно выпить, чтобы немного прийти в себя.

Плеснув в бокал бордовый напиток, Вик Броди устроился у камина и, смотря на пляску языков пламени, вновь и вновь прокручивал в голове подробности своей неудачи.

Старейшина явился в условленное место в оговоренный час и, дожидаясь своих сообщников, репетировал, как будет спасать Ассоль. Представлял, как выскочит из укрытия и закричит:

– Да как вы смеете, мерзавцы! Немедленно отпустите прекрасную барышню! – А потом набросится на Хина Меннерса и его приспешников с кулаками. Бить будет натурально! Ничего, потерпят! Им прилично заплачено!

Но, сделав пару кругов по разрушенному древнему собору, в котором должна была состояться встреча, – это место в Каперне пользовалось дурной славой, поэтому им бы никто не помешал, – Вик Броди понял, что такой план никуда не годится. Разве ему, поборнику справедливости и вершителю добра, надлежит прятаться? Нет-нет, явить себя следует громко и открыто. Благо он приехал сюда на паромобиле. Шофер лихо подрулит к развалинам, а он, Вик Броди, громко хлопнув дверью, из-за чего негодяи непременно вздрогнут и выпустят свою жертву, появится в проеме двери, словно темная тень надвигающегося на них возмездия! Они задрожат и попятятся! Будут молить о пощаде! Но он будет суров и беспощаден! Ассоль непременно бросится к нему, сама раскроет объятия и признает, как была глупа. И, конечно же, подарит ему поцелуй. Девушки же всегда дарят спасителям поцелуи!

Размышляя таким образом, Вик Броди довольно улыбался, сообразив, что только так ему и следует действовать. Едва ли не напевая, он спустился с пригорка, на котором и стоял когда-то собор Высших Сил, где за небольшой рощицей из тополей и акаций его ждал шофер. Тот стоял, привалившись к капоту и сложив руки на груди. А усы его сегодня топорщились как-то особенно важно.

– Друг мой, – ошарашил своего подчиненного старейшина, – нам нужно переместиться поближе, чтобы не пропустить их. Отсюда почти не видно дороги.

– Да вы, поди, утомились, господин Броди, – ответствовал ему шофер, пришедший в благодушное настроение из-за ласкового к нему обращения, – садитесь в машину, передохните, а я покараулю. Ваша экономка положила нам с собой сыр, хлеб, холодное мясо и вино. Перекусите и вздремните малек, а я, ежели их увижу, тотчас же вас разбужу.

При словах о еде Вик Броди почувствовал, что и впрямь проголодался, да и отдохнуть не мешало – накануне он проворочался всю ночь, так и не сомкнув глаз от волнения.

Шофер ушел караулить, а старейшина воздал должное еде и питью, а потом, сыто рыгнув, откинулся в кресле и закрыл глаза. Сон пришел моментально и был сладостен. Он видел себя уже совсем седым, на террасе белокаменного палаццо где-нибудь на берегу теплого моря. Царило лето, сад полнился цветами, на все голоса щебетали птицы. Перед ним, громко смеясь, бегали мальчик и девочка в матросских костюмчиках и ловили бабочек белыми сачками. Поодаль сидела Ассоль, округлившаяся и раздобревшая, и, улыбаясь, вязала бесконечный полосатый шарф. Сон был так реален и так умилительно прекрасен, что Вик Броди сам поверил в него. Поэтому и отмахнулся сперва, когда шофер тронул его за плечо.

– Господин Броди, домой бы, – проговорил он над ухом, усиленно тормоша своего начальника, – смеркается уже, холодает.

– Как смеркается? – пробормотал Вик Броди, мгновенно просыпаясь. – Не может быть?! А как же Хин Меннерс? И Ассоль?

– Не явились. – Усач виновато развел руками: – Ждал-ждал, несколько раз даже в собор наведался. Никого так и не было…

И вот тут почтенного мужа накрыло осознанием. Его, старейшину Каперны, развели на мякине, как какого-то неопытного юнца!

Выругавшись, он велел немедленно ехать домой. И теперь, оказавшись у себя, не пошел спать, а тоскливо размышлял в своем кабинете, что же делать? Вкус поражения был горек, и Вику Броди очень не нравилось его ощущать.

Он отправил человека разузнать, как там Хин Меннерс? Небось уже сбежал с его деньгами.

Незнакомец появился перед ним внезапно, заставив вздрогнуть. Казалось, он поднялся из тени, которую отбрасывало в неровном свете камина тело самого Броди.

– Кто вы? – Старейшина поднялся из кресла, обошел его и спрятался за спинкой, отгораживаясь от странного визитера.

– Мое имя вам ничего не скажет, – ответил тот и скинул капюшон, скрывавший его лицо.

И тогда Вик Броди испугался повторно – на него уставились пустые, почти белые глаза. Бр-р… Что за мерзость?

– Что вам нужно? – стараясь, чтобы голос не сильно дрожал, и изо всех сил сохраняя достоинство, проговорил он.

– Обсудить с вами один насущный вопрос, касающийся одной юной особы, – сказал незнакомец и уселся в другое кресло без приглашения. – Садитесь же, – радушно пригласил он хозяина дома, – нам о многом нужно поговорить.

Вик Броди фыркнул, покосился на незваного гостя и бочком-бочком добрался до другого кресла. Усевшись, почувствовал себя увереннее, задрал нос и важно проговорил:

– С чего вы решили, что я стану вас слушать? Вы явились без приглашения, не желаете назвать себя, но я должен с вами общаться?

– Да, – не меняясь в лице и не добавляя в голос ни единой эмоции, констатировал его гость, – мне есть что сказать об интересующих вас… персонажах. – На последних словах он подался вперед и почти вытолкнул их старейшине в лицо.

– Ой ли! – не сдавался тот. – Сомневаюсь, что вам что-то известно.

– Тем не менее мне известно, что Хин Меннерс увез девушку в другую сторону, что явился спаситель и вырвал ее из лап подонков, желавших надругаться над невинностью. И то были не вы. А значит, благодарна она будет другому.

Вик Броди сжал кулаки:

– Ну, Хин Меннерс! Ну, гадина подколодная! Ты у меня еще попляшешь!

Беловолосый незнакомец хмыкнул:

– Боюсь, вы уже не сможете осуществить свое справедливое возмездие. – Он взглянул на огромные напольные часы, что пристроились между шкафами в кабинете старейшины, и добавил: – Примерно через четверть часа, а то и раньше, вам доложат о том, что Хин Меннерс и его жена Милдред погибли. Хина разорвет на части. А Милдред… Вы знаете, что случается с женщиной, когда она встречает гуингара?

Вик Броди вздрогнул:

– В общих чертах. – И уточнил: – Наслышан, но лично ни разу не видел.

– Оно и к лучшему, – отозвался незнакомец. – То еще зрелище, скажу я вам. Так вот, вся семья трактирщиков сгинет через несколько минут. Вам не о чем беспокоиться – эти получат свое. Мысли ваши должны быть не о них.

– А о ком же? – Почтенного господина Броди начинал не на шутку нервировать странный гость с безжизненными глазами.

– О той, из-за кого вся каша и заварилась, – подсказал незнакомец.

И тут старейшину осенило! Да, верно, во всем ведь виновата Ассоль! Если бы она сразу согласилась, ему бы не пришлось связываться с такими пройдохами, как Хин Меннерс, мир праху его.

– И вы знаете, как ей отомстить? – с надеждой спросил он, а затем встал, взял второй бокал, налил гостю вина и поставил перед ним, чтобы, так сказать, простимулировать.

– Судьба тоже приготовила для нее сюрприз в лице моей милой зверюшки, – расплылся в самодовольной ухмылке беловолосый.

– Зве… рюшки? – повторил Вик Броди, не до конца понимая, о чем именно речь.

– Да, есть у меня один малыш, который наказывает зарвавшихся девиц. И Ассоль у нас с ним на особом счету.

– Эта девчонка и вам успела досадить? – почти радостно спросил старейшина.

– Еще как, – отозвался собеседник, – так что мы с вами в одной лодке.

– И куда нам ее направлять? – подхватил игру Вик Броди.

– Никуда, – развел руками незнакомец, – пока просто довериться течению, оно само вынесет в нужное русло. Что у вас там по плану для отвлечения внимания жителей?

– Танцевальный вечер, – вспомнил старейшина, – на площади перед ратушей.

– Отлично! – Незнакомец коварно ухмыльнулся, а белесые глаза его сверкнули хищно и опасно. – Вот и сходите, потанцуйте как следует. Не подавайте виду. Нам нужно отвлечь «серых осьминогов», особенно главного. Он посмел вторгнуться в мои владения, и я ему такой дерзости не спущу. Так что у каждого из нас есть свой объект, и, объединив усилия, мы сможем победить.

– А если не выгорит? – Обжегшись на молоке, старейшина теперь и на воду дул.

– Тогда задействуете план «Б» – зажжете Большой Огонь. Тут Хин Меннерс был прав.

На сей раз Вик Броди испугался сильнее прежнего, даже заоглядывался, ища, куда бы спрятаться…

– Откуда, – произнес он наконец, – вы знаете? Мы же обсуждали Большой Огонь наедине? Или… Меннерс-младший не держал язык за зубами?

– Держал, и еще как, – все с той же мерзкой ухмылочкой проговорил его гость, – только вот… у меня в Каперне повсюду уши. Так что я знаю не только о вашем с трактирщиком разговоре, а гораздо, – он поднял палец вверх, – гораздо больше.

Вик Броди сжался в комок, поняв, что деваться ему все равно некуда, а беловолосый продолжал вещать:

– Если после встречи с моим зверьком Ассоль останется жива, вы обвините ее в колдовстве, скажете, что именно она приманила гуингара, и возведете ее на костер. Пусть, сгорая, видит море и что на нем нет ни одного алого паруса. Пусть узнает, как больно обжигают пустые мечты!

Слова незнакомца были одновременно жуткими и восхитительными, и Вик Броди невольно проникся к нему уважением. Тот, кто так безжалостно может планировать жесткую расправу над невинной девушкой, по-настоящему, пугающе, силен. А старейшина давно выучил простую истину: с сильными мира сего лучше держаться почтительно и не перечить им.

Незнакомец исчез, как исчезает утром ночное наваждение или кошмарный сон, но вздохнуть с облегчением не получалось – что-то тяжелое и мрачное довлело теперь над почтенным старостой Каперны…

Следующие дни он провел как в бреду, не понимая, что именно происходит и как ему самому следует поступить, чтобы спастись… Беловолосый отныне не оставлял его в покое, как дьявол не отходит от грешника, ожидая, когда тот преставится, чтобы наконец забрать себе его душу… Регулярно являлся, распивал вино и толкал на каждый следующий шаг.

Вот и ныне он явился с одной лишь фразой:

– Пора.

И старейшина понял, о чем речь: зверюшка беловолосого не справилась. Только вот ему самому идея развести Большой Огонь и сжечь ведьму почему-то уже не казалась такой уж привлекательной.

Вяло отдав распоряжения констеблю собирать людей для поимки злой колдуньи, навлекшей беду на Каперну, он тяжко вздохнул и вышел из ратуши, чтобы возглавить отряд.

И когда они уже приближались к катакомбам, четко понял: он проиграл. Притом без шансов отыграться. На сей раз проигрыш горчил втрое сильнее.

Глава 32

Алая, с занимающимся огнем…

Ассоль так и осталась рыдать на берегу пещерного озера. Она чувствовала себя глубоко несчастной – только обрела любовь и тут же потеряла. Нужно же быть такой дурой! Не разглядеть, не заметить свою судьбу, отвергнуть свое предначертание! Кто знает, может быть, сейчас они с Грэем уже бы уплывали к чудесному острову, покрытому цветущими абрикосами? Глупая, глупая Ассоль. Ты еще много раз пожалеешь о том, что сама, своими руками оттолкнула счастье.

Перед ней вновь и вновь всплывала сцена их прощания: признание Грэя, его теплый взгляд и обволакивающий нежностью голос. Несмотря на огромные страдания, которые ему пришлось терпеть, он не позволил ей напрягаться и тащить себя… Заботился до последнего!

От этих мыслей отчаяние становилось только глубже, разъедало сердце, как ржавчина старый якорь, и тот худел, истончался и больше не мог удерживать корабль у пристани. Вот и она как тот неприкаянный корабль. И нет для нее причала, не держит больше проржавевший якорь, и никто не зажжет для нее маяк. Так и блуждать ей теперь среди житейских штормов и бурь.

И Ассоль заплакала еще горше, еще безудержнее, и не было никого несчастнее в целом свете. Но слезы пролились и ушли, а она застыла, замерзла в своем одиночестве. Овдовевшая, даже не успев стать женой. Реальность, прежде расцвеченная яркими красками, посерела и выцвела в одночасье. Все утратило смысл.

Ассоль просто сидела на берегу и смотрела на темную воду, навсегда поглотившую того, кто сказал ей самые заветные слова… Она не услышала голосов, хотя в пещеру ввалилась целая толпа с факелами и оружием. Очнулась, лишь когда чьи-то грубые руки бесцеремонно дернули ее вверх и скрутили тонкие запястья суровой веревкой.

Но апатия настолько поглотила ее, что не было ни боли, ни страха. Они словно канули туда, в холодную черную бездну, вслед за единственным мужчиной ее жизни, за тем, кого она потеряла навсегда.

Лишь один человек привлек ее внимание – старый библиотекарь Эгль. Зачем он здесь? Суетится, заискивает перед этими людьми, беспрестанно твердит:

– Это недоразумение! Моя девочка не могла!..

Он даже попытался неловко и безуспешно отбить девушку у стражников, которые тащили безразличную заплаканную Ассоль к выходу из пещеры.

– Наговор! – не унимался Эгль. – Сами сходите на маяк! Лонгрен живее всех живых.

Словно в подтверждение его слов из-за ближайшего валуна выпрыгнул, ревя, как взбешенный океан, старый моряк с огромным гарпуном наперевес. Для человека, который долгое время пролежал без движения, он был поразительно силен и бодр.

– Немедленно отпустите мою дочь, иначе придется иметь дело со мной! – заорал он так грозно и так недвусмысленно размахивал гарпуном, что бравые стражники попятились, ослабили хватку и девушка безвольной тряпичной куклой упала на прибрежный песок.

– Отец… – глухо сорвалось с пересохших губ, всю влагу она выплакала. Запоздалая радость тронула сердце: жив! здоров! проснулся! Но… пронеслась ярким метеором и тут же погасла, не пробилась через ледяную корку, окутавшую ее сердце, не разогнала тьму в душе.

Лонгрен тотчас же бросился к дочери, упал рядом на колени, сгреб в охапку и стал баюкать, как в детстве, заверяя, что все будет хорошо.

Но она упрямо мотала головой и отвечала по-взрослому, серьезно и холодно:

– Не будет! Да и не надо мне хорошо… Без него ничего не надо. – На последних словах все-таки всхлипнула, потому что перед глазами вновь всплыл образ умирающего, израненного Грэя, который улыбался ей. Вот эта картинка пробила ледяную броню, и Ассоль завыла – раненно, отчаянно, безутешно.

– Как же долго я спал, – пенял себе Лонгрен, – моя девочка успела вырасти и разбить свое сердце…

Он с отчаянной нежностью прижимал к себе дочь, утешая, как маленькую, и шептал ей на ушко:

– Я тебя спасу. Никому не отдам. Скоро Мэри придет за нами, и мы будем жить втроем, как раньше…

Но даже упоминание о маме, раньше бы наполнившее ее ликованием, не тронуло Ассоль. Ее нынешнее горе было таким огромным, что никакое больше чувство не вмещалось в ее сердце. И она изо всех сил вырывалась из объятий Лонгрена.

– Папа… пусти… хочу умереть… не спасай… больше не надо спасений, – бормотала, заходилась в рыданиях, размазывала по лицу злые слезы и отталкивала прежде самого дорогого ей человека…

Но Лонгрен не отпускал, а стражники толпились вокруг, наставляя на отца и дочь оружие. Им и дела не было до развернувшейся трагедии. Эти двое заслужили! Отец – вор, дочь – ведьма. Кто же станет таких жалеть?

Лишь Эгль пытался закрыть отца и дочь своим тощим телом. Он вытягивал руки вперед – то ли предупреждая, то ли защищаясь, и по-прежнему стоял на своем.

– Ассоль не могла! Она не виновата! Оставьте ее в покое!

Только кто бы услышал старого чудака?

Толпа, разгоряченная и полная суеверного страха, напирала. Доносились выкрики:

– Да у них вся семейка колдунов! Вспомните Мэри! Это ведь она погубила Меннерса-старшего! Да и стольких добропорядочных дам сбила с пути истинного своими бесовскими нарядами!

– Сжечь их!

– Убить!

– Смерть колдунам!

И казалось, будто невидимый соглядатай, наблюдавший сейчас за происходящим, самодовольно смеется… Сквозь крики капернцев словно пробивался этот ликующий, холодящий душу потусторонний смех…

Тут подоспел старейшина. Пыхтя и отфыркиваясь, Вик Броди добрался-таки к месту и завопил на стражников:

– Чего стали, увальни?! Вяжите и старика, и этого полоумного библиотекаря! Давно пора очистить Каперну от всякого сброда!

И народ поддержал его возгласами:

– Правильно старейшина говорит. Очистим Каперну от сброда!

– И библиотеку тоже надо сжечь. От книг один вред!

– Избавим наших детей от вредных мечтателей!

Жители Каперны вместе со стражниками двинулись было к отцу и дочери, но Лонгрен поднялся им навстречу, неприступный, как скала, опасный, как рифы, смертоносный, как девятый вал.

– Только троньте! – прорычал, как охваченный бурей океан. – Ну, кто смелый?

И все замерли, хотя он стоял один против толпы. Они боялись его, а не он их. Но схватка не состоялась – Эгль подскочил к старому моряку, обхватил того за шею и утащил куда-то в зеленоватое марево.

Ассоль осталась один на один с разъяренным старейшиной и его приспешниками. Она не сопротивлялась, когда ее сковывали цепями. Шла покорно, понуро свесив голову и не реагируя на тычки конвоиров, подгонявших ее.

Апатия снова охватила ее. Казалось, что гуингар и впрямь добрался до нее, оставив лишь безжизненную оболочку с пустыми глазами.

В Каперне Ассоль привели на площадь перед ратушей, где должен был состояться справедливый народный суд, так говорили все вокруг. Здесь ее уже ждала грубо сколоченная деревянная клетка, туда и посадили Ассоль, как зверька.

– Ну что, малахольная, – потешались над ней жители, – дождалась своих алых парусов?! Много принцев наловила?!

Но их противный смех отскакивал от нее, как горох от стены. Насмешки больше не обижали ее.

Вскоре капернцам надоело дразнить безучастную девушку, и они оставили это занятие, тем более что на ступенях ратуши появились глашатаи и громко протрубили общий сбор.

Затем к народу вышел и сам старейшина. Вик Броди сейчас настолько преисполнился собственной важности, что непонятно было, как еще не лопнул. Вскинув вверх руку, призывая тем самым всех замолчать, он громогласно заявил:

– Завтра утром в Каперне вспыхнет Большой Огонь. Вы ведь знаете, что в нашей стране его нельзя разводить просто так, только в связи с особыми обстоятельствами. Именно такие и случились в Каперне! Оказывается, среди нас уже много лет скрывалась самая страшная ведьма всех времен и народов. Но сегодня она показала свое истинное лицо. А завтра справедливое возмездие настигнет эту приспешницу дьявола.

И капернцы поддержали его.

– Сжечь ведьму! – кричали они.

– Зажечь Большой Огонь!

– Пусть сгорит дотла!

Вик Броди завершил свою речь словами:

– Идите и скажите всем и в Лиссе, и дальше, что завтра мы избавим наше королевство от зла. Пусть все соберутся, чтобы вместе с нами торжествовать победу света над тьмой.

Договорив, он важно удалился, а люди, взбудораженные новостями, расходились прочь. До Ассоль долетали обрывки их бурных обсуждений: «ведьма», «сгореть», «нечисть»…

Ассоль не спорила с ними: ведьма так ведьма, сгореть так сгореть. Какая теперь разница?

Девушка улеглась на грязную соломенную подстилку и смотрела на звезды. Они упорно складывались не в созвездия, а в одно-единственное имя – Грэй.

И она думала: «Будь ты жив, я бы написала тебе послание звездами, и ты бы обязательно прочел его и примчался за мной. Но тебя нет, так зачем мне теперь звезды. Как они смеют блистать и сверкать так ярко в мире, где нет тебя?»

Она разлюбила звезды. Закрыла глаза, чтобы не видеть их. Она вспомнила отца – вот защитник и подлинный герой! Душу наполнило тепло. И Эгль. Правильно, что увел именно Лонгрена, а не ее. Она бы очень разозлилась на учителя, будь все иначе. И сейчас Ассоль, как ни странно, была благодарна родным, что никто из них не пытался ее спасти, вытащить из этой клетки.

Утром она умрет и там, по ту сторону жизни, встретит его, чтобы уже никогда не расставаться. Размышляя так, она уснула почти счастливой.

Разбудили ее рабочие и холодный утренний туман. Мрачные типы деловито устанавливали посреди площади большой столб и раскладывали вокруг хворост, щедро поливая тот керосином, чтобы горело ярко и уж наверняка.

Керосином плеснули и на нее.

И тогда Ассоль стало страшно – смерть в огне тяжела и мучительна. Ей будет очень больно. Она подтянула колени к груди, обняла их, спрятала лицо и тихо заплакала. Нужно выплакать все сейчас, перебояться, пережалеть себя, чтобы потом не развлекать публику видом своего отчаяния.

Поднималось солнце, площадь наполнялась людьми, столб, словно перст правосудия, указывал в посеревшее небо.

Клетку открыли, Ассоль вывели под улюлюканье толпы, привязали к столбу лицом к морю, на которое она так любила смотреть, ожидая свой корабль. И когда палачи расступились, взору девушки предстала просто восхитительная картина – по солнечной дорожке, сверкающей, будто усыпанной бриллиантами, протянувшейся от порта до самого горизонта, бежал корабль. Его паруса были алее зори и лепестков роз.

Ассоль счастливо рассмеялась, и собравшихся напугал ее смех: совсем девица умом тронулась, нужно скорее приговор вершить, так все стали гомонить вокруг. А потом кто-то крикнул:

– Смотрите! – И указал в сторону моря.

И все замерли, завороженные прекрасным и торжественным зрелищем – величественный галиот мчался в бухту Каперны. Солнце уже давно заняло свое место в зените, а алый шелк парусов удивительного корабля не менял свой оттенок ни на йоту. Алый, как кровь, алый, как полное любви сердце, алый, как губы возлюбленной. Настоящий, не призрачный, не дразнивший больше иллюзией.

Вся Каперна ринулась в порт встречать это чудо. А солнце меж тем разгоралось все ярче и буквально льнуло к лоснящимся от керосина веткам. Раз лизнуло, два, и хворост занялся, а потом и вовсе вспыхнул. Раздался душераздирающий девичий крик.

Глава 33

Серая

Холод сковывал, лишал возможности дышать, наполнял конечности тяжестью… Умирать больно в любом теле, в каждом обличье. Так уж сложилось, все живое испытывает боль и нуждается в воздухе. Когда последнего стало не хватать слишком сильно, он забился в последней попытке всплыть – туда, где вода золотилась от солнца…

Но едва поднимался, как его вновь заставляли погружаться под воду…

Вынырнув в очередной раз, он прокричал:

– Мама…

– Я тебе не мать! – истерически ответила женщина, стоявшая на берегу огромного бассейна и багром отталкивавшая от бортов мальчика, который пытался выплыть… – Такая тварь не может быть моим сыном! – В ее больших голубых глазах плескался неподдельный ужас, а на тонкой белоснежной шее все еще красовалась полоса шрама от его захвата…

В первое свое обращение он едва не убил ее, но он научился контролировать свою силу, поскольку урок оказался слишком болезненным. Мать с младенчества была его божеством – самая красивая, самая добрая, самая любящая… У них было полное единение. Она всегда была рядом, сколько он себя помнил… Но тогда, во время первого своего превращения, он чуть не убил ее… Потом уже, лежа на подстилке в темнице, мальчик напряженно вслушивался в звон дворцового колокола, чтобы не пропустить панихиду по королеве… Лилиан Ангелонской… Слушать колокол – это было все, что ему оставалось. Сколько он ни умолял стражников сказать ему, каково состояние королевы, те не проронили и слова.

А потом, когда его все-таки привели к ней, больного, истощенного, измученного отчаянием, Лилиан Ангелонская добила его тем, что шарахнулась в сторону, забилась у себя на кровати, задернула полог и бормотала:

– Уходи-уходи-уходи…

А он стоял на коленях и хрипло шептал:

– Мама, мамочка, пожалуйста… Я больше никогда… Мамуля…

И вот тогда она и обожгла его своими словами:

– Я тебе не мать. Головоногий моллюск не может быть моим Артуром.

Вот и теперь, хоть он и сумел подчинить процесс превращения, она по-прежнему ненавидела его, боялась и отгоняла…

Позже, намного позже, они оба научатся с этим жить: он – затолкав поглубже неизбывное чувство вины, она – жгучую ненависть и страх. Члены королевской семьи должны быть примером для подданных. И во время выходов они и впрямь изображали любящую и заботливую семью. Просто никто не знал, сколько скелетов прячется в дорогих, инкрустированных золотом шкафах правящей семьи Ангелонии…

– Мама… – Он с трудом приподнял руку и потянулся за призрачным, исчезающим образом очень красивой белокурой женщины. – Мама… – Она исчезла, а его поглотила тьма…

Когда Грэй открыл глаза в следующий раз, то над головой качнулся потолок… Зажмурился, потом посмотрел еще раз – теперь тот и вовсе ходил ходуном. Лучше было смотреть куда-нибудь в сторону, так меньше мутило… А во рту – сухо и горько.

Он приподнялся на локтях и огляделся… В целом для ада – ну не в рай же он попал, в конце концов? – весьма неплохо. Даже койка под ним похожа на ту, что была в его капитанской каюте. Да и в целом вся обстановка знакомая – простая, но добротная. Неплохой выходил ад, даже не лишенный комфорта. Впору радоваться.

– Очухался?.. – У первого же черта, склонившегося над ним, оказалась знакомая физиономия…

Циммер? А он-то здесь какими судьбами?

Грэй неопределенно мотнул головой. Мозг тут же прошило болью, затошнило. Лицо черта Циммера приняло взволнованное и обеспокоенное выражение:

– Совсем тяжко, болезный… – с искренним сочувствием проговорил обитатель ада и потянулся, чтобы поправить подушку.

Грэй дернулся, отпрянул и оттолкнул чересчур сентиментальную нечисть. Нет-нет, пока он в сознании, не позволит тварям из преисподней касаться себя…

Но черт Циммер, понаблюдав за его действиями, насмешливо фыркнул:

– Ну надо же, какой неблагодарный! К нему со всей душой, а он!

Грэй прокашлялся, кашель вышел сухой и царапающий, кое-как разлепил губы и выдал:

– Какого дьявола здесь происходит?

Циммер присел рядом, взял руку, пощупал пульс, тронул лоб и лишь потом ответил:

– То, что я, кажется, зря тебя вытащил, бессовестный ты моллюск!

Вытащил? Откуда? От райских ворот оттащил, что ли? Яснее от возмущенных возгласов черта не становилось, а безуспешные попытки понять, что к чему, лишь вызывали мигрень.

– Где я? – на всякий случай робко уточнил Грэй.

Все-таки адских тварей лучше не дразнить. Особенно когда он настолько слаб и бессилен. Вот оклемается чуть-чуть, окрепнет и устроит им тут райскую жизнь. Запляшут и закрутятся волчком. Нынче же сыграет вежливого интеллигента. Эта маска всегда подходила ему больше других.

– На «Секрете». А ты где собирался быть?..

Грэй проговорил с сомнением:

– А разве не в преисподней, где мне самое место?

Циммер рассмеялся и развел руками:

– Ну, извини, друг. Испортил тебе удовольствие. Оставил здесь. Не стоило? – сказал маг, ехидно прищурившись.

Неужели и впрямь все так? Оглянулся еще раз для пущей уверенности – да, все знакомое. Каждую деталь в этой каюте выбирал и приобретал он сам. Помнит историю каждой вещи.

Вот же черт! Надо было так глупо проколоться?! Грэя обдало жаркой волной стыда, смешанного с благодарностью. Он схватил друга за руку, с жаром затряс.

– Спасибо, – просто сказал Грэй, чувствуя, как щеки начинают гореть, и радуясь полумраку каюты и тому, что кожу покрывает бронзовый загар. – Я не заслужил…

– А вот это уже мне решать, как врачу. – Циммера, похоже, смутила столь горячая благодарность, поэтому он добавил в голос деловитой ворчливости.

Циммер поднялся, накапал в кружку мерцающей жидкости, протянул Грэю, приказав:

– Пей!

Грэй послушно осушил до дна, передал кружку другу и спросил:

– Как вы меня нашли? – Собственно, спасение все еще не укладывалось в голове. О том, как именно он умер, не хотелось и вспоминать. Скорее всего, Ассоль увидела его в самом отвратительном обличье. Впрочем, она видела и до… Во время боя с гуингаром в пещере… Нет-нет, обо всем этом лучше не думать пока, а то точно сойдет с ума от страха и отчаяния. За роем тревожных мыслей и гулким стуком сердца Грэй чуть не пропустил ответ Циммера.

– Твой корабль… – произнес маг, который возился со склянками и порошками, стоявшими на небольшом столике рядом с койкой, – он будто взбесился. Рвался с якоря, пришлось отпустить… Тогда он и понесся… Сам! Никто им не управлял! Да и вряд ли кто-то смог бы. Твой корабль такой же чокнутый, как и его капитан. Мы из-за него чуть на рифы не налетели и вдребезги не разбились. Будь он животное, сказал бы, что он бежал, не разбирая дороги. А потом мы увидели осьминога… Ну, выловили, затащили…

Грэй улыбнулся, коснулся ладонью стены, благодарно погладил корабельное нутро. Почудилось, что «Секрет» отозвался легкой счастливой дрожью, как преданный пес, которого хозяин ласково потрепал за ухом.

– Спасибо, дружище, – сказал тихо и искренне, внутри счастливо защемило от такой глубокой привязанности. – И, – переключился на Циммера, – когда это я садился на рифы?

Оба дружно рассмеялись. Однако их веселье нарушил гомон, доносящийся с палубы.

Циммер недовольно проворчал:

– Пойду разузнаю, что там за шум? Может, пока ты тут валяешься, команда взбунтовалась. Кому нужен капитан-лежебока?!

Грэй улыбнулся, на сей раз тепло и довольно. Циммер умел его подбодрить. Подмигнув, маг исчез за дверью каюты, а Грэй обеспокоенно завозился. В душу прокралось дурное предчувствие… и не обмануло.

Циммер вернулся странным и взволнованным:

– Там настоящее светопреставление! – заявил он, опускаясь на стул возле койки Грэя.

– Не томи уже, рассказывай… – поторопил «серый осьминог», устраиваясь поудобнее и готовясь слушать.

– Да, собственно, рассказывать нечего. Просто целая флотилия плывет в Каперну.

– Любопытно… И что же такое могло их привлечь? Каперна – не самое веселое место.

Циммер махнул рукой:

– Глупости… чушь…

– И все-таки… – Грэй вопросительно приподнял бровь.

– Большой Огонь, – неохотно выдал Циммер, – древнее и не очень умное суеверие.

Грэй напрягся. Даже его отец, король Ангелонии, лично выступал против этого мерзкого рудимента. Нужен был крайне серьезный повод для того, чтобы развести подобный костер.

– И по какому поводу решили огонек зажечь? – поинтересовался он вкрадчиво.

– Говорят, собираются сжечь ведьму…

Грэй подскочил, как ужаленный, наплевав на свое плохое самочувствие, потому что его озарила ужасная догадка.

– Мне нужно на палубу… – сказал он, вцепившись в изголовье кровати, – хочу… видеть… сам…

– Исключено! – поднялся ему навстречу грозный Циммер. – У тебя строгий постельный режим.

– Плевать… отведи…

Циммер знал, что спорить с Грэем бесполезно. Поэтому сделал то, что мог, – подставил плечо и помог другу выбраться на палубу.

Грэй замер, пораженный зрелищем. Боты, лодочки, ялики, полные веселых, нарядно одетых людей, проплывали мимо «Секрета».

Капитан окликнул ближайшее суденышко, и его пассажиры, перебивая друг друга, взахлеб объяснили: мол-де, в Каперне завелась ведьма. Она накликала на поселок большую беду, из-за нее погибло много славных людей.

– А прикидывалась, говорят, невинной овечкой! – возмутился рулевой, махнув рукой в сторону видневшегося маяка: – За маяком тамошним присматривала… Сказывают, она собственного отца опоила чем-то, что бедняга уснул и только недавно пробудился… А сама, – мужчина перешел на торжественный шепот, – с морским дьяволом путалась. Одно слово, ведьма!

Женщины, бывшие с ним в лодке, заахали и замахали на него руками, словно отгоняя нечистого. Грэй же на месте подпрыгнул, когда наконец дошло, о ком речь.

Ассоль! Он все-таки погубил ее. Умирать вздумал, а последствия не просчитал.

Схватившись за борт, чтобы не упасть, он повернулся к Циммеру и сказал тоном, не терпящим возражений:

– Мне нужно самое мощное зелье из всех, что у тебя есть. Мы немедленно отплываем в Каперну, и я должен быть во всеоружии.

– А больше тебе ничего не надо? – съехидничал Циммер, делая вид, что записывает распоряжения в невидимый блокнот.

– Надо. Алые паруса. Сможешь? Только учти – цвет надо именно алый. Чистый, яркий. Самый алый, какой ты только можешь себе представить. И непременно шелк! Самого высокого качества!

– Грэй, яд гуингара сказался на твоих умственных способностях? – с притворной заботой поинтересовался Циммер. – Тебе следует лежать в постели, ровно, как линия на листе. Я и так сделал почти невозможное – отбил тебя у старухи с косой.

– Значит, сделай совсем невозможное. Я прошу немного – всего-то несколько часов. Завтра до рассвета. А потом я снова твой пациент.

– А потом ты труп.

– Это мы еще посмотрим, – упрямо заявил Грэй, выпрямляясь и гордо вскидывая голову.

Однако добраться до каюты гордец сам не смог.

Пока Циммер колдовал над зельем, Грэй так быстро, насколько позволяли силы, облачился в форму главы «серых осьминогов».

Вскоре зелье было готово и удалось на славу: лишь пригубив его, Грэй почувствовал небывалый прилив сил.

Не беда, что Циммер недовольно ворчал и грозил тем, что Грэю такой эксперимент дорого обойдется. Тот знал, что теперь задуманное получится.

И когда «Секрет», приосанившись, наполнил алые паруса ветром, Грэй встал к штурвалу и направил свой корабль в Каперну.

В этот раз он не собирался таиться.

Глава 34

Алая

Ассоль тоже смотрела на чудесный корабль, который под алыми парусами заходил в порт. Смотрела и не верила. Она так долго ждала, так упрямо надеялась, так беззаветно верила, что теперь не осталось сил даже на скупую радость. Зачем он теперь, когда того единственного, кто ей так нужен, больше нет?

Мечты лгут, отныне Ассоль это знала точно.

И было не больно, уже почти не больно. Только смешно и немного грустно. Равнодушно взирала она на игру солнечных бликов в лужицах керосина, которым был облит хворост под ней и ее одежды.

Сейчас она вспыхнет, сгорит, разлетится пеплом над морем, как и ее сладкая, больше похожая на сказку, греза. Правы были жители Каперны, когда смеялись над ней! Это все ее зря-мечтательность. Нынче же остается лишь пожинать плоды.

Однако, когда солнце, заигравшись, все-таки лизнуло керосиновые капли и огонь занялся, страх пришел. Весь ужас и отчаяние, все горе от сгоревшей мечты Ассоль вложила в свой крик. Он перекрыл гомон толпы, собравшейся в порту, и, казалось, долетел до прекрасного трехмачтового галиота, что, сверкая парусами, входил сейчас в акваторию Каперны. Потому что как еще объяснить, что тотчас же хлынул дождь. С безупречно чистого, безоблачного неба. Вода вступила в битву с огнем, и тот, шипя и фыркая, сдался.

Тогда и прогрохотал голос:

– Да как вы посмели вершить суд без мага-хранителя?!

Зависший над площадью мужчина был разгневан и напоминал громовержца.

Раньше Ассоль лишь слышала о маге-хранителе, но ей никогда не доводилось видеть его. Сейчас же она испытала истинное восхищение мощью его магии. Хотя, встреть такого человека на улице – пухловатого, уже лысеющего, с добрым круглым лицом, – она никогда бы не предположила в нем такую силу. Эти странные, лихорадочные мысли одолевали Ассоль, пока она, все еще связанная, наблюдала за магом-хранителем.

А он продолжал громогласно вещать:

– Данной мне властью требую немедленно отпустить эту женщину до тех пор, пока не будет проведено беспристрастное расследование.

Лица старейшины и констеблей вытянулись, по толпе побежали шепотки: «А ведь верно! И вправду сначала должен пройти суд… Какое варварство!» Причем возмущались в первую очередь те, кто еще недавно кричал «На костер ведьму!» и вовсе не настаивал на суде. Сейчас все вдруг заразились добропорядочностью.

Увлекшись своим праведным гневом, капернцы и не заметили появления на сцене еще одного действующего лица. А тем временем вперед вышел высокий мужчина. За его спиной реял черный плащ, а на правом плече хищно поблескивала эмблема «серого осьминога».

Толпа притихла и даже, кажется, не осмеливалась дышать.

Старейшина немедленно засуетился: в отличие от других, он моментально узнал нового фигуранта. Поэтому, торопливо промокнув шелковым платком мгновенно вспотевший лоб, строго велел отвязать Ассоль. Даже погрозил кому-то за произвол, хотя сам же и был его зачинщиком.

Освобожденная девушка упала бы к ногам нежданного спасителя, если бы тот не подхватил ее.

Нежно сжав ладошку девушки, мужчина в черном проговорил так громко, что все собравшиеся ясно услышали его слова:

– Я, Артур Грэй, старший принц Ангелонии, глава подразделения «Серые осьминоги», капитан галиота «Секрет», прошу тебя, Ассоль Лонгрен, сделать меня счастливейшим из смертных и стать моей женой. – И в глазах его при этом сияла чистая любовь.

Ассоль задохнулась от счастья.

Только что похоронившая и мечту, и суженого, она вновь обрела их и, казалось, обрела крылья. Счастье переполняло ее, рвалось, грозилось выплеснуться и затопить все вокруг. А в голове билась лишь одна мысль: «Пришел! Он все-таки пришел!»

Предначертанное сбывалось!

Прямо сейчас!

С ней!

Она могла только смотреть на возлюбленного, восхищаться им, а слов не было. Одними глазами, полными звезд, из которых складывалось его имя, она ответила:

– Да.

И Грэй подхватил ее на руки и закружил. Прямо на площади. На глазах у всей Каперны. Только сейчас никому и в голову не приходило насмехаться над ней.

Ведь в этом кружении счастья исчезло истерзанное красное платье, а явилось другое – белоснежное. И кипенно-белая тончайшая фата взметнулась по ветру. Долго еще потом будут рассказывать в Каперне, как хороша была Ассоль в свой самый главный день, когда капитан Грэй нес ее через весь поселок как высшую ценность к своему кораблю под алыми парусами.

Только Ассоль больше не было дела до людской молвы. В ее душе мурлыкал рыжий котенок, а в глазах плескалась чистая, бескрайняя, как океан, любовь. И она видела, как счастлив ее Грэй, делила это удивительное чувство с ним и смеялась. Серебристо и радостно.

Она точно знала, что не спит, что все это происходит с ней на самом деле. Вершится именно так, как много раз виделось в грезах. И точно знала: с ней по-другому бы и не произошло.

Было слегка стыдно, что она разуверилась в предсказанном, что позволила отчаянию наступить темной лапой на белоснежный пух ее мечты.

И в такие моменты она прятала раскрасневшееся личико в ладонях и тихо шептала:

– Простите меня… Простите все: и ты, бог, и ты, море, и ты, солнце, и ты, мой любимый… Теперь я всегда-всегда буду верить в лучшее.

Слушая ее невинный шепот, Грэй не мог не улыбаться. Он поймал свою путеводную звездочку и крепко держал в руках. Он, в отличие от милой нереиды, уже давно ни во что хорошее для себя не верил. Поэтому сейчас его душу переполняла благодарность.

«Спасибо, что верила за двоих», – мысленно говорил он и обещал себе однажды сказать это вслух своей Ассоль.

На палубе галиота обнаружились и Эгль с Лонгреном. Последний немного поворчал, что, мол, послало же провидение такого зятя, но, видя, как сияет дочь, и получив тычок в бок от старого друга-библиотекаря, смирился и благословил молодых.

Циммер же, перестав грохотать и метать молнии, тоже прибыл на «Секрет» и, воспользовавшись правом мага-хранителя соединять судьбы, обвенчал влюбленных.

Свадьба получилась веселой и шумной.

Вся Каперна и прибывшие с разных концов гости ликовали и праздновали вместе с экипажем «Секрета».

И лишь Ассоль с Грэем молчали. Им не нужны были слова, они читали звездные послания в глазах друг друга, держались за руки и будто парили над всей этой суетой.

Когда закат лизнул пламенеющим языком окоем воды, муж подхватил Ассоль на руки – муж! Ей хотелось бесконечно повторять это короткое, но такое емкое слово, привыкая к его звучанию! – и отнес в свою каюту.

Их ложе устилали лепестки роз, а с балдахина свешивались цветочные гирлянды.

Ассоль утонула в чудесных ароматах, в нежности и страсти Грэя. Когда их губы впервые слились в горячем, лишающем рассудка поцелуе, Ассоль показалось, что она сейчас взорвется от переполнявших ее эмоций и разлетится на золотистые искры. Но Грэй удержал ее. И она ответила ему. Они повторяли поцелуй вновь и вновь, то давая волю страсти, то купая друг друга в нежности.

Ассоль трепетала, предвкушая миг слияния с любимым. Она ни капельки не боялась, наоборот, ждала и сгорала от нетерпения.

Но Грэй вдруг отстранился, взглянул на нее как-то невыразимо странно и прошептал:

– Спи, любимая. Ты очень устала.

– Но… – попыталась тихо возразить она…

– Тс-с! – оборвал он, приложив палец к ее губам. – Мы все успеем. У нас впереди целая жизнь.

Ассоль улыбнулась, веря ему безоговорочно, удобно устроилась и вскоре уснула. Последнее, что запомнила, – как покачивался над головой потолок.

В ту ночь ей снились сны из цветов и радуг. Они с Грэем бегали по летним лугам, смеясь и держась за руки, падали в густые душистые травы и упоенно целовались…

Проснулась Ассоль радостной и легкой, ей хотелось скорее броситься на палубу и очутиться в объятиях своего любимого мужа.

Но…

Во-первых, потолок больше не качался, был белым и нарядно украшенным лепниной.

Во-вторых, кровать оказалась слишком мягкой, большой и роскошной для скромной капитанской каюты.

В-третьих, вместо Грэя на нее смотрели две молодые женщины.

Ассоль вскрикнула и отползла дальше к стене.

– Кто вы? – дрожа, пролепетала она. – Где мой муж?

– Вам не стоит бояться, милочка, – ласково сказала та, что была постарше, доверчиво протягивая ей руку.

– Мы вас никоим образом не обидим, – заверила младшая, нежно улыбаясь.

И обе они были точно с пасторальной картины: красивые, словно феи, элегантно и дорого одетые. В их высоких прическах красовались живые цветы, а на изящных шеях поблескивали драгоценные ожерелья. Волосы одной искрились золотом, у второй отливали медью.

– Я Кэрилайн, – представилась златокудрая, – а это Мередит. – Она махнула тонкой ладонью в сторону рыжеволосой. – Мы родные сестры Артура, и он попросил нас присмотреть за вами.

– Присмотреть? – не понимая, пробормотала Ассоль. – То есть он…

Она, не раздумывая, кинулась на балкон и увидела вдалеке совсем уже крохотный корабль. Он все еще горел яркой точкой на фоне чистого голубого неба – то полыхали нарядные паруса.

– …уплыл, – горестно произнесла Ассоль, оседая на пол.

В этот момент ей показалось, что небосвод, до этого усеянный звездами, качнулся и светила полетели в стороны, будто осколки. Так бьется мечта.

Ассоль столько ждала, она чуть не умерла, думая, что его больше нет, а он оставил ее теперь, когда ее сердце раскрылось и расцвело, как алая роза. Было больно, но через эгоистичное недоумение пробивалось другое – понимание: Грэй никогда бы не бросил ее, если бы не обстоятельства. А они порой куда сильнее и неотвратимее, чем могут показаться.

А если так, то Грэй вернется. Ведь недаром он оставил ее со своими сестрами, такими милыми и красивыми, совсем не похожими на тех злобных девиц с рынка Каперны. Это ли не высшая степень доверия и любви?

Значит, Ассоль будет ждать. Столько, сколько нужно. Это она умеет лучше всего. Потому что иначе погаснет путеводный маяк ее любимого и собьется с пути прекрасный «Секрет», а морские чудовища разорвут на куски Грэя.

Тот, кого ждут, всегда силен, ибо нет щита надежнее, чем женское ожидание.

Прижав кулачок к взволнованно и болезненно колотящемуся сердцу, Ассоль поднялась и улыбнулась своим новым родственницам, которые приняли ее безоговорочно как равную.

Молодые женщины распахнули ей свои объятия, и все дружно обнялись.

Несмотря на легкое ощущение предательства и обиду, Ассоль все-таки приняла выбор Грэя и позволила его сестрам увлечь себя в комнаты – показывать ей дом.

Она уходила спокойно, потому что теперь знала наверняка: цвет ожидания, мечты и надежд – ярко-алый.

Эпизод

Финальный, теневой

– Сударыня, аномалию удалось отследить.

– Вот как, лишь отследить? – чуть насмешливо проговорила женщина. Она стояла к говорившему спиной, ее тонкая изящная фигура отбрасывала зыбкую тень на окрестные кривые и мрачные здания. Ее яркое дорогое одеяние выглядело как вызов окружающей серости.

– Да, но это значит, что совсем скоро она окажется в наших руках.

Говоривший мужчина был с головы до ног закутан в черный плащ, лишь несколько белесых прядей выбивалось из-под капюшона.

Женщина, по-прежнему не оборачиваясь, спокойно произнесла:

– Если все так, как вы говорите, мой друг, то торопиться точно не стоит. Лучше тщательно подготовиться, продумать каждую мелочь, чтобы действовать уже наверняка и ничто больше бы не мешало нашему плану осуществиться.

Человек в черном отозвался на ее «больше не мешало» хмыканьем, будто хотел сказать: «Так-то ты меня ценишь?», но вслух проговорил другое:

– Я всегда восхищался вашим хладнокровием и коварством, сударыня. – Но его показная вежливость плохо маскировала почти неприкрытое ехидство.

Поэтому женщина отозвалась в тон ему:

– Это взаимно, сударь. – И поспешила добавить: – Мне пора, пока ваш Теневой мир не выпил меня до капли.

Мужчина в черном плаще поклонился, приложив руку к груди:

– Впредь не утруждайте себя погружением, госпожа. Лучше я сам явлюсь к вам.

– Так и впрямь будет лучше, – сказала она, затем просунула тонкие пальцы в кружевной рукав платья и достала из него тонкую овальную плашку, – это поможет вам беспрепятственно попасть ко мне, – добавила и кинула ему предмет.

Тот ловко поймал и, когда разжал ладонь, увидел гравюру, изображающую изящный профиль Лилиан Ангелонской, самой красивой королевы всех времен и народов.

Однако откуда его собеседница взяла эту вещь, беловолосый спросить не успел – ее хрупкая фигура затерялась среди теней…

Мужчина развернулся, подошел к кривоватой двери в серой стене, открыл ее, нырнул внутрь и оказался не в захламленной комнате, а на залитой солнцем лесной поляне, которую пересекал резвый ручеек. Позади него высилась огромная, высотой с целый дом, книга. Ее обложка оставалась слегка приоткрытой. Оглянувшись на нее, мужчина сделал несколько пассов рукой, и гигантский фолиант уменьшился до карманного томика сказок. Положив его в карман старого поношенного сюртука, он зашагал по тропинке в глубь леса.

Спасибо за выбор книг нашего издательства!

Будем рады вашему отзыву.

Примечания

1

В оригинале Ассоль тоже называет отца просто «Лонгрен».

2

Примерно 120 см. – Прим. ред.

3

Нибелу́нги (нем. Nibelungen, по-скандинавски Niflungar, «дети тумана») – некий мифический древний народ, считалось, что они владеют несметными сокровищами. Кто-то рисовал их карликами, кто-то – великанами. Сведения о нибелунгах очень противоречивы.

4

Стихотворение «Где спит рыбка?» Ирины Токмаковой.

5

Здесь – отсылка к стихотворению И. Северянина «Воздушная яхта».

Content

Яся Белая
Монстр под алыми парусами

Пролог Алый

Пролог Серый

Глава 1 Алая

Глава 2 Серая

Глава 3 Алая

Глава 4 Серая

Глава 5 Алая

Глава 6 Бронзовая и с запахом зелий

Глава 7 Серая

Глава 8 Белоснежная и туманная

Глава 9 Бронзовая и с запахом зелий

Глава 10 Теневая и тонет в сумерках

Глава 11 Деревянная с плеском волн

Глава 12 Алая

Глава 13 Красная на белом

Глава 14 Серая

Глава 15 Полная мутной воды

Глава 16 Отсвечивает фосфором

Глава 17 Алая

Глава 18 Белая, уходящая в темноту

Глава 19 Пахнет чернилами

Глава 20 Серо-зеленая

Глава 21 Алая

Глава 22 Темная

Глава 23 Выпускающая тьму…

Глава 24 Пробуждающаяся

Глава 25 Алая

Глава 26 С фиолетово-зелеными звездами

Глава 27 Алая

Глава 28 Серая, с бушующей бурей…

Глава 29 Алая

Глава 30 Серая с вишнево-зеленым маревом…

Глава 31 Рыжая из-за отдаленных всполохов, полная раздумий и сомнений

Глава 32 Алая, с занимающимся огнем…

Глава 33 Серая

Глава 34 Алая

Эпизод Финальный, теневой

Примечания