Ким Иын

Тайная академия слуг

Copyright © 2023 김이은 (Kim Yi-eun)

© Лукьянова Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Часть I

Глава 1

Академия

Никто не знал, что скрывается за этой дверью. Вплоть до того момента, когда эта дверь приоткрылась и позволила заглянуть внутрь.

* * *

Несмотря на начало весны, после захода солнца и с наступлением темноты на улице было довольно прохладно. Хан Соджон сошла с поезда на станции Ёнмун и встала ждать автобус. Жестяная табличка с проржавевшими краями, перенаправляющая пассажиров на старый автовокзал, поскрипывала на ветру.

Под вечер в автобусе сидели лишь Хан Соджон да заснувшая пожилая пара. На дороге к туристическому комплексу не было фонарей, и казалось, что весь мир поглотила тьма, кромешность которой нарушал лишь свет от фар автобуса. За окнами медленно проплывали пейзажи; когда автобус приближался к домам или придорожному кафе, тьма отступала, но лишь затем, чтобы в следующий момент снова поглотить все пространство.

Хан Соджон сошла на остановке у въезда на курорт. На абсолютно пустой парковке стоял информационный киоск с темными окнами; вдаль уходила дорога – по ней Хан Соджон и нужно было идти. По пути встречались кафе; по всей видимости, они рано закрывались – нигде не горел свет. На небе не было видно ни одной звезды, а в горном воздухе ощущалась сырость. Смутное чувство тревоги сдавливало грудь.

Курорт располагался на гребне горы Ёнмун, окруженный склонами. Конечно, мало кто добирался до него пешком; это было типичное место, куда люди ездили семьями или парами, чтобы приобрести счастливые воспоминания, – обычно для этого они могли воспользоваться шаттлом или приехать на машине. Место, чтобы показать всем, что ты чего-то стоишь, выкладывая в социальные сети фотографии на фоне отеля и в качестве признания получая сотни, даже тысячи лайков. Место, куда едут с легкой душой под звук двигателя, вдыхая аромат машинного масла и кедров, что, словно швейцары, выстроились с обеих сторон дороги, на которой нет следов ног, потому что никто не ходит по ней пешком…

Соджон же шла. Она подумывала о том, чтобы взять такси от станции, но решила не привлекать лишнего внимания.

«Солаз резорт энд гольф». Название курорта было выгравировано золотом на большой белой прямоугольной вывеске. Рядом примостилось изящное боярышниковое деревце. Боярышник только начинал распускаться. Когда весна вступит в свои права, его цветы окончательно распустятся под солнцем, и он словно станет белым пушистым облаком. Майские цветы. Кажется, в Европе каждый год 1 мая цветами боярышника украшают дома… Говорят, это символизирует счастье.

Хан Соджон подошла к отелю. Швейцар отворил ей тяжелую стеклянную дверь. Да, тот самый вроде как «шестизвездочный» отель… Просторное лобби было полностью отделано мрамором; величественные колонны, словно сделанные по образцам из древнегреческих храмов, провожали в зону отдыха. Винтовая лестница уходила на второй этаж, откуда открывался вид на лобби.

Потолок казался недосягаемо высок даже со второго этажа. Прямые лучи подсветки уходили ввысь, будто лучи естественного света, заполняя потолок и освещая пространство. Они тянулись сквозь окно, прерываясь у черной гладкой поверхности пруда, вырытого, вероятно, еще при закладывании отеля.

Смеющиеся люди, наслаждающиеся праздником жизни, сновали по территории курорта. Выражений их лиц нельзя было повторить, а на этот праздник жизни – попасть; для Соджон все это было лишь доказательством ее собственной плачевной ситуации.

Она немного побродила вокруг, а затем направилась к стойке регистрации.

– Я к Ким Гихону.

Мужчина с телефонной трубкой в руке на другом конце лобби обернулся к Соджон и, положив трубку, подошел к ней.

– Хан Соджон? – К жилетке мужчины был приколот бейджик с именем – Ким Гихон. – Пожалуйста, следуйте за мной.

Ким Гихон быстро прошел по длинному, богато украшенному коридору и вышел прямо в сад. Хан Соджон, следуя за ним, в какой-то момент обнаружила, что прогулочная аллея в саду ведет к полю для гольфа. Мужчина молча направился к неосвещенному полю, и Хан Соджон ничего не оставалось, кроме как следовать за ним без лишних вопросов.

«И куда мы идем? Куда ни взглянешь, лишь темное поле, а вокруг – ни души…»

Хан Соджон обескураженно окинула взглядом поле: обширное и приведенное в идеальный порядок, но все равно отдающее какой-то неясной тревожностью… Она вздохнула, и белый пар, вырвавшийся изо рта, тут же растворился в темноте.

Когда они достигли конца поля, перед ними оказался плотный ряд кипарисов. Ким Гихон пролез между деревьев, словно пройдя сквозь стену.

– Мы пришли.

Хан Соджон последовала за ним, согнувшись, чтобы пролезть между переплетенными ветками деревьев; за ними она с удивлением обнаружила небольшой коридор, широкий ровно настолько, чтобы по нему мог пройти один-единственный человек, – туда они и проследовали.

Наконец шедший впереди Ким Гихон остановился; фонарик на его мобильном телефоне осветил железную дверь. Кто бы мог подумать, что в таком месте спрятан вход? Хан Соджон отчего-то стало не по себе…

Не раздумывая, Ким Гихон приложил большой палец к считывателю отпечатков на двери; дверь тут же отворилась с громким скрежетом. Он отпрянул назад, словно боялся, что его затянет внутрь. И этим как будто давал понять, что дверь эта открылась для Хан Соджон и лишь ей одной предстоит пройти сквозь нее. Интуиция подсказывала девушке, что лучше ей повернуть назад – но разве у нее был выбор? И она зашла внутрь. Дверь тут же захлопнулась за ней.

Длинный темный коридор со слабым освещением – вот и все, что она увидела. Как ни трясла и ни тянула ручку, все было без толку – дверь оставалась неприступна. Вероятно, открыть ее снова можно было только при помощи пин-кода, отпечатка пальца или чего-то в этом роде.

Что ж, если повернуть назад нельзя, то ничего не остается, кроме как идти вперед…

Она пошла по коридору заплетающимися ногами. Звук собственных шагов, гулко отдающихся эхом, пугал ее, чувство тревоги пронзало все ее существо. От холода стен становилось труднее дышать. Дыхание участилось. Все ее существо будто сжалось в одну крохотную точку, толкаемую неконтролируемой силой.

В конце коридора ждал лифт. На нем виднелась лишь кнопка «вниз».

Лифт, как ни странно, опускался бесшумно. Он остановился, когда, как ей показалось, снизился примерно на три этажа. Двери открылись. За ними оказалось еще одно помещение, и на этот раз оно выглядело как полноценная комната.

Первое, что увидела перед собой Хан Соджон, – над роскошной дверью висела табличка с надписью «Академия слуг», выполненной шрифтом в старинном стиле. Над ней виднелась черепица. Табличка явно была довольно выцветшей и много повидавшей на своем веку.

Стены и пол были покрыты хорошим дорогим деревом, но там и тут на покрытии виднелись вмятины и потертости, словно на полу в коридоре старой школы. Пол издал поскрипывающий звук, стоило Хан Соджон ступить на него. Такой звук мог издавать только пол в старых, даже древних домах – как будто Соджон ступила в место, переместившееся на сто лет назад.

Очередная дверь. Хан Соджон открыла ее и прошла внутрь.

И снова двери вокруг. На одной из них, слева, висела табличка «Охрана», справа – «Врачебный кабинет», а впереди виднелась деревянная двустворчатая дверь – она была закрыта.

– Хан Соджон? – раздался голос из комнаты охраны.

Приглядевшись, она поняла, что эта комната была похожа на любой пост охраны на первых этажах бизнес-центров и жилых комплексов. Двое мужчин неотрывно смотрели на заполнившие всю стену бесчисленные экраны, передающие видео с камер наблюдения.

Она лишь кивнула, и тогда мужчина осмотрел ее личные вещи. Вещей-то, собственно, почти и не было: в небольшом рюкзаке уместились несколько сменных пар нижнего белья, зубная щетка с пастой да пара книжек. Девушка не знала, что брать с собой, и положила в рюкзак то, что пришло ей на память.

– Мобильный телефон будет храниться у нас. Мы вернем его при выпуске.

Прежде чем Хан Соджон успела на это что-то ответить, мужчина вернул ей рюкзак и вызвал кого-то, нажав на кнопку на двери.

– Проходите сюда.

Из врачебного кабинета вышла женщина средних лет в медицинском халате и поприветствовала девушку. На ее груди виднелся бейджик с надписью «Врач Ли Чжонсим».

Внутри кабинета оказались – в который раз – новые отдельные комнаты: для консультаций, смотровая и операционная. Волосы вставали дыбом от одной лишь мысли о том, что здесь, в подземелье, о существовании которого мало кому, скорее всего, известно, имеется и операционная…

– По образованию я гинеколог, но могу делать любые операции. Если во время учебы что случится, нелегко будет добраться до больницы во внешнем мире, так что ничего не поделаешь.

Ли Чжонсим проследила за взглядом Хан Соджон, прикованным к двери операционной, и улыбнулась.

– Ну что, приступим? Мне нужно убедиться, нет ли веских оснований для отмены зачисления в Академию. Снимайте одежду, – сказала она, проведя Соджон в комнату для консультаций.

Девушка замешкалась.

– Снять… всю одежду?

Ли Чжонсим лишь кивнула, беззвучно подгоняя Соджон. «Зачем мне раздеваться догола?» Догадываясь, что такие вопросы здесь не задают, она сняла с себя всю одежду. Девушку сковало от одного осознания того, что ее обнаженное тело кто-то пристально разглядывает.

– Что ж, никаких следов самоповреждения… Видите ли, иногда бывают следы попыток самоубийства – порезы на запястьях или от веревки на шее. Тогда, понятно, никакой речи о зачислении в нашу Академию уже не идет.

Ли Чжонсим измерила тело Хан Соджон, записав результаты в тетрадь учета.

– Так, узкая талия, средний бюст… Бедра немного недоразвиты… Вес примерно соответствует норме, но будет лучше, если вы немного похудеете. – Она положила тетрадь на стол и протянула Соджон хлопковый халат. – У вас особенно красивые ключицы и линия плеч. Имейте это в виду.

Почему это нужно иметь в виду, она не объяснила.

Далее последовал комплексный осмотр, включавший в себя рентген, анализ крови и многие другие процедуры, обычно включенные в стандартную диспансеризацию.

– Зачем все эти анализы? – спросила Хан Соджон, выходя из смотровой.

– Чтобы сразу отсеять тех, у кого есть какие-то проблемы со здоровьем. Академии невыгодно, если во время учебы или после выпуска кто-нибудь заболеет и умрет. – И Ли Чжонсим рассмеялась.

Вот оно что – сразу проверяют, ценный ли продукт, без дефектов ли…

– Результаты тестов придут только через день, а без них в Академию вас не примут, так что сегодня переночуете здесь.

Комната, куда Ли Чжонсим проводила Соджон, напоминала одновременно и больничную палату, и камеру одиночного заключения: узкая металлическая кровать, какие раньше использовали в больницах, тумбочка с кувшином воды и стаканом, отдельный узкий туалет. Дверь, ведущую в комнату, можно было легко открыть изнутри, да и снаружи она не запиралась на замок, но что-то подсказывало, что лучше не выходить из этой комнаты без разрешения. Стоило только зайти в это мрачное помещение, Соджон охватило непонятное чувство страха. Не попала ли она в странную религиозную секту, а то и, того хуже, в преступную организацию, тайно расположившуюся в подземелье?

Хан Соджон выключила свет, чтобы попытаться заснуть и отогнать тревожные мысли. Комнату поглотила кромешная тьма – и вместе с ней, словно бесконечно разрастающийся живой организм, пространство заполнили страх и тревожность. Казалось, что-то пошло не так, где-то она оступилась, свернула не туда. Если здесь, в подземелье, с ней что-то случится, об этом не узнает ни одна живая душа, как будто ее и вовсе никогда не существовало. От этой мысли дыхание участилось, защемило в груди.

Соджон свернулась калачиком, накрывшись с головой одеялом, стараясь дышать как можно тише. Вскоре она забылась беспокойным сном, но даже в нем ей не давали покоя сцены из ее прошлого.

Простирающийся вдаль морской берег. Голубое и чистое небо в цвет морю. Плеск волн, разбивающихся о вздымающиеся скалы. Прекрасный пейзаж – на эту волшебную голубизну можно было смотреть вечно, она словно окрашивала все мысли и воспоминания в голубой. И – дрожащая от страха Хан Соджон посреди этого пейзажа.

Это все из-за Ким Хёнсу, владельца фирмы, где она работала. В тот день они вместе приехали в командировку на побережье острова Коджедо. Она посмотрела на Ким Хёнсу. Тот лежал неподвижно, а из его головы шла кровь, растекаясь под плечами по дну корабля. Из его горла вырывались сдавленные кашляющие звуки. Как же все так могло обернуться!..

Рядом с дрожащей Соджон стоял Ли Джинук. Ее приятель со школьных времен, он примчался к ней, как только услышал, что произошло.

– Посмотри на меня, Хан Соджон. Посмотри на меня, говорю! – Ли Джинук тряс ее, схватив за плечи. – Слушай меня внимательно…

Она посмотрела на него затуманенным взглядом. Девушка до сих пор оставалась в сознании только благодаря инстинкту самосохранения, который призывал ее бежать оттуда. Ли Джинук понял это по ее взгляду. Он протянул ей визитную карточку со словами: «Тут я со всем разберусь. А ты возьми эту визитку и спрячься в месте, указанном на ней. Я приду за тобой».

Надпись на карточке гласила «Солаз резорт энд гольф», а под ней стояло то самое имя – Ким Гихон.

Во сне Хан Соджон крепко сжала в руке белый маленький клочок бумаги, словно он был ее единственной надеждой на спасение, спасительной ниточкой. «Солаз». В переводе с испанского означает «утешение». Утешение… Хан Соджон, будто желая распробовать звуки этого слова, повторила его с таким отчаянием, словно читала молитву. Господи, спаси и сохрани… Хан Соджон не верила в Бога. И не могла отчетливо расслышать собственные слова во сне.

* * *

Трудно было угадать, который час. Окон в комнате не было – сплошная темнота, куда ни глянь. Хан Соджон включила свет и посмотрела на часы – было позднее утро.

Усталость распространялась как яд и отдавалась пульсациями по всему телу. Девушка будто все еще окончательно не проснулась. Она с недоумением оглядела комнату – и только тогда вспомнила, что находится в палате лазарета Академии слуг.

Не успела она прийти в себя, как услышала стук в дверь. Дверь тут же открыли, не дожидаясь приглашения войти. Это была Ли Чжонсим.

– Видать, хорошо спала! Обычно все, кто проводит ночь в этой комнате, страдают бессонницей… Ну что ж, теперь можно приступить к процедуре зачисления.

Похоже, осмотр не выявил никаких серьезных проблем. Одно препятствие преодолено. Хан Соджон встала и на скорую руку собрала волосы в хвост. Глубоко вздохнув, выпрямила спину, словно желая прогнать остатки сна.

– Иди в преподавательскую, найди надзирательницу.

– Надзирательницу?

– Ну да. Заместителя ректора. – Ли Чжонсим мягко улыбнулась и вышла из комнаты.

Хан Соджон вышла из лазарета и снова оказалась перед вчерашней дверью. Ее можно было открыть, одновременно схватившись за ручки створок двумя руками. Хан Соджон постоянно оказывалась перед разными дверьми. И все они казались ей труднопреодолимыми стенами – может, из-за ситуации, в которой она оказалась… Входя в очередную дверь, девушка думала, что избегает очередной западни. А может, наоборот, она все глубже и глубже увязает? За каждой дверью ее взору открывались невиданные прежде вещи. Хан Соджон взялась за ручки двери и почувствовала, что ее руки дрожат.

Помедлив немного, она отворила дверь.

От неожиданности у нее открылся рот. Ее взору предстал ошеломительный вид. Кто бы мог подумать, что где-то под землей может существовать такое место! Тут, должно быть, живут миллиардеры…

Открывшийся ее взору зал был просторным и напоминал гостиную открытой планировки в пентхаусе. Вдоль стен были установлены диваны с журнальными столиками. С первого взгляда было понятно, что это элитная мебель. Мягкие удобные диваны с обивкой из высококачественной кожи выглядели словно работа успешного начинающего дизайнера. Интерьер в целом напоминал о только что открывшемся шикарном отеле. Она никогда не бывала в таком, но атмосфера в этом месте говорила сама за себя.

– Ах!..

В этот раз у нее непроизвольно вырвался возглас восхищения. Потолок зала уходил на многие метры ввысь – как раз на высоту, с которой она спустилась на лифте. Здесь все было еще более роскошно, чем во вчерашнем лобби. Из прекрасных стеклянных люстр изливался мягкий свет, освещая все пространство. Это помещение нельзя было охватить взором за один раз – нет, оно само охватывало и засасывало в себя.

Помещение было круглым; в центре располагалось что-то вроде гостиной внутри гостиной. Первой бросалась в глаза мраморная барная стойка. Винный шкаф был заполнен элитными винами, а в стеклянном шкафу за стойкой словно опытной рукой эксперта были расставлены в ряд бутылки виски. В держателе над баром поблескивали винные бокалы и бокалы для коктейлей. Такое место отлично подошло бы для вечеринки людей из высших слоев общества. Барные стулья фиолетового цвета, расставленные перед стойкой, тоже выглядели утонченно, под стать общей атмосфере.

У бара стоял величественный рояль и размещалось несколько кофемашин, как в настоящей кофейне; Хан Соджон даже как будто могла почувствовать пряный аромат кофе. Чуть поодаль стоял высокий и широкий книжный шкаф. Хан Соджон окинула его взглядом и заметила, что все книги вроде как про секреты успеха богатых людей; впрочем, изредка можно было увидеть и классические произведения мировой литературы. У полок стоял небольшой стол с табличкой «Книга месяца». Книгой этого месяца был «Государь» Макиавелли.

На другом конце зала был установлен грандиозный скульптурный фонтан. Две руки с раскрытыми ладонями, сходившиеся у запястий и будто что-то поддерживающие на манер атлантов; этим чем-то оказался распустившийся цветок – из его центра мощно била струя воды. Композицию завершали грандиозные колонны. Это было зрелище, с которым не мог сравниться даже «шестизвездочный» курорт «Солаз».

И тут ее взгляд упал на это.

Фасад над дверью был увенчан гербом, напоминавшим скульптурную композицию фонтана. В овальной рамке – те же две руки, сходящиеся у запястий и держащие цветок на широко раскрытых ладонях. Цветок с пятью лепестками выглядел знакомым, словно девушка где-то уже его видела. Под гербом красовался девиз Академии:

Войдя слугой, стань хозяином

Останется только один

Буквы девиза, как и герб, значительно подстерлись, не пощаженные временем. Эта обветшалая надпись совершенно не вписывалась в обстановку, где все было абсолютно новым и высшего класса. И, может, из-за этого несоответствия надпись и притягивала взгляд.

Хан Соджон еще раз прочитала про себя девиз. Только один сможет выдержать все испытания и попасть в семью из высшего общества, а потом и вовсе стать там хозяином? Это они имеют в виду? По спине пробежал холодок. Хан Соджон побледнела и замерла на несколько мгновений. И тут вспомнила: точно, преподавательская. Надзирательница!

Она еще раз оглянулась вокруг и поняла, что вокруг нет ни души: пораженная величием зала, Соджон даже сначала не обратила на это внимание. И правда, вокруг царила тишина; слышался лишь плеск воды, бившей из фонтана. В таком месте – и никого… Это же Академия, где же ученики?

Кому угодно стало бы не по себе, очутись он один в таком огромном незнакомом месте в почти сплошной тишине, и Соджон не стала исключением. Что же делать? Пройти дальше? Она силой воли подавила желание повернуть назад, закрыв за собой дверь, – и направилась внутрь зала.

Дин-дон.

Девушка услышала звон. Не звонок, а звон, словно кто-то тянул чугунный язык, и тот гулко ударялся о стенки колокола. Звуки доносились из динамиков со всех сторон. И тут же зал заполнили ученики, волной выплеснувшись из коридоров, ведущих из зала во внутренние помещения.

Ученики? Да, при взгляде на них можно было точно сказать – эти люди были учениками, хотя бы потому, что носили форму Академии. Черные жакеты и черные юбки с белой окантовкой. Среди учеников были и парни – в черных брюках и черных пиджаках, застегнутых до самого горла. Одежда была похожа на школьную форму давних времен.

Ученики расселись на диванах; они выглядели расслабленно и непринужденно, будто находились в гостиной собственного дома. Хан Соджон наблюдала за ними, затаив дыхание. «Раз меня зачислили, я тоже скоро смогу надеть эту форму и сидеть там вместе с ними?..» Все это время ее не отпускало какое-то непонятное чувство тревоги, но увидев этих учеников, она немного расслабилась. Может, не так уж тут и плохо?

– Простите, где здесь преподавательская? – спросила Хан Соджон, остановив одну девушку.

– О, ты из дополнительного набора, верно? – спросила та вместо ответа. На груди девушки был прикреплен бейджик – «Кан Юджин». – Судя по всему, я тебя старше, поэтому сразу перейду на «ты». – Голос Кан Юджин был громким и звучным. – Преподавательская вон там.

Кан Юджин повела ее через зал по направлению к коридору, который, в свою очередь, уходил в две стороны; Кан Юджин двинулась направо. Дойдя до двери с табличкой «Преподавательская», она развернулась, помахала рукой – «До встречи!» – и быстро зашагала обратно.

И снова Соджон стояла перед дверью. Внезапно ей пришла в голову мысль, что вся жизнь – это бесконечный выбор перед разными дверями: открыть эту дверь или нет – и судьба может поменяться в зависимости от того, какой выбор ты в итоге сделаешь… Раздвижная дверь отодвинулась в сторону с негромким скрежетом.

Девушка ожидала увидеть преподавательскую, какие сохранились в старых школах: столы, выстроенные по периметру железные шкафчики, ученик, склонивший голову перед отчитывающим его преподавателем… Но это место было совсем не таким, как она себе представляла. Преподавательская больше напоминала современный офис компаний вроде «Гугл» или «Эппл», где поощряется креативность и независимое мышление сотрудников. Там и тут были расставлены диваны в светлых тонах. Атмосфера больше напоминала кафе, в том числе и благодаря фоновой музыке – последнему поп-хиту. Да, точно, словно современный офис международной компании…

Хан Соджон подошла к женщине, которая стояла к ней спиной и что-то увлеченно записывала, слегка покачиваясь в такт музыке.

– Извините, где я могу найти надзирательницу?

Женщина обернулась: она была одета в традиционную корейскую одежду – белую кофту и черную юбку, словно национальная героиня Ю Гвансун[1] на общеизвестной фотографии. Судя по всему, это была преподавательница: теперь-то Хан Соджон могла догадаться, кто есть кто в этой Академии.

– Тебе туда, – преподавательница кивком указала вглубь комнаты, куда Хан Соджон нерешительно направилась.

– Хан Соджон? – Ее встретила женщина, на груди которой красовался бейджик «Надзирательница Сон Гёнхи». На вид ей было около пятидесяти; она выглядела так, словно была исполнительным директором крупной фирмы, улыбаясь легко и непринужденно. – Пожалуйста, садитесь сюда. – Указала на один из бархатных диванов насыщенного синего цвета. – Поздравляю с поступлением.

Положив на стол несколько документов, надзирательница села напротив. Хан Соджон застенчиво кивнула в ответ: она пока не была уверена, стоит ли поздравлений ее приход сюда.

– Цель основания Академии, ценности и система управления… Хм… Думаю, все это можно пропустить. Ваш путь сюда был нелегок, верно? Это у всех так. Обычно люди приходят к нам в тот момент, когда думают, что их жизнь окончена. Почему? Все просто: все хотят избавиться от безнадежного прошлого и начать новую жизнь. И приходят сюда за надеждой на новую, лучшую жизнь…

Все эти ученики со счастливыми лицами, которых она видела в зале, – это у них-то все нелегко?

– Видели наш девиз? «Войдя слугой, стань хозяином». Это единственная цель здесь.

– Но как слуга может стать хозяином? – Вопрос вырвался непроизвольно.

– Если будете задавать правильные вопросы, то, считайте, половина проблемы уже решена.

Сон Гёнхи пристально посмотрела на Соджон. Она поняла, что та заинтересовалась Академией.

– Здесь вы получите первоклассное образование; после выпуска сможете войти в семью владельца одной из крупных корпораций, выйти за него замуж – так и станете хозяйкой. Я не говорю о тех, кто родился с серебряной ложкой во рту, но для наших учеников это единственный способ поменять свою жизнь. Сейчас у нас пять целей и, соответственно, пять классов – в каждом по десять учеников. А выпуститься в каждом классе сможет только один.

В голове у Соджон роилось слишком много вопросов, поэтому она слушала молча. «А если я этого не хочу? Войти в семью главы корпорации, соблазнить его и выйти за него замуж? А если “цель” меня не захочет? И если выпуститься может только один, что будет с остальными девятью?»

– У вас, наверное, много вопросов? – спросила Сон Гёнхи.

– Да.

– Вы всё узнаете со временем. Но если не согласиться с нашим девизом, поступление невозможно. – Сон Гёнхи выжидательно посмотрела на Соджон: решай, мол, свою судьбу прямо сейчас. Принять девиз Академии и поступить или отказаться и не стать ученицей здесь.

Девушка подумала о том, что будет, если она откажется. Ей придется покинуть это место. Но куда же ей тогда идти? Вернуться в съемную квартиру? Ни за что, там ее уже точно поджидает полиция. А что стало с Ким Хёнсу? В любом случае, куда бы она ни пошла, ей придется вечно скрываться и быть в бегах. Нет, ей нигде не скрыться – ее обязательно поймают. Соджон отчетливо представила, как будет развиваться ситуация, покинь она это место.

А здесь она будет в безопасности – по крайней мере, в этом ее заверил Ли Джинук. Девушка снова вспомнила прекрасный зал и счастливые лица учеников. Само существование этой Академии – секрет, так что никто из внешнего мира не должен о ней знать. Это место вне законов внешнего мира.

Наконец она решилась.

– Я согласна.

– Прекрасно. Тогда желаю успешной учебы и скорейшего выпуска. – Сон Гёнхи протянула ей документ. – Это правила нашей Академии.

Правила гласили:

1. Соблюдать указания ректора и преподавателей.

2. Запрещается поведение, угрожающее безопасности Академии.

3. Никаких беспорядков в Академии.

4. Ни при каких обстоятельствах не оставлять никаких следов на лице.

5. Любой, кто покинет территорию Академии без разрешения, будет наказан; вид наказания определяется Академией.

– Если вы нарушите правила, то получите штрафные баллы; большое количество баллов препятствует выпуску, так что будьте осторожны. Вот, подпишите клятву.

Сон Гёнхи протянула еще один документ.

1. Я ни при каких обстоятельствах не стану упоминать о существовании Академии и буду держать в тайне все, что происходит в ее стенах.

2. Я приму любое наказание, если по моей вине произойдет несчастный случай или будет поставлено под угрозу существование Академии.

3. Я не буду высказывать никаких возражений по поводу содержания образовательной программы и системы управления Академией.

4. Я согласна на немедленное исключение из Академии при нарушении любого из пунктов данной клятвы и готова принять любое наказание, вплоть до смертельного.

Подписать эту клятву было все равно что подписать отказ от телесной неприкосновенности. Хан Соджон засомневалась. Сон Гёнхи заметила ее колебания и напомнила, что та все еще может отказаться. На ее лице едва заметно проявилась ухмылка, словно она насмехалась над Соджон: чего колебаться, как будто у тебя есть выбор…

Соджон поняла, что Академии все о ней известно. Не только ее судьба, но и судьба всех учеников в руках Академии. И даже после выпуска, вероятно, придется жить всю жизнь по ее указке. Вероятно, и финансирование осуществляется за счет выпускников, удачно вошедших в богатые семьи… Что ж, ясно. И такое отношение надзирательницы было вполне объяснимо – у Хан Соджон действительно не было выбора; в конце концов она подписала клятву.

– Прекрасно. Теперь, когда ты официально зачислена в ряды наших учеников, мы будем и относиться к тебе соответственно. – И действительно, тон надзирательницы резко изменился, стоило Соджон подписать клятву.

Она встала, и Хан Соджон последовала за ней. Надзирательница сказала, что проводит ее до общежития: на этот раз там, где коридор расходился в две стороны, они свернули налево.

– Справа – преподавательский корпус, слева – общежитие.

Мимо прошла группа учеников; при виде надзирательницы они склонили головы в знак приветствия.

– Мы принимаем и учеников мужского пола – идем в ногу со временем. В последнее время ведь много корпораций, во главе которых стоят женщины. Те, что раньше были хранительницами домашнего очага, сейчас управляют бизнесом – такое нынче время.

– Неужели брак – это единственный способ превратиться из слуги в хозяина? Нет ли какого другого способа? – Мысль о том, чтобы получать специальное образование только чтобы выйти замуж за какого-то абстрактного владельца корпорации, была нелепой. Целыми днями практиковаться в соблазнении мужчин, а может, и того хуже – учиться фехтованию – или что-то в этом роде…

– Можно подумать, что нынешние владельцы корпораций прогрессивны, но это не так – они довольно старомодны и консервативны. Они могут открыться только членам собственной семьи, все остальные для них – враги и чужаки. Поэтому хозяином чужаку не стать; единственный путь – войти в семью.

Крыло общежития представляло собой двухэтажное здание. Двери располагались близко друг к другу, из-за чего оно походило больше на жилье для бедных студентов.

– Раньше наши «цели» – вторые поколения владельцев корпораций – были менее проницательны, их было легко завлечь и соблазнить. Но в то же время, если кто-то в семье узнавал об этой схеме, чужаков обычно выгоняли, оставляя их практически без гроша. Если они успевали родить ребенка, то и ребенка отбирали. Такие случаи были далеко не редкостью. Вот почему появилась необходимость в нашей Академии. Здесь мы помогаем развить навыки, которые могут пригодиться в этом деле и станут вашей силой. Сейчас появляется все больше новых многообещающих корпораций, и теперь наши «цели» – зачастую не второе поколение, а непосредственно основатели этих новых корпораций.

Сон Гёнхи остановилась перед дверью с номером 3.

– Это твоя комната. Сегодня занятия уже закончились – по субботам они проводятся только в первой половине дня, – так что ты будешь посещать занятия начиная с понедельника; всю остальную информацию касательно местного распорядка сможешь увидеть в комнате. И удачи!

На этом Сон Гёнхи оставила Соджон и направилась обратно, а девушка зашла в комнату. На стене она снова увидела знакомый девиз.

Войдя слугой, стань хозяином

Останется только один

Под ним висела мотивационная надпись:

Мир строится не гигантами-Голиафами, а подобными Давиду.

Гений может прийти к успеху, вложив в самосовершенствование десять тысяч часов.

Но ты не гений – и, зная это, ты смеешь думать о сне?

И правда, похоже на жилье, где студенты обычно сосредотачиваются на учебе и только учебе – такой посыл исходил от этой надписи. Да и из мебели была лишь односпальная кровать, стол в углу да узехонький шкаф. Туалет, судя по всему, был общим.

Такая обстановка резко контрастировала со всем увиденным в этой Академии – прекрасным роскошным залом и светлой просторной преподавательской, как будто они символизировали два полюса – серую реальность и идеальный мир.

В шкафу висела форма, лежали несколько комплектов повседневной одежды, нижнего белья и две пары носков. На столе находились, судя по всему, учебники, различные канцелярские принадлежности и расписание. Английский, история, физкультура, танцы, музыка, уроки красоты, второй иностранный язык, домашнее хозяйство, практика, дебаты, симуляции, бизнес-психология… Сколько уж лет прошло, как она закончила школу, – и вот опять перед ней как будто знакомое школьное расписание!

– Неплохой набор, а? – спросил кто-то, открыв дверь в комнату. Это была Кан Юджин. – Тут комнаты не запираются на замок. Мало ли что может случиться… – Она улыбнулась и постучала в дверь. – Можно войти? – И тут же вошла, не дождавшись ответа, присев на край кровати – больше было и некуда. – Я Кан Юджин. Мне двадцать шесть. А тебе?

– Хан Соджон. Двадцать четыре.

– Ну-ка, посмотрим-ка на тебя… – Кан Юджин встала и осмотрела Хан Соджон со всех сторон. – М-да, подходишь по всем условиям, – заключила она и рассмеялась. Что такое могло вызвать ее смех?

– Видишь ли, при поступлении кандидаты проходят отбор…

Хан Соджон слышала об этом впервые. По словам Кан Юджин, Академия слуг придерживалась принципов чистоты крови. Потому что их придерживались главы корпораций. Оба родителя должны были быть чистокровными корейцами. Гомосексуальная ориентация также была поводом для отказа в зачислении. И то, что она уже слышала от Ли Чжонсим, – никаких повреждений на запястьях или шее, следов попыток свести счеты с жизнью. Конечно, еще одно условие – интеллект. Все ученики Академии в свое время были отличниками и первыми по оценкам чуть ли не на всю страну.

– Последнее – и, наверное, самое важное: сюда не берут чересчур красивых. Такие не станут хозяевами – скорее красивыми куклами, трофеями. – При этих словах она снова захихикала, глядя на Соджон. – Поэтому ты как раз подходишь.

Кан Юджин смеялась часто. Соджон не могла оторвать взгляд от ее смеющегося лица – как будто впервые слышала звуки смеха. Тело, словно скованное цепями от напряжения, трясущиеся зрачки, не способные поймать фокус, как у кролика перед удавом, – таким было ее состояние в последние часы. Но этот звонкий смех заставил ее расслабиться – он был словно лучи весеннего солнышка, растопившие ледяную корку страха и тревоги. Для нее это стало источником утешения в этом странном незнакомом месте. «Я тоже скоро смогу так беззаботно смеяться, избавившись от страхов перед будущим и обретя надежду…»

– Пошли обедать!

Все еще витая в этих мыслях, Хан Соджон последовала за Кан Юджин. Как только они уселись в столовой, новая подруга оживилась и, словно заведенная, начала выкладывать про Академию все, что знала сама:

– Знаешь, все ученики здесь прошли через многое – вплоть до того, что поставили свою жизнь на кон, очутившись здесь. Все жили в бедности, но были умны и талантливы: амбиции у таких большие, да только средств на их реализацию нет…

Новый семестр в Академии уже начался неделю назад. Всего было зачислено 50 учеников, по 10 в каждом классе. Получается, то, что Кан Юджин сразу угадала в Соджон ученицу из дополнительного набора, могло значить только одно: она пришла на место другой ученицы. Что же случилось с ее предшественницей? По словам Кан Юджин, медицинское обследование той ученицы выявило одну проблему… У девушки было никому не известное заболевание – нейрофиброматоз. По всему ее телу проявилась пигментация – пятна светло-кофейного цвета, потом разросшиеся в опухоли по всему телу. Такие опухоли могли возникнуть в любом месте скопления нервов и в итоге привести к деформации лица, потере зрения, а в худшем случае – и к смерти. Разумеется, она была отчислена. Девушка умоляла позволить ей остаться в Академии – но дверь неумолимо закрылась перед ней. Ей было некуда идти.

До поступления в Академию она постоянно убегала от кредиторов и коллекторов – попадись она им в руки, это означало бы верную смерть. Лучше уж самой уйти из этого мира, чем насильно, – вероятно, так она думала, темной ночью собираясь спрыгнуть с моста в воды реки Ханган. И буквально в последний момент кто-то схватил ее за руку – какой-то незнакомый мужчина. «Если я скажу, что дам вам последний шанс перед смертью, захотите ли вы им воспользоваться?» Тогда ей показалось, что этот человек сумасшедший, – но он рассказал ей об Академии слуг. Академия слуг… Неужели в мире существует такое место? Девушка посмотрела на мужчину с недоверием; но в то же время она знала, что у нее нет другого выбора, и в итоге пошла за ним.

«И куда мне прикажете теперь идти?!» Она кричала, рыдала и умоляла, но никто не стал выслушивать ее слезные просьбы и угрозы. Денег на лечение нейрофиброматоза у нее, разумеется, не было. Ее ожидала смерть от рук кредиторов – она поняла, что это тупик, и в ту же ночь повесилась. А ее место – и комнату, где она раньше жила, – заняла Соджон…

Кан Юджин закончила эту страшную историю и вздохнула.

– Ну, в этом плане я ничем от нее не отличаюсь – так же загнана в угол… – Впрочем, при этом она не стала распространяться на тему того, как сама здесь оказалась. – Я пробуду здесь несколько месяцев, а потом обязательно выберусь! Чего бы мне это ни стоило.

В подробностях рассказывает истории других учеников, а как речь заходит про нее саму – замолкает… Одно из двух: или ее историю никто не должен знать, или же она боится открыться другим. Судя по ее поведению, скорее всего, причиной было первое. Впрочем, какая Соджон разница… Гораздо важнее то, каким образом Кан Юджин может ей пригодиться – стать для Соджон источником информации в этой Академии, таившей немало секретов. Жизнь научила ее: чтобы выжить, необходимо обязательно иметь везде свои источники.

Столовая выглядела как изысканный ресторан. Соджон ожидала увидеть что-то вроде обычной школьной столовки – столы на шесть человек, выстроенные в ряд, ученики, по очереди набирающие еду себе на подносы… Но и на этот раз то, что она увидела, поразило ее воображение. Большие круглые столы, как в банкетном зале, вокруг них – мягкие стулья с бархатной обивкой. Судя по обстановке, еда здесь должна быть вкусной.

Стоило ей сесть за стол, как к ней подошла сотрудница в форме горничной с подносом в руках. Меню было словно из традиционного корейского ресторана со множеством закусок: овощной салат с соусом юдзу[2], различные виды кимчхи, абалон[3] на гриле с маслом, тушеные ребрышки с кедровыми орешками, рис и рагу из морепродуктов… У Соджон потекли слюнки при виде этого изобилия. А ведь и правда, она не ела ничего больше суток – и только сейчас осознала, что страшно проголодалась. До этого слишком нервничала, и голова ее была занята другими мыслями, – но стоило увидеть это гастрономическое разнообразие, как Соджон почувствовала урчание в желудке. Она все-таки живой человек: несмотря на постоянную тревогу, в том числе и от того, что она оказалась в этом странном и непонятном месте, в незнакомом учебном заведении, стоило увидеть эту еду, инстинкты взяли верх, и утоление голода превратилось в самую насущную проблему.

Ученики, за неделю с начала занятий уже освоившиеся в этой обстановке, неторопливо смаковали обед. Хан Соджон же, наоборот, набросилась на пищу как изголодавшая бездомная кошка. Сначала она просто запихивала ее себе в рот без разбору, и лишь несколько насытившись, смогла по достоинству оценить ее вкус. Кан Юджин фыркнула, наблюдая за тем, как ее новая знакомая спешно набивает рот. Хан Соджон решила во что бы то ни стало подружиться с Кан Юджин. Это точно поможет ей побыстрее освоиться в Академии.

Как раз в тот момент, когда она поняла, что наелась, откуда-то послышались крики и ругань:

– Ах ты, тварь! У тебя что, рот вообще не закрывается? Базар не фильтруешь?

– Ты первая меня довела!

В трех столах от них разразилась перепалка: две девушки встали и, со злостью глядя друг на друга, выкрикивали оскорбления.

– А, эти две из класса Янкиз… – Соджон вопросительно посмотрела на Юджин. – «Цель» учеников их класса – глава биотехнологической компании, при этом дикий фанат бейсбола[4]… Кстати, наш класс – Лэсси.

– Что это значит?..

– Это кличка колли нашей «цели». Потом расскажу. А то пропустим все самое интересное!

Хан Соджон же, наоборот, больше было интересно узнать об Академии, А Юджин лишь раззадорила ее, бросив обрывок информации и тут же переключив внимание на какую-то девчоночью перепалку… «Цель», владелец биотехнологической компании, фанат бейсбола, Лэсси, колли… Слова, брошенные без какого-либо контекста, звучали странно, и пазл не складывался. Соджон собиралась было расспросить Юджин, но передумала. Всему свое время. Сейчас важнее всю дорогу соглашаться с Юджин и в итоге завоевать ее симпатию.

Голоса девушек становились все громче, а выражения – все грубее.

– Да ты вообще была подстилкой своего начальника! И такая грязная девка, как ты, еще смеет…

В этот момент обе схватили друг друга за волосы. Отбросив стулья, они сцепились, словно два разъяренных быка, брыкаясь ногами и вздымая пыль; их глаза налились кровью, а лица побагровели от ярости. Ну, давай, мол, – я тебя так отделаю, что мать родная не узнает!

Они то сцеплялись, то расцеплялись, то и дело хватая друг друга за волосы. Одна из девушек извернулась и ударила вторую ногой; почувствовав уверенность в победе, она довершила атаку ударом кулака в живот, отчего вторая девушка издала крик боли и отлетела на стул, повалившись вместе с ним на пол. Атаковавшая тут же подлетела к поверженной сопернице и начала наносить удары ей в грудь.

– Что вы тут устроили? – внезапно раздался голос мужчины, видимо, преподавателя.

– Это комендант, – пояснила Кан Юджин, с живым интересом наблюдавшая за происходящим.

На нем были очки в тонкой золоченой оправе и традиционная черная накидка со стоячим воротником. В глаза Соджон бросилась длинная тонкая палка у него в руках. Невозможно было считать выражение его лица – оно было непроницаемо и лишено каких-либо эмоций.

– А ну, быстро прекратили обе!

Комендант ударил палкой по столу. Гулкий и одновременно хлесткий звук положил конец перепалке.

Поверженная ученица, пошатываясь, поднялась с пола; ее соперница стояла на месте вся раскрасневшаяся, тяжело дыша. Девушки все еще злобно смотрели друг на друга, продолжая драку у себя в головах. Их глаза горели огнем – в них плескалась смесь гнева, отвращения и презрения. «Еще посмотрим, кто кого…»

– Меня не волнует, по поводу чего была драка. Вы что, забыли, что запрещено оставлять следы и шрамы на лице? – Комендант еще раз ударил палкой по столу. – Вы обе получаете штрафные баллы. Еще раз такое повторится – и будете отстранены без предупреждения. А сейчас – бегом по своим комнатам!

Его слова как током ударили двух учениц. Они притихли и, склонив головы, молча направились за ним в сторону общежития.

Штрафные баллы Соджон еще могла понять, но наказание отстранением? Что это вообще должно значить? В спортивных соревнованиях, когда игрока отстраняют, он не только не может принимать участие в соревнованиях, но и удаляется с места их проведения. Тогда в случае Академии… значит ли это, что в таком случае ученики отстраняются на некоторое время от занятий? Или же… они вообще отчисляются?

Ладно, все эти думы без толку – она не узнает, что же таится за этими страшными словами, не случись это с кем-нибудь из учеников на деле. Хан Соджон прогнала подобные мысли и вернулась к еде, оглядывая смеющихся и разговаривающих учеников, пока не заметила ученицу, сидящую в одиночестве.

– Почему только у нее другое, особенное меню? – шепотом поинтересовалась она у Кан Юджин и еще раз взглянула внимательно на девушку, сосредоточенно поглощающую расставленную перед ней еду: суп из водорослей и говядины да кашу с тыквой на воде. Ее бейджик гласил: «О Юнджу».

– Несколько дней назад она сделала аборт, – также шепотом ответила Кан Юджин. Только теперь Соджон обратила внимание, что Юнджу одета в короткий пуховик – хотя была ранняя весна, да и в комнате было довольно тепло. – После аборта надо как следует следить за здоровьем, иначе потом придется страдать от последствий всю жизнь.

Внезапно Соджон вспомнила операционную. Ли Чжонсим вроде упоминала, что ее специальность – гинеколог, а значит, Юнджу, скорее всего, оперировала именно она. Хан Соджон невольно вздрогнула. В Академии ученики в основном женского пола… Что, именно поэтому врач был выбран из числа гинекологов? Вполне вероятно, что и до О Юнджу ученицы делали аборты здесь, в Академии. Хан Соджон невольно подумалось, как здесь, под землей, совершались в тайне аборты, и нерожденные жизни просто стирались без последствий, как будто их никогда не существовало… Да, здесь и правда может произойти все что угодно, и никто за пределами Академии об этом не узнает.

Как же они тогда избавлялись от плодов, выскобленных из тел девушек? И о чем только думала Юнджу, когда решилась поступить в Академию? Соджон вспомнились слова Юджин о том, что все ученики здесь прошли через многое – наверное, и у Юнджу были свои обстоятельства и ей было некуда идти. Соджон хотелось расспросить об этом, но она понимала, что сейчас, возможно, не самое лучшее время для этого.

– Ты доела? Тогда пошли.

Вместе с Кан Юджин они направилась к столу, где сидела О Юнджу, и уселись перед ней. Юджин протянула ей маленький сверток.

– Держи, это пищевая добавка с содержанием железа. Тебе это сейчас точно пригодится.

– Будешь совать нос не в свое дело, допрыгаешься, – проворчала Юнджу, но тем не менее с благодарностью взяла у нее добавку.

– Это я стащила из врачебного кабинета, – с торжеством произнесла Юджин. Юнджу хихикнула. Ей было все равно, шутка это или нет.

– Знаешь ее? Новенькая…

– А ты у нас как – без изъянов? – С этими словами Юнджу ткнула пальцем в Соджон.

М-да, не слишком располагающее к себе приветствие при первом знакомстве. Юджин многозначительно посмотрела на Юнджу. Хан Соджон изучила лицо Юнджу – на нем не было выражения враждебности; вероятно, она просто хотела посмотреть на ее реакцию, так что необходимости махать кулаками не было.

– А если и с изьянами? Что, показать? – Выражением лица она дала понять, что может постоять за себя.

– Нет уж, спасибо. – В голосе Юнджу сквозила шутливость; да и стала бы она затевать разборки прямо здесь, когда ее тело восстанавливалось после аборта? Эта реплика, наоборот, была как протянутая рука, символизирующая миролюбивость.

Раньше Юнджу была стюардессой. Она мечтала летать сквозь пространство, обгонять время и в день как бы проживать больше, чем люди на земле, в сутках которых ровно 24 часа. Почувствовать вседозволенность – спокойно сновать из сегодня во вчера, стирая границы между ними. Она решила обязательно купить шлем викинга с рогами и повесить его у себя в комнате, когда достигнет конца земли в Северной Европе. Планировала собрать все неиспользованные отпускные и проехать по Транссибирской магистрали с востока и на запад, и потом дальше, до самой Атлантики…

Но это были лишь мечты; в реальности она летала на внутренних рейсах – из Сеула в Пусан и обратно, и так шесть раз в день. Надев неудобные каблуки, развозила еду по салону. Каждый раз ей обязательно встречались скандалисты, и приходилось потакать каждой их идиотской прихоти. Это было гораздо сложнее, чем работать официанткой в ресторане. Ее работа по сути ничем не отличалась от работы горничной. Мечта уже казалось недостижимой. Поэтому Юнджу оставила работу стюардессой и стала инструктором по пилатесу. Она преподавала мужской пилатес в элитной студии в престижном районе Каннам. Там и встретила своего будущего мужа.

Тот много путешествовал по работе – по его словам, занимался развитием сети курортов и отелей за границей. Он обладал хорошим чувством юмора и всегда привозил из командировок забавные истории.

Однажды, выполняя упражнения со штангой, муж рассказал о том, как, возвращаясь из командировки на Филиппины, стал свидетелем перепалки между пожилыми женщинами, сидевшими у прохода. У одной из них куда-то исчезли из кармана пятьдесят песо[5], и она подозревала в этом своих соседок; те утверждали, что не трогали деньги. В итоге все начали рыться в своих чемоданах, вытащив их прямо на середину прохода. Стюардесса пыталась успокоить их, но без толку. Тогда она начала узнавать у других пассажиров, нет ли у кого филиппинской валюты. У мужа как раз нашлись пятьдесят песо, и он отдал их. Пятьдесят песо на тот момент примерно равнялись 1000 вон в корейских деньгах[6].

– Если б не я, они бы так и ссорились…

Однажды, когда он бродил по мангровой роще во время тура по территории курорта, его искусали песчаные мухи, а они во много раз опаснее других кровососущих. На его ногах не осталось живого места – зуд от укусов был нестерпимым, и он расчесал себе ноги до крови. Юнджу сделала ему примочки со льдом. Он внимательно посмотрел на нее и приступил к упражнениям. Они выполнялись на тренажере, напоминающем кровать с высокими стойками: нужно поднимать железную панель ногами за счет пресса, не отрывая голову и поясницу от платформы. Упражнение позволяет качать пресс и ягодицы. Когда Юнджу объясняла это, он внезапно сделал ей предложение.

Приготовления к свадьбе были поспешными. Они купили в складчину небольшую квартиру в одном из так называемых «новых городов», спутников Сеула, и записали ее в собственность О Юнджу – таким было его желание. Свекра и свекровь она видела всего один раз перед свадьбой; выйдя на пенсию, они переехали и теперь жили в Таиланде. По их словам, в Чиангмае, где они обосновались, и международная больница была, и проживало много иностранцев, и климат был комфортный – весенняя погода стояла круглый год. Каждый день они заключали пари на угадывание числа: пролетающих птиц, например, или сколько раз засмеются играющие неподалеку дети. Проигравший должен был мыть посуду.

Прошло три месяца со свадьбы, а муж все отодвигал официальную подачу документов о заключении брака. Вскоре Юнджу выяснила причину такого странного поведения: оказалось, у него уже есть жена и дети. И причина его постоянного отсутствия дома была совсем не в частых командировках…

– Прости, Юнджу, прости меня… я поступил так, потому что и правда люблю тебя. Я понял, что умру, если тебя потеряю.

Она чуть не засмеялась в голос от этих слов. Устроил этот спектакль, эту подставную свадьбу, потому что любит! Потому что боялся потерять…

Деньги, которые он внес за квартиру, были получены под залог этой самой квартиры, – которая была оформлена на имя О Юнджу. Он был осторожен и нигде не оставлял следов. Ее сердце, ее любовь были уничтожены и растоптаны – он, по сути, превратил ее в свою наложницу. В первые месяцы после свадьбы, во время, которое должно было стать самым счастливым, ей пришлось пережить настоящий шок и предательство. Свекор и свекровь, те самые, которые любили все считать, оказались нанятыми актерами. Наверное, полученные за свою роль деньги они скрупулезно пересчитали несколько раз.

Шок, обрушившийся на Юнджу, сломил ее. Она отказалась от пищи и целыми днями рыдала, чувствуя, как ее сердце превращается в камень, и пытаясь собрать и склеить осколки своей мечты. В дверь, на которой она сменила замки, несколько дней подряд звонил ее «муж», но она не открыла.

Однако в глубине души Юнджу тосковала по нему. С одной стороны, она мечтала о том, как все вернется на круги своя и они снова смогут жить вместе счастливо. С другой стороны, холодный разум подсказывал ей выбрать месть. И именно в момент ее душевных терзаний на телефон поступил звонок; номер абонента был скрыт. Этот звонок сообщил ей о возможности поступления в Академию слуг.

В итоге Юнджу выбрала месть. Но она не свершается просто так, к ней нужно готовиться. Для того чтобы растоптать и уничтожить человека, причинившего ей так много боли, ей нужно обладать силой и властью. И она знала, что выпуск из Академии позволит обрести эту силу и власть и поставить его перед собой на колени. И это будет только начало мести…

Решение об аборте далось ей легко. Было нестерпимо больно, будто тело жгли раскаленным железом, но ради своей будущей мести она смогла это вытерпеть. Когда из ее утробы выскабливали остатки плода, Юнджу сдержала слезы и навсегда попрощалась со своим прошлым. Так было нужно – чтобы со стократной силой отомстить мужчине, сломавшему ей жизнь.

– Что мне на тебя смотреть… Ты уж прости, но я обязательно выпущусь, а ты для меня – всего лишь лестница, по которой я дойду до выпуска. Нет, ступенька лестницы, – так она сказала Соджон, проглотив остатки пищевой добавки.

Выпуск… Прошла всего неделя с момента ее поступления, а Юнджу уже думает о выпуске. В чем же причина? Может, ей доступна какая-то информация об Академии, о которой не знают остальные? Но разве это справедливо?

А если дело не в этом, то все очевидно. Просто она думает, что стоит ей выпуститься, как все тут же решится – она войдет в семью главы корпорации и станет ее хозяйкой. Зашла в дверь Академии, выпустилась – вышла через другую дверь, и все, готово… Только вот она думает лишь о результате и не учитывает сам процесс.

Главное ждет их между двумя дверьми. Как сказано, выпуститься сможет только один из класса. О Юнджу была готова на все – даже на аборт, – чтобы стать этим единственным выпускником. «Смогла бы я на такое решиться?» При этой мысли у Соджон по спине пробежал холодок.

– Ступенька… Вспомогательный механизм… Обслуживающий персонал… Да, так и буду тебя называть. Потому что я – главная героиня. – О Юнджу хихикнула.

Хан Соджон только вздохнула.

Они вышли из столовой и прошлись по территории Академии – Кан Юджин впереди, Соджон за ней. На той стороне, где располагалось общежитие, не было ничего примечательного. Впрочем, то же можно было сказать и про учебный корпус – классы общеобразовательных предметов, класс музыки, рисования… Ну, разве что выглядели они гораздо более роскошно, чем в обычных учебных заведениях.

– А тут вот музей.

Там, куда указала Кан Юджин, оказалась дверь, открывающаяся в обе стороны, как в кинотеатре.

В таком месте – и свой музей! Музей – место, где замирает само время, законсервированное в форме различных экспонатов. Место, напоминающее нам о том, что человечество – это совокупность бесчисленных прожитых в разное время жизней, тайный ход сквозь время и пространство, соединяющий нас с прошлым. Стоит зайти, как послышится поскрипывание старых половиц. Этот звук придаст временное измерение даже слуховым ощущениям. Как в старом школьном классе, впереди будет висеть темно-зеленая доска, слева от нее – девиз, а справа над доской – старый государственный флаг. От парт и стульев будет исходить этот характерный запах – запах старого дерева, а в центре будет обязательно стоять старая ржавая печка из тех, которые топили еще угольными брикетами. На ней будут обязательно стоять несколько жестяных коробочек с обедом. На стенах – информационные стенды с историей заведения, важными событиями и предметами, используемыми в Академии. Так она себе это представляла…

Но ничего этого здесь не было.

Музей был похож на великолепную галерею. Холодная текстура элегантного черного мрамора, освещение с правильным сочетанием оранжевых и желтых тонов. Каждый отдельный экспонат был подсвечен отдельными светодиодными лампами для придания акцента. Все здесь как будто источало гордость за историю Академии.

На одной из стен висели фотографии ректоров, а на противоположной – выпускников.

– Эта женщина!.. – У Соджон аж рот открылся от удивления.

– Ага, супруга главы одной из крупнейших корпораций. Другие выпускники тоже, разумеется, не последние люди.

С другой стороны висела большая фотография старого корейского флага в рамке, над ним – герб Академии. Две руки, держащие цветок. Цветок с пятью лепестками, который Соджон будто уже где-то видела… И тут она поняла где.

В передней части выставочного зала висела фотография императора Корейской империи Коджона в натуральную величину. А на гербе императорской династии был изображен цветок сливы, тот самый, с пятью лепестками! Тогда герб Академии можно истолковать так, словно Академия поддерживала императорскую семью. Как это понимать?

Вопрос разрешился, стоило ей прочитать историю Академии.

В 1894 году, во время правления в Корее вана[7] Коджона, были приняты реформы Кабо: была провозглашена независимость от Китайской империи, упразднялась система круговой поруки, рабства и экзаменов на чиновничьи должности, а также запрещались браки в раннем возрасте. Тогда же глава Королевской академии, Чо Мальсим, покинул стены дворца и основал Академию слуг. Он рассчитывал, что с отменой системы рабства и появлением в Корее большого числа иностранцев слуги, получившие специальное образование, будут пользоваться большим спросом.

В честь открытия Академии Чо Мальсим получил в дар от императора Коджона флаг Корейской империи; развернув его, он обнаружил адресованное ему письмо от императора, аккуратно перевязанное шелковой лентой:

«Нынче для нашего отечества настали трудные времена, и враги окружают нас со всех сторон. Горести и плач моего народа, слышимый изо всех восьми провинций нашей земли, не дают мне спать по ночам. Тебя же, покинувшего дворец и вставшего на новый путь, я прошу: стань лучом надежды для нашего государства».

Вот на чем зиждилось доверие, оказываемое императорской семьей Академии, – на этом самом письме, которое ныне хранилось в стеклянном футляре на высоком постаменте в центре выставочного зала. Под письменами, выведенными тушью, стояла печать императора Коджона.

– Я тоже удивилась, когда увидела его в первый раз. Кто бы мог подумать, что у нашей Академии такая длинная история… – На этот раз Юджин указала на стенд с достижениями заведения.

8 октября 1895 года была убита королева Мин; подробности этой страшной трагедии не до конца известны и по сей день, но говорили, что в убийстве был замешан занимавший на тот момент пост посланника Японии в Корее Миура Горо, а также японские дипломаты и военные. В то время одна из выпускниц Академии служила в качестве переводчика при помощнике японского консула Хоригути Кумаити. Убираясь в кабинете хозяина, в одном из ящиков его кабинета она обнаружила письмо чрезвычайно важного содержания и тут же доложила о нем в Академию. «Проник в королевские покои. Королева устранена», – значилось в нем. Девушка сразу догадалась, что речь идет о королеве Мин. «Сделать это было на удивление несложно», – писал Хоригути; вместе с этим он перечислял всех тех, кто был замешан в убийстве. Это письмо на следующий день японский дипломат отправил своему приятелю Такехико Садамацу.

Служанка запомнила все имена в письме. Академия же сообщила их все руководителю повстанческого движения, вызванного жестоким убийством королевы и направившего свой гнев на японцев. Они жестоко мстили тем, кто был замешан в убийстве, – однако, несмотря на их старания, высокопоставленные лица успели бежать в Японию и остались безнаказанными. Повстанцы вывешивали головы убитых на воротах полицейского управления. Много лет спустя это самое письмо обнаружил американец японского происхождения и исследователь Стив Хасегава в антикварной лавке.

В марте 1932 года Ким Гу из Временного правительства Кореи отправил группу корейских патриотов, включая Ю Чжинмана и Ли Докжу, в Корею для убийства японских чиновников, в том числе генерал-губернатора Кореи Угаки Кадзусигэ. В то время при последнем служила старшей горничной выпускница Академии Пэк Исин. Она должна была дать ключевую информацию о расписании Угаки, внутреннем устройстве дома и времени, которое он проводил в нем, и передать ее Ю Чжинману. К сожалению, их план был сорван, когда 7 апреля его арестовала японская полиция. В июле того же года Ю был приговорен окружным судом Хэджу к шести годам тюремного заключения. В 1990 году он был награжден орденом «За заслуги перед Отечеством».

– Неужели все это правда?

Хан Соджон была поражена. Сцены из истории Академии отчетливо пронеслись у нее в голове, словно кадры фильма. Каково было той девушке, Пэк Исин? Она была информатором, передавала информацию, а когда ее сообщника схватили, продолжила работать как ни в чем не бывало… Это было все равно что ходить по острию ножа. Жертвовать собой ради страны, переживающей темные времена… Смогла бы она сама так?

Даже не верилось, что Академия играла роль тайной разведки. Музей был наполнен рассказами об участии Академии в каждой странице истории, начиная с освободительного движения и Корейской войны, заканчивая эпохой Ёсин и демократизацией Кореи. Неужели Академия, в которую она попала, была таким местом? Хан Соджон на мгновение погрузилась в размышления, которые прервала Кан Юджин:

– Ну что, каково это, оказаться в месте с такой историей и традициями?

– Традиции? История? Да какой нам с них прок! – ответил вместо Хан Соджон другой голос. Девушки обернулись – это была женщина средних лет, одетая в элегантный костюм. Атмосфера мгновенно накалилась.

– Здравствуйте.

– Это же ректорша, ректорша! – успела шепнуть на ухо Кан Юджин.

– Вам что, есть куда пойти и рассказать о такой распрекрасной Академии со старыми традициями и долгой историей? – Усмехнувшись, женщина оглядела музей. – Снести бы этот музей начисто… Ваша форма тоже слишком аляповата. Со следующего набора надо бы ввести новую. – Она с долей раздражения оглядела Хан Соджон и Кан Юджин. – История… Предыдущие ректоры развели дел. Нечего об этом думать! Ваш удел – или стать хозяйкой, или жить и умереть где-нибудь в сточной канаве. Имейте это в виду – и помните, что нужно делать, чтобы здесь выжить.

Она шагнула к Хан Соджон, приблизившись к ней вплотную, словно дразня.

– Тебе-то некуда идти. Здесь прячут таких, как ты. Если уж попала сюда, будь добра вести себя подобающе и следовать целям нашей Академии. Думаешь, все так просто? Как знать, может, будет и похлеще, чем в мире за стенами…

От этих слов по всему телу Соджон побежали мурашки. Впервые она до конца осознала: тут о ней знают всё, всю ее подноготную… Всю ли? Неужели ректорша знает о Ким Хёнсу и обо всем остальном?

Ее слова звучали скорее как предупреждение, чем как совет. Соджон была как кролик перед удавом. Стань хозяином или загнивай в канаве… Слова ректорши эхом отзывались в голове:

– Сейчас-то чего так трястись? Кто знает, может, тебе суждено стать лучшей и выпуститься… Ты можешь не догадываться, на что способна. В любом случае все зависит от тебя. И да, как будете выходить, закройте дверь. – С этими словами ректорша покинула их.

– Ее прозвище – Бешеная Лиса. Подходит ей, скажи? Это как в школе: в классе обязательно хоть одна да была такая, бешеная. – Юджин хихикнула. – Знаешь, как ее зовут? Чон Ихва. Ихва как «цветок сливы», – добавила она, указывая на герб Академии. – Сменила имя, как стала ректоршей. Ну, чтобы вроде как полностью отождествляться с Академией.

– Это что, как английская королева, которая заявила, что она замужем за Англией? Наша ректорша тоже замужем за Академией? – В голосе Хан Соджон сквозила ирония.

– Эй, а ты смешная!.. В любом случае не обращай внимания на истерики этой старой девы и просто избегай ее по возможности.

Юджин закрыла за ними дверь и увлекла Соджон за собой, уверяя, что нужно спешить в самое важное в Академии место.

– Самое важное место? Что это?

– Сама подумай. Куда ты чаще всего бегала на переменках, когда училась в школе?

Откуда Соджон было знать про такое – она в принципе никогда не любила школу и ничего в ней…

– Смотри. Вот оно.

Ну естественно. Самое любимое учениками место. Буфет. Внезапно слова Юджин ее как будто убедили: да, и правда, самое важное и нужное место!

Они зашли в буфет. Его помещение было больше любого супермаркета! Легче было сказать, чего там не было, чем перечислять то, что было. Продукты из органических ингредиентов, гигиенические принадлежности, канцелярия, гаджеты и даже техника для обучения. Наступи чрезвычайное положение, на запасах этого «буфета» можно будет спокойно прожить полгода, а то и больше. В общем, шикарное место.

– Если поставишь тут подпись, сможешь забрать из этого магазина все что угодно. – Юджин отсканировала QR-код с коробки настольной игры в ее руках и расписалась в электронном журнале учета, лежавшем на столе. – Но, несмотря на это, нельзя есть все, что захочется. Тут регулярно проверяют вес – если наберешь десять процентов, заставят сидеть на диете.

Очутившись здесь, в буфете, Соджон на некоторое время почувствовала себя расслабленно. Она взяла с полки плитку горького шоколада и положила кусочек себе в рот. Нет ничего лучше шоколада, когда чувствуешь, будто на тебя надели скафандр и ты задыхаешься в нем, а он тянет тебя ко дну.

Шоколад таял во рту. Соджон на мгновение представила себе другую жизнь: как она неторопливо принимает ванну, закутывается в белый, пушистый, пахнущий солнцем махровый халат, попивает послеобеденный чай, как это делают британцы, ест сладкое печенье, будто ей некуда торопиться и не нужно ничего делать. Только в этот момент она, смакуя кусочек шоколада, задумалась о том, какая жизнь ей суждена, стань она хозяйкой.

* * *

Солнца не было, для них оно никогда не заходило и не всходило, так что сложно было определить, который сейчас час. Здесь время определяла сама Академия.

В 11 вечера лампы, ярко светившие в течение «дня», были погашены, так что единственным источником света остались лишь неяркая подсветка в коридорах и аварийное освещение. Сквозь тонкие стены общежития проникали звуки, а за дверью слышались шаги – надзиратель патрулировал окрестности до полуночи.

Сон все не приходил. Неясная тревога будто заполнила легкие и не давала вздохнуть полной грудью. В голове роился миллион вопросов.

Академия слуг… Допустим, выпустится она – а как стать хозяйкой? И если не выпустится – что тогда? Сможет ли она хотя бы выйти живой? А выйдет – что дальше, куда идти? Если, как говорила ректорша, она выпустится – сможет ли зажить новой жизнью, окончательно распрощавшись с прошлым? Как Академия это сможет ей гарантировать?

Хан Соджон все ворочалась с боку на бок. Стояла сплошная тишина, словно тьма поглотила все звуки, словно весь мир умер. В такой тишине сами собой в голову лезли мысли о далеком прошлом. Как забавно устроен человек – стоит ему очутиться одному, в тишине, – и он сразу начнет размышлять о своем прошлом… В ее голове одна за одной проносились сцены минувшего.

Та кровь. Красная, до жути яркая.

Хан Соджон вспомнила эту сцену – и кровь Ким Хёнсу. Она пыталась избежать такого поворота событий, но все в итоге обернулось вот так…

Ким Хёнсу был владельцем компании, в которой работала Хан Соджон. «Флайшип корпорейшн». Компания, которая в буквальном смысле производила летающие корабли.

– Обычно они способны планировать над поверхностью воды на высоте пять-десять метров, и всё. Наши же могут подниматься на двести метров! Скорость практически сравнима с самолетом. Так что добраться таким кораблем из Пусана до острова Уллындо за семьдесят минут – плевое дело.

Ким с гордостью говорил о своем детище. Проект по разработке летающего судна получил статус проекта государственного значения от Министерства морских дел и рыболовства, а вместе со статусом – несколько сотен миллионов вон инвестиций. Офис в Сеуле по совместительству выполнял роль исследовательского центра. Завод находился на побережье острова Коджедо. Исследовательский центр был весь завален чертежами, похожими на секретные схемы, на которых было изображено нечто, похожее одновременно и на корабль, и на самолет. Сам же офис был довольно скромный – только самая необходимая мебель. Хан Соджон отвечала за внутренний документооборот этой компании.

– Соджон, не занята? – однажды спросил у нее Ким Хёнсу. – Хотел предложить вместе съездить на завод на Коджедо.

Она несколько лет проработала в офисе, но на заводе ни разу не бывала. Яркое солнце, свежий морской бриз, побережье… Конечно, ей хотелось там побывать.

– Да, я согласна.

Летающее судно потрясло ее воображение. Это было ошеломляюще – видеть его в реальной жизни, а не только на фото и видео. Корабль размером чуть больше яхты, с изящными крыльями, как у самолета, и пропеллером, прикрепленным к заостренной передней части. Корабль легонько покачивался на волнах, в нем отражались голубые небо и море – весь мир, казалось, слился в одно целое.

– Садись. Сегодня прокачу тебя, как почетную гостью, – сказал Ким Хёнсу, сам забираясь в корабль. Соджон осторожно перешагнула за борт, и Хёнсу завел двигатель: лодка тронулась.

Все было взаправду!

Не прошло и минуты, как корабль поднялся над водой. Он не двигался по волнам, а плыл над ними, рассекая воздух. В голубых волнах появлялись и исчезали большие и маленькие острова, а прибрежные скалы купались в нежном свете заходящего солнца.

Но что-то как будто было не так. Хёнсу же говорил, что корабль может летать на высоте двухсот метров над поверхностью воды. Может, тот специально пока летит так низко? Корабль едва отрывался от поверхности метров на пять, а затем возвращался в исходное положение. Хан Соджон хотела было спросить, в чем дело, но сдержалась: наверное, на это есть какая-то причина. Но эти мысли явно читались на ее лице.

– Задаешься вопросом, почему это мы не взлетаем выше? – предупредил ее вопрос Ким Хёнсу. Соджон, не ответив, лишь внимательно посмотрела на него. – Это была моя ключевая разработка – технология, позволяющая высоко взлетать даже без взлетной полосы. – Он тяжело вздохнул с помрачневшим выражением лица. – Как ты можешь видеть, ничего не вышло. Мой проект был идеален, но воплотить его в жизнь не удалось.

Соджон не знала, что ответить. Пока она пыталась подобрать слова, раздался звонок – ей позвонили из офиса в Сеуле.

– Да? Слушаю. Что-то случилось?

Она не сразу поняла смысл того, что ей озвучил глава офиса. Мол, туда ворвались сотрудники прокуратуры с ордером на арест и ищут ее. Ей предъявляется обвинение в хищении и растрате бюджетных средств. Более 10 миллиардов вон поступили на ее счет со счета компании и бесследно исчезли.

– Что вы такое говорите? – удивленно спросила Соджон и перевела взгляд на Ким Хёнсу. Тот курил сигарету, глядя на далекое небо. И тут она вспомнила странную просьбу, с которой он обратился к ней где-то полгода назад. «Разработка отстает от плана, поэтому с бюджетом возникли некоторые трудности… А тут еще корпоративные и прочие налоги… В общем, такое дело: хочу хранить наш операционный бюджет на отдельном счете. Можно иногда я буду переводить средства из бюджета на твой счет? Суммы там небольшие, сравнимые с арендой офиса, – ну, там, около нескольких десятков миллионов…»

Еще тогда Соджон почувствовала, что что-то тут нечисто, но что ж… Раз он сам будет распоряжаться этими средствами, проблем возникнуть не должно. Да и потом, через ее счет будут проходить лишь небольшие суммы, так что все будет в порядке.

Поспешно закончив разговор, Соджон спросила Ким Хёнсу:

– Вы знаете, что происходит?

– Нашему проекту конец, – сказал тот, не оборачиваясь к Соджон. Выбросил дотлевавшую сигарету и закурил новую. – Послушай, я все знал с самого начала. Про то, что твой диплом и все твои документы – подделка…

Разговор принимал странный оборот. Ее сердце словно сжали раскаленными клещами.

– Стоит мне только рассказать всем об этом, и ты отправишься в тюрьму. Так что если сейчас немного потерпишь, всю оставшуюся жизнь я буду тебе помогать.

– То есть… Вы растратили средства компании и просто свалили все это на меня?! – В ее глазах помутнело. Она схватила Ким Хёнсу за шиворот. – Как вы могли так со мной поступить?!

Хан Соджон, в жизни ни разу не проронившая ни слезинки, разрыдалась. Ей хотелось кричать от отчаяния. Она трясла Ким Хёнсу, сама сотрясаясь от гнева и ужаса.

– Ну нет, так дело не пойдет… Я все расскажу! Я сама пойду в прокуратуру и честно расскажу, как было! Когда вы сказали, что будете переводить деньги на мой счет, я все записала на диктофон! Никогда не знаешь, что может произойти, – вот я и… Так все узнают, что это вы использовали мой счет!

Ким Хёнсу отвесил Соджон пощечину.

– Отдавай мне живо свой телефон.

Соджон, стиснув зубы, со всей силы толкнула наступающего на нее Ким Хёнсу. От толчка он отпрянул и в тот же момент упал, поскользнувшись на мокром покрытии. Падая, ударился головой о стальное ограждение борта. Раздался глухой звук удара.

Тело Ким Хёнсу затряслось в судороге, он осел и опрокинулся на спину. И больше не двигался. Упал на спину, а затем перестал двигаться. Соджон, испугавшись, бросилась к Ким Хёнсу и стала трясти его. Тот не шевелился. На пол стекала темно-красная кровь.

– Господин Ким!

Она закричала, но мужчина не отзывался. Мертв… Неужели он мертв? Хан Соджон застыла на месте.

В этот момент зазвонил телефон. Кто это мог быть? Глава офиса? Пожалуйста, пусть он скажет, что произошла какая-то ошибка… Девушка посмотрела на экран телефона. Это был не он. На экране высветилось имя вызывающего абонента: Ли Джинук.

– Ого… Это что, ты теперь мне на звонки отвечаешь? Алло? Ты тут?

Хан Соджон всхлипнула.

– Помоги мне…

Так она и просидела, не шевелясь, на одном месте в ожидании Джинука. Прошло всего несколько часов, но казалось, что минула целая вечность. Может, думала Соджон, это и есть ад, и ей теперь никогда из него не выбраться. Размышляя так, она сидела, дрожа всем телом, у остывшего трупа Ким Хёнсу.

Когда Ли Джинук наконец прибыл, девушка была морально обессилена и едва могла держать голову. Пытаясь отдышаться от бега, Ли Джинук запрыгнул на судно.

– Что происходит? – Хан Соджон не ответила, и тогда он оглядел корабль и лежащего без движения Ким Хёнсу. – С тобой-то всё в порядке?

Он принес одеяло из каюты и накинул ей на плечи. Хан Соджон дрожала так сильно, что на это было страшно смотреть. Ее взгляд был пустым, словно она не видела Ли Джинука и не слышала его голоса. Из глаз текли слезы, зубы клацали.

– Хан Соджон! – Ли Джинук схватил ее за плечи и встряхнул. – Возьми себя в руки!

Ее взгляд был затуманен, и было невозможно понять его направление – он лишь бесцельно блуждал, как у человека, потерявшего всякую волю к жизни.

– Посмотри на меня. Посмотри на меня! – Ли Джинук ударил Соджон по щеке. И только тогда девушка ясно взглянула на него.

– Теперь я убийца! Моя жизнь кончена! – закричала она. Это был крик отчаяния, вой – так кричат, оказавшись на грани жизни и смерти.

– Что, если я скажу, что для тебя есть безопасное место? Отправишься туда?

– Куда? Для меня уже нигде не будет безопасно.

– Ты все поймешь, когда окажешься там. Место, которое убережет тебя от конца в жизни. Место, где можно начать все сначала.

Ли Джинук положил руку на плечо Хан Соджон. Та смотрела на Ли Джинука и не видела, что происходит за ее спиной, там, где лежал Ким Хёнсу. В этот момент «покойник» издал тихий вздох и пошевелил пальцами. Ли Джинук, заметив это движение, обнял Соджон так, чтобы она не могла этого увидеть…

Что же в итоге стало с Ким Хёнсу?

Облокотившись об изголовье кровати, девушка уставилась в темноту. На душе было неспокойно, тело еще больше сжалось от напряжения. Она не могла знать ни что стало с Ким Хёнсу, ни что вообще происходило за пределами Академии, – и от этого было еще тревожней.

Из глаз потекли слезы. Соджон прикрыла рот рукой, чтобы ее всхлипов не было слышно. Слезы падали на пол, словно капли яда. Из горла вырвался сдавленный звук, подобный лаю. Страх, острый и бесформенный, когтями впился в ее сознание, огромным клубком свернулся у нее в груди, завладел всем ее существом.

А Ли Джинук?.. Он сказал, что последует за ней. Известно ли ему обо всем, что случилось с ней после того, как она покинула то самое место? Он сказал, что здесь Соджон сможет все начать сначала. Сможет ли?.. Вместе с отчаянием где-то внутри нее бушевала неистовая, как крик, надежда. Она резко выдохнула. Подумала о Ли Джинуке. И сами сабой нахлынули воспоминания об их первой встрече…

Впервые Соджон встретила его, когда жила в маленьком городке неподалеку от Вонджу, в магазине лотерейных билетов, где она была постоянным посетителем. Магазин «Лотерея удачи». Ли Джинук за прилавком. Он даже не взглянул на Соджон, когда раздался звук колокольчика и она зашла в магазин.

– Мне, пожалуйста, лотерейных билетов на двести тысяч. Половину для активной, половину – для пассивной[8].

Ли Джинук, сидевший в самом углу прилавка, наконец посмотрел на нее.

– О, так это ты?

На его школьной форме было вышито имя: «Ли Джинук». Ученик третьего[9] класса старшей школы Джинъян, вошедший в сотню лучших в стране. Городок был маленький и полнился слухами, так что такой факт быстро разнесся по округе. И этот самый Ли Джинук по совместительству являлся сыном владельца магазина лотерейных билетов – тогда она об этом и узнала. И первое, что услышала от него: «О, так это ты?»

– Я слышал, есть тут одна старшеклассница, которая каждую неделю покупает билеты на двести тысяч…

Хан Соджон снова посмотрела на его вышитое имя, размышляя, не сдаст ли он ее, школьницу, покупающую лотерейные билеты.

– Знаешь же, что запрещено покупать билеты больше чем на сто тысяч.

– Дайте, пожалуйста… – Хан Соджон опустила голову.

– Ты что, все деньги, заработанные в магазине, сюда приносишь? – спросил Ли Джинук, пересчитывая билеты.

Девушка удивилась – откуда он знает ее имя?

– Бейджик на форме, – пояснил он. – А зачем это ученице школы так много лотерейных билетов? – Протянул билеты, так что Соджон хотела было уже взять их, но замешкалась от его вопроса. Она одарила его пронизывающим взглядом. – Спокойно, спокойно… Сейчас, минуту.

Он зарегистрировал все билеты, и Соджон уже было собиралась выйти из магазина, но тут Джинук ее остановил. Он вышел из-за прилавка и приблизился к ней. Густые брови, рот растянут в улыбке… Он протянул руку.

– Дай мне свой номер. Я тебе каждую неделю буду подбирать лотерейные номера!

Хан Соджон с подозрением посмотрела на него. Это еще что такое?

– Я сын владельца лотерейного магазина, уже с десяток лет в этом деле верчусь. У выигрышных номеров есть особая схема. Ты же знаешь, что я в этом районе известен как неглупый парень?

Она-то уж знала. А еще знала, что не стоит полагаться на добрую волю других, которая может ежеминутно меняться. Юношеские годы научили ее не верить людям. Ее опыт подсказывал, что не стоит надеяться на чужую милость. Когда кто-то предлагает услугу, надо уметь сразу увидеть истинную цель такой услуги и ее цену.

– Ой, да не подкатываю я к тебе! – рассмеялся Ли, всем своим видом показывая, что он и подумать о таком не мог.

Ну конечно. Это вряд ли. Ей даже стало несколько стыдно за такие мысли. Но если дело не в этом, то что ему могло быть нужно? Он видел ее впервые… И Соджон дала ему свой номер – может, он и правда что-то знает про выигрышные номера, а если так, то было бы очень неплохо!

Каждую неделю Ли Джинук посылал ей номера, которые, по его расчетам, могли выиграть. Но каждый раз ошибался. Все деньги, которые она зарабатывала на подработке, до рассвета моя посуду в кафе, раскладывая товары в магазине, – 200 000 вон, – расстворялись в воздухе.

А на что она рассчитывала? Так было всегда, и хуже стать не могло. Самым тяжелым было то, что один день сменялся точно таким же, и будущее не сулило перемен к лучшему. Но каждый раз ей становилось легче на душе, когда она получала сообщения от Ли Джинука. Вместе с номерами он посылал ей короткие сообщения: «Удачи!» или «Желаю выигрыша!» вместе со смайликом, изображающим салют. Может, благодаря этому у нее были силы смеяться каждый раз, когда она оставалась ни с чем…

Ли Джинук, сын владельца магазина лотерейных билетов… Это с его подачи она оказалась здесь. Может, в этот раз, в этой лотерее ей повезет? Успех здесь, в Академии, – он так же непредсказуем, как успех в лотерее?..

Лежа в кровати, Соджон разглядывала потолок. Так и проворочалась до самого утра, потеряв счет времени. За дверями стало шумно. Настало время узнать, счастливый это был лотерейный билет или нет. Она встала, открыла дверь и вышла из комнаты.

* * *

В классе было шумно – ученики болтали друг с другом, как и в любом другом классе в обычной школе; они смеялись и выглядели беззаботно. Кан Юджин помахала ей рукой и жестом указала на место за собой.

– Привет, Ступенька.

О Юнджу… Улыбаясь, она протянула руку. В ее голосе звучала насмешка, ведь они были соперницами, но и доля безобидной шутки – они были и сестрами по несчастью.

– Посмотрим, кто из нас будет ступенькой, – хихикнув, ответила ей в тон Соджон.

– Вот, знакомься. Это Ким Елисея, – сказала Кан Юджин, указывая на девушку на соседнем с Соджон месте. Девушка спала, положив голову на парту. – Хотя ну ее… Я никогда не видела, чтобы она говорила, – может, совсем немая.

Услышав это, Елисея наконец подняла голову; окинув Юджин и Соджон взглядом, она вернулась в прежнее положение, опустив голову на парту. Она не спала. Просто не хотела ни с кем разговаривать, ввязываться в стычки – да и в принципе иметь какие-либо контакты. Ее разум и тело существовали отдельно друг от друга. И хоть ее тело было здесь, в классе Академии, душа блуждала в других местах. Ею завладело прошлое – завладело и не отпускало.

Вода.

Даже когда она просто стояла на месте, ей казалось, что ее поместили под воду и она задыхается от нехватки воздуха. Вода словно заполнила все ее тело, вплоть до легких, и вот-вот должна была раздавить внутренние органы. Елисея, бывшая национальная чемпионка по плаванию… боялась воды.

Елисея была одной из близняшек; ее сестру звали Илия. Обе они были пловчихами. Илию назвали в честь предтечи Мессии, Елисею – в честь Елисея, ученика и преемника Илии. Их отец был пастором в религиозной секте. И вот ведь странно – отец-пастор усердно молился о спасении душ своих дочерей, но то и дело ими завладевали демоны. Никто не знал, почему каждую ночь Сатана проникал в тела юных девушек. Отец каждую ночь избивал их. Чтобы скрыть синяки на спине и бедрах, они носили спортивные купальники, полностью скрывающие тело.

– Изыди, дьявол!

Конечно, считалось, что они подвергаются избиениям по одной только причине – нужно было изгнать дьявола…

Стоило близняшкам подрасти, они узнали, что существуют и другие способы изгнания дьявола, кроме как кнут. Отец начал насиловать девушек, стоило ему заметить, что их грудь и бедра стали округляться. Конечно, и это тоже было только ради изгнания дьявола. Они долго это терпели. Очень долго.

– Папа, давай поедем в путешествие? – сказала однажды одна из сестер.

– В путешествие?

– Тебе, должно быть, нелегко – приходится заниматься спасением душ прихожан, да и наших душ… Пора и отдохнуть немного!

Сестры взяли его под руки с двух сторон, и его лицо растянулось в довольной улыбке.

– Мы нашли отличное место для нашего семейного путешествия!

Вид в том месте и в самом деле был потрясающий. Припарковав машину на обочине дороги и спустившись с холма по узкой плохо проторенной дорожке, они увидели широкий берег реки. Это был не глинистый берег, как это обычно бывает: усыпанный мелким песком, он больше походил на морской пляж. Река здесь петляла, и берег образовывал широкий выступ. С дороги место не было видно, и только знающие могли его найти.

Сестры поставили палатку, разложили вещи и приготовили еду. Их движения были синхронны и выверены, словно они заранее готовились. Отец их в это время подбежал к воде и внезапно закричал: «Ура!» Этот крик тут же поглотила вода – за пределами этого места он не был слышен.

Отец снял ботинки и намочил ноги в воде. Его обдала прохлада: уже миновала середина лета, и вода на глубине успела несколько остыть.

– Можно было просто остановиться в пансионате, а так только вам больше хлопот! – В его голосе сквозили доброта и забота.

– Поблизости нет пансионата, а ближайшая деревня далеко. А тут мы одни, хорошо проводим время семьей!

Сестры поджарили на огне свинину и накормили ею отца. Он запивал ее соджу[10].

– И правда, хорошо сидим… С жареной свининой и соджу!

Отец быстро захмелел. Воздух в этом месте был настолько свеж, что заходящее солнце окрасилось в насыщенный кроваво-красный цвет. Закат сменился иссиня-черной темнотой, превратив небо в черную тьму. Квакали лягушки, стрекотали сверчки и прочие безымянные букашки. За исключением нескольких огоньков внутри палатки, все окутала сплошная темнота.

– Страшновато тут на самом-то деле… – Отец вдруг вздрогнул. Ему стало не по себе – из-за темноты ли, тишины ли… Казалось, в темноте притаилось нечто, с чем он точно не хотел бы встретиться. Какой-то демон, которого не одолеть человеческой силой, вдруг мог материализоваться из-под земли и наброситься на них, живых людей…

– Тогда, может, устроим небольшой заплыв? – С этими словами сестры повлекли отца за собой.

– Сейчас? Ночью? Все вместе?

– Это же хорошо! И никого нет.

Вода текла лениво и бесшумно, еще больше затемняя ночной мир, всасывая в себя дневные тени и полумрак, унося с собой даже собственный шум.

– Сюда. – Сестра взяла отца за руку и повела его за собой. Вода, манящая спокойной поверхностью, скрывала водовороты, образующиеся из-за резкого перепада глубины всего в нескольких метрах от берега. Именно поэтому сестры и выбрали это место.

Вода. Не грязная, застоявшаяся, а чистая, проточная – тем она и была хороша. Смывание нечистот и очищение от грязи – всякая приносимая жертва проходит этот ритуал. Перед самым водоворотом сестры поменялись местами с отцом.

Вот и всё. Остальное сделала за них сама вода. Скользкое дно заставило отца поскользнуться, а стоило ему снова встать одной ногой, как водоворот засосал его внутрь.

– Помогите мне! – кричал отец, задыхаясь и из-за своих резких вздохов только больше захлебываясь. Умирая, он глотал воду – вероятно, очищая себя от нечистот. Да изыдут же все демоны из тела отца и да очистится же оно…

– Прости, папа.

Сестры-пловчихи вытягивали руки в красивом жесте и закидывали ноги, словно в танце, плывя обратно к берегу. Лунный свет, освещающий волны, был прекрасен. Отец погружался в эти волны все глубже и глубже, не оставляя за собой даже тени. Отец, который бессчетное количество ночей топтал своих дочерей, очищался водой.

Кто-то однажды так сказал про воду, что она как кожа, которую ничто не может повредить. Елисея вдруг испугалась этой упругости воды, которая поглотила отца и тут же, как ни в чем не бывало, разгладила свою поверхность. Она плавала с тех пор, как начала ходить, и больше десяти лет буквально жила в воде. Вода ощущалась единым целым с ее телом, а теперь… ей стало казаться, что это большая западня. Голос текущей воды был словно плач двух сестер. Холодные волны резали тело, как хорошо заточенные лезвия, а вода связывала руки и ноги. С того самого дня она больше не могла даже зайти в воду.

* * *

– Всем тихо!

Дверь класса открылась; вошла преподавательница и хлопнула ладонью по столу, Елисея открыла глаза и подняла взгляд.

– Мисс Чхве Чжонхи, классная руководительница класса Лэсси, – прошептала Юджин.

Чхве Чжонхи пересчитала учениц.

– Все десять человек на месте… Новенькая, Хан Соджон?

– Здесь, – Соджон подняла руку.

– Хорошо. Если что будет непонятно, спросишь у Юджин.

Та лишь пожала плечами.

– Болеющих нет?.. Не ссорьтесь. И проведите хороший день. Веселитесь, пока можете. На этом всё. – Закончив это безэмоциональное наставление, учительница вышла из класса. Тут же прозвенел звонок, возвещающий о начале занятий.

Первым занятием было занятие по музыке. Кабинет представлял собой большую комнату, оборудованную колонками по всем четырем стенам и вакуумным ламповым усилителем «Макинтош MC275». Комната была тускло освещена; на окнах висели тяжелые темно-фиолетовые бархатные шторы. Преподавателем музыки был мужчина по имени Мун Намджун. Он был невысокого роста, лет сорока, с редеющей шевелюрой и густыми бакенбардами. Черная мантия не скрывала его выпуклый живот. Он то и дело хихикал.

– Я преподаю как любителям, так и профессионалам! – заявил он с таким видом, будто сообщал: «Смейтесь, если хотите». – Сегодня мы разберем «Лунную сонату» Бетховена и Второй концерт для фортепиано с оркестром Шопена.

Намджун включил усилитель, и звук фортепиано потек через предварительно нагретые вакуумные трубки к динамикам во всех направлениях. Звук заполнил комнату, достигая ушей каждой ученицы.

– Кто-нибудь знает, почему соната так называется?

Кто-то поднял руку и ответил:

– Это название, которое дал ей немецкий писатель Людвиг Рельштаб после смерти Бетховена.

– Верно. Оно было дано в тысяча восемьсот тридцать втором году, через пять лет после смерти Бетховена. Но это просто общепринятое название. Главное – не очень-то оно подходит этой композиции. – Мун Намджун оглядел учениц. – Все вы знаете, почему в программу включены занятия по музыке. Кому-то из вас суждено оказаться на самой вершине, в высших слоях общества. Однако есть еще одна причина, по которой я выбрал эту композицию. Человек, стоящий на вершине, должен обладать не только поверхностными знаниями, но и глубинными, – сказал он торжественно. – Это произведение было написано для дочери графа Джульетты Гвиччарди. Она была ученицей Бетховена, младше его на четырнадцать лет. Тот влюбился в нее, но отец не одобрил ее брак с бедным глухим музыкантом. Роман закончился трагически: Джульетта вышла замуж за другого графа и уехала в Италию. «Лунная соната» стала выражением любви Бетховена к ней.

Как раз началась третья часть «Лунной сонаты». Нежные звуки пианино, будто шептавшие о любви, сменились экспрессивными ударами по клавишам, знаменовавшими любовную трагедию.

– Поэтому название «Любовь» больше подходит этому произведению. Тот, у кого чуткий слух, услышит здесь разворачивающуюся любовь, начинающуюся нежно и заканчивающуюся бурной яростью. Название «Лунная» было дано сонате абсолютно неосторожно, человеком, который и не догадывался о двух противоположных эмоциях, вызываемых любовью. – Ученицы вяло кивнули. – Помните об этой стороне истории – и ваша «цель», естественно, найдет вас гораздо более привлекательными.

Вскоре «Лунная соната» закончилась. Мун Намджун включил Концерт для фортепиано с оркестром № 2.

– Вторая часть, в темпе ларгетто[11], – лучшее выражение романтической красоты произведений Шопена, – продолжил он. – Но что за ней стоит? Ну же, давайте. Скажите мне, что кроется в этой композиции. – Учитель словно подгонял учениц своим взглядом. – Считается, что Шопен посвятил это произведение прекрасной графине Дельфине Потоцкой. Однако на самом деле у него был другой адресат – Констанция, женщина, в которую Шопен был безответно влюблен. Одаренная певица, она была описана композитором как «женщина, которой он мог бы искренне поклоняться», но их любовь так и не осуществилась… – Мун сделал паузу и оглядел класс. – Что же нам нужно понять благодаря этому? – спросил он. Ученицы безучастно смотрели на него. – То, что музыка и любовь неразделимы. Кому-то из вас придется в будущем полюбить свою «цель».

«Пфф, смешно… Сейчас мы, десять учениц, находимся на занятии и слушаем все эти объяснения, только чтобы в будущем “влюбиться” в кого-то, чьего лица мы даже ни разу не видели…»

Соджон не верила в любовь, равно как не верила в чью-то милость или жалость. Что может дать человеку любовь, кроме как нарушить устоявшийся порядок и баланс его жизни?

Когда ты влюблен, неважно, в какой ситуации находишься: забываешь обо всем, когда любовь напоминает о себе. Даже если ты работал весь день и вымотался, полночь ли, раннее ли утро, стоит только «любви» поманить тебя, и ты уже летишь на ее зов… а на следующий день ходишь убитый усталостью. Весь установленный порядок рушится, ты становишься беспомощным и беззащитным и всю оставшуюся жизнь словно существуешь на автомате только во имя этой самой «великой любви», которая прирастает и кормится сама собой, словно монстр, заполняя всю жизнь и пространство, пока кроме нее ничего не останется – и только тогда монстр насыщается. Любовь… Чушь какая, кто в это вообще поверит? И композиция, созданная Шопеном под воздействием его любви, оказалась длинной и скучной.

– Ну что ж, теперь погрузимся в исполнительскую сферу… – Мун встал, подошел к устройству и сдернул с него матерчатый чехол. Это оказалась караоке-машина. – Любимые песни вашей «цели» – «Полевые цветы» Пак Хёсин и «Тот человек» Сим Субон. Вы должны хорошо их освоить, верно?

Ученицы дружно и громко рассмеялись; некоторые так разошлись, что захлопали по партам. С серьезным выражением лица Мун набрал номер песни на пульте и нажал на старт, включив микрофон.

– Я смотрю, все вы развеселились… Ну-ка, самая смелая, выходи и спой нам!

Атмосфера вдруг изменилась, словно они очутились в настоящем караоке.

– А бубна тут нет? – спросил кто-то.

Мун с каменным лицом неожиданно извлек из под караоке-машины два бубна, которые обычно бывают во всех караоке.

Хан Соджон тоже не смогла сдержать смех. Мельком взглянув на других учениц, она заметила, что и у Юнчжу, и у Елисеи уголки губ едва заметно растянулись в улыбке.

Но только должен был начаться проигрыш, как прозвенел звонок – занятие закончилось.

– Что же, жаль, но придется отложить занятие по исполнительскому мастерству на следующий раз… – Мун Намджун выключил караоке-машину, накрыл ее чехлом, вернул бубны на место и вышел из класса.

Сразу начался галдеж.

– Драка, драка! – закричал кто-то с задних парт. Послышались звуки отодвигаемых стульев и быстрые выкрики. Юджин потащила Соджон с собой: скорее, нельзя пропустить такое зрелище!

Это были те самые две ученицы, устроившие драку вчера в столовой. В этот раз они устроили разборки в коридоре.

В тот же момент их окружили ученики со всей Академии. Девушки вцепились друг другу в волосы и размахивали кулаками. Посыпались удары, от их свирепых взглядов из глаз будто сыпались искры. Четыре руки и четыре ноги сплелись в один узел. Ученицы валялись по полу, и каждая пыталась подмять соперницу под себя.

Из оружия у них были только собственные тела. Девушка, в итоге одолевшая соперницу и прижавшая ее коленями к полу, выкрикивала ругательства и угрозы:

– Ну, как тебе?.. Я тебя сегодня прикончу, ты, тварь!

Словно хищник, схвативший жертву, она усиливала хватку. И тут девушка на полу со всей силы ударила ее головой. Из носа у той пошла кровь.

В толпе послышались охи и ахи. Пострадавшая зажимала рукой нос, кровь текла сквозь ее пальцы и капала на пол.

– Что вы творите?!

Это был комендант. Обе девушки, пошатываясь, поднялись на ноги. Стук ботинок коменданта эхом отдавался по коридору. С его появлением атмосфера в одно мгновение стала напряженной, словно воздух был наэлектризован; чувствовалась малейшая дрожь.

И тут произошло нечто поистине ужасающее. Комендант начал избивать учениц. Не было ни обвинений в проступках, ни вопросов. Ни слова предупреждения или выговора. Это была не та ситуация, когда преподаватель делает замечание провинившемуся ученику.

Все это время его лицо сохраняло каменное выражение. Сначала он бил девушек ладонью по лицам, а затем перешел на кулаки. Отставил одну ногу назад, наклонил верхнюю часть тела, приняв устойчивую позу, а затем начал наносить точные удары по лицу, груди и животу. Он размахивал кулаками с неистовой силой. Никто не мог предвидеть такого поворота событий, того, что он прибегнет к насилию.

Хан Соджон затаила дыхание. Да и все ученицы вокруг словно перестали дышать. Никто не мог остановить этот ужасающий акт насилия. Никто и пикнуть не смел. Был слышен только звук ударов и крики боли. Соджон впервые видела такое молчаливое и оттого, возможно, еще более страшное насилие. Все учащиеся, которые многое повидали на своем жизненном пути и были не лыком шиты, молчали. Ибо знали, что, вступись они за девушек, следующими в очереди на расправу могли стать они сами.

В конце концов обе девушки упали без сознания. Их лица представляли собой месиво из-за крови, текущей то ли из разбитых носов, то ли изо ртов, то ли из многочисленных ссадин, видневшихся на них тут и там. Комендант продолжал колотить их недвижные тела. Он бил их и ногами; от таких ударов вполне могли сломаться кости и быть повреждены внутренние органы. В его действиях не было ни гнева, ни ненависти, ни отвращения – все это время его лицо оставалось безэмоциональным, как если б он пинал стену. Капли крови учениц запачкали его лицо и одежду. И только его тяжелое дыхание да звуки ударов наполняли пространство.

Соджон не могла дышать от ужаса. Страх заполнил все ее существо – впервые она видела такое автоматическое насилие без капли эмоций, словно включился робот-убийца. Это был страх, перед которым все были равны, страх настолько сильный, что от него сами по себе начинали стучать зубы. И имя ему было смерть.

Соджон понимала, что от таких ударов можно запросто умереть. И она тоже могла к этому прийти. Девушка застыла на месте; ее взгляд был прикован к двум ученицам, избитым, упавшим и в итоге потерявшим сознание от ударов. Соджон лишь кусала побелевшие от ужаса губы, а по ее щекам беззвучно текли слезы.

Наконец появились два охранника и оттащили бесчувственных учениц. На этом расправа над ними была окончена.

Девушек тащили по полу, и ошарашенные ученики расступались перед ними. За ними тянулся кровавый след. Комендант перешагнул через лужу крови, оставшуюся после его побоев, и встал в центре толпы. Мельком взглянул на своих жертв, а затем окинул взглядом толпу. Все смотрели в пол, боясь встретиться с ним взглядом.

Хан Соджон разглядывала следы крови. Казалось, та не течет, а извивается, словно живое существо. В голове у девушки помутилось.

Даже когда она вернулась в общежитие и легла на кровать, ужас по-прежнему сковывал ее по рукам и ногам. В голове мелькали жуткие мысли. Как странно… Такая жестокость выходит за все рамки. И это в учебном заведении? Соджон осознавала, что это может произойти в любой момент и с ней, чего никак нельзя будет остановить или предотвратить. Она словно погружалась в непроглядную тьму; в голове у нее все помутилось, а в глазах потемнело. Да что вообще здесь происходит?

Приглушенные всхлипы эхом отражались от стен по всему общежитию. Можно было легко представить эту картину – кто-то, свернувшись калачиком под одеялом, пытался сдержать истерические рыдания, но они нет-нет да и непроизвольно вырывались из груди.

Конечно, было бы естественно восстать против такой несоизмеримой с проступком жестокости, испытывая сильное чувство гнева, но когда ты морально уничтожен и растоптан, на гнев не остается сил. Разум и эмоции парализованы. Такая жестокость, взывающая к самому древнему инстинкту, вытесняет какие-либо мысли – о нелегком прошлом и неясном будущем. Самому древнему инстинкту – самосохранения.

И сам собой возникает вопрос, затмевающий собой все и полностью завладевающий сознанием, – как остаться в живых в этом месте? Обвинения в растрате или убийстве, как дальше жить с ними, способ вернуться во внешний мир – это уже вопросы второго плана. Несчастье, отчаяние – да, все это неизбежно будет ее преследовать. Но сначала нужно выбраться отсюда живой.

* * *

На следующий день жизнь в Академии продолжалась, будто вчера ничего и не произошло – окрашенные кровью полы коридоров сегодня уже были отдраены. Никто не смел даже упомянуть о вчерашнем. Преподаватели продолжали занятия как ни в чем не бывало. В классах не было слышно ничего, кроме их голосов.

Страх заставляет сосредоточиться – такова его сила. Атмосфера в классе резко поменялась: казалось, что если не будешь внимательным или, по крайней мере, не будешь делать вид, что сосредоточился на учебе, то и с тобой произойдет что-то ужасное.

Теперь и ученики уже не осмеливались болтать на переменах и в столовой, как раньше. Впрочем, изредка раздавались тихие голоса, почти что шепот: ученики проклинали Академию и преподавателей. Тогда кто-нибудь обязательно шикал на них: «Придержи язык! Преподавателей тут, конечно, нет, но мало ли кто услышит!»

И правда, кто знает – в этой Академии среди учеников могли быть и информаторы. Вполне возможно, все находятся под наблюдением круглые сутки… И в какой-то момент некоторые начали и сами следить за тем, кто что говорит и что делает, – и в этом тоже была сила страха.

Никто больше не видел двух избитых учениц и даже не догадывался, что с ними стало. Многие ученики в последнее время зачастили к врачу с жалобами на несварение и головные боли – но и там девушек не было.

Неужели они умерли?

Нет, точнее, убиты…

Конечно, такие подозрения возникали у всех, но от них просто отмахивались, стараясь не думать об этом. Никто их не озвучивал.

– Не перебор ли это? – шепнула Юджин во время ужина. Подавали говядину с рисом и овощами.

Соджон посмотрела к себе в тарелку. Ярко-красное мясо с жилами и сочащимся из них соком. Лучше б сегодня было исключительно овощное меню… Мясо не лезло в горло, и она вяло ковыряла вилкой рис.

– Лучше ешьте, пока дают! – посоветовала им Сон Боми из-за соседнего стола. Ее Соджон знала – они были в одном классе.

Боми быстро расправилась с ужином, не оставив на тарелке ни рисинки. Елисея – убийство отца, Соджон – растрата и хищение, да еще и убийство Ким Хёнсу… Что же привело сюда Сон Боми?

Она была по уши в долгах. По ее словам, в детстве Сон Боми жила в обеспеченной семье в собственном доме в Апкуджоне, престижном районе для богачей, и ни в чем не нуждалась – папа работал в архитектурно-дизайнерском бюро, мама преподавала фортепиано в университете. Ее родители были единственными детьми своих родителей и свое одиночество пытались заглушить виртуальным общением в интернете – вот так и встретились, а потом поженились.

Накануне выпуска из детсада родители оставили ее в доме бабушки по материнской линии и отправились в торговый центр ей за подарком. Боми должна была представлять свою группу на прощальном вечере.

Выбирая для любимой дочурки новые босоножки и платьице, родители смеялись, вспоминая ее первый плач, ее первый лепет, первые шаги, как она стояла за руку с мальчиком на церемонии поступления в детский сад… Все это было как будто недавно, и вот – уже выпуск! А скоро она пойдет в первый класс, и они станут родителями первоклашки… На улице ярко светило солнце, и от этого будущее рисовалось перед ними еще более яркими красками.

Но вдруг всему пришел конец.

Раздался громкий удар, как будто началось землетрясение. Потолок и стены начали рушиться. Раздались крики, люди в панике начали искать выход. Все произошло в один момент. Родители Боми бежали, держась за руки. И тут отец Боми остановился перед лестницей. Недаром он был архитектором – и сразу понял, что здание рушится целиком. И то, что выбраться из него они не смогут. В тот момент они находились на шестом этаже торгового центра.

– Я тебя люблю.

Это было последнее, что они сказали друг другу. Все их планы на будущее, что они беззаботно себе рисовали, – поступление дочери в школу, их дальнейшая жизнь, – все разрушилось и было погребено под обломками торгового центра. Вместе с будущим и жизнями сотен других людей.

Бабушка Боми, услышав об этом, от шока упала замертво.

Родители отца Боми давно умерли, поэтому других родственников у нее не было, так что ее отправили прямиком в детский дом. Все свое детство и юность она задавалась вопросом: обменялись ли родители в последние мгновения своих жизней словами любви? Она верила в это, но жизнь в детском доме затуманила ее воспоминания о жизни до смерти родителей, а вместе с этим сделала эту историю неправдоподобной. В такой ситуации они скорее обвиняли друг друга, пытаясь вспомнить, кто из них предложил пойти в тот день в злополучный торговый центр, думала Боми. Засыпая каждый день на казенной жесткой кровати в дестком доме, она винила родителей, сделавших такой выбор, изменивший всю ее жизнь в тот день. Если б только они туда не пошли, как бы ей сейчас жилось? Мысли о бесконечных возможностях роились у нее в голове, не давая заснуть, и ее обида на родителей только росла.

Сон Боми стала победительницей в олимпиаде по математике, что позволило ей поступить с полной стипендией в Сеульский национальный университет. Вместе с выпуском из старшей школы она должна была покинуть детский дом. Чтобы свести концы с концами, взялась за репетиторство, подрабатывала в магазине и в ресторане. Год в таком режиме сказался на ее здоровье – каждую ночь все тело ломило от боли, иногда она даже не могла встать с утра на занятия.

Стало понятно, что совмещать работу с учебой Боми не сможет. Взяв академический отпуск, она устроилась работать на стойку информации в торговом центре – собиралась за год собрать денег и восстановиться в университете. Каждый день девушка надевала униформу с фирменной шапочкой, наносила макияж – и потом целый день сидела с механической улыбкой за стойкой. Переработок не было, так что по вечерам Боми могла учиться и подрабатывать в круглосуточном магазине.

В торговом центре она встретила его – Пак Чонхо. Он был продавцом мужских часов дорогого бренда. Всегда одет в черный костюм, с напомаженными аккуратно уложенными волосами; его улыбка всегда вызывала доверие и располагала к себе.

У них были похожие обстоятельства. Одни-одинешеньки во все мире, детдомовцы, ни кола ни двора – все это было про них. Так они и сблизились. В какой-то момент Чонхо вообще переехал к Боми в ее съемную комнату на чердаке. Она уже начала мечтать, как они вместе будут копить деньги, ходить в университет, а там и поженятся…

Чонхо же мечтал о том, как выкупит магазин, где он был простым продавцом. Юноша обладал предпринимательской жилкой. В отличие от Боми, он не собирался учиться по ночам, а днем работать, чтобы в итоге устроиться в фирму ради каких-то нескольких жалких миллионов вон зарплаты в месяц. Стоит только найти деньги на магазин, как жизнь перевернется на 180 градусов.

В один прекрасный день к ней подошел коллега Чонхо, ища его: тот не вышел на работу. Как же так? Только вчера он подарил ей кольцо и сделал предложение… И на работу с утра они отправились вместе. Куда же он делся? Телефон Чонхо был выключен. Боми почувствовала, что что-то не так. Весь день она нервно теребила кольцо на пальце. Но домой он так и не пришел.

Вместо него на следующий день к ней домой заявились коллекторы. Чонхо оформил кредит на ее имя – 300 миллионов вон. И все это под огромный процент – сумма кредита росла со страшной силой день ото дня. Это была не та сумма, потянуть которую ей было по силам.

Долг все рос и рос. Вскоре кредитор предложил ей подписать согласие на залог тела. Звонили обычно по ночам, караулили на работе. В итоге ее уволили.

Идти Боми было некуда, просить помощи не у кого. Коллекторы разбили лагерь у нее перед домом. Тогда она просто начала слоняться по улице – вперед-назад, по лестнице – вверх-вниз.

Ей было страшно и одиноко – Боми поняла, что перед лицом опасности она одна-одинешенька на белом свете. И тогда начала думать о смерти. Что случится, когда ее поймают? Она по-прежнему бродила по улицам; все тело ломило, но она продолжала идти – в никуда.

В какой-то момент Боми очутилась на мосту через Ханган. И почему это люди, потерявшие надежду, всегда оказываются на этом злополучном мосту? Она смотрела через перила на воду; из-за мерцающих огней ночного города та казалось еще темнее. Боми вдруг поняла, что ей ничего не остается, кроме как прыгнуть в эту темную глубину. Лучше уж самой утопиться, чем быть пойманной и убитой, чтобы ее расчлененные останки, распиханные по мусорным мешкам, выбросили на улицу, где их сожрут кошки. Она едва заметно улыбнулась, подумав об этом. На глаза навернулись слезы.

Боми сняла ботинки и поставила сумку рядом с ними. Аккуратно сложила пальто, а сверху пристроила телефон. Незачем будет тратить время на опознание, обнаружь кто-нибудь ее тело. Она перелезла через перила. Ее обдувал холодный ветер, а впереди расстилалось черное ночное небо.

Ну вот и всё, пока-пока… Боми попрощалась с жизнью и оттолкнулась от перил.

Когда ее тело должно было стремительно полететь вниз, кто-то успел схватить ее за пояс.

«Кто это?»

Какой-то мужчина смотрел на нее, лежащую на земле, в безопасности. Стройная фигура в дорогом черном пальто. Красивые и пропорциональные черты лица. Он не был похож на человека, который, как и Боми, мог бы бесцельно слоняться в этой густой темноте. Мужчина протянул ей руку.

– Вставайте.

Боми поднялась. Одновременно она испытывала и облегчение от того, что все еще жива, и разочарование от того, что не умерла. Снова придется искать силы на то, чтобы решиться на самоубийство… Боми почувствовала досаду на мужчину: ну зачем он вмешался?

– Вам звонок.

Он протянул ей телефон. Ей сообщили о зачислении ее в Академию слуг. Что? Академия слуг? Пока девушка пыталась осознать услышанное, мужчина аккуратно забрал телефон и документы Боми и выкинул их в реку.

…Вспоминая о тех временах, она думала, что все-таки здесь лучше; если б не это место, что бы она тогда делала? Доедая свой ужин, Боми смаковала его. Все-таки питание здесь отличное.

На десерт давали манго – она съела свою порцию, не оставив ни кусочка. Сейчас ей было достаточно и этого. Никаких коллекторов, можно есть вдоволь и не переживать за свою жизнь…

– Да у тебя, я смотрю, стальные нервы! Или тебя просто, кроме тебя самой, никто не волнует? – съязвила Юджин.

– А ты лучше за собой следи. Как бы с тобой чего не случилось, а то разукрасят, как тех двух…

– Что ты сказала? Разукрасят?! – В голосе Юджин явно читалась злость, хоть он и был тихим.

– А громко сказать слабо?

Юджин собиралась было, но, оглянувшись по сторонам, замолчала и только нахмурилась. Но после ужина, вставая, она, будто нечаянно, заехала локтем Боми в спину.

– Ой-ой, прости-прости! – и хихикнула.

– Кто воюет мечом, от меча и погибает![12] – Боми потерла спину, зло поглядывая на Юджин. – А ножны с мечом всегда за спиной – поэтому аккуратнее! – С этими словами она махнула палочками для еды в воздухе, изображая самурая. – И еще предупреждаю: у меня чувствительная спина. Попробуй только еще раз тронуть!

Юджин только фыркнула.

Такие мелкие возмущения, как это, происходили повсюду. Обиды и недопонимания обычно переходят в драки, но тут это было невозможно, так что они копились, эмоции не находили себе выхода и в итоге выплескивались в такие вот словесные перепалки. В Академии не случалось ничего серьезного, но атмосфера была наэлектризована. Все шло своим чередом – жизнь, занятия…

* * *

Учебный план рассчитали на год. За это время нужно было освоить английский и второй язык, а также специализированные предметы на уровне университетской программы, так что расписание было очень насыщенным; однако никто до сих пор, похоже, не до конца осознавал, насколько непосильна эта задача. После занятий ученики веселились и наслаждались свободным временем. Они смотрели фильмы, слушали музыку, играли в настольные игры, гоняли в баскетбол, настольный теннис и волейбол и даже пили алкоголь – конечно, в рамках дозволенного.

Соджон наконец смогла более-менее успокоиться и наслаждаться беззаботными днями. Если не нарушать правила, здесь можно спокойно провести год. Кажется, впервые за всю свою жизнь она чувствовала такую свободу. Можно было наконец не торопясь поразмыслить о том, как ей действовать. Это был совершенно новый этап в жизни, и никто не знал, как все пойдет дальше.

Со стороны Академии никто не нарушал личное пространство учеников и давал им свободу действий после занятий. По словам преподавателей, для учеников важно самим развивать мотивацию, дисциплину и проницательность.

И вдруг их в одночасье загнали в угол. Начали морить голодом.

В один прекрасный день по пути на обед они увидели, что перед дверьми столовой стоит комендант. Ученики по-прежнему боялись встречаться с ним взглядом и, опустив головы, собирались было прошмыгнуть мимо, но он преградил им путь. Тогда на него поднялись десятки пар глаз, будто говорящих: «Мы ни в чем не виноваты, пропустите!»

– С сегодняшнего дня никаких бесплатных обедов.

Ученики замерли в недоумении.

– Каждый день перед обедом мы будем устраивать письменный тест; те, кто его не сдаст, останутся без еды.

Комендант раздал ученикам листы с заданием. В нем было сто английских слов.

– Правила просты. У вас есть один час. За час вы должны выучить их все, а затем по памяти написать на бланках ответов. Если напишете все слова, получите обед. На этом всё.

Среди учеников прокатился ропот. «Как можно ставить на кон обед! Надо было предупредить… Уже не школьники, чтоб тесты сдавать…» Новое испытание вызвало недовольство, но возразить в открытую никто не посмел; все лишь поглядывали то на двери столовой, то на коменданта, то на листы со словами. Это был непосильный объем для запоминания за час; из этого списка Соджон знала от силы слов двадцать.

Из столовой доносился запах еды. Он был солено-сладким, в нем явно читались нотки аромата масла. Аромат дразнил нос, проникал до самого желудка, так, что сосало под ложечкой.

Примерно через десять минут несколько учеников начали повторять слова вслух, чтобы лучше их выучить. Тогда и остальные вперились взглядами в несчастные листки, прожигая их взглядом. Кто-то зачитывал слова, кто-то прописывал их в воздухе.

Прошло полчаса, и один парень направился к столу у дверей столовой. Сев за него, он начал быстро писать на бланке ответов слова. Все взгляды сосредоточились на нем. Он закончил писать буквально за несколько минут. Проверив лист с ответами, комендант объявил: парень прошел тест.

– Он жил за границей, – шепнула Юджин, – Из класса Тимоти. Их «цель» – женщина, знаковая фигура в мире моды, – с ума сходит по Тимоти Шаламе[13].

Парень прошел в столовую, и вслед за ним к столу один за одним потянулись другие ученики, выписывая слова на бланки.

– Тест не сдан, – с каменным лицом повторял им комендант, проверяя ответы один за одним. – Осталось пятнадцать минут.

Бормотание стало громче. Один за другим все поспешно принялись писать ответы на листах. Не сдала. Не сдал. Не сдала. Не сдала. Больше никому не удалось сдать тест, Соджон не стала исключением – не сдала. Да как вообще возможно сдать этот чертов тест? В животе бурчало от голода.

Прошел ровно час. Комендант, закрыв двери столовой, собрал листки с заданиями и ушел. И только тогда ученики начали возмущаться в полный голос. Кто-то даже позволял себе ругательства в его адрес:

– Мы что, собаки какие, чтоб за еду команды выполнять?

– Этот парень жил за границей, у нас разные стартовые условия, разве это честно? Тут же вроде говорят что-то про равноправие – ну и где оно?

– Он вообще человек или нет?

– Вроде не робот, но что он вечно ходит с каменной рожей?

Соджон и Юджин какое-то время стояли молча, а затем Юджин сказала:

– Пошли.

– Куда? – Соджон до сих пор была в растерянности.

– В самое важное место.

– А?

– Эх, ты… Я же говорила: самое важное место – буфет!

И другие ученики тоже потихоньку направились в буфет. Там продавались лапша быстрого приготовления, треугольники из риса, гамбургеры и прочий фастфуд. Никто не торопился первым забежать в буфет – его запасов с лихвой хватало на всех.

Вот только он был закрыт. Сквозь стеклянные двери виднелись разнообразные лакомства, но на них оставалось только смотреть и пускать слюнки.

Ученики начали трясти и толкать двери. Они понимали, что это бесполезно. Но не могли же они высказать свою досаду и отчаяние коменданту – а потому выражали ее так. На все их возражения был бы один ответ: «Хотите есть? Учите слова лучше».

Как только прозвенел звонок на ужин, ученики бросились в столовую. Как и ожидалось, у дверей нес дежурство комендант. Он молча указал на листы с заданиями на столе.

На этот раз ученики расхватали листки без единого слова. Все сорок восемь человек быстро принялись заучивать слова. И снова первым заполнил свой лист с ответами тот парень из класса Тимоти. Прошло пятнадцать минут после начала теста – и он сдал его. На входе в столовую обернулся, с торжествующей улыбкой посмотрел на остальных учеников и скрылся в столовой.

Только тем, кто пройдет тест, достанется еда. Поедая тыквенный суп с крабами, парень дразняще махал рукой, словно приглашая всех остальных. Остальным сорока семи ученикам оставалось лишь глотать слюнки. Лишь дверь отделяла их от ужина, успех от провала. И на этой границе, словно сфинкс, стоял комендант.

Но запах не знал границ и проникал из столовой. Студенты бросились заполнять свои листы с ответами. Не сдала. Не сдал. Не сдала.

И в этот раз по истечении ровно часа комендант запер двери столовой. Звучал тихий ропот; десятки взглядов летели ему в спину, как стрелы. Он сжал свою палку, как если б это было копье, и исчез в коридоре. Ученики снова сунулись было в буфет, но тот был по-прежнему закрыт.

Ругательства и проклятия звучали все громче. Некоторые сжимали свои голодные животы и строили болезненные гримасы. Все были голодны. В этот момент в головы пришла мысль об алкоголе в баре гостиной. И ученики толпой ринулись туда.

Когда устанавливаешь над чем-то контроль, главное, чтобы он был всеобъемлющим и не оставалось никаких лазеек. Сломать все к черту? Дверь в столовую, в буфет, дверь винного шкафа? Кто-то озвучил это предложение, и все прыснули со смеху. Академию беспрестанно патрулировал комендант. Никто не хотел представлять, какое наказание ждет того, кто и правда осмелится тут что-то сломать. Ничего не оставалось делать, кроме как разойтись по комнатам, обхватив пустые животы. И, залив их стаканом холодной воды, поскорее заснуть, надеясь, что завтра им повезет на тесте. Холодная вода на пустой желудок жгла пищевод.

На следующий день все собрались перед столовой за полчаса до начала теста в надежде, что смогут получить список слов немножко заранее, чтобы выиграть время. Внутри столовой туда-сюда сновали повара, подготавливаясь к обеду. Комендант все не приходил. Ученики образовали очередь, чтобы поскорее получить задания.

Наконец комендант пришел и раздал их. Соджон отчаянно пыталась зазубрить слова. Не сдала.

Неужели порции, рассчитанные на всех учеников, и сегодня останутся несъеденными и их выбросят? Разве можно так поступать с едой? Почему бы просто не дать им съесть то, что все равно собираются выбросить? В желудке появилось ноющая боль. Соджон снова залила ее холодной водой.

И опять звонок, оповещающий о новом тесте. Ученики дружно вскочили, бросились к столовой, схватили свои листы со списком слов и стали их заучивать. Уже никто не тратил силы на жалобы, сосредоточившись на зубрежке. И в этот раз – о чудо! – появилась еще одна ученица, сдавшая тест. Все взгляды остановились на ней. Это была девушка из класса Марса. Их «цель» был владельцем компании по производству игр и вроде как стоял в очереди желающих отправиться в космическое путешествие на Марс.

Все ученики смотрели на нее с одинаковыми выражениями лиц: кто она такая? Как умудрилась сдать? А-а-а, зависть берет!.. Может, она подкупила коменданта?

– Есть хотите? Тогда просто делайте как я.

– Как?! Как?! – послышались крики в толпе.

– Я просто реально училась. Провела всю ночь за учебой, – насмешливо ответила девушка и скрылась в дверях столовой. Ее поступь была уверенной, а каждый шаг как будто заряжен энергией.

Ах, реально училась… Ученики нахмурились, почесали в затылке и помяли бурчащие от голода животы. Их еще больше скрутило от манящих запахов, доносившихся из столовой.

Пока все отвлеклись на девушку из класса Марса, О Юнджу сдала лист с ответами. И прошла тест.

«Ах, точно, она же бывшая стюардесса…» Соджон порадовалась ее успеху, но вместе с тем осознала, что ситуация принимает опасный оборот. То, что учеников морят голодом, само по себе неприятно, но тут и другое: уже сейчас их как будто отсеивают. Сдал – не сдал. Прошел дальше – выбыл.

Никто больше не сдал, кроме трех человек. Больше делать было нечего – и они направились к кулеру. Но вода не полилась. Ученики несколько раз по очереди нажимали кнопку подачи и даже били автомат ногами – ничего не происходило. Они поняли: доступ к воде им тоже отрезали. И тут уж не смогли сдержать своего негодования. «Сволочи, гады, твари!» Казалось, сейчас они точно что-то сломают. Их будто связали по рукам и ногам, наплевали и растоптали. Это разве не нарушение прав человека?

Нет, еще нет. Пока что.

Они беспомощно слонялись по Академии – ученики, которые голодали уже два дня, не зная, что делать. И тут кому-то в голову пришла идея: водопроводная вода!

А что им оставалось в этой ситуации? И они направились в душевую. Конечно, было неприятно даже думать о том, чтобы, изогнувшись, пить воду из-под крана. Но если б это было хотя бы возможно… Черт, черт, черт!!! Воду в душевой тоже отключили. И только тогда они увидели бумагу на двери:

«Сдавшие тест смогут воспользоваться преподавательской душевой».

Правила, как и сказал комендант, просты. Учитесь – тогда сдадите тест. А не сдадите – не сможете ни поесть, ни попить, ни помыться. Сорок пять учеников затряслись от гнева. Они зло смотрели друг на друга, не зная, куда выплеснуть свой гнев, и были готовы затеять драку, дай только повод.

– Разойтись по комнатам! – Звук голоса коменданта вернул их в реальность и заставил вспомнить о ужасной расправе над двумя ученицами. И они послушно разошлись.

С того самого дня по ночам в комнатах общежития все время горел свет. Все учились, чтобы получить возможность поесть. Учились, забыв про сон. Соджон удалось поспать не более трех часов.

Со следующего дня во взглядах учеников что-то как будто изменилось. Как у собаки Павлова, у них текли слюнки, стоило им заслышать звонок, и они бежали и хватали листки со списками слов. Большинство по-прежнему не могли сдать тест. Живот болел от голода, горло пересохло от жажды. На четвертый день появился запах изо рта, а горло опухло. Начали дрожать руки, появилось головокружение.

Никто не знал, кому первому в голову пришла эта идея, но вскоре многие начали пить воду из унитазов. Они пили эту воду и плакали от отчаяния. Кого-то тошнило. Гордость? Достоинство? Все это меркло перед первостепенной задачей наполнить желудок. То, что они не могли мыться, было не так уж и страшно. Ученики перестали разговаривать. Один пропуск приема пищи накладывался на другой; их глаза налились кровью. Голод поглотил все их мысли, и, кроме него, они не могли думать ни о чем. Голод затмил все их переживания и заботы.

На десятый день среди 48 учеников 32 прошли тест, 16 – нет. Среди тех семи несчастных, кто ни разу за это время не смог сдать тест и голодал все десять дней, была и Елисея.

Хан Соджон за это время удалось поесть только четыре раза. Все ее дни проходили в переживаниях о том, сможет ли она это сделать. Не считая время на сон и туалет, все остальное время девушка училась. Это была не какая-то амбиция. Это был инстинкт. Тот самый инстинкт самосохранения. Именно в Академии он проявился в полную силу. Нужно делать все, чтобы выжить, – тут она усвоила это в первую очередь. Как еще поменяет ее взгляды и систему ценностей нахождение в Академии?

Голод стал самой насущной проблемой. Подозрения в убийстве? Страх перед будущим? Все это потом. Так уж устроен человек: его система координат меняется в мгновение ока.

Одна из учениц упала в обморок от истощения и обезвоживания. Это была ученица из класса «Без выгорания». Такое название было дано классу, потому что их «цель», владелец компании интернет-провайдинга, не имел никаких увлечений и хобби, лишь работал целыми днями – и безо всякого выгорания.

– Здесь человеку плохо! – закричали в унисон несколько человек.

Подошел комендант. Он был не один – за ним стояли два охранника. Комендант жестом показал на упавшую в обморок ученицу, и охранники оттащили ее.

И снова при виде этой сцены остальные, зажав рот руками, затряслись от страха. Никто не был уверен в том, что эту ученицу отнесут к врачу, откормят и положат под капельницу.

Вдруг стоявшая рядом Елисея схватила Соджон за руку. Если б она этого не сделала, тоже упала бы в обморок. Соджон поддержала ее. Затуманенным взглядом Елисея наблюдала, как тащат ученицу без сознания.

Четыре дня назад Соджон прошла тест во время обеда, и сразу после этого – за ужином. На ужин был суп с водорослями; впопыхах закинув его в себя, Соджон незаметно положила в карман яблоко, бывшее на десерт. Оглянулась – не заметил ли кто? Но все остальные были заняты поглощением пищи и ничего не видели, кроме своих тарелок, а ученики за пределами столовой сосредоточились на списке слов. Яблоко Соджон отдала Елисее, лежавшей без сил на кровати в общежитии. Она не хотела видеть, как еще кого-то без сознания уносят в неизвестном направлении.

Как и ожидалось, больше упавшую в обморок ученицу никто не видел. Их осталось 47 человек. Становилось понятно: чтобы здесь выжить, не остается ничего, кроме как максимально сократить сон и посвятить все время учебе. Если целью Академии было пробудить в них инстинкты выживания и соперничества, то ей это удалось.

Прошел месяц. Соджон часто удавалось поесть, но иногда приходилось и голодать. По ночам вместо звуков сна или храпа тишину общежития нарушали звуки перелистываемых страниц учебников. Слова, висящие на стене перед столом, отпечатались на подкорке. Но ты не гений – и, зная это, ты смеешь думать о сне?

Соджон молча слушала все курсы. Она сосредоточила все силы на том, чтобы слова преподавателей откладывались у нее в голове. Девушка изначально понимала, что у нее нет другого выбора, кроме как жить здесь в соответствии с местными порядками, но не представляла, насколько они суровы.

– Ну вот, теперь мы знаем, как следует проводить занятия, – смеялись преподаватели над изможденными учениками. – Смотри-ка, поморишь голодом – и вот они уже нас слушают… В начале каждого курса так: только применив подобные меры, удается всех образумить, а по-хорошему никто не слушается.

После занятий наступало время ужина, теста – еды, если ты сдал, или голода, если провалился, – и так заканчивался день. Когда Соджон оставалась без еды и возвращалась голодной в комнату, ее ноги были будто закованы в кандалы, а позвоночник ломило, стоило ей лечь на кровать. Тогда она сворачивалась в клубок и плакала. Если ей казалось, что ее всхлипы становились слишком громкими, она еще больше сжималась, как бы пытаясь уменьшить и свое тело, и все свое существо. С каждым всхлипом, вырывавшимся из ее горла, согнутый позвоночник поднимался и опускался.

Казалось, миру внезапно пришел конец. Как такое могло случиться с ней – она же добросовестно и честно жила, а тут… обвинение в хищении средств и убийстве! Но что было бы, не приди она в Академию? Толпа глазеющих на нее зевак, звуки сирены полицейской машины, полицейские, хватающие ее, руки в наручниках, а в конце – тюрьма… В тюрьме весь мир погружается во тьму и отдаляется, а отчаяние сменяется бессилием. Проснувшись среди ночи в тюремной камере, снова вряд ли заснешь. И тогда, сжавшись в комок, упершись в холодную стену, горько заплачешь. И тело будет пронизывать бессилие, поднимаясь от пят до макушки. Однажды ты поймешь, что и на гнев у тебя больше нет сил, и спрячешь его глубоко под пожелтевшей кожей…

Соджон покачала головой. Все-таки у нее и правда не было другого выбора, кроме как прийти сюда.

Ей все еще было любопытно, что же произошло за это время во внешнем мире. Может, она объявлена в розыск по всей стране… Но ведь Ли Джинук сказал, что со всем разберется. Как он собирался это сделать? Что ж, теперь она не могла этого узнать. У нее забрали телефон – с Джинуком не связаться.

Что ж теперь делать-то? Нужно было сосредоточиться на этом. «Учебный план рассчитан на один год. И этого места по официальной версии не существует, а значит, в течение года мы отгорожены от всего, что происходит снаружи. Поэтому было бы опрометчиво пытаться сбежать отсюда». Лучше уж потихоньку все как следует обдумать, находясь здесь. Ни в коем случае нельзя допустить того, чтобы, как тех трех учениц, ее утащили отсюда в неизвестном направлении и она исчезла бы без следа. Да, сейчас лучше думать только об этом: как остаться в живых. Остальное – потом.

Вероятно, Соджон была не единственной, кого посещали подобные мысли. Со временем взгляды учеников менялись. Когда только пришли в Академию, они чувствовали облегчение – наконец-то в безопасности! Да и помещения Академии были такими шикарными, что приносили только радостные мысли и впечатления. Но теперь все изменилось. Теперь все осознавали, что это место – безрадостная арена, на которой разворачивается их борьба за выживание. Голод, которым их дрессировали, быстро дал это понять.

В тот день Соджон возвращалась в комнату, оставшись без еды. Ее тело было как губка, набравшая воды, – тяжелое и вздувшееся от голода. Пошатываясь и не видя ничего перед собой, она столкнулась с тележкой, которую катила перед собой уборщица, Ким Бокхи.

– Ой, девушка, вы в порядке? – спросила та, подхватив Соджон. От столкновения швабра с тележки упала на пол.

– Д-да… – Соджон на автомате подхватила упавшую швабру. Протягивая ее уборщице, она взглянула в ее лицо и вскрикнула от неожиданности. – Ой, это вы?!

– Что?.. – Ким Бокхи внимательно посмотрела на нее.

– А-а, простите… Я перепутала вас с одной знакомой.

От голода, видимо, уже мерещится всякое…

– Всё в порядке. Наверное, кто-то из ваших близких похож на меня?

– Да… Женщина, которая очень хорошо ко мне относилась; заботилась, как мать…

На мгновение на лице Соджон промелькнули тоска и печаль. Ким Бокхи с сочувствием посмотрела на нее, и от этого взгляда девушка разрыдалась. Удивившись, уборщица взяла Хан Соджон за руку.

– Иди за мной, только тихо! – Толкая тележку, она пошла в конец коридора к помещениям, где размещались кладовые.

Хан Соджон оглянулась, чтобы убедиться, что за ней никто не следит, и вслед за Ким Бохи вошла в комнату отдыха персонала. На полу было расстелено одеяло с подогревом, у стены стояла вешалка, на ней – пара курток. Кроме этого, в комнате был маленький телевизор, и всё. Ким Бокхи убедилась, что снаружи никого нет, и закрыла дверь. После этого она достала из кармана пакетик молока и протянула Соджон.

– На вот, выпей.

Взяв из ее рук этот пакетик, Соджон снова заплакала. Не от голода. От усталости. И тело, и душа ее были измождены. Нет, и не от усталости. От одиночества. В общем, она и сама не знала почему и на любую причину говорила себе: «Нет, не в этом дело!»

Соджон удивилась сама себе; это было ей несвойственно – расплакаться навзрыд перед совершенно незнакомым человеком. Но слезы не останавливались. Если подумать, после инцидента с Ким Хёнсу она плакала перед кем-то впервые – и это несмотря на все то, что с ней произошло за это время. Все из-за этого маленького жеста доброты со стороны Ким Бокхи, которая заставила вспомнить ее о близком человеке…

Проплакав некоторое время и успокоившись, Соджон затуманенным взглядом посмотрела на швабру перед собой.

– Тетушка…

– Что такое?

– Можно… можно я иногда буду приходить вам помогать? Я хорошо убираюсь!

Это была правда. Она отлично орудовала шваброй. Ким Бокхи на это ничего не ответила и напомнила про молоко – мол, выпей сначала. Соджон улыбнулась заплаканным лицом и выпила молоко. Она вспомнила о том, как занималась уборкой. А вместе с этим вспомнила и своего отца, Хан Донсика…

В детстве они с отцом переезжали с места на место, подолгу нигде не задерживаясь – максимум год, полгода, а то и вовсе три месяца. После поступления в начальную школу за четыре года они переехали шесть раз; случалось и такое, что Соджон сменяла одну школу на другую, не успев проучиться и дня.

Они никогда не знали, когда им придется снова срываться с только обжитого места, и потому никто не сдал бы им даже самую крохотную комнатку в полуподвальном помещении. Сначала подолгу останавливались в мотелях, но примерно через два года задержались в небольшой гостинице.

Хан Донсик оставлял Соджон в гостинице, а сам все время гонялся за некими людьми, которых ему якобы во что бы ни стало нужно разыскать и которые «разрушили его жизнь».

Хан Соджон проводила дни, сидя в комнате гостиницы с пожелтевшими обоями. Откуда-то доносились и въедались в мозг звуки капающей воды и шуршание тараканов и прочих насекомых, бегающих по стенам. Сквозь щели в комнату проникал холодный ветер. Маленькая Соджон сжималась в клубочек и тихонько плакала.

Постепенно она привыкла к такой жизни. Все время вертелась у стойки в лобби гостиницы, и, стоило только появиться уборщице, сообразительная девочка выхватывала у нее швабру и бежала мыть полы. Хозяева гостиницы не могли не заметить ее старания, да и жалко ее было, – и они усаживали ее за стол со всеми, когда наступало время обеда. Это, конечно, было лучше, чем давиться в одиночестве хлебом.

Тетушку она встретила в очередной гостинице на побережье в гавани Мукхо; обветшалое здание находилось на крутом склоне, и держала эту гостиницу женщина среднего возраста. Там они прожили около трех лет.

Переулок вел ввысь, к холму с маяком. Если сесть на краю холма, у обрыва, можно было увидеть море, простиравшееся насколько хватало глаз и, казалось, бесконечное. Оно всегда отчего-то было беспокойным – на поверхности играли волны, а над ней кружили чайки, тревожно крича. В туманные утра волны, набегая на берег, как будто заполняли собой все пустые пространства, оставшиеся после ухода ночной тьмы. Зимой на море падал снег, словно укрывая все тревоги.

Там Соджон жилось хорошо. Ее, старательную девчонку, всегда со рвением хватавшую швабру, тетушка – хозяйка гостиницы считала за дочь. Когда Хан Донсик, ходивший на судне, ловившем кальмаров, возвращался из очередного плавания и приносил домой связку моллюсков, тетушка готовила ей наваристый суп.

Бывало, что его плавания длились неделями. Как он говорил, вдали от побережья имелось место, которое кишело кальмарами. Ночью, включив сигнальный фонарь на судне, можно было увидеть, как они буквально роятся там.

Однажды отец попал в шторм. Высокие волны обрушились на судно, и, казалось, море вот-вот поглотит его. Так он рассказывал Соджон, вернувшись после недельного отсутствия, сидя перед лавкой «Счастье» чуть ниже гостиницы по склону. На столе перед ними стояла бутылка соджу, консервная банка с тунцом и лакомства для Соджон – сладкий хлеб и чипсы.

– Знаешь, что делать, если на тебя обрушивается волна величиной с дом? – спросил у дочери Хан Донсик, наливая себе соджу в опустевший стакан.

– Бежать от нее нужно! – Хан Соджон была счастлива, что впервые за долгое время ей выпал шанс поговорить с отцом, и от этого старательно ему отвечала.

– А вот и нет!

– А что же тогда делать?

– Во время шторма, когда набегают огромные волны, нельзя пытаться уклониться от них. Нужно встретить их лицом к лицу. Тогда судно не перевернется… со стороны. – Он посмотрел куда-то вдаль с тоскливым выражением лица, а затем обернулся к дочери: – Поняла? Какие бы волны ни нахлынули на тебя в жизни, от них нельзя убегать. Ты должна встречать их.

– Поняла!

Тогда Соджон была счастлива. Слышался плеск волн, как будто те были совсем рядом, и пена вот-вот могла бы достичь ее ног…

* * *

Я убила человека, который был мне и братом, и отцом.

Это правда.

У меня было два отца – биологический и законный, который на самом деле приходился мне дедом. Вот так одной строчкой можно описать мое детство.

Я родилась в Пусане в далеко не бедной семье. В доме, где мы жили, был разбит просторный сад с прудом, где резвились карпы. В гостиной были высокие потолки – если в ней закричать, то крик разносился по всему дому. Иногда, когда мне доставалось от родителей, я могла обидеться и так спрятаться в этом доме, что меня потом целый день могли искать.

Но на самом-то деле не так уж часто мне от них и доставалось. Наоборот, они меня баловали. Я осознала, что родители намного старше родителей моих сверстников, только когда пошла в детский сад.

Почему только у моих родителей так много морщин на лицах? Иногда я стеснялась этого, но, с другой стороны, мне было приятно от того, как к ним относились другие люди – перед отцом всегда склоняли головы и уважительно к нему относились.

От родителей всегда пахло рыбой. А как иначе – ведь они управляли компанией, занимавшейся поставками морепродуктов, да еще и одной из самых крупных в Пусане, портовом городе… Люди вокруг восхищались ими: и у отца, и у матери в молодости не было ни кола ни двора – сироты, бежавшие в Пусан во время Корейской войны[14], продавали рыбу на рынке Чагальчи, чтобы прокормить себя, и на этом построили такой бизнес – в общем, всего добились сами…

И эту историю они обязательно рассказывали каждому, кто приходил к нам в гости.

«Вы себе такое даже вообразить не сможете. Вокруг все взрывается, порт переполнен людьми, и все пытаются забраться на малюсенькую лодочку. Сколько людей погибло из тех, кто пытался забраться в нее по канатам, оступился и упал в воду! Вообще-то судно было грузовым и подразумевало перевозку максимум 60 человек, но, говорят, капитан выбросил весь груз за борт, чтоб поместилось больше людей – и поместилось аж четырнадцать тысяч человек, в двести с лишним раз больше его вместимости. Впоследствии этот корабль был признан Книгой рекордов Гиннесса как «самый маленький корабль, спасший больше всего жизней».

Родители были родом из города Хамхын провинции Хамгендо; ныне это территория Северной Кореи. Однажды во время войны мать возвращалась домой из школы, когда американские солдаты заняли мост Мансе, единственный мост через реку Сончхон, и перекрыли движение. На дороге было полно людей с поклажей, тащивших за собой детей. Все это, как ей сказали, из-за китайских солдат-добровольцев – если они займут город, то не миновать смерти.

Испугавшаяся мама со всех ног побежала домой. А родители сами выбежали из дома ей навстречу, и вместе они двинулись в сторону порта. В порту яблоку было негде упасть, толпа не давала продвинуться вперед. Кто-то, не устояв на ногах, падал, и то тут, то там доносились истошные крики задавленных. Вокруг царил хаос. И тут позади послышался громкий звук клаксона – американский военный автомобиль. Родители мамы подбежали к нему, преградив путь, и поспешно сунули в него свою дочь.

– Мама! Папа!

Американские солдаты, которые сначала пытались было от них отмахнуться, посмотрев на беспорядок и хаос, творившийся в порту, оставили маму в машине. Она плакала и кричала, но ее увозили все дальше и дальше от родителей. Она все плакала, а меж тем машина подъехала к судну, и солдаты посадили ее в него.

«Тогда я и подумать не могла, что больше никогда не увижу своих родителей…»

Каждый раз, дойдя до этого момента в своем повествовании, мама вытирала рукавом набежавшие слезы.

С моим отцом она впервые встретилась на борту корабля. Сидела, дрожа и плача от страха и неизвестности на палубе судна, которое везло ее из порта Хамхына куда-то далеко на юг, а рядом сидел отец. Потом они жили в трущобах и продавали рыбу на рынке и с тех пор никогда не спали больше четырех часов в сутки.

Родители были богаты, но на нашем столе никогда не появлялось больше трех блюд. Они носили носки, пока те не изнашивались до дыр, и тогда мама штопала их, чтобы снова носить. Они ездили на изящной большой черной машине. Из машины всегда выходил человек в костюме с иголочки и открывал заднюю дверь, откуда выходил отец в поношенной одежде. И именно этот человек в, можно сказать, обносках был владельцем этой дорогой машины. Мои родители были упрямы и эгоистичны. Они были скупы и старались никогда не потратить лишнего. Чтобы сэкономить, мама сама раздавала рис и домашнее кимчхи сотрудникам компании. Они никогда не посещали ни свадьбы, ни похороны и старались не заводить друзей – чтобы у них было некому занимать деньги. Но ко мне их отношение было совсем другим – они всегда покупали мне всё по первому капризу, на мне всегда была новая одежда, а на столе передо мной – тарелка с мясом. Тогда-то я думала, что меня балуют как позднего ребенка.

У меня был старший брат – простофиля. Все, что он умел в жизни, – это проматывать родительские деньги. Он был известен на весь Пусан как человек, которого развести на деньги можно было по щелчку пальцев. Еще до моего рождения брат завел роман с бухгалтершей компании, и разгневанные родители уволили сотрудницу, а его женили на дочери главы прокуратуры Пусана. Правда, та развелась с братом через год. Он уже не жил с нами, но продолжал все так же пускать деньги на ветер. Когда в стране разразился строительный бум, даже пытался инвестировать в девелоперские проекты в Пусане. «Вы еще увидите… Как возведу в Пусане огромные здания – будут новые достопримечательности. А то от запаха вашей рабы уже тошно».

Родители со слезами на глазах умоляли его оставить свои проекты, но он был непоколебим. К тому времени отец почти перестал работать из-за болезни. Он был слишком слаб, чтобы выгнать сына из компании и самому взять на себя управление ею. Уже позже кто-то сказал мне, что мой брат что-то украл у родителей.

Некоторое время он строил из себя занятого – ходил по Пусану с кипой документов и в деловом костюме. А однажды вдруг вернулся домой, встал на колени перед родителями и взмолился:

– Не волнуйтесь, я доберусь до этого ублюдка, найду его даже в аду! Только бы мне его поймать – и тогда все уладится. Дайте мне немного времени, прошу!

Наша семья была разрушена. Я не знаю всех подробностей, ведь тогда была еще ребенком. Но отчетливо помню, что родители так никогда и не оправились от шока – по вине сына-неудачника они в один момент потеряли все то, чего добились непосильным трудом. Первым умер от сердечного приступа отец, а вскоре за ним последовала и мать, отказавшаяся от всякой еды и только плакавшая все дни напролет.

«Это она?» Такой вопрос я слышала на похоронах мамы. Люди показывали на меня пальцем и шептались между собой. И тогда я обо всем узнала. О том, что бухгалтерша, у которой с братом был роман, родила от него ребенка. И о том, что мои родители записали этого ребенка как своего, чтобы у биологического отца не было никаких проблем и он мог спокойно обручиться с дочерью прокурора. Получается, я была дочерью того, кого считала братом. И этот человек не только растратил все деньги нашей семьи, но еще и задолжал огромную сумму в несколько сотен миллионов вон другим людям…

Тогда он, мой брат – то есть отец – забрал меня, свою сестру – то есть дочь, – и спешно покинул город. Его финансовый провал был известен всему Пусану – куда бы он ни пошел, все шептались и тыкали в него пальцами. Оставаться здесь больше было невыносимо. К тому же он оказался должником, причем на очень крупную сумму. Конечно, платить ему было нечем.

У него была и еще одна причина уехать. Ему нужно было поймать того самого человека, о котором он говорил родителям. Того, который обманул его. Который разрушил семью, из-за чего в итоге умерли родители, а он остался с маленькой дочкой на руках. Который разрушил всю его жизнь. О, что бы он с ним сделал, с этим гадом, поймай только!..

Так и начались наши скитания. Стоило только отцу – моему бывшему брату – получить какие-то зацепки, что-то услышать об этом человеке, как мы срывались с места, мчась по его следу. Но все было тщетно. Отец начал думать, что этот человек скрылся за границей. Конечно, у него же достаточно денег, чтобы спокойно отсиживаться на одном из островов в южной части Тихого океана, греться в тропическом воздухе, в окружении женщин с темной кожей и длинными ресницами; он и не вспоминает о несчастном, которого растоптал…

Эта мысль не была плодом умозаключений. Она явилась результатом обыкновенной усталости и отчаяния от тщетных поисков, от необходимости как-то выживать день за днем. Если решить, что цели своими усилиями ну никак нельзя добиться, то начинает казаться, что задумка была нереальной с самого начала. И это утешает, пусть и немного.

Поэтому и то, что тогда мы остановились в Мукхо, произошло не из-за этого человека, а попросту из-за наших жизненных обстоятельств. Для маленькой девочки, которой я тогда была, эти три года были самым счастливым временем, проведенным с отцом. Хорошо было бы, поженись он с тетушкой – тогда нам не пришлось бы больше мотаться по всей стране, тогда мы жили бы в доме на холме, и я каждый день плавала бы в волнах моря с друзьями, с которыми не нужно было вновь расставаться. Это было все, о чем я тогда мечтала…

Даже сейчас, много лет спустя, спроси у меня о самом счастливом времени в жизни, я без колебаний назову Мукхо. И тихо вздохну. Как хорошо было бы, останься мы там…

Но это было невозможно. Не только отец гонялся за тем человеком – за отцом тоже гонялись. И когда в Мукхо на наш след напали в очередной раз, отец схватил меня и сбежал под покровом тьмы. На этот раз мы скрылись в месте далеко-далеко от моря – на окраине города Вонджу. Там он устроился работать на птицефабрику. Поставил на себе крест и потерял всякую волю к жизни. Бежал от реальности, каждый день довольствуясь чем бог пошлет, перебиваясь непостоянными заработками. Алкоголик-неудачник – вот кем он стал.

Пэ Чхильгу, работавший с отцом на птицефабрике, был немного умственно отсталым. Он был тощим, так что лопатки торчали, а его лицо выглядело желтушным. Постоянно хихикал, обнажая свои гнилые зубы, и ругал отца за лень. Тот, не привыкший работать руками, подчинялся даже дурачку Чхильгу, изображавшему из себя главного и раздававшему указания, когда начальника не было рядом.

– Э-э-й, я сказал тебе убирать куриное дерьмо, а ты чего тут разлегся, а? Кого пытаешься обмануть? – Пэ Чхильгу пнул отца, дремавшего в углу птичника среди сложенных мешков с кормом.

– Нет, нет, нет, я не такой человек…

Отец быстро замахал руками, не открывая глаз, словно пытаясь отмахнуться от кого-то во сне. Каждый раз ему снился один и тот же кошмар. Повсюду газеты, а в них статьи с убийственными характеристиками: неудачник – наследник бизнеса, неблагодарный сын, принесший внебрачную дочь, о которой сам же и забыл, отброс, спустивший все деньги на азартные игры, да еще и употребляет… Газеты налетали на него со всех сторон, раня его своими острыми краями. Заслоняя от них лицо во сне, он извивался на полу птичника.

– А какой ты человек? – Чхильгу разбудил отца, потряся его за плечи. – Давай вставай, убирай помет и складывай яйца в коробки. Думаешь, тебе заплатят за безделье? Хочешь, я скажу начальнику и он тебе зарплату урежет?

Отец поднялся и принялся за работу. Курицы, запертые в маленьком и вонючем помещении птичника, истошно верещали. Чхильгу разбил только что снесенное яйцо и вылил его содержимое себе в рот, залив соджу. Отец же молча убирал лопатой куриной помет и раскладывал только снесенные, еще теплые яйца по коробкам.

От отца сильно несло спиртом. По дороге домой он на уже нетвердых ногах сворачивал в лавку, покупал бутылку соджу и шел с ней домой по глинистой дороге. Несколько лет – по одному и тому же маршруту. Дочь уже пошла во второй класс старшей школы, а его ежедневный ритуал оставался неизменным…

Как-то раз я снова увидела, как на меня показывают пальцем, перешептываясь, две старушки на завалинке перед лавкой.

– Это, что ли, его дочь?

И я узнала, что отец купил соджу в долг.

– Ага, его дочь, – Хан Донсика, который работает на птицефабрике в окрестностях Донгу… Говорят, раньше был страшным богатеем. А дочери приходится терпеть все это из-за его пьянства…

Я втянула голову в плечи, попытавшись стать незаметной, проходя мимо лавки, чтобы старушки ненароком не заговорили со мной. Манера общения в старых кварталах всегда грубая. Это не диалог, а монолог, слова и оскорбления, направленные на тебя. Кто распространяет слухи? В таких местах первоисточник никогда не известен. Но люди разносят слухи с такой уверенностью, будто сами были свидетелями тех событий. И это публичное порицание невыносимо, оно как словесная порка. Вероятно, источником слухов была старушка из соседней забегаловки.

Слухи безжалостны: разносятся ли они шепотом, громко ли выкрикиваются – итог всегда один, охват одинаков. Когда живешь в маленьком узком переулке, особенно если живешь там достаточно долго, мысль о том, чтобы познакомиться с кем-то, а тем более, не дай бог, завязать длительные отношения, не может не приводить в ужас.

Остановившись у порога, я окинула взглядом старый обветшалый дом. Одноэтажное кирпичное здание с плоской крышей, едва возвышающейся над уровнем земли. Дом, казалось, с каждым днем становился все хуже и хуже, выплевывая ошметки краски и словно говоря: «Помирать, так вместе – я рухну, и ты сгинешь вместе со мной».

Я толкнула старые скрипучие железные ворота. Нам было отведено три комнаты в полуподвальном помещении – еще ничего.

К счастью, отца не было дома. Я переоделась и уселась, согнувшись в три погибели, перед низким столом. Над ним была приклеена надпись – «До экзамена 355 дней». Я обязательно сдам все экзамены, выпущусь из школы и поступлю в университет. С этой решимостью я раскрыла учебник.

– Господин Донсик, вы тут?

Черт! Я невольно нахмурилась. Они снова пришли… Я встала и открыла входную дверь.

– Отец дома?

Пак Чонвон. Коллектор. Придя впервые, он протянул удостоверение личности и документы, удостоверяющие наличие долга и его сумму, – мол, я официальный взыскатель задолженностей.

– Нет его.

– Ну тогда я его тут подожду, ага?

На нем был довольно выношенный до глянцевитости черный костюм с помятой дешевой рубашкой под ним, туфли с потертыми каблуками – конечно, нелегкая это работа, целыми днями обходить должников! Лицо его выглядело усталым; ну правильно, каждый день выслушивать мольбы должников и запугивать их – тоже нелегкий эмоциональный труд…

– Да пожалуйста.

Я не пригласила его пройти внутрь и снова села за стол, но через пару минут снова поднялась и подошла к нему.

– Я хотела у вас кое-что спросить.

– Что?

– А если отец не сможет выплатить долги – что будет тогда?

Вместо ответа он лишь задумчиво посмотрел на меня. А потом перевел взгляд на листок над столом – «До экзамена 355 дней» – и тихо вздохнул.

– Девочка, ты в курсе, сколько должен твой отец?

– Примерно.

– Что ж, не знаю, правильно ли говорить такие вещи, но как раз тебе-то это и надо знать, так что скажу прямо.

Я невольно напряглась от такого вступления. Инстинктивно почувствовала: то, что он скажет, может быть связано со мной.

– Если отец не выплатит этот долг, тот перейдет тебе.

– Что? Это почему?!

– Ну, это когда станешь совершеннолетней…

– Так ведь он жив-здоров, почему его долг должен перейти мне?!

– Знаешь, я в этом деле уже не первый год, и вот что тебе скажу…

Тут он запнулся. «Ну же, быстрее, договаривай», – подгоняла я его взглядом.

– Скорее всего, кредиторы сделают его недееспособным – и тогда всю сумму долга придется выплачивать тебе.

– «Сделают»? Что вы имеете в виду?

– Ну, например, подстроят так, что он останется в состоянии овоща до конца жизни. Да мало ли способов…

– То есть намеренно причинят вред?

Коллектор лишь глубоко вздохнул, не ответив. Повисла долгая тишина. Иногда молчание – самый четкий и емкий ответ.

– А… могу ли я как-то найти способ не выплачивать этот долг?

– Ну… есть один…

– Какой?

– Если твой отец умрет, а ты откажешься от вступления в законное наследство после его смерти. В наследство обычно включается и долг. А нет наследства – нет и долга.

Я потеряла дар речи. Какой смысл работать от рассвета до заката в ресторанах и круглосуточных магазинах со средней школы, чтобы заработать хоть что-то? Нет, я не думала, что в этом есть смысл, – именно поэтому каждую неделю покупала лотерейные билеты. Другого способа вырваться из этой трясины, кроме удачи, у меня не было.

Но теперь-то все встало на свои места. Пройдет чуть больше года, и я стану совершеннолетней – и вместе с этим обрету огромный долг в несколько сотен миллионов вон. Не успев толком и пожить, я стану рабой этого долга и посвящу его выплате всю свою жизнь. Насыщенная молодость? Мир возможностей? Ха, только уже не для меня. Дерьмовая жизнь… 355 дней до экзамена? Сдам его, поступлю в универ, устроюсь на работу и буду жить обычной жизнью – так я думала? Как бы не так! Вся моя жизнь превратится в ад, каждый день я буду стоять на краю пропасти.

Пак Чонвон сказал, что на сегодня, пожалуй, с него хватит, и вышел за ворота. А я только сидела и тупо смотрела в стену. Даже не заметила, как он ушел.

Уже позже я узнала, что, выйдя за ворота, он столкнулся с возвращавшимся с работы отцом. Тот схватил его за рукав, отвел в сторону и слезно умолял держать от меня в секрете, что он слышал весь мой диалог с коллектором.

Прошло несколько дней. Задним числом я понимаю, что в тот день отец был особенно веселым – ни с того ни с сего вдруг купил мне пару новых кроссовок: мол, пришла зарплата. Вдобавок к этому еще и сварил мне суп с большим количеством мяса. Наш маленький складной столик впервые за очень долгое время ломился от еды.

Отец, наливая себя в стакан соджу, уверял меня в том, что он каждый день усердно трудится на птицефабрике. Он даже оставил половину бутылки нетронутой. Сказал, что мечтает накопить денег и открыть свою птицефабрику – и спокойно и счастливо зажить с дочерью.

– Бедная моя дочь – такая добрая и умная… – И извинялся, что у такой дочери такой бесполезный отец.

– Папа, что такое вдруг с тобой? Скажи мне.

Я-то решила, что он чувствует себя виноватым, потому что опять натворил дел.

– Да ничего… Вот, думаю, теперь точно возьму себя в руки и больше не доставлю тебе хлопот.

– Звучит хорошо! – Я улыбнулась. Его слова вселяли уверенность.

И в тот момент ему позвонил Пэ Чхильгу.

– Мне надо быстро съездить на фабрику. Говорят, что-то странное с курицами – тут ведь птичий грипп распространяется в округе…

Отец вышел, и я, убирая со стола, заметила, что в стакане осталось соджу. Я быстро вылила его себе в рот.

Когда было уже за полночь, раздался звонок – но не от двери, не от вернувшегося отца, а телефонный звонок. Звонили из полиции. Отец погиб. Его старенькая машина, принадлежавшая птицефабрике, лоб в лоб столкнулась с грузовиком. Машину от удара отбросило. Отец умер, когда его везли в больницу.

Я не плакала. Жизнь наносила мне удары один за другим – наверное, я просто закалилась и очерствела. В мире отчаяния разрушаются эмоции. Душа, раненная отчаянием и обидой, не умеет плакать. Но у меня перехватило дыхание, я могла делать лишь резкие и быстрые вдохи и выдохи. От нехватки кислорода мое лицо покраснело, а все органы будто разрывало.

Сотрудник страховой компании сообщил мне, что смерть отца была не несчастным случаем, а самоубийством. И он объяснил, почему это выглядит именно как самоубийство и ничто другое, – на то несколько причин. Во-первых, несколько месяцев назад отец оформил страхование жизни, и получателем выплаты была записана я; во-вторых, место, где произошла авария, было хорошо известно отцу – он ездил по этой дороге каждый день. В-третьих, по словам водителя грузовика, отец петлял по дороге, словно пьяный. И, наконец, не было следов торможения – он не пытался остановить машину. Поэтому, заключил агент, страховка выплачиваться не будет.

Честно говоря, я все знала. За несколько минут до аварии отец послал мне сообщение о том, что мне не нужно будет выплачивать его долг, а скоро у меня появятся деньги – 150 миллионов вон. «Прости меня. Люблю тебя, дочка», – это были последние слова сообщения.

Это из-за меня он умер.

Из-за меня он выбрал смерть.

Когда Пак Чонвон заявился на похороны, все читалось на его лице. Недееспособность, переход долга, смерть и отказ от наследства. Эти слова сжали мое сердце ледяной хваткой. Отец решил сам расправиться с грузом своей жизни, не втягивая в это меня, – и собственноручно оборвал ее.

Плакал ли он в тот момент, садясь за руль с тяжелой от алкоголя головой, включил ли музыку в машине, чтобы дорога к смерти не была такой грустной и одинокой? Открыв окно и в последний раз дыша воздухом, отец ехал навстречу концу. Увидев грузовик на противоположной стороне, он понял, что тот приближается, словно портал в ад. Выключив фары, до упора выжал педаль газа. Выверяя каждое свое движение, он, должно быть, вспомнил и меня. Грузовик приближался… глухой удар – и всё.

От грохота столкновения вся округа, погруженная в темноту, пробудилась. Залаяли собаки, а люди, протирая со сна глаза, выбежали из домов. С холма скатывалась искореженная машина, а в ней – мужчина с непростой судьбой… Так они стали свидетелями смерти отца – и закричали в ужасе.

Я отчетливо представляла себе эту картину. Я видела все это так живо… Одиночество, страх, но в то же время желание счастья для дочери остались впаяны в это неподвижное тело, вдавленное в сиденье машины. План оставить дочери хоть что-то – благодаря своей смерти – зрел в нем давно.

Возможно, моя жизнь изменилась бы в лучшую сторону, не разгляди страховой агент в смерти отца самоубийство и получи я страховые выплаты. Я бы, как и мои сверстники, старательно училась, сдала бы экзамены, поступила бы в университет, нашла бы работу… Разве не ради этого мой отец пошел на такое? Но судьба словно продолжала насмехаться над ним, и даже его смерть не изменила ситуацию так, как он задумывал.

К счастью, машина отца столкнулась не с «Феррари» и не с «Порше», а с обыкновенным грузовиком, перевозившим трех свиней. И мне оставалось только, разобравшись с похоронами, выплатить компенсацию за это.

Не прошло и недели с похорон, как ко мне начали заявляться коллекторы – в этот раз настоящие головорезы.

– Эгей, привет, дочурка! – Они без стука врывались в мою комнату и, глядя на меня сверху вниз, только посмеивались, пока я сверлила их взглядом. – Двести пятнадцать дней до экзаменов? Ты, может, еще и в университет собралась? Твой отец, даже умерев, перед тобой си-и-ильно виноват!

Я не отвечала на их издевательства. Один из громил потрепал меня по щеке, но я ударила его по руке кулаком.

– Ого, какие мы свирепые!.. Ну, от этого ты только милее. Давай, до совершеннолетия береги свое тело и следи за внешним видом. Если мы приплетем тебя несовершеннолетнюю, хлопот с этим потом… А если доживешь до совершеннолетия, долг только увеличится. Тебе эту сумму не выплатить, так что не брыкайся.

Я отказалась от вступления в наследство, но, видимо, для бандитов это ничего не значило. Выходит, даже жертва отца не смогла остановить разрушение моей жизни…

Они навещали меня по очереди каждую неделю. Сторожили у дома, у школы, у круглосуточного магазина, где я работала. Я пыталась придумать какой-то выход, но его просто не было. Мир оказался жесток. Прошло совсем немного с того момента, как я лишилась отца, – и тут снова…

А затем произошло это.

Я только закончила подработку и, как обычно заглянув в магазин лотерейных билетов, шла домой. Остановившись, проверила выигрышные номера.

В этот раз все было по-другому. Я не могла поверить своим глазам. Я и правда выиграла в лотерею. Не главный приз, но довольно большую сумму – около 20 миллионов вон.

Я ликовала про себя – казалось, стоит издать хоть один звук вслух, как кто-то узнает о моей удаче. Давно я уже не чувствовала себя счастливой и забыла, как нужно себя вести и как выражать свою радость.

Тут-то я и вспомнила о Джинуке, который по-прежнему каждую неделю присылал мне лотерейные номера. Надо его, наверное, в честь такой радости чем-то угостить. Надеюсь, он не станет просить десять процентов от суммы выигрыша или чего-то в этом роде? Что тогда делать? Я совсем замечталась и не заметила, как двое громил вышли на меня из-за угла – поджидали.

– Привет, дочурка!

Черт! Я попятилась назад. Они наступали.

– Куда это ты? Мы же только встретились…

Они схватили меня за рукав. Лотерейный билет выпал из моей руки на землю. Двадцать миллионов были растоптаны их ногами. Я с горящими от ярости глазами свирепо посмотрела на них и закричала – нет, зарычала:

– Отпустите!

– Ну нет. Мы правда собирались дождаться твоего совершеннолетия, но босс сказал привести тебя прямо сейчас. Мол, будешь на год старше – уже упадешь в цене… Видишь ли, некоторые господа предпочитают несовершеннолетних. Нам тебя жаль, конечно, но что мы можем сделать – нам сказали, мы исполняем…

В этот раз они явно не собирались оставить меня в покое.

Как внутри меня оказалась такая сила, сама не знаю. Я изловчилась и пнула между ног бугая, который держал меня. От неожиданности он охнул и осел на землю; я же, воспользовавшись их замешательством, понеслась со всех ног. Не оглядываясь, выбежала из переулка. Пробегая между ряда лавок в низких одноэтажных зданиях, столкнулась кем-то и отлетела назад.

Это был Ли Джинук. Мы столкнулись как раз перед магазином лотерейных билетов. Он удивленно посмотрел сначала на меня, а потом глянул мне за спину. И увидел гнавшихся за мной бандитов.

– Быстрее!..

Джинук схватил меня за руку и побежал. Мимо лотерейного магазина, мимо мини-маркета, мимо китайского ресторана. А громилы – за нами.

– О, это ж Ли Джинук! Твоя девушка? – окликнул его мужчина в желтой жилетке, развозивший заказы. Он только забрал заказ, и его заведенный скутер глухо гудел.

– Прости-прости! – С этими словами Джинук, оттолкнув доставщика, сам забрался на скутер и посадил меня назад. Только мы отъехали, как, обернувшись, я увидела, что громилы схватили бедного доставщика за грудки.

Мы выехали за пределы знакомого района.

– Куда направимся? – спросил Джинук. Его голос доносился до меня слабо, заглушаемый воем ветра.

– Далеко.

Вот и всё. Домой возвращаться нельзя. Джинук лишь крепче сжал руль скутера. Мы уже ехали по незнакомой местности. Никто из нас не знал, куда приведет дорога. Джинук вел скутер, не задавая никаких вопросов. Ветер уносил слезы, текущие из глаз.

Следующее, что я отчетливо увидела, собравшись с мыслями, был пятизвездочный отель. С Джинуком мы расстались. Он не хотел оставлять меня, боясь, что я снова попаду в лапы бандитам, но что было делать! Не мог же он сбежать из дома со мной за компанию. У него все было хорошо, и не стоило ему ставить свою жизнь на кон ради… ради чего? В конце концов мне удалось заставить его вернуться парой довольно жестких слов и недвусмысленных жестов. Ради этого мне пришлось аж три раза пообещать, что я обязательно буду отвечать на его звонки.

Расставшись с ним, я просто побрела куда глаза глядят, и вот передо мной возник отель. Завороженная, я увидела за стеклянными дверями холл – роскошный, манящий, теплый. От него исходил свет, ярче которого я будто не видывала.

Навернулись слезы, и я вспомнила вдруг эпизод из детства. Как я украшала елку, стоящую в высоком холле, с потолка которого свисали переливающиеся огнями хрустальные люстры. На ее верхушке красовалась звезда, а гирлянда светила огоньками. Я обернулась на родителей и счастливо засмеялась. Тогда я была богатой…

«Богатая». Я произнесла это слово про себя, пробуя его на вкус. И от этого мое сердце сдавила железная проволока. Когда я была богатой, для меня это слово было все равно что легкая домашняя одежда, удобно обволакивающая все тело. Но теперь оно причиняло мне боль, служило доказательством того, что моя жизнь провалилась и что я неудачница.

Я села на лавочку напротив отеля. Мне снова было некуда идти. В кармане у меня было несколько купюр – деньги, которые оставил мне Джинук, – и немножко на счету – то, что я заработала. Вот и все имущество.

Холодный ночной ветер задувал со всех сторон и хлестал мое лицо песчинками, которые он поднял с земли и закружил в воздухе. Холодно! Я сжалась в комочек и прилегла на скамейку.

На рассвете проснулась от холода и больше не смогла заснуть. Я даже не знала, сколько примерно прошло времени. Поежившись, посмотрела на солнце, уже выглянувшее из-за линии горизонта. Оно ярко и радостно освещало своими лучами весь мир, но мое будущее казалось темным – идти мне по-прежнему некуда. На жесткой скамейке было холодно и неуютно. Я снова взглянула на здание отеля напротив – в лучах солнца оно выглядело еще более шикарным и роскошным. Мою лавку и отель разделяло не более ста метров, но какая же пропасть была между ними!

Чем больше я погружалась в свои мысли, тем больше мне начинало казаться, что весь этот мир – фальшивка. Так какой смысл мне вести себя искренне, если мир фальшив? Может, если и я стану такой же, у меня все получится… Всё вокруг фальшь, так что уже нет разницы, где правда, а где ложь. Я опустила голову и пнула фальшивую землю фальшивого мира.

И тогда заметила небольшой прямоугольный предмет на земле – какую-то карточку. Подняв ее с земли, я чуть не вскрикнула от удивления. Это было удостоверение личности студентки престижного университета. Я уставилась на карточку и осознала, что она и станет моим пропуском в фальшивый мир.

Студенты престижного университета ничем не отличались от обычных людей. Они смеялись и болтали, сбившись в кучки, сновали взад и вперед по кампусу. Я пыталась вести себя как можно более естественно. Выхватив в толпе глазами одного из студентов, последовала за ними в лекционный зал. Как можно более незаметно села за один из последних рядов. Развернув пустую тетрадь, переписала в нее тему сегодняшней лекции с доски: «Понять общество будущего».

Профессор совсем не напоминал образ университетского профессора, сложившийся в моей голове, – он был моложе и выглядел элегантнее, чем я представляла. В его волосах проступало совсем немного седины. Он мельком взглянул на меня, зашедшую в аудиторию уже после начала лекции, и продолжил свой монолог:

– Исходя из выступлений всемирно известных футурологов и содержания докладов о будущем, подготовленных Всемирным экономическим форумом, ЮНЕСКО, Организацией экономического сотрудничества и развития и другими организациями, изменения в грядущем обществе будут связаны с экосистемой трудовых ресурсов, деурбанизацией и децентрализацией, а также кризисом, связанным с девальвацией гуманистических ценностей… Кто может сказать мне, какие еще кризисы могут ждать нас в будущем?

Студенты сразу пригнули головы и сделали вид, будто что-то усердно записывают сказанное.

– Что думает по этому поводу опоздавшая? – Профессор протянул руку и указал на меня.

– Я? – переспросила с удивлением я, невольно ткнув себе пальцем в грудь.

– Да-да, вы. Изложите-ка нам свои мысли.

– О, ну… Ну, если мы про кризис, то, думаю, это будет кризис капитализма, кульминацией которого станет масштабная социальная поляризация, потому что норма прибыли выше, чем темпы экономического роста, и неравенство между слоями населения будет все больше расти, так что для новых поколений решающим фактором станет то, в какой семье они родились, а значит, и насколько престижное образование получат. Что в итоге станет угрозой для экономики свободного рынка.

– О! О! О! – раздались несколько преувеличенные возгласы одобрения.

Перед тем как войти в лекционный зал, я заглянула в книжный магазин, чтобы хоть немного походить на студентку университета, и выхватила первую попавшуюся книгу с мудреным названием – «Алгоритм благосостояния».

Фух… Я облегченно выдохнула и опустила голову, чтобы больше не привлекать внимания.

В тетрадь я записала все, услышанное на лекции. Кризисы в новостях, в интернете – кто только не говорит, что мы в опасности! И профессор, разглагольствующий о вызовах и опасностях будущего, и внимательно слушающие его студенты – да знают ли они, что такое настоящая опасность?

Я обвела слово «опасность» в кружок, рядом написала: «нужно избежать!», а между ними – «как?». Между тем лекция закончилась.

Студенты сложили учебники, собрали сумки и вышли из аудитории. Я тоже поспешно взяла свои вещи, собираясь выйти из зала, как вдруг кто-то обратился ко мне:

– Привет!

– О… П-привет! – От неожиданности я запнулась.

Обратившаяся ко мне студентка широко улыбалась.

– А у тебя язык хорошо подвешен… Да расслабься. Я – Ким Дами, первый курс факультета английской литературы.

Я почувствовала, как ее взгляд скользнул по моей одежде. Я купила ее на деньги, которые мне оставил Джинук. В ответ я тоже оглядела ее с ног до головы – по ней было видно, что она из обеспеченной семьи. Я была права – если хорошо одеваться, то ко мне будут притягиваться нормальные ребята.

– Ты с юрфака? – спросила она, взглянув на «Введение в гражданское право» у меня в руках. Эту книгу я купила, заглянув в «Алгоритм благосостояния» и поняв, что такое мне не одолеть.

– А? Ну да, – тихонько ответила я.

– Что ж, приятно познакомиться!

Я слегка пожала ее руку.

– Ты уже вступила в какой-нибудь клуб по интересам?

– Неа.

– Тогда вступай в наш! Клуб фильмов на английском. У нас еще остались места – многие первокурсники считают, что это все равно что занятия по английскому, и не хотят вступать.

– И чем вы занимаетесь в вашем клубе?

– Ну как чем… Смотрим фильмы в оригинале без субтитров – так и учим английский. Ты как будто первый раз о таком слышишь! – В ее голосе звучала беззлобная усмешка.

В клубе, куда я пришла вслед за Дами, было не очень интересно. Мы смотрели фильм, где постоянно появлялись или старики, или дети. Было непонятно, в какой момент надо смеяться или плакать. Ради пресловутого «изучения языка» некоторые сцены мы пересматривали по нескольку раз – я чуть не заснула со скуки.

– Ну и как фильм? – спросила Дами, когда мы вышли из клубной комнаты. Она предложила мне вместе поужинать.

– Даже не знаю, что и сказать… Но, увидев, как старик превращается в ребенка, я почувствовала, что жизнь и правда ужасна.

– Да ты сама как старуха! – рассмеялась Дами.

Кампус был прекрасен в лучах заходящего солнца, и все студенты казались мне ослепительными созданиями. Зазвонил мобильный телефон Дами.

– Да, папа.

– Твоя мама сейчас в больнице, ухаживает за бабушкой, поэтому, кроме тебя, некому. Съезди домой и привези мне оттуда несколько пар носков и нижнего белья.

Мне, шедшей рядом, были хорошо слышны все реплики с той стороны линии.

– Но у нас есть же уборщица – попроси ее… Я с подругой иду ужинать.

– Слушай, это же все-таки деликатный вопрос – нижнее белье и носки. Приходи с подругой. Я куплю вам чего-нибудь вкусненького.

– Пойдешь со мной? – Дами вопросительно посмотрела на меня. Я, выдержав паузу, словно размышляла над ее предложением, кивнула.

– А карманных денег дашь? – закапризничала в трубку Дами.

– Карманные деньги и столик в ресторане с омарами. О’кей?

– Класс!

Отцом Ким Дами был не кто иной, как Ким Хёнсу, владелец компании, производящей суда, летающие над водой. Мужчина лет пятидесяти, произведший на меня довольно хорошее первое впечатление. Даже после того, как все сотрудники расходились по домам, он оставался в офисе и продолжал работать.

Офис был простым и функциональным, с минимальным количеством мебели. А главное – у бизнеса было будущее. Наверное, нетрудно догадаться, как я в итоге начала там работать. Я сблизилась с Ким Дами, иногда видела ее отца, а когда из компании уволилась сотрудница и был нужен кто-то на ее место, я, рассказав слезную историю о том, как мне приходится самой зарабатывать на учебу, устроилась туда.

Я жила обычной жизнью. Каждый день усердно работала, как и все, получая хоть и небольшую, но достаточную зарплату. Остальные сотрудники были благожелательны ко мне, начавшей работать в таком юном возрасте.

Иногда в день зарплаты я, как бы награждая себя, покупала курицу или говядину. Даже открыла небольшой сберегательный вклад – и переехала из общежития в маленькую съемную комнату на чердаке. Я потихоньку обустраивалась: накупила подержанной мебели и техники и поставила маленький горшок с эдельвейсом у изголовья кровати, где много света. Эдельвейс символизирует терпение и мужество. Весной крошечные белые цветы наполняли мою комнату ароматом.

Так прошло несколько лет – буднично, без всяких происшествий. Иногда я в одиночестве выпивала соджу, плача и вспоминая об отце. Но в меру – ничто не могло нарушить мой рабочий цикл.

Я поддерживала связь с Джинуком через сообщения. Как и ожидалось, он поступил на мехмат Сеульского университета. В честь этого в маленьком городе, где мы жили, даже повесили большой плакат.

Иногда он звонил, но я не брала трубку. Тогда приходили сообщения подобного содержания: «Эй, ты обещала отвечать на звонки. Возьми трубку!» Я не отвечала и на них – и тогда он начинал бомбардировать меня текстами, но вскоре сдавался и замолкал.

Я просто не хотела, чтобы в моей жизни было что-то – или кто-то – из прошлого. Судя по сообщениям Джинука, после моего побега бандиты несколько раз врывалась в дом, переворачивали там всё вверх дном, и даже ему досталось от них. Мне было его жаль, но что я могла поделать… Последний раз он выходил на связь, когда собрался на Филиппины. Вроде в путешествие. Точно не помню.

Дами уехала учиться в США, закончив третий курс. Это была обычная практика для детей из обеспеченных семей. Она старалась особо не хвастаться мне своей жизнью там – ибо наверняка думала, что мне пришлось уйти из вуза, потому что не было денег на оплату обучения.

Я считала, что и дальше буду так жить – тихо и без происшествий. Но все пошло не по плану, когда я увидела кровь Ким Хёнсу на побережье острова Коджедо…

Глава 2

Выпускница

Завтрак всегда подавался ровно в семь утра. Чон Гымхи ставила будильник на полшестого, но просыпалась еще до его звонка. Заводила она его на всякий случай, потому что привыкла быть в жизни готовой ко всему. Мало ли проспит – тогда и готовка завтрака затормозится…

Выйдя из спальни, она окинула взглядом гостиную и кухню, освещенную лучами только-только взошедшего солнца. Открыв окно, услышала щебет птиц. Нет, не щебет – тревожный плач; по крайней мере, так показалось Гымхи – ей было неизвестно, какой смысл видели в нем сами птицы. Может, то, что нам кажется свободой – пара крыльев и возможность свободно парить над землей, – для самой птицы есть жестокая ловушка, и она жалобно кричит, ища спасения… Ночь отступала, и воздух становился прозрачен, как стекло.

– Доброе утро! – поздоровались с ней две горничные, когда Гымхи зашла на кухню, пройдя сквозь длинный коридор. Если она встала в полшестого, то они, должно быть, встали в пять. Горничные уже раздвинули тяжелые шторы и теперь готовили завтрак.

– И вам доброго утра, – улыбнулась им Гымхи. Ее голос звучал преувеличенно звонко, словно она пыталась прогнать последние остатки сна. – Скажите, все готово? – Она всегда обращалась к работникам на «вы», как и все в этой семье.

– Да.

Завязав фартук, Гымхи встала перед разделочным столом. Горничная поднесла ей большую миску с вьюнами – рыбами, похожими чем-то на угрей.

– Если позволите, мы сами… – Смутившись, горничная не закончила фразу.

– Да я бы с удовольствием, но что поделать – больно уж любит глава семьи мою стряпню…

Гымхи сыпанула в миску горсть соли. Вьюны зашевелились. Хороши – жирные и длинные… При попытке схватить их за хвост они со страшной силой выворачиваются и ускользают из рук. Но под воздействием соли с них сходит слизь. Гымхи вытерла ее с рыб тыквенным листом. Молодая горничная, наблюдавшая эту сцену, не выдержала и отвернулась. Гымхи рассмеялась.

– Что, неприятно это видеть? Как они, живые существа, корчатся от боли? Небось думаете про себя: «Как вообще это можно есть?» А сами-то не едите из них суп чуотан?

– Есть-то ем, но там они в перетертом виде… – возразила горничная.

– Да, в последнее время все так и едят… Но в перетертом виде весь вкус теряется. Если есть целиком, пережевывая куски, очень вкусно!

Горничная кивнула – впрочем, это было не согласие со словами Гымхи, а скорее формальная вежливость в адрес хозяйки.

– Скажу по секрету, я тоже не люблю чуотан, – сказала Гымхи полушепотом. – Но что делать, наш глава семьи так его любит!

Она взглядом указала на большую кастрюлю, стоявшую на плите, и горничная, уловившая этот взгляд, открыла крышку – под ней уже бурлил бульон с разными приправами и соевой пастой. Туда они засыпали еще живых вьюнов и кусок тофу.

Гымхи ждала, когда суп снова закипит. Наконец на поверхности кастрюли образовалась пена. Вьюны, яростно извиваясь, заползали на плавающий на поверхности тофу как на последний оплот, где они могли спастись от кипятка, не быть сваренными заживо. Они слились с тофу в одну массу, словно в симбиозе.

Гымхи вдруг почувствовала, что сопереживает этим существам, так отчаянно борющимся за свою жизнь; да и сама она не такая же ли? Уже прошло три года с тех пор, как она появилась в этом доме, но все еще не могла избавиться от чувства, что осталась тут чужой. На словах-то да, теперь она хозяйка дома, но пришла сюда на все готовое, так что в общем-то является чужеродным объектом.

Даже после того, как Гымхи стала хозяйкой, многое осталось без изменений. Она не стала менять заведенные прежней хозяйкой распорядки и обустроенный ею интерьер – просто приспособилась ко всему этому. Старалась всем видом показать, что наследует установленную систему, отдавая дань уважения. Она хорошо знала, что высокомерие, с которым избавляются от всех устоев и вещей, напоминающих о прежних хозяевах, – это удел тех, кому нечего терять.

Нет, Гымхи избрала другой путь – завладевала домом тихо и осторожно, как туман, который мягко и незаметно окутывает тело; и вот в какой-то момент мы с удивлением замечаем, что насквозь вымокли в его влаге. Поэтому иногда ей казалось, что она как эти вьюны. Эти вызывающие отвращение, скользкие, извивающиеся вьюны, пытающиеся забраться на тофу и слиться с ним в одно. Она тоже забралась в этот дом и слилась с ним, чтобы выжить.

Гымхи бросила в кипящий суп листья капусты, черешки таро[15] и вешенки – и снова довела его до кипения. Достав тофу, нашпигованный вьюнами, аккуратно разрезала его на небольшие кусочки и переложила в чугунный горшочек, налив сверху бульон и добавив мелко порубленные перец, чеснок и имбирь. Вместе с горшочком с супом подготовила закуски – кимчхи, маринованные огурцы и маринованную зелень в соусе из соевых бобов.

– М-м, какой запах!

На часах было ровно семь. Глава семьи Пэк Сончхоль и его дети – дочь Пэк Дохи и сын Пэк Дохён – вошли в столовую.

– Прошу к столу.

Горничные и Гымхи расставляли завтрак, и скоро большой круглый стол оказался заполнен яствами.

Именно Пэк Сончхоль настоял на том, чтобы стол был круглой формы, – ему казалось, что, сидя во главе прямоугольного стола, он будто смотрит на членов своей семьи свысока. И правда, круглый стол будто создавал атмосферу равноправия и гармонии.

Но только не для Гымхи и двух отпрысков Сончхоля – уж они-то знали, что здесь, за этим столом, разворачивается схватка не на жизнь, а на смерть. Компания, основанная Пэком, которая должна была управляться всей семьей, входила в топ-50 крупнейших корпораций. И они знали: чтобы чего-то добиться в этой компании, быть дочерью, сыном или женой недостаточно – нужно приносить бизнесу пользу, доказывая этим свою ценность.

Основной деятельностью компании была закупка сырья и переработка его в различные виды сталелитейной продукции – горячекатаный и толстолистовой прокат, катанку[16], холоднокатаную сталь, электрооцинкованную, электротехническую, нержавеющую, а также титан – с последующим экспортом. За последние несколько лет компания добилась значительного роста на рынке стали для автомобилей. В этом году планировалось реализовать около 6 миллионов тонн автомобильной стали, а в течение пяти лет увеличить объем продаж до 30 миллионов тонн. Это позволило бы компании стать поистине глобальным игроком в своей отрасли.

– Благодарю вас, – сказал Пэк Сончхоль горничной, наливавшей ему в стакан воду, – он тоже никогда не позволял себе обращение на «ты» к прислуге. Ему было около пятидесяти с небольшим, и его голос звучал спокойно, а манеры отличались уравновешенностью. Это была не показная строгость или напускная серьезность, а скорее уверенность человека, многое испытавшего на своем веку.

– Ну, давайте есть… – И он первым зачерпнул ложкой горячий бульон. – Да, именно этот вкус! Вот из-за этого вкуса мне без тебя никак. Кто еще, кроме тебя, сможет приготовить такое?

И сегодня Пэк Сончхоль похвалил Гымхи.

– Сегодня первый день запуска нового проекта, так что нужно вас поддержать, – с улыбкой сказала она.

Пэк Сончхоль кивнул.

Пэк Дохи перемешивала суп ложкой. Вид вьюнов в тофу был отвратителен. Пэк Сончхоль бросил на нее предупреждающий немой взгляд. Ничего не поделать – и девочка поднесла ложку ко рту.

– Угх, это невозможно есть! – воскликнула она, со стуком кинув ложку на стол. – Дайте мне что-то другое. – Нахмурилась и кивнула горничной.

Гымхи встала и поставила перед ней тарелку с заранее приготовленным запасным вариантом – свежий салат с внушительным количеством икры, яйцо всмятку и блины с кленовым сиропом.

Это были любимые блюда Дохи. В такие моменты Чон Гымхи невольно вспоминала свое детство, когда у нее не было даже мыслей о таких блюдах, и время, проведенное в Академии слуг, где ей приходилось голодать. А Дохи… Она родилась с серебряной ложкой во рту и могла позволить себе запросто потратить десятки тысяч в день на прием пищи. Чон Гымхи знала, что Дохи предпочтет супу с вьюнами что-то более подходящее. Строго говоря, теперь она была ее матерью и должна была хорошо понимать вкусы и предпочтения дочери.

– Да, вот оно! Ну можно же было с самого начала дать что-то нормальное! – сказала Дохи, бросив мимолетный взгляд на Гымхи. Это был взгляд, наполненный досадой, – она хотела к чему-то прицепиться, но было не к чему.

– Если ты не чувствовала металлический запах крови в носу, тебе точно не понять всю прелесть этого вкуса, – сказал Пэк Сончхоль, держа горшочек с чуотаном и продолжая есть.

Дохи, закатив глаза, подумала: «Опять утренний монолог».

– Когда вы, дети, были еще малышами, я поехал в командировку в ЮАР. Это было время, когда дела в компании шли плохо. Для многих ЮАР и по сей день – просто страна где-то в Африке с серьезной расовой дискриминацией, но для нас она важна тем, что богата полезными ископаемыми. Я должен был посетить семь городов за пять дней, это был сумасшедший график. Если б мы не заключили контракт, компания обанкротилась бы и все сотрудники остались без работы, а я оказался бы в тюрьме. Я работал семьдесят часов без сна. Жара была ужасной! Днем температура достигала сорока градусов. Во рту появлялся привкус пота, зубы шатались, болели, хотелось все их просто повырывать к чертям. Для компании это был переломный момент – в случае успеха у нас появилась бы прочная база, а в случае неудачи – хоть в петлю лезь от отчаяния. Я поставил на кон все, отправившись туда… – Дохи ковыряла вилкой свой салат, думая, что лучше было не выеживаться и есть этот треклятый чуотан. – Наконец, когда я все-таки подписал контракт и вышел из комнаты, я сразу упал. Тогда внезапно налетел страшный шквал. Это был сильный ветер из Южного океана, и он был настолько мощным, что выдул все загрязнения и дым из атмосферы Кейптауна. Местные зовут этот ветер Кейп Доктор[17] – он выметает всю грязь и очищает город, – продолжал Пэк Сончхоль, погруженный в раздумья. – И меня он захватил – что-то горячее поднималось изнутри, закололо в области солнечного сплетения. «Дуй, дуй! Уноси с собой все мои беды и страдания. Отныне – только вперед с попутным ветром!» Так я думал, и вдруг из носа как потечет кровь, и в голове как зазвенит – и тогда я упал и потерял сознание. Но прежде меня молнией пронзила мысль: «Я выиграл, это успех!» Никому не понять то, что я испытал в тот момент. Это чувство успеха после невыносимых страданий – оно отпечаталось в каждой клеточке моего тела.

«Что это вообще имеет общего с мерзким чуотаном?» – хотела спросить Дохи, но молчала – за нее говорило ее выражение лица.

– Когда я пришел в себя, только тогда понял, что ужасно голоден. Целый день ничего не ел. Когда я осознал это, меня охватил такой голод, что живот будто прилип к спине. Я понял, что должен что-то съесть, и пошел искать ресторан. Кто бы мог подумать, что там, в сердце ЮАР и за тысячи километров от дома, мне доведется попробовать чуотан? Передо мной показалась вывеска – «Сеул Гарден». Я тут же забежал внутрь и заказал суп. Не могу передать, что я почувствовал. Если б мне пришлось выбрать одно блюдо на всю жизнь, это был бы он.

Пэк Сончхоль посмотрел на Чон Гымхи и улыбнулся.

– Этот чуотан, что стоит передо мной, имеет тот самый вкус, который я испытал тогда. Вкус успеха! – сказал Пэк Сончхоль.

Гымхи знала это.

– Еда – это не просто топливо, проходящее через кишечник, использующееся на наши ежедневные нужды, а затем выходящее из нас в виде отходов, – нет, это что-то большее, это акт, который одновременно включает в себя временное и пространственное измерение, это процесс, который отражает историю человека. Есть, спать и испражняться – всё это естественные процессы, но только прием пищи лучше всего отражает статус человека. Накопленный опыт и текущее положение человека определяют то, что он будет есть сегодня. А то, станет ли прием пищи просто трапезой или же останется в памяти до самой смерти, зависит от того, что человек испытывал на тот момент, какие думы думал и что переживал. И для меня чуотан – больше, чем просто суп; для меня это воспоминания о том дне и о том месте…

Это как раз то, чему Гымхи училась в Академии, и то, что ей вбивали в голову на протяжении всей учебы. Еда может занимать важнейшее место в жизни человека, поэтому у каждой пищи должно быть четкое предназначение. Более того, еда может быть одним из эффективных инструментов для завоевания сердца другого человека – как говорится, путь к сердцу лежит через желудок.

Любимым блюдом Пэк Сончхоля был тот чуотан, который он ел в Кейптауне. В Академии Гымхи оттачивала свои навыки приготовления именно по тому рецепту. И смогла в точности воспроизвести рецепт «Сеул Гарден».

В чем же секрет этого особого рецепта? Сахар. В уже закипевший чуотан нужно добавить ложку сахара с горкой. Конечно, это невкусно. Кому вообще может прийтись по вкусу чуотан с сахаром?

– Мама, а мне нравится, вкусно. – Дохён слегка склонил голову перед Гымхи.

Суп совершенно очевидно невкусен – а он говорит, вкусно! Называет мамой новую жену отца, старше его самого не больше чем на 15 лет…

Дохён отвечал за завод компании в Танджине. Каждый вечер он ездил между Сеулом и Танджином, выполняя приказ отца по отчетам о работе. Обычно по выходным не возвращался, устраивая в Танджине вечеринку на яхте, но сегодняшний день был исключением. Пэк Сончхоль открывал новый проект.

– Все вы, наверное, уже знаете, что мы открываем собственный фонд, – сказал хозяин дома, переходя к делу. Атмосфера за столом сразу изменилась – все резко напряглись. Как и в других семьях владельцев компаний, это был не просто обеденный стол, а место собраний, где решались важные вопросы.

Дохи пристально посмотрела на отца. В ее взгляде, сквозящем детской капризностью, читалось желание завладеть фондом. Пэк Сончхоль не обращал на это внимания.

– Как насчет того, чтобы передать его в управление Дохёну? Мне так жалко, что он один мучается в Танджине… – Гымхи решила нанести предупреждающий удар. Они-то все думали, что она захочет прибрать фонд к рукам.

– Я подумывал, что если ты возьмешь на себя это дело, то сможешь хорошо все устроить… Ведь ты уже привела к успеху несколько проектов, и в компании никто не будет против этого назначения.

– Куда мне, у меня сейчас дел невпроворот… Думаю, будет лучше, если это возьмут на себя Дохи или Дохён.

Гымхи хорошо все понимала. Что слова Пэк Сончхоля не были окончательным решением, а скорее приманкой, проверкой – не пройди она ее, кто знает, чем это могло бы для нее закончиться…

Голос Пэк Сончхоля был мягок и спокоен, но именно в этот момент он планировал будущий ландшафт всей группы компаний. Мужчина посмотрел на Гымхи мягким, но пронзительным взглядом.

– Сейчас-то она так говорит, но потом, небось, приберет фонд себе! – резко сказала Дохи. В ее интересах было во что бы то ни стало предотвратить такой исход событий.

– Ты что себе позволяешь, говорить так с матерью! – возмутился Пэк Сончхоль.

– Какая она мне мать? Да где это видано, чтобы мать была на двенадцать лет старше дочери! Каждый раз, стоит с ней куда-то выйти, все думают, что она моя старшая сестра.

– Наверное, я просто хорошо сохранилась, а? – сказала Чон Гымхи, смеясь. – Пусть этим займется Дохён. Если я встану во главе фонда, мы все перессоримся.

Дохён, который до этого молча ел, резко замахал руками в знак протеста.

– С меня хватит. Не хочу, чтобы дел прибавилось, довольно! – Он шутливо покачал головой. – Бог с ним, с этим фондом, папа. Я сегодня поеду с тобой в Янъян!

– Зачем это тебе туда?

На сегодня у Пэк Сончхоля была запланирована деловая поездка в Янъян для развития отельного бизнеса. Этот бизнес он собирался отдать в управление одному из членов семьи. А сегодня собирался посмотреть земельный участок под будущий отель.

– Хочу на серфе покататься. – Дохён рассмеялся. В последнее время он был прямо одержим серфингом.

– Отец, значит, работает без выходных, а ты собрался там прохлаждаться? – Пэк Сончхоль, изобразив шуточное негодование, рассмеялся. – А что до фонда – это нужно будет еще раз хорошенько обдумать.

– Разве ты не знал, что Янъян – это Мекка серфинга?

Конечно, Сончхоль это знал: Янъян – место, где на берегу моря собирается молодежь со всей страны, и именно поэтому для первого из сети отелей он выбрал его. Хотя Янъян быстро стал Меккой серфинга, здесь все еще не было курортов высшего класса, подобных тому, что он задумал.

Что ж, может, будет неплохо поехать туда с одержимым серфингом сыном – вместе прощупать почву…

– Вода еще холодна, – сказал Сончхоль.

– Эх, ничего ты не понимаешь, – с уверенностью ответил Дохён. Приняв ответ отца за разрешение, он воодушевленно продолжил: – В Корее летом почти нет волн, а вот весной и осенью – самое то. Даже зимой приезжает куча народу, чтобы покататься на волнах.

– Ладно, но почему именно Янъян? – с интересом продолжил расспрашивать Пэк Сончхоль.

– Потому что волны там потрясающие. Пики отличные, стенки длинные, есть трубы[18], – объяснил Дохён.

– Ну и дела… Сын главы компании увлекается серфингом. Если кто-то это услышит, удивится, – с улыбкой сказал Пэк Сончхоль.

– Ты просто сам не пробовал. Это спорт, который включает в себя все стороны жизни – радость, гнев, печаль и счастье, – ответил Дохён с гордостью. Почувствовав, что отец настроен положительно, он продолжил: – Когда смотришь на буйные волны, что-то поднимается в тебе – хочешь их победить, оседлать. Ты сталкиваешься с ними, борешься, иногда терпишь холод и ветер, преодолеваешь препятствия – и в этом процессе будто можешь понять, где границы твоих возможностей. Это и есть серфинг. Перед тем как вступить в схватку с волнами, ты не осознаешь, насколько они сильны. Чтобы прокатиться на волне, нужно точно рассчитать момент. Разве не так и в нашей жизни? Чтобы добиться успеха, нужно уметь подгадать нужный момент. Нужно уметь выжидать. Я не просто так сравниваю нашу жизнь с серфингом. Что такое жизнь? Череда приливов и отливов. Человеку дается выбор: либо он оседлает волну и пойдет вперед, либо его поглотит волна и он утонет. Преодолевая трудности и невзгоды, человек движется вперед – это и есть серфинг…

– Ну все, понесло, заговорил ты нас совсем, – рассмеялся Пэк Сончхоль.

Да, у Дохёна язык был хорошо подвешен. А еще он умел говорить так, чтобы его слова были приятны собеседнику, как будто он знал, что тот хочет услышать.

– Кто впервые сравнил жизнь с волной? Когда сталкиваешься с трудностями и невзгодами, не убегай. Знаешь ли ты, как не быть поглощенным этими трудностями? Нужно подружиться с ними. Если ты примешь, что жизнь – это путь, на котором ты с трудностями как с друзьями, тогда ты сможешь их принять. Это ведь те слова, которые ты всегда повторяешь, отец.

– Ладно-ладно, я понял… Хватит. Чувствую, никуда мне не деться – не возьму тебя с собой, так потом целыми днями буду слушать твои философствования о серфинге. – Закончив свой суп, Пэк Сончхоль с улыбкой встал с места. Дохён встал за ним. Дохи, фыркнув, первая удалилась к себе в комнату.

– Спасибо, было вкусно, – обратился Пэк Сончхоль к Гымхи и горничным.

– Ступайте, я уберу здесь и потом помогу вам с подготовкой, – сказала Чон Гымхи, убирая пустые тарелки.

Дохён подошел к ней и, мило улыбаясь, начал помогать.

– Вы уж простите сестру. Наша акула хоть сейчас и ведет себя так, когда-нибудь она вас полюбит – вы ведь такой замечательный человек!

Дохи была директором в головном офисе. Иногда брат шутливо называл ее акулой. Гымхи молча улыбнулась в ответ.

Убедившись, что горничные вышли из столовой, Дохён подошел к Гымхи и сказал ей на ухо:

– Спасибо, что держите это в секрете от папы, мама.

Чон Гымхи еле заметно кивнула. Странно. Чего он добивается?

Она заметила, что Дохён всегда старается избегать открытых конфронтаций с другими людьми. Вместо этого он умело использует свой ум, чтобы валить своих противников, действуя у них за спиной. Он любит спать голым, не усложняет отношения с противоположным полом. А еще у него фетиш – шпильки; он не то чтобы совсем на них повернут, но все-таки… Вдобавок он прекрасно умеет распознавать скрытые намерения других людей.

Секрет Дохёна касался того, что Гымхи увидела в Танджине, отправившись туда однажды в командировку. Наркотическая вечеринка. На яхте тусили наследники богатых семей – и вытворяли невесть что в наркотическом угаре. Гымхи узнала об этом и сохранила в секрете; именно после этого Дохён стал так вежлив и обходителен с ней.

Конечно, Гымхи узнала об этом совсем не случайно. Чтобы взять под контроль эту семью, нужно знать слабые места каждого. Это тоже была стратегия выживания, усвоенная ею в Академии. Она уже собрала доказательства, спрятав их от Дохёна. Они станут ее тузом в рукаве – и кто знает, возможно, придет день, когда ей придется разыграть эту карту…

Дохён по-прежнему оставался для нее загадочной личностью. С ним нужно было вести себя осторожнее, чем с Дохи, у которой что на уме, то и на языке. В отличие от своей сестры, он всегда сохранял невозмутимый вид, подобно своему отцу. И ведь вот совпадение – стал так рьяно увлекаться серфингом именно в тот момент, когда его отец начал думать об отельном бизнесе на юге и выбрал Янъян для своего проекта… Прикрывась этим, он спокойно ездил с отцом, не занимаясь лично грязной работой.

Чему учился у отца Дохён, когда тот строил свою империю? Конечно, самому главному – идти к своей цели по головам других. Лжи, хитрости, обману – все средства ведь хороши. Главное – получить желаемое.

Когда Гымхи впервые пришла в этот дом десять лет назад в качестве личного секретаря первой жены Сончхоля, Дохён был еще старшеклассником. Обладая хорошими внешними данными, имея отличные результаты в учебе и будучи яркой личностью, он приобрел всеобщую популярность.

В то время Дохён занял второе место на конкурсе, организованном Министерством образования. Его отец, признававший только тех, кто мог доказать свою способность добиваться лучших результатов, даже если речь шла о сыне, был недоволен – всего лишь второе место?

Призом за первое место была трехмесячная краткосрочная стажировка за рубежом. Но вдруг разгорелся скандал с девочкой, занявшей первое место. Оказалось, что она была беременна и сделала нелегальный аборт[19]. Когда об этом стало известно в СМИ и в обществе послышались возгласы осуждения, она была вынуждена отказаться от стажировки. Тогда Дохён, занявший второе место, отправился за границу вместо нее. И Сончхоль похвалил сына – молодец, решил проблему сам, без помощи отца.

В Академии их напутствовали зорко следить за Дохёном. Как им рассказали, именно он стал источником утечки информации о той девочке в СМИ и сам строчил гневные комментарии, разжигая публичный шквал негодования. И добавили, что когда-нибудь он может стать помехой на пути к полному контролю над компанией – и тогда его нужно будет устранить. Но об этом ей могли и не говорить – это было очевидно, хоть сейчас они и выглядели как живущие душа в душу мачеха и пасынок. Это было сделано для того, чтобы в будущем он не стал препятствием для захвата бизнеса и укрепления позиции Гымхи.

* * *

– Все готово, верно? – спросила Гымхи у сотрудника.

После того как Сончхоль и Дохён уехали в Янъян, Гымхи тоже вышла на работу. В эту субботу ей нужно было быть на месте – в торговых центрах самые большие потоки людей именно в выходные. К тому же именно сегодня иностранные СМИ собирались делать репортаж о торговом центре, так что ей нужно было быть там, чтобы все прошло как надо.

– Да. Всё в полном порядке.

– Отлично. Обеспечьте всё в лучшем виде.

Она оперативно, без суеты начала давать указания по делам, которые требовали незамедлительного урегулирования. Ее кабинет был светлым и просторным – настоящий символ успешной жизни. Передняя стена была полностью покрыта десятками экранов, показывающих потоки людей в торговом центре.

Когда сотрудник вышел, Чон Гымхи медленно оглядела кабинет. Ее взгляд задержался на выгравированном на стене логотипе.

POSH CLUB[20].

Торгово-развлекательный комплекс, который она основала и развивала. Он располагался у недавно открытой станции и был проектом, продемонстрировавшим всем ее способности.

Этот проект был встречен многочисленными возражениями внутри группы. Говорили, что это требует огромных вложений и что банки не захотят предоставлять кредит компании, не имеющей опыта. Были сомнения в успешности проекта и звучали разумные аргументы против агрессивных инвестиций. За спиной все шептались, что новой супруге было бы лучше заняться благотворительностью или культурными проектами.

В этих словах был смысл. Торговый центр был обречен на провал, его нельзя было привести к успеху, располагая тем, что было у компании на тот момент. Однако Чон Гымхи доказала обратное. И сделала это с поддержкой крупнейшего банка страны, который предоставил весь необходимый капитал. Именно тогда Пэк Сончхоль обратил внимание на Гымхи и стал учитывать и ее при разделе бизнеса. Ведь она добилась немыслимого, особенно в плане банка. Как ей удалось этого добиться?

Было то, что она утаила от Пэк Сончхоля, – информационная поддержка со стороны Академии.

У президента банка имелся тайный внебрачный ребенок. Он давно грезил о политической карьере, поэтому тщательно следил за своей репутацией, убежденный, что никто не сможет раскрыть существование ребенка, сведшего бы все его амбиции на нет.

Когда Гымхи в очередной раз пришла к президенту банка с проектом, который он ранее отклонил как абсурдный, тот в знак уважения к Сончхолю все же назначил ей встречу – ладно, так уж и быть, посидит с ней минут десять, выпьет чаю, а там – к другим делам.

– Аромат кофе просто замечательный. – Чон Гымхи расслабленно устроилась на диване в кабинете президента, наслаждаясь кофе.

– Верно, это самый дорогой в мире сорт кофейных зерен – гавайский Кона. Я несколько раз угощал им и вашего супруга.

В его голосе, хоть и звучавшем с уважением, слышались нотки нетерпения, и он всем видом показывал, что некогда ему распивать кофе. Его секретарь время от времени входил в кабинет, чтобы напомнить о предстоящем расписании.

– Кажется, вы очень заняты…

– Да, такая работа. Постоянно бегаю, решаю проблемы, и часто приходится говорить людям нелестные вещи.

– Наверное, вам нелегко. И за репутацией приходится следить… – сказала Гымхи, будто сама себе, потягивая кофе.

– Что вы имеете в виду? – резко переспросил президент банка.

– Мне тоже нынче нелегко приходится – вы же всё не одобряете мне кредит… Стоит вам только это сделать, как жизнь для нас обоих станет легче.

– О чем вы…

– Ее зовут Ян Чжинсук. Тридцать пять лет. Дочери, Ян Сэтбёль, семь лет.

Президент банка вскочил, как будто готов был схватить ее за грудки, но, конечно, не мог этого сделать – и отступил.

– Что вы несете! Нет… Как вы узнали?

– Я просто хочу, чтобы вы были счастливы, господин президент. Пусть Сэтбёль растет в достатке, ни в чем не нуждаясь.

Чем же все в итоге завершилось? Нетрудно догадаться. Он, конечно, не хотел терять все, к чему шел всю свою жизнь, из-за какой-то ерунды. Но Чон Гымхи не только нажимала на слабые места; она считала, что дела должны делаться честно и чисто, чтобы потом тебе не аукнулось.

Она взяла на себя обязательство переводить все средства его второй семье от своего имени. И тогда он стал чист – никто не смог бы заподозрить его, все счета и переводы были прозрачны и безукоризненны. Для президента банка Чон Гымхи стала не ангелом возмездия, несшим хаос и разрушения, а ангелом-хранителем его секрета.

Однако ее успех строился не только на полученных от банка деньгах. Она изначально планировала сделать его местом, привлекательным для популярных людей, которые делали бы здесь снимки и выкладывали их в соцсети, отмечая геолокацию. Нужно целиться в поколение зумеров. Это было самой первостепенной задачей. Как удовлетворить тех, кто падок на необычный визуал и нуждается в постоянном признании?

Инновационный дизайн! На это Чон Гымхи поставила все. И с этой целью установила в центре 3D-экран. Любой, кто хоть раз бывал в центре Сеула, у торгового центра «Коэкс», обязательно видел подобное – огромная волна высотой с многоэтажный дом, разворачивающаяся на экране на фасаде торгового центра. Си-эн-эн в своем репортаже описал это так, что словно настоящее море перенесли на экран специально для занятых ежедневной суетой жителей большого города, которые хотят, но не могут вырваться отдохнуть. Зрелище завораживало: бушующая волна, казалось, вот-вот сорвется с экрана и накроет завороженных зрителей.

Чон Гымхи переняла эту новейшую технологию, разместив на стене торгового центра гигантский экран, по площади превосходящий три баскетбольных площадки. Каждую неделю видеоряд на экране менялся на что-то новое.

В день открытия торгового центра на экране появился гигантский рычащий лев, и когда он спрыгнул с высоты, некоторые люди в ужасе закричали и в панике бросились к выходу; обернувшись, они увидели все того же льва, приветливо машущего хвостом.

Следующим был огромный спящий циклоп. Когда он внезапно просыпался, подняв голову, и тянул сквозь экран руки, посетители вскрикивали от неожиданности. Дети начали плакать, испугавшись этого гигантского существа.

Затем последовал видеоролик, который создал иллюзию входа в пирамиду в Египте. Это была магическая и загадочная атмосфера, темнота в глубине будто засасывала в себя… В общем, чтобы понять всю грандиозность этого, нужно было один раз увидеть. В этом была вся суть – не увидишь собственными глазами, не поймешь. Нужно было лично это испытать.

Слухи о волшебном экране быстро разошлись в социальных сетях. Вдобавок Чон Гымхи начала ежемесячно выбирать лучших клиентов, давая им возможность стать героями этих тематических видео на экране. Будь то принцесса из «Холодного сердца», легендарный охотник из дикой чащи или вождь майя с золотой короной – она использовала лучшие технологии, чтобы воплощать мечты в реальность, удовлетворяя запросы потребителей.

Чон Гымхи являлась выдающимся бизнесменом. У нее был природный талант, и Пэк Сончхоль хорошо знал об этом. Он искренне восхищался, увидев, как она добилась успеха без его помощи. Чон Гымхи тоже это осознавала. Она знала, что теперь не только двое его отпрысков, но и она сама была включена в круг тех, кого Пэк Сончхоль считал достойными.

Она была уверена, что сможет принести пользу, управляя бизнесом. А оставь это детям – так они поиграются и бросят, еще и сломав всё. Управлением должен заниматься тот, кто знает в этом толк.

– Ну и зачем вы меня позвали, да еще и в выходной? – В кабинет зашла Пэк Дохи.

Дохи… Пластическая операция на груди – до третьего размера, плюс операция по увеличению ягодиц. Во время учебы в США, в Висконсине, она сделала аборт. Совершенно не приспособлена к командной работе. Любит слушать хип-хоп, каждый вечер перед сном выпивает два стаканчика коньяка и принимает две таблетки снотворного. Гымхи упорядочила в голове то, что знала про нее.

Дохи пришла не одна – с ней был заместитель генерального директора, мистер О. В последнее время эти двое постоянно появлялись везде вместе.

– О, вы тоже сегодня пришли!

– Да, наша директор в последнее время занята; вот, пытаюсь хоть чем-то ей помочь…

Ага, конечно, очень занята… Смешно.

После того как Дохи не смогла уговорить отца выделить ей бизнес, она украла сто миллиардов корпоративных средств и начала на них свое дело в модной индустрии – запустила бренд теплой верхней одежды, установив цены на уровне класса люкс. Посадив подставного человека в кресло директора, Дохи руководила брендом из-за его спины. Она собиралась громко заявить о своем успехе перед отцом. Ей нужно было спешить. Мало было младшего брата, имевшего свои виды на империю отца, так теперь еще и эта… раньше была секретаршей мамы, а теперь мало того, что заняла ее комнату и место в доме, так еще и получает внимание от отца, приведя свой бизнес к успеху… Поэтому Дохи поспешила сделать хоть что-то, и этим «хоть чем-то» был запуск собственного бренда.

Но все пошло не так, как она рассчитывала. Прошлая зима была слишком теплой из-за глобального потепления. Дорогие пуховики просто остались лежать нераскупленными на складах.

Чон Гымхи, наблюдая за неудачным развитием событий, не могла удержаться от смешка.

На самом деле проблема кроется в самой фразе «глобальное потепление». Стоит кому-то прочитать и произнести эти слова вслух, перед ним рисуется ассоциативный ряд. Слова «потепление» и «теплый» люди часто воспринимают бессознательно, ассоциируя их с чем-то мягким, плавным, медленным, с новым началом, контрастирующим с холодом конца. Глубоко в бессознательном слово «теплый» воспринимается как нечто, что может быть фундаментом для роста и развития.

Какую силу имеет слово? Одним словом можно расплатиться с долгами, избежать службы в армии; как говорят, слово – это сила, главное, правильно найти его и использовать.

По всей планете люди говорят об опасности глобального потепления, упоминая, что планета «нагревается». А можно ли этим словом передать всю критичность ситуации? Думается, что нет. В первую очередь надо поменять сам термин. Лучше было бы обозначить это как global burning[21]. Не warming[22], а burning. Земля сейчас не просто нагревается, она горит и умирает. Жадность человечества все разгорается, и ее пылающий язык поднимается в небеса и губит человечество. Скоро из-за треска огня будут плакать дети, все живые существа станут погибать одно за одним, и зеленая планета Земля превратится в место, где нельзя дышать. Земля горит. Будущего нет. Global burning…

Впрочем, что-то она слишком задумалась и перевозбудилась. Нужно успокоиться. Глубокий выдох…

В любом случае, все бренды, столкнувшиеся с влиянием global burning на бизнес, пытались распродать остатки с большими скидками, чтоб хоть как-то удержаться на плаву. Неудивительно, что только запущенный бизнес Дохи терпел убытки.

Но как же ей удалось украсть деньги? Под видом оплаты за сырье деньги были выведены постепенно, пятью частями, вернулись обратно в страну через сингапурскую офшорную компанию и пошли на этот бренд. Имелись доказательства – и находились они в руках у Гымхи. Дохи об этом даже не догадывалась.

Подчищал за ней всю грязь тот самый заместитель О. Дохи и Дохён с юных лет были вовлечены в дела компании, и для Дохи заместитель О был кем-то вроде доброго дядюшки, наставника – именно он утешал ее, когда ей в очередной раз доставалось от отца. Но этот самый заместитель будто что-то скрывал. То, что он довольно высокомерно обращался с Гымхи, было ожидаемо – он считал, что должность главы дочерней компании уже у него в кармане, а тут какая-то чужачка пришла и заняла его место, подвинув его… Он часто задавал вопросы о ее прошлом.

– Я слышал, вы потеряли обоих родителей в детстве и учились в Йельском университете по государственной стипендии? – Он без предупреждения обнажил свой нож.

– Ах, точно, вы же тоже учились в Йеле! Приятное совпадение, не правда ли? – Гымхи, скрывая свою неприязнь, перехватила инициативу в диалоге.

– Должно быть, тяжело вам пришлось… Насколько я знаю, вы изучали экономику?

– И не говорите. Стипендию-то платили, а на жизнь нужно было зарабатывать самой… Вечерами я работала в мексиканском ресторанчике «Дон Такос» рядом с университетом. Может быть, мы даже пересекались там…

– Я вообще-то не люблю мексиканскую еду, – ответил заместитель. Гымхи, разумеется, об этом тоже знала – всю эту информацию она получила еще в Академии.

– Я, хоть и не учился на экономическом факультете, частенько посещал лекции профессора Маккензи. Он был настолько харизматичным и строгим! – Судя по всему, О и не думал заканчивать свою проверку.

Гымхи тем не менее, нисколько не смутившись, продолжала подыгрывать ему, подавая чай и фрукты:

– Да уж… Стоит только подумать о занятиях профессора Маккензи, и у меня тут же начинает болеть голова. Но после того как он женился второй раз и у него родилась милая дочка по имени Бетти, он стал немного мягче и норовил поскорее сбежать домой на радость студентам.

Она говорила без запинки, словно человек, и правда проведший студенчество в Йеле.

– Если вспомнить, как было тяжело тогда, до сих пор мурашки по коже бегут. – Гымхи провела рукой по другой руке, заставив себя вздрогнуть. – Когда было трудно, помню, приходила полежать на газоне перед величественным и старинным каменным зданием и тихо плакала в одиночестве. Солнце садилось, закат окрашивал все золотом, а вскоре оно сменялось светом луны… Однажды шел дождь, и на фоне этого здания возникла огромная радуга; мне показалось, будто я попала в Средневековье. Йель научил меня, насколько жестокой и одновременно прекрасной может быть жизнь.

Конечно, нога Гымхи никогда не ступала на территорию кампуса Йельского университета; но сколько сил она приложила для того, чтобы соответствовать образу человека, проучившегося там! Ее учеба в Академии была настоящим адом. Сначала ей не давали есть, но потом она сама предпочла не тратить время на еду, а учиться. Сокращала время на все, что только можно. Она не спала и не ела. Все так делали.

Единственное отличие Академии от Йельского университета было в том, что из Академии мог выпуститься только один человек из всего класса. Чтобы стать этой самой выпускницей, Гымхи день за днем преодолевала себя и пределы своих физических возможностей. Ее тошнило, у нее шла кровь из носа, и из-за сильного головокружения она часто падала в обморок, чуть ли не каждый день.

Мир всегда был полон только темноты, а ее тело, стоящее у зияющей пропасти, не имело опоры. Каждую ночь с вот-вот готовой надломиться, болящей от усталости, изможденной душой она переживала одиночество, обиду и страх. Ее тело ныло и болело, каждая косточка была готова вот-вот сломаться. В такие моменты Гымхи лишь сильнее стискивала зубы. Из глаз текли слезы. Не было никого, кто поддержал бы ее, – только тесные объятия глубокого страха и голода. Стоя в темноте и вглядываясь в нее, она чувствовала, что надежда все отдаляется, что утро никогда не наступит.

Время текло безжалостно, не обращая внимания на ее страдания. После одного дня наступал другой, похожий на ад. Время не помогало и не мешало ей – оно было бесстрастным свидетелем. Этот бесконечный цикл настоящего был иногда страшнее, чем непроглядно темное будущее или полностью разрушенное прошлое. И все же Гымхи снова и снова вставала. Если б она сдалась, течение времени унесло бы ее в небытие.

Живя так, каждый день заставляя себя идти против себя же, Гымхи окаменела – даже слезы ее стали каменными.

Она преодолела все – и теперь находится здесь. Она готова защитить свою нынешнюю жизнь и свой новый статус любой ценой. Устранить все опасности и укрепить положение. Это единственная цель Чон Гымхи.

Когда она вспомнила свою прежнюю жизнь, ее тело задрожало, по коже побежали мурашки.

– Вы хорошо осведомлены. И мне почему-то кажется, что я где-то видел вас раньше…

– Наверное, мы несколько раз встречались… Я тоже думаю, что знаю вас – вы ведь могли проходить мимо «Дон Такос».

– Нет, я не об этом…

– Вы ступайте, я сама тут поговорю. – Видимо, Дохи надоело слушать эти чуждые ей воспоминания, и она поспешила выставить О за дверь. Тот, слегка фыркнув, вышел из комнаты. – Если вы думаете, что я соглашусь на ваше назначение на пост председателя фонда, то лучше вам перестать так думать, – сказала она, сидя скрестив ноги.

Председатель фонда – значительная должность. Управлять сотнями миллиардов в свое удовольствие, занимаясь культурными проектами – всякими концертами и выставками или стипендиальными программами… И при этом иметь уважение и почет. Для компании это место, где можно отмывать деньги, ведь они не облагаются налогами, а значит, тот, кто завладеет этим постом, завладеет и секретными средствами группы компаний. Фактически станет ее владельцем.

Чон Гымхи едва заметно улыбнулась, глядя на Дохи, словно на неразумное дитя. «Ну, что еще там у тебя? Раскрой свои карты. Ты действительно думаешь, что можешь тягаться со мной?» Дохи прочитала это в ее взгляде и выражении лица. Она вскочила, не в силах сдержать возмущение.

– Ты… Ты пришла в наш дом с умыслом, верно? Это из-за тебя умерла наша мама!

Чон Гымхи знала, о чем говорит Дохи. Та подозревала, что Гымхи, пока никто не видит, отключила дыхательный аппарат ее матери, чтобы занять ее место… Что ж, у таких подозрений были основания – вскоре после смерти первой жены Чон Гымхи стала секретарем Пэк Сончхоля, а затем и хозяйкой дома – его женой.

Но она этого не делала. Нет. В этом не было никакой необходимости.

Чон Гымхи устроилась личной помощницей жены Пэк Сончхоля. При устройстве на работу она подписала соглашение о неразглашении. Когда Гымхи пришла в дом, неизлечимо больной хозяйке оставалось жить максимум полтора года. Никто об этом не знал, кроме Пэк Сончхоля и лечащего врача. Ах да, и Академии. Там знали об этом с самого начала и потому разработали такой план: сначала завоевать доверие хозяйки.

Чон Гымхи заботилась о хозяйке морально и физически. Она буквально посвятила ей себя, оставаясь рядом 24 часа в сутки, став ее руками и ногами. Ее забота была искренней. Возможно, именно благодаря этой преданности хозяйка прожила на четыре месяца дольше, чем предполагали врачи. Ухаживать за умирающей почти два года – какое это испытание, невозможно понять, не пройдя через него.

Сама хозяйка тоже вряд ли наслаждалась каждым днем жизни, который поддерживался лишь благодаря аппарату ИВЛ.

– А ты знаешь?..

– О чем? – спросила Чон Гымхи.

Хозяйка, с трудом переводя дыхание, прошептала что-то. Чон Гымхи приблизилась, чтобы уловить ее слабый голос. Изо рта хозяйки шел отвратительный запах, словно от разлагающихся отходов. Чон Гымхи дышала через рот и крепко держала ее за руку. Она знала, что это могут быть последние слова.

– Каково умирать… Когда твои органы один за другим выходят из строя. Каждый день осознание того, что скоро умрешь, как яд, проникает в тебя. Ты ничего не можешь сделать. Но… когда боль становится невыносимой, вдруг понимаешь: ты все еще жива. Оказывается, боль, приближающая к смерти, – это и есть доказательство жизни.

От запаха, вырывавшегося из ее рта с каждым выдохом, было невозможно дышать. Это был запах смерти, которая уже глубоко укоренилась внутри, – запах заживо разлагавшейся плоти.

– Я знаю. Мое время пришло. Когда твой час наступит, ты тоже это поймешь. Осознание того, что ты кончаешься.

Чон Гымхи, проливая слезы, крепко сжала ее руку. Это были искренние слезы. Если б в ней не было искренности, она не смогла бы так самоотверженно заботиться о хозяйке. И та это знала. Больные люди всегда остро чувствуют, что на душе у тех, кто рядом.

– Пожалуйста, позаботься о детях и муже. Я могу доверить это только тебе, – с трудом произнесла хозяйка. Это была ее последняя просьба.

– Не переживайте. Я сделаю все возможное, – пообещала Чон Гымхи.

…Она погрузилась в воспоминания о хозяйке, но их бесцеремонно прервала Дохи своей дерзкой фразой:

– Говорят, если кто-то слишком яркий и выдающийся, с ним не все чисто. Кто знает, что вы делали у всех за спиной, выйдя замуж за моего отца и добившись успеха с торговым центром?

Чон Гымхи с выражением умиления посмотрела на Дохи, которая выросла в богатстве и была избалованной капризной принцессой, а теперь стала ее дочерью, которую нужно было любить и заботиться о ней, – Чон Гымхи действительно так считала.

– Извините… – Постучав, в дверь вошел сотрудник и обратился к Чон Гымхи.

– Что случилось? – спросила она.

– Сейчас идет съемка для репортажа о торговом комплексе, и члены съемочной группы говорят, что хотели бы взять у вас интервью.

– Ох, я сейчас выгляжу не слишком хорошо для интервью… Дохи, как думаешь?

Но та не ответила, а лишь недовольно пробурчала что-то и встала, уже собираясь выйти из кабинета. Но Гымхи схватила ее за руку.

– Подожди минутку. Мне нужно с тобой поговорить. Пусть они войдут.

Через некоторое время вошли репортер и оператор американского новостного канала.

Интервью Чон Гымхи прошло безупречно. Она свободно говорила на английском, умело задавая тон разговору и разбавляя его шутками. Дохи, оказавшись невольной заложницей ситуации, не решилась выйти из кабинета во время интервью и оставалась на месте с угрюмым лицом.

– Я бы хотела вам кое-кого представить, – внезапно заявила Чон Гымхи веселым тоном. Она поманила к себе стоявшую в стороне Дохи и усадила ее рядом с собой. – Это моя дочь. Когда мы готовили запуск «Пош клаб», она мне очень помогла – если б не ее инновационные идеи, мне пришлось бы нелегко. Теперь, когда «Пош клаб» достиг стабильного роста и прибыли, я планирую отойти в сторону и передать управление ей.

Интервьюер, после недолгой заминки, вызванной его удивлением, обратил свое внимание на Дохи и начал засыпать ее вопросами. Это она предложила идею с 3D-экранами? Какие еще методы она планирует использовать для привлечения поколения зумеров? Как собирается управлять «Пош клаб» в будущем? Вопросы следовали один за другим.

Дохи во время интервью много улыбалась, чаще всего повторяя в качестве ответов на вопросы «это секрет» и «подождите – и увидите».

Когда интервью закончилось, в комнате снова остались только трое.

– Что это за выходки?! – закричала Дохи, вплотную приблизившись к Гымхи, словно готовясь наброситься на нее.

– То есть? – спокойно ответила та.

– Вы специально меня задержали, чтобы поиздеваться? – возмущалась Дохи.

– Кто сказал, что я смеялась? Я серьезно. Теперь «Пош клаб» твой.

– Что? – На лице Дохи отразилась смесь удивления и растерянности; ее лицевые мышцы, казалось, беспорядочно двигались сами по себе.

– Директор Пэк Дохи, теперь вы, возглавив «Пош клаб», будете еще и директором торгового комплекса, – сказала Гымхи.

– Да что вы задумали? – Дохи, искренне удивленная, незаметно для себя самой перешла на более спокойный тон.

– Что значит «задумала»? Я думала об этом с самого основания торгового комплекса. Серьезно, – уверенно заявила Чон Гымхи и подсела поближе к Дохи. – Я знаю, что твой новый проект не удался. Конечно, отец об этом не узнает. Попробуй лучше встать во главе «Пош клаб» и привести его к новым успехам – тогда я поговорю с ним, чтобы он отдал тебе место председателя фонда.

Что же происходит? Гымхи вроде активно пыталась продвинуть Дохёна на место главы фонда, а теперь предлагает это заветное место Дохи?

Девушка хорошо знала, что Пэк Сончхоль прислушивался к Чон Гымхи из-за ее выдающихся профессиональных качеств. Мачеха уже доказала свою компетентность перед отцом. Это произошло, когда мать умерла, а Гымхи начала работать в качестве его секретаря.

В тот раз компания Пэк Сончхоля готовилась к заключению важного контракта с испанской фирмой, уже была запланирована финальная встреча за границей, и Чон Гымхи сопровождала Пэк Сончхоля. Переговоры велись на английском языке, но владелец испанской компании Карлос и его секретарь периодически переходили на испанский и что-то обсуждали между собой.

– Почему они такое мелочные, не идут ни на какие уступки? Даже скидку не хотят сделать, – проворчал Карлос на испанском, а секретарь ему поддакнул. – Да и человек он так себе. Мог бы, приехав к нам, хоть какой-нибудь символический подарок привезти… Та, другая фирма подарила нам фарфоровую вазу – чуть ли не национальное достояние. Бесполезная вещь, конечно, но все же, – добавил Карлос и рассмеялся вместе с секретарем.

Они не знали, что Чон Гымхи понимает испанский. Да и сам Пэк Сончхоль об этом не догадывался.

Внимательно прослушав диалог испанцев, Гымхи прошептала что-то на ухо Пэк Сончхолю. Тот слегка кивнул, после чего обратился к Карлосу:

– Как насчет ужина завтра вечером? Мы как раз сообщим вам наши окончательные условия.

Пэк Сончхоль неожиданно предложил прервать переговоры на этом моменте. Карлос, немного удивившись, кивнул в знак согласия.

На следующий вечер у входа в ресторан, где планировалось фламенко-шоу, Пэк Сончхоль и Чон Гымхи уже ожидали Карлоса. Рядом с ними стоял роскошный «Роллс-Ройс Фантом»: радиаторная решетка, напоминающая Пантеон, и статуэтка на капоте – крылатая богиня. Пантеон, известный как «храм всех богов», до сих пор остается шедевром западной архитектуры. «Роллс-Ройс» же означает одно: высший успех.

Карлос до этого момента не купил себе этот автомобиль, хотя у него в гараже уже стояли десятки машин стоимостью в миллионы евро, – дело было не в деньгах. Он придавал большое значение символам и хотел приобрести его только тогда, когда почувствует, что пришел к подлинному успеху. И вот он это почувствовал – и теперь, заказав автомобиль, ожидал его прибытия вот уже третий месяц.

Когда Карлос увидел «Фантом» на парковке, он не мог скрыть своего удивления, впервые по-настоящему осознав, насколько Пэк Сончхоль всеведущ и всемогущ. Карлос был полностью удовлетворен сразу по трем пунктам.

Во-первых, он был впечатлен тем, что Пэк Сончхоль узнал тот факт, что Карлос – автомобильный маньяк, и угадал его главное желание. Во-вторых, был поражен тем, что автомобиль, который ему самому пришлось бы ждать еще несколько месяцев, Пэк Сончхоль смог раздобыть за один день. В-третьих, на пассажирском сиденье «Роллс-Ройса» лежал контракт с окончательными условиями, причем цена сделки оказалась ровно на один доллар меньше, чем у конкурентов.

Но как Чон Гымхи удалось достать этот автомобиль за один день? Это была настоящая операция уровня агента 007.

Разузнать о том, что Карлос увлекается машинами и уже заказал «Роллс-Ройс», было несложно. Однако доставить автомобиль из Англии за сутки – «миссия невыполнима». Но не для Гымхи.

Сразу после завершения переговоров она связалась с Академией: одна из выпускниц как раз была супругой человека из топ-10 бизнес-магнатов страны и как раз скоро должна была получить свой «Фантом». Договорились о передаче автомобиля Карлосу.

Менее чем через четыре часа после звонка Чон Гымхи двери автозавода в Англии открылись, и новенький «Фантом», тихонько урча мотором, двинулся в путь. Достигнув Ла-Манша, он был погружен на паром. Уже садилось солнце, окрашивая крылья статуэтки богини на его капоте в алый цвет. Последние лучи, исчезая, отражались от поверхности воды, над линией горизонта пролетали птицы. И на этом фоне на борту парома красовался «Фантом», дожидаясь своего часа, чтобы отправиться дальше.

Прибыв в порт Кале во Франции, он устремился в Испанию, словно ожившая легенда. Звук двигателя был негромким, но мощным, а сам автомобиль, повелитель дорог, притягивал взгляды окружающих. Ночь сменилась днем, а «Фантом» все рвался вперед, ничто не могло его остановить. Он двигался безупречно, будто был создан лишь для этой миссии. Автомобиль встретил рассвет уже в Испании; разрывая остатки ночной темноты, он несся навстречу первым лучам солнца, купаясь в его золотистом сиянии. И наконец прибыл в финальную точку своего маршрута, ни минуты не промедлив на своем пути.

Открыв дверь «Фантома», Пэк Сончхоль сказал Карлосу:

– Прошу за руль!

Какие еще слова были нужны? Наблюдая, как Карлос садится в машину, Чон Гымхи задумалась: что он испытывает в этот момент? Чувствует ли себя одним из посвященных, допущенных в храм Успеха? Карлос, какое-то время посидев на водительском месте, с довольной улыбкой вышел из машины.

Ужин начался с фламенко. Под ритмичные звуки гитары, чарующие и таинственные, на сцене разворачивался танец, звонко цокали каблуки. Испанцы-зрители, словно только вышедшие с корриды, кричали, хлопали в ладоши, щелкали пальцами и подбадривали танцоров. Танец был ярким и прекрасным – так и хотелось самозабвенно пуститься в пляс вместе с исполнителями.

Однако Пэк Сончхоль, казалось, не мог полностью расслабиться и постоянно уводил разговор в сторону контракта. По нему было видно, как для него важно это соглашение. Его не волновало, насколько красив фламенко или насколько глубоко гитарные звуки проникают в сердце. Из-за этого он не заметил, как Карлос нахмурился.

Когда он и секретарь встали и направились в туалет, Чон Гымхи последовала за ним, сделав вид, что ей тоже нужно в уборную.

– Приехать в Испанию и не насладиться фламенко – значит не уважать дух страны, ты так не думаешь? – спросил Карлос своего секретаря по дороге. И добавил, немного подумав: – Подарок пришелся мне по душе; видно, что они постарались. Но если он не уважает дух Испании, значит, не уважает и меня. Сделаем так: я подам тебе знак. Если мой ответ будет «да», я позову тебя именем Хесус. Если же «нет» – я назову тебя Кесо[23]. Если «да», продолжим обсуждать контракт, если «нет» – просто возьмем с собой танцовщиц да поедем домой.

Фламенко решает судьбу контракта стоимостью почти в сто миллиардов – да уж, действительно страна страстей и корриды… Однако для тех, кто понимает испанцев, такое решение не покажется слишком странным. Что такое фламенко? Это танец, повествующий о тяжелой кочевой жизни цыган, вынужденных скитаться с места на место. В нем отражены их горечь, покинутость и тяготы жизни – суть испанской души. А родители Карлоса были цыганами.

Вернувшаяся первой Чон Гымхи прошептала что-то на ухо Пэк Сончхолю. Он сразу понял, что она пытается донести.

Пэк Сончхоль встретил Карлоса с широкой улыбкой. Обычно он не курил, но принял сигару, предложенную Карлосом, и закурил ее, а затем быстро встал с места и уверенно направился в центр сцены. Слегка наклонился в знак уважения и поприветствовал исполнительницу фламенко, а затем начал танцевать. Он кружился в танце, обвитый красным платьем с множеством складок, и стучал по полу ногами. Он и сам был словно опьянен танцем, атмосферой и самой танцовщицей.

Танец фламенко – выражение боли и одиночества, танец, в котором человек, забытый миром, скитающийся вне его границ, обнажает свою внутреннюю боль и страдания. Танец, в котором каждое движение заключает в себе всю тяжесть жизни. Сложность и яркость танца свидетельствуют о глубокой печали и истории страданий.

Жесты Пэк Сончхоля были выражением уважения к фламенко и к истории цыган, их боли и тоске. Это был максимальный знак уважения к Испании и сопереживание Карлосу на самом глубоком уровне.

– Мы явно были не правы, – сказал Карлос, поглаживая бороду. – Не так ли, Хесус? – добавил он, обратившись к своему секретарю.

Чон Гымхи заметила, как уголки глаз Карлоса увлажнились. Она снова убедилась, что в любых делах самая важная деталь, центр всего – это сам человек, а значит, умение понять личность и сопереживание людям есть ключ к успеху. Именно так, завоевывая доверие людей, Чон Гымхи и смогла всего добиться.

* * *

– Хорошо съездили? – Чон Гымхи встретила яркой улыбкой только что вернувшегося из Янъяна Пэк Сончхоля.

– Да, морской ветер неплохо освежает, – ответил он.

Ей нужно было много выведать о Янъяне, но она была осторожна и не спешила. Просто выполняла роль заботливой жены, уважающей своего мужа.

– Раз уж Дохён последовал за вами под предлогом серфинга, вы уж покажите ему все и обучите, а там можно и отдать под его руководство отельный бизнес…

– Да что он понимает в этом?.. Ему еще слишком рано.

Чон Гымхи попыталась что-то разведать о проекте, разложив на столе закуски и разлив по бокалам вино, но Пэк Сончхоль все время уводил разговор в сторону.

То, что Дохён еще не дорос до такого проекта, было правдой. Дохи возьмет на себя торговый комплекс. Фонд нужно отдать под управление Дохёну. Тогда остается только она сама, Гымхи. Если распределение постов в группе компаний свершается в зависимости от способностей, то уж она-то точно самый достойный кандидат. И Пэк Сончхоль тоже наверняка это понимает.

– Да, он еще молод, – сказала Чон Гымхи, наливая вино в бокал. – Будет неплохо сначала поручить ему фонд и посмотреть, как он проявит себя. Если докажет свои способности, это укрепит его позиции в группе.

Чон Гымхи искренне верила в это. У нее не было наследника, который продолжил бы ее род. В любом случае однажды она должна будет передать все Дохи и Дохёну. Но только после своей смерти, разумеется.

– Приготовить вам ванну для ног? – спросила Гымхи.

– Да, было бы неплохо!

Чон Гымхи принесла ножную ванну с натуральным ароматическим маслом. Встав на колени перед Пэк Сончхолем, опустила его ноги в воду.

Пэк Сончхоль внимательно разглядывал Чон Гымхи. Его взгляд был полон любви. Чон Гымхи тоже посмотрела на него, широко улыбаясь. В их взглядах сквозила обоюдная нежность.

– А вы помните то время? – спросила она.

– Какое? – Его тон был мягок и полон тепла.

– Деревня Вэмок. Креветки.

– Ох, да… я тогда торопился…

Это было вскоре после того, как его первая жена умерла, а Чон Гымхи стала личным секретарем. Они завершили дела на заводе в Танджине и поехали поужинать в близлежащую деревню Вэмок, на пляж – несмотря на то, что он находится на западном побережье, с него можно увидеть и как восходит, и как садится солнце. И вот они сидели в ресторане и смотрели на закат.

Море окрасилось багрянцем, волны были спокойны. Скрывающиеся лучи уходящего солнца слепили глаз. С дальних краев моря поднимался туман. Золото, серебро, багрянец – море меняло цвета прямо на глазах, пока наконец не впитало в себя ночную тьму. На небе появился месяц. Через окна ресторана, расположенного прямо на берегу, на них мягко спадал покров ночи.

Они ели креветок – как раз шел сезон, и креветки были крупными, сочными и жирными. Гымхи хотела было очистить ему креветок, склонившись над столом, но Пэк Сончхоль опередил ее – закатав рукава, сам принялся чистить и складывать ей на тарелку. Этот жест любезности, эти глаза, которые смотрели с такой внимательностью и теплотой, явно выходили за рамки служебных отношений между секретаршей и начальником.

– …Кто, кроме меня, когда-нибудь ел креветок, очищенных твоими руками? – спросила Чон Гымхи, вдруг обратившись к нему на «ты».

– Ш-ш-ш, это секрет! – Он шутливо поднес палец к губам Гымхи. – Тогда я просто был благодарен тебе за многое. Разве я мог иметь другие намерения?

Это был просто шутливый разговор между двумя любящими людьми. Кто кого первым полюбил – ты! нет, ты! – словно детская игра. Пэк Сончхоль посмотрел на Чон Гымхи с умоляющим выражением: ну правда, правда же, так и было? Она рассмеялась.

Сончхоль действительно был ей благодарен. Он знал, что она искренне заботилась о его жене и поддерживала ее до конца, достойно проводив в последний путь. Кроме того, Чон Гымхи искренне и самоотверженно смогла поддержать и утешить обессиленного Сончхоля. Заботясь о хозяйке, она жила в соседней с ней комнате, которая также была рядом и с комнатой Сончхоля. Иногда, по ночам, когда все в доме засыпали, он приходил к ней в комнату – ее объятия дарили ему утешение. А затем она стала его секретарем.

– Ну всё, готово.

Чон Гымхи встала с тазом уже остывшей воды. Пэк Сончхоль посмотрел ей вслед, когда она удалилась в ванную, и в который раз подумал: «Ну правда, что за женщина!»

Чон Гымхи – выдающийся бизнесмен. Она до сих пор как рыба молчала о секрете успеха «Пош клаб». Как вообще можно было запустить такой проект без какого-либо прочного фундамента? Сончхоль одновременно и испытывал смятение, и восхищался ею.

Он не сразу обратил на нее внимание, но с течением времени, по мере того как Чон Гымхи демонстрировала свои способности, она постепенно стала занимать все больше места в его сердце. «Гымхи ведь тоже часть семьи, разве нет?» Для Пэк Сончхоля не так важны были кровные связи – если человек обладает способностями и может привести дело к успеху, значит, так тому и быть, и неважно, что они не связаны родством.

Однажды ему придется уйти со своего поста. В последнее время все его думы занимал главный вопрос – кому отдать свое место? Нужно было сомневаться во всем и вся ради укрепления и защиты своей империи. Тот, кто окажется на этом месте, обязан быть необычным человеком – его должны отличать особые повадки, жесты, манера говорить. Моральные устои? Принципы? Этим можно и пожертвовать. Не всегда побеждает добро. У Сончхоля была лишь одна цель – безусловный успех, победа во всех схватках. А чтобы победить во всех схватках, необходим боевой дух. У каждого есть свои пределы возможностей, но что важно, так это то, как человек может их преодолевать. Это было похоже на взращивание львят – он никогда и не вмешивался, и не оказывал поддержки, когда все три члена его семьи пытались действовать самостоятельно. Но Чон Гымхи без какой-либо помощи с его стороны на глазах у всех добилась успеха с торговым комплексом. Как? Неважно, средства не имеют значения. Важна лишь цель – и успех в ее достижении. Пэк Сончхоль неоднократно подчеркивал это. Чтобы все понимали, что любой может добиться успеха, и не расслаблялись. Он всегда учил их быть настороже и соперничать друг с другом. Если он решит выбрать Чон Гымхи своей главной преемницей, ему нужно продумать следующие шаги.

Именно ее способности были причиной того, почему у них не было совместных детей. Если б у них был общий ребенок, кровинушка Гымхи, она была бы не так предана продолжению дела рода Пэк. Она сконцентрировалась бы на том, чтобы дать все лучшее своему ребенку, – а для этого тоже все средства хороши. Но если нет ребенка – значит, даже если она и займет пост Сончхоля, впоследствии ей все равно придется уступить это место или Дохи, или Дохёну. В таком случае кто-то из них сможет без особых усилий заполучить в наследство группу, заботливо и методично взращенную Чон Гымхи… Да, она станет крепким фундаментом для их семьи.

Так размышлял Пэк Сончхоль. Именно такой человек должен встать во главе.

Что же на самом деле происходит в голове у Чон Гымхи? Она ведь предлагает отдать фонд его сыну. Пэк Сончхоль уже знал, что она объявила о передаче торгового комплекса Дохи. Он все знал – и о вечеринках с наркотиками Дохёна, и о том, как Дохи вывела деньги из компании и развивала на них свой окончившийся провалом проект. А еще – что Чон Гымхи тоже об этом знает, но ему не говорит.

Он считал нормальным не придавать особого значения тому, как Гымхи и его дети относятся друг к другу. Иногда даже подливал масла в огонь, с интересом наблюдая за их конфликтами и дележом должностей. Тему фонда он тоже затронул неслучайно – хотел посмотреть на их реакцию. И на основании этого установить новые стандарты.

Чтобы подняться выше по карьерной лестнице, нужно было уметь испытывать наслаждение от боли и страданий – уж Сончхоль-то, достигнувший успеха сквозь мучения, знал это как никто другой. Он никогда не смог бы забыть это чувство – оно было, несомненно, его главным богатством.

Пэк Сынчхоль и Чон Гымхи вошли в спальню. Она уселась на край кровати и похлопала ладонью рядом с собой, приглашая его прилечь. Они всё еще делили одну постель – ведь, в конце концов, на третьем году брака их еще можно было считать молодоженами. Впрочем, они уже договорились обзавестись раздельными кроватями к следующему году.

Пэк Сынчхоль немного смущенно снял халат и послушно лег на живот. Она же уселась на него сверху, зажав его тело между бедер.

В эти моменты они как будто менялись ролями. Пэк Сончхоль становился послушным и кротким, словно ребенок или ягненок, во всем подчиняясь Гымхи. Если она говорила поднять руку – он поднимал, повернуть голову – поворачивал, задрать ногу – задирал. Человек, который в жизни никому не подчинялся, сейчас был и физически, и морально ей подчинен, лежа под ней и ощущая вес ее тела – силы как будто покинули его собственное. В этот момент она спокойно могла бы его убить, не встретив никакого сопротивления, подумал он про себя с улыбкой. Гымхи начала медленно массировать его спину.

Когда она впервые делала ему массаж, он был удивлен и смущен – действительно ли она та, за кого себя выдает? Уж больно умелыми и ловкими были ее движения, как будто она специально обучалась массажу. Во время массажа Чон Гымхи непринужденно вела с ним диалог. Возможно, благодаря тому, что все его тело расслабилось, Сончхоль и сам не заметил, как начал изливать ей душу. Он делился всем, что было у него на уме: одиночеством, трудностями, гневом и чувством вины.

Еще более удивительной была «терапия» Чон Гымхи после его откровений. Когда Пэк Сончхоль изливал ей душу, раскрывая свои тайны, она словно сортировала их: разделяла на то, что можно переработать, и то, что подлежало безоговорочной утилизации. В результате Пэк Сончхоль мог избавиться от негативных эмоций, которые не приносили пользы, а лишь терзали его душу, и получить своего рода отпущение грехов, позволив себе снять камень с сердца.

Он интуитивно догадывался, что Чон Гымхи обладает чудесным даром – контролем над человеческой психологией и эмоциями. Его чувство вины из-за смерти жены от болезни, которую она заработала себе, когда компания переживала трудные времена, тоже в конце концов оставило его благодаря Гымхи.

Массаж Чон Гымхи сильно отличался от работы дорогих профессиональных массажистов.

– Спасибо, – пробормотал Пэк Сончхоль с сонной довольной улыбкой и тут же провалился в глубокий сон.

Чон Гымхи внимательно посмотрела на спящего Пэк Сончхоля, своего мужа. Он страдал от нервного расстройства, вызванного сильным стрессом, из-за чего его левая рука слегка подрагивала. Сончхоль был гипертоником. Он умел красиво говорить, выдавая ложь за правду. Несмотря на предупреждения врачей и ее постоянные упреки, он выкуривал одну сигарету за другой. Хотя у него не было постоянной любовницы, время от времени он снимал женщин, чтобы снять стресс.

Пэк Сончхоль прекрасно понимал, что значит нести ответственность за жизнь множества сотрудников и их семей. Он не был плохим главой. Его компания предоставляла работникам лучшие условия по сравнению с другими корпорациями из топ-50. Одним из поступков, которые он не мог терпеть, было несправедливое отношение к сотрудникам низшего звена.

Однако по мере того, как Сончхоль поднимался все выше, а компания становилась успешнее, что-то потихоньку менялось. Жалость к нижестоящим исчезла, а вместо нее остался лишь холодный расчет: если твои навыки не соответствуют твоей должности – до свидания. Ей это пока что не грозило, но что дальше? Если не будет постоянно доказывать ему, что достойна его одобрения, она окажется заперта в четырех стенах дома. Сончхоль был человеком одновременно теплым, но в то же время и холодным как лед, мягким, но острым как лезвие. В одно мгновение он казался кротким кроликом, а в следующем – хитрой змеей, плетущей интриги.

«Никому не доверяй» – вот что было ее самым главным правилом и защитным механизмом, который она накрепко усвоила в Академии. Доверяй только тем ситуациям, которые ты сама же и создала для себя. Чон Гымхи понимала, что должна поворачивать обстоятельства в свою пользу. Пэк Сончхоль хвалил подчиненных за хорошую работу, но, когда они становились слишком успешными, старался избавиться от них. Именно поэтому она должна была доказать, что является не просто талантливым работником, но и своей, частью семьи.

Этим объяснялось ее намерение передать фонд Дохёну, а «Пош клаб» – Дохи. Затем, изобразив нежелание добиваться ключевых должностей, Гымхи собиралась заняться курортным бизнесом, формально помогая Пэк Сончхолю. Причина этого плана была проста: она должна была укрепить свои позиции внутри группы. Даже если и останется без торгового комплекса, все по-любому будут помнить и признавать ее заслуги. Если она добьется успеха еще и на курортном направлении, никто не сможет подвергнуть сомнению ее профессиональные навыки. В то же время Чон Гымхи должна исполнять роль матери и члена семьи. Ей необходимо показать всем, что она предана этой семье, что намерена передать вожжи детям. Многие считают, что Чон Гымхи жаждет богатства, но деньги ее не интересуют. Деньги придут сами собой.

Настоящая цель Чон Гымхи была совершенно иной – стать преемником Пэк Сончхоля, занять его место. «Взять под контроль группу. Заполучить власть».

На это была лишь одна-единственная причина – заполучив власть, она все выдержит. Даже если когда-нибудь правда о ней раскроется, эта власть позволит ей избежать общественного порицания и падения, остаться непотопляемой. Никто не сможет навредить ей. Если она будет обладать достаточной властью, то сможет наконец освободиться и от пут Академии.

Именно поэтому, передавая управление «Пош клаб» Дохи, она не торопилась передавать ей и свои акции. Чтобы однажды заполучить контроль над всей группой, она должна уже сейчас использовать все возможные средства для их накопления.

Чон Гымхи тихо вздохнула. Взглянув на мирно спящего Пэк Сончхоля, проглотила таблетку снотворного, надела маску для сна и легла под одеяло. Может быть, из-за того, что во время учебы в Академии она слишком часто принимала стимуляторы, после выпуска ей стало сложно засыпать без таблеток.

Действующее вещество, растворившись, распространялось по всему телу, сосудам и капиллярам. Она будто уже погрузилась в сон, но в то же время оставалась в сознании – снотворное держало ее в состоянии между сном и бодрствованием…

Она лежала в ванне, наполненной теплой водой. По очереди медленно омыла обе руки. И тут в голове внезапно, словно молния, промелькнула мысль: забыла о чем-то важном. Она в спешке поднялась и хотела было вылезти из ванны, но сильно ударилась голенью о ее острый край.

– Ай!

Обхватив голень руками, Гымхи осела на холодный кафельный пол ванной комнаты. Боль была такой сильной, что она заплакала.

– Да, слезы… я плачу от боли, – прошептала она себе под нос.

Обернулась, чтобы спустить воду, но с удивлением заметила, что ванна находится на возвышении. Поднялась на несколько ступенек, чтобы добраться до нее, и, глядя вниз, увидела, что пол находится далеко внизу, теряясь из виду. Опустила руку в ванну – та оказалась глубокой, рука не доставала до дна. Перегнувшись насколько возможно, Гымхи с трудом дотянулась до дна – и тут обнаружила, что у ванны две пробки.

«Разве у ванны бывает два слива?»

Склонив голову в недоумении, она вытащила обе пробки. Вода моментально ушла. За три секунды? Или за десять? Странно…

«Может, минуты для меня пролетели словно мгновения?»

– А-а-а-а-а! – закричала она внезапно.

Со дна ванны начала подниматься серая пена, и среди нее Гымхи увидела лицо одной из учениц ее класса в Академии. От удивления она машинально попыталась прижать это лицо ко дну. Но из пены внезапно появились две руки, схватили Гымхи за шею и начали душить. Кто быстрее? Нет, кто сильнее? Та, что пытается прижать, или та, что пытается задушить? Одна из них должна была умереть. Обе это понимали. Дыхание перехватило. Кх-кх-кх… Из горла, неспособного втянуть воздух, вырывались звуки, похожие на скрежет металла. В белках глаз начали разливаться багровые пятна лопнувших капилляров.

– Ах!

Чон Гымхи проснулась с резким вдохом. Этот кошмар приснился ей, когда она была на границе сна и реальности, бесцельно блуждая по этому пограничному миру… Пэк Сончхоль тихо посапывал рядом. Она думала, что, если завоюет этого мужчину, все пережитые страдания забудутся. Но эта боль всегда была с ней и время от времени напоминала о себе. Тогда Гымхи чувствовала, что тревога и беспокойство, словно большое живое существо, ворочается у нее в животе и проникает в ее сны. Страх заставлял сжиматься. Необъяснимый озноб распространялся по всему телу.

Тук-тук.

Тук-тук-тук-тук-тук.

С улицы доносился стук капель дождя. Как будто капала кровь… По телу Чон Гымхи пробежали мурашки. Дождь, начавшийся под вечер, не думал прекращаться. Она ворочалась, не в силах снова уснуть. Неспящим в такое время сложно сохранять спокойствие.

Ночь – время, когда свет становится частью какого-то другого измерения, чего-то необъяснимого. Она думала о других людях, погруженных сейчас в сон, в грезы, в то время когда она сама не может уснуть. Как бы хотелось верить, что где-то существуют такие же, как она, мучающиеся в этот час от бессонницы, – но Гымхи не могла никому написать, попросить поговорить с ней, пока она не уснет. Это стало бы доказательством того, что она несчастна, что подавляет свои чувства и эмоции. Мир был настолько тих, что можно было подумать, будто все вокруг замерло.

Так что поговорить в это время Чон Гымхи могла только сама с собой, и от осознания этого ей становилось еще более одиноко и больно. Давно, казалось бы, зажившие раны вновь раскрылись и кровоточили, вызывая страдания. Звон в ушах ударил по сердцу, как острое лезвие. Она резко дернулась и закричала, но это был беззвучный крик, потонувший в ночной тишине.

Дождь шел с такой силой, что, казалось, вот-вот пробьет крышу. Звук разбивающихся капель был резким и глухим. Слушая этот почему-то новый и чужой звук, Чон Гымхи вдруг подумала: «Дождь, наверное, чувствует боль, падая. Он ведь разбивается, теряет форму, сливается с лужами, испаряется бесследно. Вечное движение: воспарение, одиночество в ожидании и стремительное падение на землю – вот и весь его короткий жизненный цикл». Эти бесполезные размышления заставили ее перевернуться в кровати. И тут в памяти возник Ли Джинук.

Он был доверенным лицом Чон Ихва, ректора Академии. Его основной задачей было курировать выпускников; проще говоря, он был посредником, передающим указания Чон Ихва и отчитывающимся о результатах их выполнения. Ли Джинук был по сути ее тенью.

Чон Ихва не пользовалась телефоном или электронной почтой. Все ее дела велись исключительно через Ли Джинука.

Несколько дней назад он как раз пришел к Чон Гымхи и передал требования Академии: пятьсот миллиардов вон.

– Что ты сейчас сказал? – переспросила она, ошеломленно глядя на него.

Местом их встречи был не офис или дом – они встретились в крошечном кафе у подножия горы Чхонгисан в малолюдной местности. Чон Гымхи приехала одна за рулем своего автомобиля. Не хотелось бы, чтоб кто-то узнал, что она встречалась с Ли Джинуком. Впрочем, ему было все равно – обычно никто из выпускников Академии не хотел афишировать эти встречи.

– Похоже, вас это немного удивило, наша уважаемая выпускница Чон Гымхи…

Ли Джинук был молод, но его нельзя было недооценивать. Курирование выпускников – курирование людей из семей высшего общества! Ли Джинук встретил ее взгляд и улыбнулся. Когда улыбка освещала его лицо, он казался совсем молоденьким парнишкой. Однако взгляд его глаз был странным, пустым, расплывчатым, будто они смотрели не на нее, а куда-то в пустоту. Почему Ли Джинук решил стереть свою личность и стать устами Чон Ихва?

– Ты что, не понимаешь, сколько вы уже вытянули из меня денег?

Финансирование Академии выпускниками было негласным правилом, под которым все они подписались. Но такая сумма – пятьсот миллиардов! Столько Чон Гымхи сложно собрать самой, без помощи Пэк Сончхоля.

– Мое дело – передать сообщение Академии.

– Но ты ведь тоже понимаешь, что это невыполнимое требование?..

Ли Джинук ухмыльнулся, как будто знал, что так все и будет. В конце концов, эта сумма неподъемна для кого угодно… Впрочем, какая ему разница? Все, что он обязан был сделать, – это передать слова Чон Ихва. Каждый раз одна и та же реакция – вроде и забавно, а вроде уже и стало привычным. Неважно, перебивающийся с подработки на подработку бедный студент или жена главы влиятельной компании – на невыполнимое требование реакция всегда одна и та же у всех.

Сколько уже выпускников Академии предстали перед ним – пускай они к тому моменту успевали стать владельцами крупнейших групп компаний… Перед ним все они равно были как кролики перед удавом. Причина проста: Ли Джинук знал всю их подноготную, все их прошлое, весь компромат на них был у него в руках. Для выпускников он был олицетворением Академии. Они знали, что если не будут следовать указаниям, то с ними может произойти что-то страшное, и Ли Джинук заставлял их испытывать ужас перед этим.

Как бы то ни было, его жизнь казалась пустой. Его самого не существовало – он являлся лишь тенью Чон Ихва, живя так, как ему было удобно, исчезая и появляясь, когда это было нужно. Он жил свободно, не будучи связан рамками мира, и оставался тенью.

Джинук знал все о каждом выпускнике и видел, как они поднимались до самых вершин с самого дна. А еще он знал, что их никогда не оставляют тревога и беспокойство. И почему люди так отчаянно борются за свои жизни? У него была сила, позволявшая ему крутить влиятельнейшими семьями по своему желанию, да только эта сила была бесполезна – у него не имелось никакой цели, чтобы ее использовать.

– «Пускай у птицы и есть крылья, без воздуха она не взлетит», – вот что сказала ректорша.

Это было предупреждением от Чон Ихва. Голос Ли Джинука был спокойным, уверенным, с легким оттенком презрения.

– Такую сумму мне будет сложно раздобыть лично, без одобрения совета. И ведь, наверное, не только ко мне такое требование?

Ли Джинук оторвал спину от спинки стула и вплотную приблизил лицо к Гымхи:

– Послушайте, вы являетесь притчей во языцех для ваших младших однокашниц. Прекрасная, опасная… Почему? Потому что сильнейшая. Во время учебы в Академии вы жестоко расправились со своими конкурентками, чтобы не выбыть самой.

Ли Джинук обвел взглядом пространство, иронически изображая, что кто-то их может услышать. Его тон был насмешливым.

– Так что вам, уважаемая наша выпускница, это, скорее всего, не светит, но… вы слышали, наверное, о том, что одна из ваших коллег, к сожалению, скончалась.

Конечно, она знала об этом. Это громко освещалось в прессе – жена владельца одной из крупнейших финансовых корпораций повесилась в своей комнате. Прожила жизнь как отброс, смогла выжить в Академии и выпуститься, наконец обрела лучшую жизнь – и вот так бесславно сама ее и прервала…

Ли Хещин. Она выпустилась на пять лет раньше, чем Гымхи. Ли Хещин не стремилась выходить на передний план, тихо проживая свою жизнь. Она управляла стипендиальным фондом, являясь примером благородного выполнения высшими слоями долга перед обществом.

День, когда ее прекрасной жизни пришел конец, был солнечным весенним днем; вишни были в полном цвету, и их сладкий, нежный запах расползался по всему миру. Жизнь вновь наполнялась силами в пору расцвета. Это был день праздника в честь того, что стипендиат ее фонда, окончив юридическую школу Гарварда и сделав карьеру в американской политике, был избран губернатором Калифорнии. Все шло по плану, и вот наконец на экране должен был быть показан ролик с благодарственной речью от нового губернатора, который не смог лично присутствовать на празднике. Но вместо ролика с губернатором оказалось совсем не то видео. На нем была домработница Ли Хещин, которая рассказывала на камеру всю правду о хозяйке. Что та никакая не выпускница Оксфорда, а сирота, выросшая в детском доме вместе с ней. И уж конечно она не работала днями в ресторане со знаменитым английским фиш-энд-чипс[24], а ночами училась. На самом деле она работала хостес в одном из клубов Каннама, находящемся в полуподвальном помещении.

Затем на видео один за одним появлялись мужчины, встречавшие ее в этом заведении, и рассказывали о ней. Как она громко и вульгарно смеялась, как вытягивала у мужчин деньги, как хихикала, когда они пытались дотронуться до ее глубокого декольте…

Все это было делом рук Академии. Иными словами, Академия довела ее до самоубийства. Специально наняли домработницу из того же детдома. Видеоролик с теми мужчинами тоже был подготовлен Академией – все для того, чтобы ее устранить.

Дело было в том, что Ли Хещин отказалась выполнять требования Академии. Вероятно, ей озвучили такую же сумму – 500 миллиардов. Это была сумма, неподъемная для руководителя стипендиального фонда.

– …Дела, происходящие на свету, всегда контролируются темной силой, – спокойно сказал Ли Джинук.

– Да на что вам вообще такие огромные суммы?

Бешеные деньги и ранее регулярно поступали в Академию, но Хещин привыкла думать о них как о взятках за молчание о ее прошлом и безопасность. Однако сумма такого масштаба была уже абсурдной.

– Ну, это мне неизвестно.

Бесполезно было обращать свой гнев на Джинука – все равно из него ничего не вытянешь. Надо в ближайшее время встретиться с Чон Ихва. Если Хещин и в этот раз покорно выполнит их приказ, они совсем уже обнаглеют и еще больше увеличат свои и так непомерные требования. Ну и что, что ректорша, – она явно выходит за рамки допустимого! Нельзя это постоянно спускать им с рук.

Чон Гымхи твердо решила для себя во что бы то ни стало найти способ избавиться от пут Академии. «Я не такая. Эта я из прошлого – ненастоящая, а вот именно сейчас я – это я, настоящая. Чтобы это ложное прошлое не разрушило настоящее, нужно завладеть силой и влиянием, и никто не посмеет меня тронуть».

…Думая об этом, она невольно испустила глубокий вздох. Приближалось утро, и именно в это время тьма сильнее всего сгущалась в воздухе. Пэк Сончхоль тихо похрапывал рядом. Дождь в какой-то момент прекратился. Нарушенный сон было уже не продолжить. И доселе подавляемые чувства нахлынули на нее с новой силой.

Каждую ночь тревога осторожно прокрадывалась к ней в грудь, и тогда стены комнаты будто сдвигались на нее со всех сторон. Страх, что эта комната высасывает из нее силы, нарастал с каждым мгновением. И тогда она в ужасе выбегала наружу – но нет, ее место было там, и она возвращалась, стиснув зубы.

– Я… не умру, как Ли Хещин.

Она ни за что не умрет. Обязательно выживет. Все ее существо было сосредоточено на одном – выживании. Жизнь – это не что иное, как бесконечное преодоление испытаний. Это поле жестокой конкуренции за выживание. Гымхи полностью осознала это и зарубила себе на носу в Академии.

Раньше она думала, что существуют пределы ее возможностей – что-то просто физически не под силу. Однако в Академии поняла, что существует нечто, превосходящее эти возможности. Высшая цель – выживание. Для того, чтобы выжить, человек может совершить невозможное. Только тот, кто использует все способы и средства, сможет в конце концов это сделать.

«Ничто меня не разрушит. Все человеческие поступки определяются рамками ситуаций. Если в жизни есть цель, можно выдержать любое унижение. Я верю в себя. Потому что если потеряю веру, то потеряю и волю к жизни. И, кроме себя, не верю никому. Пройдя испытания в своей прошлой жизни и Академию, похожую на ад, я получила новую жизнь, которую каждый миг нужно ставить на кон. И теперь готова поставить на кон все. Я выживала до сих пор – и буду жить и дальше. А если нет – значит, я ничто. Даже если вся моя жизнь в конечном итоге будет разрушена из-за этого, что ж… Я умею только идти вперед, а если остановлюсь, мне придет конец. Во мне живет эта безрассудная смелость. От чего мне пришлось отказаться за все это время?»

Чон Гымхи снова тихо вздохнула. Вот и еще одна бессонная ночь подходила к концу; уже потянулись первые лучи солнца.

* * *

Кабинет главы был чистым и аккуратным. Атмосфера в нем не давила, он не был излишне ярким. Хотя тут и стояла дорогая дизайнерская мебель, вся она была достаточно простая и функциональная, без излишеств – никакой показухи. Вполне в стиле Пэк Сончхоля. Он терпеть не мог тех, кто кричал о своем успехе и пытался казаться лучше, чем есть, пытаясь господствовать над подчиненными. Чон Гымхи уважала его за это.

– Что привело тебя сюда? Приехала в такую даль…

– Да вот, хотела пообедать с вами.

Чон Гымхи улыбнулась, показывая ему пакет с контейнером с суши. Пэк Сончхоль любил заказывать доставку еды и есть прямо в кабинете, часто прямо за переговорами. Гымхи подшучивала над ним, говоря, что это типичное стариковское поведение, но Пэк Сончхоль не обращал внимания. Когда она порой появлялась во время обеденного перерыва, сотрудники встречали ее с радостью.

– Ну что ж, давай!

Секретарь принес травяной чай, нежный аромат которого мгновенно наполнил воздух. За окнами в пол со всех четырех сторон простиралась потрясающая панорама – городской ландшафт и горизонт. Вид на мир с верхнего этажа небоскреба захватывал дух. Чон Гымхи невольно залюбовалась им, словно созерцая его в первый раз.

– А знаешь ли ты, – начал Пэк Сончхоль, следя за ее взглядом, – что большинство небоскребов по всему миру принадлежат страховым компаниям? Башня «Уиллис» в Чикаго, «Ллойдс» в Лондоне, башни «Петронас» в Малайзии…

– Почему? – спросила Чон Гымхи, вопросительно глядя на Пэк Сончхоля.

– Это все маркетинг. Страхование – долгосрочное вложение; люди часто продолжают платить деньги страховым компаниям в течение как минимум десяти лет и, если только не наступит страховой случай, не получают их обратно. И всегда есть место сомнению: а что, если страховая компания обанкротится?

Чон Гымхи кивнула.

– И вот так они говорят: «Мы – богатые люди, мы владеем во-от такими большими и высокими зданиями. Даже если экономика пошатнется, мы будем стоять крепко. Поэтому вы можете доверить нам свои деньги. Мы позаботимся обо всех ваших проблемах – несчастных случаях, болезнях и тревогах». Вот так это работает.

– Может, купим страховую компанию? – пошутила Чон Гымхи.

– Хочешь попробовать?

– Почему бы и нет? А вы не хотите?

– У меня уже есть надежная страховка, зачем мне еще одна?

– А что это за страховка такая? Если она такая надежная, тогда и мне расскажите.

Чон Гымхи улыбнулась, а за ней улыбнулся и Пэк Сончхоль.

– Ты.

– Что?

– Моя надежная страховка.

Только что приготовленные суши были отличны на вкус, а сквозь окна проникали теплые солнечные лучи. Да, он знал, как обращаться с людьми.

– А все-таки, почему ты пришла?

Чон Гымхи внимательно посмотрела на него.

– У меня есть две причины.

– Какие?

– Первая – вот эта.

Чон Гымхи достала что-то из сумки и встала, направившись к столу. Открыла ящик и спрятала это что-то в дальнем его углу.

– Опять занимаешься ерундой, – сказал Пэк Сончхоль с шутливым упреком.

– Ну, вредным это точно не будет, – ответила Чон Гымхи.

Это был амулет.

– Пожелание на нем выведено киноварью.

– Что?

– Раньше ведь как делали – рассыпали на камень рис. Если прилетал воробей и клевал этот рис, и из клюва его шла кровь, то ее собирали и смешивали с маслом; этой смесью и писали на амулетах. Согласно концепции инь-ян и пяти стихий, воробей символизирует огонь, а огонь – это божество. Но императоры использовали не эту смесь, а специальную зеркальную киноварь. Это природный минерал, и его назвали так, потому что его поверхность имеет отражающее свойство, словно зеркало. Так вот, говорят, киноварь может притягивать удачу.

После смерти Ли Хещин Чон Гымхи делала все, что только можно было сделать, чтобы поймать удачу.

– Кто знает, может, этот амулет станет для нас надежной страховкой…

– Понял. Рассказывай вторую причину.

Чон Гымхи снова села перед Пэк Сончхолем.

– Это из-за Янъяна…

– Янъян? А что с ним?

Взгляд Пэк Сончхоля изменился – сразу стал серьезным. Он знал, что Чон Гымхи будет говорить только по делу.

– Вы ведь говорили, что рядом с местечком Хаджодэ есть участок земли, который вам приглянулся…

Пэк Сончхоль выпрямил спину и придвинулся ближе к Чон Гымхи.

– Да, очень мне хочется заполучить этот участок. Но вокруг него крутится еще и этот проклятый Пак, хочет меня опередить и рушит все мои планы…

Речь шла о Пак Чонсике, председателе крупнейшей сети отелей в стране. Все знали, что если он положил глаз на что-то, то другие компании могли об этом забыть. Этот земельный участок и правда был идеальным местом для строительства отеля – один лишь пляж с мелким белым песком отделял его от моря. Это было одно из немногих оставшихся идеальных мест для курорта по всей стране. В последнее время неподалеку сформировался рынок под названием «Бич маркет»[25], на который молодежь слеталась, словно пчелы на мед.

– Думаю, я смогу заключить контракт на этот участок.

– Ты? Как? – Пэк Сончхоль был так удивлен, что, казалось, вот-вот вскочит с места.

– Это мой талант, – сказала Чон Гымхи с улыбкой. Больше она ничего не стала объяснять – да и не могла. И в этот раз собиралась использовать полученную через Академию информацию, чтобы отбить земельный участок у Пак Чонсика.

Пэк Сончхоль, хоть и не знал, в чем конкретно заключался этот самый талант, верил, что Гымхи под силу даже самые невозможные вещи. Она всегда показывала Пэк Сончхолю только конечный результат. Это была причина, по которой он чувствовал, что ее полезно держать при себе. Чон Гымхи была не из тех женщин, кого можно было подавить или сломить грубой силой.

– Как насчет того, чтобы построить перед курортом на пляже пляжный клуб? Это место идеально подходит для серфинга, и оно все равно станет самым популярным местом в стране, куда будет стекаться вся молодежь, – так пускай у них будет место, где они смогут оттянуться на славу! Самым горячим местом в стране. Вот, посмотрите…

Чон Гымхи включила видео и показала его Пэк Сончхолю. Широкий пляж, бар с изысканным дизайном в стиле декаданса, громкая музыка, пробуждающая яркие эмоции, смеющиеся люди с бутылками в руках, непринужденно танцующие и расслабляющиеся.

– Это «Потейто хэд» на Бали.

– Что? «Дурачок»[26]? – Пэк Сончхоль рассмеялся.

– Посмотрите как следует. Они начали с такого вот пляжного клуба, а на заработанные деньги построили пятизвездочный отель. Его дизайн разрабатывала одна из самых известных архитектурных компаний – OMA.

– И что, там все вот так полураздетыми ходят? – шутливо поинтересовался Пэк Сончхоль, еще раз просматривая видео.

– Конечно; это же пляж, вот молодежь и одевается свободно. Я думаю, что дизайн отеля стоит поручить Биллу Бенсли. Знаете его? Это топовый дизайнер – он разрабатывает проекты отелей, в которых хорошо отражены местные культурные обычаи. Он же занимался дизайном гостиничной сети «Фор сизонс» и «Булгари». Корея теперь – развитая страна с высоким уровнем экономики, так что и у нас должна появиться сеть такого высокого уровня.

– А… это тот, кто возводит отели, больше похожие на дома с привидениями?

– Ну вы и скажете, дома с привидениями… Это такой стиль, немного эклектичный, мечтательный… Конечно, такой дизайн на любителя, поэтому нужно немного приспособить его ко вкусам менее изощренной публики. Но этот дизайнер – он ведь превращает в искусство обычный черно-белый кафель. Я думаю, у него выйдет замечательный отель.

Судя по выражению лица Чон Гымхи, мыслями она была уже в будущем.

– Он сейчас живет в Бангкоке. Я уже связалась с ним. Могу назначить встречу в любое время, когда вам будет удобно.

– Что? Когда ты успела все это подготовить? – Пэк Сончхоль удивленно посмотрел на Чон Гымхи. Они даже не успели еще заключить контракт на земельный участок, а она уже успела продумать дизайн отеля… Откуда у нее берутся такая невероятная энергия и напор? Он невольно вспомнил, как сам работал на пределе своих возможностей. Да, только так можно достичь успеха – он знал это из личного опыта…

Пэк Сончхоль видел в Чон Гымхи безграничные амбиции. А кроме того, у нее были еще и исключительные способности. Если он хочет вывести свою группу на высший уровень, Чон Гымхи ему необходима. Сейчас это было главным. Но Сончхоль уже успел подумать и о том, что делать, если она выйдет за рамки дозволенного, – ведь он всегда хвалил подчиненных за хорошую работу, но и в мгновение ока увольнял их, когда видел, что они чересчур хорошо работают, так как чувствовал некую опасность своим позициям. Так он видел одну из задач лидера.

– Теперь с обеими покончено.

– Что?

– С обеими причинами, по которым я пришла сюда с суши, – с улыбкой ответила Чон Гымхи.

– А я-то думал, ты просто соскучилась по мне, вот и пришла… – предпочел отшутиться Пэк Сончхоль.

– Иногда кажется, что вы совсем не похожи на главу группы компаний, – ответила Чон Гымхи.

– Сегодня вечером опять сделаешь мне массаж? – игриво шепнул он ей на ухо.

– Посмотрим на ваше поведение, – слегка прищурившись, ответила она и встала со своего места. – А теперь мне пора в торговый комплекс – посмотрю, как осваивается Дохи, а заодно подскажу ей что-нибудь, дам совет…

Пэк Сончхоль кивнул. Сейчас Чон Гымхи незаменима и для него, и для его детей.

* * *

Ковер, постеленный в коридоре, мягко приглушал звуки шагов. На этом этаже находился только кабинет главы, поэтому вокруг царила полная тишина. Чон Гымхи остановилась перед быстро поднимавшимся на последний этаж лифтом. Двери лифта открылись, прежде чем она успела нажать кнопку.

– О, господин заместитель… Вот мы и снова встретились! – В дверях лифта стоял О.

– Да, и правда… Добрый день.

– Вы, наверное, к председателю?.. Ну, я тогда пойду. – Чон Гымхи не хотела сталкиваться с неприятным ей О.

– Послушайте, вы, случайно… – начал он. Замолчав, быстро вышел из лифта и остановил ее. О нет, только не это… Она молча посмотрела на него испепеляющим взглядом. «Лучше уж молчи. Не говори ничего – так будет лучше для нас обоих». Однако вслух ничего не сказала.

– Когда-то очень давно… – начал О, глядя на нее с уверенностью паука, поймавшего муху в свою сеть. – В общем, я родился в глубинке провинции Канвондо, в шахтерском поселке, если быть точным.

Этот человек… все-таки опять за свое. Он вступил в запретную зону. В ту самую, что была запечатана глубоким, густым мраком и несокрушимыми железными цепями. Там скрывалась единственная вещь, способная, словно извержение вулкана, испепелить и уничтожить все: прошлое, настоящее и будущее Чон Гымхи. Ее прежняя жизнь, полная неприятных подробностей и скрытая за маской и амбициями, могла оказаться беззащитной перед судом безжалостного судьи.

Ей казалось, что она прямо может уловить этот звук – как трещит по швам ее маска. Гымхи мелко задрожала от страха. В ее сознании раздавался крик, похожий на визг животного, полный боли и вырвавшегося наружу страха. Этот звук, возникнув ниоткуда, обрел собственную жизнь, рос, захватывал все тело и сотрясал его. Чон Гымхи с трудом подавила вспыхнувший гнев.

– В том же поселке жила одна девочка…

Чон Гымхи с каменным лицом посмотрела на заместителя О.

– Она была знаменитостью в нашей глуши. Ведь, несмотря на то, что она была из неблагополучной семьи – отец-пьяница, избивавший мать, – все равно умудрилась занять третье место на национальной олимпиаде.

Что же нужно этому О? Стоит ли дать ему то, чего он хочет? Задобрить? Нет, подумала Гымхи, это не выход, он все равно продолжит копать под нее, пытаться заставить плясать под свою дудку… Хотя на это у него силенок не хватит.

– Но однажды ее мать бросилась под поезд и погибла. А вскоре и сама девочка бесследно исчезла.

– Похоже, в непростых условиях вы росли, уважаемый заместитель директора… – Чон Гымхи с жалостливым выражением посмотрела на него.

– Почему же мне все время кажется, что вы и есть та самая девочка из шахтерского поселка? Хотя я знаю, что ваши родители оба были хирургами и погибли в автокатастрофе и вам в итоге пришлось самой заботиться о себе, но вы даже поступили в итоге в Йель…

Выражение лица заместителя директора О напоминало змеиную морду. Он и сам был как змея, льнущая к грязной земле и неспешно подкрадывающаяся к жертве. Змея, все существо которой от головы до кончика хвоста было подчинено одной мысли. Глупая змея, которая не умеет выбирать противника себе по силам.

– Наверное, это из-за того, что у меня слишком заурядное лицо. Кстати, та девочка – неужели… ваша первая любовь? Говорят же, мужчины никогда не забывают свою первую любовь. Может, поэтому вы постоянно видите ее в разных людях? Вам в последнее время одиноко? Почему? Не ладятся отношения с супругой? Я знаю одну хорошую семейную программу, которая помогает преодолеть кризисы в браке. Хотите, посоветую?

Змея рассмеялась. «Смейся-смейся, пока можешь. Смейся вдоволь».

– Для меня эта компания – первое и последнее место работы, я тут до конца. Я видел, как росли Дохи и Дохён. Вместе с председателем я посвятил всю свою молодость тому, чтобы построить эту компанию. Что мне еще нужно? Моя единственная цель – сделать так, чтобы компания оставалась сильной как внутри страны, так и на международной арене. И больше ничего. И если какой-то камень, прилетевший извне, попытается разрушить дело моей жизни, я ни за что этого не допущу. – О пристально посмотрел на Чон Гымхи.

– Ваше беспокойство о компании действительно похвально. Я обязательно расскажу об этом председателю.

Чон Гымхи прошла мимо заместителя О и зашла в лифт. Но, как будто вспомнив что-то, обернулась и сказала:

– Ах да… Как насчет того, чтобы как-нибудь съездить со мной в Янъян? Я рассказала председателю про пляжный клуб, а он, представляете, вместо того, чтобы серьезно подумать над этим, шутки шутит – мол, какой еще «Дурачок»! Может, вы съездите со мной, посмотрите всё и вместе попробуем его убедить?

– Дурачок?

Заместитель О слегка наклонил голову в недоумении. Он выглядел при этом несколько нелепо, и Чон Гымхи невольно рассмеялась.

* * *

Если проехать по Олимпийскому шоссе к окраине Сеула, невольно удивишься – и это место всего в нескольких километрах от мегаполиса? Настолько здесь все обветшалое и забытое, пострадавшее от времени…

Чон Ихва и Чон Гымхи стояли бок о бок на холме среди пустоши.

– Разве тут не прекрасно? – сказала Чон Ихва, протянув руку вперед и раскрыв ладонь, обводя ею пространство вокруг. Но Чон Гымхи не могла разделить ее восторг. Что тут прекрасного? Обшарпанные покосившиеся домишки, виднеющиеся за ними полуразвалившиеся теплицы, а еще дальше – заводы, раньше что-то производившие, а ныне заржавевшие и простаивающие без дела. А за заводами – сплошной пустырь, земля, от которой нет никакой пользы. Чон Ихва стояла в солнцезащитных очках, и было сложно понять, куда именно был устремлен ее взгляд.

– Вы вызвали меня, занятого человека, чтобы показать… вот это? – Тон Чон Гымхи был не слишком вежлив. Она предчувствовала, что вскоре ей предстоит встреча с Чон Ихва, но не думала, что та первая проявит инициативу.

– Не нравится? Кажется, все вокруг обветшалое и в убитом состоянии?

Чон Гымхи промолчала.

– Похоже, тебе еще есть чему поучиться… – Чон Ихва по-прежнему разговаривала с ней так, будто перед ней была одна из учениц из ее класса. – Ты считаешь это место плохим, потому что не способна увидеть уготованное ему будущее. Ты судишь только по тому, что видишь перед собой прямо сейчас.

Будущее? Что имеет в виду Чон Ихва? Какие планы строит?

– Похоже, после того как ты стала женой главы корпорации, тебе неприятно даже смотреть на такие места, – продолжала Чон Ихва.

– А у вас, видимо, образовалось слишком много свободного времени от сидения в Академии, про которую никто и слыхом не слыхивал… Вот у меня его не так уж много – я сплю не больше четырех часов в день, и все равно его недостаточно.

– Сколько раз говорила – зови меня мамой… – Чон Ихва требовала от всех своих выпускников, чтобы они называли ее мамой.

– Да какая вы мне мама?

– А кто тебя так хорошо вырастил и обучил, если не я? Да какой родитель в мире мог бы взять такого жалкого ребенка, как ты, и сделать из него то, чем ты стала? Что бы кто ни говорил, ты мое дитя.

– Так что, теперь вы решили у собственного ребенка деньги вытягивать? Пятьсот миллиардов – это для вас шутка? Вы ведь и от остальных такую сумму потребовали, как я знаю.

– Да как ты разговариваешь с матерью? Где набралась такого? Не веди себя так – аукнется еще потом… Ты хоть понимаешь, сколько у меня ушло сил на то, чтобы вырастить тебя, дать тебе образование и привести к позиции, на которой ты сейчас находишься? Думаешь, что стала такой значимой только потому, что заняла это место? Сама знаешь, что ты у меня под пятой. Хочешь в этом убедиться – вспомни Хещин. Она не слушалась маму, и вот что произошло…

Чон Ихва повернулась к Чон Гымхи – черные очки, скрывавшие половину ее лица, придавали ей холодный вид. Ее слова были правдой. Стоило Чон Ихва только захотеть, и Чон Гымхи могла повторить судьбу Хещин. Таковы были порядки Академии и самой Чон Ихва – ничего в этом мире не достается бесплатно.

– Не думай, что твой успех – это только твоя заслуга. Это заслуга Академии и лично моя. Люди видят только то, что на поверхности, – преуспевшего человека, а освещающее его солнце и питающую его корни землю не замечают. А это как раз и есть я. Не забывай, что это я уберегла тебя от всех опасностей и не дала зарубить твою жизнь на корню.

Гымхи понимала, что сейчас противостоять Чон Ихва бессмысленно.

– Ты даже не представляешь, как я тобой горжусь. Знаешь ведь, правда? Ты – моя гордость.

Разумеется. Если б не такие, как она, существование Чон Ихва прошло бы незамеченным в этом мире. Она ведь живет, все время скрываясь под землей. Забери у нее Академию и учеников – что останется? Одна лишь пустая оболочка. Бывали моменты, когда Гымхи даже с жалостью думала о Чон Ихва, представляя, как та, с бледным лицом, прозябает в подземном узилище, отрезанная от всего мира.

Но как бы ни было ее жаль, не стоило забывать, что она все еще оставалась монстром, который учил своих учеников только конкуренции, принципу естественного отбора, беспощадности и эгоизму. Хоть она и дарила своим выпускникам успешную жизнь, даже эту самую жизнь крепко держала в своих руках. Каждый из них, без исключения, был заложником Чон Ихва, ее должником, вынужденным отдавать ей всё по ее первому запросу. Всё – деньги, имущество, а порой и собственную жизнь. На всем этом Чон Ихва построила себе неприступную крепость, которую никто не мог разрушить.

Поднялся песчаный ветер. Небо на горизонте потемнело, словно вот-вот должен был пойти дождь. В воздухе ощущался привкус металла.

– А где все, что я до этого вам отдавала? Огромные суммы, которые приносили выпускники, куда вы все это дели?

– Сюда.

– Что?

– Ну ты как всегда – все тебе надо отдельно объяснять, как неразумному ребенку… Говорю же, я купила эту землю. Всю, полностью.

У Чон Гымхи аж дух захватило. Что она вообще несет? Значит, деньги, выжатые из выпускников, которые те добывали ценой своей жизни, топча других, превратившись в безжалостных хладнокровных существ, но и сейчас не зная покоя, – эти деньги она потратила на то, чтобы купить бесполезный кусок земли? Спустила всё на эти руины?

– Чему так удивляешься? Это все для следующих поколений наших учеников.

– Что это значит? Вы хотите перенести Академию сюда, выставить всем напоказ? Собираетесь рассказать всему свету, что существует такое ужасное заведение?

– Ну ты и скажешь, ужасное… Оно, между прочим, дало тебе все и научило выживать. Это я подняла вас из грязи, в которую вы были втоптаны и не поднялись бы без моей помощи.

Ну, хватит уже этих разглагольствований. Гымхи нахмурилась.

– Так что вы хотите сделать с этим местом? – спросила она.

– Построить Академию, – ответила Чон Ихва.

Гымхи пристально посмотрела на нее.

– Вы собираетесь построить еще одну Академию слуг?

– Ну что ты, об Академии никто не должен узнать – она навсегда останется скрыта от посторонних глаз… Нет, тут будет кое-что другое.

Кое-что другое?

– Я собираюсь основать здесь университет. Настоящее учебное заведение. Получу государственную образовательную лицензию, буду отбирать самых одаренных. Тут они получат отличное образование и будут рассеяны по всему миру. Образование будет мирового уровня. Конечно, полностью бесплатное. Я буду набирать таких студентов, как ты, одаренных, но выросших в трудных условиях, – и сделаю из них лучших, – сказала Чон Ихва, глядя куда-то вдаль. – Представь себе: здесь будет стоять великолепный учебный корпус, а вон там – современное общежитие. И парк разобьем – чтобы в нем можно было спокойно гулять и устраивать дискуссии на открытом воздухе. На закате солнце будет нежно окрашивать здания, а на рассвете – пробуждать их, – продолжала она с мечтательной интонацией.

– Если это так, сначала нужно получить одобрение совета и действовать с их согласия, – возразила Гымхи.

– У меня нет на это времени. Нужно торопиться. Я уже немолода. Если ничего не сделаю, то умру никем. Исчезну, как пылинка. Я хочу, чтобы на моем надгробном камне была высечена хвалебная эпитафия. Я – педагог и всю свою жизнь провела в Академии, обучая вас. Я не могу умереть в безвестности, просто как ректор Академии, о которой никто не должен знать. Я должна остаться во всеобщей памяти – как почетный педагог.

«Так вот она чего добивается», – подумала Гымхи. Она знала, что ради какой-то своей цели Чон Ихва не остановится ни перед чем. Если уж что-то задумала, ее невозможно переубедить.

– Эта земля священна. Здесь родится множество талантливых людей, которые будут поддерживать и развивать эту страну. Это как материнская утроба: теплое, безопасное место, откуда готовишься выйти в большой внешний мир. Да, иногда студенты будут бить ногами по этой самой утробе, но что делать – настоящая мать стерпит все выходки своего чада… Я стану утробой для множества детей. Здесь, согревая их своей материнской любовью, я буду их оберегать, воспитывать и обучать.

Чон Гымхи быстро оценила ситуацию. Даже если здесь построят университет, Чон Ихва не сможет быть его лицом – это неизбежно вызовет протест всех выпускников. Если она, держащая в руках их самые тайные секреты, выйдет на свет, ее личность и прошлое раскроются. Тогда пострадают и все выпускники, связанные с Чон Ихва, и сама Академия. Это нужно предотвратить.

Есть только один способ остановить ее – уничтожить это чудовище.

Чон Гымхи молча смотрела на нее. Чон Ихва была полностью погружена в свои фантазии, грезя наяву и уже представляя на этом месте построенный университет.

* * *

– Добро пожаловать! – Чон Гымхи, сидя за рулем, поприветствовала О, пробирающегося на пассажирское сиденье рядом с ней. Тот выглядел несколько обеспокоенно, то и дело озираясь и выглядывая в окно.

– Здесь вам нечего бояться, можете быть спокойны, – заверила его Чон Гымхи и протянула стакан с чаем из ромашки. – Выпейте. Это поможет вам успокоиться.

Заместитель О, не ответив на приветствие, молча взял стакан и поднес ко рту, но тут же отодвинул – чай был слишком горячий.

– Осторожнее, я только что купила, еще не успел остыть, – сказала Чон Гымхи, наблюдая, как он ставит стаканчик в подстаканник.

– Ну, что там за способ, о котором вы говорили?

– Ну что вы, не спешите так… Успокойтесь немного, и тогда мы спокойно всё обсудим, – ответила она, хотя прекрасно понимала его нетерпение. Конечно, О торопится. Все, чего он добился, может вот-вот разрушиться.

– Вы сказали, что знаете, как решить эту проблему, поэтому я и приехал сюда, – настаивал заместитель.

Место, где они встретились, было тем самым местом, где Чон Гымхи ранее встречалась с Чон Ихва, – глухая окраина, пустырь, который Чон Ихва называла священной землей, материнской утробой. Здесь не было ни души на многие километры – и, разумеется, не было камер наблюдения. Край света…

– Благодарю, что приехали. Думаю, сейчас вам важно оказаться подальше от чужих глаз, поэтому я позвала вас сюда, – объяснила Чон Гымхи.

– Теперь расскажите, какой у вас план, – резко произнес О.

Причиной его беспокойства был скандал, связанный с движением #MeToo. Название движения означало «я тоже» и объединяло жертв сексуального насилия, пострадавших от действий лиц, злоупотребивших своим положением, – благодаря движению они открыто могли рассказать о своем печальном опыте. Одна из секретарей заместителя О обвинила его в сексуальных домогательствах. Заместитель домогался молодой секретарши. И не раз, а на протяжении полугода. Находчивая девушка смогла собрать огромное количество доказательств этому – записи разговоров, фотографии, видео – и передала их на телевидение. Во время интервью – со скрытым лицом и измененным голосом – она горько рыдала, рассказывая, как все это разрушило ее жизнь. Из-за О она начала страдать от депрессии и тревожного расстройства и была вынуждена пройти курс психотерапии.

Ситуация развивалась стремительно. Через день личность этого самого «занимающего высокий пост в крупной корпорации» человека стала известна. Были раскрыты не только его настоящее имя, но и имена членов его семьи, финансовое положение и долговые обязательства. Журналисты и блогеры окружили школу его дочери-старшеклассницы. Перед домом О постоянно дежурили журналисты и возмущенные местные жители.

– Эх, нужно было вам быть осторожнее… – спокойно сказала Чон Гымхи. Она не торопилась.

– Вы меня сюда позвали, чтобы отчитать? – резко ответил О.

Чон Гымхи молча взглянула на него – скажи она что-нибудь, это только сильнее разозлило бы его.

Внезапно лицо заместителя покраснело, и он начал кашлять. Оказалось, лицо покраснело не только из-за гнева – по всему его телу начали появляться красные пятна. Он нервно оглядывался по сторонам.

– Что это? – указал пальцем на заднее сиденье.

– Цветы. Вы что, впервые видите цветы?

– Почему… почему они здесь?

– Я специально сегодня с утра сходила на цветочный рынок и купила – хотела дома букет поставить… А что такое?

О не смог внятно ответить ей, сильно закашлявшись.

– У вас, случайно, нет аллергии на цветы?

О все еще не мог ответить. Он замахал руками, начал рыться в карманах и, в конце концов достав флакон с лекарством, проглотил несколько таблеток. К тому времени ромашковый чай немного остыл, так что О запил им таблетки.

– Ох, простите меня… Что же делать? Я купила их просто потому, что мне понравилось их значение на языке цветов…

Чон Гымхи купила два вида цветов. Первый – эльсгольция. На языке цветов – «не спрашивайте о прошлом». Второй – амбербоа сорта «Желтый султан»; на языке цветов – «решимость». Сочетание желтого и фиолетового радовало глаз.

– Вам следовало думать лучше, прежде чем так неосторожно ворошить прошлое. Теперь мне приходится вот так заставить вас молчать…

Глаза О округлились – он ошарашенно посмотрел на Гымхи, не понимая, что она имеет в виду. Но вдруг его зрачки задергались, а веки стали медленно закрываться.

– Я хотела поговорить с вами о прошлом, вот и позвала… Вам же так хотелось его вспомнить! – Она обернулась к нему. – Но вы, похоже, засыпаете. У вас всегда была сильная аллергия, и вы всегда носили с собой антигистаминные препараты. Только вот они вызывают сильную сонливость, и поэтому в последнее время вы принимаете другой. Но я подменила его антигистаминным…

О ей не ответил – он был сосредоточен лишь на том, чтобы оставаться в сознании.

– Нам не обязательно было лично встречаться, но я правда хотела поговорить о старых временах. Ведь больше не будет такой возможности.

– Почему… именно… сейчас?..

Слова давались О нелегко, прерывисто вырываясь из горла вместе с хрипами. Чон Гымхи не обращала на это внимания.

– В детстве мы так не любили наш родной поселок, правда?

О с трудом посмотрел на Чон Гымхи.

– Ну да… кому бы вообще… могла прийтись по душе… эта шахтерская дыра?

И небо, и земля, и вода – все там было черным от угля. Шахтерский поселок где-то в глубинке провинции Канвондо, место, где родилась Чон Гымхи, был полон черноты, уныния, отчаяния и насилия. Это было место, где жили забытые миром люди, отрекшиеся от себя и не имевшие надежды когда-либо вырваться из этого места. Места, где, сколько бы ты ни пытался отмыться, из ноздрей все равно каждый раз вылетала сажа.

Конечно, ее отец был шахтером. И конечно же он пил. Когда возвращался домой пьяным, избивал мать и Чон Гымхи. Когда был трезв, не трогал их, но таких дней практически и не было. Чон Гымхи хорошо училась. В дни, когда отец был сильно пьян, он говорил, что вся эта ее учеба бесполезна – на кой она ей сдалась в этой дыре, ничего она не добьется… И избивал еще сильнее.

О Джинсон тоже был сыном шахтера. С самого детства его тоже избивал отец – но это постепенно стало привычным и не казалось чем-то ужасным. Он учился, имея одну цель – выбраться отсюда. Он знал, что если у него не получится, останется одно – всю жизнь носить рабочую одежду, пропахшую угольной пылью, спускаться в шахту, где невозможно дышать, и весь день рубить уголь… Уж лучше умереть.

Для О Джинсона Гымхи была примером для подражания – больше никто в этом треклятом поселке не относился серьезно к учебе. Она даже заняла третье место на национальной олимпиаде. Холодная девчонка, с которой он никогда не разговаривал. Девчонка, которая ни разу не удостоила его даже взглядом. Он думал, что если сможет обойти ее, то все преодолеет. Для него она была чертой, которую было необходимо перейти.

Для Чон Гымхи он был никем, пустым местом. Она даже, скорее всего, не знала о его существовании. У нее не было времени думать о других людях, так как ее жизнь не оставляла места для излишних размышлений. Каждый день она молилась, чтобы ее отец пришел домой как можно позже и чтобы, придя, сразу уснул. Потому что когда отец возвращался, она не могла учиться.

Когда разносился громкий звук от удара ногой по входной двери, Чон Гымхи с матерью тушили свет и забирались с головой под одеяло, сжимались в комок, стараясь стать как можно незаметнее, чтобы не попасть под удар отца. Они молились, чтобы сегодня он не бил их и уснул спокойно.

Удары отца чаще всего приходились по матери, минуя дочь. Для него она была гирей, ношей, пригвоздившей его к этому месту, – и еще после этого смела ходить с высоко поднятой головой, как ни в чем не бывало! На теле матери всегда были синяки.

Когда Гымхи было примерно тринадцать лет, однажды на рассвете она проснулась от странных шуршащих звуков – они раздавались со стороны матери. Отец, вдоволь избив ее и дочь, спокойно дрых без задних ног. В руках матери была сберегательная книжка и несколько банкнот. Почувствовав на себе взгляд дочери, мать обернулась.

– Иди, – сказала Гымхи, еле шевеля губами под светом бледной луны. Мать сдерживала всхлипы, закрыв рот рукой.

– Иди же!

Чон Гымхи жестом торопила мать. Если мать сбежит, возможно, отец не убьет единственного оставшегося члена своей семьи.

– Ну же, скорей…

Она обеими руками подтолкнула мать. Мать всхлипывала. Гымхи медленно, чтобы не издавать лишних звуков, открыла дверь. Мать надела старые ботинки и шагнула за дверь.

Гымхи осталась сидеть на полу, беззвучно плача. Она искренне желала своей матери лучшей жизни. Хотела, чтобы она встретила хорошего мужчину и хотя бы раз почувствовала простое счастье. А затем решила, что и сама сбежит через некоторое время.

Мать вернулась. Она вернулась, даже не успев выйти за пределы поселка. Крепко обняла дочь и зарыдала. Гымхи тоже, плача, обняла мать. Они были скованы друг с другом цепями без возможности сбежать куда-либо.

Им было некуда деваться. В один день их тела разрушались страданиями изнутри, а в следующий – побоями снаружи. Эти дни, которые уже невозможно было терпеть, все шли и шли друг за другом своим чередом – они перестали считать их. Просто плыли по течению времени в ожидании чего-то страшного, готового вот-вот разразиться, – и, ожидая этого страшного, ничего не предпринимали.

Однажды отец вернулся домой с черными пятнами сажи на шее и перекошенным лицом. В маленькой темной кухне на грязном земляном полу мать готовила суп с бобовой пастой. Посмей она не подать отцу суп прямо в момент прихода, причем именно горячим, он свирепел и избивал ее. Когда суп настолько густел, что приставал ко дну котелка, мать добавляла воды и снова варила.

Отец утер грязным рукавом слюну со рта и засунул ложку с супом в рот – и тут же бросил ложку.

– Ты целый день бездельничаешь дома – и даже не можешь сварить своему мужу, работающему в поте лица, нормальный суп? У тебя что, глаз нет? Все выгорело, вон аж дно черное… Смотришь на меня сверху вниз; что, недостойная у мужа работа, целыми днями уголек рубает? А раз всю жизнь рубаю, так можно меня и дома углем пичкать?

Говоря это, отец расходился все больше и в конце концов в гневе опрокинул стол с едой. Пнул мать в бок и начал ее жестоко избивать.

Гымхи забилась в чулан. Она сжала карандаш с такой силой, что тот готов был сломаться. Сегодня с учебой опять не сложилось… Она закрыла глаза и заткнула уши, понимая, что сейчас ничего не может с этим поделать. Стоит ей вмешаться – отец еще больше рассвирепеет, и ей тоже достанется. И она, и мать это прекрасно понимали.

Мать не издавала ни звука. В узкой комнате раздавались только удары кулаков отца. То, что жена никак не реагировала на его удары, заводило его еще сильнее, и он бил ее с еще большей жестокостью.

Но вдруг послышался вскрик – его пьяное тело опрокинулось на пол: мать, собрав все остатки сил, смогла его оттолкнуть.

Гымхи выбежала из чулана. Мать посмотрела на нее глазами, полными слез, а потом бросилась из дома. Босиком.

Была зима; зимняя ночь в шахтерском поселке в горных долинах Канвондо холоднее, чем где-либо еще. Ледяной ветер пронизывал до костей, и вся земля, казалось, дрожала под его порывами. Тело будто постоянно натыкалось на стену холода и отчаяния – и это была единственная реальность, которая существовала для женщины в тот момент; осознание этого сжимало железными тисками сердце.

Мать побежала в сторону железной дороги – единственного пути, ведущего из этого гиблого места. Она больше ни о чем не думала. Приближался поезд, оглушая ее. Мать бросилась навстречу этому звуку.

Гымхи была уверена, что она побродит-побродит, да и вернется домой, когда отец уснет. Подняла стол и прибрала беспорядок, учиненный отцом, вытирая слезы. В этот момент ей вспомнился последний взгляд матери; в сердце защемило. Взгляд этот будто говорил, что все ее беды происходят с ней только потому, что она существует. Пока она жива, сотни, тысячи раз будет избита, все так же будет рыдать от отчаяния, и камень, застрявший в груди, будет с каждым днем становиться все больше и тверже; в конце концов и слезы станут камнями. Ее жизнь оказалась тупиком, клеткой, из которой не сбежать…

Гымхи выскочила из дома. Снег падал крупными хлопьями, кружась в ночной тьме и застилая глаза.

Она звала мать. Кричала изо всех сил, бегая по всему поселку в ее поисках. Где-то залаяла собака, а ей в ответ – и другие по всей округе, разбудив уставших работяг, отдыхающих после трудного дня. Проклиная того, кто нарушил их сон, люди снова засыпали. А Гымхи, не зная покоя, жалобно звала свою мать.

И когда она поняла, что больше искать ее негде, направилась к железнодорожным путям. «Пожалуйста, пожалуйста», – плача, молила девочка то ли небо, то ли землю – да все что угодно, пусть только мольбы будут услышаны.

Текли слезы; холодные снежинки падали на дрожащие ресницы и, тая, стекали по щекам вместе со слезами. Но вот она увидела тело матери, раздавленное проходящим поездом…

Если б кто-то откликнулся на молитву Гымхи в тот момент, возможно, этот кто-то так бы ответил: «В лихой час он смеется над бедой несчастных и безвинных. Он ломает меня, бросает меня, раздавливает, делает меня вещью. Он стреляет в меня своими стрелами, пронзая мою грудь и раскидывая мои разорванные внутренности по всему свету. Мое лицо краснеет от слез, а на веках появляется тень смерти. Я чист, без греха, без вины, и не ведаю зла, но бог ищет способ наказать меня, обращая меня во врага, сковывая мои ноги цепями…»

Бывал ли когда-нибудь бог равно справедлив ко всем? Нет, он заведомо жесток. Он милостив только к избранным. Сидя перед изуродованным телом матери, Гымхи горько рыдала, кусая губы.

«Для меня нет никакого бога, и никого нет – только я сама. И верю я только себе самой».

Гымхи затаила дыхание от страха. Она вдруг резко осознала, что ей нужно что-то предпринять, чтобы защитить себя, чтобы выжить. Она выучила этот урок благодаря смерти матери – нужно каждый момент быть начеку и следить за всем происходящим вокруг.

Вскоре после смерти матери Гымхи сбежала из дома, захватив с собой ту самую сберегательную книжку, которую раньше хотела забрать мать. Теперь пришел черед Гымхи.

Ледяной зимой шахтерский поселок выглядел еще более захолустным и изможденным, словно перенесшим тяжелую болезнь. Деревья стояли со сломанными ветками, не выдержавшими тяжесть снега. Хлопья, падавшие с неба, казались легкими в воздухе, словно кружево, но стоило им упасть, как они леденели и затвердевали, как камни. Гымхи шагала сквозь тьму, подернутую дымкой тумана. Увидев завиток луны вдали, она подумала, что завтра, вероятно, пойдет уже дождь, а не снег.

Шахтерский городок некоторое время стоял на ушах – как же, исчезла местная знаменитость, юное дарование! Однако люди, привыкшие к ежедневному выживанию, не задумывались долго о будущем и вскоре забыли о ней. О Джинсон погоревал, что с его горизонта исчезла такая интересная цель, но это длилось недолго – вскоре он и сам поступил в один из престижных университетов в Сеуле и покинул шахтерский поселок.

Чон Гымхи приехала в Сеул и обосновалась там – по вечерам училась в школе, а днями работала и на вырученные деньги сводила концы с концами. Она была несчастна ровно настолько, насколько это было возможно. И вот в конце концов ей удалось устроиться работать в банк. Обладая недюжинным умом, Гымхи не остановилась на этом. Снова пошла учиться – в вечерний колледж, каждый день спала не более трех часов. Оглядываясь назад, она поняла, что, возможно, именно накопленный тогда опыт помог ей выжить в жестких условиях Академии.

В любом случае несчастья пристают к уже несчастным людям легче и чаще, чем к другим. И даже когда думаешь, что хуже уже не будет, обязательно случается что-то еще более плохое…

Когда Чон Гымхи, работница банка с одним только школьным образованием за плечами, осталась в офисе одна, доделывая свои дела, внезапно вернулся ее начальник. Его уже переманили в другой банк, и он подписал документы об увольнении. Мужчина закрыл дверь офиса изнутри и направился к Гымхи. Легко представить, что произошло дальше. Он изнасиловал ее. Это стало кульминацией ее несчастий, к тому же оказалось гораздо тяжелее из-за того, что она не могла никому рассказать. Могло ли такое с ней случиться, будь она дочерью высокопоставленного чиновника?

Гымхи вспомнила о днях, когда ее бил отец, – как раз в тот момент, когда начальник ударил ее кулаком, чтоб она перестала сопротивляться. Он сказал, что если она посмеет открыть рот, будет хуже. Он-то все равно уходит – не побегут же за ним вслед, чтобы выяснять отношения, а вот ее-то как раз спокойно могут уволить, чтобы не мутила воду. В тот самый момент он как будто давал ей полезный совет, наставление.

Гымхи поняла, что сколько бы она ни пыталась выбраться из шахтерского поселка, через себя не перепрыгнешь, и она навсегда останется той, кем была. Вспомнила свою мать, когда та в последний раз взглянула на нее. Теперь Гымхи до конца осознала, что означал тот взгляд, – беспомощность и отчаяние от тщетности попыток изменить свою судьбу. Ее отчаянные усилия ни к чему не приведут. Сколько ни бейся, сколько ни барахтайся, ты не сорвешь оковы, уготованные тебе судьбой с рождения.

Оставался только один выход – смерть. Прежде чем ее жалкое существование станет еще хуже, а железная цепь еще сильнее обовьется вокруг нее, лучше уж уйти из этого мира по своему желанию, по своей воле. Она очень скучала по матери. Где бы та сейчас ни была – в аду, раю ли, – Гымхи хотела бы, умерев в одиночестве этой темной ночью, оказаться в одном месте с ней.

Чон Гымхи села на поезд и поехала к морю поблизости от того самого шахтерского поселка, где она выросла. Это было то самое море, которое девушка всегда так хотела увидеть в детстве. Она подошла к кромке воды; было туманное утро, волны набегали на берег, словно материализуясь из ниоткуда. Да и все дни ее жизни были как эти волны – приходили из ниоткуда и уходили в никуда, и было непонятно, стоили ли они вообще того, чтобы жить. На поверхности воды тускло мерцала дорожка лунного света. Наконец она увидела то самое заветное море – этого ей было достаточно.

Чон Гымхи вернулась в родной поселок и пошла к месту, где прервалась жизнь ее матери, – к железнодорожным путям. Она сама не заметила, как по ее щекам потекли слезы. Из горла вырвался сдавленный крик:

– Мама!

Теперь душа ее матери не будет изможденно слоняться в одиночестве…

– Я скоро приду к тебе, мама, – сказала вслух Гымхи, испустив глубокий вздох.

Теперь она наконец сможет освободиться от этой тюрьмы, уйдя из жизни. Ледяной жизни без единого лучика тепла…

Вдалеке показался поезд. Его ритмичное гудение почему-то оказывало на нее успокаивающий эффект. Уходящие в бесконечность черные рельсы раскинулись, как крылья, словно принимая ее в свои объятия.

Гымхи встала на рельсы. Поезд приближался. Она закрыла глаза.

Прямо перед тем, как поезд должен был уничтожить ее своей массой и скоростью, кто-то успел ее оттолкнуть. Это была женщина, хорошо одетая, в солнцезащитных очках; на вид она была намного старше Чон Гымхи, но моложе ее матери.

– Кто вы? – спросила Гымхи, судорожно вдыхая ледяной воздух. В ее голосе смешались облегчение и разочарование, благодарность и упрек.

– Не делай глупостей и идем-ка со мной.

Женщина говорила так, будто хорошо знала Чон Гымхи, будто понимала все ее обстоятельства.

– Куда?

– Как куда? В Академию. В единственное место, куда ты можешь пойти. – Женщина погладила ее по голове, как ребенка.

Позже Чон Гымхи узнала, что обычно Чон Ихва лично не приходила за учениками – то было исключение.

– …Приятно впервые за долгое время вспомнить прошлое, – сказала Чон Гымхи, вытирая набежавшие слезы с уголков глаз.

О лишь кивал в полудреме.

– Теперь я понимаю, почему люди с возрастом пытаются разыскать своих односельчан, тех, кто жил и рос с ними в одном месте…

Чон Гымхи что-то хотела добавить, но передумала. Теперь уже не было смысла ворошить прошлое. Она достала из сумки свои солнцезащитные очки и надела их.

– Да, я – подделка, стоящая на краю пропасти. Стоит ноге немного соскользнуть, и я провалюсь. Если б вы помалкивали, жили бы себе спокойно без всяких проблем. Мне тоже нелегко на душе и печально, что пришлось прибегнуть к такому способу, – ну а как еще я могла заставить вас молчать? Вы ведь единственный человек из моих родных мест, кто меня знает.

О уже был почти без сознания. Было непонятно, слышит ли он слова Чон Гымхи.

– Вы просили меня рассказать о способе замять скандал? Да, есть один – самый проверенный и надежный.

Тем временем голова О уже упала на подголовник – он крепко спал.

Чон Гымхи покачала головой, цокнув языком, и набрала номер Ли Джинука.

– Есть дело, с которым нужно разобраться.

– Хорошо, отправим команду зачистки. – последовал лаконичный ответ Ли Джинука.

Чон Гымхи вышла из машины, оставив спящего О, и, покинув старый заброшенный район, направилась к себе домой на такси.

Ровно через два часа машину Чон Гымхи припарковали перед ее домом. Она забрала с заднего сиденья цветы и расставила по всему дому.

* * *

Вскоре в новостях появилось срочное сообщение – обвиняемый в сексуальных домогательствах руководитель одной из крупных компаний, загнанный в угол, совершил самоубийство. Говорилось, что в его кармане была найдена предсмертная записка; он умер от отравления угарным газом, сжегши в машине угольный брикет.

Пэк Сончхоль распорядился как можно аккуратнее замять это дело, при этом отдать максимальную дань уважения усопшему – таким было желание Чон Гымхи. Нужно показать членам его семьи, что его заслуги не забыты, – семью обеспечили денежным пособием так, чтобы они могли жить безо всяких забот, не утруждая себя работой, а также предприняли шаги, чтобы никто не посмел критиковать О. Так заместитель стал героем, который посвятил свою жизнь корпорации и трагически погиб. По желанию его семьи вскрытие не проводилось.

Чон Гымхи, стоя над могилой О, в последний раз поклонилась, отдавая ему дань уважения. Пусть хоть в загробном мире он отдохнет. На обратном пути она позвонила кому-то.

– Спасибо за все. Проверьте свой счет. Я уже приняла все меры, чтобы вы могли покинуть страну уже завтра. Надеюсь, что в новом месте вы будете здоровы и счастливы.

На другом конце телефона была секретарша О – та самая, что, не в силах терпеть его непрекращающиеся домогательства, решила придать делу публичный характер.

А дело с самого начала и до конца было творением рук Чон Гымхи. Все началось полгода назад – секретаршей О стала актриса, специально нанятая Чон Гымхи. Было несложно заставить О обратить внимание на молодую и привлекательную девушку. Все это было сделано, чтобы сделать самоубийство О, загнанного в угол, правдоподобным. Для того, чтобы все выглядело так, будто он, пойдя на такой шаг, пожертвовал собой ради своей чести и безопасности своей семьи. Чон Гымхи заставила мир запомнить О именно таким. Чтобы каждый мог с сочувствием думать о нем: «Да, он потерял все из-за своей ошибки, но потом искупил ее своей смертью».

Когда все было улажено, Чон Гымхи позвонила Ли Джинуку.

– Спасибо за помощь. Передай ректору: я скоро навещу ее в Академии.

Глава 3

Уроки

– Сегодня у нас занятие по кулинарии продвинутого уровня.

В кулинарной студии не было слышно ни единого шороха, никакого звука, кроме голоса преподавательницы Ким Чжиён. Девять учеников класса Лэсси сидели в напряжении и пытались сосредоточиться, чтобы не упустить ни единого ее слова. Если прислушаться, то можно было услышать, как паук ползет по стене. Никто не отвлекался, все пристально следили за каждым движением Ким Чжиён – девять пар горящих глаз были буквально прикованы к ней.

В классе Лэсси остались девять учениц. Одна выбыла во время первого испытания, подготовленного Академией, – голода.

Ее звали Пак Ёнсо. Ей было 26 лет. У нее были длинные черные блестящие волосы и яркие живые глаза. За всю свою жизнь она практически никогда никому не врала, ни на кого не кричала и не сердилась – такой у нее был характер.

Незадолго до поступления в Академию Пак Ёнсо вышла замуж и наслаждалась семейной жизнью, пока что-то не пошло не так – вроде как она пережила сексуальное насилие со стороны деверя, дзюдоиста. Это привело к тяжелой депрессии. Ее комната была под номером 4, рядом с комнатой Хан Соджон.

На шестой день после начала испытания голодом Соджон услышала плач из-за стены, доносившийся как раз из комнаты Ёнсо. В ее рыданиях явно чувствовался страх смерти.

Голод – это чувство, которого ты не понимаешь, пока его нет, но как только он приходит, то сразу показывает свою истинную силу. Ослабевшее тело дрожало. От голода становилось тяжело дышать, ввалившийся живот с трудом поднимался и опускался при каждом вздохе. Голод, подобно судороге, стремительно захватывал разум и эмоции, оставляя лишь один вопрос: «Умру я или буду жить?»

Прошлое, которое уже не повернуть вспять, настоящее, наполненное страхом и тревогой, и будущее, в котором не видно даже проблеска надежды, – все словно скрыто темной завесой. Может, лучше было бы умереть – и у Хан Соджон тоже начали появляться такие мысли.

Все ученики, пришедшие в стены Академии со своими трагедиями, искалеченными и ранеными душами, надеялись на резкий поворот в своей жизни – как на случайный выигрыш в лотерею. Они были воодушевлены мечтой стать хозяевами жизни и порой не задумывались о трудностях, что ждали их на этом пути. Их желания граничили с фантазиями и иногда затмевали реальность; многие просто не сомневались, что все обязательно сбудется, забыв, что можно и легко выбыть из гонки. Поэтому, столкнувшись с жестокой реальностью, они быстро впали в отчаяние. Оглядываясь вокруг, видели лишь учеников, которые были во всем лучше них. Это заставляло чувствовать, что шансы выжить ничтожно малы. Они быстро осознавали, что надежды на лучшую жизнь как не было в прошлом, так нет и сейчас.

Эти звуки… Каждую ночь они доносились из-за стены. Звук тяжелых вздохов, звук вырывающихся из горла рыданий Пак Ёнсо.

Такова наша обида на жизнь, на ее несправедливость. Она как данные нам от рождения нос, глаза и рот, как руки и ноги. Она всегда таится где-то глубоко в нас. Но в какой-то момент вдруг поднимает голову и моментально поглощает человека целиком. Она питается сама собой, пожирает себя, как огонь щепки, вытягивает все до последней капли из самой сердцевины, собирается в острие, пронзающее грудь.

Хан Соджон казалось, что она слышит, как от горьких рыданий на горле Ёнсо вздуваются жилки, словно красные шелковые нити.

Первый раз она услышала этот плач, когда он был скорее нечленораздельным бормотанием, отдельными всхлипами. Это был звук камня, застрявшего в горле. Затем плач становился похож на болезненные стоны, как будто Ёнсо заглушала крик, рвущийся изнутри, задыхаясь и сжимаясь в маленький клубок.

Плач не прекращался ни днем, ни ночью. Изнуренное тело Пак Ёнсо становилось все тоньше, слабее: лист бумаги, колышущийся от любого дуновения.

Однажды ночью Соджон услышала и другой звук. Он доносился сквозь сон – звук отчаянных конвульсий: слабое, измученное, голодное тело из последних сил пыталось чему-то сопротивляться, прежде чем окончательно сдаться и погрузиться в сон.

Этот звук Соджон услышала в тот момент, когда Пак Ёнсо удавилась, привязав веревку к дверной ручке своей комнаты. Она хотела думать, что он ей приснился.

Если б она проснулась, смогла бы остановить несчастную? Останься та в живых, изменило бы это что-нибудь? Завершила бы она обучение, сдала бы все экзамены и стала бы хозяйкой?

Но появилась и другая мысль: «Предположим, Пак Ёнсо выпустилась бы – что тогда было бы со мной?»

Этот вопрос породил мириады новых – и Соджон всю ночь не могла заснуть, ища ответы на бесконечную вереницу вопросов. И в конце концов испытала… чувство вины, но потом поняла, что у нее есть оправдание. И еще она испытала облегчение. Чувство вины – за то, что не отреагировала на звук уходящей жизни Пак Ёнсо и не спасла ее. А оправдание – даже спаси она ее тогда, все равно Ёнсо нашла бы способ умереть. И, наконец, обвившее ее, словно змея, облегчение – оно возникло от мысли, что эта смерть для Соджон оказалась не таким уж и плохим поворотом событий.

– Ты ужасна, – прошептала она, обращаясь к самой себе. – Ты падаешь в пропасть. Чем дальше, тем более ужасным человеком становишься. Какого дна придется достичь, чтобы выжить здесь и суметь выпуститься?

Хан Соджон было стыдно за саму себя. Она мысленно оплакивала Пак Ёнсо. Жизнь, наполненная беспомощными вздохами и скорбью, закончилась. Так пускай же теперь, когда она оставила эту жизнь, больше не знает тоски и печали. Пускай смерть избавит ее от необходимости вечно бороться за свою жизнь. Пусть она найдет покой, следуя за теплыми и мягкими облаками куда-то далеко, где будет счастлива…

– Сегодня мы будем готовить одно из главных блюд, которые надо усвоить ученицам класса Лэсси, – так называемый завтрак дровосека! – раздался голос Ким Чжиён.

Хан Соджон тихо выдохнула. Все, что осталось за пределами этой студии, все мысли об этом нужно там и оставить – и сосредоточиться на занятии. Это понимала не только она, но и все остальные.

– Как вы знаете, ваша цель – выпускник Колумбийского университета. Рядом с этим университетом находится дайнер «У Тома», известный как самое американское заведение на Сто двенадцатой улице. И вот этот самый завтрак – одно из блюд, подающихся там по утрам. Он очень прост – блины, яйца, сосиски и бекон. Вот и всё!

Хан Соджон пробежалась взглядом по ингредиентам, разложенным на разделочной доске. Мука, масло, яйца, бекон, соль…

Когда ночь, для кого-то полная тревог, а кому-то дарующая крепкий здоровый сон, проходит, встает солнце – встает, даря свое тепло и свет всем без исключения; яйцо в этом блюде должно быть приготовлено так, чтобы желток не растекся и оставался целым и упругим, словно символ яркого, только что взошедшего солнца. Завтрак, который дарит энергию для нового дня.

Прежде чем отправиться по рабочим местам, люди завтракают и за завтраком строят планы на сегодняшний день. Разве не в этом смысл утренней трапезы? А здесь их учили готовить завтрак только с одной мыслью – чтобы завоевать «цель». Для них завтрак был лишен прочих смыслов.

– Но сегодня мы будем изучать это блюдо не по рецептуре «У Тома», – сказала Ким Чжиён.

Студенты переглянулись и уставились на преподавательницу. Та оглядела их удивленные лица.

– Ваша «цель»… Когда он жил в США, был далеко не богат. Проще говоря, беден. Хоть этот дайнер был рассчитан на средний класс, для вашей «цели» и он был не по карману. Поэтому парень искал альтернативу подешевле: пускай невкусно, лишь бы дешево.

«Вот как… “Цель”, даже лица которого я ни разу не видела, был когда-то не при деньгах и несчастен».

– И нашел. Заведение «У Джорджа». Им управляла полная афроамериканка, сына которой звали Джордж. Она скопировала «завтрак дровосека» из «У Тома», но уж конечно ни по вкусу, ни по цене до оригинала он недотягивал.

Хан Соджон попыталась представить себе это место. Маленькое помещение с ветхой мебелью, местами облупившейся и потрескавшейся краской на стенах. Дешевые деревянные столы, пропитанные жиром и липкие от кленового сиропа, расставлены в несколько рядов впритык друг к другу. Декор отсутствует, глазу не на чем остановиться. Неопрятные, равнодушные сотрудники, создающие удручающую атмосферу с самого утра. Хлеб, пересохший до ломкости, словно его выпекли неделю назад. От сосисок несет прогорклым жиром. Кофе, вкус которого напоминает что-то среднее между сточными водами и отжатой тряпкой. Вероятно, их «цель», сидя в таком месте, решил, что обязательно добьется для себя лучшего будущего, в котором сможет позволить себе что-то во много раз лучше.

Ким Чжиён продолжила:

– И вот «завтрак дровосека» из «У Джорджа» стал для него не только физической едой, но и пищей для души, придавая ему сил во время учебы за границей, где он был один-одинешенек.

«Пища для души»… Может быть, он просто видел в хозяйке материнскую фигуру? И поэтому походы туда его так и утешали?

Хан Соджон представила его, одинокого и испуганного, словно брошенного на произвол судьбы. Должно быть, по ночам он плакал над своей судьбой, а с утра приходил в «У Джорджа», ища там утешения… Пусть это и была дешевая, невкусная забегаловка, куда почти никто не заходил, хозяйка, вероятно, никогда не жалела для него еды и подавала ее большими порциями. Возможно, ей было жалко молодого человека, который приехал издалека и вынужден был в одиночку справляться с жизнью в Америке. Может быть, она даже готовила для него блюда, которых не было в меню? Если у нее оставались остатки еды, упаковывала их, а он, вернувшись в свою крошечную и грязную комнатушку, ел в одиночестве, плача…

– Простое блюдо, так что вы с ним легко справитесь, да?

Ким Чжиён начала объяснять, какие ингредиенты использовать для блюда и в каких пропорциях. Мука была дешевого сорта, американского производства, из генно-модифицированного зерна. Ким Чжиён подчеркнула, что если использовать более дорогую органическую муку, вкус будет уже не тот. Мука была грубой, от нее исходил неприятный запах, и вообще брать ее в руки было неприятно. Сосиски и бекон тоже были совсем низкого качества. Хан Соджон аккуратно записывала все в блокнот.

– Но вот яйца – другое дело. Хозяйка «У Джорджа» всегда использовала только самые свежие. Она даже просила поставщиков привозить яйца, снесенные на рассвете. Кто-нибудь знает почему?

«Нам-то откуда знать?» Хан Соджон тихо вздохнула и покачала головой.

– Эй, да кто вообще может это знать? – тихо пробормотала Кан Юджин, сидящая рядом. Она небрежно перебирала перед собой ингредиенты, даже не пытаясь сосредоточиться на занятии.

О Юнджу подняла руку.

– Да, говори!

– Это из-за глазуньи.

– Поподробней, пожалуйста! Объясни классу. – Ким Чжиён улыбнулась.

– «Завтрак дровосека» – это классическое американское блюдо на завтрак. Самое важное в нем – это яйца с жидким желтком. Американцы любят, когда белок прожарен до нужной плотности, а желток загустевает, но все же остается в жидком состоянии. Если слегка надрезать его ножом, содержимое мягко вытекает, что доставляет особое гастрономическое удовольствие. Но если яйцо несвежее, желток теряет форму и расплывается, поэтому свежесть яиц здесь крайне важна.

– Ого! – послышались восхищенные возгласы учеников.

Хан Соджон тоже взглянула на О Юнджу. Откуда та могла все это знать?

– Наверное, все это учат на курсах бортпроводников, – пренебрежительно бросила Кан Юджин с насмешкой, слегка нахмурившись.

– Верно, – подтвердила Ким Чжиён. – Форма желтка, возвышающегося над белком, словно восходящее солнце, действительно напоминает солнечный диск. Именно поэтому это блюдо так популярно в Америке на завтрак.

Интересно, догадывалась ли О Юнджу о том, что чувствовала их «цель», сидя в забегаловке и разрезая ножом это самое яйцо? От таких мыслей Хан Соджон внезапно почувствовала себя отстающей. Ее охватывало беспокойство.

– Ну что ж, начнем? – сказала Ким Чжиён.

Учительница подробно объяснила рецепт. Она требовала точного запоминания количества ингредиентов в граммах, объясняла, какие именно миски лучше использовать для каждого компонента, а также как нужно регулировать огонь на каждом этапе приготовления. Чтобы все могли сосредоточиться, каждому ученику были даны одинаковые ингредиенты, инструменты и время.

Так, по крайней мере, казалось сначала.

Хан Соджон начала сомневаться в том, всем ли даны равные условия, но, почувствовав запах сосиски, окончательно убедилась. Сначала она подумала, что необычный аромат просто является характерной особенностью американских сосисок, отличающихся от корейских. Однако запах испорченного мяса был настолько явным и сильным, что его нельзя было игнорировать. Сосиска Хан Соджон явно была протухшей.

Пока остальные взбивали тесто для блинов, жарили бекон и аккуратно готовили яйца, Хан Соджон ничего не могла поделать из-за испорченной сосиски.

– А ты что? Развлекаться сюда пришла? – резко прозвучало у нее над головой. Занятые готовкой ученицы разом обернулись к Хан Соджон и начали в открытую смеяться над ней.

– Да нет, просто у меня тут сосиска испорчена… – Хан Соджон замялась, недоговорив.

«Что бы ни произошло, в каких бы условиях ты ни оказался, тебе нужно учиться приспосабливаться к условиям – их ты никак не изменишь».

Таков принцип Академии. В любой ситуации нужно справляться с трудностями, не ожидая, что что-то изменится в твою пользу. Разве можно потом сказать своей «цели», что тебя что-то не устраивает? Всем предоставляются равные условия, поэтому особое отношение к кому-либо невозможно. Если из-за этого возникнут проблемы, ответственность лежит исключительно на ученике. Получается, испорченная сосиска была исключительно проблемой Хан Соджон, за которую она должна была отвечать сама.

Но что-то казалось странным. Ей постоянно кто-то пытался помешать. То исчезала обувь, которую нужно было надеть на занятие, то свежевыстиранная форма оказывалась испачкана краской, то пропадали необходимые учебные материалы. Кто-то явно специально вставлял ей палки в колеса.

Сначала каждый думал, что такие случаи происходят только с ним. Но, поговорив друг с другом, ученики поняли, что все сталкивались с подобными происшествиями хотя бы единожды. Кто это был – один из учеников или сразу несколько, решившие независимо друг от друга подпортить другим жизнь?

Теперь все учащиеся Академии наконец осознали важную истину: для того, чтобы они сами успешно завершили обучение, другие должны были так или иначе выйти из гонки. Они больше не могли искренне сочувствовать друг другу, разделяя трудности учебы, живя и проходя эти испытания бок о бок. Теперь однокашники стали друг другу конкурентами, соперниками, с которыми нужно бороться, безжалостно оставляя их позади ради собственного выживания.

Хан Соджон оглядела учениц, смеющихся над ней. Под рукой нож и огонь – если так подумать, тут опасное место, где кого-нибудь можно спокойно покалечить или как минимум припугнуть. Ей за всю жизнь не приходило в голову, что место для готовки может превратиться в поле битвы. Но теперь, когда все они ставят на кон свое выживание, ситуация изменилась. От этой мысли у нее пробежали мурашки по всему телу.

Как и следовало ожидать, Ким Чжиён и не пыталась ничего предпринять. Что ж… Хан Соджон отказалась от попыток воссоздать настоящий вкус. Целью этого занятия было освоить рецепт и процесс приготовления, и ей пришлось довольствоваться тем, что оказалось у нее в распоряжении.

К счастью, яйца были свежими, и она смогла приготовить идеальную глазунью на слабом огне. Бекон обжарила до хрустящей корочки, а блины щедро полила сиропом.

– Особенность «завтрака дровосека» в исполнении «У Джорджа» проста. – Пока ученицы готовили, Ким Чжиён обходила их, раздавая напутствия. – Он солено-сладкий. Раз уж не получилось добиться вкуса из «У Тома», достигаемого за счет хороших ингредиентов, там просто решили максимально воздействовать на вкусовые рецепторы. Умение правильно передать этот солено-сладкий вкус – вот что определяет успех блюда.

Ученицы начали добавлять больше сиропа и обильно посыпать все солью.

– Как узнать, хорошо ли поджарилась сосиска? Если порезать ножом, сразу почувствуешь.

Ким Чжиён, снуя между учениц, проверяла каждое блюдо. После того как проверка была завершена, ученицы начали убирать свои столы – мыть использованную утварь и складывать оставшиеся ингредиенты. Масло все еще шкворчало на остывающих сковородках. Хан Соджон осторожно вытерла его и стала мыть посуду.

– А-а-а! – вдруг закричал кто-то и осел на пол.

– Что случилось? – строго прозвучал голос Ким Чжиён. Она быстро повернулась в сторону, откуда раздался крик. Ее движения были быстрыми и решительными.

Елисея с пустым взглядом стояла рядом с осевшей ученицей. Сколько Ким Чжиён ни пыталась выпытать у нее, что произошло, та продолжала молчать. Одна из учениц, стоявшая рядом и видевшая, что произошло, ответила вместо нее:

– Я все видела. Она что-то уронила и наклонилась, чтобы поднять, а у Елисеи, которая несла сковороду, та вдруг выскользнула из рук – и пролилось горячее масло.

Ким Чжиён присела и приподняла лицо ученицы. На одной из щек уже проступил след от ожога.

– Быстро отведите ее к врачу.

Две ученицы повели девушку за собой.

– Ты специально это сделала?

Елисея, опустив голову, молчала. Ким Чжиён спросила снова, но девушка хранила молчание.

Хан Соджон посмотрела на Елисею. Может, сковородка и правда выскользнула из ее рук случайно? Или это было действительно сделано намеренно… Елисея с самого начала практически ни с кем не общалась. Даже когда другие ученики разговаривали, сопереживали друг другу и утешали, она всегда держалась особняком. Неужели то, что Елисея собственными руками убила своего отца, вызвало настолько глубокую травму, чтобы полностью отгородить ее от мира? Напрашивался лишь такой вывод.

Другие ученицы не пытались ее расшевелить. Да, может быть, то сопереживание и утешение, которыми они обменивались, вообще было лишь пустой оболочкой. Каждый сам за себя! В этом месте не было никого, кто мог бы протянуть руку помощи.

Казалось, у Елисеи не было какой-либо цели или желаний. Она просто безучастно проживала день за днем – прошел еще один, и ладно. Но вдруг она вот так обошлась с другой ученицей… Почему?

Может быть, у нее тоже вдруг появилась надежда – закончить Академию, стать первой и жить дальше, счастливее, чем кто бы то ни было, остальным на зависть? Если нет, то, возможно, это был инстинкт выживания, требующий устранить других, чтобы выжить самой? Или же она просто хотела положить конец всему?

Хан Соджон склонялась к мысли, что действия Елисеи не были случайностью. А смогла бы она сама вот так равнодушно стоять рядом с бедной девушкой, буквально разрушив ее жизнь? Может, и смогла бы – может, это место, стравливающее их друг с другом в борьбе за первое место, перевернуло с ног на голову всю ее систему ценностей?

Вдруг Хан Соджон вспомнила занятие несколько дней назад. На литературе они обсуждали Достоевского, и преподаватель процитировал его: «Человек есть существо ко всему привыкающее». После этого последовал вопрос:

– Вы согласны с этим утверждением?

– Конечно, – ответила Сон Боми. – Человек адаптируется даже к самой грязной, отвратительной и психологически нездоровой среде.

– То есть как? – спросил кто-то.

– Обязательно объяснять? А вы сами разве не такие? Посмотрите на себя. Все переживаете только об одном – как бы не вылететь. – И с этими словами она обвела класс взглядом. Все молчали, опустив глаза.

– Извините, а… а что будет, если все-таки вылетишь отсюда? – спросила преподавателя одна из учениц, немного колеблясь.

Ответ был холоден:

– Интересно тебе? Ну тогда вылети – и узнаешь. Но я лично не советую – лучше поставить на кон свою жизнь и стать первой.

На этом занятие закончилось. Ученицы начали обсуждать произошедшее.

– Ну не убьют же нас за это, а?

Класс гудел от беспокойных возгласов и причитаний, но в итоге все пришли к общему заключению, попытавшись себя этим успокоить: нет, до убийства дело точно не дойдет. Эти слова не имели ни оснований, ни доказательств, а всего лишь выражали едва теплящуюся надежду.

Но в разговор вклинилась Сон Боми:

– Одно можно сказать точно: если ты вылетишь – вернешься к своему жалкому прошлому, а там – обвинения в растрате и убийстве…

Ее слова были обращены к Хан Соджон. О Юнджу шутливо подхватила:

– Что ж ты будешь делать, бедняжка?

Сон Боми никак не могла угомониться и продолжала, проходясь по каждой из учениц.

– Тебя продадут на органы, тебя отправят в тюрьму… В любом случае мы уже не можем вернуться обратно. Если здесь ничего не выйдет, то всему конец; вернуться в прошлое – тоже конец. Так что я обязательно выпущусь отсюда.

– Эй! Придержи язык! – выкрикнула Кан Юджин, сверля Сон Боми взглядом, и схватила ее за шиворот, готовясь пустить в ход кулаки.

– А что? Разве я не права? У тебя, видимо, есть куда идти, если вылетишь? – И она вывернулась из рук Юджин. Хан Соджон, вскочив с места, обхватила Кан Юджин, пытаясь помешать ей в ту же минуту наброситься на Сон Боми.

– Ты же знаешь, что будет, если вы тут устроите драку, – прошептала она на ухо Кан Юджин.

– Ты там за своими самурайским ножнами следи, не потеряй… Лучше спи с ними в обнимку, а то тебя кто-нибудь во сне зарубит, – зло бросила Кан Юджин.

Это было вполне возможно – ведь на дверях комнат общежития не было замков, и кто угодно мог в них пройти. Что ты будешь делать, проникни кто к тебе в комнату ночью не с самыми благими намерениями? Как дашь отпор?

– Ах, так? Ну приходи. Посмотрим, кто кого. – Сон Боми не отступала, ее голос был полон угрозы.

Неужели теперь все заняты мыслями, как бы насолить другим, чтобы самим продвинуться ближе к первому месту? Неужели теперь все они впитывают эту токсичную атмосферу, учась подниматься по головам других? Во время кулинарного класса Ким Чжиён вдобавок ко всему научила их, как незаметно подмешивать в пищу снотворное. В какой ситуации им вообще может пригодиться этот коварный навык?

…Ощущая, как ее пробирает дрожь, Хан Соджон взглянула на Елисею, которая по-прежнему молча сидела с опущенным взглядом.

– «Ни при каких обстоятельствах не оставлять никаких следов на лице». Ты что, не подписывалась под этим? – зло бросила ей Ким Чжиён.

Ожог на лице… Это конец. Кто из «целей» захочет брать в жены человека с таким заметным повреждением на лице, считай, с клеймом? Неужели в дальнейшем будет только хуже и они попытаются еще сильнее навредить друг другу, нанося еще более серьезные увечья?

Ким Чжиён махнула рукой на молчавшую Елисею и вызвала по телефону коменданта.

* * *

Позорный столб.

К нему привязали Елисею. Это было место, где по вечерам после занятий или в выходные ученики собирались, болтали, читали книги или выпивали. То самое место, где напротив двери, ведущей наружу, висел выцветший плакат с девизом Академии, написанный старинным каллиграфическим шрифтом:

Войдя слугой, стань хозяином

Останется только один

Просторное помещение напоминало гостиную пентхауса. С потолка свисала огромная хрустальная люстра. Неподалеку находился фонтан с изящной статуей: соединенные запястья, ладони сложены чашей, а в них – пятилепестковый цветок, из сердцевины которого ключом бьет струя воды. И вот как раз рядом с ним и стоял этот столб – холодный, гладкий. Когда ее привязывали к нему, Елисея по-прежнему молчала и не оказывала ни малейшего сопротивления.

– Начинайте, – сказал комендант, обводя учащихся взглядом, похожим на удар хлыста.

Никто не решался быть первым.

– Запрещено устраивать конфликты. Запрещено оставлять следы на лице. Вы что, не знаете?

Они знали. Но никто не ожидал, что в качестве исполнителей наказания за нарушение правил будут выступать сами ученики. Тех, кто наносил ущерб другим, в качестве наказания привязывали к этому самому столбу. Провинившемуся запрещалось в течение суток пить и есть, он должен был неподвижно стоять и, глядя на девиз, обдумывать свои поступки. Все думали, что на этом наказание заканчивается, но это оказалось не так. Комендант объявил им вторую часть наказания: каждый из учеников должен был подойти к столбу и плюнуть на провинившуюся Елисею.

Конечно, то, что она нанесла такой вред своей конкурентке, но одновременно и однокласснице, заслуживало порицания, и ей должно было быть стыдно за себя. Но такое… Ученики думали, что ее просто слегка поморят голодом или начислят штрафные баллы.

Комендант со стуком опустил свою палку. Этот звук резко разорвал тишину, нарушаемую до того лишь звуком журчащей в фонтане воды. Елисея безвольно болталась на ремне, которым она была привязана к столбу, опустив голову и шевеля пересохшими губами.

Ученики медлили. Ведь Елисея не причинила кому-то из них вреда – почему они должны плевать в нее? «Наоборот, ее руками мы избавились от одной из конкуренток» – такие мысли проносились в их головах.

– Не хотите? Что ж, есть альтернатива, – холодно произнес комендант.

Альтернатива? Можно что-то сделать, чтобы не плевать в лицо человеку, с которым до этого делил пищу? Все устремили взгляды на коменданта, ожидая объяснений.

– Вместо этого можно занять ее место и принять все плевки на себя.

Черт возьми… Среди учеников началось небольшое волнение, но стоило коменданту взмахнуть палкой, как все затихли. Сорок два ученика все как один отвели глаза, только чтобы не попасться ему под горячую руку. Сорок два ученика… Ровно столько их осталось – в других классах тоже были выбывшие.

Один из учеников из класса Тимоти вышел вперед и нерешительными шагами приблизился к Елисее.

– Черт, лучше уж закончить с этим побыстрее… – С этими словами он плюнул ей в лицо и, бросив взгляд на коменданта, вернулся на свое место. Среди учеников послышались охи.

Следующая ученица шагнула вперед, плюнула, а затем вернулась на место. За ней – еще один, и еще одна… Один за другим они подходили к Елисее, плевали ей в лицо и тут же торопились побыстрее отвернуться.

Когда первые пятнадцать человек сделали это, остальные ученики хлынули к ней толпой. Количество плевков стало увеличиваться. Некоторые, плюнув, еще и выкрикивали оскорбления.

– Грязная тварь! – крикнул кто-то, харкнув ей в лицо.

Атмосфера накалялась – как будто ученики были в коллективной эйфории от легального насилия. То, что обычно находилось под запретом, теперь было разрешено – и это вызывало у них возбуждение. Это было похоже на восторг от нарушения табу, от того, что они перешли границы дозволенного.

Неужели в человеке действительно скрыта жажда унижать, топтать и уничтожать других? Может быть, прав был Фрейд, утверждая, что люди изначально агрессивны, что агрессия – это врожденная сущность человеческой природы? Просто социальные нормы и страх потерять лицо удерживают ее от выхода наружу. Но стоит создать подходящие условия – и вот она, проявляется во всей красе…

Насколько абсурдной ни была бы ситуация, ненормальное не должно возводиться в норму. Неужели они дошли до того, что такая неприемлемая вещь теперь считается абсолютно нормальной? Если вся социальная группа считает что-то нормальным, то становится ли это действительно нормой?

Хан Соджон была поражена всем происходящим. Ведь буквально только что все они колебались, не решаясь подойти к столбу, а теперь с каменными лицами плевали в нее, и никто и не подумал даже пробормотать слова извинения. Все отворачивались от нее. Казалось, что вся группа слилась в одно целое, становясь своего рода сообщниками в преступлении. Коллективно унижая Елисею, на которую никто из них не держал зла на личном уровне, они будто избавлялись от чувства вины и внутреннего беспокойства. «Ведь все так делают – я такой не один. Ничего тут не поделать, надо так надо» – так каждый из них оправдывал свой поступок. Такова психология человека – совершив преступление сообща, люди делят ответственность за содеянное, словно пытаясь облегчить бремя совести.

Для Елисеи теперь путь к выпуску был практически закрыт, учитывая ее наказание и штрафные баллы. Получается, в классе Лэсси теперь осталось 7 человек. Пак Ёнсо умерла, девочка с ожогами явно тоже теперь не сможет продолжить учебу, а Елисея, даже если каким-то чудом выдержит до конца, уже потеряла все шансы. «Если на каждом занятии по кулинарии кто-нибудь будет получать ожоги на лице, то в итоге останусь только я. И автоматически займу первое место. Разве это не удобно – и руки марать не придется…» Так, вероятно, думала каждая из учениц класса Лэсси.

– А вам что, особое приглашение нужно?

Осталось всего пятеро. Кан Юджин и Хан Соджон из класса Лэсси, одна ученица из класса Янки, одна из класса «Без выгорания» и один – из Тимоти.

Когда комендант взглянул на них с угрожающим видом, ученики из класса Янки и Тимоти неохотно вышли и плюнули Елисее в лицо. Потом они развернулись и быстро зашагали прочь, словно пытаясь убежать от своей совести.

Теперь остались трое. «По крайней мере, хоть кто-то из нас остается в здравом уме», – подумала Хан Соджон.

– Ты хочешь быть привязанной вместо Елисеи? – стал по очереди обращаться к каждой комендант.

Девушка из класса «Без выгорания» не выдержала и начала умолять со слезами на глазах:

– Пожалуйста, не надо… Это было последним напутствием моих покойных родителей. Они завещали мне уважать других, чтобы и меня уважали… – Ее голос задрожал. – Оставаться… добрым человеком…

Тут она не выдержала и разрыдалась. Кан Юджин еле сдержала рвущийся наружу смешок.

– Так что, ты хочешь, чтобы я привязал тебя вместо нее?

– Нет, не хочу, но…

Взгляд коменданта приковал ее к месту. Она представила себе, как, привязанная к столбу, будет терпеть это унижение. Сколько времени прошло? Десять секунд? Тридцать? Наконец под прицелом тяжелого взгляда она медленно направилась к столбу, как человек, идущий на эшафот. Плюнула. И, плача, развернулась и зашагала прочь. Весь ее мир был разрушен навсегда… Тогда никто не догадывался, что в будущем именно эта ученица всегда будет одной из первых вызывающихся участвовать в такого рода публичных наказаниях. С ожесточенным выражением лица топтать и плевать в других – и все ради собственного выживания.

– Твоя очередь. – Комендант равнодушно посмотрел на Кан Юджин, которая с нескрываемым презрением взглянула в ответ. Их взгляды словно столкнулись в схватке; из их глаз, казалось, сыпались искры. Впрочем, заранее было ясно, кто победит в этом безмолвном противостоянии.

– Ну на хер! – кинула она в лицо коменданту и плюнула Елисее в лицо.

Та самая Юджин, которая так жалела Елисею, приговаривая, что надо очень сильно отчаяться, чтобы пойти на убийство отца, плюнула ей в лицо…

Теперь остался только один человек – Хан Соджон. Комендант подошел к ней вплотную, но она не отступила под его напором, направив все силы на то, чтобы унять дрожь в ногах. Их взгляды встретились. Сама того не заметив, Соджон начала молиться про себя. Опустила глаза, чтобы он не прочитал в них беспокойство, тревогу, страх и ужас. Комендант стоял молча, не двигаясь.

Наконец Хан Соджон заговорила. Она пыталась подавить все эмоции и придать голосу спокойный тон, отчего он казался ниже:

– Привязывайте.

Наконец-то она смогла это произнести. Закрыла глаза. Уж лучше пусть в нее плюют, чем ей придется самой такое сотворить. Сделала ли она это ради Елисеи? Конечно же нет – ради спасения собственной души. Как отметил кто-то из известных психологов, самая опасная ошибка – это выплескивать тень, живущую в сердце, на окружающих.

Инстинкт насилия, покрытый тенью, бесконечная одержимость выживанием. Хан Соджон не хотела быть поглощенной этими чувствами и, будучи в их плену, оправдывать себя тем, что Елисея действительно оступилась и должна быть наказана, и что сама-то она только выполняет предписание и в этом нет ее вины. Она ясно понимала, что так не должно быть.

Комендант молчал. Хан Соджон, как будто не имея другого выбора, с трудом открыла глаза – его фигура по-прежнему молча возвышалась над ней. Он взглянул на нее сверху вниз.

– Привязать? – Его тон был словно у офисного работника, уточняющего распоряжение.

– Да. – Хан Соджон снова закрыла глаза.

Наказание Елисеи завершилось. Ремень развязали, и два охранника унесли ее в комнату в бессознательном состоянии.

* * *

Стоило Елисее выпить воды, как ее тут же стошнило. Несколько ночей подряд она не могла заснуть. С пустым взглядом смотрела на стену, а затем начинала биться об нее головой. Когда из соседней комнаты доносились возгласы возмущения, она останавливалась и начинала грызть ногти.

Хан Соджон не привязали к столбу. Вместо этого в качестве наказания за то, что она позволила себе выступить против порядков Академии, ее заперли в карцере. Там не было окон, и в него не проникал свет. Установили срок наказания – пять дней. Это не было личным решением коменданта, вымещавшего на ней свой гнев, – нет, он одинаково равнодушно относился ко всем ученикам. Таковы были правила Академии.

Карцер был местом, где оказалось негде пристроиться. Из-за отсутствия света было непонятно, какое сейчас время суток, – все застилала тьма. Там не было никаких звуков, кроме звука тишины – звука отсутствия звуков.

Соджон повалилась на холодный пол и кое-как улеглась. Ее тело изогнулось, словно поломанная игрушка. Тьма сжимала ее со всех сторон. Соджон прижала колени к животу, пытаясь сжаться в комок и стать как можно более незаметной. От осознания того, что сейчас это ее единственная реальность, резко кололо в груди. Хотелось есть. Она давно не чувствовала себя так одиноко.

День за днем ей казалось, что кожа отслаивается от тела. Разные тревоги, как лезвия ножей, подступали и кололи ее со всех сторон. Теперь она отстанет от остальных. Все другие ученики в это время учатся и движутся вперед. А она в темнице. Она ведь уже и штрафных баллов нахватала – может, в итоге выйдет из гонки… Тогда что – снова к прошлой жизни? Что делать, если она вылетит?.. Нет дороги в прошлую жизнь. В голове четко рисовалась картина, как она падает в пропасть.

Хан Соджон тихо вздохнула. В конце концов, другого пути не было. Она должна была отчаянно хвататься за единственную соломинку и изо всех сил стремиться вперед. Чтобы догнать остальных, она не могла позволить себе ни отчаяния, ни слез. Был только один путь, который она могла выбрать, – учиться до изнеможения, чтобы честным способом закончить учебу. Это было ее единственным утешением.

– Ты в порядке? – раздался из-за двери приглушенный голос.

– Тетушка?

Это была уборщица Ким Бокхи.

– Вот, держи…

Бокхи протянула через окошко в двери пакетик молока, кусочек хлеба с вареньем и несколько ягод клубники. Даже в темноте Соджон смогла уловить этот запах – запах тепла и заботы, которой окружала ее хозяйка в Мукхо. А теперь почувствовала его тут, в Академии!

После того, как Хан Соджон встретила Ким Бокхи, она иногда тайком заходила в комнату отдыха уборщиц – когда чувствовала усталость, одиночество, когда ей хотелось поговорить или поплакать. Бокхи с пониманием относилась к Соджон, которая брала тряпку и начинала уборку, следуя за ней, – и жалела ее. Все ученики с пренебрежением относились к уборщицам и работницам столовой, словно считали их людьми низшего сорта, – это читалось в их тоне. Единственная причина, по которой они заговаривали с Ким Бокхи, была в том, чтобы ткнуть ее носом в ошибку и указать на недочет. Уборщицы, в свою очередь, не смели заговорить с ними. Такова была задача Ким Бокхи – не интересоваться ничем в Академии и только молча выполнять свою работу. Она была всего лишь шестеренкой.

Хан Соджон следовала за Ким Бокхи, как за матерью. Иногда, когда на столах учеников появлялись дорогие и изысканные блюда, она тайком приносила эту еду уборщице. Тогда они закрывали дверь в комнате отдыха и вместе ели, разговаривали и смеялись.

Ким Бокхи это нравилось. Условием работы здесь было не иметь ни единого родственника. Ким Бокхи осталась в живых после страшной аварии, унесшей жизни ее дочери и мужа. Ту любовь, которую не смогла отдать своей дочери, она отдавала Хан Соджон.

– Тетушка… – Ничего больше Соджон не смогла произнести. Эти визиты и передаваемая еда были как ласковое прикосновение и единственное безвозмездное утешение. Из ее глаз хлынули слезы.

– Не плачь… Ты должна быть сильной. Ты ведь понимаешь?

Хан Соджон кивнула в своей непроглядной тьме. Слезы продолжали литься. Ким Бокхи с сочувствием вздохнула, покачав головой.

– Мне пора. Если нас поймают, ни тебе, ни мне это ничем хорошим не светит.

Она поднялась, собираясь уйти, но затем снова повернулась к двери камеры.

– У вас же бывают физические тренировки? Учи на них боевые искусства. Это поможет выжить.

Хан Соджон кивнула, как ребенок, который слушается мать.

* * *

Прошло пять дней во тьме.

Внезапно тяжелая дверь камеры с глухим стуком отворилась, и внутрь внезапно ворвался поток света. Отвыкшая от него Хан Соджон зажмурилась, а затем наконец открыла глаза.

На нее с пустым выражением лица смотрел комендант. Не сказав ни слова, он дал понять, что наказание завершено и Хан Соджон может вернуться в свою комнату. Волоча свое истощенное тело, она шагала по коридору. Он казался бесконечно длинным.

Чем она займется, вернувшись в свою комнату? Чтобы наверстать упущенное, ей нужно разузнать, что они прошли за это время. И Соджон направилась для начала к комнате Кан Юджин. Вскоре после поступления в Академию она твердо решила с кем-то подружиться. Это было необходимо, чтобы получить возможность легче добывать информацию и вместе противостоять разным испытаниям, уготовленным им. С этой прагматичной целью она и решила сблизиться с Кан Юджин, но постепенно их отношения стали действительно искренними и доверительными. Кан Юджин везде легко адаптировалась, была в целом жизнерадостной и любила вмешиваться в чужие дела. Однако по какой-то причине она никогда не говорила о своем прошлом.

Как заставить кого-то упасть на колени перед тобой? Ударить этого человека по коленям, чтобы те рефлекторно согнулись? Нет. В зависимости от обстоятельств способы могут быть разные, но в большинстве случаев ответ таков – надо самому первым опуститься на колени. Поэтому Соджон сразу и без утайки рассказала Юджин о своем прошлом. Они сидели на кровати в комнате Юджин и говорили всю ночь напролет.

– М-да, у тебя тоже все непросто… – сказала с сочувствием Юджин, выслушав ее печальную историю.

«Ну, я все рассказала, теперь твоя очередь», – намекала Соджон своим красноречивым взглядом. Юджин, посмотрев на нее, некоторое время лишь молча сидела, смотря в стену. Наконец она заговорила:

– Это секрет.

– Я поняла. – Хан Соджон кивнула.

– Поклянись, что никому не расскажешь.

– Клянусь.

Юджин открыла секрет: у нее есть дочь. Она оставила ее в приюте во внешнем мире. Кан Юджин пришла сюда, чтобы стать хозяйкой, ради своей дочери.

Дочь… Разве не все ученики, которые поступили сюда, либо сироты, либо, как Елисея, расправились с членами своей семьи? И причина этого ясна: чтобы не возникло никаких непредвиденных ситуаций. Вдруг кто-то подаст заявление о пропаже человека? Вдруг человек из прошлого все разрушит, когда ученик выпустится и встанет на путь новой жизни?

– Если со мной что-нибудь случится, позаботься о моей дочери, прошу, – сказала Кан Юджин, крепко сжимая руку Хан Соджон.

– О чем ты говоришь? Что значит «что-нибудь случится»? – начала было Хан Соджон, но резко замолчала, вспомнив исчезнувших учеников.

– Я здесь из-за своей дочери. Если моя судьба изменится, то и ее судьба изменится.

Когда она поступала сюда, тоже представляла, как успешно окончит обучение, станет хозяйкой в доме богачей и сможет тайно помогать своей дочери…

– Но что поделать, разве в жизни все происходит не так, как мы хотим? Если я останусь здесь, кто знает, когда и как я могу исчезнуть бесследно, – с горечью вздохнула Кан Юджин. – Я сбегу отсюда до того, как это произойдет. Но если со мной что-то случится… – Она замолчала, а затем расплакалась.

Дочь… Самое дорогое для Кан Юджин, но одновременно ее самая большая слабость. Она может оказаться фатальной. Здесь приходится рассматривать даже семью как препятствие, балласт. Никто не знает, когда и как ее дочь может стать угрозой для Академии. Вот почему Кан Юджин до сих пор молчала о ее существовании.

Недавно и правда приключился один такой случай – следователь, уполномоченный расследовать пропажу человека, приходил к самым стенам Академии. Та, кого он искал – двадцатичетырехлетняя Ким Хиён, – действительно находилась здесь.

Ее отец, бедный художник, умер от алкоголизма, когда она была маленькой. Мать, работавшая на кухне в ресторане, погибла под колесами машины, возвращаясь домой поздно ночью. После смерти матери Ким Хиён перестала выходить на связь. Она лишь оставила друзьям, родственникам и знакомым сообщение, что собирается уехать за границу. И все так и думали: конечно, должно быть, тяжело оставаться в Корее, потеряв здесь обоих родителей…

Но тетя Ким Хиён, которая до смерти ее матери практически с ней не общалась, так не думала. Девушка, у которой не было ни денег, ни уверенности в себе, ни умения справляться с жизненными трудностями, вряд ли могла бы решиться на такой шаг. «Она где-то здесь, в Корее, спряталась ото всех. Нужно ее найти», – решила тетя.

Однако за этой внешне благородной целью скрывалось нечто иное. После исчезновения Ким Хиён тетя узнала, что девушке полагалась баснословная сумма страховой выплаты – жизнь матери Хиён была застрахована. «Девочка-то недалекая, пусть лучше живет под моим присмотром, а уж деньгами этими я как следует распоряжусь» – так она думала. Но где же она прячется, почему даже носа не показывает? Тетя была в отчаянии. Ей казалось, что племянницу, возможно, похитили и удерживают взаперти. Она пошла в полицию, проливая горькие слезы.

– Похищение? Она ведь не ребенок, да и не дочь миллиардера. Она взрослый человек. Скорее всего, решила уехать в другую страну и начать жизнь с чистого листа, – недовольно пробурчал следователь Ма Чонсик – неохота ему было в это лезть.

Но тетя не собиралась сдаваться. Она схватила Ма Чонсика за воротник, трясла его и кричала:

– Бедная моя племянница, кровинушка моя, одна после смерти родителей, совсем одна… Что с ней теперь? Может, она где-то умерла в одиночестве, а может, ее держат в каком-то темном подвале, полном насекомых, связанной по рукам и ногам, и она дрожит от страха? Разве вы не человек, как вы можете быть таким равнодушным? Вы не думаете о том, что будет с моей племянницей! Как можно оставлять ее в таком положении? Смотрите на нас с высоты своих должностей, как на надоедливых букашек…

Она плакала так громко, что весь отдел стоял на ушах. Ма Чонсику хочешь не хочешь пришлось взяться за это дело – точнее, сделать вид, что он активно работает над ним. Просто надо было найти и показать ей записи об учете выезжавших за пределы страны граждан – и тогда она от него отстала бы. Но Ким Хиён, судя по записям, не выезжала из страны. Если так, она действительно осталась в Корее.

Телефон оставался выключен, не было никаких следов активации нового номера на ее имя, а также следов использования кредитной карты… Не было никаких признаков того, что Ким Хиён жива. Последний сигнал ее телефона был зафиксирован в районе роскошного курорта «Солаз» в Янпхене, провинция Кенгидо.

Ма Чонсик сразу интуитивно почувствовал: что-то здесь не так. Он одернул одежду и распрямил плечи. Чутье подсказывало ему, что не все так просто в этом деле. Было ли это действительно похищением – или она скрылась по своей воле? Ма Чонсик решил первым делом отправиться в «Солаз», место, где Ким Хиён последний раз выходила на связь. Однако у него не было никаких существенных улик или доказательств – он не мог получить ордер на обыск. Это означало, что ему придется вести расследование в свободное время – а времени у Чонсика не было, его ждала куча других нераскрытых дел.

Несмотря на это, Ма Чонсик помнил об этом деле и все-таки отправился к курорту «Солаз» некоторое время спустя – по правде говоря, много времени спустя. «Солаз резорт энд гольф» – было выгравировано на большом белом указателе золотыми буквами. Рядом возвышался боярышник с пышной кроной. Весной он, должно быть, покрывается белыми цветами, напоминая облако.

Сотрудник в униформе открыл тяжелую стеклянную дверь. Ма Чонсик вошел внутрь и направился прямо к стойке регистрации. К нему быстро подошел сотрудник Ким Гихон – именно это имя значилось у него на бейджике.

– Чем могу помочь? – спросил он, приветствуя вошедшего вежливой профессиональной улыбкой.

Ма Чонсик, подумав, что в таком элитном курорте сотрудники наверняка особенно услужливы, внутренне усмехнулся и предъявил свое удостоверение.

– Что привело вас сюда, господин следователь?

– В этом районе пропал человек, – ответил Ма Чонсик.

Ким Гихон провел его в зону отдыха чуть поодаль от стойки регистрации.

– Клиенты могут почувствовать себя некомфортно. Надеюсь, вы понимаете…

– Конечно. – Кивнув, Ма Чонсик достал фотографию Ким Хиён. – Вот эта женщина. Вы ее видели? Возможно, она останавливалась на вашем курорте.

Ким Гихон внимательно изучил фотографию.

– Для нас, работников курорта, особенно важно уметь запоминать лица гостей с первого взгляда – многие обижаются, если их не узнаешь… Так что если б я хотя бы раз ее видел, точно запомнил бы. Но это лицо мне незнакомо. На нашем курорте я ее не видел.

Ма Чонсик хотел было попросить показать фотографию другим сотрудникам, но не успел и рта открыть, как Ким Гихон встал со своего места и первым предложил:

– Могу я показать ее фото своим коллегам? И заодно проверю записи о проживании…

«Какой же здесь дружелюбный персонал. Действительно, дорогие курорты стоят своих денег». – Ма Чонсик с довольной улыбкой посмотрел вслед Ким Гихону, который отошел к стойке регистрации с фотографией и информацией о Ким Хиён.

Тем временем Ма Чонсик решил осмотреться в роскошном отеле. Он неспешно прогуливался, вдыхая свежий воздух, наслаждаясь видом просторного и элегантного вестибюля. Пол из мрамора блестел под ярким освещением, а колонны, величественно устремляющиеся ввысь, напоминали античный храм. Пройдя дальше, он оказался в холле. Спиральная лестница, тянувшаяся на второй этаж, переливалась под лучами света. За огромными панорамными окнами виднелось сверкающее золотыми бликами озеро. Впервые он оказался в подобном месте; и как знать, если б не это дело, может, ему и не довелось бы здесь побывать. Люди вокруг смеялись и оживленно разговаривали, наслаждаясь жизнью, словно здесь постоянно царил праздник.

Ма Чонсик тихо вздохнул. Для кого-то это место – место игр и веселья, наслаждения жизнью, но для других – недосягаемый рай, вход в который закрыт. Ким Хиён потеряла отца в детстве, а мать, работавшую кухаркой, сбила машина – виновника так и не поймали. Что могло привести Ким Хиён на этот элитный курорт? Деньги? Мужчина? Или и то и другое? И почему ее следы оборвались именно здесь?

– К сожалению, мы не нашли записей о том, что женщина под именем Ким Хиён останавливалась у нас. Также ее не узнаёт никто из сотрудников. Простите, что не смогли помочь, – с извиняющимся поклоном сообщил Ким Гихон.

– Тогда могу я посмотреть записи с камер наблюдения отеля? – спросил Ма Чонсик.

– Боюсь, это невозможно. Вы же понимаете, конфиденциальность клиентов для нас очень важна…

Ма Чонсик только кивнул, как будто ожидал такого ответа. Когда Ким Гихон собирался было добавить, что для доступа к записям понадобится ордер, Ма Чонсик опередил его:

– Тогда, может, я просто немного осмотрюсь? Сделаю вид, что я один из гостей.

– Да, пожалуйста! Только, прошу вас, постарайтесь не мешать остальным гостям. – И Ким Гихон направился обратно, к стойке.

Проводив его взглядом, Ма Чонсик тоже повернулся и начал осматривать территорию курорта. Ничего примечательного он не заметил. Пройдя через длинные роскошные коридоры, оказался в саду. Медленно шагая вдоль садовой аллеи, вскоре увидел огромное поле для гольфа. На ходу подумал, не зайти ли в гольф-клуб и не попросить ли помощи у местных сотрудников, но оставил эту идею и решил просто осмотреться. Все равно они, скорее всего, ответят, что ничего не знают.

Сколько здесь лунок? Ма Чонсик, совершенно не разбирающийся в гольфе, стоял посреди огромного поля с растерянным выражением лица, оглядываясь по сторонам. Территория была огромной – искать здесь человека было все равно что искать иголку в стоге сена. Он испытал беспомощность и смятение. Но было что-то еще – ощущение того, что что-то тут нечисто.

Нахмурившись, следователь продолжил свой путь, пересекая поле и внимательно осматриваясь вокруг. В конце концов он уткнулся в шеренгу густых кипарисов, плотно окружавших высокую стену.

– Даже стены тут какие роскошные, – пробормотал он.

Ма Чонсик даже не подозревал, что прямо под землей, под его ногами, скрывается огромное пространство. Он и не догадывался, что за этой роскошной кипарисовой шеренгой, опоясывающей стены гольф-клуба, спрятана дверь в тайный мир. Ма Чонсик стоял на поле – на крыше Академии, задумчиво глядя в небо.

* * *

Тело, словно окаменевшее за время, проведенное в карцере, болело так, что не было не единого участка, не отдающего ноющей болью. Хан Соджон, истощенная и ослабевшая, вернулась в свою комнату, но почти сразу же вышла, чтобы разыскать Кан Юджин. По пути ей вспомнилась дочь Юджин, и из ее груди невольно вырвался вздох.

– Ты хоть немного раскаиваешься в своем поступке?

Погруженная в мысли, Хан Соджон подняла голову – в середине коридора стояли несколько учеников, преграждая ей дорогу.

– В чем дело? – сухо спросила Хан Соджон. Она уже догадалась, почему они столпились вокруг нее.

– Смотрите-ка, еще спрашивает, в чем дело… Сама простота! – раздались смешки. Впереди остальных стояла Сон Боми, явно сыгравшая роль зачинщицы.

Стоило ей кивнуть, как двое учеников вышли вперед, зажали рот Хан Соджон, заломили ей руки за спину и потащили в здание, расположенное далеко от учебных корпусов, – никто, кроме самих учеников, туда обычно не заглядывал. Там ее грубо повалили на пол. Помимо девушек из ее класса, в группе были и другие. Елисеи и О Юнджу среди них не было.

– Эти две вечно вместе ошивались, а теперь, гляди-ка, одна решила выделиться, прикинулась святой и пошла отсиживаться в карцере, а вторая куда-то делась – сбежала, что ли? А я-то как раз собиралась показать ей свой самурайский меч, – насмешливо сказала Сон Боми. – Думаешь, хорошо быть такой правильной? Ты что, считаешь нас какими-то низшими существами, потому что мы плюнули в Елисею? Самодовольная дрянь… Такие, как ты, заслуживают, чтобы их проучили. Может, хоть тогда разуешь глаза и поймешь, что к чему.

И началось. Глухие удары кулаков раздавались один за другим.

– А-а-а-а-а-а… – вырвался болезненный стон из горла Хан Соджон.

Ученики по очереди били ее. Кто-то наносил всего один удар и на этом заканчивал, а кто-то бил до тех пор, пока не выплескивал весь свой гнев. Это походило на какой-то ритуал. Но фактически являлось самосудом.

Судя по всему, за то время, что она сидела в карцере, среди учеников установились новые порядки. Появились иерархии, а следовательно, и козлы отпущения, одиночки, над которыми можно было издеваться всем коллективом. Ну да, в условиях, когда они все вместе в течение долгого времени находились в замкнутом пространстве, подобное рано или поздно должно было произойти.

Ведь самосуд – самое подходящее средство для восстановления нарушенного порядка в коллективе. Если вовремя не вырвать сорняк, пробивающийся среди благородных растений, то вскоре он загубит все поле. Такое поле быстро превращается в бесплодную землю. Поэтому сорняк нужно уничтожить, не дать ему разрастись. Они верили, что этим самосудом смогут восстановить равновесие.

Что можно было сделать? Бьют – остается только терпеть. Выхода не было.

– Дрянь! Притворяется святой, будто одна такая добрая и хорошая…

– Ее нужно проучить, чтобы до нее дошло!

Удары кулаков и пинки не прекращались. Глухие звуки насилия раздавались в коридорах Академии. Хан Соджон стиснула зубы, принимая на себя эти удары под потоками брани.

Каждый удар вызывал вскрик боли. Лучше она просто закроет глаза и будет думать о чем-то другом… Интересно, как сейчас живет внешний мир?

Люди за пределами этого места продолжают жить обычной жизнью. Просыпаются утром, спешат на работу, толкаются в переполненном метро, стоят в длинной очереди, чтобы наскоро пообедать, а потом выполняют однообразную и скучную работу. После этого возвращаются домой, таща усталое тело, словно пук мокрой ваты, кое-как ужинают, а потом, забывшись перед включенным телевизором, засыпают. Проснутся – и снова то же самое: день сурка…

Кто-то скажет, что в этом нет ничего особенного. Что лучше уж не жить совсем, чем жить вот так… О нет, вы поживите как в Академии – и поймете, что обыденная жизнь – настоящий дар. Хотя, скорее всего, человек всю жизнь будет отрицать ценность такой жизни. Но однажды, просто шагая по улице, он поймет: «У меня простая счастливая жизнь».

Хан Соджон осознавала, что ей это не светит. И чувствовала, что устала жить так, как живет.

– А-а-а, хочу разуться и лечь на кровать… – пробормотала она под градом ударов. На ее лице уже стали проявляться гематомы, особенно на скулах, висках и веках. Они расползались по всему лицу, а лопнувшие сосуды расходились красными колючими ветками. Ребра болели так сильно, будто ее били молотком.

Таково восприятие насилия. Сначала люди отворачиваются, видя, как кого-то бьют, – это слишком жестокое зрелище. Но со временем все меняется. Чувства притупляются. И тогда человек может спокойно, без малейшего колебания наблюдать за насилием над другими. А затем, уже начав применять насилие сам, он начинает ощущать в этом своеобразное удовольствие. Постепенно это становится чем-то обыденным. Даже если насилие обрушивается на него самого.

Хан Соджон восприняла избиение просто как избиение. В этот момент она решила отложить грустные мысли о том, что теперь она превратится в козла отпущения, изгоя, что никто ей не поможет, что ее будут постоянно преследовать, унижать и подавлять.

Когда человека преследуют или избивают, внутри него словно щелкает какой-то переключатель. Чтобы легче перенести боль, происходит разделение тела и разума – именно поэтому человек способен эмоционально отключаться, когда над ним происходит физическое насилие. Это способ защитить себя от унижения, стыда, самобичевания и отчаяния…

Но погодите-ка! Боми сказала: «вторая, кажется, сбежала» – что это значит?

Хан Соджон подняла взгляд на учеников. Но Кан Юджин среди них не было.

– Кан Юджин… Где она?

– Что? Только теперь заметила, что твоей подружки нет, когда глаза опухли? – Вокруг засмеялись. – Она сбежала.

– Чт… т… скзл… – Опухшие мышцы лица мешали нормально говорить.

– Кан Юджин, эта девка, сбежала. И не просто сбежала – прихватила все, что могла… Ловко.

Они говорили о том, как она выглядела перед побегом – платье «Шанель», колье с бриллиантами от «Булгари», туфли «Гуччи» и, в довершение всего, сумка «Эрме». В Академии было полно роскошных брендовых вещей; все они использовались для занятий по красоте и моде. С самого начала стало понятно, почему они считались необходимой частью образовательного процесса.

Если раньше для того, чтобы стать хозяйкой дома какой-нибудь богатой семьи, достаточно было просто иметь смазливую мордашку, то теперь все изменилось. Теперь важнее было иметь определенные навыки. Чтобы играть значимую роль внутри группы, нужно самой из себя что-то представлять. Уроки красоты и моды не ограничивались обучением уходу за внешностью. Это были тренировки, направленные на развитие умений проявить свое очарование и шарм, чтобы произвести сильное впечатление на цель.

Сценарий, где выпускник Академии становится спутником владельца крупной компании, означает для этого самого ученика резкий подъем – как говорится, из грязи в князи. Это последняя ступень иерархической лестницы, и, чтобы достичь ее, выпускник Академии должен быть безупречен во всем, чтобы никто не заподозрил в нем и толики фальши. А если к отличным навыкам прибавится еще и очарование – кто сможет устоять перед таким?

У занятий по красоте и моде было две цели. Первая – увидеть в себе и максимально раскрыть свою привлекательность. Вторая – попасть точно в предпочтения своей цели. В процессе обучения ученики узнавали о самых разных стилях – от делового до вечериночного. Их раз за разом натаскивали таким образом, чтобы повадки людей из высшего общества стали частью их натуры, чтобы элегантность и грациозность скользили в каждом их движении, и при этом они вели себя естественно и непринужденно.

Все это сопровождалось еще и танцевальными тренировками. Подобрав вечерние наряды, которые могли бы подчеркнуть их индивидуальный стиль, ученики выходили на площадь перед главным входом Академии – на то самое место, где бил фонтан и возвышался позорный столб. Там они отрабатывали па различных танцев – от вальса до клубных.

Эти занятия вызывали у учеников настоящий восторг. Впервые в жизни они получили возможность примерить одежду такой стоимости и закружиться в ней в танце. Это было чуть ли не единственное занятие, где на их лицах сами собой расцветали улыбки.

– Разве это не круто? – воскликнула воодушевленная Кан Юджин, прижимая к груди сумочку «Шанель». – Я никогда в жизни не видела чего-то настолько роскошного! – После этого она притянула Хан Соджон к себе и прошептала ей на ухо: – Я собираюсь прихватить все это и сбежать. Только одна сумка «Эрме» вон сколько стоит… Если я заберу хотя бы три-четыре таких, смогу снять на вырученные за них деньги квартиру и жить там с дочерью.

…Эти слова, которые Кан Юджин произнесла тогда, внезапно всплыли в памяти. Вот как… Она действительно задумала это тогда. И воплотила свой план в жизнь! Но как ей это удалось? Предположим, она как-то обошла систему безопасности в классе моды, полном дорогих брендов. Но как ей удалось пройти через главные ворота? Разве есть способ выбраться так, чтобы охрана не заметила? Ведь у ворот круглосуточно дежурят двое крепких мужчин!

– С ней всё в порядке? Она выбралась? – взволнованно спросила Хан Соджон, схватив Боми за подол.

– Откуда мне знать? Жива она или мертва, мне все равно, – буркнула та в ответ.

Да, теперь-то никто об этом не узнает…

– Из-за нее пострадали все мы. Вместо обычных занятий целый день только и делали, что слушали лекции о здешней системе охраны – скука страшная… Ну да ладно, одной конкуренткой меньше, и на том спасибо, – добавила Боми с усмешкой.

– Кто-нибудь, пожалуйста, скажите мне, что она в порядке. Просто скажите, что она жива, – прошептала Хан Соджон и заплакала.

Там, за этими стенами, Юджин ждет маленькая дочь… Возможно, каждую ночь она плачет в одиночестве и винит маму за то, что та все не приходит за ней… И выглядывает в узкое окошко детского дома – не пришла ли мама? Но только бледная луна висит в небе, освещая черные ветви деревьев, будто пронзающие ее маленькое сердце… Ее мама должна поскорей поспешить к ней – дочери очень она нужна… Внезапно Хан Соджон, всю жизнь прожившая без матери и даже не знавшая, каково это – скучать по ней, заплакала, ощутив острое чувство одиночества брошенной девочки.

– Почему ты плачешь? Что, из-за твоей подружки? Аж смотреть противно…

Дружба в Академии? В этом месте, где каждый смотрит друг на друга с подозрением, где нужно соперничать, давить других, чтобы подняться выше? Сама мысль об этом казалась абсурдной. Такое поведение Хан Соджон только распалило нападавших на нее. Возможно, где-то в глубине души они чувствовали свое поражение, чувствовали, что им не удалось ее сломить. Ее слезы лишь усилили их желание причинить ей еще большую боль.

– Ты мне не нравишься сразу по нескольким причинам, так что будем бить и дальше.

Удары кулаков, пинки, оскорбления, плевки – ей был уготован полный набор. Действиями обидчиков руководили их собственное унижение и отчаяние. Они словно пытались выплеснуть накопившееся презрение к самим себе в издевательствах над ней.

Хан Соджон лишь молча сжалась на полу, принимая удары. Тонкая линия позвоночника на ее спине становилась мишенью для их ног, а по лицу, хоть она и пыталась закрыть его руками, все равно проходились кулаками. Капли крови разбрызгивались вокруг, усиливая злость и отвращение.

– А-а-а! Что это?! – вдруг закричал кто-то из учениц, стоявших чуть поодаль. Кто-то пробирался в центр, туда, где лежала Соджон, окруженная учениками, расталкивая их на своем пути. Незнакомый им мужчина. Его напор был настолько смелым, что ошеломленные ученики даже не пытались его остановить. Он отогнал всех, кто окружал Хан Соджон, словно назойливых мух.

Кто же он такой? Очевидно, не работник Академии. Но он держался уверенно, словно знал все секреты этого места. Он не проронил ни слова, а выражение его лица было бесстрастно, и что-то в его взгляде внушало непонятное чувство опасности. Ученики смотрели на него со смесью удивления и любопытства.

Он был похож на вожака стаи волков. Того, кто остается и сражается до последнего, когда даже его соратники сбежали с поля боя. Отвага, безрассудство и холодная решимость, игнорирующие здравый смысл, – вот что ощущалось при взгляде на этого мужчину.

Его взгляд был прикован только к Хан Соджон, будто они были лишь вдвоем в этом месте, а всех остальных и вовсе не существовало. Он молча смотрел на нее сверху вниз. Хан Соджон, на которой не осталось живого места, с опухшим лицом, едва могла открыть глаза. Она опустила голову и только тяжело дышала.

Ошеломленные ученики переводили взгляды с мужчины на Хан Соджон. И тут он вдруг аккуратно приобнял ее и поднял на руки. Раздались удивленные возгласы. Мужчина все так же молча прошел сквозь группу с Соджон на руках – пораженные, ученики сами расступались перед ним.

* * *

Мужчина подошел к комнате Соджон, уверенно открыл дверь и положил девушку на кровать. Она повалилась набок, но, собрав последние силы, кое-как смогла сесть. Напрягшись, приподняла опухшие веки и посмотрела на человека, который спас ее и принес сюда.

«Ну и ну, какие люди…»

Она чуть не выругалась от негодования и, не раздумывая ни секунды, со всей силы отвесила мужчине звонкую пощечину.

Мужчиной был не кто иной, как Ли Джинук. Единственный человек, который то и дело всплывал в ее памяти с тех пор, как она оказалась в Академии… Соджон чувствовала себя преданной им и винила во всех своих бедах, когда жизнь становилась слишком тяжелой, а школьные будни невыносимыми, когда бессонные ночи сопровождались стонами боли. Оттого, что она была заперта в этом месте, мир стал казаться ей еще темнее. Каждый раз, когда Соджон чувствовала себя стоящей на краю обрыва, глядя в туманную бездну, боль и ненависть к нему проникали все глубже, словно разъедающая ее тело болезнь.

Ли Джинук никак не отреагировал на пощечину. Тогда она принялась молотить его кулаками. Но он продолжал молчать. Молчала при этом и Соджон – слова просто застряли у нее в горле. Ей было что сказать, но она не знала, с чего начать и как выстроить свои мысли. Вместо этого из глаз ее полились слезы. Что это было за чувство – она и сама не знала. Ненависть, предательство, разочарование… и вместе с тем тоска, радость от встречи, обида. Все смешалось в душе в этот момент.

Иногда человеческие эмоции формируются не постепенно, слой за слоем, а беспорядочно спутываются в клубок, да так и вырываются из нас в смутной форме. Конечно, совсем иначе обстоит дело с чувствами, переживаемыми при расставании: они не рождаются в нас внезапно, словно молния, а формируются постепенно, будто мы листаем книгу, переворачивая страницу за страницей, предчувствуя близкий конец. Если человек когда-либо пережил расставание, он точно знает это чувство. Нет, предчувствие. Предчувствие скорой разлуки. Однако внезапная встреча – совсем другое: тут чувства не подчиняются законам логики, они скорее проявляются на уровне инстинктов.

И Хан Соджон действовала инстинктивно – в слезы и удары она вкладывала все то, что накопилось у нее на душе за это время. Она и сама до этого не осознавала, насколько нужно найти выход своим переживаниям. Насколько поселившиеся под сердцем боль и обида пожрали ее изнутри, не находя себе выхода. Она пережила много страданий: бедность, смерть отца, бегство из дома, подделку документов, работу в компании, встречу с Ким Хёнсу, обвинения в растрате и убийстве, снова бегство и тяготы здесь, в Академии… Хан Соджон, колотя Ли Джинука и плача, снова и снова смотрела на него – и снова колотила – и снова захлебывалась слезами. Ли Джинук покорно принимал ее удары, не говоря ни слова.

– Как ты мог так поступить со мной?

Только когда у нее не осталось сил его бить, Хан Соджон наконец заговорила. Казалось, что она использовала все силы своего тела. Ее голос был хриплым и прерывистым от слез, слова вылетали будто из глубины тела, выдавливаемые чем-то изнутри, она будто давилась ими и задыхалась. Он не отвечал и лишь все так же внимательно смотрел на нее.

– Как ты… говорил, что скоро вернешься…

Руки Хан Соджон бессильно упали. Силы покинули ее – и злость вместе с ними. Ей будто стало легче, после того как она выплакалась, – гложущая ее боль под сердцем, казалось, утихла.

– Ну, говори же! Где ты был и почему пришел только сейчас? Ты вообще знал, что это за место? Почему не сказал? Почему ты так со мной?

Хан Соджон без передышки засыпала его вопросами. Ли Джинук лишь молча слушал ее. В какой-то момент на его лице появилась слабая улыбка. Он понял, что она немного успокоилась.

– Ты, видно, уже забыла… – Джинук не закончил фразу.

– Что?! – ответила Соджон с вызовом.

– Я вообще-то старше тебя, а ты со мной так обращаешься? – И Джинук беззвучно рассмеялся.

– Что это еще значит? Что ты несешь, разве сейчас время для этого? Мне тебя еще поколотить, а? – выпалила Хан Соджон. И тогда он рассмеялся уже от души.

Прошлой ночью, в темном карцере, Хан Соджон приснился сон. В этом сне у нее почему-то не было одной брови. Другая была темной и четкой, но по какой-то причине одна из бровей исчезла. Хан Соджон в панике посмотрела на себя в зеркало. Ну нет, так нельзя, с таким лицом и на улицу выйти стыдно… Другими словами, отсутствие одной брови отравляло все ее существование. Вдруг ей в голову пришла мысль, что она никогда не сможет жить нормально. Ей стало грустно во сне – и слезы покатились по щекам спящей Хан Соджон. Это было невыносимо больно – быть одной. Она была безумно одинока.

Когда она теперь смотрела на стоящего перед ней Ли Джинука, почему-то вдруг ей вспомнился тот сон. Нет, скорее не сам сон, а чувства, которые она переживала из-за этого сна; они снова наполнили ее.

Ли Джинук налил воды в чашку и протянул ей. Хан Соджон выпила всю воду залпом и медленно выдохнула. Как вообще он оказался здесь? Только теперь этот вопрос пришел ей в голову.

Она снова посмотрела на него. Это и правда был он. Как и в их первую встречу, он начал их разговор с шутки. Но в этот раз все ощущалось совершенно по-другому. Хотя это был точно Ли Джинук, Соджон ощущала, что это не совсем он.

Когда они жили в маленьком городке – когда для нее Джинук являлся сыном продавца лотерейных билетов, – он был просто мальчишкой-ботаном. Сейчас все иначе. Он был похож на человека без цели в жизни, с пустым потерянным взглядом, лишенным каких-либо эмоций. Раньше он болтал бы без умолку, но сейчас произнес всего пару фраз за все время. Она наконец пришла в себя.

Когда они встретились на берегу моря у Коджедо, это была их первая встреча за долгие годы. Каким он был тогда? Как вел себя тогда? Соджон не помнила. Понятное дело – ведь когда у нее на глазах умирал Ким Хёнсу, у нее не было времени на вопросы и наблюдения. Это было не то место и время, чтобы обсудить, как каждый из них жил все эти годы. Они встретились на мгновение и расстались, а теперь вот он снова появился перед ней… Хан Соджон не знала, как Джинук прожил свою жизнь, какое отношение имел к Академии и почему внезапно появился здесь.

– Ну же, в чем дело? – Хан Соджон окончательно успокоилась. Ее голос был ровным и спокойным – к ней пришло осознание того, что все изменилось и они уже не те, кем были раньше.

– Да чего ты такая серьезная? – Ли Джинук ушел от ответа на вопрос.

Хан Соджон молча ждала. Инстинктивно она понимала, что нельзя торопить события. И тут осознала, что он не ответит, сколько бы она ни ждала.

Это был Ли Джинук, но она все время как будто сомневалась, действительно ли это он. Почему от него будто исходит смутная тревога и ощущение опасности? Соджон внимательно посмотрела на него. Напряжение повисло в воздухе. Казалось, пришел решающий момент расставить все точки над «i» и решить для себя, враг он ей или союзник. Может быть, это действительно не Джинук – не тот Джинук, которого она знала… И Ли Джинук понял ее сомнения. Он осторожно отступил на шаг.

– Если не ответишь, больше мне от тебя ничего не нужно.

Если подумать, обвинять его в том, что он привел ее в Академию, было бы несправедливо. В конце концов, именно благодаря ему она избежала серьезной опасности.

– На самом деле, не такие уж у нас и хорошие отношения. Думаю, не стоит нам больше видеться.

Улыбка исчезла с лица Ли Джинука. Вместе с ней с его лица исчезло вообще какое-либо выражение, словно это была маска. И тогда Соджон окончательно убедилась – это не тот Ли Джинук, которого она знала.

– Уходи. Мне нужно кое-что выяснить. Моя подруга пропала.

Хан Соджон с трудом встала. Из ее голоса исчезла теплота. Избитое тело болело.

– Нет! – Джинук схватил ее за руку. Когда она попыталась вырваться, он только усилил хватку. – Все равно ты ее уже никогда не найдешь.

– Что ты имеешь в виду?..

Он знал о Кан Юджин. Знал, что она пропала. Но почему сказал, что она ее не найдет?..

– Ты хочешь сказать, что мне это не по силам? Или… неужели… она погибла?

Хан Соджон пристально посмотрела на Ли Джинука. Его лицо было по-прежнему бесстрастным.

– Если вмешаешься, пострадаешь. Сиди тихо и не высовывайся. С тем, что сегодня произошло, я сам разберусь.

Разберется? Как? Что это вообще могло значить? Неужели…

– Ты… ты убил ее?

Снова молчание.

– Отпусти меня! – прорычала Соджон. – Отпусти. Я сама разберусь, а пострадаю или нет, тебя не касается.

Ли Джинук вздохнул и, снова силой посадив пытавшуюся вырваться Соджон на кровать, заглянув ей в глаза.

– Если тебе так интересно, есть способ разузнать.

– Какой? Говори быстрее.

Ли Джинук, словно боясь, что их кто-то подслушает, прошептал ей что-то на ухо, После его слов Соджон погрузилась в раздумья.

* * *

– Эй, Ступенька, кто этот парень? – шепотом спросила О Юнджу.

Это было на следующий день – они сидели на занятии по истории. Свет в классе был выключен, а преподаватель Чо Инсок возился с проектором. Соджон не ответила.

– Бывший парень? Ты что, пришла сюда благодаря его связям? – с удивлением спросила О Юнджу и засмеялась. Хан Соджон снова никак не отреагировала. Что бы она ни сказала, разве это имеет значение? – Или нынешний парень? И как, он поможет тебе с выпуском?

Окружающие прислушались к их диалогу – точнее, монологу Юнджу. Кто-то хихикал, кто-то смотрел с укоризной, кто-то выплевывал оскорбления, а кто-то морщился от боли, потирая синяки, заработанные от Джинука.

– Этот парень так здорово расшвырял всех одной левой! Мне не хотелось смотреть, как тебя избивают, но когда я услышала о появлении твоего парня, сразу прискакала на место событий. Что-то в нем есть… Это видно по его лицу. Мужчина, который может внезапно появиться в Академии по своему желанию, и весь такой… таинственный… – возбужденно и без остановки тараторила О Юнджу. – Наверное, вся его жизнь – один большой секрет. Обычно люди, затевая схватку, делают это с расчетом – а он будто залетел сюда без всякого плана: пусть, мол, или все остальные погибнут, или я – мне все равно. Вроде того… Опасный парень – ух, аж дрожь берет! Но классный!

Хан Соджон все это время молчала. О Юнджу могла говорить что угодно – ей было все равно. Она думала лишь о том, как бы ей проникнуть в кабинет ректора.

Ли Джинук так и не рассказал ей, что случилось с Кан Юджин. Он снова ушел – так же, как и пришел – неожиданно и непонятно куда. Но до этого подсказал один способ. Если Хан Соджон хочет узнать что-то о дочери Кан Юджин, ей нужно пробраться в кабинет ректора – там, в тайной комнате, о которой мало кто знает, может храниться нужная ей информация.

О Юнджу все еще была под впечатлением:

– Он как Тони Люн, тот гонконгский актер, – такой весь классный снаружи, но холодный внутри. Крутой плохой парень! Один против всего мира! Ну, короче… человек без цели. Ему все равно, что происходит вокруг, – да пусть весь мир разрушится! Неуловимый и словно не из этого мира… Что он вообще делает в этом месте? Ты знаешь? Конечно, знаешь, ведь это твой парень… Скажи! И, кстати, вот так пользоваться своими связями – разве это не против правил, а?

– Тишина в классе! – Чо Инсок разобрался с проектором и включил его. – Урок уже начался, а вы все болтаете… Не хотите слушать – уходите!

О Юнджу поджала губы и замолчала.

На экране перед ними появился большой портрет – портрет «цели» их класса. Да, такими были занятия по истории в Академии – тут разглядывали не портреты исторических личностей, а портрет «цели». И сама история, конечно же, была историей «цели». Словно изучая досье на преступника, начинали с имени и возраста, а затем переходили к биографии. Фото, интервью, социальные сети и личная жизнь, скрытые привычки и слабости. Чем занимается, с какими проблемами сталкивается в последнее время. Чтобы атаковать «цель», нужно сначала ее понять. Знай все о враге, и ты победишь.

– Уже догадались, наверное, – это ваша «цель». Кто хочет кратко изложить все, что нам известно о нем?

Официально это было первое занятие, где им рассказывали о «цели», но многие ученицы уже что-то о нем знали. Не так уж сложно было выяснить, кто именно из глав больших корпораций является хозяином колли по кличке Лэсси. Сон Боми тут же вызвалась отвечать:

– Имя – Кан Чжунсок. Возраст – сорок с лишним, ближе к пятидесяти. Владелец строительной компании, входящей в топ-десять отрасли. Он ловко воспользовался строительством городов – спутников мегаполисов в Корее, инвестируя в строительные проекты, и за двадцать лет создал свою империю. Родился у бедной одинокой матери, которая работала в ресторане. В подростковом возрасте остался сиротой. Когда он учился в средней школе, Министерство иностранных дел проводило программу для одаренных студентов, и по всей стране было отобрано только два человека, которым полностью покрывали расходы на обучение в старшей школе и университете. Он как раз стал одним из этих студентов и поехал учиться в США, где окончил архитектурный факультет Колумбийского университета, а затем основал строительную компанию в Корее, добившуюся огромного успеха.

Чо Инсок усмехнулся:

– Хорошо все разведала, я смотрю…

Похвала или насмешка? Сон Боми с недоверием посмотрела на него.

Хан Соджон была поглощена другими мыслями. В какое время лучше незаметно проникнуть в кабинет ректорши? Она не слышала слов Чо Инсока. Главное – не попасться на глаза остальным ученикам. Значит, лучше всего это сделать прямо посреди занятия. Но притом и в кабинете не должно никого быть… В таком случае, лучшее время – когда ректор и ученики собираются вместе. Например, какое-нибудь мероприятие – на нем будет присутствовать не только ректорша, но и весь педагогический состав. Мероприятия… ближайшее – празднование дня основания Академии, 127-летия. Да, нужно метить на это время.

– Это информация, которую легко раздобыть в открытых источниках, – продолжал Чо Инсок. – Молодец… Но это не самое главное. Наша задача – не просто все знать о «цели». Мы должны не только изучить «цель», но и переиграть ее. Как этого достичь?

Никто не смог ответить на этот вопрос. Чо Инсок продолжил:

– Нужно знать даже те секреты, которые никто не знает. Только так можно проникнуть в уязвимые места цели и атаковать ее.

Преподаватель замолчал и окинул взглядом учеников. Он хотел заставить их сосредоточиться на его следующих словах.

– В тех фактах, что все и так знают, кроются некоторые утаенные от всех детали. Та самая программа для одаренных детей… Кандидаты на получение стипендии должны были быть сиротами. Мать Кан Чжунсока умерла как раз тогда.

На экране появилось старое фото. На нем был Кан Чжунсок – вероятно, когда он был в средней школе, вместе с матерью. Его веки опухли, словно он долго плакал, а на лице его матери виднелась печальная улыбка.

– Это последнее фото, на котором они вместе.

Среди учеников возникло небольшое волнение. Не может быть… Неужели это правда? Они оглядывались друг на друга и качали головами.

– Что, думаете, Кан Чжунсок своими руками убил свою мать? – с насмешкой сказал Чо Инсок. – Ну и ученики нынче пошли!.. Нет, она сама. Поставила на кон все ради своего собственного сына. Как? Она инсценировала собственную смерть и отправила сына в приют. С этого момента Кан Чжунсок остался один, и понятие дома, которого он лишился, приобрело для него огромный смысл.

Мать… Что тут сказать – такова материнская любовь. Мать – это существо, готовое на все ради своего ребенка.

Хан Соджон думала о Кан Юджин. Вероятно, ее исчезновение тоже было связано с ее дочерью. Дочь Юджин, пятилетняя Сохён… Кан Юджин рассказывала Соджон, при каких обстоятельствах она родила Сохён.

На пятый день после родов все ее тело сгибалось от невыносимой боли, особенно внизу живота, из которого то и дело выходили сгустки крови. Взяв себя в руки, она с трудом вставала и прикладывала младенца к груди. Пока ребенок сосал грудь, снова начали выходить сгустки крови.

В один день у Сохён случился понос – несмотря на то, что она прошла обследование и лечение в больнице, он не прекращался и в последующие дни. На теле выступили крупные красные пятна. Стоило только поднять это хрупкое маленькое сморщенное тельце, как из него вытекала желтая водянистая масса.

Юджин знала, что груднички иногда умирают из-за того, что для взрослого тела было бы пустяком. Напуганная и не знающая что ей делать, она лишь крепче прижимала ребенка к груди и плакала. Плача, смотрела на небо через маленькое окошко. Бледная белая луна постепенно поднималась, становясь все больше и желтее, а серый мрак, сгоняющий уходящее солнце, будто сдавливал все вокруг, нависая удушающей тьмой.

Перелопатив всевозможную информацию, Кан Юджин купила чай, который, как говорили, помогает при поносе у младенцев. Она сменила грязный подгузник, протерла раздраженную кожу на ягодицах и поставила воду кипятиться. Пока та закипала, она снова поменяла подгузник – понос все вытекал из ребенка. Остудив слегка настоянный чай, начала поить им малышку. Поочередно давала грудное молоко и чай всю ночь.

Только задремав, Юджин проснулась и тут же проверила ребенка, который спал у нее на руках. Младенец наконец-то заснул и тихо сопел. Диарея прекратилась. Однако красные пятна всё еще не прошли.

– После этого лучше не становилось – не было ни момента, когда я могла бы расслабиться. Стоило ее лобику стать чуть на градус теплее обычного, я всю ночь не могла спать, поднимись температура еще немного, и я стремглав неслась в больницу. Я уже потеряла счет своим утренним походам в отделение неотложной помощи. Я много плакала: смогу ли одна поставить ребенка на ноги?..

Рассказывая о Сохён, Юджин несколько раз всплакнула. Дочурка понемногу росла под неусыпным взором матери. На фотографии она выглядела такой маленькой и хрупкой – глаза на мокром месте, а нос и маленькие губки покраснели, – казалась нежным и ранимым ребенком, которому сложно будет справиться с жизненными трудностями.

Где же сейчас Кан Юджин? Всё ли в порядке с Сохён? Хан Соджон с тяжестью на душе вспомнила, как Юджин попросила ее позаботиться о девочке, случись с ней что-то.

– Когда Кан Чжунсок вернулся из США после учебы, он не предпринял ни единой попытки разыскать свою мать. Почему же? – спросил Чо Инсок.

Как можно было, добившись успеха благодаря матери, инсценировавшей свою смерть и вынужденной всю оставшуюся жизнь быть в положении «мертвой души», отвернуться от нее? Как можно быть таким бессердечным? Ученицы в негодовании перешептывались.

– Таково было желание самой матери. Она не хотела становиться слабым местом для своего сына – встречи с ней могли бы разоблачить его. Если б стало известно, что мать, объявленная умершей, на самом деле жива, жизнь Кан Чжунсока, а с ней и репутация его фирмы, была бы разрушена. Вот что значит материнская любовь…

Именно она объединяла в их поступках мать Кан Чжунсока, которая «похоронила» себя ради сына, и Кан Юджин, решившуюся на дерзкий побег ради своей дочери Сохён. Хан Соджон решила, что во что бы то ни стало найдет Сохён. Но почему она вдруг думает об этом? Значит, уже решила для себя, что Юджин нет в живых? Надежды на то, что она жива, были достаточно призрачными. «А если так, то мне придется взять на себя заботу о Сохён. Нужно будет не только найти ее, но, возможно, заботиться о ребенке всю оставшуюся жизнь». Все-таки дала обещание…

Перед глазами встал образ Сохён, вот-вот готовой заплакать. «Смогу ли я стать для нее мамой?» Хан Соджон, которая сама никогда не имела матери, знала, каково это – расти без нее. «В конце концов, я и сама одна. Абсолютно одна, без опоры и поддержки, сирота в этом огромном мире… Даже если выйду отсюда, я останусь одна навсегда. Возможно ли, что мы с Сохён станем друг для друга спасением?» Соджон горько усмехнулась. «Размечталась… Как будто забыла, что, выйдя отсюда, попаду прямо в тюрьму».

Нужно все изменить. Перевернуть всю ситуацию в свою пользу. Хан Соджон знала: единственное, что ей нужно для этого, – насилие. Если допустить, что она сможет окончить Академию, изменить свою личность и попасть в дом крупного бизнесмена, став там хозяйкой, что будет? А то, что все проблемы будут решены. Если только она сможет занять первое место – при этом нещадно топча всех, кто встанет у нее на пути. Тогда она и Сохён смогут выжить. Это единственный путь к спасению.

Чо Инсок продолжил:

– Он всю жизнь мучился чувством вины за то, что мать «умерла» из-за него. Работал до изнеможения, считая, что обязан оправдать шанс, полученный «ценой ее жизни». Поэтому совсем не уделял внимания своей жене – и в итоге три года назад они развелись. Его две дочери остались с матерью. Вся страна обсуждала огромную сумму алиментов. Сейчас он живет один, ни с кем не встречается. Только путешествует по выходным со своей собакой Лэсси.

На экране возникли кадры, где Кан Чжунсок играет с Лэсси, а затем сменились пейзажами побережья.

– Это побережье в Кохыне, провинция Южная Чолла, – сказал Чо Инсок. – Весной этот край превращается в сказочный мир, наполненный цветами вишни. Если в Хадоне на вишневой аллее во время цветения толпы народу, то там все по-другому – тихо и уединенно.

На лицах учеников читался немой вопрос: почему вдруг речь зашла о Кохыне?

– Там и находится мать Кан Чжунсока, – заключил преподаватель.

Глаза слушателей расширились от удивления.

– Она работает кухаркой в маленькой придорожной забегаловке, куда в основном захаживают рыбаки и разнорабочие.

На экране появилось видео, запечатлевшее пожилую женщину за работой на кухне кафе. В приоткрытую заднюю дверь залетали лепестки вишни и тихо оседали на ее седую голову.

Женщина прервала работу, подняла голову и на мгновение посмотрела на небо, следуя взглядом за направлением ветра. Затем снова опустила голову и вернулась к своим делам.

– Травма Кан Чжунсока – это его мать. Даже своей бывшей жене он никогда об этом не рассказывал. Каждый вечер пьет в одиночестве, вспоминая мать, и иногда плачет. Ну что, теперь вы понимаете, что вам нужно делать?

Все поняли. Нужно подойти к нему так, чтобы залечить его глубокую рану, стать недостающим кусочком его пазла, исцелить его вечную тоску и одиночество. В общем, ученицам класса Лэсси нужно обладать двумя качествами. Первое – способность вместе с Кан Чжунсоком привести его компанию к еще большему процветанию. Второе – умение утешить его, не показывая, что в курсе его травмы, чтобы завоевать его доверие.

– У Кан Чжунсока есть один вопрос, который он всегда задает на собеседованиях или во время важных совещаний по проектам. Если вы не сможете ответить на него, вас не примут на работу. Так что вам стоит подготовиться!

На экране появились фото, изображающие роскошные здания, построенные строительной компанией Кан Чжунсока, уютные и благополучные жилые комплексы, а также интерьеры его собственного впечатляющего дома. Всего этого было достаточно, чтобы разжечь в ученицах амбиции – им захотелось завладеть этим всем.

– Все просто. Что такое дом?

Послышался поспешный ответ:

– Это уютное гнездышко, похожее на теплые объятия матери!

Чо Инсок зевнул – слишком банально.

Ответившая ученица попыталась было оправдаться, а остальные начали отвечать в том же ключе, подчеркивая материнскую заботу: тепло, спасение от тоски, уют…

– Вы зациклились на матери, потому что я сказал, что это его травма? – Чо Инсок усмехнулся.

– Дом – это индикатор неравенства, – предположил кто-то. – Я видела фотографию, где рядом с модным жилым комплексом в центре Каннама находятся обветшалые трущобы. Это заставило меня задуматься, что такое дом для разных людей. И о том, в чем заключается подлинный ужас, настоящее лицо капитализма.

– Интересное наблюдение – но нет, ответ в другом, – отрезал Чо Инсок.

– Дом – это то, что есть у всех, но нет у меня, – пошутила одна из учениц, пока остальные молчали, и Чо Инсок просто рассмеялся.

Хан Соджон вдруг вспомнила о случае, произошедшем на занятии в классе Янки. Они обсуждали тему биоэтики – их целью был владелец биотехнологической компании. Во время обсуждения одна из учениц с жаром заявила:

– Когда какой-нибудь бедняк заболеет и срочно будет нуждаться в лекарстве, он проглотит лекарство, не задумываясь особо, сколько обезьян или крыс погибло во время его клинических испытаний. Нет, разглагольствовать вот так о высших ценностях – это удел праздных, ничем не обремененных людей, которым лишь бы чем-нибудь заняться от скуки. Они слепо сбегаются к тому, что набирает популярность, и пытаются этим овладеть. Не обладая достаточными силами в одиночку, сбиваются в группы и нападают на выбранную ими цель.

Эта речь была встречена с аплодисментами. Но суть не в этой речи, а в том, что вопрос «Что такое дом?» – на самом деле не о доме. Главное – это понять душу Кан Чжунсока. Раз он получил такую травму в детстве, значит, зациклен на доме. Но знание о его горе в данном случае только помеха. Нельзя на этом сосредотачиваться. Он владелец строительной компании и на работе не дает волю чувствам и эмоциям. Для него как владельца бизнеса дом – это прежде всего бизнес. Не учесть этот момент – значит не понять Кан Чжунсока. Даже если из-за травмы у него все внутри сожжено дотла, на работе он остается хладнокровным профессионалом. Он бизнесмен до мозга костей.

Наконец после долгих размышлений Хан Соджон произнесла:

– Дом – это довольно непростой актив и товар. Согласно статистическим данным, средняя цена на недвижимость по стране в этом месяце выросла на четверть процента, а в целом темпы роста цен на жилье замедляются уже четыре месяца подряд. Однако этот тренд носит временный характер, и рынок остается нестабильным. Более того, отсутствие четкой государственной политики и противоречивые заявления властей лишь усиливают хаос. Для устранения неразберихи правительство планирует в ближайшее время провести совещание министров, чтобы обсудить меры в области недвижимости. Поэтому нужно ли частным компаниям увеличивать предложение жилья или пока занять выжидательную позицию, станет ясно после результатов этого совещания.

На мгновение повисла тишина. Ученицы переглянулись. Затем, внезапно осознав, почему Хан Соджон дала такой ответ, они удивленно вскрикнули: «О-о-о!» Вслед за этим раздались аплодисменты.

* * *

Детектив Ма Чонсик, специализирующийся на расследованиях исчезновений, с самого начала испытывал смутное беспокойство по поводу исчезновения Ким Хиён. Можно сказать, это было профессиональное чутье, выработанное за долгие годы службы. Его не покидало ощущение, что в этом деле есть что-то неладное, что-то не укладывающееся в общую картину. Прежде всего, Ким Хиён явно не покидала страну. А еще более подозрительным казалось то, что нигде не удалось найти ни малейших следов ее присутствия.

Что не давало Ма Чонсику покоя, так это курорт «Солаз». Это место настолько бередило его мысли, что он не мог удержаться и отправился туда снова. Бродя в окрестностях курорта, следователь готовил ответ тому, кто спросит, что он здесь делает: «А что? Разве я не могу отдохнуть в таком шикарном месте?» Но никто у него и не спрашивал.

Чонсик не мог точно выразить словами, что именно его настораживало, но он как будто нащупал тоненькую нить в огромном запутанном клубке. Однако, не имея ордера, не мог полноценно провести расследование или обыскать что-либо. Поэтому дважды наведался в «Солаз» под предлогом прогулки. Там следователь заметил семьи, приехавшие с детьми, – и вдруг почувствовал стыд и раскаяние: сам он всегда в этом смысле был никудышным отцом для своего четырехлетнего сына Гиёна.

– Гиён, не хочешь отправиться в одно отличное место? – спросил он своего сына в одно субботнее утро.

Услышав такие непривычные для отца слова, Гиён обрадовался и тут же с энтузиазмом закивал.

– Хорошо, тогда сегодня отправляемся вместе с мамой!

Гиён запрыгал от радости. Вся семья уселась в старенькую машину и отправилась на курорт. Стоило ему увидеть «Солаз», у Гиёна глаза заблестели от восхищения, он не знал, куда себя деть. Носился то туда, то сюда, а мать с трудом пыталась удержать его.

– Побудь немного с мамой и поиграй здесь, а я ненадолго отлучусь осмотреться. Потом мы все вместе пообедаем в ресторане при отеле, хорошо?

Конечно, хорошо! Гиён был в восторге. Это было самое потрясающее место, которое он когда-либо видел в своей жизни. Мальчик бегал и кричал от радости, а мать не знала, как его успокоить. Вскоре к ним подошел сотрудник отеля. С благодушной улыбкой он присел перед Гиёном, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и протянул ему огромный круглый леденец. Леденец был таким большим, что полностью скрывал лицо мальчика. Гиён спрятался за леденцом, потом снова показал лицо маме, широко улыбаясь:

– Ку-ку!

– Простите, пожалуйста, мой сын слишком расшумелся… – сказала женщина, смущенно наклонив голову в извинении.

– Всё в порядке, – с улыбкой ответил сотрудник. На его бейдже было написано «Ким Гихон». – Если хотите, я могу вас проводить, – предложил он.

Ким Гихон водил их по территории курорта, рассказывая о разных местах. Он был очень любезен.

Ма Чонсик тем временем подошел к полю для гольфа. Точные координаты, где оборвался сигнал телефона Хиён, указывали как раз на это поле. Почему она оказалась здесь и почему сигнал оборвался именно в этом месте?

Он выяснил, что Ким Хиён никогда не работала на этом гольф-поле. Сотрудники клуба также подтвердили, просмотрев записи с камер наблюдения, что она никогда не ступала на его территорию.

– Ночью мы ничего не можем проверить. Мы выключаем все освещение, закрываем входные ворота, и поэтому камеры наблюдения тоже не работают, – объяснил один из сотрудников.

Это лишь усиливало подозрения. Статистика показывает, что большинство случаев исчезновения людей происходит ночью. Ма Чонсик, получив на это разрешение персонала, продолжил осматривать поле. Безупречно подстриженная трава, сверкающая на солнце гладь озера, свежий аромат цветов и изредка доносящийся смех игроков вызывали у него странное чувство отторжения.

– Это место явно не для обычных людей, – проворчал он, недовольно сморщив лоб и цокнув языком.

И снова следователь оказался у кипарисов, с которыми столкнулся в прошлый раз. Граница, разделяющая внутренний и внешний мир. Рубеж между гольф-полем и внешней территорией. У кипарисовой высадки сидя дремали старушки из местной деревни. Они привезли овощи со своих огородов в надежде продать их посетителям туристического комплекса. Однако на территории курорта было достаточно дорогих ресторанов, и в эту часть мало кто заходил – только пчелы залетали сюда, и нераспроданные овощи портились на солнце.

На этот раз Чонсик решил пройти сквозь кипарисы. Он пробирался через густые деревья, то и дело застревая в ветках из-за своих широких плеч. Следователь не особо надеялся найти что-то, но решил полюбопытствовать, потому что не знал, где еще искать.

Как и следовало ожидать, здесь действительно не было ничего – только влажная, покрытая мхом стена, уходящая вдаль. Пространство между кипарисами и стеной было настолько узким, что еле можно было протиснуться одному человеку. А для такого крупного мужчины, как он, это было даже опасно, так как ветви могли оцарапать лицо.

– Да что ж я тут ищу! – Ма Чонсик усмехнулся и уже собирался развернуться и направиться обратно…

«А это еще что?»

Он увидел что-то в стене с другой стороны, ближе к горе Ёнмун, – и зашагал в том направлении. Это что-то было похоже на дверь, хотя следователь не мог точно определить это с такого расстояния. Он пытался идти быстрее, но ветки замедляли его.

В кармане завибрировал телефон. Ма Чонсик проверил экран – звонила его жена. Посмотрел на часы – прошло немало времени с тех пор, как он оставил их вдвоем и ушел на поиски. Наверное, Гиён уже заскучал… Но звонок мог подождать – и он продолжил свой путь. Однако телефон не замолкал. Ему не оставалось выбора.

– Да, дорогая… Я скоро вернусь, что такое?

Ма Чонсик, будто боясь, что кто-то его услышит, произнес эти слова почти шепотом, сам себе удивившись.

– Что? Гиён? Как? Почему?!

Его голос резко повысился до крика. Это была естественная реакция – его единственный сынишка ушибся.

– Сотрудник отеля показывал нам курорт, и вот он, бегая везде, умудрился поскользнуться и упасть у туалета, где как раз шла уборка…

– И что? Он сильно ушибся?

– Да, кажется, нога сломана… Ты где? Пожалуйста, быстрее возвращайся!

Жена еле сдерживала слезы. Ма Чонсик, не обращая внимания на то, что по его лицу бьют ветви, выбежал из-за кипарисов. Но вот что было странно… Сотрудник курорта проводил их? Если это так, разве он не знал, что в туалете идет уборка? Почему он позволил ребенку туда побежать?

Издалека до него доносился тревожный звук сирены «Скорой помощи». Как только Чонсик услышал этот звук, все мысли, кроме мыслей о сынишке, сразу исчезли.

* * *

– Надо бы уделить больше внимания обеспечению безопасности, а? – сказала Чон Гымхи, зайдя в комнату охраны на входе в Академию.

Охранник встал и вежливо поприветствовал ее, низко поклонившись. Он был в форме старого образца. На груди у него был значок с надписью «Ом Хичоль». Чон Гымхи была удивлена, что Чон Ихва до сих пор ничего не сделала с этой аляповатой униформой.

Среди десятков камер наблюдения, установленных по периметру, на двух-трех из них был виден бегущий вдалеке Ма Чонсик.

– Почему ты один? Где Гитхэ?

– Он вышел в туалет…

Ом Хичоль запнулся, отвечая Гымхи. В Академии ходили слухи, что следующим председателем совета станет именно она.

– Стоило немного опоздать с упреждающими мерами, и ситуация сильно осложнилась бы…

– Да, мы подумали, что нужно связаться с Ким Гихоном… – Он снял свою шапку и потер затылок, почувствовав смущение.

– Вы вдвоем должны всегда быть настороже – только так тут будет безопасно. А стоит чему-либо случиться – знаешь ведь, чем это грозит, а? – сказала она, слегка улыбнувшись и сунув ему в карман белый конверт. – Вы мне так помогаете… Появляются силы работать еще усерднее. То, что причитается Гитхэ, я оставлю здесь. Держитесь!

С этими словами Чон Гымхи вышла из охранной комнаты и пошла по коридору Академии. Каждый раз, когда приходила сюда, она заботилась таким образом о персонале. В конверте была сумма, которую они могли получить лишь за месяц работы. Гымхи сама была выпускницей Академии и хорошо знала людей, работающих здесь. Когда-нибудь они ей обязательно пригодятся…

Чон Гымхи открыла сумку и проверила содержимое конверта. На первый взгляд там было как минимум шестьдесят банкнот. Все они предназначались для работников Академии. Если рассматривать деньги не как цель, а как средство, можно получить вещи, которые невозможно купить за деньги. Когда она передавала конверт с деньгами, получатель всегда был приятно удивлен, и его настроение становилось лучше – это естественно. Конверт всегда был полон новеньких хрустящих банкнот. Пересчитывая их, люди мысленно становились на сторону Чон Гымхи.

«Вы всегда так много работаете… Благодаря вашим усилиям мы можем жить спокойно… Мы это понимаем и очень вам благодарны…» Передачу денег она всегда сопровождала такими словами – так люди чувствовали ее понимание, сочувствие, и были благодарны ей в душе. И деньги становились не просто деньгами, а выражением заботы, внимания и порой даже любви. В такие моменты они выполняли свою роль наилучшим образом.

Конечно, как вещь деньги – не лучшее, что стоит держать в руках. Еще до того, как появились счетчики-сортировщики монет, когда еще работала в банке, она целыми днями считала монеты. Работая на такой изнурительной должности, Гымхи сама ощутила, насколько деньги могут быть вредными. После того, как она целый день трогала монеты руками, ночью ее тело начинало болеть; головная боль, головокружение, постоянная тошнота, да еще и бессонница…

Кто может знать, какой путь проходят деньги, прежде чем попасть к нам? Это рассадник микробов. Какое счастье, что на свете есть карты – и нет необходимости своими руками трогать грязные купюры. Да даже и карты не нужны – можно расплатиться телефоном… Но когда она передает деньги, это всегда наличные. Ведь все-таки что-то в этом есть, в чувстве, когда ты сжимаешь пачку денег в руке и ощущаешь их.

Чон Гымхи зашла в столовую, приветствуя работников и раздавая конверты с деньгами. Среди них была одна сотрудница, которая знала Гымхи еще со времен учебы в Академии. Когда Гымхи подошла к ней, та всплакнула и крепко сжала ей руку.

– Я так рада, что вы настолько преуспели и теперь приходите сюда… Не знаю, почему всегда плачу, когда вас вижу.

Это была уборщица Ким Бокхи. Ее грубые морщинистые руки крепко сжимали холеные мягкие руки Гымхи, и слезы катились у нее из глаз.

– Я же говорила, обращайтесь ко мне «ты». Все это благодаря вам, тетушка.

– Когда вспоминаю, как ты тогда страдала, до сих пор слезы выступают на глазах… – Услышав такие слова от Гымхи, Ким Бокхи сменила официальное обращение на дружеское.

– Знаете, если б не вы, тетушка, может, я бы тут сейчас и не стояла…

Ким Бокхи приложила палец к губам и оглянулась. То, что она спасла жизнь Чон Гымхи, действительно было известно только им двоим. В Академии ходили слухи, что Чон Гымхи убила конкурентку, что позволило ей занять первое место. Кто знает, может, с этим и связана их общая тайна? Но об этом никто не узнает, пока они живы.

– Опять ты со своими деньгами… не нужны мне они! Я здесь весь год, триста шестьдесят пять дней, на что мне их тратить? – Ким Бокхи отмахнулась от конверта, который протянула Чон Гымхи. – Просто все эти ребята… они и в мире снаружи настрадались, так еще и тут такое приходится терпеть; хочется немножко помочь им, чем смогу.

– Но кто знает, когда могут понадобиться деньги? Берите, тетушка. Как вы постарели!..

Чон Гымхи сунула конверт в карман Ким Бокхи, а затем крепко сжала ее руки. На мгновение эта женщина напомнила ей покойную мать.

Ким Бокхи, оставшись одна после смерти мужа и дочери, никогда не думала о том, чего хочет от оставшейся жизни. Было ли время, когда она была счастлива? Это казалось далеким воспоминанием. Те времена ушли, как тень, не оставив следа…

С того момента как начала работать в Академии, она искала погибшую дочь в ученицах. Ее материнские чувства, которые Бокхи не смогла до конца выплеснуть на свою дочь, она обращала на учениц – жалела и сочувствовала им.

– Есть ли кто-то среди нынешних, за кого ты особенно переживаешь, тетушка? – спросила Чон Гымхи – в ее голосе слегка сквозила ревность.

– Есть одна. Хан Соджон. Храбрость, упрямство – прямо как у тебя, когда ты училась. На прошлой неделе она отказалась плевать на ту, кого привязали к столбу, и в итоге ее посадили в карцер. Совсем как ты, а? – Ким Бокхи отвечала шепотом, хотя никого, кроме них, вокруг не было.

– Правда? Забавная девчонка… Как она? Смышленая? – заинтересовалась Чон Гымхи.

– Смышленая. Красивая, бедняжка… – Ким Бокхи тяжело вздохнула. – Кстати, ты сегодня к нам надолго?

– Да, придется задержаться. Сегодня собрание совета, да еще и вечеринка по случаю годовщины основания Академии… Ректорша странная – зачем ей приглашать меня на эту вечеринку?

– Для тебя, конечно, пустяк, но для учеников это очень важно. Если они увидят тебя, такую успешную и прекрасную, это придаст им моральных сил, как свет в конце тоннеля.

Чон Гымхи лишь рассмеялась.

– Ну ладно, я пойду; попозже загляну еще.

После прощания с Ким Бокхи она вышла из комнаты отдыха уборщиц и направилась в кабинет ректорши.

Чон Ихва не было в кабинете. Она была занята подготовкой вечеринки по случаю дня основания. До ее начала планировалась встреча совета в этом же кабинете. Чон Гымхи пришла раньше, так что у нее оставалось немного времени до прибытия членов совета. Она медленно оглядела кабинет.

Элегантный, роскошный, но не вычурный, под старину, но современный… Для описания этого помещения можно было бы использовать самые разные эпитеты, но смысл был один – поистине выдающийся кабинет. Рабочее пространство обычно отражает своего владельца. Да, кабинет Чон Ихва был ее точным отражением – и в то же время показывал ее такой, какой она хотела казаться. Ихва не любила быть старомодной, хотела все контролировать, всегда сохраняла внешнее спокойствие. Ощущение от кабинета было таким же. Красивый, но одновременно создающий ощущение дискомфорта.

Чон Гымхи устроилась на удобном диване в центральной части, где всегда сидела сама Чон Ихва, предпочтя его месту за столом. Не глядя конкретно ни на что, она вдруг резко сказала:

– Выходи.

Не было слышно ни малейшего шороха. Чон Гымхи встала и направилась прямиком к маленькому бару: несколько видов элитных спиртных напитков, свежезаваренный кофе и органические овсяные печенья, испеченные утром в пекарне на курорте «Солаз».

Чон Гымхи раздумывала – не выпить ли виски? Но в конце концов решилась обойтись кофе. Вскоре его запах наполнил комнату.

– Не выходишь? Мне тебя силком вытащить? – сказала она, возвращаясь на свое место, и, положив ногу на ногу, откинулась на спинку мягкого дивана, утопая в нем.

Из-за стола позади нее послышался шорох осторожных движений. Это была Хан Соджон. Она вылезла из-под стола Чон Ихва.

– Подойди-ка сюда, – сказала Гымхи, не поворачивая головы и попивая свой кофе. Хан Соджон подошла и встала перед ней. Чон Гымхи оглядела ее с ног до головы – и тут заметила на груди бейдж с именем. – А, так это ты!

«Это ты?» Соджон видела эту женщину впервые, и ее первые слова были такими… Она вдруг вспомнила, как впервые встретила Ли Джинука. Тогда он поприветствовал ее так же.

«Оказывается, есть еще кто-то, кто знает меня и кого не знаю я… Разве это не та самая женщина, которая выпустилась из Академии и взобралась на самый верх?» Хан Соджон на память пришла фотография Чон Гымхи, висевшая в музее Академии. Она не выглядела подавляюще авторитарно, но держалась с достоинством, явно обладала харизмой, умела быть терпимой, не болтала попусту, знала, какие слова нужно произнести. И ее взгляд был пронизывающим, как у хищника.

Как мышь, она спряталась в кабинете, а потом была поймана с поличным… Что с ней будет теперь? Соджон также слышала слухи о том, что Гымхи, лучшая выпускница, была возможным кандидатом на место председателя совета. Она этого не спустит.

– Подними голову.

Хан Соджон подняла, и их взгляды встретились.

– Хан Соджон, да?

К ее удивлению, Чон Гымхи улыбалась. Девушка не знала, как реагировать, и замерла. В лице Чон Гымхи не было осуждения, как у судьи, выносящего приговор преступнику. Следовало ли улыбнуться в ответ? Или, может, продемонстрировать раскаяние и пустить слезу? Вдруг получится наигранно? Может быть, просто извиниться? Или… попросить забрать отсюда? Как в какой-нибудь слезливой истории…

– Ты недавно вышла из карцера, да?

Как Гымхи узнала?.. Она ведь является кандидатом на пост председателя совета – неужели уже все разведала о каждом из учеников? И значение ее первых слов было, наверное, таким: «А, так это ты тут выступаешь против правил Академии и в наказание сидишь в карцере? Ты – возмутительница спокойствия?»

– Расслабься. Ты что, боишься, что я тебя опять в карцер отправлю?

По ее манере речи не казалось, что она настроена враждебно. Соджон посмотрела на Чон Гымхи. Та улыбалась, как будто смотрела на своенравную дочь, которая натворила что-то.

– Ты сюда из-за подруги пришла, да? Кан Юджин… Той, которая недавно сбежала с парой сумок, стоящих безумных денег. И у которой есть дочь – Сохён, пять лет. И ты пришла, чтобы что-то об этом разведать, не так ли?

Соджон чуть на пол не осела от удивления.

– Как… как вы… Нет, нет, я не хотела как-то навредить Академии, я просто… хотела узнать, где сейчас Сохён!..

– Т-с-с, потише ты… Хочешь, чтобы все узнали, что ты здесь?

Из-за удивления Хан Соджон случайно повысила голос. Осознав это, она быстро прикрыла рот рукой.

– Так что? Нашла?

Хан Соджон, все еще прикрывая рот рукой, отрицательно покачала головой. Чон Гымхи самодовольно рассмеялась.

– Ты что, думала, придешь сюда без всякого плана, и сразу, как по мановению волшебной палочки, вся нужная информация окажется в ящике стола? – Соджон молчала. – А ты знаешь, что будет, если тебя поймают? Или ты зашла сюда, даже не подумав, что будет дальше? Боишься, как бы малышка не осталась без мамы? Все рано или поздно лишаются мамы. Вон, ни у меня, ни у тебя ее нет…

Нет, ну зачем она так!.. Соджон вспылила.

– Сохён всего пять лет! А вы теряли маму в таком нежном возрасте? Вы же все-таки успели почувствовать материнскую любовь и ласку…

– Значит, ты все-таки знаешь, кто я?

– Имя – Чон Гымхи. Родом из шахтерского поселка в Канвондо. Выпускница сто одиннадцатого набора Академии. Супруга владельца крупной сталелитейной компании. После успешного запуска торгового центра «Пош клаб» занимаетесь курортным бизнесом в Янъяне. Вместо того чтобы стать председателем фонда, стремитесь стать президентом группы компаний. Следующий председатель совета Академии.

– Ну наконец-то… Теперь-то с тобой можно вести диалог. – Чон Гымхи махнула рукой, приглашая ее сесть на место напротив себя.

После того, как она так резко вспылила, эта женщина как ни в чем не бывало любезно приглашает ее присесть для беседы… Стоит ли с ней тут рассиживаться?.. Хан Соджон немного замешкалась.

– Да чего тебе стесняться-то? Тебе, без колебаний пошедшей против правил и отсидевшей в карцере? – Чон Гымхи хмыкнула.

Хан Соджон неохотно собиралась сесть, как вдруг из-за двери послышались голоса – по крайней мере, три или четыре. Голоса женщин в возрасте. Уверенные и решительные шаги в трех метрах от двери. Хан Соджон прикидывала последствия. Если ее поймают в кабинете, как минимум отправят обратно в карцер. Или же вообще исключат…

– Отложим наш разговор на потом. Спрячься пока что. – Чон Гымхи поспешно встала. – Быстрей, сюда…

Она потянула Хан Соджон в сторону бара и повернула кристально чистый бокал для виски, видимо, из дорогого хрусталя. Тут же стена медленно раздвинулась перед ними, превратившись в дверь.

– Заходи. И сиди тихо.

Чон Гымхи толкнула Хан Соджон в образовавшийся проем. Стоило той оказаться внутри, как дверь снова закрылась и стена вернулась на свое место.

Вскоре дверь открылась.

– Добро пожаловать! – поприветствовала всех Чон Гымхи.

– О, ты уже здесь… – Вошедшие пять членов совета тоже поприветствовали ее.

– Почему нужно было заставлять нас приходить сюда? Мы могли бы встретиться и снаружи; всё прихоти вашей ректорши, – сказала председатель совета Академии Ким Ынсун.

Ей было 76 лет. Ее сын владел крупной финансовой корпорацией, входящей в двадцатку крупнейших в стране.

Сначала Ким Ынсун работала секретарем главы корпорации, а затем вышла замуж за его сына. Ее муж, наследник бизнеса, не имел ни интереса, ни таланта к управлению бизнесом. Когда их сыну исполнилось десять лет, Ким Ынсун выгнала мужа со всех постов (кстати, позже он стал инвалидом после внезапного несчастного случая и десять лет провел в коме, пока не умер) и взяла на себя руководство. Она подняла корпорацию, которая раньше едва попадала в тридцатку крупнейших, до нынешней позиции. А год назад передала управление сыну, сама отошла в тень и стала заниматься фондами. Она также являлась владельцем курорта «Солаз».

Когда-то Ынсун была легендой Академии, но, как и многие люди, которые всю жизнь отчаянно боролись за место под солнцем, сейчас, что называется, ушла на покой – и просто пассивно следила за развитием событий.

Даже такая влиятельная фигура, как Ким Ынсун, не могла перечить ректорше. Если бы Чон Ихва решила использовать всю имеющуюся у нее информацию, она могла бы разрушить корпорацию за один день, обрушить акции и поставить Ким Ынсун на колени. Именно поэтому та и другие члены совета Академии с уважением относились к Чон Ихва, несмотря на их попытки ее контролировать. Ким Ынсун отлично понимала, что Чон Ихва знала о ней все.

На то, что Ким Ынсун назвала ее «вашей ректоршей» прямо в ее присутствии, тоже была причина. Хотя Чон Ихва действительно была главой Академии для Чон Гымхи, она не являлась таковой для Ким Ынсун – в былые годы пост, конечно, занимала другая женщина.

Чон Ихва поступила в Академию спустя несколько лет после того, как Ким Ынсун закончила ее. Она работала бухгалтером в одной компании, влюбилась в сына владельца, родила от него мальчика, но вскоре ребенка забрали, а ее выгнали на улицу – после этого она и оказалась в Академии; по крайней мере, так все говорили. А еще говорили, что, став ректором, она разрушила семью, из которой ее выгнали, одним щелчком пальцев.

– Какой же еще может быть лучший стимул для наших учеников, чем возможность встретиться с их предшественниками? Поэтому я и попросила вас об этом, – ответила Чон Ихва, войдя в кабинет. Она говорила вежливо, мягким тоном, но взгляд ее был холодным.

Члены совета поприветствовали ее. Чон Ихва была тем человеком, у которого на руках была информация обо всей их подноготной, – с ней лучше было не ссориться. Но все они в душе думали: «Попадись только на чем-нибудь, и увидишь, что будет». В отличие от предыдущего ректора, Чон Ихва часто предъявляла им практически невыполнимые условия.

Академия приобрела свой нынешний облик именно после того, как ее возглавила Чон Ихва. Когда Ким Ынсун занималась строительством курорта «Солаз», Чон Ихва потребовала выделить Академии земельный участок в окрестностях курорта и профинансировать перенос заведения из укромного места в западной части Сеула – на это ушли несколько сотен миллиардов.

Чон Ихва кардинально отличалась от своей предшественницы. Заняв пост, что как раз пришлось на миллениум, она изменила систему управления Академией, выстраиваемую ее предшественницами, на 180 градусов. Изначально Академия гордилась своей историей и традициями. Как это было продемонстрировано в музее, Академия была тайной организацией, созданной и действовавшей по указу императора Коджона. С тех пор она использовала информацию, поставляемую учениками, для выполнения своих задач.

Целью, которую поставила перед собой Чон Ихва, было сделать Академию совершенной информационной платформой. Местом, куда будут стекаться все данные. Для достижения этой цели она использовала учеников.

Любовь и преданность Академии – главное, что поможет сохранить ее существование в секрете и уверенно продолжать дело? Только не для Чон Ихва. Чтобы Академия выжила, требуются не эмоции, которые невозможно измерить, а постоянный контроль, достижения и непреклонная решимость всегда быть впереди, несмотря ни на какие жертвы. Для этого нужно делать учеников сильными. Она верила, что опора на чувства или какие-то там добрые устремления ни к чему не приведет.

Азиатский финансовый кризис конца 90-х годов тоже не прошел бесследно для Академии – Чон Ихва считала его переломным моментом. Это было время, когда в Академию поступили самые талантливые ученики за всю ее историю. Многие семьи рушились из-за долгов, а оставшиеся сиротами ученики приобрели мощный инстинкт выживания. Их интересы уже не были связаны с вопросами свободы или справедливости. Эти проблемы перестали их касаться. Единственным вопросом оставалось выживание. Только выжить. Это было единственное оправдание, единственная цель, крупнейшая задача, стоящая перед всеми. Ученики, поступившие сюда в этот период, учились рискуя жизнью, с невероятной решимостью. Именно тогда сформировались нынешние порядки Академии. С тех пор она стала еще более строгой, более жестокой и безжалостной.

На момент выпуска из Академии Чон Ихва была не первой, а второй – поэтому выпуститься не могла. Но тогда как вдруг она стала ректором? Это до сих пор оставалось покрыто тайной. Чон Ихва сама объявила себя новой ректоршей, а ее предшественницы и след простыл. Ходили слухи, что она заперта в психиатрической больнице на далеком морском побережье, и даже говорили, что Чон Ихва своими руками ее убила.

Старые выпускники, включая Ким Ынсун, окончившие Академию до занятия Чон Ихва поста ректора, считали, что она разрушила репутацию заведения, выстраиваемую в течение многих лет. Конечно, они хотели повернуть время вспять и вернуть Академии ее прежний облик, но при этом прекрасно понимали, что действовать поспешно нельзя. Как Чон Ихва смогла так быстро захватить контроль? Пока эта загадка не будет раскрыта, нельзя недооценивать Чон Ихва – кто знает, насколько велика ее скрытая сила…

Ким Ынсун обратилась к Чон Ихва:

– С возрастом становится тяжело ездить туда-сюда. Тебе сложно понять, ты-то еще молода.

Чон Ихва было чуть за шестьдесят.

– Что вы, молода… Я каждое утро начинаю с приема целой аптечки – от боли в суставах, от… да чего там только нет! – шутливо возразила Чон Ихва.

Ким Ынсун слегка улыбнулась. Несмотря на то, что у каждой из них за спиной были спрятаны ножи, готовые вонзиться в противницу, на лицах играли улыбки, излучающие напускную любезность.

– Ну что ж, давайте начнем собрание, – сказала Ким Ынсун, и заседание совета было открыто. – Как все уже знают, повестка дня – сбор средств на создание открытого университета.

Не успели они начать обсуждение, как тихо открылась дверь и кто-то вошел. Кто-то, кто мог спокойно позволить себе заходить в кабинет ректора тайной Академии, да еще и во время заседания совета. Никто не был удивлен его появлению. Это был Ли Джинук. Бесшумно войдя, он без слов поставил на столы перед членами совета напитки: кому кофе, кому легкое шампанское. Джинук в точности знал вкусы всех присутствующих.

– Все уже достаточно хорошо знакомы с ситуацией, так что без лишних предисловий предлагаю обсудить наши дальнейшие действия. Для вас войти в состав совета нового университета кажется не таким уж плохим исходом. На этот раз – не в подземелье, а в Сеуле, все официально и чисто. Звучит неплохо ведь?

Совет традиционно собирался, чтобы решить будущее направление развития Академии. Но теперь их общей целью стало уничтожение самой Академии и Чон Ихва. Совет стал единым и был готов действовать. Однако скорость исполнения плана не соответствовала словам. Они были группировкой, где каждый делился с другим тайнами про третьего, создавая систему противовесов. Но если каждый из них обладал устрашающим оружием в виде букета секретов, то Чон Ихва держала в руках ядерную бомбу, грозящую сразу всем им.

Об учреждении университета они узнали от Ли Джинука, тени и голоса Чон Ихва. После этого тайно собрались обменяться мнениями. На встрече, организованной Ким Ынсун, Чон Гымхи настоятельно предложила убрать нынешнюю ректоршу. Только так они могли выжить. Сейчас, когда все уже достигли всего, что хотели, и оказались на вершине, Чон Ихва была для них занозой в пальце. К тому же ее требования становились все более абсурдными.

– Не лучше ли просто ее устранить?

Столкнуться в открытой конфронтации было невозможно – к такому заключению они пришли. Чон Гымхи было нечего возразить.

– Тогда давайте попробуем классический тихий метод…

Ким Ынсун сделала знак глазами, и члены совета обратились к бутончикам, расставленным перед ними. Они нажали на маленькие кнопки под ними. Бутончики раскрылись, и распустились прекрасные цветы сливы.

Если цветок сливы распустится, это голос «за», если нет – «против». Таков был старинный способ голосования совета. Сейчас на столе не оказалось ни единого нераспустившегося цветка. Единогласно. Исполнение поручили Чон Гымхи.

Через некоторое время после этого собрания Ли Джинук посетил каждого члена совета по очереди. Он сообщил, что сумма, необходимая для создания университета, была увеличена с 500 до 600 миллиардов. И оставил маленькую флэшку в форме цветка сливы. На ней был единственный файл – видео. Съемка поварихи Академии с выражением ужаса на лице. Той самой женщины, которая получила от совета указание подсыпать яд в еду Чон Ихва. На видео были запечатлены ее последние слова, последние минуты ее жизни.

– Пощадите… умоляю…

Собираясь уходить от Чон Гымхи, Ли Джинук развернулся. Она с безразличным выражением лица посмотрела на него.

– Госпожа ректор просит вас принять участие в праздновании дня основания Академии. Было бы хорошо, если б в этот день также прошло собрание совета.

– Ты… – Чон Гымхи остановила Ли Джинука, который уже собирался уйти. – Ты ведь понимаешь?

Ли Джинук просто молча посмотрел на нее. Он не сказал ни слова, не стал спрашивать, что она имела в виду, и не ответил на ее вопрос. Он мог и понять вопрос, и знать ответ на него, но ему было все равно.

– Она долго не продержится. – Чон Гымхи сделала шаг вперед. – Как насчет того, чтобы работать на меня? Тебе ведь неважно, на кого – на меня или на ректоршу.

Тогда Ли Джинук наконец спросил:

– Это почему же?

– Потому что… тебя вообще ничего не волнует – впейся тебе в руку пиявка, ты будешь просто молча стоять и смотреть, как она сосет твою кровь.

Ли Джинук засмеялся.

– Твой смех – аж мурашки по коже; вроде смеешься, а звук такой… пустой… – Она пристально посмотрела на него. – Знаешь, когда я смотрю на тебя, мне вспоминаются японские романы. Например, «Исповедь неполноценного человека» Осаму Дадзая, «Норвежский лес» Харуки Мураками, «Семья воды» Кэндзи Маруямы… вот эти.

Ли Джинук молчал.

– Ты понимаешь, о чем я? Пустота, какое-то упадничество… Это в тебе. Твое очарование – в твоей пустоте, в том, как бесцельно ты проводишь жизнь.

Он снова не ответил.

– Погоди, я специально для тебя кое-что прочитаю… – Чон Гымхи достала с полки книгу «Семья воды». – Это моя любимая книга. Знаешь почему? Потому что это история о призраке.

Она на мгновение замолчала, прокашлялась и начала читать вслух. Главным героем был человек, который, умерев, понял, что к тридцати годам ничего в жизни толком и не успел – ни полюбить, ни жениться, ничего.

Прервав чтение, она на мгновение перевела взгляд на Ли Джинука.

– Забавно, что он с самого начала раскрывает читателю, что он призрак, а? Послушай дальше…

Дальнейшее повествование касалось воды. Кто-то пытался пересечь пронизывающую холодом реку, слышался напряженный ток воды – и еще что-то говорилось о том, что случившееся на рассвете никогда не забудется…

Ли Джинук тихо вздохнул.

– Что? Неинтересно? А как по мне, очень даже интересно. Тебе не любопытно, что случилось на рассвете? То, что невозможно забыть даже после смерти. Это ведь похоже на твою историю, правда? Ты ведь живешь так, будто скоро умрешь.

Чон Гымхи продолжала задавать вопросы, но Ли Джинук просто стоял молча. Они смотрели друг на друга. Единственный звук исходил от экрана – там проигрывалось то самое видео с флэшки в форме цветка сливы. Там звучал голос человека, кричавшего от боли. Вопль отчаяния перед лицом смерти. Он даже не прерывался дыханием, как будто сама необходимость дышать исчезла. Это был непрерывный поток. И он разрывал пространство, где находились Чон Гымхи и Ли Джинук.

…Сегодня на лице Джинука, как и всегда, отсутствовало какое-либо выражение, даже малейшее волнение. А члены совета неспешно потягивали принесенные им кофе и шампанское.

– Начнем голосование? – спросила Ким Ынсун. Все кивнули в знак согласия. Один за другим нажали на кнопку. Пять цветов распустились, показав белоснежные лепестки. Единогласно был принят пункт о создании фонда для открытия университета.

Попытка устранить Чон Ихва провалилась, к тому же она узнала об их намерениях. В результате члены совета вынуждены были приостановить реализацию своих планов и на время сложить оружие, всем своим видом демонстрируя поддержку ее намерений. Однако было и другое объяснение изменениям в их поведении.

После того, как Чон Гымхи удостоверилась, что Ли Джинук навестил каждого члена совета с флэшкой, она вызвала Ким Ынсун на разговор. Внимательно выслушав ее, та согласилась с планом действий. Он заключался в следующем: принять и поддержать все предложения Чон Ихва, позволить ей полностью сосредоточиться на создании университета и направить на это все ресурсы.

Справиться с Чон Ихва, скрывающейся в подземельях Академии, было непросто. Поэтому план заключался в том, чтобы вытащить ее на поверхность. Когда она окажется на виду у всего света, способов сбросить ее в пропасть будет предостаточно. Все, что нужно, – это заставить ее оступиться.

У Чон Ихва нет ничего, что она могла бы бояться потерять. Но это пока что.

* * *

«Почему секреты всегда скрываются за стенами?»

Хан Соджон беззвучно выдохнула. Она находилась за стеной, за дверью. Очередная дверь – с приходом в Академию Соджон то и дело оказывалась перед разными дверьми. Теперь она поняла: стоять перед дверью – все равно что стоять перед выбором. Дверь превращается в стену, в тупик, если ее так и не открыть. А если все-таки открыть и шагнуть через нее, это может полностью изменить направление жизни. Осознание этого пробрало ее до дрожи.

Сейчас она оказалась заперта за границей тайны. Сначала вокруг была лишь тьма. Соджон попыталась нащупать выключатель, но, опасаясь быть обнаруженной, решила не включать свет и просто замерла в темноте, прислушиваясь.

«Ах, значит, сейчас проходит заседание совета… Так, у ректора и совета хорошие отношения… О, они планируют открыть новый университет… Значит…»

А что будет с Академией? Неужели закроется? Совет и ректор собираются сосредоточиться исключительно на новом официально зарегистрированном университете? Тогда что будет со всеми нынешними учениками?

Не имея возможности выйти и задать эти вопросы, Хан Соджон вынуждена была молча мучиться этими переживаниями. Все, что она могла сейчас сделать, – это настороженно прислушиваться к происходящему снаружи.

– Искренне благодарю всех членов совета, – услышала Соджон голос ректорши. Судя по всему, та также поблагодарила каждого из членов, низко кланяясь, – видимо, то, что они только что обсудили, было и правда для нее очень важно.

– Ну что ж, может, теперь повеселимся заодно с нашими юными учениками, раз такое дело? – сказала женщина, все это время проводившая заседание, явно намекая, что пора закругляться. После этого послышались шаги, звуки открывающейся двери, и члены совета начали прощаться и по очереди покидать кабинет.

Хан Соджон почувствовала, как ее охватило беспокойство. Неужели Чон Гымхи тоже ушла, бросив ее здесь?

Наступила короткая пауза. К счастью, похоже, кто-то все еще оставался в кабинете.

– Говорят, вы приложили много усилий к подготовке вечеринки?

– Надо ведь поднять дух учеников… Ты тоже выйди, повеселись с ребятами, – сказал голос. Это были Чон Гымхи и ректорша. Хан Соджон тихо выдохнула от облегчения. Кажется, они остались вдвоем.

Интонация ректорши изменилась. Теперь она говорила с Чон Гымхи словно с ребенком, с дочерью, несмотря на то, что та была уважаемой супругой главы крупной корпорации.

– Я что, нянька какая-то, чтобы развлекать этих молокососов? – сухо ответила Чон Гымхи.

– Ты как с матерью разговариваешь? Тебе бы манеры подправить…

– В который раз я сегодня слышу про матерей, – усмехнулась Чон Гымхи.

Послышался скрип дивана, за которым последовали шаги и звук открывающейся двери.

Хан Соджон растерялась. «Она что, просто уйдет? А как же я?»

Прекрасно зная, что девушка заперта, Чон Гымхи, похоже, оставила ее на произвол судьбы. Ректорша, кажется, все еще находилась в кабинете, так что Соджон не могла просто взять и выйти наружу. Может, Чон Гымхи позабыла о ней? Соджон чувствовала полное замешательство. Оставалось только сидеть и ждать.

Чон Гымхи упомянула про суету в связи с подготовкой – неужели в этой суете никто не обратил внимание на ее исчезновение? Может, и не обратили – как же, вечеринка, проводящаяся раз в год, событие, отмечаемое с большим размахом… Ученики взволнованы уже несколько дней в предчувствии большого праздника… Этот день был еще и днем, когда они могли продемонстрировать все, чему научились: мода, музыка, танцы.

Хан Соджон вспомнила слова ректорши, которые та произнесла несколько дней назад перед всеми: мол, вечеринка в честь годовщины основания Академии станет моментом, когда каждый сможет показать все свои навыки, которым научился и которые отточил за это время, – они будут оцениваться. Дресс-код вечеринки? Просто – «Я». Нужно максимально раскрыть свою индивидуальность, показать свою изюминку и доказать, что ты очарователен, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Показать, кем ты являешься, и представить себя в наиболее привлекательном образе и выгодном свете.

Когда ректорша добавила, что ученикам позволено выбрать себе дорогущую одежду и обувь, принадлежащую Академии, все пришли в восторг. Хан Соджон тоже должна была явиться на вечеринку в таком виде. Но на подготовку нужно было время. А ректорша все не уходила.

И вдруг послышались звуки нового диалога…

– Внимательно следи за Чон Гымхи, – сказал один голос.

– Понял, – ответил другой.

Это был Ли Джинук. Хан Соджон узнала его голос и растерялась. Когда он успел войти? Все это время он молчал, поэтому она и не догадывалась о его присутствии.

– Совсем за дуру меня держит, а? Думает, я не вижу ее насквозь… Но все равно благодаря Гымхи совет прошел гладко. – Ректорша засмеялась.

Почему она велела следить за Чон Гымхи? Разве та не лучшая выпускница и будущий председатель совета?

– Ты тоже думаешь, что я перегибаю палку? – продолжала Ихва. Но Джинук молчал. – Сколько лет мы уже работаем вместе, а я все еще не могу понять, что у тебя на уме… – Она вздохнула с некоторым раздражением.

– Вы же знаете, у меня ничего нет за душой. Я живу сегодняшним днем. И у меня нет никаких скрытых мотивов и недовольств.

– Ты так и остался для меня загадкой. Как будто твои настоящие мысли скрыты где-то… Не на самом глубоком месте, где-то посередине между дном и поверхностью. И я даже не знаю, где заканчивается правда и начинается ложь. Ты для меня, Ли Джинук, как подводная пещера.

– Никакой пещеры нет, – сухо ответил Джинук.

Хан Соджон тоже стало любопытно. Она хотела узнать, что ответит Ли Джинук. Ей он тоже казался тем самым темным, хорошо скрытым местом, до которого невозможно добраться. С одной стороны, она надеялась, что их разговор быстрее закончится, чтобы они ушли, а с другой – хотелось, чтобы Чон Ихва удалось заставить Ли Джинука разговориться и вытянуть из него что-нибудь.

– Смотришь, как ты усердно работаешь, и почему-то на душе тяжело, – продолжила ректорша.

– Я просто живу.

Чон Ихва вздохнула – и в этот раз он ускользнул от нее, не дав никаких ответов.

– Мне-то осталось недолго, но у тебя еще все впереди. Ты ведь можешь сделать все, что захочешь. У тебя много времени.

– Времени… достаточно.

Ректорша тихо усмехнулась.

– Когда меня не станет, что ты будешь делать?

– Не знаю.

– Да, ты ведь и сам не предполагал, что окажешься здесь, верно? Как и я… Когда ты здесь, тебя словно нет, а когда нет – ты словно незримо присутствуешь где-то рядом. Так я ощущаю себя.

Ли Джинук промолчал.

– Время неподвластно никому. Когда дни на исходе, время становится главной ценностью.

– Чего вы хотите добиться? – спросил Ли Джинук.

– Хочу доказать, что я существовала, и запечатлеть свою жизнь в вечности, – ответила Чон Ихва. – Всю свою жизнь я посвятила Академии. Ты ведь знаешь, насколько это выдающееся место. Но даже несмотря на то, что я создала нечто столь грандиозное, я всю жизнь провела в тени, скрываясь под землей. Когда я умру, кто это оценит? Я педагог – и хочу, чтобы меня запомнили как великого учителя. А чтобы этого добиться, нужно основать достойный университет.

Она внезапно замолчала, будто задумавшись о чем-то важном. Слышалось лишь постукивание пальцев по подлокотнику дивана.

Хан Соджон вновь стало интересно. Всю жизнь прожила словно в тени? Хочет, чтобы ее уважали как педагога? Что за человек эта Чон Ихва? Почему она посвятила всю свою жизнь Академии? Соджон хотелось узнать ее историю так же сильно, как и услышать ответ Ли Джинука.

…Когда-то жизнь Чон Ихва была разрушена в одно мгновение. В тот день все изменилось. В день, когда сильные мира сего растоптали ее, когда все, что она знала и любила, рухнуло. В день, когда в конце зимы повеяло весной. Когда малюсенькие лепестки, не больше ноготков младенца, неизвестно откуда взявшиеся, кружились в воздухе, осыпая все вокруг. В день, когда у нее отобрали новорожденного ребенка, еще покрытого ее кровью, и выгнали из дома. Когда она, не успев даже привести себя в порядок, стояла на коленях с окровавленными ногами, моля о пощаде, словно побитая собака. Именно в тот день.

Ей даже не дали увидеться с отцом ребенка. Она умоляла холодно смотревших на нее стариков – тех самых людей, которые, как она думала, станут ее свекрами, ее новой семьей.

– Пожалуйста, отдайте мне ребенка… Я навсегда исчезну из вашей жизни, буду тише воды ниже травы, – умоляла она. Кровь текла по ее ногам, капая на пол.

– Как ты смеешь? Жила распутно, принесла ребенка в подоле, и еще смеешь о чем-то просить? – прозвучал холодный ответ.

Чон Ихва дрожала всем телом, умоляя о прощении. Затем она схватилась за штанину старика и повисла на ней. В ответ он наклонился и отвесил ей пощечину.

– Это я виноват, что приютил такую никчемную, как ты, – цыкнул он.

Чон Ихва, отлетевшая от удара, дотронулась до своей покрасневшей щеки, вся дрожа. Старик бросил конверт с деньгами ей в лицо.

– Иди отсюда – и только попробуй снова показаться нам на глаза!

То было время, когда такое обращение не считалось чем-то из ряда вон выходящим. Женщина, мол, сама виновата – вызывающе вела себя перед мужчинами, соблазняла их, а потом приползала с ребенком на руках… Так что нечего было рыдать, когда ребенка отнимали, а ее саму выгоняли с позором. Старики захлопнули перед ней дверь и ушли.

Чон Ихва лежала на полу и плакала. Она ничего не могла сделать, кроме как плакать. Ее плач вырывался из глубины души, а слезы лились из глаз, словно огонь вырывался наружу. Жилы на шее вздулись от натуги.

Сколько бы она ни плакала, легче ей не становилось, ее горе никуда не исчезало. Слезы не могли обратить время вспять. Они лишь были доказательством печальной безысходности. Но, несмотря на это, ее плач, казалось, никогда не закончится. Он был безграничен, как океан, питаемый водами из глубин ее существа.

У нее отобрали все. И она решила, что должна стать сильнее.

Поступив в Академию, Ихва, будто за ней гнались демоны, с изможденным лицом, впавшими глазами вкладывала все свои силы в каждое занятие. Ее взгляд был холодным, как светящиеся в темноте неоновые глаза хищника, словно ее дух блуждал где-то еще. Она не могла ни на секунду закрыть глаза, даже ночью – стоило ей это сделать, как все застилала непрерывно вытекающая кровь. Не в силах вынести отчаяние и не выражая его стонами, она выдирала себе волосы, так что на коже головы оставались ссадины, била себя в грудь, пока та не посинела. Она искала врага, чтобы вонзить в него свой холодный нож, полный ненависти.

С каждым днем это все больше становилось ее жизнью, ее реальностью. Остался только один инстинкт. Чон Ихва была как локомотив, потерявший пункт назначения. Со временем она сама перестала понимать, к чему так страстно и жадно стремится. Решимость, отчаяние, нехватка, голод, боль, молитвы, жажда… Все это переплелось в ее сознании и поглотило Чон Ихва. Она рычала от одиночества; в тот момент она была готова отдать свою жизнь тому, кто просто обнимет ее. Если бы… Если б в тот момент кто-то протянул ей руку, искренне посочувствовал, не изменилась бы ее жизнь?

…Очнувшись и придя в себя, Чон Ихва наконец издала тихий смешок.

– В последнее время все чаще думаю о прошлом…

Ли Джинук по-прежнему молчал.

– Отчего же тогда мне было так невыносимо стыдно? Если так подумать, это же бессмысленно… – Чон Ихва встала, собираясь уйти. – Не живи как я. Живи как обычный человек. Влюбляйся, расставайся, ссорься, мирись, умей прощать… в общем, живи счастливо. Что, никак? Уже поздно?

Звук ее фырканья и звуки шагов постепенно удалялись.

Хан Соджон не решилась сразу открыть дверь, а выжидала, прислушиваясь. События, связанные с основанием университета, Чон Гымхи, Ли Джинуком, Чон Ихва… В голове все запуталось – было сложно сразу осмыслить это. Но сейчас главным было выйти отсюда.

Только спустя несколько минут, когда все звуки утихли, Соджон нащупала выключатель и включила свет.

«Ах…» Она не смогла сдержать восхищения.

Что это за место?

Пока Соджон сидела в темноте, пытаясь сосредоточиться на происходящем за стеной, она даже не пыталась представить, где оказалась. Это место было совершенно невероятным. Оно напоминало сокровищницу в подземных гробницах, как в фильмах вроде «Индианы Джонса» или «Мумии». Это было место, многие годы служившее хранилищем для всевозможных богатств. Вряд ли эти вещи были получены честным путем – больше похоже на результат вымогательств и интриг. Наверное, это было накоплено не только в последние годы, не только при нынешней ректорше. Картины, керамика, скульптуры и золотые слитки были сложены рядами. Чтобы осмотреть всё должным образом, потребовалось бы несколько часов.

Хан Соджон взяла себя в руки и вспомнила, зачем сюда пришла. Ей нужна была информация. Вдруг ей пришла в голову мысль о старых папках с бумагами. Академия – заведение с долгой историей; так, может, здесь хранятся бумажные документы еще с давних времен? И действительно, в глубине комнаты стояли несколько больших книжных шкафов, наполненных папками.

«Неужели мне придется перерыть все это?»

Затем она заметил стол в углу и компьютер, стоящий на нем. «Ура!»

Видимо, никто и помыслить не мог, что кто-то посмеет сюда пробраться, – компьютер не был заблокирован. Хан Соджон включила его и с нетерпением ждала, когда подгрузится система. Время – всегда вещь довольно относительная, но в этой комнате оно словно ускорило свой ход. Соджон не могла унять дрожь, водя мышкой.

Тут было всего две пользовательские папки: первая – «Академическое расписание», вторая – «Ученики и преподаватели». Она поспешно открыла вторую папку и кликнула в ней файл «Ученики».

Информации о Сохён нигде не было. Неужели в Академии о ней тоже ничего не знают? Если и здесь не удастся найти никаких зацепок, то что же делать? Соджон растерялась. В надежде найти хоть что-то оставила компьютер и начала просматривать папки в шкафу.

«Ах…»

Через некоторое время Хан Соджон застыла, не в силах выдохнуть. Волосы встали дыбом, по позвоночнику пробежал холод. Она не могла пошевелиться. Лишь одна слеза покатилась по щеке, но Соджон этого не заметила. Как это возможно? Перед глазами внезапно всплыли лица учеников; в этот самый момент они, должно быть, вовсю готовились к вечеринке, ни о чем не подозревая…

В файле было записано все, что Академия совершила против закона: подделка документов, отмывание денег, укрывание преступников, незаконный сбор информации, незаконное удержание и даже более тяжкие преступления.

Хан Соджон поняла, что все это значит.

«Я больше не смогу жить под своим именем. Мне придется подделать документы и изменить личность, чтобы жить как совершенно другой человек. Независимо от того, закончу я учебу или нет, человека по имени Хан Соджон в этом мире больше существовать не будет».

Соджон не хватало воздуха. Может быть, было бы лучше, не попади она сюда вообще, – может, лучше было взять на себя обвинения в убийстве и присвоении денег и отправиться в тюрьму? Она не знала, что попасть в Академию означает попрощаться не только с прошлой жизнью, но еще и с самой собой, своей личностью. Чтобы иметь головокружительный успех за пределами Академии, придется пожертвовать всем. Отказаться от своего имени, от отца, выбравшего смерть ради ее будущего, от вырастивших ее бабушки с дедушкой, жить как совершенно другой человек… как она должна была принять такое будущее? Сможет ли быть счастливой, если достигнет цели, не разбирая средств, – через обман, через преступления, растаптывая соучеников?

К горлу подступила тошнота – что-то горячее, как лава, и плотное, как гранит. Соджон зажала рот рукой. Чон Ихва – настоящий дьявол. Как вообще человек может так поступать с другими, не моргнув и глазом?

А как насчет Чон Гымхи? Она прекрасно знает это место. Конечно, знает и о вещах, скрытых здесь. И, зная, спокойно пребывает на своем месте. Может быть, она была соучастницей всех этих преступлений? Да и вообще, не все ли выпускники замешаны в этих делах? И любой, кто хочет выпуститься, должен к ним примкнуть?

А что насчет Ли Джинука? Он – тот, кто сообщил ей о том, что информацию нужно искать в кабинете ректора… Да, это был не тот Ли Джинук, которого она знала. Это был человек Академии. Человек Чон Ихва. Так, значит, он был соисполнителем всех этих дел? Всех этих преступлений и жестоких расправ?

Но зачем тогда он ей рассказал об этом месте? Разве не мог предположить, что она найдет секретную комнату, а вместе с ней – и эти папки? Джинук не мог этого не знать. Чего он от нее хочет? Надеется, что она все раскроет?.. Голова просто разрывалась от разных мыслей.

Сначала нужно выйти отсюда. Если кто-то заметит, что ее нет на вечеринке, и отыщет здесь, все будет кончено. Хан Соджон поспешно расставила по местам папки и направилась к выходу из комнаты.

Но подождите! Что это еще такое? «Голубь»?.. Так и есть – на корешке одной из папок значилось «Голубь». «Голубем» называли тайного информатора, который передавал информацию обо всех событиях администрации Академии. Похоже, в каждом наборе было по пять «голубей», по одному на каждый класс. Ее догадки о том, что среди учеников есть стукачи, подтвердились.

«Голуби» не только передавали информацию, но и вмешивались в жизнь учеников, чиня им всякие помехи. Им было указано поступать так под угрозой исключения. Драки, неисправность кулера в то время, когда ученики мучились жаждой, ее испорченная сосиска, а также то, что ручка сковородки Елисеи оказалась вся в масле и выскользнула из ее руки, – все это было заслугой одного из «голубей». Академия использовала их, чтобы ускорить процесс выбытия учеников. И все это ради того, чтоб остался только один…

Чем больше копала Соджон, тем более удивительные факты всплывали на поверхность. Ей все время казалось, что она слышит рычание зверя с острыми зубами. И среди этих фактов нашелся один, шокировавший ее больше всего. Одной из пяти «голубей» была не кто иная, как Кан Юджин… Как – та самая Юджин, которая болтала с ней по ночам и плакала, изливая ей душу, помогала ей протяжении всего пребывания в Академии, была той, кто мешал ей?

Когда они вдвоем оказались перед столбом, отказываясь плевать в Елисею, – неужели и тогда она просто разыгрывала свою роль? Чтобы Соджон в итоге оказалась в карцере, получила штрафные баллы и рисковала исключением из-за отставания?

Та самая Кан Юджин, которая слезно просила ее позаботиться о дочери.

Хан Соджон на дрожащих ногах направилась к двери. Ее голова вот-вот грозила взорваться. Но сейчас ей нужно было во что бы то ни стало попасть на вечеринку.

Она выключила свет и на ощупь открыла дверь, ведущую наружу.

* * *

Вечеринка была шумной, яркой, красивой, но в глазах Хан Соджон она теперь выглядела фальшивой. Все это было лишь декорациями, созданными для того, чтобы лишь один человек оказался на первом месте. Остальные должны были провалиться в ад.

– Объявляю вечеринку официально открытой! Сегодня будут представлены номера в следующих категориях: музыка, танцы и спорт, – заговорила Чон Ихва. – Тому, кто наберет наибольшее число баллов в каждой из категорий, будет предоставлен особенный подарок, – добавила она и взглянула на Ким Ынсун, которая встала и произнесла:

– Вы получите сертификат на проживание в люксовом номере отеля «Солаз» и бессрочный доступ к бару на крыше.

Зал заполнили аплодисменты и крики восторга. Люксовый номер – это было что-то невероятное. Атмосфера вечеринки еще больше накалилась благодаря усилению духа соперничества.

Первым началось соревнование в музыкальной категории. Ученики уже до совершенства освоили песни, любимые их «целями», – и теперь представляли их здесь. Жанры были разные от класса к классу. Члены совета выступали в качестве судей и оценивали выступление каждого.

Победителем стала ученица из класса «Без выгорания», исполнившая песню в португальском жанре фаду, полном печали. У «цели» этого класса не было никаких хобби, одна лишь работа – но и он все-таки любил песни этого жанра в исполнении Амалии Родригеш, королевы фаду; в особенности песню «Черный корабль».

«Черная корабль» – печальная история о рыбаке, который отправился в море и погиб, а его возлюбленная после этого сошла с ума от горя – ей все грезилось, что погибший возлюбленный возвращается к ней на черной парусной лодке.

Поговаривали, что их «цель» частенько по ночам слушал эту песню, ища утешения в ее словах и мелодии, в голосе певицы. Для него эта песня в исполнении обладательницы дивного голоса была все равно что зачаровывающий зов сирены.

Победительница исполнила песню идеально. Она пела страстным, словно выходящим из самой глубины души голосом под аккомпанемент традиционной гитары; это была поистине душераздирающая песня. Ей сразу вручили приз – Ким Ынсун лично протянула ей конверт, и зал наполнился аплодисментами и восхищенными возгласами.

Затем начался конкурс по танцам. Студенты подготовили танцы, которые могли бы понравиться «целям» их классов. Это было соревнование, в котором были вальс, блюз, танго, сальса, балет и хип-хоп.

Казалось бы, кто из «целей» мог оценить хип-хоп? Но современные магнаты моложе своих предшественников, обладают более открытым характером и без предубеждений относятся к новым веяниям. Стоит вспомнить хотя бы один из классов, класс Тимоти – он назывался так потому, что их «цель» была сумасшедшей фанаткой молодого актера Тимоти Шаламе; она любила хип-хоп. Парни из этого класса носили мешковатые джинсы и танцевали хип-хоп, как только выпадала свободная минутка.

Это было весело. Конечно, чувствовалось напряжение, но это хотя бы была честная конкуренция, да и вроде как справедливое судейство. Все свободно разговаривали, пили шампанское или вино, а обслуживающий персонал носил по всему залу подносы с этими напитками.

– Будь все дни такими, как сегодня, это место было бы раем на земле… точнее, под землей. Да, если б не этот вечер, разве могли бы мы попробовать что-то подобное? – весело переговаривались ученики.

Хан Соджон огляделась по сторонам. Она не могла разделить всеобщее веселье. Ей было не с кем поделиться тем, что она увидела в тайной комнате. В одном из углов Соджон заметила Сон Боми, которая шепталась с парнем из класса Тимоти. Они тоже явно не разделяли энтузиазм остальных учеников. И будто боялись, что их кто-то подслушает. Вдруг они чем-то обменялись, передав это друг другу.

На ум Хан Соджон пришло слово «голубь». Может быть, Боми стала преемницей Кан Юджин? Когда Соджон вышла из карцера, то подверглась коллективному избиению – и его зачинщицей была не кто иная, как Боми… Та быстро отошла от парня, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто это не видел.

– Эй, Ступенька! А ты чего не готовишься? – О Юнджу слегка пихнула ее плечом, проходя мимо. – Поторопись. Кто-то из нас должен выиграть. Конечно, я тебя обыграю… Эх, бедная моя Ступенька! – О Юнджу лучезарно улыбалась.

Каждому ученику нужно было выбрать одну из категорий. Хан Соджон была одинакова плоха как в танцах, так и в пении. Поэтому она без колебаний записалась в категорию спорта. Но и в этом Соджон, надо сказать, не могла продемонстрировать никаких особых талантов. Просто выбрала меньшее из зол.

Конкурс по танцам почти закончился. Преподаватель музыки Мун Намджун, ведущий программы, объявил ученикам, участвующим в спортивных состязаниях, что они должны быть наготове.

Хан Соджон вернулась в комнату, чтобы переодеться. Ей нужно было очистить голову от мыслей и сосредоточиться на подготовке. Пока она мучилась с молнией на платье, раздался стук в дверь. Не успела девушка что-то сказать, как дверь открылась.

– Это я. – И Чон Гымхи, не спрашивая разрешения, вошла в комнату.

– Как вы… А если кто-нибудь увидит?.. – растерялась Хан Соджон.

– Ну ты и трусишка; что же мне с тобой делать? – рассмеялась Гымхи, оглядывая узкую комнату. – Ничего тут не изменилось с моих времен… Ух, вот это ностальгия! Я тоже не раз плакала в этой маленькой комнате.

Затем она присела на кровать Хан Соджон.

– Эта комната и платье на тебе совершенно не сочетаются. Прямо какая-то нелепая комедия… – Она задумчиво посмотрела на Хан Соджон. – Ну-ка, подойди сюда. – И поманила ее рукой.

Хан Соджон нехотя повиновалась и подошла к кровати.

– Ну повернись же.

Соджон несколько раз моргнула, не понимая, чего эта женщина от нее хочет. Она повернулась к ней спиной, и тогда Гымхи застегнула молнию на платье.

– Как вы узнали, что в кабинете ректора есть такое место? – спросила Соджон дрожащим голосом. Чон Гымхи только усмехнулась.

– И это все, что тебя сейчас интересует? М-да, тебе еще расти и расти…

Хан Соджон повернулась и посмотрела на нее с недоумением.

– Когда я училась в Академии, тоже пряталась там, как и ты. И тогда я стала свидетельницей того, как ректор заходит в стену…

– Нет, я не об этом, – резко сказала Соджон вместо того, чтобы задать уточняющий вопрос.

Чон Гымхи с улыбкой, как будто объясняя что-то несмышленому ребенку, слегка ткнула ее в лоб кончиком пальца.

– Ты, наверное, все там видела. Самое важное – как ты используешь эту информацию. Это и определит твое будущее. Я в свое время благополучно закончила Академию, используя информацию, которую там получила.

Хан Соджон вспомнила слова Чон Ихва, которая приказала Ли Джинуку следить за Чон Гымхи. И умолчала об этом факте. Ей еще не было ясно, стоит ли говорить об этом. Она пока не могла доверять этой женщине.

– Знаешь, в чем плюс быть богатым? Ты можешь дать тетушке Бокхи все, что захочешь, а не какие-то жалкие рисовые лепешки из столовой.

Тетушка Бокхи? Уборщица Ким Бокхи? Чон Гымхи, похоже, тоже ее знала…

– Когда я была здесь, тетушка Бокхи хорошо ко мне относилась. Она и рассказала мне о тебе. Мол, ты похожа на меня… – Чон Гымхи снова мягко улыбнулась. – А как еще я смогла бы узнать о тебе еще до нашей встречи? Думаешь, я так тщательно собираю информацию обо всех учениках и потом поджидаю, чтобы нанести удар? Ну нет, мне не до этого, я человек занятой. – На этот раз она громко рассмеялась. – Ты знаешь, как я стала тем, кто есть сейчас? Я смогла восполнить нехватку любви у «цели» – он вырос без матери. Я сама стала ему матерью. А потом заботилась о тяжело больной жене. Я вложила все в это. И вот уже прошло три года со дня нашей свадьбы. Но передо мной все еще стоит эта стена отчуждения – все думают обо мне как о Золушке, о чужачке, пробравшейся извне. Моя корона будто не отлита до конца, и все мои мечты до сих пор – словно колоссы на глиняных ногах. И все потому, что я много полагаюсь на чувства – а они изменчивы и мимолетны. Я – мачеха для сына и дочери от первого брака. На самом деле эта ситуация довольно абсурдна – отдавать всю себя и так страдать, пытаясь тут выжить, ради одного какого-то мужчины, насколько б он ни был богат. Но посмотри на это под другим углом. Если б не подобный способ, такие как мы не смогли бы настолько подняться. Стоит тебе только завоевать этого одного мужчину, и весь мир будет у твоих ног. Так что даже если тебе будет стыдно, используй ситуацию себе во благо. Мы не родились с серебряной ложкой во рту – а значит, нам надо использовать тех, кому в жизни повезло больше. Не используй один тот факт, что ты женщина, – так ты лишь станешь игрушкой. Нужно завоевать сердце. Это и есть ключ к успеху.

Заметив растерянное выражение лица Хан Соджон, Чон Гымхи продолжила:

– Ты мне как младшая сестра. Тетя Бокхи тоже попросила меня позаботиться о тебе.

Если речь о тете Бокхи, может, ей можно доверять…

– Если ты думаешь, что ничего не получится, возможно, будет лучше оставить пустые надежды и сбежать, как твоя подруга.

Эти слова задели Хан Соджон за живое. Она не могла понять, что именно ее возмутило больше: «если не получится», «как твоя подруга» или «лучше сбежать».

Чон Гымхи ухмыльнулась.

– Хочешь, я тебе помогу?

Она взяла девушку за руку. Соджон не стала ее высвобождать: она все думала о тете Бокхи – не стала бы та так хорошо общаться с нехорошим человеком, правда?

– Нельзя просто так спускать все ректорше с рук. Ты же тоже все видела.

– Но что я…

«Что я-то могу сделать?» – хотела было спросить Соджон, но сдержалась. Она ждала, что скажет дальше Чон Гымхи.

– Я ничего не могу предпринять по поводу твоей пропавшей подруги. Но дочку ее, Сохён, возьму под свою опеку. Она будет в лучших условиях и в безопасности.

– Что от меня требуется?

Услышав эти слова, Хан Соджон не понимала еще, какая в данном случае разница между «взять Сохён под опеку» и «взять Сохён в заложники».

– Ты должна сделать то, что тебе по силам, должна во что бы то ни стало. Выпустись.

Выпуститься…

– Пока что твоя задача – сосредоточиться на выпуске. Я помогу тебе, чем смогу. А что тебе нужно будет сделать дальше, я расскажу после.

Хан Соджон снова посмотрела на Чон Гымхи. Эта женщина была уверенной, полной решимости и силы. Может, она действительно способна изменить к лучшему это странное место, Академию…

– Мне кое-что надо сказать… То, что я услышала в кабинете…

Чон Гымхи слегка нахмурилась, как будто подталкивая ее быстрее выложить то, что она собиралась.

– Ректорша сказала Ли Джинуку следить за вами…

– Ты… – Чон Гымхи посмотрела на Хан Соджон с удивлением. – Ты знаешь Ли Джинука? Да ты нам много чем пригодишься!

– Нет, не это же не главное… Вы…

– Ли Джинук, значит? Как все отлично складывается! – Она звонко рассмеялась. – Ты думаешь, я дурочка? Думаешь, не знаю, что у ректорши есть свои планы на меня?

Ах, эти люди… Хан Соджон тихо вздохнула. Хотя они улыбаются и ведут себя дружелюбно по отношению друг к другу, на самом деле всегда ведут двойную игру. Принимать все за чистую монету – удел наивных и глупцов. «Чтобы справиться с этими людьми, наверное, мне тоже нужно стать такой же…»

Хан Соджон запуталась в своих мыслях.

– В любом случае думай о том, что ты должна делать для того, чтобы выпуститься. – Чон Гымхи открыла дверь и вышла из комнаты.

* * *

Спортивные состязания оказались состязаниями по боевым искусствам. Присутствовавшие разошлись, образовав в центре зала пространство для единоборства, где и выстроились в два ряда ученики, завершившие подготовку.

Все участники были одеты в черные обтягивающие костюмы. Благодаря здоровому питанию, физическим упражнениям и тренировкам они обладали отличной подтянутой фигурой. Ученики стояли в центре, демонстрируя свои стройные силуэты, сверкая решительными взглядами. Картина была впечатляющей и прекрасной. Когда они выходили в центр зала один за другим, из толпы раздавались восхищенные возгласы.

– Правило этого состязания одно: использование оружия запрещено. Можно состязаться только голыми руками. Итак, начнем! – Ведущий Мун Намджун дал отмашку.

Ученики с вызовом смотрели друг на друга. Каждый выровнял дыхание, расставил ноги для лучшего баланса, поднял руки на уровень груди для защиты – и, оттолкнувшись от земли, они ринулись вперед.

Останется лишь один победитель, повергнувший остальных. Один на один, стенка на стенку – можно было участвовать любым способом. Как хочешь, так и нападай.

Все в Академии изучали боевые искусства. У людей, ничего не имеющих за плечами, оружие лишь одно – их собственное тело. Чтобы справиться с любой угрозой, нужно уметь правильно его использовать. Физическая подготовка посредством обучения боевым искусствам также необходима и для укрепления духа.

Боевые искусства являлись важной частью образовательной программы. Это было и в интересах безопасности – Академия готовила учеников в качестве собственного военного подразделения: кто знает, что может произойти… Во время обучения ученики также проходили инструктаж на тему того, как действовать в экстренных ситуациях.

Обучение делилось на «официальное» и «практическое». К официальным относились такие дисциплины, как тхэквондо, дзюдо, джиу-джитсу и другие. Все ученики получали по завершении курса как минимум красный пояс. Происхождение и образование можно подделать, но умения не соврут.

– Знаете, что важнее всего в бою? – спросил их тренер во время занятия по практическим боевым искусствам. Они включали в себя в основном различные оборонительные техники для реальной жизни, а не для состязаний. – Главное – это лишить противника боевого духа.

Внезапно преподаватель бросил в одну из учениц свою перьевую ручку. Та пронзила воздух, как стрела, и пролетела прямо перед глазами этой девушки, едва не задев ухо. Потрясенная ученица бессильно опустилась на колени, на лбу у нее выступил холодный пот.

– Нужно вселить в противника страх смерти. В реальной жизни ты либо убиваешь, либо погибаешь.

Тренер учил их использовать все предметы повседневной жизни, которые пригодились бы им в схватке, – кухонные ножи, ножницы, стулья, цепи, топоры, ручки и так далее.

– Важна сила удара!

По указанию тренера ученики начали с остервенением тыкать ручками в столы. У них ничего не выходило – только руки заболели от ударов.

– Если хочешь нанести кому-то урон, ты должен вложить в это всю свою силу.

Ученики также проходили тренировки в условиях возможных чрезвычайных ситуаций. Например, учились защищаться с завязанными глазами. Нужно было уметь угадать движения противника по одним лишь звукам и опираясь на интуицию. В предыдущих наборах Академии, по слухам, проводились еще более безумные тренировки. Все ученики собирались в спортзале, а потом в него запускали десятки агрессивных собак. Одна только мысль об этом ужасала. До собак в зал запускали и крыс. Представишь себе эту сцену – как крысы заползают тебе под одежду, – и можно потерять сознание от страха.

Однажды одна из учениц со слезами в голосе спросила, зачем им нужно сражаться – ведь не обязательно же доводить дело до драки. Тогда они как раз были измотаны после продолжительной жесткой тренировки и сидели без сил на полу. Каждый раз, стоило кому-то задаться подобным вопросом, тренер резко отвечал:

– Конечно, лучший способ – выиграть без боя. Но для этого с рождения нужно быть сильным. А вы, родившись в бедности, не имеете ничего, поэтому вам и приходится сражаться. Вы должны отнять то, что хотите, силой. В этой схватке нет никаких правил, нет штрафных очков, и имя ей – борьба за выживание. Почему надо бороться? Из-за страха – страха проиграть этой жизни. Поэтому вы и сражаетесь. – Он обводил взглядом учениц, лежащих без сил на земле. – Вы становитесь сильнее, сражаясь, – и так становитесь лучшей версией себя.

И сейчас Хан Соджон вспомнила эти слова. Бороться из-за страха проиграть в жизни. Ученики молотили каждого, кто попадется под руку, – ногами, кулаками… Падали, поднимались.

Несмотря на это, они помнили, что бой был не просто уличной разборкой, а частью вечеринки. Все это было похоже на сцену из фильма. Акробатические движения, как танец под музыку, льющуюся в зале, – напряженные, но грациозные. Прекрасные атлетичные тела, сталкивающиеся друг с другом, были самим воплощением силы и грации, каждое движение было изысканным и ярким.

Хан Соджон вспомнилась сцена из китайского фильма «Великий мастер»: бой Чжан Цзыи на заснеженной станции. Момент, от которого невозможно оторвать взгляд, – фонтанирующий силой, красивый, завораживающий. Теперь становилось понятно, почему говорили, что боевые искусства принадлежат женщинам – потому что в схватке они выглядят особенно красиво.

Актер, сыгравший Ип Мана, Тони Люн, сказал: «Боевые искусства складываются их двух элементов – горизонталь и вертикаль. Поверженный превращается в горизонталь, а одерживает победу тот, кто остается стоять, словно вертикаль, до самого конца».

В этом бою было сложно определить, кто проигрывает, а кто выигрывает. Считалось ли, что кто-то проиграл, если он не вставал через минуту после того, как оказывался на полу? Или стоило ему издать крик боли? Со временем дыхание учеников становилось все более неровным. Значит ли это, что победитель будет определен, только когда все остальные окажутся на земле без сознания?

Сражение становилось все более изнуряющим, превращаясь в жестокую драку. Ученики были охвачены яростью, и бой принял странный оборот. Казалось, что самые темные желания, скрывавшиеся в глубине души, начали выходить наружу. Ученики были охвачены единственной целью – победа любой ценой.

Поначалу это все-таки походило на командное соревнование. Ученики из разных классов дрались друг с другом, не трогая одноклассников. Хотя довольно логично было бы предположить, что парни из класса Тимоти в более выгодной ситуации, на деле все было совсем не так. Класс Тимоти – единственный, состоящий исключительно из парней, – с самого начала подвергался атакам со стороны всех остальных классов. Под слаженными атаками со стороны других учеников они быстро устали.

Однако с течением времени некоторые начали нападать на своих же одноклассников. Это было уже просто жестокое уничтожение друг друга. Устранить всех и остаться единственным.

– Все на меня: я всех размажу! Я выживу! – кричал кто-то.

Они царапались, кусали и топтали. Все были измотаны, шатались, но никто не пытался остановить бой. Было очевидно, что у этого соревнования есть какая-то сверхзадача.

Хан Соджон поняла, что нужно было прекратить это безумие, пока не стало поздно.

– Хватит! Прекратите! – закричала она среди хаоса. Но никто не обратил внимания на ее слова. Все взгляды были прикованы к другому.

– А-а-а!

Собравшиеся в одном углу ученики закричали. Сон Боми. Она держала в руках нож – настоящий, с острым лезвием.

– Я обязательно выпущусь!

Этот нож она получила из рук парня из класса Тимоти? Сон Боми направлялась прямо к О Юнджу и Хан Соджон – конкуренткам из своего же класса. Ученики, заметив нож, разошлись в стороны, чтобы избежать его, – никто не хотел нарваться на острие.

Сон Боми раскинула руки. Затем она со страшной силой взмахнула ими. О Юнджу и Хан Соджон оказались в опасной близости от удара. Момент был напряженным, они словно сидели на пороховой бочке. Малейшее движение могло привести к взрыву. Девушки потеряли уверенность, их действия замедлились. Словно на краю пропасти: шаг – и падение.

Сон Боми с кровавыми от лопнувших сосудов глазами шагнула еще ближе, а затем бросилась вперед, размахивая ножом.

Ученики закричали и закрыли глаза. О Юнджу и Хан Соджон повалились на пол. Хан Соджон, глаза которой были прикованы к опасному оружию, вопила от страха.

В момент их падения в центр вбежала Елисея, встав между ними и Сон Боми. И упала на пол. Из ее шеи хлынула кровь. Хан Соджон вскочила и подбежала к ней, сжимая артерию в беспомощной попытке остановить кровотечение. О Юнджу вскочила вслед за ней, пытаясь помочь. Но кровь не останавливалась.

Сон Боми стояла прямо, держа нож с лезвием, окрашенным алым.

Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то ругался. Откуда-то вдруг прибежал комендант, а потом охранники. Они унесли Елисею, потерявшую сознание.

На полу оставалась ярко-красная дорожка из крови Елисеи. Все члены совета повставали со своих мест и молча вышли из зала.

Музыка оборвалась.

Вечеринка была окончена.

Часть II

Глава 4

Экзамены

Почему?! Почему Елисея так поступила? Что заставило ее подставиться прямо под острие ножа?

Почему она шагнула туда без тени сомнения – неужели захотела уйти из жизни и ей просто представился удобный случай? Неужели ее боль была настолько невыносимой? Боль, колющая ее сердце, словно тот самый роковой нож, боль от осознания того, что она стала причиной гибели своего отца? Все это время она жила, как пустая оболочка, лишенная души, а вот перед ней забрезжил луч надежды – возможность умереть, – и она, словно мотылек, полетела ему навстречу?

Хан Соджон не могла остановить слез. Какая теперь разница, что двигало Елисеей, – результат однозначен. Покойная ценой собственной жизни спасла своих одноклассниц от обезумевшей Сон Боми. В горле Соджон застрял угловатый и холодный комок.

Сев на пол и плача, она мысленно провожала Елисею в последний путь. С давних времен повелось, что девушки, покончившие с собой, приносят несчастья, и их даже не хоронили как положено – не было могил, которые можно было бы навестить. У Елисеи ее тоже, вероятно, не будет.

Соджон мысленно посадила Елисею на корабль и отправила в далекие океанские просторы. На этот корабль она погрузила все ее обиды и всю пережитую несправедливость – пусть судно унесет их с собой далеко-далеко.

Елисея была пловчихой, проводившей много времени в воде, мечтавшей о будущем свободно, подобно течению, – и в итоге она оказалась поймана и обездвижена этой самой водой: так и умерла в страхе перед ней. Пусть же ее омоет свежая голубая волна, унеся с собой в пространство чистоты. Пускай ее мучения закончатся, и она сможет переродиться и начать новую, наполненную счастьем, яркую жизнь.

* * *

Сон Боми стояла на коленях на виду у всех учеников Академии. Кто-то ругал ее, кто-то дал пощечину, кто-то плюнул.

– Подлая тварь, жалкая дрянь, подлиза, грязная мерзавка…

– Всем тихо! – закричал комендант.

Ученики замолчали, но взглядами продолжали пожирать Сон Боми.

– Сон Боми получит и награду, и наказание. Во-первых, за победу в спортивном состязании, как и было обещано, она получает право на проживание в номере люкс курорта «Солаз». Во-вторых, за нарушение запрета на пронос оружия она на неделю отправляется на стул раскаяния.

Двое охранников потащили Сон Боми к месту наказания. Она ухмылялась. Еще одна конкурентка устранена, и это достижение, а наказание – недельное сидение на стуле раскаяния – можно пережить.

Стул стоял прямо у столба позора, рядом со скульптурной композицией – символом Академии. И девизом. В этом и заключалось наказание – днями и ночами сидеть на стуле, смотреть на этот девиз – и раскаиваться. Стул был каменным. Провинившегося привязывали к нему, а рядом по очереди дежурили остальные ученики. Стоило Сон Боми опустить взгляд или закрыть глаза дольше, чем на три секунды, ее должны были бить палкой. На самом деле, конечно, дежурный мог дать ей вздремнуть, не применяя никаких мер, а мог и, напротив, бить ее, даже если она в самом деле не смыкала глаз. Так что все зависело от человека – если он был с Боми не в лучших отношениях, она могла получать палкой в любом случае. Впрочем, стоило пожалеть Боми и дать ей задремать – и наказание ждало самого дежурного. Даже если он не давал ей спать, будя ее, но избегая применять насилие, его ждало наказание ударами кожаного хлыста по спине.

Здесь следили друг за дружкой, чтобы не быть наказанными, и били друг друга, чтобы самим не подставляться под удар. Человеческие чувства и связи притупились; дружба, сочувствие – все это перестало иметь значение. Ученики как будто сдавили свои сердца, молящие о сочувствии и человечности. В конце концов, здесь каждый был сам за себя.

Академия – не то место, где они могли учиться и жить вместе, сосуществовать. Как выжить? Этот вопрос пронизывал каждую их клеточку; все обучение теперь сводилось к усвоению навыков выживания и уничтожению всего, что этому мешало, в том числе и остатков человечности внутри себя.

Когда Елисея была привязана к столбу, Хан Соджон отказалась плевать в нее, из-за чего оказалась в карцере. Но на этот раз все было иначе. Ей выпало быть дежурной на шестой день. Привязанная к стулу Сон Боми не спала уже шестые сутки – и ее сознание расплывалось. Когда ее били палкой, боль заставляла ее ненадолго поднять голову, но вскоре та снова падала. Хан Соджон ударила Сон Боми палкой по ногам.

– А! – вырвался слабый крик из уст Сон Боми, но ее голова снова безвольно упала. Не колеблясь, Хан Соджон ударила ее по спине.

– Проснись. Проснись, говорю! Открой глаза и думай над своим поведением. Думай, в чем ты была неправа.

Стоило Боми, уже не способной контролировать свое тело, опустить голову или закрыть глаза – и ее ждал град ударов. Она изо всех сил держалась, чтобы не потерять сознание от боли.

– Ты направила на меня нож. На меня, которая тебе ничего не сделала. А Елисея встала между нами, защитив меня. И Елисея…

Хан Соджон всхлипывала, продолжая наносить удары и оправдывая это насилие болью и гневом, засевшими у нее в груди. Впервые в жизни она применяла силу против кого-то, но даже не воспринимала это как насилие. Она считала, что Сон Боми заслужила наказание.

Вдруг Соджон будто пришла в себя и ужаснулась сама себе.

«Я – это все еще я. Я всегда верила, что Академия не сможет меня изменить… Но теперь я безо всякого стеснения бью человека. Я, которая за всю жизнь и мухи не обидела. Ни тогда, когда отец оставил меня на попечение бабушки и дедушки. Ни после их смерти, когда наша семья распалась и я скиталась по стране, ночуя в тесных комнатах дешевых гостиниц. Ни в периоды отчаяния, когда я сокращала часы сна, чтобы совмещать учебу и подработки в Вонджу. Даже после смерти отца, когда я осталась одна, отчаянно цепляясь за жизнь в этом холодном мире, я всегда оставалась верной своим принципам. Я никогда не причиняла зла другим. Я всегда защищала себя, но никогда не причиняла зла другому человеку… Ах, нет, был один случай. Когда я ударила в пах бандюгана, пытавшегося взыскать с меня долг, который даже не был моим; пытавшегося продать меня. Я ударила его по уязвимому месту, но тогда это и правда была самооборона. Это была отчаянная борьба за выживание».

Ее руки задрожали, и палка выпала из них, со стуком ударившись об пол.

«Как я могла взять это в руки и избивать беспомощного человека, привязанного к стулу, который и сдачи-то дать мне не может? И я делала это без колебаний, даже без осознания того, что совершаю насилие. Я была абсолютно уверена в правильности своих действий, уверена, что справедливость на моей стороне и Сон Боми заслуживает наказания…»

Почему Сон Боми так поступила? Соджон совершенно не задумывалась об этом. Почему Боми стала такой – она ведь рассказывала, что родилась в семье архитекторов и провела счастливое детство… Разве она была виновата в том, что потеряла родителей в результате катастрофы в торговом центре?

В детском доме Сон Боми была прилежной и демонстрировала блестящие таланты. Чтобы заработать хоть немного денег, пахала без сна и отдыха, экономила и мечтала о простой и честной жизни. Что же произошло с ней, что сделало ее такой?

«Может, я заблуждаюсь, думая, что во мне ничего не изменилось и я все та же Хан Соджон… Возможно, я не стала исключением. То, что с нами происходит, – не изменение, а разрушение».

Она вздрогнула от этой мысли. На самом деле все изменилось с момента, когда Соджон попала в Академию. Ее мысли, тело, душа. Сами здешние время и пространство, не поддающиеся логике, меняли не только ее настоящее, но и будущее.

Хищническая система конкуренции в Академии была нацелена на то, чтобы забрать у них все хорошее – солнечный свет, свежий воздух, – то, что обычно делает человека лучше, указывая ему путь. Нужно было внимательно присматриваться ко всему и всегда пытаться понять истинный смысл вещей, а не только то, что лежит на поверхности, – только так Соджон могла не утратить то, что Академия всеми силами пыталась у нее отобрать.

Хан Соджон посмотрела на Сон Боми, чья голова безвольно свисала – та в конце концов потеряла сознание. Сколько времени прошло?

Неожиданно откуда-то, рассекая воздух, на ее спину обрушился удар хлыста. Она закричала. От этого звука Сон Боми резко встрепенулась – ей показалось, что это она сама крикнула от боли…

* * *

Наконец-то настал период выпускных экзаменов в Академии. Они должны были проходить в несколько этапов в течение нескольких дней.

Даже после произошедшей с Елисеей трагедии жизнь в Академии продолжала идти своим чередом, будто ничего не случилось. Все шло по одному и тому же распорядку – каждый день они что-то учили и повторяли, пока знания не оседали в их головах.

За это время выбыли еще несколько человек. Те, кто не смог преодолеть более высокие преграды. Кто-то пал жертвой козней «голубей», кто-то показывал свое истинное лицо и обнажал все самое бесчеловечное и грязное в себе, а кто-то терял рассудок, оказавшись на грани своих возможностей. Все они бесследно исчезли. Остальные… не то чтобы они были не сломлены – просто не сдавались даже после того, как их ломали.

Ректор Чон Ихва объявила о начале экзаменов перед собравшимися учениками:

– Наша Академия, как и в принципе все учебные заведения, существует не для того, чтобы учить и развивать вас. Да, учебное заведение обычно так себе и представляют – место, где формируют добродетельных людей; но вы прекрасно знаете, что это ложь. Это место, где отсеивают слабые звенья. Именно учебное заведение расставляет все на свои места – кто лидер, а кто ведомый, кто способен, а кто нет. Здесь вас оценивают, присваивая каждому ярлык.

В зале стояла гробовая тишина. Все присутствующие были настроены решительно. Их выражения лиц, взгляды, поведение – все это кардинально поменялось по сравнению с началом обучения. Никто из них и представить не мог в себе такие перемены до поступления сюда.

Как меняется человек в зависимости от окружения? Ученики Академии стали наглядным ответом на этот вопрос. Пройдя учебную программу, они превратились из толпы неудачников в группу элитных бойцов.

Самое заметное изменение – способность к быстрому восстановлению. Сила вставать на ноги, когда падаешь. Все ученики пережили падения, после которых можно было не оправиться, – но они получили второй шанс в Академии и встали здесь на ноги. Оставили прошлое позади и смогли без страха взглянуть прямо в лицо будущему. Эта внутренняя сила закалила их, сделала их тверже, сильнее и бесчувственнее. Вооруженные выносливостью и духом соперничества, они больше не считали себя слабыми.

Все изменения произошли ради одной-единственной цели – успеха. В подземных залах Академии кипела не видимая никому борьба, в которой сливались амбиции и отчаяние. И в конечном итоге это могло привести лишь к одному: кто-то останется гордо стоять, как победитель, а остальным придется пасть.

– Мы предоставили вам всем одинаковые возможности и равные условия. Здесь вы получили лучшее образование мирового уровня. Теперь все зависит только от вас – вы должны выжить. И прекрасно понимаете, что вас ждет, если вы сойдете с дистанции. Так что удачи. Впрочем, светит она лишь одному из каждого класса. И кто сейчас знает, кому удастся стать этим человеком…

Чон Ихва завершила свою речь и оглядела учеников. Удовлетворенно кивнув, она направилась к своему кабинету и вскоре скрылась из виду.

Первым экзаменом стала кулинария. Когда вошли на кухню, преподаватель Ким Чжиён уже ждала их там. Студенты заняли свои заранее распределенные места.

– Ну вот и настал кульминационный момент – экзамен. Все готовы? – решительным тоном произнесла Ким Чжиён.

Ученицы напряглись.

– На экзаменах Академии действуют три правила. Первое: покидать экзаменационный зал до завершения экзамена запрещено. Нарушивший это правило сразу исключается. Второе: любые разговоры запрещены. Третье… то, из которого вам нужно извлечь как можно больше выгоды… – Ким Чжиён выдержала паузу. – Третье правило в том, что никаких других правил нет. Потому что такова жизнь, в которой вам предстоит выживать. Надеюсь, вы поняли, что это значит. Ваше единственное задание – выжить. Желаю удачи.

Любые хитрости, любые уловки были дозволены. Все это понимали и прекрасно знали, что им придется поставить на кон свою жизнь.

На данный момент в группе Лэсси оставалось пять человек. После испытания голодом в начале семестра, не выдержав, покончила с собой Пак Ёнсо. Елисея бросилась под нож Сон Боми. Одна из учениц получила ожоги на лице от масла в сковороде Елисеи. Еще одна не выдержала последующих жестких тренировок. Наконец, Кан Юджин сбежала. После этого экзамена сойдут с дистанции и другие.

Экзаменационный зал был наполнен атмосферой крайнего напряжения. Тем более что экзамен по кулинарии требовал работы с тем, что можно было спокойно использовать и не по назначению. Кипящая вода, жаркие языки пламени, остро заточенные ножи, легко пронзающие сердце, и кухонные принадлежности, которые в любой момент могли стать оружием, – все это без труда можно было здесь найти и использовать.

Гнетущая атмосфера сжимала сердца пяти учениц, стоящих перед кухонными столами. Невидимый рок, словно меч, навис над ними.

– Блюдо, которое ученицам вашего класса предстоит приготовить в качестве экзамена, – суп с квашеной капустой на говяжьем бульоне. Напоминаю, рана в сердце вашей «цели» связана с его матерью.

Кан Чжунсок и сейчас каждую весну, когда зацветает вишня, отправляется по тянущейся вдоль побережья дороге в Кохын, чтобы увидеть мать. Конечно, ему остается только наблюдать за ней издалека – и, довольствуясь этим, он возвращается домой. Из места, откуда Чжунсок за ней наблюдает, он не может быть ею замечен – по крайней мере, так он думает. Но материнская любовь – великая вещь. Каждая мать почувствует присутствие своего ребенка на интуитивном уровне – разве могла она не заметить его ежегодные визиты? Именно поэтому каждую весну, когда вишня в полном цвету, его мать тихо плачет по ночам. Готовя суп из капусты на кухне захудалой забегаловки, она замечает неизвестно откуда залетевший лепесток цветка вишни – и снова слезы наворачиваются на глаза.

– Там, на этой старой кухне, мать Кан Чжунсока до сих пор готовит суп из квашеной капусты по тому же рецепту, по которому она с любовью готовила его для своего сына. Именно поэтому ваше экзаменационное блюдо – суп из квашеной капусты.

Лица учениц застыли. С этого момента каждый их шаг, каждое движение могли так или иначе повлиять на их дальнейшую судьбу. У всех них в жизни была печальная история, загубившая надежды и мечты на корню, несмотря на все достижения и устремления. А теперь появился второй шанс – и он мог снова ускользнуть от них. Как тут не напрячься?..

– Теперь вы знаете, что нужно делать. Начинаем экзамен, – объявила Ким Чжиён.

На столах перед ученицами лежали ингредиенты. Запрещалось использовать что-либо кроме этих ингредиентов. Оценивались скорость приготовления, процесс, подача блюда, уборка за собой, но самым главным критерием был, конечно же, вкус. Однако задача на экзамене заключалась вовсе не в том, чтобы приготовить самое вкусное блюдо. А в том, чтобы максимально точно воспроизвести суп из квашеной капусты, который готовила мать Кан Джунсока.

Последний раз он пробовал еду, приготовленную матерью, когда был в средней школе, – но до сих пор не мог забыть тот самый вкус супа из квашеной капусты. Именно поэтому он объездил всю страну, посещая известные рестораны, имевшие в своем меню это блюдо. Но нигде не мог найти вкус, знакомый ему с детства. В своих странствиях по всей стране Джунсок пытался заглушить тоску по матери и угрызения совести, уменьшить груз на сердце. Именно поэтому еда была для него не просто топливом, которое проходит через горло, заполняет желудок, используется по мере необходимости, а лишнее выводится в виде отходов. В еде для него была заключена история целой жизни.

В момент, когда Ким Чжиён объявила о начале экзамена, все засуетились. Зажгли огонь, поставили воду кипятиться, начали чистить и нарезать овощи, отваривать капусту – всё в нужном порядке. Никто не произносил ни слова. Экзаменационный зал наполнился звуками кухонных принадлежностей, треском огня, журчанием воды и стуком ножей о доски. Ученицы покрылись холодным потом, по их спинам то и дело пробегал озноб.

Хан Соджон спокойно набрала воды, поставила ее на огонь. Затем нарезала капусту и другие ингредиенты и стала ждать, пока вода закипит. Для того чтобы получился правильный бульон, нужно верно рассчитать время – ингредиенты должны быть добавлены в кипящую воду строго в определенный момент. Его-то она и ждала. Словно не готовила суп, а заваривала чай на чайной церемонии.

Соджон внимательно смотрела на кипящую воду, прислушиваясь к ней. Сначала вода издавала гулкий звук, как будто стучали о камни колеса маленькой тележки. Этот звук вскоре сменился другим – словно со дна кастрюли поднимался, завывая, ветер. Затем и этот ветер затих, и вода на поверхности успокоилась. Вот он, тот самый момент – когда вода, взбурлив, снова вернулась в спокойное состояние.

Хан Соджон взяла несколько анчоусов и уже собиралась было бросить их в воду…

– О нет! – вырвался из ее горла возглас отчаяния. Никто даже не обратил на него внимание.

Как же так? Она в полной растерянности, даже в оцепенении стояла, сжимая в руке анчоусов. Все они были покрыты плесенью. Из-за напряжения Соджон заметила это только сейчас. Что же делать… Она обернулась к Ким Чжиён, словно ища у нее помощи. Та медленно ходила между ученицами, наблюдая за происходящим.

Нельзя использовать ничего, кроме заранее подготовленных ингредиентов. Покидать экзаменационный зал до завершения испытания строго запрещено, выход из зала автоматически означает провал. Разговоры запрещены. Последнее правило – других ограничений нет.

Это было очевидно: кто-то подменил анчоусов. Это мог быть «голубь» – информатор Академии, – или кто-то по собственной воле захотел помешать ей. На помощь Ким Чжиён рассчитывать не приходилось, сбегать за новой порцией анчоусов она тоже не могла. Что же делать… Хан Соджон понятия не имела, как ей поступить.

Неужели из-за каких-то заплесневелых анчоусов она вылетит? «А вылечу – что дальше? Позволят ли мне уйти отсюда целой и невредимой? Допустим, позволят, но мне не под силу будет выстоять одной против всего мира…»

Ее тело пробрала дрожь. Из самых глубин ее нутра вырвался тяжелый вздох. Не было никакого выхода. Все это не укладывалось в голове. Проиграть из-за каких-то заплесневелых анчоусов? Закончить свою жизнь здесь из-за такой нелепости?

После долгих раздумий Соджон, поняв, что выхода нет, потянулась, чтобы все-таки бросить анчоусов в воду. Она решила выбрать меньшее из двух зол – лучше уж выдержать экзаменационное испытание до конца, приготовить все-таки суп с этими анчоусами и принять поражение, чем покинуть экзаменационный зал, тем самым нарушив правила и испытав еще больший позор.

– Ай! – внезапно прорезал тишину чей-то крик.

Хан Соджон с анчоусами в руке обернулась на звук. Неподалеку от нее одна из учениц упала на пол, держась за ногу. Из-под ее ступни текла темно-красная кровь, а рядом на полу лежал нож.

Другая ученица, стоящая рядом, дрожала так, будто ее охватила лихорадка. Ее руки, из которых и выпал этот злополучный нож, замерли в воздухе.

– Что ты творишь?! – крикнула Ким Чжиён, подбегая к ним.

У девушки была рассечена задняя часть стопы. Ахиллово сухожилие? Если порез пришелся на него, она, возможно, больше никогда не сможет нормально ходить. И это, конечно, означает исключение.

Эта дрожащая ученица – она случайно выронила нож из рук? Или, с холодным расчетом нацелившись в уязвимое место, метко метнула его? В этом месте и при этих обстоятельствах сложно было поверить, что это случайность.

Все замерли на мгновение, но никто не стал паниковать. Каждый и так предполагал, что что-нибудь да произойдет, – и вот, свершилось.

Дальше все развивалось по уже ставшему им привычным сценарию. Прибежал комендант, позвал охранников, и те унесли ученицу – Ким Чжиён тоже временно покинула класс, чтобы помочь ее унести. Остальные ученицы лишь молча наблюдали за происходящим.

Теперь соперниц осталось всего четверо. Поскольку во время экзамена не существует никаких запретов, ученице с ножом ничего за это не будет. На лицах остальных учениц читалось облегчение: «Хорошо, что это не я». Они смотрели, как очередную выбывшую уносят, и в их головах прочно засел вопрос – смогут ли они дойти до победного конца?

Унесенная ученица не могла не вызывать сочувствия – и за пределами Академии ей, вероятно, пришлось нелегко, а поступив сюда, она голодала, не спала ночами, стойко пережила все самые изнуряющие тренировки, и ради чего – ради того, чтобы на финальной дистанции ей подрезали ногу и она оказалась выброшена, как сломанная кукла?

Хан Соджон по-прежнему держала в руках анчоусов. Она так и не решилась бросить рыб с плесенью в кипящую воду. Может, та самая ученица с ножом и подменила анчоусов ей на испорченных? Может, она тоже одна из «голубей»? Говорили, что тем начисляют дополнительные бонусные баллы за все их козни и стукачество в зависимости от масштаба вызванных ими последствий. Подменить анчоусов и бросить нож, чтобы выбить соперницу, – сколько баллов принесет ей это сегодня? И сможет ли этот «голубь», накопив достаточно баллов, благополучно закончить Академию?

Пока все были в замешательстве из-за происшествия, соседка Хан Соджон, О Юнджу, заметила анчоусов в ее руках. Она долго смотрела на них, а потом бесшумно подошла ближе. Пройдя мимо, взяла анчоусов с пустого стола выбывшей и положила их на стол Хан Соджон.

– Эй, не зевай – ты должна быть рядом со мной, когда я буду заканчивать Академию, и поздравлять меня. Не так ли, Ступенька? – прошептала она.

Так как Ким Чжиён поблизости не было, никто не мог сделать ей выговор за нарушение запретов на разговоры. Хан Соджон посмотрела на О Юнджу. По крайней мере, она точно не подменяла анчоусов. Да, многие осознали, что портить жизнь другим – более быстрый и надежный способ приблизиться к победе, чем надеяться на свои навыки, но О Юнджу все еще полагалась только на себя, не пытаясь поставить подножку другим. Почему-то Соджон чувствовала благодарность за это.

– Спасибо, – беззвучно одними губами прошептала она.

Затем взяла крупных, тщательно обработанных анчоусов с приятным пряным ароматом и положила их в кипящую воду. Так Хан Соджон сумела избежать провала – за счет чужой неудачи.

Вернувшаяся в экзаменационный зал Ким Чжиён поторапливала всех:

– Произошедшее не означает, что время проведения экзамена будет увеличено. Поторопитесь, времени почти не осталось.

Ученицы снова сосредоточились на приготовлении супа. Хан Соджон добавила в кипящий бульон капусту. Этот суп мать готовила «цели» в те времена, когда они жили в бедности, – мяса в нем, конечно, не было. Вкус должен был быть не мягким и глубоким, а простым, чтобы навевать воспоминания о тех временах.

Все ученицы изучали это блюдо по одному и тому же рецепту и оттачивали мастерство его приготовления – точнее, воссоздания – в одних и тех же условиях, так что ничего не знающий человек не заметил бы особой разницы во вкусе приготовленных ими супов. Однако самым важным было уметь почувствовать что-то особое в этом вкусе, то, что способно вызвать ностальгию у Кан Чжунсока.

И Ким Чжиён умела это почувствовать – она была настоящим экспертом и обладала абсолютным вкусом, способностью различать мельчайшие оттенки. Она могла определить уникальные характеристики каждого ингредиента блюда, едва попробовав его.

– Ножи на стол, – объявила Ким Чжиён по завершении экзамена.

Все сделали шаг назад от своих столов. Ким Чжиён взяла в руки оценочные бланки и начала пробовать приготовленное.

В тишине напряжение разрасталось, словно надутый до предела воздушный шар. На кончике языка преподавательницы была судьба четырех учениц. Лишь звуки, издаваемые Ким Чжиён, пробовавшей суп каждой, резко разрезали тишину. Ложка, погруженная в кастрюлю, жидкость, попадающая в рот, и характерное причмокивание, с которым она оценивала вкус, – от этих звуков зависела судьба каждого. По лицам учениц скользнула тень страха.

Наконец Ким Чжиён завершила дегустацию.

– Все вы молодцы, хорошо справились – как я вас и учила. Если судить объективно, каждый из этих супов вкусен. Особенно твой. Какой прекрасный вкус из таких скромных ингредиентов… Прямо как настоящий шеф-повар из люксового отеля.

Она указала на ту самую девушку с ножом. Но эти слова не принесли той облегчения – все знали, что они могли звучать как похвала в другом месте, но только не здесь, в Академии.

– Но, как вы знаете, все это время нашей задачей было приготовление не вкусных блюд, а блюд, способных пробудить ностальгические чувства в «цели». Ключевая особенность супа, который готовила ему мама, – его соленость. Нет, не просто соленый суп – слишком соленый. И ваша задача была передать именно эту пересоленность – ни больше, ни меньше.

Ким Чжиён обвела взглядом учениц.

– Пришло время объявить результаты. Победитель на кулинарном экзамене – Сон Боми. У тебя получилось воссоздать тот вкус супа, который Кан Чжунсок мечтает вновь ощутить, вспоминая свою мать.

– Ура! – вскрикнула Сон Боми, почти взвизгнув, и запрыгала от радости.

Хан Соджон без сил осела на пол. Ученица со злополучным ножом расплакалась. О Юнджу зло выругалась.

– Распределение оставшихся мест сможете узнать на доске объявлений. Впрочем, значение имеет только первое место.

Ким Чжиён вышла из класса. Первый выпускной экзамен был завершен.

* * *

Вскоре на доске объявлений появились результаты. О Юнджу заняла третье место, Хан Соджон – четвертое. Такой результат не предвещал ничего хорошего. В наружном мире зима уже почти заканчивалась, появлялись признаки весны, но здесь, в Академии, было невозможно почувствовать смену времен года из-за системы климат-контроля, которая обычно бывает установлена в самых лучших отелях. Да, тут было всегда тепло и комфортно – но в этот момент Соджон почувствовала, что ее пробрал до дрожи ледяной ветер.

Когда человек оказывается на краю пропасти, он начинает думать лишь о том, как не сорваться вниз. Чтобы выжить, нужно хвататься за все, что попадется под руку, и держаться изо всех сил. Когда жизнь висит на волоске, выжить можно лишь преклонив колени.

Даже Сон Боми, занявшая первое место, не могла расслабиться. Этот экзамен был только началом. Снаружи свирепо завывал зимний ветер.

* * *

Чон Гымхи продолжала жить в суматохе своих занятых дней. И сегодня она была на ногах с самого рассвета.

Когда она выходила из дома утром, дул ледяной ветер, готовый, казалось, вспороть кожу. Но к полудню, когда Чон Гымхи добралась до Янъяна, воздух стал мягким и спокойным, и она словно оказалась в другой стране, а не за 150 километров от Сеула. Да, погода в западной и восточной части полуострова может сильно отличаться из-за разделявшего их горного хребта Тхэбэк. На поверхности переливающегося под солнышком нежными кремовыми оттенками зимнего моря не было ни волны. Прибыв в Янъян, Чон Гымхи сразу зашла в чей-то двор и начала играть с собакой.

– Хорошая девочка!.. Ага, так тебя зовут Бонсун?

Присев на корточки, она разглядывала дворняжку. Та лежала на земле и приветливо виляла хвостом. Чон Гымхи погладила ее. В миске для корма стояла вода, на которой образовалась тонкая корочка льда; на ней держались маленькие комья земли.

Чон Гымхи подошла к уличному крану, вымыла миску и набрала свежей воды. Боясь, что та может оказаться слишком холодной, женщина добавила в нее немного латте, который держала в руках. Бонсун жадно залакала эту воду. Гымхи потрепала ее за ухо и коснулась скрученного колечком хвоста. Бонсун подняла голову и посмотрела на нее.

– Ты кто такая, чтобы трогать чужую собаку? – раздался сзади резкий голос.

К ней подошел старик с недовольным видом. Чон Гымхи, сохраняя невозмутимость, медленно встала.

– Староста, ваша Бонсун такая славная…

– Я спрашиваю, кто ты такая?

– Да вы что, забыли? Мы ведь недавно вместе выпивали, пели и веселились! Вы тогда еще в красках описывали, как во время Вьетнамской войны лихо расправлялись с вьетконговцами – даже в лицах показывали… Разве вы меня не помните? Я отвечаю за строительство курорта рядом с Хаджодэ.

Староста был заядлым алкоголиком. В трезвом состоянии он не мог вспомнить, с кем когда-то там пил. Однако стоило ему дернуть рюмку-другую, как память волшебным образом сразу к нему возвращалась.

– Я ведь еще прошлым летом приезжала на открытие пляжного сезона, и на празднике для пожилых тоже была. Каждый раз приходила не с пустыми руками… а вы не помните? Обидно даже!

При строительстве курорта лучше было не враждовать с местными жителями, и каждый раз, приезжая сюда, Гымхи пыталась задобрить местных стариков, занимавших административные посты, с помощью увесистых конвертов – «пожертвований в фонд развития деревень», как она сама их называла. И в этот раз она не обделила старосту, сунув ему в карман особый конверт.

– Вот, хоть купите бедной собаке корму на эти деньги, что ли…

Только тогда память начала возвращаться к нему. Он недовольно чмокнул губами.

В Янъяне Чон Гымхи представлялась не как жена председателя Пэк Сончхоля, а как обычная сотрудница компании, отвечающая за строительство курорта. Да даже и представься она так – какое всем этим старикам было дело, кто там чья жена? Но то, что она делает дело, не пытаясь использовать свой статус жены, очень импонировало Пэк Сончхолю.

За обедом она ела суп из мурены вместе с пожилыми членами сельского совета, запивая его соджу. Хотя Гымхи терпеть не могла эту рыбу из-за ее скользкой текстуры, приходилось делать вид, что ей вкусно. Она глотала куски не жуя.

Чон Гымхи знала, что ради успеха иногда приходится идти на такие жертвы. Скажи она за столом: «Я не могу есть этот суп – он же как понос, меня вырвет от него», – это явно не привело бы ни к чему хорошему. В этой жизни ради достижения успеха нужно уметь не только сдерживаться, но и строить хорошую мину при плохой игре, делать вид, что тебе все нравится, хоть на деле тебя вот-вот должно вырвать. С улыбкой на лице она проглотила еще один кусок скользкой рыбы.

Когда первая бутылка соджу опустела, староста в своей изношенной ватной куртке стал обращаться с ней, как со старой знакомой.

– Ну ты, конечно, даешь… И как это женщина может взвалить на себя такую ответственность и возглавить строительство целого курорта? – Он засмеялся, показав свои желтые зубы.

– Я хороша в таких делах. – Чон Гымхи подлила ему еще соджу и улыбнулась.

Она приехала сегодня, потому что ей нужно было получить согласие сельского совета. Курорт находился на стадии проектирования, но как только начнется строительство, совет может начать выказывать свои претензии – шум, пыль, экология и так далее, – и разборки будут весьма проблематичны. Стоит местным СМИ об этом услышать, как они раздуют скандал, да еще и какие-нибудь экологические организации к этому приплетут… Что поделать, дельцы по недвижимости и борцы за экологию всегда мыслят в разных направлениях.

Гымхи знала об этом и каждый год жертвовала огромные суммы от имени корпорации фондам защиты экологии. Это в принципе было хорошо для имиджа бизнеса, но она думала больше о будущем, пытаясь задобрить их, чтобы в мрачный час они не набросились на нее. Не стоило создавать себе врагов среди них.

Когда Чон Гымхи представляла проект курорта, она особенно подчеркивала «экологичность» и «взаимовыгодное сосуществование». Курорт будет построен с использованием экологичных решений. Также будет создана программа, позволяющая сформировать связь с местными жителями и торговыми районами. Стартовые расходы будут выше, но это привлечет больше туристов и в долгосрочном плане окажет гораздо большее влияние на укрепление репутации, чем реклама с привлечением дорогих моделей. Чон Гымхи работала над проектом, думая о будущем компании через сто лет.

Прежде чем староста слишком опьянел, она успела получить его подпись. Ну а затем было уже все равно – и он напился до беспамятства, а она его и не останавливала, слушая его очередные истории о событиях во время войны во Вьетнаме.

– Наше обмундирование называлось джунглевыми костюмами. Они выдавались только во время Вьетнамской войны. Знала об этом? Их шили из поплина[27], так что они были легкими и удобными. Ты, наверное, не представляешь, как жарко и влажно во Вьетнаме – так что эта одежда идеально подходила под климат. Но она так легко рвалась… Везде были дыры, и мы в этих рваных тряпках ползали по грязи каждый день.

Казалось, что староста и сейчас блуждает в зарослях во Вьетнаме – уж сколько лет прошло, как он вернулся с войны, а воспоминания все не оставляли его…

– Все думают, что я хорошо там заработал, но они просто ничего не знают. Куда там, зарплата была меньше тридцати тысяч вон… Кто бы что ни говорил, я был честным солдатом. Но многие тогда пытались заработать деньги на чем только можно – наш интендант вообще распродавал запасы и лекарства, сволочь. Меня ранили – но мне даже нормально не оказали помощь. Почему? Потому что все было разворовано, никаких лекарств для собственных бойцов не оставалось. Вот, гляди! – Он приподнял край рубашки и продемонстрировал длинный шрам на боку.

Чон Гымхи в ответ начала причитать, пытаясь придать своему лицу заинтересованный вид. Однако на самом деле ей было неприятно слушать эти рассказы. Участие корейских солдат в той войне было результатом обмена между корейским правительством и администрацией Джонсона в США: вы нам продовольствие и экономическую поддержку, а мы – человеческие ресурсы. Тогда Корея была бедной страной. На эти деньги здесь обогащали корпорации, пока отправленные во Вьетнам солдаты погибали или возвращались домой калеками. Это была не их война – а война, развязанная двумя сверхдержавами. Один японский ученый так описал ее: «Америка поставляла пули, Япония – материалы, а Корея – кровь».

Чон Гымхи не стала упоминать о военных преступлениях корейских солдат во Вьетнаме. Напротив, она всячески поддерживала разговор. Староста, подбодренный ее активной реакцией, запел. Его пьяный голос звучал как причитания плакальщиц. Чон Гымхи тут же подхватила его песню; ей много чего хотелось сказать в ответ на его истории, но она сдерживалась и лишь вторила ему.

Вдруг старая стеклянная дверь со скрежетом открылась, и на пороге показался Пэк Дохён – он незаметно зашел в ресторан, пока они распевали песни. Чон Гымхи на несколько мгновений растерялась. Честно говоря, ей было неловко, что приемный сын застал ее в таком нелепом виде.

– Здравствуйте! Я сотрудник корпорации, Пэк Дохён! – чуть ли не прокричал он, так что все в ресторане обернулись на него. Затем низко поклонился старосте, чуть не пробив пол любом. Староста лишь с подозрением посмотрел на него покрасневшими глазами.

– Что? Сотрудник? Пэк… Как, говоришь?

– Пэк Дохён.

Старики кивнули и снова вернулись к своим стопкам с соджу. Но тут один из них хлопнул себя по колену.

– Пэк? Фамилия такая же, как у главы компании, а?

Он прищурился и внимательно посмотрел на Дохёна. Не было похоже, что на этом холеном лице отпечатались трудности работы в большом бизнесе.

– Да, верно.

Старики с радостью приветствовали Пэк Дохёна. Как же, сын самого главы!

– Уважаемые, надеюсь на вашу поддержку в будущем!

Пэк Дохён, присев на колени, налил каждому из стариков по стопке соджу. И, получив в свою очередь стопку из их рук, выпил все до дна и принялся распевать с ними песни. О Чон Гымхи все вдруг сразу позабыли.

– Что ты здесь делаешь? – прошептала Гымхи, стараясь говорить как можно тише.

– Да вот приехал посерфить… Услышал, что вы здесь, и решил заодно проведать, – улыбнулся Пэк Дохён.

– Зимой? Ты приехал сюда, чтобы посерфить зимой? – Чон Гымхи была недовольна внезапным появлением и нарочитым поведением Пэк Дохёна.

– Мама, ну что вы… Разве серферы боятся зимнего ветра? Наоборот, наслаждаются им. – Пэк Дохён начал аплодировать продолжавшим распевать песни старикам и подергивать плечами под их завывания.

Что он задумал? Этот парень всегда был скрытным, все делал осторожно, аккуратно прощупывая почву. А теперь он вел себя уверенно, будто… будто у него в рукаве был туз. Но он не спешил выложить его на стол – наоборот, тянул время и, видимо, наслаждался созданной им напряженной атмосферой. Старики тем временем обнялись за плечи, продолжая петь.

– Уважаемые, я к вам буду часто наведываться! Вы – наша главная поддержка в строительстве курорта!

– Конечно, конечно. Какой приятный вежливый молодой человек, – наперебой отвечали ему старики. Каждому хотелось вставить хоть слово. Правда, когда курорт будет достроен, им с этого ничего не достанется, но в этот момент сам сын председателя удостоил их своим вниманием, наливал им соджу и пел с ними песни – конечно, это не могло им не польстить. Будет что потом всем рассказать.

Пэк Дохён не забыл и щедро одарить стариков – он раздал им заранее приготовленные конверты с деньгами. И Чон Гымхи, и Пэк Дохён выпили не меньше бутылки соджу за это застолье.

Выйдя из ресторана, мать и сын сели каждый в свою машину, в которой их уже ждали личные водители, и отправились обратно в Сеул. В машине Чон Гымхи все время думала о Пэк Дохёне.

Вернувшись домой, она сразу же поправила макияж, уложила волосы и переоделась. На ней было черное платье от «Феррагамо», которое Гымхи подготовила заранее. Она должна была быть элегантной, но не слишком, и создавать ощущение значительности и утонченности.

Красное от соджу лицо было аккуратно скрыто под макияжем, а на шее сверкало колье с бриллиантом, подаренное Пэк Сончхолем в честь успешной сделки по покупке земельного участка в Янъяне. В руке Чон Гымхи держала сумочку-клатч. В последний раз окинула взглядом себя в зеркале – и поспешно вышла из дома. Ее образ прекрасно соответствовал статусу жены крупного бизнесмена.

Чон Гымхи вечно была в делах и умудрялась совмещать сразу несколько образов. Отправившаяся с утра в Янъян и распевавшая там песни со стариками и выходившая в свет в вечерном наряде – это были как будто две разные женщины.

Банкетный зал роскошного отеля был ярким и многолюдным; потолки уходили далеко ввысь. Это было торжество в честь назначения Чон Гымхи председателем фонда, а также первое благотворительное мероприятие, организованное фондом.

После того как Чон Гымхи заключила сделку по покупке земельного участка в Янъяне, Пэк Сончхоль во время очередного семейного ужина, передавая ей подарок – колье, объявил о ее назначении. Дети еще слишком молоды и неопытны – пускай это место отойдет ей, так будет лучше.

Никто не осмелился ему возразить. К тому же Гымхи снова доказала свои способности, заключив сделку; конечно, в его глазах она еще больше возвысилась, дети же отошли на второй план.

Сончхоль считал, что группа еще не достигла пика своего развития. Чтобы развить и укрепить компанию, Чон Гымхи была необходима. Пэк Сончхоль был уверен, что ее профессиональные качества ничем не уступают тем, что были у него самого в молодости.

Все поздравляли Чон Гымхи. Она начинала как секретарь бывшей жены – и вот дошла до такой важной позиции… За улыбками людей скрывались разные чувства: зависть, злоба, иногда реальное уважение, а также презрение со стороны тех, кто обладал статусом по рождению. «Какая-то секретарша не только заняла место жены, но и еще пытается пробиться в бизнесе, а теперь еще и стала председателем фонда» – так, должно быть, думали они про себя. Теперь уж лучше дважды подумать, прежде чем приводить такую в дом…

Люди, находящиеся на высоком уровне, делят мир на чужих и своих, не собираясь пускать никого в свой мирок. «Уровень от такого падает», – шепчутся они между собой. Так старая элита смотрит на новых, недавно поднявшихся магнатов. Молниеносные миллионеры. Они непрочно стоят на ногах – все их состояние может легко обрушиться от одного дуновения ветра: у них нет истории, нет глубоких корней. Пэк Сончхоль тоже это прекрасно понимал. Это было одной из причин, почему он хотел развивать компанию и почему спешил выдать Пэк Дохи замуж.

– Мама, поздравляю! Но вы же потом как-нибудь передадите его мне, правда? – К ней подошла Пэк Дохи, всем своим видом излучая радость и восхищение. Даже во время поздравления она не смогла удержаться… Чон Гымхи улыбнулась.

– Да, сейчас, поскольку такова была воля вашего отца, ничего не поделаешь, но потом, когда минуют первые сложные годы становления фонда, я передам его тебе.

Пэк Дохи вдруг стала покладистой – и на то было несколько причин. Во-первых, решение Пэк Сончхоля нельзя было оспорить. Она знала, что, скажи что-то поперек его слова, это явно будет ей же во вред. Во-вторых, девушка была в хорошем настроении, потому что торговый центр процветал. Конечно, это стало возможно только благодаря поддержке и помощи Чон Гымхи. К тому же она пообещала передать ей и фонд…

Чон Гымхи не стремилась возвыситься за счет унижения и подавления других. Наоборот, она хотела обратить всех в лояльных соратников. Нужно было во что бы то ни стало привлечь на свою сторону брата и сестру. Они стали ее семьей, а она для них – женой и матерью. Гымхи искренне верила в это свое предназначение.

– Мама, спасибо, что помогаете, мне правда приятно, – сказала Пэк Дохи, взяв Чон Гымхи за руку.

Пэк Дохён с недовольным взглядом наблюдал за этой сценой. Вот же глупая акула… Еще недавно она кричала в лицо Чон Гымхи, что та убила их мать, а сейчас так лебезит перед ней! Небось еще и думает, что успех торгового центра – ее собственная заслуга… И слепо верит в то, что и отец может на это купиться… Ничего подобного, отец все понимает. Он знает, что все это достигнуто за счет стараний Чон Гымхи. Все, что продемонстрировала Пэк Дохи, – так это то, что у нее нет ни капли таланта к ведению бизнеса. Это и есть причина, по которой отец так спешит выдать ее замуж. Если не хватает способностей, то хотя бы найди достойного мужа и этим внеси свой вклад в общее дело. С давних пор дочери были для семьи активом, которым отец распоряжался для укрепления позиций своей семьи. Но сам он, Дохён, отличается от Пэк Дохи – и всем это докажет. Он обязательно заполучит курорт. Теперь у него в кармане есть способ его заполучить… Такие мысли крутились у него в голове. Он посмотрел на Дохи и фыркнул.

– Господин председатель, добро пожаловать, – поприветствовала Пэк Сончхоля Чон Гымхи, улыбаясь. Все гости в зале обернулись в его сторону.

– Поздравляю, госпожа глава фонда, – сказал тот, передавая Чон Гымхи букет цветов. В зале раздались аплодисменты.

Пэк Сончхоль взял Гымхи за руку и направился к сцене. Раздались крики «браво!». Кто-то свистнул. В зале царила атмосфера праздника, и Пэк Сончхоль был доволен – он своего добился. Укрепил позиции Чон Гымхи. Нужно было прекратить слухи о том, что она разрушила чужую семью, как воровка, и пытается незаслуженно занять место в группе. Ей предстояло много сделать во благо бизнеса – а для того, чтобы выполнение ею своих обязанностей проходило гладко, нужно было сделать так, чтобы никто не посмел бросить косой взгляд в ее сторону. Кроме стратегического расчета, тут были замешаны и личные чувства – Сончхоль испытывал к ней искреннюю нежность.

Мероприятие шло как было задумано. По залу разлетались звуки классической музыки. Создание фонда и проведение благотворительного мероприятия были призваны отметить достижение корпорацией определенной вехи – уровня крупнейших корпораций. «Да, отличный момент, чтобы выложить своего туза на стол» – так думал Пэк Дохён.

Чем выше поднимешься, тем больнее будет падать. Поэтому, когда взлетаешь, нельзя слишком уж устремиться ввысь и в какой-то момент упустить землю из виду. Иначе потеряешь всякое представление о том, насколько высоко забрался и с какой высоты придется падать.

– Поздравляю, мама.

– Спасибо, спасибо, – ответила Чон Гымхи.

На этот раз ее голос был лишен всякой теплоты. Он же, напротив, вел себя нарочито дружелюбно и приветливо. В воздухе между ними ощущалось напряжение – казалось, они стоят в невидимом ринге, в его углах, – и стоит только прозвучать сигналу, как они бросятся друг на друга.

Чон Гымхи понимала: Пэк Дохён готовился к атаке. Хотя и не знала, чем он ее ударит, она была готова принять его вызов.

– Мама, знаете…

Наконец край туза показался из рукава. Он постоянно теребил его еще в Янъяне. Карта была с острыми краями – такой легко и порезать. Должно быть, Дохён не раз представлял, как с победоносным выражением лица с размаху шлепает его на стол перед ней.

– Минутку, Дохён, – остановила его Чон Гымхи, подняв руку.

Но это было не из-за его атаки – она смотрела в сторону, где находился Пэк Сончхоль. Секретарь группы поспешно подошел к нему и что-то сообщил. Выражение лица председателя тут же резко изменилось – улыбка исчезла. Вместе с секретарем он покинул зал.

Началась всеобщая забастовка рабочих на заводе в Танджине. Вот что стерло улыбку с его лица. Три человека из семьи Пэк, а также Чон Гымхи и другие высокопоставленные члены группы собрались в соседней комнате. Секретарь показал видео на своем телефоне.

На экране появилась площадь перед заводом. На ней собрались все члены профсоюза, объявив забастовку. Новости об этом заполнили все новостные каналы. Один из рабочих дал интервью СМИ. Он вздыхал и даже пустил слезу, объясняя, что именно в рабочем контракте несправедливо, каковы их требования и почему они соответствуют Трудовому кодексу.

– Рабочие места слишком высоко, на нас постоянно летят сварочные искры. Нам целый день приходится вдыхать газ, а на теле оседает черная металлическая пыль. От жара металла кажется, что все тело горит. Пятьдесят часов в неделю? С таким графиком мы даже не можем детей в школу проводить или выйти поесть куда-нибудь.

Еще до того как закончилось видео, Пэк Сончхоль подошел к Пэк Дохёну и отвесил ему пощечину. От этого удара температура в помещении будто опустилась на несколько градусов.

– Чем ты вообще занимался все это время? Ты же ответственный за завод! Думаешь, я отправил тебя в Танджин кататься на яхте, развлекаться и пить со своими дружками? И ты еще имел наглость заявиться сюда сегодня и смеяться как ни в чем не бывало? Ты абсолютно бесполезен!

Все присутствующие были ошеломлены больше, чем сам Пэк Дохён, получивший выговор. Впервые они видели Пэк Сончхоля таким разгневанным. Он в первый раз поднял руку на сына – и тот лишь дрожал, покраснев и в замешательстве глядя на отца.

Когда Пэк Сончхоль общался с отдельными рабочими, он всегда был любезен и учтив, всегда внимательно выслушивал их и каждый раз, когда навещал, выделял деньги на корпоративные обеды. Однако когда дело касалось их как целого, подход был совершенно иным. Для него они переставали быть индивидуумами и становились одной массой – профсоюзом. Для него эта масса была как раковая опухоль, мешавшая росту и развитию компании.

Таково было отношение руководства всех компаний, которые предпочли медленному развитию быстрый рост. Ради него они преодолели многочисленные трудности и ставили на кон всё, что и сформировало их систему ценностей и стиль ведения бизнеса – если потребовалось бы, они могли отрубить руки и ноги компании, избавиться от ненужных частей. И сейчас наступил решающий момент – как решить эту проблему?

Пэк Сончхоль вызвал руководителя юридического отдела. Пока он ждал, его гнев не утихал.

– Где вы видели такого владельца, как я? Где еще есть председатель, который так хорошо относится к рабочим? А они мне – нож в спину! Все на меня стаей… Хотят разрушить все, что я так долго и упорно строил?

В душе Пэк Сончхоля бушевал еще более сильный гнев. Когда начинают расти сорняки, они быстро распространяются, разрушая все вокруг. Они не знают меры. «Как глава огромной корпорации, я должен был вырвать и уничтожить все эти сорняки, чтобы верные и усердные сотрудники, которые спокойно делают свою работу, не пострадали. Ради таких простых работников я должен продемонстрировать свои намерения на деле».

Срочно вызванный глава юридического отдела стоял перед Пэк Сончхолем, не смея поднять головы. Председатель сжал кулак. Когда он потребовал от него предоставить ему выход из ситуации, тот передал ему заранее подготовленные материалы.

– Мы уже подготовили план действий на подобный случай.

– И что ты предлагаешь делать? – резко спросил Пэк Сончхоль, обратившись к нему «ты», что также было ему несвойственно.

– Мы рассчитаем компенсацию убытков в зависимости от числа дней простоя производства и потребуем ее возмещения не с профсоюза, а с отдельных работников. В зависимости от продолжительности забастовки сумма может измениться, но, согласно нашим расчетам, сумма компенсации, взыскиваемая с каждого работника, составит около семидесяти миллиардов.

Юрист объяснил, откуда получалась такая сумма.

«Это невозможно», – едва не вырвалось у Чон Гымхи. Она еле сдержала свои мысли. К убыткам от остановки производства они прибавили ожидаемые доходы, не полученные из-за забастовки, а также репутационные издержки, приплюсовав к ним еще и компенсации за распространение клеветы.

«Явно никто из этих работников не будет способен выплатить эту сумму – они просто будут сломлены, каждый поодиночке».

Чон Гымхи внутренне покачала головой, думая, что этот юрист, выпускник Гарварда, явно профессионал в подавлении бесправных рабочих. Пэк Сончхоль же, напротив, кивнул в знак одобрения. Он заявил, что выслушает все более подробно, и направился вместе с юристом в офис.

И это – будущее компании? Она вздохнула. Нельзя этого допустить. Такие действия могут привести к быстрому росту, но не к развитию в долгосрочной перспективе. Для уверенного будущего компании нужно научиться шагать всем вместе – только тогда можно будет добиться прочного фундамента. Чтобы остаться уважаемой компанией среди граждан страны, нужно меняться.

С этими соображениями сложно было достучаться до Пэк Сончхоля – он положил начало этой компании, построил ее с нуля. Значит, придется всем заняться его преемнику – то есть ей, так она считала. Ее стиль управления будет сильно отличаться от нынешнего.

Теперь стало ясно, что нужно делать. Она должна укрепить свои позиции, чтобы в будущем занять место Пэк Сончхоля. Чон Гымхи считала это своим призванием.

– Мама…

– Ах, да, Дохён, что такое?

Пэк Дохён выглядел подавленным, его брови были опущены. Первый раз отец поставил его на место и в лицо сказал ему, что тот бесполезен. Он снова осознал, что отец выгонит его со всех постов без колебания, если посчитает это необходимым. В то же время Дохён понял, что проект с курортом в Янъяне был его последней надеждой, спасительной ниточкой. Ему нужно было что-то, чтобы вернуть утерянное расположение отца. Но сейчас одному ему это не под силу. Если б он предложил взять на себя управление курортом, отец вряд ли с радостью передал бы его на блюдечке с голубой каемочкой. Ему нужна была Чон Гымхи.

– Недавно я был на свадьбе друга, помните?

– А? Что за свадьба?

Ах да, свадьба наследника компании, которая занимает 30-е место в рейтинге крупнейших финансовых корпораций… Свадьба прошла на роскошном океанском лайнере.

– Свадьба была на лайнере неподалеку от острова Чеджу, и вечеринка была как раз в самом разгаре…

Его тон по сравнению с янъянским изменился – исчезло все самодовольство. Оно и понятно – теперь обстоятельства и его положение изменились. Боевой дух Пэк Дохёна, который еще недавно был полон энергии, в одно мгновение рассеялся, как от шквального ветра. Здесь каждый должен доказать свою ценность. В этой семье нельзя зазнаваться, называясь сыном владельца, иначе тебя принизят и отругают перед топ-менеджерами компании.

– Там я встретил одного мужчину…

Как бы он вел себя, не обрушься на него этот самый ветер? Сейчас же его тон был спокоен и дружелюбен, в нем не было вызова и дерзости.

– Я его видел в первый раз, и он напомнил мне…как бы сказать… вожака волчьей стаи.

Чон Гымхи сразу поняла, о ком речь. Ли Джинук – кто же еще это мог быть… Так вот он какой, его туз в рукаве! Бывший туз. Вот почему Пэк Дохён был так высокомерен в Янъяне. Он, наверное, думал, что держит ее в руках.

– Этот мужчина, который представился как Ли Джинук, рассказал мне одну сказку…

«Скорее всего, жестокую сказку», – подумала Чон Гымхи.

– Вы знаете историю о Золушке?

…Пэк Дохён подумал, что к нему подошел какой-то чудак. Это была свадьба людей из высшего общества. К тому же – круизный корабль, на который пригласили только узкий круг людей… Здесь не могло быть посторонних. Но вот вдруг подошел незнакомец и начал спрашивать, знает ли он про Золушку. Кто ж не знает про нее? Как этот человек вообще попал на корабль?

– Конечно, знаю; это история о несчастной девушке.

Ли Джинук смотрел в сторону моря. Волны, блестящие в тусклом свете луны, неустанно набегали на белый песок пляжа. Ударяясь о корму корабля, они разбивались мириадами брызг, блестящих от света, исходившего с палубы. Он посмотрел вдаль, а затем снова перевел взгляд на Пэк Дохёна.

– Позвольте задать еще один вопрос…

Вечеринка была роскошна. Лунный свет тускнел на фоне разноцветной подсветки, установленной на палубе, а из динамиков лилась музыка и, смешиваясь с голосами гостей, сотрясала ночной воздух. Почему-то Пэк Дохён не мог просто отвернуться от этого чудака и уйти – что-то удерживало его на месте.

– История о Золушке – это рассказ о девушке, которая после множества страданий и бед с помощью своей туфельки попала в замок и вышла замуж за принца. Но путь к этому был далеко не легким. Она потеряла туфельку, страдала и переживала. Когда узнала, что принц ищет владелицу туфельки, что она думала? Неужели не понимала, что эта туфелька – ее единственный шанс выйти из грязи и стать королевой? Она знала. И когда снова обрела туфельку, что она сделала, чтобы не потерять волшебство и остаться принцессой?

Как она пыталась защитить хрупкую стеклянную туфельку? Пэк Дохён интуитивно понял, что на самом деле речь шла не о известной всем сказке, и здесь крылось что-то большее.

– … Когда я встретился с ним взглядом, в его глазах была какая-то пустота, и я почувствовал, что он словно не из этого мира. Это ощущение отчужденности заставило меня понервничать. И знаете, мама, мне показалось, что в нем есть что-то от вас. Циничная усталость, след от всех пережитых бед, как будто он пропустил через себя всю боль жизни…

Чон Гымхи невольно начала перебирать в голове последние связанные с ним события – заместитель О, подсыпавшая яд в еду Чон Ихва сотрудница столовой…

Раньше это должно было стать ножом, приставленным прямо к горлу, – он не колеблясь пронзил бы ей горло этим ножом. Но не теперь. Теперь нож был направлен на нее уже не так решительно. Чон Гымхи усмехнулась про себя. Она-то уже готовилась ответить на его выпад…

Стоит ли проверить, как много он услышал от Ли Джинука? Гымхи хорошо знала Чон Ихва. Вряд ли та поручила ему раскрыть всю информацию до последней детали. Она была не настолько глупа, чтобы сразу выложить все карты. Слегка надавить на нее – вот чего она добивалась.

Пэк Дохён, наверное, собирался угрожать ей, раздобыв эту частичную информацию, маленькую зацепку, думая, что он контролирует ситуацию. Чон Гымхи задумалась: стоит ли избавиться от парня?.. Нет, если убрать его, Чон Ихва нанесет еще более опасный удар. Даже если Пэк Дохён исчезнет, она не прекратит свои угрозы. К тому же что он сейчас ей мог сделать? А вот она вполне могла взять его под свой контроль.

– Скажу прямо…

«Что ж, если хочешь ударить – вперед. Я всегда готова. Я больше не та Золушка, которая страдала, покрытая черной угольной пылью в шахтерском поселке. Если ты хочешь узнать, на что может пойти Золушка, чтобы сохранить хрупкие стеклянные туфельки, я тебе покажу…»

– Помогите мне, мама.

Вот так, сложил оружие, даже не вступив в схватку?.. Как и ожидалось от смышленого Пэк Дохёна. Он точно знал, когда махать мечом, а когда лучше спрятать его в ножны.

– Позвольте мне участвовать в проекте в Янъяне. Я буду усердно учиться у вас.

Участвовать… Видно, изначально в его планах было отобрать его целиком.

– Я понимаю, что не могу победить вас, мама. В конце концов, вы женщина и можете воздействовать на моего отца своими чарами – так что вы во всем в более выгодном положении, чем я. Я встану на вашу сторону. Развивайте компанию, как хотите, а потом отдайте ее мне. Я стану вашим настоящим сыном.

Чон Гымхи улыбнулась. Не давить и топтать, чтобы подняться выше, а принять и объединить. Пэк Дохён все-таки ее сын, да… А что, если действительно обучить его всему и сделать своим наследником? Укрепить основы группы и передать ее Пэк Дохёну, чтобы он вел ее в правильном направлении?

Чон Гымхи задумалась. Но сначала нужно разобраться с неотложными делами. Она решила встретиться с Ли Джинуком. И с Чон Ихва. Ей нужно понять, было ли это объявлением войны или та уже давно началась.

* * *

– Ты что вообще такое? Как у тебя получается внезапно появляться где угодно по собственному желанию, словно у какого-то сказочного персонажа?

Хан Соджон, войдя в свою комнату в общежитии, увидела стоящего там Ли Джинука и вскрикнула от удивления.

– Тебя кто-то вообще приглашал в эту комнату?

– Вот я тебя и ждал, чтоб пригласила.

Ли Джинук улыбнулся. Однако в этой улыбке не было ничего, только пустота. Хан Соджон пристально посмотрела на него. Что вообще произошло с ним за то время, что они не виделись? Она была сбита с толку – и от этого подозревала подвох в каждом его слове и движении. Может, он пришел расправиться с ней, как и с Юджин, – и вот поджидает ее, сидя у изголовья кровати?

– Не смотри на меня так. Можно подумать, я пришел сделать с тобой что-то плохое…

Ли Джинук поднял руки в примирительном жесте. Хоть он шутливо прищурился, Хан Соджон не спешила расслабляться.

– Ненавижу это выражение лица – и ты туда же!

Хан Соджон даже не шелохнулась, и Ли Джинук тихо вздохнул.

– Я пришел, чтобы кое-что передать. Скоро уйду, так что не смотри на меня так угрожающе. А то сейчас аж помру от страха.

Сказав это, Ли Джинук с легкой улыбкой протянул ей конверт.

Соджон с недоверием приняла конверт у него из рук. Ей казалось, что внутри может быть что-то вроде судебного приговора. Например, уведомление о том, что по определенным причинам она стала мишенью для устранения. От этой мысли все внутри нее сжалось.

– Вау!

Открыв конверт и заглянув внутрь, Хан Соджон широко улыбнулась. В одно мгновение все напряжение, сомнения и растерянность исчезли, как дым. В конверте лежали несколько фотографий. Это были фотографии Сохён.

На нее нахлынули воспоминания. Кан Юджин, с которой она подружилась, говоря по душам в этом странном заведении. Та самая Кан Юджин, которая помогала Хан Соджон адаптироваться к новой среде. И вот она, Сохён, – ее маленькая дочурка. По ночам, прячась от посторонних глаз, Кан Юджин показывала ей фотографии своей дочери под одеялом.

На фото Сохён улыбалась. Фотография была сделана в парке аттракционов. Девочка держала в руке мороженое, не замечая, что ее лицо перепачкано им, и улыбалась. Она махала кому-то рукой, сидя на карусели. На ней было платье в клетку, которое, судя по всему, недавно купили, и выглядело оно довольно дорогим.

– Выпускница Чон Гымхи попросила передать тебе это.

Вот оно что… Чон Гымхи и правда сдержала свое обещание.

Хан Соджон не могла удержаться от широкой улыбки, глядя на фотографии Сохён. Ли Джинук заметил это. Инстинктивно он шагнул к ней, словно его приманила эта улыбка, непосредственная, как у ребенка. Это было как гравитация. А он был как одинокое тело, выброшенное за пределы атмосферы, за пределы орбиты, и бесцельно слоняющееся в холодном темном космосе. Он стоял на краю пропасти, ощущая безграничную пустоту. Ему отчаянно нужна была сила, которая снова вернет его на землю, чтобы он мог крепко стоять на двух ногах. Якорь, чтобы удержаться. Любая мелочь, хотя бы крошечная ниточка, которая могла бы его притянуть, привязать к этому миру. На самом деле до этого момента Ли Джинук даже сам не осознавал, насколько ему это было нужно. Простая, ничего особо не значащая улыбка Хан Соджон напомнила ему об этом. Крошечный проблеск света сквозь непроглядную тьму.

Как люди в далеком прошлом, ориентировавшиеся по звездам, Ли Джинук ухватился за эту ниточку.

Внезапно он вспомнил те времена, когда был просто сыном владельца магазина по продаже лотерейных билетов. Тогда Джинук встретил Соджон – ее жизненные обстоятельства были не из легких. Но, несмотря ни на что, она жила с невероятным упорством. С раннего утра до поздней ночи, когда все остальные уже ложились спать, переходила с одной работы на другую – то в ресторане, то в круглосуточном магазине, – и при этом оставалась отличницей в школе. Иногда, когда Ли Джинук спрашивал, не тяжело ли ей, Хан Соджон отвечала:

– Если думать, что тяжело, то и будет тяжело. Я просто живу сегодняшним днем. Проживая его, как последний.

Смотря на чистое небо или на горизонт, она безмятежно улыбалась, словно у нее не было никаких забот.

Эта улыбка стала причиной, по которой Ли Джинук продолжал поддерживать с ней связь после того, как она покинула город. Он вспоминал ее улыбку снова и снова, не мог забыть ни на минуту.

В его жизни не было никаких амбиций и устремлений. Ему нужно было чем-то заполнить эту пустоту. Нужно было иметь прочную основу, на которой что-то могло бы устоять. Ли Джинук интуитивно понимал, что Хан Соджон могла бы стать такой основой. Поэтому он без колебаний привел ее в Академию. Он хотел удержать ее рядом с собой, чтобы она всегда оставалась на расстоянии вытянутой руки, чтобы никогда больше ее не потерять.

Ли Джинук почувствовал сильное желание рассказать ей все. То, что он никому не рассказывал. То, что приходило к нему каждую ночь в кошмарах, сжимая грудь и не давая дышать. То, что происходило в его прошлом. Ошибки. Неправильные решения.

Человеческая жизнь такова, что одно событие может изменить все остальное: эффект домино. Стоит упасть одной костяшке, и за ней последуют все остальные. В результате цепной реакции может разрушиться целая жизнь. Прошлое стремительно пронеслось перед его глазами…

* * *

После того как Хан Соджон, спасаясь от преследовавших ее бандитов, сбежала из города, Ли Джинук поступил на инженерный факультет Сеульского университета, набрав высший балл на вступительных экзаменах. Там он завел друзей: Пак Донджина, Ким Сучхоля, Кан Чинвона и Чи Сонмо. Они впятером создали группу, которую назвали «Бетельгейзе» в честь сверхгигантской звезды, в 450 раз превышающей размеры Солнца, самой яркой звезды в созвездии Ориона. Ее имя значит «Плечо гиганта»[28]. Это одна из самых ярких звезд на ночном небосклоне – она находится как раз там, где у охотника Ориона предполагается плечо. Как следовало из названия их группы, они собирались стать мощным плечом, которое пробивает путь, чтобы занять высшую позицию.

Все пятеро входили в 1 % наиболее талантливых молодых людей в стране. Но каждый из них сталкивался с преградами реальной жизни. Кто-то оказался на грани отчисления из-за долгов родителей, кто-то вынужден был самостоятельно зарабатывать на обучение и проживание. Всем им были нужны деньги, и Ли Джинук это прекрасно понимал. Именно поэтому он собрал их вместе.

Джинук знал, что, каким бы талантливым он ни был, даже с дипломом Сеульского университета ему никогда не догнать тех, кто родился с золотой ложкой во рту. Эти люди, получив среднее образование, отправлялись за границу учиться в лучших вузах на деньги родителей, а затем возвращались, чтобы унаследовать семейный бизнес, и моментально становились владельцами компаний, продолжая преумножать богатство.

Его путь также был заранее определен: после окончания университета ему предстояло сдавать сложные экзамены, чтобы устроиться на работу. Потом – жить на крошечную зарплату офисного работника, оплачивать аренду жилья, кредит на машину, и так до старости. А это несправедливо.

Ли Джинук, сын владельца магазина лотерейных билетов, в детстве видел победителя лотереи. Билет принес 4,7 миллиарда вон. Раз, и всё – безо всяких усилий.

Деньгами, похоже, могут распоряжаться только те, кто знает их вкус. Когда у победителя неожиданно появилось огромное богатство, со всех сторон стали появляться советчики с предложениями инвестировать. Вскоре он увлекся азартными играми. Одна из компаний, управлявших игорными сайтами, целенаправленно вышла на него и вытянула все до гроша. Через десять лет он ходил с тележкой по району, собирая макулатуру. Иногда проходил мимо лотерейного магазина – и плевал в его сторону.

В то время Ли Джинук не мог этого понять. Как можно быть таким глупым? Если б он грамотно использовал эти деньги, то давно стал бы богачом. «А что, если б я выиграл?» Эта мысль преследовала его постоянно. «Со мной все было бы иначе. Один раз. Всего один раз. Одним махом заполучить деньги, выйти из игры – и с этого момента начать жить своей настоящей жизнью…»

Именно поэтому он создал «Бетельгейзе». Это было название не только их группы, но и игорного сайта, который разработал Ли Джинук. Его целью было собрать деньги, легкие деньги. Разве мало тех, кто тратит свою жизнь впустую, разбрасываясь ими? Нужно было всего лишь найти подходящих жертв и втянуть их в игру. А затем выйти из нее, прихватив всё. Таков был план Ли Джинука.

Пятеро гениев, объединив усилия, создали нелегальный сайт азартных игр. Разумеется, они зарегистрировали его за границей – на Филиппинах, в стране, где более семи тысяч островов, и если спрятаться там, никто не сможет тебя найти. Место, где круглый год светит солнце, воздух наполнен ароматами цветов и фруктов, а цены настолько низкие, что за небольшие по сравнению с Кореей деньги можно позволить себе роскошную жизнь. Место, где можно жить в доме с бассейном, нанять горничную, водителя и управляющего, питаться вкусной и полезной едой…

Они собрали свои депозиты за аренду квартир, взяли по одному рюкзаку и отправились в путь, с тонкими кошельками в карманах. Остров Мактан в провинции Себу. Именно там молодые люди и начали претворять свой план в жизнь. Они были уверены в успехе. Ведь азартные игры – это последняя надежда для многих людей. Чем хаотичнее и нестабильнее становится мир, тем популярнее становятся эти игры.

Парни верили, что это полностью изменит их жизни. Но и подумать не могли, что добьются такого успеха.

Пятеро ребят сидели, не в силах закрыть рты от удивления. Они поймали огромный куш, упавший, казалось, прямо с небес, и не знали, что с ним делать. Никто из них никогда не имел больших денег, и ни один не знал, как с ними обращаться.

– Давайте сразу купим особняк на побережье с панорамными окнами, – предложил Чи Сонмо. Он настаивал на покупке огромного дома с лифтом и семью ванными комнатами.

Ким Сучхоль заявил, что нужно инвестировать в кирпичный завод во Вьетнаме. Он объяснил, что кирпичи имеют низкую теплоемкость, что идеально подходит для жаркого и влажного климата Вьетнама. Кроме того, из-за влияния китайской культуры местные жители любят красный цвет, а значит, это вложение принесет огромные прибыли.

Кан Чинвон предложил отправиться в Камбоджу. Он рассказал, что там проводят собачьи бега и ему уже предлагали вложить деньги. По его словам, если инвестировать двадцать миллиардов в эту сферу, можно будет за год получить прибыль, превышающую вложения в десять раз.

Ли Джинук засмеялся. Другие подхватили его смех. Каждый день пятеро друзей обсуждали, куда потратить неожиданно свалившееся на них богатство.

В это время их знакомый гид, Син Джонхен, рассказал им о месте под названием «Голдмун». Это был элитный спа-салон с великолепным видом на море, который управлялся корейцем. Недавно салон выставили на продажу, и Син Джонхен предложил рассмотреть его покупку.

– Элитный спа! – воскликнули пятеро одновременно, заинтересовавшись.

Им все равно требовалось больше сотрудников, чтобы поддерживать растущий масштаб бизнеса. Они также искали место, которое обеспечивало бы максимальную изоляцию и конфиденциальность. А если это будет просторное помещение с прекрасным видом, еще лучше. Они отправились туда на разведку – словно в отпуск.

Спа-салон, расположенный на утесе с видом на океан и огромным открытым бассейном, оказался именно таким, как его описывали. Он был просто великолепен. Казалось, что, лежа на шезлонге, где тебя мягко обдувает ветер, и наслаждаясь процедурами, можно спутать это место с раем. Но с наступлением вечера им открылся еще более завораживающий вид. Стоит лишь распространить фото оттуда, как дикая популярность этого места станет лишь вопросом времени. Предыдущий владелец нанял известного дизайнера освещения и потратил немалые деньги на интерьер, что только увеличивало его ценность.

Свежий ветер приносил с собой запах солнца, согревающего все вокруг. Они видели бескрайний океан, простирающийся до горизонта. Слева возвышалась гора с острыми вершинами, а справа – целый горный хребет, похожий на спину лежащего верблюда; он был покрыт лесом, скрывавшим спа от взглядов извне.

Эта местность, окруженная горами, казалась идеальной для уединения. К «Голдмун» вела лишь одна-единственная дорога, проходившая вдоль побережья. Если кто-то решил бы перекрыть ее, это место стало бы недосягаемым.

Почему ему вдруг пришла такая мысль? Ли Джинук, глядя на дивные виды, внезапно ощутил, что тут вообще-то обрыв и отступать в случае чего некуда.

И вдруг…

– Я тут не один – привел друзей, – раздался голос. Это был Син Джонхен.

Прежде чем они успели что-либо возразить, массивные двери «Голдмун» открылись, и в помещение ввалилась группа мужчин. Их шаги по каменному полу отдавались гулким эхом.

С одной стороны был утес над океаном, с другой – мужчины угрожающего вида. Они поняли: что-то здесь не так.

Друзья переглянулись. Чи Сонмо закусил губу и посмотрел исподлобья на Син Джонхена. Совсем недавно в не совсем трезвом состоянии они разболтали ему свою тайну – то, что управляют нелегальным игорным сайтом «Бетельгейзе». Видимо, он продал эту информацию преступной группировке за немаленькие деньги.

– Ну, привет! – раздался голос. Мужчина, стоявший в центре, заговорил первым. На английском. По его лицу сложно было определить национальность. – Меня зовут Дэвид. А вас?

Имя настолько не подходило ему, что следовало бы посмеяться, но в этот момент им было не до смеха. Все понимали, что ситуация приобрела опасный поворот.

Дэвид сел в кресло, судя по всему, предназначавшееся для хозяина этого места. Кратким движением головы он подозвал своего подчиненного, и тот передал ему папку с документами.

– Слыхал, вы собираетесь выкупить это место? Да пожалуйста. Только сначала продайте мне ваш «Бетельгейзе», а на вырученные деньги делайте, что хотите, – покупайте спа или еще что…

Он закинул ногу на ногу и ухмыльнулся.

– А, наверное, на спа-то вам и не хватит… Я все рассчитал: вам достанется по сто долларов на каждого.

И он громко рассмеялся собственной шутке. Молодые же люди стояли, ошарашенные, и не могли вымолвить ни слова. Да и сделать они ничего не могли – у подчиненных Дэвида за плечами виднелись автоматы. Им оставалось лишь бросать полные ненависти взгляды на Джонхена.

– Подпишите здесь, а потом отправляйтесь домой. Что скажете? Уже небось соскучились по дому?

– Ты вообще понимаешь, что говоришь?! – выкрикнул Ким Сучхоль, не в силах сдержать возмущения.

– Ага, вот так бы сразу… Теперь уже поинтереснее.

Один из его подручных шагнул вперед и ударил Ким Сучхоля в живот. От удара тот рухнул на землю.

– Черт! – выругался Чи Сонмо и бросился вперед.

В тот момент, когда он вплотную приблизился к Дэвиду, воздух разорвал оглушительный выстрел. Один-единственный выстрел – звук, который мгновенно разрушил их жизни. Будто неизбежный приговор перед воротами ада, он определил их дальнейшую жизнь. Чи Сонмо упал навзничь, из его ноги сочилась кровь.

Дэвид кивнул своим громилам. Те схватили друзей и потащили их в сторону обрыва. Он приказал оставить в живых только троих – тех, что выберутся первыми.

Безо всякого колебания бандиты столкнули их с обрыва. Ли Джинук кричал, падая в пустоту. Перед глазами пронеслись две фигуры: его отец, владелец лотерейного магазина, и еще один человек – Хан Соджон.

В момент удара о поверхность воды он потерял сознание, но вскоре очнулся. Инстинктивно начал барахтаться в воде, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Неподалеку от него на поверхность всплыли и остальные, выплевывая воду. Перед ними был только океан, позади – отвесный утес. Другого пути не оставалось – лишь вернуться в «Голдмун».

Пак Донджин выбрался первым, Чи Сонмо – вторым, Ли Джинук – третьим. Ким Сучхоль и Кан Джинвон не успели. А когда они все-таки вернулись… за дверями спа раздались два выстрела.

– Не забудьте и этим выдать по сто долларов – может, понадобятся им в аду, – произнес Дэвид, цокнув языком. – А ведь надо было просто тихонько жить, как все, и не отсвечивать – учиться, работать, радоваться жалкой зарплате и спокойно себе стареть… И не искать приключений себе на голову.

Все было кончено.

– А что же делать с вами? Я отобрал все, что у вас было, – после этого нельзя просто так взять и отпустить вас… Ну вы ж меня понимаете, а? – сказал Дэвид нарочито печально, словно извинялся перед ними. – А как вам такая идея? Вы же любите игры – настолько, что сунулись во все это, рискуя жизнями… Так что давайте сыграем в одну последнюю игру. Я дам каждому из вас по пистолету. А вы встанете в круг и направите пистолет на стоящего рядом, а затем спустите курки и… ба-бах! Кому-то из вас повезет – один из пистолетов не заряжен. Так что я бы на вашем месте изо всех сил молил – кого там, бога? – чтобы таким оказался направленный именно на вас пистолет. Ну как, неплохо я придумал, а? Все равно мне нужно оставить кого-то из вас в живых – а то я сам не разберусь с этим вашим сайтом… Давайте, – приказал он.

Его подручные раздали пистолеты. Руки у молодых людей дрожали, но все-таки они подняли оружие и приставили его друг другу к голове. При этом были на мушке у подчиненных Дэвида.

– Стреляете на счет три. Ну что, раз… два… три, – спокойно скомандовал Дэвид.

Никто не выстрелил. Их руки дрожали так сильно, что пистолеты готовы были вот-вот вывалиться из них.

– Ну же! Мне некогда ждать. Нужно тут все быстро закончить – у меня запланирован обед со здешним начальником, – недовольно проворчал Дэвид.

Один из его подручных выстрелил в потолок. Друзья в ужасе закричали. Их лица побелели, и они с трудом стояли на ногах, дрожа всем телом.

– Ладно, попытка номер два. Если опять не выстрелите, я сам пристрелю всех троих. Хотите хотя бы одного спасти – подумайте хорошенько…

О чем тут думать? Как тут можно думать? Мыслей не было. Не было и слов.

– Раз… два…

Тут сознание Ли Джинука заполнила одна мысль: «Нет, нет, только не сейчас, не могу вот так умереть!»

– Три.

Прозвучала серия выстрелов.

Ли Джинук и Пак Донджин выстрелили, как и приказал Дэвид. А Чи Сонмо не стал стрелять в друзей – он захотел убить одного из подчиненных Дэвида.

Пуля из пистолета Ли Джинука попала в Чи Сонмо, который тут же упал навзничь. Пистолет Пак Донджина, направленный на Ли Джинука, оказался незаряженным. Один из подчиненных рухнул – и почти в тот же момент остальные открыли стрельбу.

«Бежать, не оглядываясь и не останавливаясь!» Пак Донджин и Ли Джинук бросились к обрыву – единственному месту, где была хоть какая-то надежда на спасение. Сзади доносились крики и грохот выстрелов, сотрясавший небо.

– А-а! – Пак Донджин, вскрикнув, упал на землю, так и не успев прыгнуть с обрыва. Ли Джинук тоже был ранен – пуля попала ему в бок. Но он все-таки прыгнул.

* * *

Ли Джинук тряхнул головой, словно пытаясь прогнать из мыслей навязчивые образы прошлого. Затем посмотрел на Хан Соджон и сказал:

– Улыбнись мне.

Соджон, держа в руках фотографию Сохён, посмотрела на него с удивлением, не понимая, к чему он это сказал.

– Улыбнись, – повторил Ли Джинук.

Он хотел увидеть ее улыбку.

«Падая с обрыва, я уже мысленно похоронил себя. Чи Сонмо выстрелил в подчиненных Дэвида, а я выстрелил в него – убил собственного друга! Лучше б это меня застрелили, а он выжил… Мне было противно, что я – такой, как я, – остался в живых. Мне становилось жутко невыносимо от того, что я ел, пил, дышал – и продолжал жить. Раскаяние и чувство вины преследовали меня по пятам – я проживал с этим грузом на душе день за днем. Все мои чувства и эмоции будто замерзли и умерли во мне. Жизнь превратилась в холодную глыбу с острыми гранями у меня в груди, вызывающую боль при каждом моем вздохе, каждом шаге. Так я и жил в плену у чувства вины – разве могли у меня появиться какие-либо желания и стремления? Все как будто занял огромный гвоздь, забитый в мою душу; он стал моей сущностью, которую невозможно вырвать. С тех пор я так и жил, таща за собой свой неподъемный груз вины и сожалений, разрушая свою жизнь собственными руками…»

– Улыбнись еще раз. Если улыбнешься хотя бы один раз, я дам тебе подсказку.

Улыбка Хан Соджон пробудила в нем желание снова жить – ее было достаточно. Маленький луч надежды. Достаточно весомое оправдание, чтобы позволить себе мечтать о будущей жизни. Ли Джинуку была нужна только эта улыбка.

– Да ты с ума сошел… – пробормотала Хан Соджон, фыркнув. – Тебе пора.

Она попыталась выставить его за дверь – мол, его дела здесь закончены. Ли Джинук усмехнулся. Ну что ж, не в этот, так в следующий раз – он обязательно увидит эту улыбку вновь, когда она улыбнется по собственной воле.

– Возьми это.

Ли Джинук протянул Хан Соджон телефон. Та удивленно распахнула глаза, взяла аппарат и огляделась, проверяя, нет ли поблизости кого-то.

– Это от выпускницы Чон Гымхи. Я сохранил в контактах и свой номер. Если понадобится, звони. Только будь осторожна, чтобы не заметили.

Сказав это, Ли Джинук повернулся и вышел. Хан Соджон крепко сжала телефон в руке. Услышав стук в дверь, она инстинктивно спрятала телефон в карман.

– Эй, да твой парень теперь в открытую к тебе прямо в комнату захаживает? – прозвучал голос О Юнджу.

– Привет! – Соджон улыбнулась. Она не заметила, как Ли Джинук обернулся, когда дверь почти закрылась. Он мельком увидел ее улыбку, слегка улыбнулся в ответ и исчез.

– Как он, хорошо с тобой обращается? Обычно таким плохим парням стоит разок проявить доброту и заботу, и все, ты уже у них на крючке, – съязвила О Юнджу.

– Да не парень он мне, сколько можно повторять!

– Как ни крути, он классный. В нем есть эта неуловимая аура человека, которому жизнь кажется бессмысленной. Каждый раз, когда он появляется, воздух словно холодком подергивает. Но, даже зная, что от него ничего хорошего ждать не стоит, все равно к нему тянешься!

– Перестань болтать глупости. Ты зачем пришла?

– Хотела вместе подготовиться к экзамену. Иначе мы обе его провалим. Выпускницей же должна все-таки стать одна из нас! Конечно, это буду я, бедная ты моя Ступенька… – сказала О Юнджу и плюхнулась рядом с Хан Соджон. – О, а это что такое?

«Ах, черт!»

– Что за девчушка?

Попалась. Он забыла спрятать фотографию. Что же теперь сказать? Как выкрутиться? Может, лучше рассказать все как есть? Что это дочь Кан Юджин, что ее приютила Чон Гымхи, что в кабинете ректорши хранится ужасная информация – и что нужно со всем этим что-то делать…

Может, О Юнджу можно довериться? Хоть она всегда и пыталась поддеть Соджон, между ними не было вражды – наоборот, они скорее были приятельницами… Может, стоит ей все рассказать и вместе начать строить планы? Вместе ведь легче, чем одной…

Хан Соджон колебалась. Она еще не приняла решения и потому лишь промямлила что-то невнятное.

* * *

– Явился? – встретила Чон Ихва Ли Джинука. Она жестом велела ему садиться, а сама стала делать укол себе в руку. Джинук терпеливо ждал. Он знал, что это инъекция обезболивающего.

– Ну, что сказала Гымхи? – Чон Ихва, протерев смоченным спиртом ватным диском место укола, села напротив.

– Может, лучше вам рассказать всю правду? Это облегчит дело.

Чон Ихва слабо улыбнулась.

– Предлагаешь давить на жалость? «Мне недолго осталось, поэтому прошу, исполни мое последнее желание…» Так предлагаешь попросить?

Ли Джинук сложил использованный шприц и проспиртованный диск в герметичный пакет и убрал в свою сумку. Все это он вынесет и утилизирует. Никто в Академии не знал о состоянии Чон Ихва, потому что она всегда тщательно все скрывала.

– Это унизительно. Моя гордость как педагога и так слишком сильно пострадала на этом посту.

– Совет не будет сидеть сложа руки. Выпускница Чон Гымхи требует личной встречи с вами.

– Разумеется. Если б она осталась в стороне после моего объявления войны, это была бы не Чон Гымхи.

– Они собираются вас устранить.

– Да и пусть. Все равно я скоро умру. Но только не сейчас – мое время еще не пришло. Всю жизнь я жила в тени, под чьими-то ногами… Я что, так много прошу? Всего лишь умереть достойно и в почете, основав университет.

– Так вы все-таки собираетесь встретиться с Чон Гымхи?

– Да, а что остается? Больше нельзя терять время.

– Если прикажете, я могу сам разобраться с ней.

Чон Ихва пристально посмотрела на Ли Джинука.

– Ты волк, а не пес. У волков нет хозяев. Так что не веди себя как пес. Я знаю, что не хозяйка тебе. И верю в то, что ты не можешь быть чьим-то. Ты не принадлежишь никому. Именно поэтому я доверяю тебе.

– Вы спасли мне жизнь…

На филиппинском острове Себу, где небо кажется бесконечно высоким, а море – бесконечно синим, Ли Джинук был ранен в бок и упал с утеса. Тогда Чон Ихва вытащила его из лап самого дьявола.

…Врачи диагностировали Чон Ихва рак матки. Живя всю жизнь в тени, в подземелье, она даже не подозревала, что в ее теле появилась и растет опухоль. Ее фигура уже успела сильно раздаться. Перед тем как начать курс химиотерапии, Ихва отправилась в путешествие. Ведь ни разу не путешествовала по-настоящему, для себя… Ей вдруг стало горько от мыслей, что вот так она и умрет, ни разу не побывав за границей. Так она оказалась на море – на пустынном побережье Филиппин. Прогуливаясь по утесу, Ихва услышала выстрел. И еще один – и увидела падающее с обрыва тело.

– Посмотри-ка, что это такое, – велела она сопровождающему ее коменданту. Тот молча кивнул, после чего прыгнул в морские волны – и через несколько мгновений появился на поверхности с безжизненным телом. Прошло несколько минут, тянувшихся почти вечность, пока комендант делал утопающему искусственное дыхание и массаж сердца – и вот наконец из горла вышла вода и молодой человек закашлялся.

С утеса доносились крики – судя по всему, кто-то его преследовал. Комендант быстро перенес Ли Джинука в безопасное место. Тот молчал до тех пор, пока рана в боку не зажила, а Чон Ихва не задавала вопросов.

Впоследствии Ли Джинук узнал, что во время реконструкции элитного спа «Голдмун» обрушилась крыша, и новые владельцы были задавлены ее обломками. С тех пор он стал человеком Чон Ихва.

– … В мире действительно существуют призраки. Они есть, но не принадлежат этому миру. Как ты. Поэтому ты мне нужен. Ты настолько прозрачен, что никто не может тебя разглядеть. Ты спрятан в глубинах. Как только выйдешь на свет и возжелаешь чего-то, все изменится.

Ли Джинук так и жил – он словно и был тут, а вроде его и не было. Он и сам уже перестал понимать, где правда, а где вымысел. Последние несколько лет Джинук не мог расслабиться ни на миг, не мог свободно дышать. Все казалось бесконечно пустым и безысходным. Путь обратно в мир был слишком долгим, туманным, словно утопающим в густом тумане. Он просто жил, удерживая отчаяние внутри себя.

Но что-то зашаталось. Лучик надежды. Единственный слабый проблеск. Та улыбка… Ли Джинук внезапно вспомнил ее.

Чон Ихва заметила колебание в его глазах.

– Даже в самую глубокую и темную пещеру может проникнуть свет. Найди его. И если найдешь, держи крепко и никогда не отпускай. Все равно, когда я умру, тебе придется покинуть это место. Я спасла твою жизнь, но того, кто спасет твое сердце, тебе еще предстоит найти.

Ли Джинук посмотрел на Чон Ихва. Она всю жизнь прожила в одиночку, не ощущая человеческой теплоты. Всегда шла по своему пути одна – и лишь пронизывающий ветер, от которого, казалось, даже скрипели кости в суставах, был ее неизменным спутником. Ветер, налетающий беспрерывно и сбивающий с ног. Благодаря чему она держалась все эти годы? Теперь, в конце своей жизни, перед лицом смерти Чон Ихва спрашивала себя: что она искала? Неужели действительно стремилась лишь к тому, чтобы иметь значительную фразу на своем надгробии – как доказательство того, что ее жизнь была прожита не зря?

Ли Джинуку было трудно понять Чон Ихва. Ее слова о том, что она готова умереть, ее последнее желание. Было неизвестно, сможет ли ректор осуществить задуманное. Джинук посмотрел на нее – он склонялся к мысли, что это невозможно, и это читалось в его взгляде. Даже ее последний путь – путь к смерти – будет все так же невыносимо одинок.

* * *

Выпускные экзамены в Академии шли своим чередом. Танцы, музыка, английский язык, второй иностранный, бизнес-психология, предмет углубленного изучения каждого класса и далее.

Класс Янки углубленно изучал биотехнологию, класс Тимоти – моду, класс Лэсси – архитектуру. Уровень занятий был выше, чем в лучших университетах страны. Все было направлено на то, чтобы вооружить учеников оружием, способным метко поразить их «цель». Необходимо быть лучшими в самых разных областях, связанных с «целью». Только так, став хозяевами дома или компании, они могли избежать сплетен и насмешек.

В Академии царила напряженная атмосфера. Каждый раз после экзаменов объявлялись результаты и рейтинг. Это были не обычные экзамены. Это была борьба не на жизнь, а на смерть за будущее. Разница в баллах была минимальной. Постоянное напряжение и необходимость бороться за баллы доводила учеников до грани. Один из учеников довел себя до того, что ему начал видеться призрак сотоварища, покончившего здесь с собой, – и, не выдержав эту моральную пытку, он в итоге сошел с ума и выбыл из гонки.

Спортивный экзамен состоял из двух частей – боевые искусства и спортивное хобби. Хобби в классе Лэсси значилось скалолазание – они должны были карабкаться по отвесным скалам, полагаясь лишь на один-единственный трос и свое собственное тело. Это требовало колоссальной силы и выносливости.

«Цель» класса Лэсси, Кан Чжунсок, был сообразительным и расчетливым, любил рисковать и добиваться успеха – и именно поэтому его увлечениями были скалолазание и дайвинг. Он даже организовывал мероприятия для дайверов по очистке океана от мусора три раза в год. Конечно, это было призвано положительно повлиять на репутацию его компании. В Академии пообещали впоследствии обучить дайвингу только ту ученицу, которая успешно справится со всеми выпускными экзаменами.

На всех экзаменах Хан Соджон получала самые низкие баллы. Становилось ясно, что призрачная надежда на выпуск совсем испаряется. «Исключение» – стоило мысленно произнести это слово, как она тут же покрылась мурашками. Хоть и понимала, что нужно быть готовой к исключению, в то же время она испытывала отчаянное желание во что бы то ни стало выпуститься, чтобы выжить.

Соджон просто хотела жить обычной жизнью – пускай не слишком богато и счастливо, но хотя бы ощущая землю под ногами. Однако все здесь старались наступить друг другу на пятки. Кто же задавит ее в итоге? Не окажется ли она в конце концов выброшенной в жестокий мир за пределами Академии? Эти мысли вызвали у нее слезы, но Хан Соджон сдержалась и не позволила себе расплакаться.

Каждая проходила экзамен по очереди. На одной из стен спортивного зала был сооружен скалодром высотой от пола – то есть где-то от минус третьего этажа – и до потолка – то есть поверхности. Отточенность техники и время прохождения были основными критериями оценки. Сорвись кто-то с такой высоты – насмерть, может, и не разобьется, но сильно покалечится.

Когда Хан Соджон взобралась примерно на уровень минус второго этажа, ее веревка порвалась. Мгновение она висела в воздухе, а затем стремительно рухнула. На полу был уложен мат, немного смягчивший падение, но все же она получила сильное сотрясение и тут же потеряла сознание.

Кто-то явно заранее подрезал веревку ножом. Волокна в ней постепенно расходились от напряжения, и в какой-то момент она не выдержала и порвалась.

Соджон очнулась в медпункте.

– О, пришла в себя!.. Ничего страшного с тобой не случилось – никаких переломов; так, отделалась лишь сотрясением в легкой форме, – улыбнулась Ли Чжонсим, посмотрев на лежащую на койке Соджон. – Тебе еще повезло. Одному ученику из класса Тимоти повредили ахиллово сухожилие, и он больше не сможет ходить. У них был экзамен по фехтованию – они использовали настоящие шпаги.

Ей в голову пришло правило экзаменов Академии: никаких правил. Любые хитрости, любые уловки; главное – победить.

Ли Чжонсим выписала Хан Соджон рецепт.

– Твои мышцы перенесли сильное напряжение и будут болеть некоторое время. Я выписала тебе обезболивающее и противовоспалительное, не забудь их принимать. Скоро ты заснешь и забудешь обо всем, что произошло. – Она словно пыталась утешить девушку.

На столе Ли Чжонсим стояло что-то вроде метронома с качающейся туда-сюда стрелкой. Звук ее движения был словно стук тяжелого молота. Он успокаивал, но одновременно от него сжимались внутренности.

Что станет с тем учеником, которому провредили ахиллово сухожилие? Будет ли он жить всю жизнь покинутым инвалидом и так и умрет? Да, он окажется брошен в омут забвения и смерти. А та, что подрезала мне веревку, – наверное, она будет страшно разочарована, ведь я цела и жива. Кто это мог быть? Сон Боми? Неужели… О Юнджу? Никому нельзя доверять.

Объявили результаты экзамена. Разумеется, Соджон заняла последнее место.

Следующий экзамен был по истории – устный, проводившийся одновременно с экзаменом по саморазвитию. На испытании по истории проверялось, насколько ученики хорошо знали «цель»; аттестация же на саморазвитие была призвана проверить, насколько хорошо они смогли усвоить свое новое прошлое – ту легенду, которую они должны были рассказывать всем, отказавшись от своих настоящих воспоминаний.

На обоих экзаменах оценивалось, насколько убедительно и искренне звучал человек, насколько хорошо он умел продемонстрировать нужные эмоции. Нужно было уметь играть свою роль так, чтобы собеседник не сомневался, что ты искренен, и мог проникнуться твоими эмоциями. Говоря проще, экзамены сводились к демонстрации актерского мастерства.

Они проводились в индивидуальном порядке – в комнате, больше похожей на комнату для допросов. Освещение там было тусклым, а стены – пустыми. В центре комнаты стояли один стол и два стула, на одном из которых сидел комендант.

– Садись. – Его голос был лишен всяких эмоций.

Очки в золотой оправе. Идеально накрахмаленный, ослепительно белый воротничок. В руке он держал тонкую длинную палку. Лицо без выражения, будто выцветшее – по нему было сложно сказать, что происходит у него на душе. Под его взглядом становилось неуютно и страшно. Можно было предположить, что он пережил непростые времена, но что именно, угадать было невозможно… Хан Соджон подумала о Ли Джинуке. А его что привело сюда? Он явно пришел не по объявлению о приеме на работу.

Все здесь были такими. Потеряв все – семью, деньги, надежду и будущее, – они стояли на краю обрыва и выбрали это место вместо смерти. Что же стало причиной, по которой комендант оказался здесь, – почему отчаяние поселилось у него в сердце? Академия была местом, где ради одного индивида, который должен был выпуститься, копошились, словно огромный коллективный разум, все остальные. В чем смысл жизни коменданта – что движет им? Хан Соджон внезапно почувствовала, как по ее спине пробежал холодок.

– Сначала проведем экзамен по истории, – сказал комендант. – «Цель», Кан Чжунсок, в детстве получил перелом ноги. Виновник аварии попал в тюрьму и внезапно умер, отбывая в ней наказание. Почему?

– Когда Кан Чжунсок был совсем маленьким, еще до поступления в начальную школу, он играл с мячом во дворе забегаловки, где работала его мать, и мяч покатился в сторону дороги, ведущей к строительному участку. Он побежал за ним – и попал под машину. Его сбил водитель, находившийся на тот момент в состоянии сильного опьянения, что стало отягчающим обстоятельством, поэтому он был приговорен к реальному сроку. Водитель был главой охраны мафиозной группировки. На самом деле на момент аварии он был не просто пьян – он был под наркотиками, но об этом в ходе суда умолчали, и все знал только прокурор, ведший дело. И после того, как этот бандит попал за решетку, прокурор начал его шантажировать – за наркотики срок мог быть увеличен. Прокурор требовал у него выдать все тайны мафии в обмен на свое молчание. Узнав об этом, босс мафии устранил потенциального предателя. И еще одна деталь – у главы мафии на руке был шестой палец рядом с мизинцем. – Голос Хан Соджон на протяжении всего ответа оставался ровным, словно она читала заученный текст.

– Верно. И одновременно неверно, – сказал комендант, глядя на Хан Соджон.

– Неверно? Что вы имеете в виду?

– Это ответ, который может дать любой. Если б я хотел такой ответ, устроил бы письменный экзамен, не так ли?

Что же он хотел услышать? Хан Соджон уставилась на него. Наверное, остальные ученицы чувствовали то же самое. Но по его лицу невозможно было угадать. Что она упустила?

Соджон растерянно оглядела стены, которые окружали ее со всех сторон. Ей неоткуда было ждать помощи – не было никого на всем белом свете, кто мог бы ей помочь, Соджон была одна, без семьи, без поддержки, одна.

Она почувствовала горечь. Если б отец был рядом… Ах! Соджон нервно сглотнула.

– Мать всю ночь проплакала над своим маленьким сынишкой со сломанной ногой. Она винила во всем себя – позволила ему играть в таком опасном месте… Ей казалось, что, сколько бы она ни работала и ни выбивалась из сил, ей не под силу обеспечить достойное будущее для своего ребенка. И это самое важное в данном происшествии – материнское чувство вины. Именно оно побудило ее инсценировать свою смерть и оставить сына сиротой, чтобы он мог получить особые условия для учебы за границей. Это мое мнение.

Комендант молча смотрел на нее.

– Почему ты так думаешь?

Соджон вспомнила Хан Донсика, который, чтобы спасти свою дочь, выбрал смерть и выехал навстречу своему концу в одиночестве. Он не хотел сломать дочери жизнь своими проблемами, своими долгами. Внезапно она снова вспомнила тот момент.

Пьяный отец, вероятно, плакал, сжав руль. Он, скорее всего, вспоминал о ней, нажимая на газ и мчась навстречу приближающемуся грузовику… Соджон знала все это, будто сама была на его месте. Она знала о его сжимавшей грудь боли, грусти и одиночестве и как болела за дочь его душа.

– Главное не то, что случилось, а какой отпечаток оно оставило на человеке. В конце концов именно эмоции, переживания и волнения определяют его жизнь, – пояснила свой ответ Соджон.

Комендант молча слушал ее.

– Объект становится твоим, когда ты можешь увидеть в нем себя, – наконец сказал он.

Хан Соджон отчетливо понимала смысл его слов. Рана на сердце «цели» – его мать, пожертвовавшая собой ради жизни своего сына. Хан Соджон могла понять его на эмоциональном уровне, так как пережила нечто похожее – смерть своего отца, который пошел на нее, чтобы спасти дочь.

Теперь-то она знала, что здесь, в Академии, в процессе долгих тренировок можно заставить себя измениться – изменить свою душу и чувства. И завладеть чувствами другого человека – «цели». И для этого первым делом нужно уметь сочувствовать и сострадать. А в этом Соджон не было равных.

Поняв истинную цель экзамена, она без труда смогла его выдержать. В конце концов, главным на экзамене по истории было не просто знать биографию «цели», но и уметь ее использовать себе во благо.

Соджон невольно почувствовала жалость к «цели». На его долю пришлось немало тягот – и в этом они были похожи. Что-то затеплилось в уголке ее души, а на глаза набежали слезы. Как ему должно было быть одиноко и непросто все это время! Она как будто полностью вжилась в образ и мысленно переживала его жизнь. И в тот же момент невольно вспомнила об отце – и вот на глаза сами собой набежали слезы. Комендант, внимательно посмотрев на нее, что-то записал в экзаменационном бланке.

– Следующий этап – испытание по саморазвитию. – Он перевернул страницу бланка. – Что ж, расскажи.

– Меня зовут Чон Михо. Мне двадцать шесть лет. Я переехала в Нью-Йорк с родителями, когда была маленькой; там и выросла. Мои родители открыли небольшой корейский магазин. Я закончила Колумбийский университет и приехала в Корею два года назад. Сейчас работаю в небольшой строительной компании, специализирующейся на бутик-отелях. Через рекомендательное письмо председателя банка, с которым работает компания моей «цели», я собираюсь стать персональным ассистентом Кан Чжунсока.

«Это я». Хан Соджон пыталась убедить себя в этом. Это был образ, созданный для всех учениц класса Лэсси, – все они играли Чон Михо. Станет ли кто-нибудь этой самой Чон Михо в конечном итоге?

Каждая ученица должна была перечеркнуть свое прошлое, а вместе с тем и свою личность, чтобы получить билет в будущее. Именно в этом и заключался смысл экзамена по саморазвитию – проверялось, насколько идеально они смогут надеть эту маску, отыгрывать образ, отринув себя настоящих.

– Ты будешь так же говорить и перед «целью», словно отвечая вызубренное?

Соджон еще не смогла полностью вжиться в роль. А это был один из критериев оценки – насколько экзаменуемые сами верили в то, что стали этой самой Чон Михо. Соджон снова вспомнила о пожертвовавшем собой Хан Донсике. И о лежавшем в луже крови на полу яхты Ким Хёнсу, а заодно и повешенном на нее обвинении в растрате средств фирмы. Словом, вспомнила все свое прошлое.

И эта мысль пришла в голову сама собой: отступать некуда. Стоит ей здесь сейчас провалиться, и на нее обрушится безжалостная реальность – в такой лучше уж не жить совсем. Она осознавала свое положение в настоящем и в будущем – и знала, что ей самой не справиться с этим будущим. Оставалось только выбирать меньшее из зол.

– Когда мама была занята, я сидела за прилавком в корейском магазине. Большинство клиентов были корейцами, но иногда попадались и американцы. Конечно, американцы не интересовались азиатской девочкой с черными волосами и желтоватой кожей. За исключением одного человека. Это был пожилой белый мужчина. От него сильно несло алкоголем. Волосы по всему его телу были на удивление длинными, и казалось, что даже они впитали в себя этот запах спирта. Его взгляд был затуманен. Он будто просто зашел в первый попавшийся магазин – только б тут продавали алкоголь. Схватив несколько бутылок, свалил их на прилавок. Время было позднее, магазин уже вот-вот должен был закрываться, и других посетителей не было. Когда я сканировала штрих-коды на бутылках и рассчитывала его, старик вдруг мерзко усмехнулся и, быстро оглядевшись вокруг, зашел за прилавок и повалил меня на пол. Я кричала, но никто не слышал. Он порвал мою одежду и стащил с меня трусы. Я извивалась под ним, царапалась и кусалась – но все без толку. «Вот и всё, вот и пришел конец», – думала я; в этой далекой чужой стране меня собирались растоптать и выкинуть. И вдруг раздался звук удара – и старик отлетел от меня. Это мама забежала в магазин и изо всех сил ударила его тяжелой сковородой по голове. В ответ он достал из кармана нож – и пырнул им маму…

Хан Соджон глубоко выдохнула, словно ей было тяжело говорить.

– Мама почти сразу же умерла. Она умерла за меня. Меня, бесполезную дочь… Я не билась в истерике – вместо этого твердо решила для себя, что проживу эту жизнь достойно: и за себя, и за маму. Я усердно училась, закончила хороший университет, вернулась в Корею и пришла сюда. Но, но теперь, когда думаю о маме… я не могу уснуть; так и встречаю рассвет – со слезами на глазах.

И действительно, на ее глазах проступили слезы. Соджон заплакала. Слезы катились из ее глаз, словно тело отторгало семена, посеянные где-то внутри него. Это были слезы, вызывающие сочувствие. Слезы, которые мгновенно сокращают дистанцию с собеседником и растапливают сердце.

Комендант кивнул.

– И небольшое дополнение – стараясь вжиться в образ Чон Михо, я все время размышляла – должна же быть какая-то точка соприкосновения, способная сблизить ее с «целью»? И решила, что это должна быть душещипательная история о матери – поэтому в моем рассказе пришлось принести ее в жертву.

«Нечистая».

Это слово пришло ей в голову. Она почувствовала, будто какие-то нечистоты проникают в ее душу, отравляя ее. Здесь, в Академии, Соджон научилась предательству и коварству, и постепенно становилась равнодушной, холодной как камень. Она постепенно забывала прошлое и настоящее и не имела никаких надежд на будущее. Она была убеждена, что все зависит от того, отнимут ли все у тебя или ты отнимешь это все у других. Она привыкала к подозрениям и лжи, обману и хитростям. И даже начала считать, что это правильные средства для достижения благих целей.

Хан Соджон почувствовала мурашки от этих мыслей, от осознания перемен, происходивших в ней. «Я все еще я. Но уже не тот человек, каким была. Я не изменилась. Но в то же время точно изменилась. Мои корни остались такими же, но способ, которым они цепляются за землю, изменился».

Она не могла продохнуть. Ее словно ударили ножом в грудь. Жестокая подлость, готовность прибегать к любым методам ради выживания, внедрялась в нее – демоническое орудие. Кожа вокруг раны начнет гнить, будет сочиться кровь, сломается кость, а след от проникновения ножа останется на всю жизнь.

«Можно ли выжить, став таким окровавленным куском мяса? И можно ли по своей воле позволить этому ножу вонзиться в меня – ради выживания? До какой степени я еще поменяюсь? На что буду способна? Живое существо существует лишь с одной целью – выжить. Что же судьба уготовила мне?»

* * *

– И почему вы выбрали именно это место для встречи? – проворчала Чон Гымхи, исподлобья поглядывая на Чон Ихва.

– А что в нем такого? Это место – земля будущего, – ответила Чон Ихва с улыбкой. – Понимаешь? Небось, про себя думаешь: «Ну да, хорошее место, чтобы тут кого-нибудь закопать – и не найдут никогда», а? – Она перевела взгляд, оглядывая всю эту никчемную землю, раскинувшуюся на километры. – Главное здание будет огромное. Высокое и прекрасное. Чтобы все смотрели на него, запрокидывая головы, словно глядя на само небо. И у него обязательно должна быть остроконечная крыша – она станет символом университета. Будет возвышаться, словно страж порядка. Во многих кампусах здания невысокие и вытянутые – но это не для меня. Я хочу хоть раз почувствовать себя хозяйкой места, возвышающегося над землей, и смотреть на все вокруг сверху вниз.

Ветер поднял пыль.

– Представь себе, на этой святой земле, как в утробе матери, появится множество талантливых людей. Я сама буду их утробой. Здесь я буду воспитывать их, даря материнское тепло, с заботой и терпением.

– Да-да, видимо, таких же людей, как я, – с усмешкой ответила Чон Гымхи.

– Ты так говоришь, будто стала монстром… Да, я знаю, что обречена на ад. Но вспомни наших учениц и выпускниц – как они прекрасны, как они сияют, как и ты сама. Они превращают мой ад в рай. Поэтому я буду продолжать улыбаться и в самом центре ада, как в раю. Ты ведь понимаешь? Если б не было ада, не было бы и рая. Да, ученицы ропщут на Академию из-за трудностей в обучении, но стоит им выпуститься, как все забывается. Ты говоришь, что это нечестные методы? Что в Академии учат идти к цели по головам других? А что еще остается таким, как ты, – жалким и загнанным в угол?

Жизнь Чон Ихва была бы пуста, если б не было Академии и учеников. Если задуматься, Ихва, с ее вечно бледным лицом вынужденная вести жизнь в подземелье, тоже вызывала жалость. В подземелье она учила только конкуренции, эгоизму и жестокости без капли раскаяния и вины. Улыбка рая в самом центре ада… Да, такова Чон Ихва.

Построенная ей в подземелье Академия, о которой никто и не слыхивал, переживала пору расцвета – и выпускницы были тому подтверждением. Чон Гымхи являлась одной из них – и потому Чон Ихва всегда с гордостью рассказывала о ней, о чем сама Гымхи, конечно, прекрасно знала.

– Хочешь посмотреть? – сказала Ихва, протягивая проект университета.

Высокое здание. Чон Гымхи попыталась представить себе пейзаж, который развернется на этом пустыре после завершения строительства. Вот здесь будет возведена стела – памятник Чон Ихва; видимо, она и сама стремилась стать символом университета. Но станет ли это место памятником ей? Или все же ее надгробием?

– А деньги, значит, собираетесь выжимать из выпускниц?

– Ты хочешь отомстить мне? Это же благодаря мне ты заняла свое место в обществе.

Да, нынешняя Чон Гымхи была создана Чон Ихва. Прошлая Гымхи была такой, как Хан Соджон. Соджон – это ее прошлое. В последнее время Гымхи иногда задумывалась: живи она, как Соджон, с такой же наивностью и желанием везде совершать справедливые поступки, существовала ли бы она сейчас без тревоги и чувства нависшей угрозы? Живи она как безвестная девушка – одна из миллионов таких же, – смогла бы защитить себя?

Она чувствовала, что превращается в монстра. Но также отдавала себе отчет в том, что, ступив на эту дорогу, уже не может повернуть все вспять.

– Я знаю, что ты можешь меня убить – ведь я сама тебя так воспитывала. А вот мне тебя уничтожить не под силу – и ты об этом знаешь. Но я могу сделать так, что все построенное тобой будет разрушено. Для тебя это будет равносильно смерти, нет, даже хуже, – сказала Чон Ихва, все еще глядя вдаль.

Она была глубоко привязана к Чон Гымхи. Та была доказательством того, что ее жизнь не была ошибкой. Но когда Чон Гымхи стала препятствовать созданию университета, она не знала, как на это реагировать. Однако не могла отступить – ибо хотела увидеть университет своими глазами. Надо было торопиться.

– Ах да, еще кое-что… Уборщица Ким Бокхи. Эта женщина сейчас в тюрьме Академии. Сейчас ее хорошо поят и кормят, но вот выживет ли она… зависит только от тебя. Она спрашивала о тебе, кстати.

– Мама… – тихо сказала Чон Гымхи.

В первый раз после того, как ее мать погибла под колесами поезда, она вслух произнесла это слово. Чон Ихва посмотрела на Чон Гымхи, а та посмотрела на нее в ответ. Учительница и ученица, мать и дочь. Две женщины, готовые пойти на все ради достижения своих целей.

– Мама, я понимаю ваши намерения, но прошу, остановитесь, – сказала Чон Гымхи. Это были не просто слова, а просьба, призыв, даже мольба.

– Ну вот и славно – впредь зови меня так, ведь не сложно же, дочка, – ответила Чон Ихва.

Слово «мама» неизгладимым следом отпечаталось у нее в сердце.

* * *

Экзамены в Академии были завершены. Теперь оставалось только дождаться результатов. Хан Соджон не спалось. Если все идет как она думает, ее исключат. Она не хотела размышлять о том, что будет дальше, но не могла избежать этих мыслей. Что с ней будет? Соджон ворочалась всю ночь.

Внезапно весь кампус озарился светом и прозвучал звук колокола, призывающий всех собраться. Что-то произошло. Хан Соджон быстро вскочила. У нее родилось нехорошее предчувствие.

Студенты собрались на площади рядом с фонтаном.

– А-а-а-а-а! – одновременно вскрикнули несколько человек.

Сон Боми сидела на коленях, тяжело дыша, ее глаза метались от страха. Все ее тело было покрыто кровью. Рядом лежал охранник, Ким Гитхэ, – так было указано на его бейджике. Он был мертв. Очевидно, Сон Боми убила его.

Слышались всхлипывания. Что вообще произошло? Что теперь будет с Сон Боми? Девушка, дрожа, сжимала зубы. Хан Соджон догадалась, что она не может оправиться от шока от содеянного ею – своими руками убила человека.

Догадка Хан Соджон оказалась верной, но на самом деле все было не так просто.

Сон Боми обеими руками обхватила живот. Она была беременна. Она носила плод у себя под сердцем, и осознание этого завладело ею. Она не могла избавиться от этой маленькой жизни, наливающейся в ней.

В Академии молодые люди учились и жили вместе, бок о бок. В этот раз, чтобы идти в ногу со временем, были набраны и ученики мужского пола. Сон Боми тайно встречалась с учеником из класса Тимоти. В этом месте они стали друг для друга опорой. И она думала, что ей этого будет вполне достаточно.

В какой-то момент она начала замечать, что окружающие запахи стали ощущаться резче. Сладковатый и кислый запахи кожи окружающих ее людей забивали нос. От большинства мужчин исходил запах табака, как от заядлых курильщиков, только выкуривших сигарету. Она думала, что все мужчины так пахнут. Но от него исходил иной запах – словно от собачьей шерсти, но не отталкивающий. Сон Боми нравился этот запах. Это не казалось ей странным. Кто-то любит запах бензина, кто-то – запах тухлой рыбы, а кто-то – запах газа. Сон Боми стала более чувствительной к запахам и поняла, что она беременна. С того момента каждое ее действие стало направлено на защиту жизни, зародившейся внутри нее.

Что было странным, так это то, что, узнав о растущей в ней жизни, она потеряла всякий интерес к своему прошлому. Для нее самым важным стало будущее, где она сможет счастливо жить со своим ребенком. И ради этого будущего ей нужно во что бы то ни стало избежать исключения и, выпустившись, выбраться отсюда. В этом и заключалась причина ее поступков вплоть до сегодняшнего дня – того, что она стала во главе группы учениц, избивших Соджон, и того, что достала нож во время соревнований на вечеринке.

До поступления в Академию Сон Боми была добросовестной, стойкой и честной. Но жизнь вынудила ее измениться. Она стала молиться каждый день. Сон Боми поняла, насколько отчаянной может быть борьба за жизнь каждый день – благодаря жизни в ее животе. Теперь этот ребенок был ее единственной семьей. Чтобы удалось сохранить его и обеспечить будущее с ним, она была готова сделать все.

Экзамены завершились, но Сон Боми понимала, что, судя по ее результатам, ей не видать первого места. Ее итоговые баллы были невысоки – она заняла первое место в нескольких дисциплинах, но провалилась в других. Что будет, если она не сможет успешно окончить Академию? И что будет, если в Академии узнают о ее беременности? Очевидно, она потеряет ребенка. Это было так страшно, что ей не хотелось даже об этом думать. Было только одно решение – бежать, бежать отсюда без оглядки. Только так она могла выжить и спасти ребенка.

Боми тайком покинула свою комнату в общежитии. Ночью Академия была окутана тишиной, коридор освещался лишь тусклым светом индикаторов на стенах. Она ступала очень тихо. Пройдя к воротам, оказалась перед комнатой охраны. Охранник спал, положив голову на стол.

Боми на цыпочках приблизилась к входной двери и попыталась ее открыть, но та не поддавалась. Для того чтобы выйти, нужно было приложить пропуск, да еще и отсканировать палец; вероятно, это могли сделать только некоторые сотрудники Академии – в том числе и охранники. Сон Боми, недолго думая, зашла в комнату. Стараясь не издавать лишних звуков, протянула руку и наощупь схватила что-то со стола. Это была ручка.

«Самое важное – сила удара».

Она много раз слышала это во время тренировок. Бороться, чтоб не дать страху завладеть собой, – Боми заучила это, словно свой девиз. Она вложила весь свой страх в руку, сжимающую ручку. Этот страх стал силой. Ужас, близость смерти, чувство крайнего отчаяния слились в один мощный импульс. Это была сила, несущая смерть. Точным ударом наконечника стержня Боми пронзила самую уязвимую точку на шее охранника Ким Гитхэ.

Алая кровь ручьем хлынула из шеи, забрызгав ей руки и лицо. Боми заткнула рот руками, чтобы из горла не вырвался крик ужаса, и бессильно опустилась на пол. Собравшись с силой, усилием воли заставила подняться свое дрожащее тело. Сейчас у нее не было времени на слезы.

Она вернулась в столовую и, наощупь двигаясь вдоль темной стены, вошла на кухню. С верхней полки взяла нож – выбрала наиболее заточенный. Затем вернулась в сторожку. Ким Гитхэ неподвижно лежал в луже крови – он был мертв. Сон Боми был нужен пропуск, висевший у него на шее, и отпечаток его пальца, чтобы открыть дверь.

Девушка присела около неподвижного тела и принялась отрезать большой палец. Она была полна решимости. «Я все смогу. Я справлюсь. Мне нужно выжить», – повторяла она про себя, как заведенная. Эти слова стали для нее молитвой, последним источником силы, теплящимся последи страха и отчаяния.

Из разрезаемой плоти брызнула кровь. Кость не поддавалась ножу, и тогда Боми уложила руку на пол и с размаху ударила ножом несколько раз по одному и тому же месту – пока кость все-таки не поддалась. Это ощущение, будто запечатленное в мышечной памяти, сохранялось гораздо дольше, чем шок от осознания того, что она своими руками убила человека.

Наконец Сон Боми смогла отделить палец от руки. Отбросив нож, она направилась к входной двери с ним в руках. И вот встала перед дверью – той самой, перед которой она когда-то отринула прошлое и пообещала себе выдержать все, что бы ее ни ждало, и прийти к светлому будущему.

Боми открыла дверь и зашла в лифт. Перед тем, как двери лифта закрылись, она успела бросить взгляд на табличку над дверью – «Академия слуг». Выйдя из лифта и открыв железные ворота, шагнула в стену кипарисов и направилась к полю для гольфа. И побежала. Она бежала по темному полю куда глаза глядят.

Ффух…

Словно звуковой спецэффект в кино, раздался звук – звук одновременно включившихся прожекторов, в один момент заливших все поле ярким светом. Сон Боми замерла на месте, словно лань, ослепленная светом фар автомобиля.

Лучи прожекторов были направлены на нее, словно на преступника, совершившего дерзкий побег из тюрьмы. Они ослепили ее, образовав завесу белого света перед глазами, отделяя ее от темного мира. Сон Боми попыталась найти границу света, но свет двигался вместе с ней, и путь назад, в темноту не открывался.

Нужно было бежать, хоть куда. Сон Боми без раздумий побежала. Она побежала в сторону, где вроде бы не было света, но не знала, приведет этот путь во внешний мир или назад, в Академию. И тут кто-то схватил ее за шиворот – это был охранник.

Он притащил ее обратно и швырнул на пол; рядом лежало тело Ким Гитхэ с отрезанным пальцем.

Комендант посмотрел на Сон Боми. Ни один мускул не дрогнул на его лице, даже когда он увидел эту кошмарную сцену. Все ученики собрались тут же – как на суде присяжных.

Хан Соджон стало не по себе от увиденного. Все сотрудники и педагогический состав оставались невозмутимы – словно предчувствовали, что подобное может произойти. Комендант кивнул охранникам – и те оттащили тело Ким Гитхэ. Из обрубка пальца текла кровь, оставляя за собой зловещий красный след. Но наступит завтра – и снова пол будет идеально чист, не оставив не единого напоминания о том, что здесь произошло.

Глядя на то, как охранники волокут тело, Сон Боми начала плакать. Соджон понимала, что в этой ситуации она ничего не может сделать, и от этого было тошно; оставалось лишь молча наблюдать за происходящим. В любом случае об этом происшествии никто за пределами Академии никогда не узнает. Полицию не привлекут. Наказание будет назначено и исполнено в пределах Академии. Какое же?..

Сон Боми молила о помиловании:

– Пожалуйста, пощадите меня! Дайте мне уйти отсюда. Мне больше не интересна «цель», не нужно мне звание хозяйки. Я буду жить как обычный человек – тише воды, ниже травы… Пожалуйста – я беременна!

Рты учеников разом раскрылись. Ребенок? Беременность? Здесь? В Академии? Ученики оглядывались вокруг. Один из парней из класса Тимоти отступил назад, лицо его побледнело. Это был тот парень, с которым Сон Боми скрытно шепталась на вечеринке по случаю дня основания Академии. Они как будто боялись, что кто-то услышит или увидит их. И что-то передали друг другу. Может, это был и не нож совсем? Может, это просто было одно из их тайных свиданий, без всякого злого умысла? Может, Сон Боми и не была «голубем»…

Парня вывели охранники.

– Неужели? Думаешь, сможешь так жить? – холодно спросил комендант. Все экзамены были завершены, оставалось только объявить результаты, и исключение Сон Боми было делом решенным. Она с жаром закивала головой, сложив руки в мольбе.

– Что ж, так тому и быть. Уходи отсюда.

Живот Сон Боми, покрытой кровью и дрожащей от холода, был хорошо заметен при внимательном рассмотрении. Так Сон Боми и покинула Академию – девушка, которая использовала любые пути и средства, только бы в ней выжить.

Позже Хан Соджон узнала, чем все закончилось.

Сон Боми вышла наружу и начала искать того самого Пак Чонхо, с которым когда-то сожительствовала. В то же время она узнала, что кредиторы все еще преследуют ее. Она должна была во что бы то ни стало найти Пак Чонхо. Искала его, словно сумасшедшая, не имея ни гроша в кармане и прячась от кредиторов в темных уголках. Наконец, когда она нашла его, оказалось, рядом с ним другая – да еще и хорошо знакомая Сон Боми. Ли Миджу – ее лучшая подруга в те времена, когда она жила в приюте. Двое вышли из роскошного седана «Ауди»; Ли Миджу была беременна. Пак Чонхо передал ключ от машины сотруднику парковки, и они, воркуя словно голубки, вошли в ресторан.

Сон Боми сразу все поняла. Она потерпела поражение и в дружбе, и в любви. Силы покинули ее. Все тело ослабло, и она осела на пол. Кредиторы преследовали Сон Боми, жаждая разорвать ее на части. За это время сумма долга достигла астрономических размеров – нечего было и мечтать о том, чтобы ее выплатить.

Тогда Сон Боми осознала, что надежда – это самое коварное чувство на свете. Надежда окрыляет человека лишь для того, чтобы, подняв его на высоту, сбросить вниз, в бездну отчаяния. Бесконечное падение в бездну – вот что такое надежда…

В конце концов Сон Боми вернулась в Академию – больше ей было некуда идти. Пройдя поле для гольфа и кипарисовую высадку, она подошла к железной двери. И вдруг та сама по себе со скрипом отворилась, словно приглашая ее зайти внутрь, словно зная заранее, что в итоге она вернется…

Вернувшись, Сон Боми стала «голубем». Она полностью слилась с Академией – комендант даже стал обучать ее, готовя себе в преемники. И тогда она поняла, почему все эти люди даже не помышляют о том, чтобы предать Академию, и продолжают существовать в ее стенах, скрытые от всего мира.

Студенты были в подвешенном состоянии, замерев в ожидании. Все экзамены были завершены. Академия, несмотря на переполох из-за Сон Боми, вскоре вернулась к нормальной тихой жизни, как будто ничего и не происходило.

Никто не знал, что будет дальше. В индивидуальном порядке ученикам начали приходить уведомления – о собеседовании с «целью». Неужели – наконец-то! Встреча с той самой «целью», к которой они так долго готовились… В уведомлении были указаны место, дата и время.

Хан Соджон оделась просто, но элегантно, сдержанно, но со вкусом. Она выбрала двубортный пиджак и шелковую блузку. На губах была помада оттенка сухой розы, которая подчеркивала ее уверенность, одновременно не выпячивая ее. Это был образ, полный гармонии и внимания к деталям. И с этой уверенностью, не привлекая лишнего внимания, она вышла за стены Академии. Прошел год с того момента, как Соджон последний раз бывала на поверхности.

Она поджидала такси у станции Ёнмун. Там ее встретила все та же ржавая жестяная табличка, все так же поскрипывающая на ветру. Был полдень. Свет зимнего солнца мягко ложился на пустынные улицы. Мир не изменился.

– Только я изменилась… – тихо пробормотала Соджон, ощущая, как внезапно накатывают воспоминания о том, что с ней произошло за этот год.

В Академии она твердо усвоила, что адаптация – это главный способ выживания. Как холоднокровное пресмыкающееся, человек должен уметь подстраиваться под обстоятельства. «Так все и обернулось!» – усмехнулась Соджон про себя. Придя в Академию, она дивилась местным устоям и ругала их, а теперь… теперь она стала той, кого из нее и хотела сделать Академия.

Смутное чувство одиночества наполнило ее. Хан Соджон засунула руки в карманы длинного пуховика, прищурила глаза и посмотрела на пустую улицу. Ветер пронизывал до самых костей… нет, до самого сердца, сковывая его ледяными тисками. Вот как оно ощущалось – чувство одиночества. От ветра все эмоции словно усиливались и со стократной силой терзали сердце.

Хан Соджон пожалела, что выбрала пуховик в качестве верхней одежды. К ее настроению бы лучше подошли кашемировое пальто цвета верблюжьей шерсти и черный шарф. Тогда при каждом порыве ветра она куталась бы в шарф, а ее волосы, спутываемые ветром, мягко ложились бы на него. Сейчас же она совсем не производила нужного впечатления, а скорее походила на дутого маскота компании «Мишлен» в этом своем стеганом пуховике. «Ну и чучело…» Впрочем, и эти мысли вскоре сменились другими.

Соджон не могла понять, почему, ожидая такси у станции Ёнмун, она вдруг начала сама ворошить прошлое – его картины проносились перед ней, словно сцены из фильма.

Вспомнились все события, которые она пережила в Академии, а заодно и события, в результате которых она в ней оказалась, – Ким Хёнсу на палубе, Ли Джинук за прилавком магазина лотерейных билетов, то, как она плакала в очередной гостинице, пока отец гонялся за мошенником, сломавшим его жизнь… Все это началось тогда – именно тогда Соджон поняла, что нужно всегда быть настороже и быстро реагировать на ситуацию.

Когда она с Хан Донсиком скиталась по стране, они обычно вместе сидели на завалинке перед магазином, когда он возвращался из недельного плавания. На столе – бутылка соджу, рыбные консервы, булочка, сладости. В ее голове отчетливо пронесся их разговор, слова отца о том, что нельзя бежать от волны размером с дом, несущейся на тебя, – нужно столкнуться с ней.

Хан Соджон мысленно поклялась своему покойному отцу, что не будет убегать, а будет двигаться только вперед. Может быть, именно это обещание позволило ей выживать до сих пор. Беспомощный отец, несчастный алкоголик, растративший все состояние своих родителей, которое они, беженцы Корейской войны, построили с нуля своими руками, непосильным трудом. Отец, который так и не смог выбраться из нищеты и даже в самом конце своей жизни не сумевший обеспечить какое-никакое будущее своей дочери. Отец, в итоге пошедший на смерть ради нее. Все, что он ей оставил, – это сила терпеть. И она знала: выживает не сильнейший, а тот, кто все стерпит.

Соджон сдержала слезы. Да, она пообещала отцу – и вытерпит. Лучи зимнего солнца окрашивали всё в бежевые тона.

– Извините, – раздался голос.

Неожиданно к ней подошел мужчина – здесь, в местности, где редко можно было увидеть случайных прохожих, – и обратился к ней. Соджон испугалась, сама не зная чего, и машинально отпрянула.

– Я собираюсь на гору Ёнмун. Правильно иду?

Ну и ну, теперь она пугалась каждого шороха, даже обычного прохожего, спрашивающего дорогу… М-да, не зря же появилась пословица «Обжегшись на молоке, дуют на воду». Соджон лишь вздохнула и снова подошла к мужчине, чтобы объяснить дорогу.

– Да, идите прямо, а потом поверните направо, и вы сразу увидите начало тропинки, ведущей в гору. – Она показала в том направлении рукой.

– Ага, хорошо. Спасибо, – сказал мужчина, слегка наклонив голову в знак благодарности. И продолжил: – Но на самом деле сейчас мне совсем не в ту сторону.

– Что?

В тот же момент к ним вдруг подъехала машина, дверь открылась, из нее выскочили двое мужчин, схватили Соджон и силой затолкали в салон. Из ее горла вырвался крик, но он был быстро заглушен. Мужчины заткнули ей рот.

– Простите. Мы не причиним вреда, только успокойтесь, прошу, – сказал человек на переднем сиденье.

Его голос был тихим, а выражение лица – мягким. Хан Соджон кивнула – мол, хорошо, кричать не буду. Тогда похитители убрали руки. Но выпрыгнуть из машины на ходу и сбежать было невозможно – она оказалась зажатой на заднем сиденье.

– Зовите меня директор Ким, – представился мужчина на переднем сиденье.

– Что происходит? – Ее голос был резким и холодным.

– Есть человек, который очень хотел бы с вами встретиться. Подробности услышите позже. А сейчас, извините, временная мера…

С этими словами ей завязали глаза. Теперь Соджон был слышен только шум дороги за окнами машины. Ехали они недолго – не больше двадцати минут?.. Наконец она почувствовала, как машина замедляет ход. Мужчины вышли сами и вывели ее под руки. Соджон почувствовала, что ее сопроводили внутрь какого-то помещения и усадили на диван. И наконец развязали глаза.

Комната напоминала официальную приемную – или же хорошо обставленную гостиную? Однако все окна были занавешены толстыми шторами, так что невозможно было понять, что находится снаружи. Может ли это быть чей-то частный дом?

Директор Ким вышел к ней с чашкой чая в руке.

– Вы, наверное, испугались… Вот, выпейте, это чай с пионом, он поможет успокоиться, – сказал мужчина, поставив перед ней чашку чая, в которой плавали темные лепестки цветов.

– Кто тот человек, который хочет меня встретить? – спросила Хан Соджон, не обращая внимания на чай.

– Он скоро придет, – ответил директор Ким и вышел, оставив девушку одну в комнате.

Может, попытаться сбежать? Но она даже не знала, где находится и что вообще происходит. Судя по словам этого директора, кто-то вот-вот должен был прийти. Да и если б изначально их целью было ей навредить, они не расставляли бы тут перед ней всякие чаи. Они явно всё спланировали. И хорошо о ней знали…

Пока она раздумывала, в комнату кто-то зашел.

– Извините, что напугали вас, – сказал приятный голос.

Хан Соджон подняла голову и увидела мужчину среднего возраста в дорогом костюме. Он сел напротив нее.

– Кто вы? – спросила она.

– Ой, да вы еще не выпили чай… Я понимаю ваше беспокойство, но прошу, отпейте сначала чаю. Пион все знают по роскошным цветам, но за ними скрывается большее – он обладает уникальными полезными свойствами. Он поможет вам расслабиться. Это шестилетний органический пион, который вырос на свежем морском воздухе на южном побережье. Я сам его собрал, так что можете не волноваться. В нем нет яда, – сказал мужчина, громко рассмеявшись. – Я Чжон Ёнджу, вице-президент компании «Хэсан», – представился он.

Вице-президент… значит, считай, наследник компании. «Хэсан»… В Академии они изучали все крупные компании и всех связанных с ними лиц, но память ее была смутной. Если это тот самый Чжон Ёнджу… зачем ему с ней встречаться? Да еще и идти для этого на похищение?

– Мы не хотели, чтобы кто-то узнал о нашей встрече, поэтому я прибегнул к крайним мерам, чтобы провести вас сюда. Надеюсь на ваше понимание, – сказал мужчина.

– Почему вы хотели встретиться со мной? – Хан Соджон решила сразу перейти к сути. Она решила на всякий случай не пробовать этот чай – так он и остывал в чашке на подносе.

Чжон Ёнджу, расправив плечи, откинулся на спинку дивана. С любезностями покончено, пора переходить к сути дела.

– Это по поводу Академии, – сказал он.

Ей не послышалось – кто-то посторонний знал об Академии? Но ведь она должна быть местом, о котором не знают во внешнем мире. Тогда как он узнал о ней – и как много ему известно? Хан Соджон растерялась.

«Значит ли это, что он знает обо мне все? Кто я, какой была в прошлом? Если так, то в руках Чжон Ёнджу моя судьба. Да и выйду ли я отсюда живой – тоже, видимо, зависит только от него…»

– Я понимаю, что у вас много вопросов, но буду краток. Да, я знаю о существовании Академии – и о том, как вы в нее попали.

Он, оказывается, еще и умеет изысканно угрожать…

– Но лично вы мне неинтересны, – тут же добавил Чжон Ёнджу.

«Конечно, – подумала Хан Соджон. – Что я могу значить для него?» Теперь она начала понимать: через нее Чжон Ёнджу хотел что-то выведать про Академию. Но что ему, наследнику компании «Хэсан», было интересно узнать?

Ответ пришел сам собой. Сведения. В Академии собирались и хранились все сведения, которые могли бы, будучи обнародованы, пошатнуть государственные устои. С момента основания Академия выполняла функции секретной разведывательной организации. Информация – это сила. Она может разрушить горы и распылить камни, а также быть самым страшным оружием для всех вне зависимости от статуса. Несмотря на то, что мы живем в эпоху информации, когда она окружает нас со всех сторон, есть и ее особый вид – та, которая несет с собой безграничную власть. Выпускницы Академии могут стать хозяйками и укрепить свои позиции именно благодаря тому, что они обладают информацией.

– Верно. Мне нужна информация, которой владеет Академия, – сказал Чжон Ёнджу, приблизившись к ней. Он говорил тихо, как будто опасался, что кто-то может услышать. – Пять миллиардов.

Соджон поняла, что озвученная им сумма была ценой за информацию, но в тот момент, когда она ее услышала, даже скорее не удивилась числу – у нее захватило дух от того, как просто он его произнес. Поднимись она до самых вершин, смогла бы так же озвучивать такие несусветные суммы? Пять миллиардов… И почему, услышав эти слова, она вдруг вспомнила о папе? Отец, который очищал куриные клетки в грязной и зловонной птицеферме, где куры кричали, сидя в тесных клетках. Отец, погибший, чтобы хоть что-то оставить дочери…

Когда Соджон услышала про пять миллиардов, за несколько секунд в ее голове словно пронеслись миллионы разных мыслей и образов. С такой суммой она могла бы спрятаться где-то от чужих глаз и жить, ни в чем не нуждаясь. Как обычный человек, купить квартиру в девяносто квадратов на южном берегу реки Ханган в центре Сеула. Впрочем, это уже не совсем как обычный человек… Купить машину корейской марки и открыть свою ресторанную франшизу… выйти замуж, родить… Иногда ездить в путешествия… Или где-нибудь в провинции купить здание и сдавать его, а в это время потихоньку пробовать разные вещи и найти то, к чему лежит душа. И не довольствоваться теми минимальными благами, что нужны для выживания, а позволить себе то, что могло бы сделать ее по-настоящему счастливой…

За эти несколько секунд Хан Соджон уже успела прикинуть, какой вид франшизы был бы прибыльным или в каком городе стоит купить здание. Да, такое уж создание человек – сам себе внушает, что пять миллиардов уже в кармане, и оттого преисполняется гордостью за себя. Стоило лишь представить это – и вот ей уже казалось, что и перед ней открывается путь к обычной хорошей жизни…

Но Хан Соджон знала, что фантазии – это всего лишь фантазии. Даже если она получит пять миллиардов и уйдет, слив информацию, и будет скрываться, неужели Академия не узнает об этом и не найдет ее?

Ей вспомнились пункты договора, подписанного ею при поступлении в Академию. «Я ни при каких обстоятельствах не буду упоминать о существовании Академии и буду держать в тайне все, что происходит в ее стенах. Я приму любое наказание, если по моей вине произойдет несчастный случай или будет поставлено под угрозу существование Академии». Она еще подумала тогда, что как будто подписывает отказ от личной неприкосновенности. В момент, когда получит эти пять миллиардов, она подпишет себе смертный приговор. Так что все равно будет покойницей – просто с пятью миллиардами.

Ну что ж, она приняла решение – теперь надо было подумать, как спастись…

– А если я откажусь?

Чжон Ёнджу усмехнулся.

– Это будет глупое решение, – сказал он.

Махнул рукой – и вскоре директор Ким вошел и встал за его спиной.

– Если у меня не получится добиться своего в мирном диалоге, придется действовать другими средствами. Прошу понять и простить меня.

С этими словами Чжон Ёнджу резко встал. Он понял, что хоть пять, хоть сто миллиардов – это не сработает. Разговор был закончен.

– Надеюсь, что мы все-таки сможем прийти к соглашению в ходе диалога. Это будет лучше для вас же.

Чжон Ёнджу вышел. И тут же подошел директор Ким. Хан Соджон встала с места. Она поняла, что последующий диалог вряд ли будет происходить в таком роскошном месте. Директор Ким схватил Хан Соджон за руку.

– Не надо, я сама пойду. Не переживайте, я уже поняла, что кричать бессмысленно.

Хан Соджон сама пошла вперед, Ким – за ней. Каждое мгновение нужно было оценивать хладнокровно. Только так она могла спастись. Хан Соджон запоминала направление и количество шагов, а также внимательно присматривалась к окружающим предметам. Она сама удивлялась, откуда у нее взялось такое хладнокровие. Хотя это было очевидно.

Академия. Результаты тамошних тренировок. Там Хан Соджон приобрела невероятные навыки. Если б не это, она бы уже погибла или сошла с ума в тюрьме. От любви до ненависти один шаг. Хан Соджон усмехнулась про себя. Она вдруг осознала, что привязалась к Академии. Ведь говорят же, что чувство привязанности особенно сильно ощущается в опасных, критических ситуациях… Стокгольмский синдром.

Стоило ей оказаться в ситуации, где она могла умереть, Соджон поняла, что уже глубоко привязана к Академии. Если б она выдала ее – что бы стало с остальными учениками за ее стенами? Все они пришли со своими трагедиями из прошлого. И все окажутся под угрозой… Она покачала головой.

Когда Хан Соджон находилась в Академии, она не могла принять ее методы, считая их безжалостными. Но, может быть, если на месте Чжон Ихва окажется Чон Гымхи, все изменится? Ведь Чон Гымхи – это следующий председатель совета, как говорят. Возможно, с ней Академия смогла бы измениться. Возможно, можно найти способ, чтобы не заставлять наступать друг другу на горло в бесконечной борьбе, чтобы не превращать заведение в поле схватки, где выживает только тот, кто перешагнул через другого. Можно найти способ помочь друг другу, а не уничтожать. Главное – избавиться от Чон Ихва.

Мир уже не тот, где можно легко попасть из грязи в князи. И что же делать таким несчастным, как они, которым путь в лучшие части этого мира изначально закрыт?

Хан Соджон впервые поняла, почему Академия должна существовать. И в то же время впервые позволила себе мечтать о другой Академии.

Она оказалась заперта в комнате в конце коридора. В комнату вошли двое мужчин, похитившие ее возле станции Ёнмун. Директор Ким отошел на шаг назад.

– Эти ребятки покажут вам новый способ общения. Иными словами, отделают вас так, что мать родная не узнает.

«Ребятки» били ее не по-детски. Из глаз Соджон, казалось, сыпались искры, жилы на шее вздулись от напряжения. Стоны боли эхом разносились по узкой темной комнате. Так ее еще никогда не били. Она подумала, что от таких ударов можно и умереть. Эти «ребятки» пытались ее уговорить выдать им информацию об Академии – ее расположение и расположение комнаты, где хранится информация, – и они ее отпустят.

«У таких, как вы, нет ничего, кроме тела. Единственное ваше оружие – тело. Вы должны уметь правильно им пользоваться. Для того, чтобы укрепить его, и необходимы боевые искусства», – говорил инструктор в Академии. Там Соджон научилась выносливости и навыкам самообороны. Но в реальной жизни все оказалось совсем не так. Вопли боли не прекращались. «Ребятки» всё били и били – от усердия на их лицах выступил пот.

– Говори! Скажи, где она! – кричали они.

Хан Соджон чувствовала, как из ее глаз, где лопнули сосуды, течет кровь.

– Ну скажи же! – Они даже вроде как молили ее, не переставая наносить удары. Боялись: не смогут выполнить возложенную на них обязанность до конца – потеряют все в один момент, если так решит хозяин.

Хан Соджон посмотрела на «ребяток» залитыми кровью глазами. На ее губах заиграла улыбка.

– Хорошо работаете, «ребятки».

В глазах у тех вспыхнул гнев. Они нанесли по последнему удару. Хан Соджон издала короткий стон и потеряла сознание.

* * *

– О, очнулась…

Хан Соджон с трудом поднялась, издавая стон боли.

– А ты тут откуда? – удивленно спросила она.

Перед ней стоял Ли Джинук. Он вытирал ее лицо влажным полотенцем и заботливо менял повязки.

Так значит, она не умерла?.. Да, несомненно. Но вот боль по всему телу была ужасная.

– Не дергайся. Так будет только больнее, – сказал Ли Джинук, улыбаясь.

Хан Соджон огляделась. Ее комната в общежитии.

Ли Джинук вдруг стал аплодировать.

– Что ты творишь? – воскликнула Хан Соджон, не веря своим глазам.

Хлопать в ладоши перед человеком, который едва выжил, – как цинично! Она хотела бросить злобный взгляд, но из-за опухших и залитых кровью глаз было сложно продемонстрировать гнев – с ее лица вообще сложно было считать какие-то эмоции.

– Это не от меня – это выпускница Чон Гымхи велела тебе похлопать и передать свои поздравления.

Хан Соджон уже собиралась возмутиться – что за бред! – но тут вдруг в ее голове возникла догадка. «Чон Гымхи поздравляет… Значит, она обо всем знала?! Знала, но не предотвратила эту жестокую расправу…» Тут сам собой напрашивался один вывод из двух: либо она хотела, чтобы Соджон так страдала, либо ей было выгоднее не вмешиваться.

– Последний экзамен в Академии, секретное испытание.

– Что?

– Тест на верность. Чтобы Академия, как информационная платформа, продолжала существовать, ей нужно удостовериться в верности своих учеников. А за это Академия вознаградит, дав тебе доступ к богатству и славе. Чтобы пройти испытание, нужно молчать до конца. Это был последний экзамен. Большинство проваливают его.

Так все было подстроено самой Академией? Соджон уже думала, что так и умрет в том месте. А это жуткое избиение было по приказу Академии… Но почему Ли Джинук здесь? Она посмотрела на него, и он, видимо, понял ее немой вопрос.

– Выпускница Чон Гымхи отправила меня за тобой. Я принес тебя сюда, когда ты потеряла сознание.

Ей не показалось – то, что она услышала, было правдой? Разве Ли Джинук не был человеком Чон Ихва? Его послала Чон Гымхи? А может, он пришел сам, потому что волновался за нее? Взвалил ее себе на плечи и принес сюда? И оставался с ней здесь, пока она не очнулась?

Хан Соджон снова посмотрела на Ли Джинука. На его лице было спокойное выражение, каким она его помнила, когда видела его в лотерейном магазине. Он словно смотрел на нее с картины, какого-нибудь прекрасного пейзажа – но из другого мира, мира по ту сторону рамы. При этом источал беспокойство и холод, словно между ними текла глубокая река.

– Ну вот, теперь всё, – сказал Ли Джинук, вставая. Собрал бинты и дезинфицирующее средство в коробку.

– Ты всегда приходишь и уходишь, когда тебе вздумается, – сказала Хан Соджон.

Джинук лишь горько усмехнулся.

– Ну что ж, улыбнись мне хоть раз…

Хан Соджон и хотела бы, но мышцы лица ее не слушались.

– Иди уже, – сказала она, а про себя добавила: «Я честно пыталась улыбнуться!» И махнула рукой, выпроваживая Ли Джинука.

– Скоро увидимся, – сказал тот, выходя из комнаты.

Хан Соджон сразу же заснула. Сон словно притягивал ее – она провалилась в него, словно летя в бездонную пропасть, поглощенную туманом.

Прозвенел школьный звонок. Хан Соджон резко проснулась от неожиданного звука. Звонок возвещал всеобщий сбор.

Она поняла, для чего их собирали, – и, наверное, все понимали. День оглашения результатов. Они узнают, кто выпустится, а кто окажется ступенькой на лестнице, по которой выпускники поднялись к вершинам. Кто сможет закончить учебу, а кто станет жертвой выпускника.

Итак, либо выпуск, либо отчисление. Ожидание выпуска было не таким сильным, как страх перед отчислением. Наверняка все ученики чувствовали то же самое.

Все с потерянным выражением на лицах дрожали мелкой дрожью. Этот звук звонка проник в каждого до самых костей. Кто-то плакал. Хан Соджон с трудом вздохнула: по всему ее телу пульсировала боль.

«Закрой рот и прижми язык к нёбу, открой дыхательные пути и глубоко вдохни. Сделай так, чтобы вдох был как можно более продолжительным, но не сосредотачивайся на дыхании». Таким было переданное ей от Чон Гымхи послание. По ее словам, от этого боль должна была немного притупиться. Чон Гымхи сама, наверное, тоже все это пережила – все вынесла, выпустилась, и вот теперь поднялась до таких высот, подавив всех соперниц…

Каждый шаг причинял боль в ногах, суставы ныли. Она потеряла свое место во внешнем мире и скрылась здесь, но теперь ее время подходит к концу. Хан Соджон произвела действия, предписанные ей Чон Гымхи. Холодный воздух проник в утробу, будоража внутренности.

Среди учеников были и те, кто с напускной самоуверенностью громко болтал. Они рассказывали о яркой жизни после выпуска – как будут свысока обозревать мир у своих ног и смеяться. Как будут жить на широкую ногу. От заранее испытываемого чувства вины по отношению к своим товарищам их фантазии становились еще более смелыми. На фонтанной площади перемежались смех и слезы. Страх и чрезмерные ожидания смешивались с радостью и печалью. Все думали о том, что скоро ректор выйдет и огласит результаты.

Но Чон Ихва не появилась. Вместо этого раздался гул работы механизмов. И опустились металлические решетки, заперев их внутри периметра площади.

– Что это?! – закричали ученики.

Но на их крики никто не вышел, и вскоре они утихли.

Через некоторое время фонтан перестал работать. Воцарилась полная тишина. Этот тишина была страшной. Она пугала своей безразличной пустотой. Все ученики молча тряслись от страха.

Но вот отчетливо раздался звук. Это был звук стрелки метронома. Тот самый!

Хан Соджон вспомнила врачебный кабинет. Звук в его тишине. Звук, который бил в барабанные перепонки подобно молоту. Этот повторяющийся звук был одновременно и успокаивающим, и удушающим.

Затем раздался голос врача Ли Чжонсим:

– Скоро вы заснете и забудете обо всем, что произошло.

Вот оно что… Ли Чжонсим гипнотизировала учеников с помощью метронома. Хан Соджон думала об этом, а ее веки становились все тяжелее.

Вдруг откуда-то белым туманом повалил газ. Все перед глазами стало размытым. В полубессознательном состоянии Хан Соджон увидела два луча неонового света, направленных на нее. Как путеводный свет во тьме, источник света медленно приближался к ней.

Нужно было следовать за светом? Или же он, наоборот, возвещал конец всему? Сейчас, в момент, когда она была опьянена газом, в голову приходили только мысли о смерти.

Глава 5

Выпуск

– То самое место?.. – пробормотала Хан Соджон в удивлении.

Это была приемная, где проводилось последнее секретное испытание. Ее она увидела, стоило ей открыть глаза, – и растерялась.

– Как я здесь оказалась?

Возможно, ее снова похитили. Но в этот раз, вероятно, все не закончится просто избиением. Но ведь тогда было испытание? Последнее, что она помнила, – площадь с фонтаном. Клубился белый газовый туман, а перед ней мерцал какой-то загадочный луч света – как свет, ведущий в загробный мир… И потом она потеряла сознание.

– Ты очнулась? – раздался знакомый голос, и дверь открылась. К ее удивлению, это была Чон Гымхи. – Ну и ну, хорошо же ты спала под газовым наркозом… Еще и похрапывала! – Она рассмеялась.

Не может быть. «Я… спала?»

– Ты спала целых три дня. – Чон Гымхи подтянула стул и села напротив Хан Соджон. Та с трудом попыталась подняться, опираясь на боковые планки кровати. – Тебя хорошенько подлатали, так что быстро восстановишься.

– Как я здесь оказалась?

– Кто же мог тебя сюда принести, а? – Чон Гымхи снова рассмеялась.

Ли Джинук! Если подумать, все большие перемены в ее жизни были так или иначе связаны с ним. Он появлялся перед поступлением в Академию, когда на нее напала шайка Сон Боми, когда ее похитили и избили. Как будто он ее контролировал и следил за ней… Неужели все это было просто частью его работы? Все действия, которые он совершал, были ли они по указанию Чон Ихва? Он ведь буквально являлся слугой ректорши.

А может… здесь что-то большее и Ли Джинук, как и предположила Чон Гымхи, испытывал к ней нежные чувства? Вряд ли. Но все это долгое время, с тех пор как они встретились в магазине лотерейных билетов, он только и делал, что находился рядом, не вмешиваясь… Голова разрывалась от мыслей. Она еще успеет обо всем расспросить.

– Ну, тебе стоит саму себя поздравить с победой! – произнесла Чон Гымхи с улыбкой. – И я поздравляю тебя с выпуском!

И с жаром захлопала в ладоши. Хан Соджон поняла – она стала выпускницей.

– Как это произошло? Я ведь провалила все экзамены…

– Оценки на экзаменах не имеют никакого значения. Главное – секретное испытание. Ты и бровью не повела при упоминании пяти миллиардов, и ни словечка не проронила, когда тебя так избивали.

Теперь все стало ясно. Обычные экзамены на самом деле были всего лишь проверкой усвоенных знаний. Ученики думали, что именно они определят их судьбу, но на самом деле самым главным было секретное испытание. И она его прошла. Остальные ученицы, даже продержавшись целый год в таких условиях, не устояли перед соблазном – суммой в пять миллиардов. Им казалось, что эти деньги изменят их будущее, – но теперь у них его не было.

Глядя на Хан Соджон, Чон Гымхи вспомнила свое прошлое. Обучение в Академии было процессом, пробуждающим инстинкт выживания. Она поняла, что ради выживания можно использовать любые средства и методы. Она верила, что есть вещи, которые невозможно сделать, но теперь, наученная опытом, знала, что невозможного нет. Она казалось хрупкой и беззащитной, но в ее глазах читалась решимость броситься навстречу любому вызову, брошенному ей судьбой. Эта девушка прошла секретное испытание, не дрогнув.

Чон Гымхи внимательно посмотрела в глаза Хан Соджон. Острый, пронизывающий взгляд новоиспеченной выпускницы был отточен годом, проведенным в Академии, стал результатом упорной работы и борьбы за жизнь. Теперь она смотрела на мир другими глазами – и Чон Гымхи все понимала, ведь и сама через это прошла. Теперь ее суждения всегда будут быстрыми, она станет принимать решения без колебаний, как и воплощать их. Обладательница этого решительного и пленяющего взгляда будет хозяйкой любой ситуации и, что бы с ней ни приключилось, будет демонстрировать невероятную волю к жизни. Она никогда не станет прежней.

– Да уж, поздравить себя пока что можно только с избитым телом, – сказала Хан Соджон, оглядывая себя. Все мышцы ныли.

– Не строй из себя страдалицу. Все только начинается.

– Что теперь будет?

– В твоем потоке три выпускника. Есть и такие классы, где все ученики провалились. Выпускники были переведены сюда, в это место. Вы пройдете необходимую подготовку, и после этого мы перейдем к настоящей практике. Ты – в начале пути, который приведет тебя туда же, куда и меня в свое время.

Хан Соджон вздохнула.

– А что будет с другими учениками?

Хан Соджон вспомнила, как на площадь, полную учеников, ворвался газ. Когда ее взгляд помутнел, она думала только об одном – о смерти… Неужели все другие ученики… Ребята… Хан Соджон схватила Чон Гымхи за грудки и чуть ли не закричала:

– Скажите, что вы с ними сделали?

Глаза ее горели, словно она была готова в любой момент расправиться с Чон Гымхи. Та лишь улыбнулась.

– Гляди-ка, теперь ты стала вот такой… Где прежняя наивная и невинная Соджон?

Глядя на девушку и вспоминая прошлую себя, Чон Гымхи вдруг почувствовала, как на нее нахлынуло чувство одиночества.

– Да, ты и правда похожа на меня. Как и говорила тетушка Бокхи… Ты знаешь, что ректорша посадила нашу тетушку в тюрьму?

Тетушку Бокхи – в тюрьму? Хан Соджон в изумлении еще крепче схватила Чон Гымхи – та аж закашлялась.

– Тебе нужно научиться держать себя в руках – нельзя же вот так каждый раз бросаться на собеседника, когда тебе не нравится то, что ты слышишь… Не переживай, завтра она выйдет. Я сама заберу ее из Академии.

Чон Гымхи жестом приказала убрать руки, и Соджон убрала. Женщина поправила воротник и спокойно начала объяснять, что произошло с остальными учениками.

* * *

Все, кроме выпускников, автоматически стали участниками программы, подготовленной Академией. Она называлась «Форматирование памяти». Проще говоря, это было создание ложных воспоминаний. Несколько месяцев проводились сеансы гипнотерапии и медикаментозного лечения, и все это курировала Ли Чжонсим. Трижды в день все ученики принимали лекарства и получали инъекции, а также утешение от Ли Чжонсим.

– Тяжелая у тебя жизнь, да? Я все понимаю, – говорила Ли Чжонсим, цокая языком и держа руки О Юнджу в своих руках. – В каком ты должна была быть шоке, когда узнала, что твой любимый мужчина – муж! – уже женатый отец двоих детей! А каково тебе было, когда уже в Академии ты поняла, что в тебе зреет плод этого мерзавца – и приняла решение его выскрести из себя… Я тоже плакала, когда ты лежала передо мной на операционном столе, – и Ли Чжонсим смахнула слезы со щек.

О Юнджу тоже не смогла сдержать слезы, водопадом хлынувшие из ее глаз. Все пережитое за последний год, вся боль, казавшаяся скрытой в глубине, вырвалась наружу. О Юнджу громко плакала.

– Да, поплачь. Поплачь как следует, – успокаивала ее Ли Чжонсим, ласково поглаживая О Юнджу по спине. – Когда все внутри будто горит, лучше плакать. Волны слез смоют непроглядную тьму.

О Юнджу плакала, и вправду надеясь, что ее безнадежная жизнь вскоре завершится.

– Да, продолжить жить как ни в чем не бывало – это нелегко и страшно, – продолжила Ли Чжонсим. – Но ты ведь уже оставляла позади прошлое, так ведь?

О Юнджу, рыдая, кивнула. Ли Чжонсим продолжила:

– Ты уехала из Кореи по программе «Работай и путешествуй» в другую страну, думая, что на чужбине все со временем забудется… Но разве это так легко? Ты сидела на холме, смотрела на золотые поля пшеницы и плакала. Но что делать – от себя не убежишь… Поэтому ты вернулась, решив начать все заново и распрощавшись с прошлым.

О Юнджу, рыдая, с жаром кивала, веря каждому слову Ли Чжонсим. Она не сомневалась, что это была ее собственная история. Слышался звук метронома.

– Выпей это. Тебе станет легче, и ты провалишься в сон. И забудешь про Академию.

О Юнджу, как послушный ребенок, взяла стакан с лекарством и выпила до дна.

В ту ночь она забылась глубоким сном. В нем стрелки часов пошли назад, в прошлое. Она расхаживала в джинсовом комбинезоне и соломенной шляпе. Под палящим солнцем на южной земле кормила свиней и овец, убирала коровий навоз, собирала кукурузу и подметала двор. Ферма источала спокойствие, а откуда-то издали доносился слабый запах морской воды.

О Юнджу провела год на этой ферме, где по утрам стелился туман. Жизнь была рутиной, но ее устраивали эти простота и однообразие. Она ушла от запутанной жизни и посвятила себя всю простому ручному труду, проживая день за днем и не думая ни о прошлом, ни о будущем.

О Юнджу считала, что правильно сделала, покинув Корею. Ей надо было просто сбежать подальше от тех мест, где ей причинили так много боли. Расстояние придавало ей чувство спокойствия. О Юнджу постепенно научилась объективно воспринимать все свои проблемы и горести. И тогда она поняла, что пришло время возвращаться домой. Начинать жизнь сначала…

О Юнджу стояла на месте. Издалека доносился шум волн. Она не заметила, что этот шум сливался с повторяющимся звуком метронома. Также она не осознавала, что этот сон, ставший ее реальностью, снился ей уже несколько месяцев. В своей памяти О Юнджу стояла на земле далекой южной страны, ощущала запах моря, и теплый бриз ласкал ее. Она верила, что все так и было.

Вдруг, очнувшись, она обнаружила, что идет по улице. «Почему я здесь?.. Ах, точно. Я только что вернулась с программы работы за границей. И теперь как раз держу путь домой».

Но О Юнджу не могла вспомнить, почему она шла по этой улице…

После завершения программы по форматированию памяти в Академии ее посадили в микроавтобус. Конечно, с ней был охранник. Микроавтобус проехал некоторое расстояние и высадил ее.

– Вы не будете помнить, что выходили из этого автомобиля. Вы только что вернулись с программы по работе за границей и сейчас направляетесь домой, – сказал охранник, когда девушка выходила из машины.

На этом программа была завершена.

Стояла ранняя весна, но на улице было холодно – садилось солнце. Этот непривычный холод вызывал в ней чувство дискомфорта. Вероятно, тело отвыкло от колебаний температуры, потому что она провела год в Академии, оснащенной системой климат-контроля, как в лучших отелях. Впрочем, О Юнджу списала это на тот факт, что прожила целый год в теплой и далекой южной стране.

Она оказалась рядом со станцией Ёнмун. Металлическая табличка на остановке покачивалась и скрипела на ветру.

Но вот что странно – она не могла вспомнить свой домашний адрес. Видимо, пытаясь забыть свое прошлое в далекой южной стране, случайным образом забыла многие вещи – и адрес в их числе… О Юнджу на мгновение застыла посреди улицы. Она проверила карманы, но телефона не было.

Девушка заметила указатель на ближайший полицейский участок. Полицейский участок… Может, стоит туда зайти и спросить?

О Юнджу колебалась. Да кто вообще стал бы узнавать в участке свой собственный адрес – ее просто примут за сумасшедшую! Но сейчас просто не было выхода. В конце концов, полиция – это защитники народа, а? А она к тому же и долгое время провела за границей – может, все-таки войдут в ее положение и что-нибудь ей подскажут? Да, надо спросить… Адрес наверняка выяснится.

О Юнджу прошла через ворота и остановилась, не зная, куда идти и кого спрашивать. А можно ли вообще просто так взять и зайти в полицейский участок? И есть ли тут кто-то, кто помог бы ей? О Юнджу просто остолбенела посреди всех этих сотрудников с не слишком любезными выражениями на каменных лицах.

Тогда она заметила мужчину, стоящего в углу на парковке в зоне для курения и курящего сигарету. О Юнджу подошла к нему.

– Извините…

– Да? – Мужчина, который курил без всякого выражения на лице, посмотрел на нее, словно не видя – его взгляд был туманным.

– Я хотела бы спросить, могу ли я узнать адрес своего дома?

О Юнджу почувствовала виноватой, хотя она не сделала ничего плохого и не пришла сюда с чистосердечным признанием в преступлении.

– Вы хотите, чтобы я нашел ваш домашний адрес?

Мужчина посмотрел на О Юнджу с подозрением. Молодая женщина, выглядящая абсолютно нормально, зашла на территорию полицейского участка и спрашивает свой адрес, да еще не в самом здании, а в зоне для курения…

– Здесь нет ничего странного. Я долго жила далеко отсюда. Сейчас у меня с собой нет даже телефона. И… я впервые в полицейском участке, – сказала она с некоторым раздражением в голосе, заметив выражение его лица.

– Говорите, жили далеко отсюда?

– Да. Программа «Работай и путешествуй».

– «Работай и путешествуй»? – Глаза мужчины, которые раньше казались затуманенными, вдруг загорелись.

– Да, а что?

– Ничего, ничего… Я найду ваш адрес. Позвольте представиться – следователь Ким Гибом. Пройдемте.

Он провел О Юнджу в здание, усадил в переговорной и принес чашку свежезаваренного кофе.

– Спасибо.

О Юнджу почувствовала облегчение от его тактичности. Оказалось, что полиция действительно служит народу… Девушка сделала глоток кофе.

А Ким Гибом, выйдя, сразу же позвонил Ма Чонсику.

– Пришла!

– О ком ты? Объясни нормально, – послышался голос из трубки.

– Вы же говорили сообщать, если появится кто-то молодой, заявляющий, что вернулся из-за границы, где был по программе «Работай и путешествуй».

– Что? Неужели правда?

– Да, вот одна такая к нам и пришла… – Ким Гибом мельком посмотрел на О Юнджу через окно переговорной.

– Я сейчас буду. Задержи ее любыми способами.

После этого Ма Чонсик сразу же повесил трубку. Ким Гибом усмехнулся. Он уже представил, как Ма Чонсик с его внушительной фигурой мчится сломя голову.

– Как раз сейчас, как назло, проводится проверка нашей интранетной сети. Если немного подождете, все завершится и я смогу найти ваш адрес, – сказал он девушке, стараясь не выдать своего беспокойства и потянуть время.

Но почему его старший коллега Ма Чонсик так интересуется этой особой? А может, он и сам не уверен, что это та, кого он ищет? Он очень просил сообщить ему лично, если кто-то подходящий под описание появится на пороге участка по Янпхену. Когда Ким Гибом спросил о причинах, тот ответил, что это связано с курортом «Солаз». Но что общего между этим местом, программой по работе за границей и молодой женщиной?

Не прошло и часа, как Ма Чонсик, словно ураган, ворвался в участок.

– Я здесь, – сообщил он Ким Гибому по телефону.

В это время тот продолжал задавать О Юнджу различные вопросы, пытаясь всеми силами удержать ее. Когда Ма Чонсик появился перед ним, он показал жестом в сторону переговорной.

– Что о ней известно?

– Имя – О Юнджу. Но она не помнит свой номер удостоверения личности или адрес. Как будто… что-то нарушилось в ее голове. С виду все нормально, но временами говорит странные вещи, словно в нее вселился какой-то дух. Всё про ручной труд, фермы и тому подобное.

– Ладно, спасибо. Надо нам как-нибудь распить бутылочку соджу, – сказал Ма Чонсик и направился в сторону переговорной.

Ким Гибом остановил его, схватив за рукав.

– Что вообще происходит? Это серьезное дело? Девушка выглядит нормальной, но с ней явно что-то не так…

– Пока сам не знаю, – ответил Ма Чонсик, стряхнув его руку и продолжив путь к переговорной.

– Если это что-то крупное, не забудьте поделиться информацией, как и обещали. Это ведь подконтрольная мне территория! – крикнул Ким Гибом ему вслед, но старший коллега даже не оглянулся, лишь слегка кивнул – и открыл дверь в переговорную.

– О Юнджу, можно поговорить с вами немного? – с натянутой улыбкой начал он, входя в комнату.

Девушка с удивлением посмотрела на него.

– Не стоит волноваться. Я следователь Ма Чонсик, – поспешил он успокоить ее.

– Уже есть один следователь, так зачем же…

– Вам знакома девушка по имени Ким Хиён?

Ма Чонсик на всякий случай внимательно следил за ее реакцией. О Юнджу слегка нахмурилась, будто у нее заболела голова. Ким Хиён… Имя знакомое… Это точно кто-то, кого она знает… Девушка с особенно черными и блестящими волосами, белой кожей – ее вроде звали Белоснежкой… Но где же она ее видела?..

– А, вспомнила. Мы вместе работали на ферме, – наконец ответила О Юнджу.

– Вы хотите сказать, что познакомились во время программы работы за границей и работали вместе на ферме?

– Да, все верно.

Ее лицо посветлело. Ма Чонсик этим вопросом словно подтвердил достоверность ее смутных воспоминаний.

– Но как вы узнали, что я ездила по программе работы за границей? – вдруг спросила О Юнджу.

– Ким Гибом сказал мне, – ответил он.

– Понятно, – кивнула она.

В отличие от Ким Хиён, О Юнджу хотя бы была в состоянии вести конструктивный разговор. Ма Чонсик вспомнил встречу с Ким Хиён несколько дней назад.

На днях ему позвонила тетя девушки и сообщила, что та вернулась – он попросил оповестить, если племянница вдруг найдется. По словам Хиён, она на год уезжала из страны по программе работы за границей, чтобы отвлечься и привести мысли в порядок, но, как и ожидалось, данных о выезде из страны не было. Что-то здесь явно было не так.

Когда Ма Чонсик встретился с Ким Хиён, она не могла сосредоточиться на разговоре. Ее взгляд метался, она изредка мотала головой и выглядела очень нервно. Казалось, мысленно она находилась в другом месте. То вставала посреди разговора, настороженно оглядываясь вокруг, то внезапно замолкала, хмурилась, кусала губы или грызла ногти. Она рассказывала о своих подругах по работе на ферме.

Это было странно. Ма Чонсик немедленно начал выяснять, есть ли подобные случаи по всей стране. Хотя у него не было ордера, чтобы официально что-то расследовать, он использовал свои связи и дружеские контакты, накопленные за долгие годы.

Так Ма Чонсик нашел троих молодых людей в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет. И то, что он услышал от них, не могло не вызывать удивление, – их истории совпадали точь-в-точь. Они решили уехать из страны после того, как столкнулись с трудностями в жизни, связанными с деньгами или личными отношениями. Сообщили своим семьям, что уезжают по программе «Работай и путешествуй». В течение года от них не было ни одного звонка – лишь редкие сообщения или письма по электронной почте, – и тут они внезапно вернулись домой без предупреждения. И самое странное – ни один из них не пересекал государственную границу.

– О Юнджу, расскажите, пожалуйста, о ферме, на которой вы работали.

Девушка не понимала, почему ее об этом спрашивают. С момента возвращения в Корею она старалась не думать о прошлом, но теперь воспоминания нахлынули разом, причиняя боль. Боль от предательства мужа, который клялся в вечной любви, пронзала ее, словно кинжал. Она уехала, чтобы забыться, но теперь, когда вернулась, все всплыло перед глазами с еще большей ясностью.

– Расскажите о ферме, – повторил Ма Чонсик.

Только тогда О Юнджу, собравшись с мыслями, начала рассказывать о месте, где работала:

– Это была прекрасная равнина. Полно коров, свиней и овец, так что повсюду стоял запах навоза. По утрам поднимался туман, я седлала лошадь и скакала прямо в него. Это было отличное место, чтобы забыться и просто жить без забот день за днем. Хозяина фермы звали Майкл. Он был добродушным человеком, и раз в месяц к нему приезжали дети и внуки, жившие далеко. Единственная его проблема – он становился невыносим, стоило ему только выпить. Когда он напивался – пусть и редко, – мог ударить свою жену, Мэри. Но та говорила, что понимает его. Как-то раз я стала свидетелем рождения теленка. Я видела, как он выскользнул из разверстого чрева матери, затем с трудом поднялся на ноги. И вдруг поняла, что у меня текут слезы. Я подумала: «Рождение новой жизни – это всегда так трогательно…»

– Так… – Ма Чонсик цокнул языком.

Он посмотрел на О Юнджу широко раскрытыми от удивления глазами. Равнина, коровы, свиньи и овцы, запах навоза, утренний туман, Майкл, который напивался и бил свою жену… Рассказ О Юнджу был точно таким же, как у других, вплоть до деталей – словно все они заучили наизусть один и тот же рассказ, а потом пересказывали его, принимая за собственные воспоминания. Иначе чем можно было объяснить такое совпадение?

Вдруг О Юнджу прервала свой рассказ и схватилась за голову обеими руками. Казалось, ее пронзила резкая головная боль. Она вспомнила ощущение крайнего истощения, боли от побоев. У нее не было воспоминаний об этом в голове, но тело их сохранило.

Внезапно повторяющийся механический звук – тик-так, тик-так – наложился на воспоминание о побоях. «Там, в далеких местах… меня избивали и морили голодом?» Это не Мэри избивал пьяный Майкл. А ее саму.

О Юнджу разрыдалась. Рыдания разразились внезапно и становились все громче. Ее охватило глубокое чувство горечи. Ей стало обидно, как будто с ней несправедливо обошлись. Но как обошлись? Она не знала. Будто что-то сковывало ее, будто она была заперта в клетке. О Юнджу сжала кулаки и начала колотить себя в грудь, пытаясь избавиться от этого чувства.

Ма Чонсик, испугавшись, бросился к ней, удерживая ее руки, и дал выпить воды.

– Все закончилось, – мягко сказал он. – Все это в прошлом. Теперь можно успокоиться.

О Юнджу подняла на него заплаканные глаза.

– А что, если нет? – прошептала она. – А что, если, вопреки вашим словам, настоящая боль только начинается?

Ее инстинкт подсказывал: что-то внутри нее – в голове, в теле – раздавлено и изломано.

– В «Солазе» было хорошо… Я помню, что мне там нравилось… – прошептала она. – Но почему мне так больно?

– Что вы сейчас сказали? – вдруг резко спросил Ма Чонсик, стукнув ладонью по столу. – В «Солазе»?

– Да… Так называлась ферма, на которой я работала.

Ма Чонсик, резко вскочив, внимательно посмотрел на О Юнджу. Ее лицо было искажено страданием. Но из-за чего? Из-за мучительных воспоминаний? Или потому, что ее память была спутана? Сейчас невозможно было сказать наверняка. Необходимо расследовать ее случай в отдельном порядке. Приняв это решение, Ма Чонсик решил сначала позаботиться о том, чтобы она благополучно вернулась домой.

* * *

Все ученики, вышедшие из Академии, вернулись к своей жизни. Вернулись в свое прошлое, в котором однажды отчаялись, сломались и окончательно сдались. Для них ничего не изменилось. Жизнь по-прежнему была невыносимо жалкой. Кто-то, как того и стоило ожидать, попадал в лапы кредиторов. Кто-то – в руки полиции. А кто-то, не выдержав безвыходности, покончил с собой. Одни сходили с ума, запутавшись в искаженных воспоминаниях. У других из-за нарушенных нейронных связей начинались судорожные припадки.

Программа форматирования памяти не просто стирала воспоминания, заменяя их ложными. Она, по сути, удаляла важные элементы в головном мозге и заменяла их недоброкачественными. И эти, так сказать, бракованные детали, небрежно впаянные в мозг, ударялись друг о друга, постепенно стачиваясь.

Ма Чонсик едва сдерживал свое нетерпение. В конце концов, может, и правда существует такая ферма под названием «Солаз»? И он пытался такую отыскать. И нашел. Где-то в Новой Зеландии. Однако официально собрать информацию о ферме не представлялось возможным: ни знания английского, ни формального повода для расследования у него не было. Поэтому пришлось пустить в ход все возможные связи, вплоть до самых дальних родственников – седьмой воды на киселе, и в итоге удалось найти человека, который мог помочь. Этот человек жил в пяти часах езды от фермы. Чтобы уговорить его поехать туда, потребовался еще целый месяц. Его звали Хан Чхольхи.

– Какого черта я вообще этим занимаюсь… – ворчал он, мчась по равнине в районе поселения Галатея.

Добравшись до «Солаза», Хан Чхольхи, не понимая, зачем это нужно, принялся снимать ферму. В итоге его чуть не приняли за промышленного шпиона, и хозяин фермы не поскупился на отборные ругательства.

Все сделанные фотографии и видео Чхольхи отправил Ма Чонсику, а в конце сообщения написал: «Если ты еще хоть раз мне напишешь, я тебя придушу, гад!»

Так Ма Чонсик наконец увидел «Солаз». И правда, вокруг расстилались широкие равнины. Но только вот на ферме повсюду были никакие не коровы, а страусы. Эти великолепные бегуны степей, развивающие скорость до 90 километров в час благодаря мощным ногам, заменившим им утратившие смысл крылья. Создания, чье зрение в десять раз лучше человеческого; птицы, которые и глазом не моргнут, если у них из-под клюва забрать высиживаемые яйца.

Судя по видео, которое отправил Хан Чхольхи, на ферме находилась как минимум тысяча страусов, истошно верещащих и бегающих туда-сюда. В конце ролика появился их хозяин, готовый выплеснуть на Хан Чхольхи ведро страусиного помета.

Ма Чонсик вскочил и направился к станции Ёнмун. На этот раз он обязательно найдет доказательства. Следователь чувствовал, что напал на след крупного преступления – по сравнению с ним временное исчезновение нескольких человек и рядом не стояло. Чонсик чуял, что наткнулся на едва заметную ниточку, потянув за которую можно распутать огромное дело.

Как только он прибыл на элитный курорт «Солаз», сразу направился к гольф-клубу. Пересек поле, вышел к кипарисам – и остановился, чтобы перевести дух. Что же здесь скрывается? Какая неведомая преступная организация может за этим стоять? И если такая действительно в этом замешана, зачем им заманивать к себе молодых людей? Что они пережили там? Непохоже, что их затащили насильно, – очевидно, они отправились туда по своей воле. Все одновременно исчезли без следа. И так же одновременно – и неожиданно – вернулись…

Ма Чонсик тяжело вздохнул. Почему все они вдруг бесследно исчезли и внезапно появились, при этом им будто подтерли воспоминания и вживили новые, причем идентичные? Он напряг глаза и посмотрел вглубь кипарисовой высадки. А затем стал протискиваться сквозь густые ветви.

У самого края стены, примыкающей к горе Ёнмун, что-то виднелось. Что-то, похожее на дверь. Чонсик приподнялся, расправил плечи и потихонечку двинулся в ту сторону.

И в этот момент зазвонил телефон. Звонила жена. Сбросить вызов? Прижавшись к скользкому мху на стене, Ма Чонсик замешкался. Ситуация повторялась – всё как и в прошлый раз. Телефон замолк и тут же зазвонил снова. Пришлось ответить.

– Дорогой, приезжай! Скорее!

– Что случилось?

– Наш Гиён… Гиён…

И на этот раз история с сыном… Что-то здесь не так. Стоит ему прийти сюда, как с с Гиёном что-то случается… Но об этом он подумает потом – сейчас нужно торопиться.

Чонсик бросился назад, выбежал из кипарисов и помчался к стоянке. С его спины слетали клочья темно-зеленого мха. И снова ему не удалось проникнуть за стену. Стену, которая разделяла два мира…

* * *

Все шло как по маслу – без каких-то заминок и препятствий. Подготовка к тому, чтобы занять место секретаря «цели», давалась Хан Соджон легко.

Для начала она внимательно изучила особенности «цели». Кан Чжунсок увлекался дайвингом и устраивал акции по уборке мусора в прибрежных водах Восточно-Китайского моря. Раз в месяц он посещал приют для бездомных собак вместе со своим[29] колли Лэсси, где занимался волонтерской работой. Также в числе его хобби имелось скалолазание. Все это с завидной постоянностью документировалось и выкладывалось в его социальные сети. И приносило ему популярность, создавая образ молодого, энергичного и социально ответственного владельца компании. Он, конечно, понимал, что такие его действия окажут гораздо большее влияние на имидж компании, нежели реклама, на которую уходило много миллионов. И жителями домов, проектировавшихся в его компании, обычно становились, под стать ему, молодые и социально ответственные граждане.

Хан Соджон в кратчайшие сроки получила сертификат дайвера, а также освоила скалолазание на таком уровне, что могла бы потягаться в этом с самим Кан Чжунсоком. Также она получила необходимую практическую подготовку, чтобы выполнять рабочие задачи в качестве секретаря «цели». Глава банка, один из партнеров Кан Чжунсока (тот самый, который был известен своей честностью и безупречной репутацией – благодаря сделке с Чон Гымхи), активно продвигал Хан Соджон на эту позицию.

Дело оставалось за малым: стоит людям начать проводить много времени вместе, и между ними неминуемо возникают теплые чувства. А если проводишь время с молодой способной женщиной – тем более.

«Имя – Чон Михо. Возраст – 26 лет. Выросла в Нью-Йорке; ребенок иммигрантов; родители управляли корейским супермаркетом. Когда она помогала родителям в магазине, ее едва не изнасиловали, и мать погибла, пытаясь спасти дочь. Таким образом, есть точка соприкосновения с Кан Чжунсоком – мать, пожертвовавшая собой ради ребенка. Она обладает исключительной способностью к эмпатии, благодаря которой быстро сближается с людьми и может растопить лед в их сердце. Окончила Колумбийский университет, два года назад вернулась в Корею и работает в строительной компании среднего уровня, специализирующейся на бутик-отелях».

«Теперь это я, и это моя история» – так думала Хан Соджон… нет, уже Чон Михо. Многие ученицы буквально вцеплялись друг другу в глотку и соперничали за право называться этим именем, но оно досталось именно Хан Соджон. Она одолела всех и довела историю до совершенства. И хорошо это осознавала. Все стремления однокашниц, их отчаяние, их слезы лежали тяжким грузом на ее плечах. Она не забывала об этом ни на минуту. Сейчас это практически невыполнимая задача, но позднее она обязательно придумает способ, как помочь остальным.

Хан Соджон твердо решила это для себя – и, как ни парадоксально, для этого ей нужно было полностью отказаться от прошлой себя, чтобы стать Чон Михо и полностью слиться с этим идеальным образом. Только так она могла обрести будущее. Только благодаря образу, созданному исключительно изо лжи.

– У меня есть просьба, – сказала Хан Соджон – Чон Михо – коменданту. – Я бы все же хотела использовать свое настоящее имя.

Тот безо всякого выражения взглянул на нее. Теперь это была уже другая Хан Соджон. Она больше не была зашуганной девицей, только-только поступившей в Академию и ничего не знающей, – это была уверенная в себе женщина, прошедшая адские испытания и добравшаяся до вершины. Примерно три года – и она спокойно сможет выйти замуж за «цель», стать хозяйкой дома и занять прочное место в компании; а если хватит амбиций, то и вообще возглавить ее.

Хан Соджон сказала «просьба», но это было больше похоже на требование. Они оба понимали, что теперь роли поменялись, и коменданту оставалось только смотреть на Соджон снизу вверх, как подчиненному.

– Поступай как знаешь, – кивнул он.

И изменил имя во всех документах с Чон Михо на Хан Соджон. Теперь она снова стала собой – но в то же время это была совсем другая Соджон. Больше не было дочери Хан Донсика, горбатившегося на птицефабрике в глухой деревне, не было той, что обвинялась в убийстве Ким Хёнсу и хищении сотен миллиардов из корпоративных средств. Это прошлое было стерто навечно.

Что же принесет ей судьба?

* * *

Хан Соджон впервые встретила свою «цель» за день до начала работы, нанеся Кан Чжунсоку визит домой – так уж он почему-то настоял. Хоть и с неспокойной душой, она была преисполнена ожиданий и надежд.

– Приятно познакомиться, – сказал Кан Чжунсок, вставая со своего места и протягивая руку.

– Хан Соджон, – ответила она веселым голосом, пожимая его руку.

Соджон специально не склонила голову. Смотрела прямо в глаза Кан Чжунсоку, а в ее голосе звучала уверенность. Это была ее тактика – пусть воспринимает как равную. Это было проявление уверенности, подпитываемой ее хорошими навыками и знанием того, что он ее не сможет уволить, – а еще коренившейся в самом ее характере.

Впрочем, стоя перед ним, Соджон сразу почувствовала возможность общаться с ним на равных. Давно она не испытывала такого чувства.

Проходя тренировки в Академии, Соджон думала, что знает все о Кан Чжунсоке, что вызубрила от начала и до конца план действий по завоеванию его сердца. Но стоило встретиться с ним лицом к лицу – и весь этот план испарился. То, что она почувствовала, было похоже на радость от встречи с давним другом. И самое главное, Кан Чжунсок казался человеком с теплой душой. Хан Соджон была несколько удивлена.

– Вы гораздо более жизнерадостны, чем на фото, – сказал Кан Чжунсок, указывая рукой на кресло и приглашая ее сесть. – Очень приятно наконец-то встретиться. Все вокруг уже давно хором твердили, что мне нужно найти личного секретаря… Я действительно не очень хорош в таких моментах. Но, с другой стороны, не люблю, когда кто-то постоянно рядом лезет под руку, так что отказывался все время, и вот… Пожалуй, стоило бы давно прислушаться к окружающим – особенно если они, как теперь оказалось, предлагали такую кандидатуру, как вы.

Хан Соджон встретила его взгляд.

– Я постараюсь изо всех сил помогать вам в вашем нелегком деле, – ответила она.

На это Кан Чжунсок тихо сказал себе под нос:

– Такая простая и веселая… – и улыбнулся ей.

– А вы тут не мерзнете? – спросила вдруг Хан Соджон.

Хотя уже наступила весна, земля под ногами оттаяла, а деревья набирали сок, в доме было довольно холодно.

– Да, здесь и правда весьма прохладно, – сказал Кан Чжунсок, вскочив с места, и принес плед для ног. – Вот, держите. Я привык жить в холоде. И вы привыкайте и одевайтесь тепло – тут всегда будет нежарко.

Хан Соджон вдруг вспомнила своего отца, Хан Донсика. В морозные зимние утра, возвращаясь после работы в ресторане, усталая и замерзшая, она часто обнаруживала отца, ждущего на углу, – он подходил и накидывал ей на плечи свою старую куртку. Его одежка, вся провонявшая птичьим пометом, была отнюдь не на утином пуху, но все равно согревала ее.

Внезапно раздался лай собаки. Кан Чжунсок свистнул. Послышался топот лап по полу. Колли прыгнул к нему на колени – и во все стороны с него посыпались комья грязи.

– Мы только встретились, а я уже создал несколько поводов для извинений… Надеюсь на ваше понимание. Недаром же говорят, что собаки – это более приятные глазу свиньи, – сказал Чжунсок.

– Свиньи? – переспросила Хан Соджон.

– Есть и такая поговорка: «Грязный пес – счастливый пес». По выходным я у этого парня на побегушках – играем целыми днями во фрисби. – Кан Чжунсок улыбнулся.

«Значит, ты – Лэсси. Приятно познакомиться… Надеюсь, мы поладим», – подумала Хан Соджон.

– Это все из-за него.

– Вы о чем?

– Я про холод в доме. У него же очень длинная шерсть. Он сильно страдает от жары. Поэтому неизменно я поддерживаю температуру на уровне двадцати градусов вне зависимости от времени года.

Лэсси, энергично виляя хвостом, повернул морду к Хан Соджон. Она подошла и погладила его. А затем присела перед собакой и почесала ее за ушами. В конце концов нашла нужные точки и промассировала их.

Лэсси страдал от генетического заболевания – аномалии глаз колли – и из-за этого был практически незряч на один глаз. Недавно он вышел в темное время суток на улицу по своим собачьим делам – и наткнулся на стену, из-за чего растянул плечевую связку. Сейчас пес проходит курс иглоукалывания. Хан Соджон, конечно, уже знала об этом и заранее определила, какие участки нужно массировать. Кан Чжунсок наблюдал за ее руками.

Лэсси заворчал от удовольствия и улегся на спину, подставив ей живот, будто прося почесать и его. Счастливчик Лэсси! За год она слышала это имя так часто – и вот теперь видела его самого…

– Похоже, вы много собак держали, – сказал Кан Чжунсок.

– Да. Когда я была маленькой, наша семья владела корейским магазином, но мама рано ушла из жизни, и я одна частенько стояла за прилавком – а рядом со мной всегда была собака. Стоило мне взгрустнуть, и руки сами тянулись к собаке – хотелось ее обнять.

Конечно, все это было ложью. Методы акупунктурного массажа для собак Соджон выучила в Академии. Она начала подготавливать почву для своей легенды про пожертвовавшую собой мать, упомянув ее вскользь. Чжунсок знал ее данные из личной анкеты, а она знала, что он обнимает свою собаку в моменты грусти и ощущения одиночества. В конце своего рассказа Хан Соджон не забыла сделать печальное лицо.

Из-за тепла, исходящего от тела Лэсси, мягкой шелковистой шерсти на глазах у нее выступили настоящие слезы. А вместе с ними пришли воспоминания о мучительных эпизодах из жизни. Голод, побои, заточение, бессонные ночи за учебой, снова голод… В течение года многие ученицы терпели жестокие условия, мечтая лишь об одном – когда-нибудь по-настоящему оказаться перед этим самым Лэсси. Хан Соджон тихо вздохнула. На душе у нее было нелегко – она испытывала и гордость за себя, и жалость по отношению к другим ученицам, и тревогу перед грядущим… А еще – тяжелое чувство от осознания, что все это ей предстоит пройти, оставаясь ложной Хан Соджон…

Одинокая слеза скатилась по ее щеке.

– Простите. Просто, увидев Лэсси, я невольно вспомнила прошлое…

Это была правда, но Кан Чжунсок решил, что Хан Соджон плачет, потому что вспоминает свое детство в Америке. «Наверное, она так же нашла утешение в верном живом существе – собаке – после смерти матери, как и я», – вероятно, так он думал. Настоящая же Хан Соджон никогда не знала материнской любви.

На следующий день она, вступив в обязанности секретаря, начала сопровождать Кан Чжунсока повсюду, отвечая также за его расписание. И выполняла свою роль безупречно, быстро и точно. Со временем в компании уже никто не шушукался у нее за спиной, называя «ставленницей банкира».

Соджон досконально изучила специфику строительного бизнеса. Она готовилась к этому год – и потому выполняла все возложенные на нее дела без сучка и задоринки. Вскоре уже отвечала и на все звонки, поступавшие в его офис из-за границы, – как и положено выросшему в США и выпустившемуся из Колумбийского университета человеку, Соджон говорила по-английски как носитель.

Свои мысли она высказывала только когда оставалась наедине с Кан Чжунсоком; когда с ними были другие люди, Соджон старалась оставаться в тени. Она не переходила установленных границ и не лезла на рожон. С Кан Чжунсоком была почтительна, с остальными – вежлива. Люди восхищались ее манерами, говоря, что она где-то получила высококлассную подготовку.

Но вот что было странным: с момента появления в его жизни Хан Соджон Кан Чжунсок полностью забросил все свои экстремальные увлечения. Она прекрасно освоила на должном уровне и дайвинг, и скалолазание, но шанс продемонстрировать свои навыки все никак не предоставлялся.

– Что-то вы в последнее время совсем позабыли былые увлечения, – как-то раз заметила Хан Соджон. Ей хотелось проверить его уровень, а заодно размяться самой.

– И правда… – Кан Чжунсок задумался. – С тех пор, как вы тут появились, что-то меня не тянет ни в горы, ни на море. Почему, интересно?

Хан Соджон недоверчиво склонила голову набок. Кан Чжунсок сделал то же самое.

– Сегодня выходной, а я заставил вас работать… Простите, – сказал он. – Теперь только вы полностью в курсе моего расписания. Но что поделать, вы слишком хорошо справляетесь со своей работой.

Кан Чжунсок улыбнулся. Когда они были наедине, он часто улыбался.

– В знак извинения с меня обед, как вам?

– С удовольствием, – Хан Соджон тоже улыбнулась.

Они вышли из гостиной и направились в столовую. Как и ожидалось от владельца строительной компании, столовая была красивой и элегантной, но при этом не помпезной или вычурной – все было в меру и со вкусом. То же самое касалось и еды. Ингредиенты создавали удивительную гармонию вкуса и запаха. Еда оказалась вкусной, а разговор – приятным.

– Вы знаете ресторан «У Тома»?

– Конечно, – ответила Хан Соджон. – Это же на Сто двенадцатой, рядом с Колумбийским университетом. Я бывала там много раз.

– Да, его называют самым американским рестораном. Их главное блюдо – «завтрак дровосека».

Да-да, все это она уже слышала на занятии: «Когда ночь, для кого-то полная тревог, а для кого-то дарующая крепкий здоровый сон, проходит, то встает солнце – встает, даря свое тепло и свет всем без исключения; яйцо в этом блюде должно быть приготовлено так, чтоб желток не растекся и оставался целым и упругим, словно символ яркого только что взошедшего солнца. Завтрак, который дарит энергию для нового дня!»

– «У Тома» был обычным заведением для среднего класса, но мне не по карману. Поэтому я искал ему замену. И нашел – дешевую, но не особо-то вкусную забегаловку. «У Джорджа».

Хан Соджон мельком взглянула на него – в его голосе скользила ностальгия.

– Это была забегаловка, которую держала полная афроамериканка. У нее был сын Джордж. Они просто копировали и продавали «завтрак дровосека» из «У Тома».

Хан Соджон снова представила себе это место.

– И все же для меня это было чем-то ценным, – продолжил Кан Джунсок. – Каждый раз, когда я ем даже такую изысканную еду, как сейчас, иногда вспоминаю те дни. Почему люди не могут забыть и отпустить прошлые трудности? Когда я думаю о США, первым делом на ум приходит этот самый «У Джорджа» и его безвкусный «завтрак дровосека». – Он застенчиво улыбнулся, словно признавался в чем-то сокровенном.

– Да-а… Вечно крошащийся хлеб, от сосисок несет прогорклым жиром, а кофе по вкусу – что-то среднее между сточными водами и отжатой тряпкой, – вдруг подала голос Хан Соджон.

Кан Чжунсок удивленно посмотрел на нее, его веки слегка дрогнули.

– Не может быть… Неужели вы тоже знаете это место?

– В те дни, когда мне казалось, что я совсем одна в этом мире, я тихонько плакала, а утром шла в эту забегаловку – дешевую, с невкусной едой, куда больше никто и не заглядывал. И там хозяйка готовила мне завтрак из всего, что оставалось. Когда она заворачивала мне еду с собой, я ела ее одна, в узкой, грязной комнатке, похожей на чердак. – Хан Соджон смотрела вдаль, словно вспоминая ту женщину.

– Так вы тоже были с ней близки… Я никогда никому об этом не говорил, но для меня этот «завтрак дровосека» – настоящая пища для души… – Сказав это, Кан Чжунсок, уставился на Хан Соджон, так и не закрыв приоткрытый от удивления рот.

– После вашего отъезда вы ничего о ней не слыхали?

– Нет, совсем ничего.

– Она ведь всегда была очень полной. На старости лет у нее начался ревматоидный артрит. Тогда сам Джордж занялся рестораном вместо нее. Джордж работал в автосервисе, но потом попал в тюрьму из-за драки. Когда вышел, он просто слонялся без дела, питаясь только тем, что готовила ему мать. – Хан Соджон глубоко вздохнула, будто вспоминая то время. – Перед тем, как хозяйка передала ему свою забегаловку, Джордж заметил, что вкус еды изменился. Он понял: что-то не так. Ведь за всю жизнь вкус маминой еды никогда не менялся.

Выражение лица Кана Чжунсока стало еще более серьезным, но он продолжал молча слушать.

– Первым блюдом, в котором Джордж заметил изменения, была глазунья. Обычно желток оставался чуть упругим и мягко стекал под лезвием ножа. Его мама всегда использовала только самые свежие яйца. Но в тот день желток оказался водянистым и бесформенным. Джордж был потрясен. Он и представить не мог, что его мать может состариться, заболеть… и умереть.

Кан Чжунсок немного нахмурился, но затем его лицо разгладилось – он уже догадывался, чем закончится история.

– Да, вскоре она умерла. Джордж всю ночь напролет рыдал, но, собравшись с духом, на следующий день после похорон снова открыл забегаловку. Теперь это место превзошло по популярности даже «У Тома» благодаря своему «завтраку дровосека». Название осталось прежним – «У Джорджа».

Глаза Кан Джунсока слегка увлажнились. Истории о самопожертвовании матерей всегда работают и вызывают сочувствие. Он, должно быть, вспомнил в этот момент свою собственную мать, которая пожертвовала собой ради него. Тем более что успех Джорджа, сумевшего возродить ресторан, был неоспоримым фактом.

– Простите… Сам не заметил, как унесся в прошлое, – тихо сказал он.

Хан Соджон тепло улыбнулась. Затем сменила тему – момент был подходящий.

– Еда действительно вкусная. Особенно овощи – они такие свежие, будто их только что сорвали с грядки.

Она надкусила помидор. Сладковатый свежий сок разлился во рту.

– Так и есть, – прозвучал голос Кан Чжунсока.

– Что?

– Говорю, их действительно только что собрали.

– Как такое возможно? – искренне удивилась Хан Соджон.

– Не верите? Хотите посмотреть?

– Да!

Ей хотелось самой увидеть это. Весна только началась, рассада еще не успела бы взойти и дать плоды

– Вставайте. Пойдемте со мной.

Кан Чжунсок вышел за дверь. За ним последовал Лэсси, весь в грязи. В этот момент Кан Чжунсок почувствовал какое-то умиротворение – хорошо было вот так гулять втроем – они были словно семья, вышедшая на свежий воздух после обеда…

– Вот здесь.

Они пересекли сад и обошли дом сзади. Перед ними открылся просторный задний двор с теплицей. Кан Чжунсок открыл дверь и, слегка склонив голову, вежливым жестом пригласил Хан Соджон войти вовнутрь, отступив в сторону. Соджон понравились его джентльменские манеры.

За ней, весело виляя хвостом, вбежал Лэсси.

– Ого, это потрясающе!

Она говорила искренне. Внутри теплицы буйно цвели роскошные цветы. В углу теплицы раскинули свои соцветия гортензии. Эти цветы явно были любимыми у Кан Чжунсока. Теперь стало понятно, откуда взялись гортензии, стоявшие в вазах по всему дому.

– Это все благодаря стараниям моей экономки – мисс Юн. Она ухаживает за ними с особой любовью. А сам я сюда уже давно не заглядывал.

Чуть поодаль был раскинут небольшой огород. Перцы, баклажаны, кабачки, огурцы, зеленый лук… Всюду что-то росло и наливалось. Все выглядело таким свежим, таким полным энергии, что хотелось попробовать эти овощи прямо с грядки. Хан Соджон почувствовала неподдельную радость. После года, проведенного под землей в Академии, это ощущение было особенно ярким. Видеть, как растут новые побеги, было удивительно приятно. В последнее время Соджон казалось, что она видит окружающий мир впервые. Сам мир остался прежним, но изменилась она сама. А еще – слишком долго не была на поверхности.

– Ой! Какие хорошенькие помидорки черри!

Хан Соджон, лучезарно улыбнувшись, почти вприпрыжку подбежала к кусту, сорвала помидорку, быстро обтерла ее о брюки и закинула прямо в рот. Надкусив, почувствовала, как тонкая кожица лопнула, выпустив сочную мякоть. Соджон с удовольствием втянула ее и проглотила плод целиком.

Это было не просто вкусно – это было настоящее блаженство! Лэсси подошел ближе – он жизнерадостно махал хвостом, каждый раз ударяя им по ногам Хан Соджон. Улыбнувшись, та сорвала еще один помидор и протянула псу. Лэсси жевал его больше ради забавы, чем из-за вкуса. Увидев это, Хан Соджон рассмеялась.

Кан Чжунсок наблюдал за ними. Уголки его губ чуть заметно приподнялись – он невольно усмехнулся. И вдруг осознал, почему забросил свои экстремальные увлечения. Ради чего это все было? Когда он гнал машину на предельной скорости к самому краю земли, к океану, чтобы нырнуть в глубину… Когда цеплялся за скалы, пытаясь взобраться как можно выше, ощущая адреналин на пределе… Чтобы утолить голод. Не физический, а душевный – заполнить пустоту в душе. Пустоту, с которой не справлялись ни домашний уют, ни вкусная еда, ни тепло Лэсси. Эта пустота росла в нем годами – когда он плакал в своей тесной каморке, отправившись один за границу, но, вспоминая о жертве матери, стискивал зубы; когда весной брел вдоль побережья в Кохыне, вдыхая аромат цветущей вишни, и издалека смотрел на старую закусочную, где подавали похлебку из квашеной капусты… Но когда он увидел, как Хан Соджон прижимает к себе Лэсси, а на ее глазах блестят слезы, – в этот момент, казалось, капля дождя упала на древнюю глыбу его сердца, покрытую пылью веков.

Причина, по которой Кан Чжунсок больше не занимался экстремальными видами спорта, заключалась в том, что ему это больше было не нужно. Он и не помнил, когда в последний раз заходил в теплицу. Когда экономка сказала, что хорошо бы разбить огород и установить теплицу во дворе, он отмахнулся от нее – мол, поступайте как знаете, а про себя подумал: «Занимается всякими глупостями». Но в этой самой теплице теперь, увидев резвящихся Соджон и Лэсси, он внезапно почувствовал себя счастливым.

Чжунсок был сам от себя в шоке – ему будто открылся целый новый мир. Он как будто видел все впервые. Не будь этого огорода, испытал бы он в этот момент такое счастье? Он был готов сейчас же побежать и расцеловать в благодарность экономку. Ну и дела…

Когда Чжунсок увидел, как играются Хан Соджон и Лэсси, его взгляд потеплел – он словно увидел наяву свой давний сон. Кан Чжунсок долгое время жил один. И хотя он был в самом расцвете сил, всегда чувствовал себя одиноким. И тут к нему пришло осознание того, что он переживал в этот момент… Это чувство молнией пронзило его. В глубине теплицы разливался аромат цветов. Лучи весеннего солнца, проникая через прозрачный потолок, падали им на спины. С альбиции осыпались лепестки. Они были похожи на спицы веера, эти тонкие нити с розовыми концами. Весна, растворившаяся в солнечном свете теплицы, переполнила все вокруг.

Кан Чжунсок медленно сорвал цветок с куста рядом и протянул его Хан Соджон.

– Это мне? – спросила она.

Кан Джунсок утвердительно кивнул.

– Это же фиолетовая гортензия. Знаете ли вы, что она означает на языке цветов?

– Я не очень разбираюсь в таком, – немного смущенно проговорил Кан Чжунсок.

– Искренность.

Вот оно что… Нет, он обязательно расцелует экономку! Чжунсок улыбнулся. Лэсси радостно вилял хвостом, по очереди поглядывая на них двоих.

Хан Соджон почувствовала, что стала на шаг ближе к «цели».

* * *

Несмотря на такое вот признание без слов, Кан Чжунсок не спешил двигаться дальше. Ему не повезло в первом браке – и он выжидал, чтобы разобраться с собственными чувствами и убедиться, что сможет посвятить свою жизнь Хан Соджон. Причина его развода с бывшей женой заключалась в его же собственной невнимательности к супруге и зацикленности на работе, и он не хотел, чтобы Соджон тоже почувствовала себя несчастной. Как раз в это время, пока Чжунсок все больше убеждался в своих чувствах, он – вместе с Хан Соджон – был приглашен на вечеринку к Чон Гымхи.

Та тщательно проверила все несколько раз, чтобы убедиться, что мероприятие пройдет гладко. Еда, вино, украшения в виде живых цветов – все было идеально. В главном зале одного из крупнейших отелей страны лилась прекрасная музыка, и вот уже начали прибывать гости в вечерних платьях и смокингах. Чон Гымхи стояла у входа и лично приветствовала каждого гостя. Как бы то ни было, важно правильно начать, чтобы все прошло отлично до конца. Это был первый благотворительный вечер, организованный ею в качестве председателя фонда, и она хотела произвести хорошее впечатление на гостей. Это мероприятие должно было заложить основу для ее будущих успешных проектов.

У входа стоял огромный роскошный венок, отправленный Пэк Сончхолем. Он был доставлен после их утреннего телефонного разговора – Сончхоль извинялся, что не может быть на мероприятии из-за своей командировки в Испанию.

– М-да, когда дело касается мамы, отец не может устоять, – сказала Пэк Дохи с легким недовольством.

Она хоть и с неохотой, но помогала Чон Гымхи – та попросила ее об этом, намекнув, что обращается к ней за помощью как к своей наследнице в качестве председателя фонда.

Пэк Дохён должен был появиться позже – ему надо было уладить кое-какие дела.

– О, это вы! Давно не виделись… – Чон Гымхи, ослепительно улыбаясь, первой протянула руку Кан Чжунсоку, когда тот подошел ко входу.

– Да… Как вы? Спасибо, что пригласили на такое замечательное мероприятие, – сказал Кан Чжунсок, взяв ее руку.

– Ведь вы, господин Кан, больше меня занимаетесь благотворительностью… Сегодня вы пришли один, как я вижу?

– Нет, сегодня я со спутницей. Она скоро должна подойти.

– Правда? Неужели вы наконец нашли себе кого-то? – удивленно спросила Чон Гымхи, на что Кан Чжунсок активно замахал руками.

– Нет, это не то, о чем вы подумали. Она…

Его слова повисли в воздухе, когда он заметил приближающуюся к ним Хан Соджон. Она была в черном платье, идеально облегающем ее фигуру; маленькие серьги, макияж в нежных персиковых тонах, длинные волосы собраны в хвост на затылке. На шее сверкало ожерелье с бриллиантами, подчеркивая изящные ключицы… Кан Чжунсок не мог оторвать от нее глаз.

Хан Соджон заметила на себе его взгляд. Кто-то когда-то сказал ей, что ее ключицы и линия плеч особенно красивы, и нужно иметь это в виду… Ах, да, Ли Чжонсим, врач Академии, – она сказала это во время медицинского осмотра, когда Соджон стояла полностью обнаженной. Все-таки у нее был острый глаз. Про себя она поблагодарила врача за совет.

По долгу службы, как секретарь Кан Чжунсока, Соджон должна была присутствовать на этом светском рауте и быть одета подобающе – но откуда у нее могло взяться вечернее платье для такого мероприятия? И Чжунсок отправил ей его – и аксессуары, подобранные им самим на свой вкус. Поэтому неудивительно, что он не мог отвести от нее глаз.

– Кажется, все-таки нашли, – сказала Чон Гымхи, оглядывая по очереди Кан Чжунсока и Хан Соджон.

– Приятно познакомиться, госпожа председатель. Я – Хан Соджон, секретарь господина Кан.

– Очень приятно. Думаю, это не последняя наша встреча, – ответила Чон Гымхи с дружелюбной улыбкой.

Они непринужденно обменялись любезностями.

– Но что же мы стоим? Прошу, проходите, – предложила Чон Гымхи, легко улыбнувшись, и повела их за собой в зал.

Мероприятие вскоре началось. Чон Гымхи, стоящая на трибуне, объявила начало благотворительного сбора, организованного для помощи детям с редкими заболеваниями.

– Те, кто собрался здесь сегодня, играют важную роль в поддержке нашего общества; они – его опора. В то же время они несут большую ответственность как те, кто должен создавать более справедливое общество. «Положение обязывает» – это выражение возникло во Франции девятнадцатого века: предполагалось, что аристократы должны демонстрировать выдающиеся моральные устои и пример добродетели. Сегодняшнее мероприятие тоже станет местом демонстрации этого самого примера добродетели. Сегодня в качестве напитков мы подготовили особенный кофе: производители и работники, участвовавшие в его изготовлении, получили достойную оплату труда и гарантии осуществления трудовых прав. В процессе не был использован подневольный и детский труд. Этот кофе особенно ароматный и приятный на вкус. Я по себе знаю, что самые лучшие речи – это короткие речи. Пожалуйста, наслаждайтесь сегодняшней вечеринкой!

Участники громко засмеялись в ответ на предпоследнюю реплику, и последняя чуть было не пропала в этом смехе. Чон Гымхи сошла со сцены и с бокалом в руках прохаживалась среди гостей. В то же время она с удовлетворением наблюдала за Кан Чжунсоком и Хан Соджон. Почему-то, когда Гымхи смотрела на Соджон, ей постоянно вспоминались старые времена. А теперь эта девушка шла тем же путем, который когда-то прошла она сама…

По выражению лица Кан Чжунсока было ясно, что он уже сражен, завоеван. Разве не у каждого так бывает? Когда человек, занимающий особое место в твоем сердце, вдруг предстает перед тобой в совершенно другом, прекрасном образе, ты не просто весь трепещешь – ты окончательно убеждаешься в своих чувствах. И ему тоже нужно было убедиться. Поэтому его чуть ли не силком заставили приехать на сегодняшнее мероприятие – он был редким гостем на подобного рода вечеринках.

Но был еще один человек, который, никем не замеченный, наблюдал за этой сценой из угла. Это был Ли Джинук. Он прислонился к стене и внимательно осматривал весь зал, но на самом деле его взгляд все это время был прикован к Хан Соджон.

Почему-то его раздражала вся эта ситуация. То, как выглядела Соджон в этом платье и украшениях – словно наряженная кукла… Ему не нравилось, как она улыбалась Кан Чжунсоку, и хотелось заехать тому по лицу за то, как смущенно он смотрел на Хан Соджон. И Чон Гымхи его раздражала: зачем она проводит эти бессмысленные дурацкие вечеринки – чтобы богачи померились между собой богатством? Эти мысли жгли Ли Джинука; он сам не осознавал, насколько они глубоко проникали в его душу.

Хан Соджон следовала предписанному пути. Она станет возлюбленной Кан Чжунсока, а вскоре выйдет за него замуж и станет хозяйкой семьи. Ее поступление в Академию было частью этого плана, первым шагом в его исполнении. Да он намеревался отправить ее замуж за богатого мужчину. И вот она нежно улыбается этому самому богатому мужчине – почему же ему кажется, что что-то не так?

Ли Джинук нахмурился. Вот это-то и было не так – ему не нравилось, что она улыбается, да еще и так лучезарно.

Когда он сам попросил ее улыбнуться, Соджон с раздражением лишь отмахивалась от него. А ведь его просьба не была чем-то эдаким – достаточно было одной улыбки. Теперь он уже жалел, что вообще отправил ее в Академию. Если б это только было возможно, он в этот самый момент был готов схватить ее за руку и увести отсюда. А впрочем, сделай он так – что случится?

Джинук долго не думал – он сразу перешел к исполнению этой дерзкой задумки. Одним залпом осушив бокал с вином, направился прямо к Хан Соджон, стоящей в центре зала. «Слушай, Соджон, я все это заварил, я и положу всему конец. Сейчас я уведу тебя отсюда. Твоя задача – просто улыбнуться мне и снова стать собой – старой доброй Соджон, какой я тебя знал… А я снова стану собой».

– Ну ничего себе, кто это тут у нас? – Кто-то преградил ему путь. Пэк Дохён. – Это же наш волчий вожак!

Ли Джинук, стиснув зубы, злобно посмотрел на Пэк Дохёна. Тот лишь усмехнулся.

– С дороги.

Когда Джинук попытался оттолкнуть его, Дохён перехватил его руку и вплотную приблизился к нему.

– Что ты собираешься выкинуть на этот раз? Что? Ударишь меня – прямо на глазах у всех? Какие бы у тебя ни были намерения, сначала тебе придется столкнуться со мной, – сказал Пэк Дохён с насмешкой в голосе.

Ли Джинук смерил его взглядом, полным ярости. Только тогда до него дошло, что не стоит учинять скандал в этом месте.

– Ну же, скажи мне, кто это? – Пэк Дохён все никак не мог успокоиться, – Кто за тобой стоит? И что вы планируете? Говори!

Люди вокруг начали оборачиваться на них.

– Отвяжись, – прошипел Ли Джинук сквозь сжатые зубы.

– Думаешь, я так просто от тебя отстану? Когда мне наконец представился такой прекрасный шанс, чтобы проверить, что ты скрываешь в своих карманах?

Все больше людей начали обращать на них свое внимание. Еще немного, и они окажутся в центре внимания. Нельзя этого допустить, надо как-то утихомирить этого крикуна.

– Завтра вечером в шесть. На острове Енджондо, в «Скай гарден», – низким, угрожающим тоном сказал Ли Джинук. – Попробуй только не появиться там завтра, и я достану тебя хоть на краю света и убью… Или, может, лучше убить твою мать?

Пэк Дохён рассмеялся и зло посмотрел на Ли Джинука. Тот повернул голову и увидел, что все это время за ними наблюдала Чон Гымхи. Оттолкнул Пэк Дохёна и быстро вышел через заднюю дверь. Чон Гымхи нахмурилась и покачала головой.

Кан Чжунсок, выпивший несколько бокалов вина после долгого перерыва, слегка раскраснелся.

– Я никогда не появлялся на подобных мероприятиях, но сегодня, похоже, действительно пришел не зря, – улыбаясь, сказал он своей спутнице.

– Думаю, для успешного ведения бизнеса важно расширять круг знакомых, – сдержанно, как и положено секретарю, ответила Соджон.

– Я бы не пошел один, но с вами, Хан Соджон, мне как-то спокойнее.

Девушка ответила легкой улыбкой, не произнеся ни слова.

– Так вот, – начал Кан Чжунсок, немного заикаясь. – Я признателен… и, знаете…

Хан Соджон кивнула, ожидая продолжения.

– Не хотели бы вы поужинать со мной завтра? В отдаленном месте – поедем на машине.

– В отдаленном – это где?

– В Кохыне.

Вот и всё… Нет, вернее, теперь все только начинается.

Хан Соджон, конечно, поняла, что означает предложение поехать в Кохын. Оно означает, что ее статус изменился – теперь она не просто секретарь, а возлюбленная Кан Чжунсока. В Кохыне жила его мать, которая ради сына сфальсифицировала собственную смерть и теперь скрывалась. Даже после того, как Кан Чжунсок стал успешным владельцем компании, они так и не встретились. Он всего лишь один раз тайком съездил в Кохын. Это место причиняло ему боль. Оно было источником той самой пустоты в душе, неизвлекаемым гвоздем в его сердце. Тайной, которую он не мог поведать никому, символом одиночества и отрешенности. Предложение поехать туда означало, что он хочет открыться Соджон без остатка – и попросить стать для него всем. Стать для него несокрушимой опорой. Попросить излечить его душевные раны.

– Сейчас в Кохыне, наверное, вишня уже вся в цвету, – помедлив, сказала Хан Соджон.

Кан Чжунсок широко улыбнулся, как будто видел перед собой летящие лепестки вишни.

Неужели завтра она наконец сможет попробовать тот самый суп из квашеной капусты? Тот самый суп, который тренировалась готовить так долго, что уже смогла бы сварить его с закрытыми глазами? Соджон правда ждала этого момента – после стольких часов, вложенных в тренировки. Отведать супа, почувствовать нежный аромат вишни в вишневой аллее… Она чувствовала себя польщенной от того, что Кан Чжунсок относился к ней с неподдельной нежностью, – ее сердце отзывалось на его застенчивую улыбку и обаяние. Завтра Кан Чжунсок наверняка признается ей в любви дрожащим голосом.

«А что будет дальше? Процесс будет состоять из трех этапов. Первый – окончательное завоевание “цели”. Я тайно встречусь с матерью Кан Чжунсока на пляже в Кохыне и сообщу ей о нашем намерении пожениться – ведь в конце концов он сделает мне предложение. Второй – нужно будет дать время окружающим, чтобы они приняли меня. Самое главное – никаких конфликтов в семье. Нужно дать понять бывшей жене Кан Чжунсока и детям, что я им не враг. Затем последует свадьба. Третий этап – закрепиться в компании. В течение трех лет после свадьбы я не буду активно вмешиваться в дела фирмы, продолжу вести себя тихо. Все будут пристально следить за новой Золушкой. Когда я окончательно укреплю свои позиции в качестве супруги, тогда уже выйду на передний план в бизнесе и управлении компанией. Это процесс, заранее спланированный Академией. На каждом этапе она будет незаметно оказывать мне всяческую поддержку. Дочь бедняка и алкоголика Хан Донсика, убиравшего куриный помет на птицеферме, исчезнет навсегда. Я поднимусь к самым высотам».

Когда это случится, она сможет воплотить в жизнь все, что хотела. Соджон твердо решила это для себя. Она никогда не будет забываться, думая, что пришла к успеху своими силами. Нет, со своего яркого и блистающего места она не будет забывать оглядываться во тьму – и обязательно поможет ученикам, отчисленным из Академии. Она всегда будет начеку, будет прислушиваться ко всему, что происходит вокруг. Она посвятит себя развитию общества. И создаст счастливую семью.

«Папа… ты ведь смотришь на меня с небес? Ты сам говорил: даже если налетит буря и взметнутся волны, нельзя от них уклоняться. Нужно идти прямо вперед, пробивать путь сквозь эти волны носом корабля. Только так он не перевернется. Вот как я буду делать. Какие бы волны ни обрушились на меня в жизни, я не стану отступать. Буду сталкиваться с ними, идти вперед. Папа…»

Теперь ту пустоту, что оставил в ее сердце Хан Донсик, заполнит Кан Чжунсок.

Хан Соджон чувствовала себя счастливой. Этот сладкий вкус успеха… Совсем скоро она достигнет всего, к чему так стремилась.

* * *

Они договорились выехать вместе из дома Кан Чжунсока. Хан Соджон предложила взять с собой Лэсси.

Около десяти утра Соджон приехала к Чжунсоку домой. Ее довез комендант. Более того, он лично подготовил для нее одежду и обувь, в которой она должна была отправиться в Кохын. Эта поездка уже была прописана в сценарии Академии.

Когда Хан Соджон выходила из машины, комендант почтительно склонил перед ней голову. Сегодняшний день должен был стать очередной вехой – ее статус вновь поднимется на новый уровень.

Кан Чжунсок встретил ее у входа. Он старался скрыть свое восхищение, глядя на ее образ. Это было не летнее платье с цветочным принтом и не обычный ее строгий костюм секретарши. На ней была повседневная джинсовая куртка и черные штаны-джоггеры. Именно такой стиль ему нравился. Кан Чжунсок был активным человеком, не любившим вычурность. Да и сегодня они отправляются отнюдь не в деловую поездку. Хан Соджон оделась ровно так, как он ожидал. Конечно, ведь Академия все предусмотрела заранее…

Черные брюки с легким сатиновым блеском подчеркивали линию ее ног, создавая немного провокационный образ для Кан Чжунсока.

– Давайте сначала выпьем чаю, а потом отправимся. Лэсси еще не поел, нужно его накормить.

– Хорошо. – Хан Соджон присела в гостиной.

– Я попросил приготовить чай из плодов кудрании – наша экономка утверждает, что он то ли что-то там предотвращает – рак, кажется, – то ли обладает антиоксидантными свойствами… что-то в этом духе. В любом случае полезен для здоровья.

– Плоды кудрании хорошо помогают при диабете. Они богаты рутином, который улучшает кровообращение и способствует регуляции уровня инсулина. Для вас как для человека с преддиабетом это идеальный выбор.

– Постойте… Вы что, сговорились с нашей экономкой за моей спиной? Ну и ну, а я ничего не знал! – Кан Чжунсок рассмеялся.

Вскоре одна из домработниц вошла в гостиную, неся чай.

Хан Соджон в одно мгновение застыла. Как только она увидела эту женщину, все вокруг остановилось. Дыхание прервалось, зрачки расширились, и она не могла сглотнуть. В голове громыхнуло, словно гигантский кулак врезался ей в затылок. Она не понимала, что чувствует. Но спустя мгновение резко встряхнула головой, пытаясь прийти в себя. Нужно было разобраться в ситуации.

Держа поднос с чаем, перед ней появилась Елисея. Да, та самая Ким Елисея, у которой отец был пастором в секте, бил ее, при этом говоря что-то об изгнании демонов, а стоило ее телу начать принимать женственные формы, начал насиловать ее. Елисея, пловчиха, утопившая своего отца во время семейного путешествия.

Но Елисея погибла… На соревнованиях по боевым искусствам в честь годовщины основания Академии она сама бросилась прямо на лезвие ножа в руках Сон Боми. Соджон своими собственными руками пыталась сдержать бьющую фонтаном кровь из раны на ее шее…

Когда Сон Боми стояла прямо, словно вертикаль, сжимая окровавленный нож, Елисея ничком лежала на полу, словно горизонталь, – ее несчастная жизнь подходила к концу. Соджон, прощаясь с Елисеей, отчаянно молилась за ее упокоение и желала ей переродиться и прожить счастливую, достойную жизнь.

Она прикусила губу, стараясь не показать удивление. Рядом все еще находился Кан Чжунсок.

Лицо Елисеи оставалось бесстрастным. Подойдя ближе, она поставила поднос с чаем на стол.

– Спасибо, – вежливо сказал Кан Чжунсок.

Женщина слегка склонила голову – и тогда Соджон увидела то, чего просто не могло быть. На шее Елисеи не было ни единого шрама. Как же это? Хан Соджон снова замерла от удивления, задержав дыхание. Она смотрела, как Елисея отходит от стола. И вдруг поняла.

Это не Елисея! В памяти всплыл забытый факт – у Елисеи была сестра-близнец. Илия. Именно она стояла только что перед ней. В голове раздался звон колокола, удар которого отдался в груди. Соджон внезапно все поняла. Две сестры были заложницами – угроза жизни одной служила гарантией, что вторая будет послушной. «Голуби» существовали и за пределами Академии. И обе близняшки были «голубями».

Выбор Елисеи – броситься на нож Сон Боми – был не искуплением за убийство отца. Нет. Это была жертва ради того, чтобы ее сестра, с которой они провели девять месяцев в одной утробе и вместе появились на свет, смогла избавиться от пут Академии. Но, видимо, Илия не знала, что произошло с Елисеей, – и продолжала работать на Академию ради сестры.

– Я… отойду в туалет, – сказала Хан Соджон Кан Чжунсоку и вышла в гостиную.

Она должна была найти Илию. Но не знала, что ей сказать. Она хотела бы рассказать ей о Елисее, что та бросилась на нож, направленный на Соджон, но понимала, что лучше не делать этого сейчас и здесь, в доме Кан Чжунсока. Сперва нужно с ней просто встретиться.

– Похоже, вы искали меня…

Когда Хан Соджон открыла дверь во внутренний двор, за углом ее поджидала Илия – и заговорила первой. Так как Кан Чжунсок с Лэсси собирались сегодня в небольшую поездку, он отпустил всю прислугу, включая экономку. Вокруг не было ни души.

– Илия… верно?

– Я ждала вас. Год, – сказала Илия едва слышно и склонила голову в знак приветствия.

Что она делала здесь все это время? Соджон засыпала ее вопросами. Илия вела себя с Соджон так, словно та была хозяйкой, – может, ее заранее этому обучили?

– Я все расскажу, – сказала она, сделав глубокий вдох. – Как вы, возможно, уже догадались, моя роль заключалась в том, чтобы передавать Академии всю информацию о «цели». Одновременно с этим я готовилась принять новую хозяйку дома. Впредь я буду помогать вам во всем. Если у вас будут просьбы к Академии, обращайтесь ко мне.

«Помогать мне? А заодно и следить за мной, видимо… Академия таким образом сделала официальное заявление: мы следим за тобой. Ладно, а что там с подготовкой – как это она готовилась к моему приходу?»

С какого-то момента Илия начала самую важную подготовку. Скорее всего, после того, как стало окончательно решено, что выпускницей класса Лэсси станет Соджон. Готовясь к ее приходу, Илия начала применять на Кан Чжунсоке «метод управления сознанием», используя гипноз. Это была одна из техник психологического манипулирования. Когда человек глубоко сосредоточен или погружен в какую-то деятельность, он достигает состояния, похожего на то, которое обычно тело испытывает перед сном. Суть метода заключалась в том, чтобы воспользоваться этим состоянием и внушить определенные установки. В моменты, когда Чжунсок не отдавал себе в том отчета, ему снова и снова показывали попеременно фотографии Хан Соджон и его матери, добиваясь того, чтобы в его сознании они слились в единое целое. Другими словами, Илия готовила его к тому, что он полюбит и примет Соджон. Более того, в его голове ее образ должен был существовать в единстве с образом матери. Академия заранее запрограммировала его.

Соджон попыталась посмотреть на это с другой стороны. Если Академия завладела его разумом, то что насчет нее? Симпатия, что она испытывала по отношению к нему, то, что ей нравилась его открытая, энергичная натура? То, как ей было комфортно и легко рядом с ним? Более того, не раз она ловила себя на мысли, что он напоминает ей отца.

По спине побежал холод, по коже пошли мурашки. Возможно, она тоже стала жертвой метода управления сознанием. И ведь если так подумать… Некоторые ученики Академии в какой-то момент становились одержимы навязчивой фантазией о романтических отношениях со своей «целью», а затем каждую ночь, не в силах вынести одиночества, рыдали; некоторые и вовсе что-то говорили о неразделенной любви и чуть ли не теряли рассудок – их уводили охранники. Соджон про себя крутила пальцем у виска, смотря на них.

Она покачала головой. Сложно поверить, но все действительно так. Все было предусмотрено Академией. Огромная, тщательно продуманная система, в которой она была всего лишь одним из винтиков. Ее роль была заранее определена, и ей оставалось только следовать сценарию.

Ощущение, что тебя любят… и осознание, что эта любовь – не настоящая, внушенная. Да ведь она и сама не была настоящей. Она больше не была Хан Соджон. Что в ней осталось настоящего, если даже ее собственные чувства – подделка…

Она почувствовала предательство. И вместе с этим – бурю эмоций. Она почувствовала унижение. Насколько жестокой может быть Академия?

Когда-то, несмотря на все несчастья, Соджон окончила школу первой в рейтинге успеваемости. Но почетную грамоту вручили другому. Учителя и одноклассники смеялись над ней: «Ого, кое-как выпустилась, смотрите-ка!» Как копье, эта фраза пронзила ее сердце. Прямо на месте Соджон разорвала аттестат, развернулась и ушла не оборачиваясь. Она не хотела вспоминать о том дне – но вот сейчас, в этот момент, испытала чувство, похожее на унижение, перенесенное ей тогда.

«А что, если я откажусь от этого всего и вернусь к своей прошлой жизни? К настоящей Хан Соджон?»

Тогда она не поняла смысл слов Чон Гымхи – что та поможет ей, если Соджон захочет выбраться из Академии. Но теперь все стало на свои места. Чон Гымхи смотрела на нее со смешанным выражением – жалость, восхищение, полное понимание. Ведь она сама уже прошла этот путь.

«Если захочешь, ты можешь снова стать собой». Так ей сказала Чон Гымхи. Но было одно условие – Соджон должна была убрать ректоршу, воздействовав на Ли Джинука.

Хан Соджон знала, что кто-то уже пытался это сделать. И, что попытка провалилась.

Чон Гымхи добавила:

– Только один человек может приблизиться к Чон Ихва – Ли Джинук. Только ему она доверяет полностью. А значит, он единственный, кто может ее убрать. В свою очередь, единственный человек, способный заставить его действовать, – это ты. Сейчас ты не можешь вернуться в свое прошлое – из-за обвинений в убийстве и растрате средств, – но я сделаю так, что ты сможешь жить нормальной жизнью. Все эти обвинения будут с тебя сняты. Так что решай сама. Это твой последний шанс снова стать собой.

Тогда Соджон не понимала, что это значит…

– Если б я осталась той безымянной, никому не нужной девочкой из шахтерской деревни, смогла бы я защитить себя? Может, тогда я не чувствовала бы постоянную угрозу и опасность, как сейчас? Может, я бы не ворочалась от бессонницы, а беспробудно храпела под старым одеялом? До сих пор думаю об этом. Я чувствую, что превращаюсь в чудовище. Но если однажды ступить на этот путь, обратной дороги уже не будет. Почему? Да кто же откажется от этой блистательной жизни, попробовав ее на вкус!

Чон Гымхи произнесла это с горькой усмешкой.

* * *

– Пришла? – Так поприветствовала Чон Ихва Чон Гымхи, вошедшую в кабинет.

– Зачем вы снова меня вызвали сюда? Тут уже ничего не осталось.

– Как это не осталось – тут наше с тобой всё! – Чон Ихва, рассмеявшись, показала на диван, а сама стала заваривать чай. – Впрочем, да, теперь Академия опустела, и стало так тихо!

Все ученики либо выпустились, либо были исключены.

Чон Ихва и Чон Гымхи. Два человека с разными намерениями смотрели друг на друга. Чон Ихва была охвачена тихой грустью, охватывающей того, кто, пройдя долгий и трудный путь, оказался в самом его конце, готовый сделать последний шаг. Она чувствовала, что ее жизнь утекла, как вода, не оставив ничего после себя. Чон Ихва тихо вздохнула.

– Не хочешь прогуляться вместе со мной?

С чего это вдруг? Чон Гымхи с удивлением посмотрела на Чон Ихва. Но все-таки последовала за ней. Она чувствовала, что это, вероятно, их последняя прогулка вместе.

– Ты не раз поднимала здесь переполох…

Они вместе бродили по Академии. Зашли и в комнату в общежитии, где когда-то жила Чон Гымхи. Чон Ихва продолжала:

– Однажды даже спряталась у меня в кабинете.

– Так вы знали?

– Думала, я не знаю о твоих похождениях? Ты и в дальнюю комнату проникла…

– Вы загадочная личность. Всё знали и закрывали глаза, – буркнула Чон Гымхи.

Чон Ихва, сев на кровати, жестом пригласила присоединиться к ней.

– Гымхи, – наконец произнесла она, – я скоро умру.

– Все мы когда-нибудь умрем. Но вы-то еще в полном здравии, что за разговоры такие…

Чон Гымхи усмехнулась, но Чон Ихва молчала. Молчание затянулось, и тогда Гымхи поняла – Ихва говорила серьезно: она действительно скоро умрет. Молчание иногда говорит больше, чем слова.

– Почему? Что случилось? Из-за чего?

– Недавно ты пыталась меня отравить – и ничего; а когда я говорю, что умру, вон как удивилась… – Чон Ихва усмехнулась. – Новый университет – я отдам его тебе. Но только если дашь мне завершить его строительство, пока я жива. Первым председателем совета буду я. Не пытайся со мной бороться. Все это перейдет к тебе.

Чон Гымхи была в шоке.

– И в последние месяцы жизни вы еще мечтаете об университете?

– Я – педагог. Я хочу, чтобы меня уважали как педагога. Вот и всё.

Чон Ихва подняла голову и взглянула на надпись на столе.

Войдя слугой, стань хозяином

Останется только один

Мир строится не гигантами-Голиафами, а подобными Давиду

– Эти девизы – ты претворила их в жизнь. Ты – моя самая любимая дочь. Ты – символ Академии.

Чон Ихва взяла Чон Гымхи за руку. Та не отдернула ее.

– Гымхи, дочь… Академия больше не откроет свои двери.

– Что вы имеете в виду? – Чон Гымхи резко отдернула руку.

– Этот набор был последним. Академия исчезнет без следа, а вместе с ней – все остатки твоего прошлого. Больше никто не посмеет тебя шантажировать им. – Чон Ихва говорила, делая большие паузы, – ей было тяжело.

– Хотите сказать, все, что накопилось здесь, исчезнет?

– Да, именно так. Если люди узнают об Академии, что они подумают? Разразится большой скандал. Они не увидят главного – как усердно учились тут наши дети. Для них это будет просто большая преступная организация.

Чон Гымхи прикусила губу. Она долго молчала, размышляя, принимая решение.

Чон Ихва недолго осталось. И вот она, находясь на смертном одре, решила разрушить все, что сама же так долго строила. «Так, спокойно, надо все обдумать…» Ихва всю жизнь провела в стенах Академии, защищенная от внешнего мира. Она посвятила свою жизнь лишь одной цели – сохранению Академии. И здесь хранится бесчисленное количество информации, бережно собираемой с самого ее основания. Все это время Гымхи думала о том, как бы устранить Чон Ихва, – и забывала, какой информацией, какой огромной силой та обладает. И что можно сделать, завладев этой силой.

Как только Гымхи представила себе это, она вздрогнула. Она и не задумывалась об этом, пока не услышала о том, что Академия скоро исчезнет. Перед силой этой информации не устоит ни одна самая важная фигура в стране – и ректорша что, хочет просто уничтожить источник этой силы? Силы, которая может помочь добиться всего желаемого? Это клинок возмездия. Что будет, если его заполучить?

Чон Гымхи подумала, взвесила факты и наконец приняла решение: пришло время обрести эту силу.

Чон Ихва, нахмурившись, сказала:

– Не желай власти. Ты ведь сама говорила мне: плата за стремление подняться слишком высоко – неизбежная смерть. У меня и правда мало времени. Осталось всего несколько месяцев. За это время тебе нужно получить разрешение на открытие университета и назначить меня на пост главы совета. Воплоти же это твое любимое «положение обязывает», да и живи спокойно остаток жизни.

Но Чон Гымхи не ответила. Она просто смотрела на Чон Ихва унылым взглядом.

– Не становись рабой своих амбиций, жадности, жестокости и иллюзий, Гымхи.

– Но ведь это вы сделали меня такой, мама.

Чон Гымхи прогнала только что пришедшую ей в голову мысль и улыбнулась Чон Ихва. Это была не мысль даже, а просто импульс, порыв убить ее прямо здесь, на месте. Она подавила его.

Ихва прочитала выражение лица Гымхи.

– Я умру в силу естественных процессов – а если нет, то тебе ничего не достанется, так что даже и не думай.

Ладно, она не будет этого делать. Все-таки Чон Ихва – ее наставница и действительно почти мать. К тому же, прежде чем ее убить, нужно забрать то, что Гымхи стремилась обрести всю жизнь.

* * *

После встречи с Илией Хан Соджон почувствовала, что ей нужно время для раздумий. Поэтому она направилась в теплицу и уселась в самом скромном месте в этом роскошном доме – перед овощными грядками, наполненными жизненной энергией. Сорвала помидорку и начала вертеть ее в руках.

«Мои мысли сейчас в полном беспорядке. Я осознала, что моими чувствами и эмоциями все это время манипулировали, а я сама – просто винтик в системе Академии. Я поняла, что все, что у меня есть, – это ложь. Насколько прочен может быть фундамент, построенный на сплошной лжи?»

Соджон почувствовала, как силы покидают ее тело. Внезапно ей захотелось увидеть покойного отца. На глазах появились слезы. Так она и плакала – перед грядками в теплице, держа в руках маленький помидор. Это был такой плач, как будто все страдания ее жизни вдруг обрушились на нее с новой силой.

Соджон закрыла рот рукой, стараясь сдержать слезы, изо всех сил пытаясь не дать им вырваться. Ее плечи дрожали. Она пыталась заглушить боль, которая будто поднималась из костей.

«Только что я поняла, что весь мой мир разрушен. Что мне эти слезы – они словно рука, пытающаяся ухватиться за что-то в абсолютной пустоте. Сейчас мне нужно принять решение. Это решение изменит мою жизнь».

Хан Соджон сглотнула, подавив слезы. Она широко раскрыла глаза. Нельзя расслабляться и вот так давать волю чувствам. Иначе в нее откуда-нибудь может прилететь удар.

У нее было две альтернативы. Либо поехать в Кохын с Кан Чжунсоком и Лэсси, либо открыть ворота и исчезнуть навсегда, покинув этот дом.

Соджон взвесила последствия второго варианта. Выйди она отсюда, куда бы могла пойти? Никуда. Ей некуда и не к кому возвращаться. Ее ожидает тюрьма – это было совершенно очевидно.

А что насчет поездки в Кохын? Тогда все пройдет, как и запланировано. Но только если она сможет подавить чувство стыда.

«Чувство стыда? Да пожалуйста, пусть – не в первый раз…»

Соджон выплакалась вдоволь, и в голову ей пришла мысль. С самого начала, когда она очутилась в Академии, ее единственной целью было выживание. Теперь, когда она выпустилась и почувствовала себя свободнее, видимо, этот инстинкт самосохранения, проявившийся в полную силу тогда, оказался усыплен и отошел на второй план. Перед ней расстилалась дорога в светлое будущее. Да и разве она не любит и не любима? Разве это не самое важное? Соджон была счастлива, когда они вместе смеялись. Она не хотела снова возвращаться к мучительному одиночеству.

Да, этого достаточно. Человек, которому она будет улыбаться, а он – ей в ответ. Хан Соджон посмотрела на помидорку, которую все это время держала в руке, вытерла ее об штаны и положила в рот. Мягкая, сочная… Она с удовольствием стала ее жевать.

Сзади подошел Лэсси и потерся об нее. Хан Соджон проглотила сладко-кисло-горьковатый плод и улыбнулась.

«Это буду я, хоть и не совсем я. Я буду двигаться вперед, к новой судьбе».

– Ну, Лэсси, с этого момента мы должны хорошенько постараться!

Они вместе съели оставшиеся помидоры. Лэсси радостно звонко залаял. Хан Соджон вытерла последние слезы, встала с места и стряхнула с брюк пыль.

– Ну что, будем отправляться?

«Кан Чжунсок. С какого момента он здесь был? Неужели видел, как я плакала? Тогда мог подумать про меня невесть что…»

Но Кан Чжунсок стоял, прислонившись к двери теплицы, и смотрел на Хан Соджон и Лэсси, широко улыбаясь. Увидев его улыбку, она поняла, что он не видел ее слез.

– Да. – В ее голосе не осталось и следа грусти.

* * *

Вишня в Кохыне и правда была в самом цвету. Лепестки падали в море, и их тут же уносили зеленые волны. В каждом переулке стояли в ряд зеленые цитрусовые деревья. К зиме на них появятся желтые плоды, наполняя воздух ароматом. Хан Соджон глубоко вдохнула. Свежий воздух и запах весенних цветов утешил ее душу.

– Я и не знала, что в Кохыне так хорошо…

Ее голос был полон оптимизма. Неудивительно, для нее это была первая поездка куда-то за долгое время. Да, впервые с момента той злосчастной поездки на остров с Ким Хёнсу.

Лэсси энергично бегал взад-вперед по пляжу. Здесь почти не было людей – впрочем, как и во всем Кохыне с его небольшим населением. Именно поэтому его мать и обосновалась здесь.

Они отправились к месту, откуда была запущена первая корейская ракета-носитель. Пейзаж был прекрасен, в нем было все – и море, и горы. Посреди этого пейзажа возвышался огромный космический центр. Именно там Кан Чжунсок и завел разговор.

– Интересно, а мы когда-нибудь сможем отправиться в космос?

– Наверное. Но к тому моменту мы станем старыми и морщинистыми.

– Тогда давайте вместе.

– Что?

– Полетим вместе в космос. Когда состаримся.

После этих слов Кан Чжунсок смущенно опустил глаза. Этот мужчина… Как же он неловко признается в чувствах, словно застенчивый старшеклассник! Хан Соджон улыбнулась про себя.

– А если билеты будут в один конец? Если мы не сможем вернуться?

– Мне с вами и в космосе будет хорошо.

На этот раз Хан Соджон и в самом деле улыбнулась. Была ясная погода, ни холодная, ни жаркая; волны неспешно били о берег, и вокруг не было никого.

Кан Чжунсок увидел улыбку Хан Соджон. Они оба только что выразили взаимные чувства друг к другу. Он неловко подошел к ней и легко поцеловал в губы. От моря исходил приятный соленый запах. Их спины освещали золотые лучи солнца. Откуда-то налетели лепестки вишни и тут же рассеялись в воздухе.

– Ты голодна? Пойдем поедим. Здесь есть отличное место, о котором мало кто знает. Я сам бывал там всего раз.

Кан Чжунсок, похоже, говорил о месте, где работала его мать. Он увлек Хан Соджон за собой – и она послушно пошла за ним, делая вид, что даже и не догадывается, куда он ее ведет.

В самом конце пляжа, в уединенном месте, где звуки моря доносились громче, чем разговоры людей, стояла та самая закусочная. Кан Джунсок открыл дверь и первым вошел в нее. Они сели за стол и стали разглядывать море, видневшееся из большого окна во всю стену.

Из кухни высунулась хозяйка и оглядела их обоих. Хан Соджон, не обращая на нее внимания, продолжала мило беседовать с Кан Чжунсоком – о весне, цветах, Кохыне и море. Она знала, что Чжунсок заметил присутствие хозяйки и что та уже некоторое время разглядывает их, но не подавала виду, давая этим самым Кан Чжунсоку шанс как бы незаметно для нее самой пересечься взглядом с хозяйкой.

– Приятного аппетита! – сказала та, ставя перед ними две тарелки с супом из квашеной капусты.

– Спасибо, – сказал Кан Чжунсок тихим голосом, в котором звучала печаль.

Хан Соджон уловила эту нотку.

– Какой красивый у тебя кулон… Этот мужчина тебе подарил? – спросила хозяйка – мать Кан Чжунсока.

– Да, вот только что, у пляжа… Видите ли, я Рыбы по знаку зодиака, – ответила Соджон, хоть о последнем ее никто и не спрашивал.

Кулон в виде рыбы был украшен бриллиантовыми чешуйками.

– Вы хорошо смотритесь вместе, – сказала хозяйка, взглянув на них по очереди. – Если захотите добавки – зовите.

Затем она повернулась и зашла обратно на кухню. Да, это была его мать – жившая, скрываясь от всего мира, здесь, в Кохыне. Как ей, наверное, хотелось хоть минутку побыть рядом с сыном… Но она нашла в себе силы насовсем расстаться с ним, словно сама вонзив себе в сердце нож.

Что же творилось у нее на душе? Хан Соджон почувствовала, как у нее самой сжалось сердце. Возможно, это было связано с тем, что во взгляде матери, обращенном к ней, словно содержалась немая просьба: «Прошу, позаботься о моем сыне вместо меня». «Хорошо, мама, я буду о нем заботиться», – мысленно произнесла Хан Соджон, глядя на удаляющуюся спину хозяйки.

Ну что ж, а теперь – время дегустации. Она зачерпнула суп ложкой и поднесла ко рту.

Ей вспомнился фильм «Олдбой» – точнее, жареные пельмени кёджа оттуда[30]. Для Хан Соджон этот суп был равнозначен тем пельменям – вкус, который она могла безошибочно угадать даже с закрытыми глазами, вкус, который она усвоила благодаря множеству часов тренировок. Вкус с сильными нотками традиционной пасты из соевых бобов и соевого соуса, сбалансированный – не слишком яркий, не слишком бледный. Хан Соджон по праву могла назвать себя истинным ценителем супа матери Кан Чжунсока, как бы нелепо это ни звучало.

– Очень вкусно.

Она действительно так думала. Да, это тот самый вкус. Соджон столько времени тренировалась и прилагала кучу усилий, чтобы добиться этого вкуса… Все болезненные воспоминания вдруг нахлынули на нее. Но теперь-то все точно завершилось… Поедая тот самый суп, она смогла наконец осознать это. И от счастья у нее чуть не полились из глаз слезы.

Какая еще женщина станет есть суп из квашеной капусты в знаменательный день, когда ее мужчина признался ей в любви, да еще и на живописном пляже? И при этом проливать слезы восторга?

– Правда вкусно? – осторожно спросил Кан Чжунсок.

Он тоже прекрасно понимал, что это место – не лучшая обстановка для пары, в которой мужчина только что признался в любви, а суп из квашеной капусты – далеко не самое романтическое блюдо.

– Да, действительно очень вкусно. Так вкусно, что, кажется, вот-вот заплачу.

Соджон говорила это от всего сердца. Она добавила рис в суп и съела всю тарелку. Кан Чжунсок, улыбнувшись, тоже добавил рис. Вместе с едой он проглатывал горячие слезы, сдерживаемые в горле. Мать Кан Чжунсока, которая в это время скрывалась в углу кухни, тоже сдерживала слезы, наблюдая за ними.

В тот день на фоне морских волн слились воедино запахи цветущих вишневых деревьев и искренние слезы троих людей. Но волны были безразличны к человеческим судьбам – знай набегали себе на берег, не зная ни радости, ни печали…

* * *

На небосклоне, виднеющемся со стороны «Скай гарден» на острове Енджондо, заходило солнце, окрашивая все вокруг в алые тона. Откуда-то издалека налетел сильный ветер. Остатки солнечных лучей растекались по небу.

И на фоне этого небосклона стояли двое мужчин – прямо как с картины. Один в бежевом, другой в черном. Два высоких мужчины, засунув руки в карманы, смотрели в небо. Над их головами пролетал самолет, с шумом рассекая воздушное пространство.

Ветер развевал волосы мужчин. Никто из них не пытался привести прическу в порядок, ведь они знали, что ветер утихнет еще не скоро. Они стояли без малейшего движения, словно припаянные к земле.

– Ты собираешься продолжать жить как волк? – первым заговорил Пэк Дохён – он был в бежевом костюме.

Ли Джинук рассмеялся, едва заметно улыбнувшись. Еще один самолет пролетел над головой.

– Ли Джинук. Сын небогатого владельца лотерейного магазина. Поступил в Сеульский университет. Вместе с несколькими парнями создал странную организацию – «Бетельгейзе», кажется. Говорили, что это название символизирует мощное плечо человека, пробивающегося им к своим целям, – что-то в этом духе…

Ли Джинук пристально посмотрел на Пэк Дохёна, словно желая уколоть его своим взглядом.

– Ты был парень не промах, поэтому обычная жизнь – работа, ипотека, все вот это было не для тебя, а? Поэтому-то ты и подался на Филиппины.

Как он смог выведать это? Ли Джинук вытащил руки из карманов.

– Если б было так легко подняться на вершину, все уже давно были бы там. А кто же тогда остался бы в самом низу? Э, нет, чтобы вершина оставалась вершиной, под ней должна расстилаться широкая подошва…

Ли Джинук подошел к Пэк Дохёну, будто вот-вот был готов на него наброситься.

– Задаешься вопросом, как я это узнал? Ну, если ты у нас – вожак волков, то я примерно как детеныш тигра, а?

Джинук зло посмотрел на Дохёна.

– Эй, может, нам с тобой работать вместе? – Тот улыбнулся и поднял взгляд на летящий самолет. Странно, но когда летит самолет, он не может не приковать к себе взгляды – так и манит глаз…

– На самом деле ты мне по душе. Плохие люди тянутся к плохим, а классные люди тянутся к классным, правда?

– Говори, сукин сын. Как ты узнал? – Ли Джинук схватил Пэк Дохёна за грудки.

– Ну вот, о чем я и говорю… Кто еще в этой стране посмеет меня вот так бесцеремонно схватить? Естественно, детеныш тигра захочет привлечь внимание вожака волков. – Дохён усмехнулся. – Да скажу я, скажу, только не сердись так…

Он сбросил с себя руку Джинука и, поправив свой костюм, сказал, глядя ему в глаза:

– Мы с тобой оба – просто два мертвеца, если убрать весь этот выпендреж. Все просто. На вечеринке мой друг увидел нас с тобой. Он тебя знал. И был знаком с Пак Донджином, который был членом «Бетельгейзе». Знал, что тот поехал на Филиппины, но не вернулся. Ты один вернулся живым? Все остальные погибли? Видимо, что-то там произошло. И это изменило твою жизнь – поэтому нынче ты, как тень, шатаешься везде… Ну да мне эта история не интересна, – сказал Дохён и замолчал.

Джинук сверлил Дохёна взглядом. Тот знал его прошлое, но оно ему было не интересно… Значит, шантажировать он его не собирается. Да он и не глупый парень. Стоило Джинуку дойти до этого умозаключения, как Дохён наконец раскрыл карты:

– Я хочу превзойти свою мать. И, думаю, ты сможешь мне помочь.

Услышав эти слова, Ли Джинук решил устроить Пэк Дохёну проверку.

– Почему бы тебе просто не действовать с ней заодно, под ее покровительством? Тогда позже ты сможешь получить все. Ты ведь знаешь, что это безопаснее и надежнее?

– Знаю. Мама все устроит для меня и передаст мне перед смертью, – ответил Пэк Дохён с горькой улыбкой. – Знаешь, я понимаю это умом, но вот здесь… не могу это принять. – И он постучал себя кулаком по груди. Ветер по-прежнему развевал его волосы. – Я сын Пэк Сончхоля. Я вырос, наблюдая за отцом. Знаю, как он превзошел десятки таких людей, как моя мать, и оказался на вершине. Поэтому я должен доказать, что я не маменькин сынок, который сидит и покорно ест все, что ему положат в рот. Что я тигр – сам борюсь, сам иду к вершине без материнской помощи.

Ли Джинук нахмурился.

– Конечно, я не смогу справиться с этим один. Ты же понимаешь, насколько огромен скрытый потенциал матери – я до конца не понимаю, на что она способна. Но если поймаю тебя, смогу поймать и ее. Если у меня будет такое оружие, как ты, я смогу пошатнуть ее позиции.

На самом деле сегодняшняя встреча была поручением Чон Ихва. Она посчитала, что Пэк Дохёна можно использовать в качестве противовеса. Она знала, что Чон Гымхи не пойдет у нее на поводу и не будет слушаться ее указаний. Однако намерения Пэк Дохёна были далеко не так очевидны – он не собирался просто избавиться от назойливой мачехи. Он считал, что, чтобы вырасти и стать тигром, нужно победить ее. Для него Чон Гымхи – просто одна из множества преград, которые он должен преодолеть.

Дохён точно осознавал свою позицию и роль. У него были амбиции, воля и сила, чтобы возглавить компанию такого масштаба. Зная, что Чон Гымхи может предоставить ему безопасность, он все равно решил выйти в открытое поле и сражаться в одиночку, чтобы победить. Он будет рвать, проливать кровь, испытывать боль в сломанных костях, но победит и вырастет. Действительно, настоящий тигр… Он был совсем не прост.

Ли Джинук почувствовал, что его симпатии на стороне Пэк Дохёна. Не из-за богатства, не потому, что он завидовал ему. Джинук давно избавился от таких примитивных чувств – с тех пор, как чудом выжил на Филиппинах. Он жил как дикий волк – вырвавшись из тесной клетки привычного мира, свободно бродя по лесу и борясь за свое выживание. И с каждым днем его дикая сущность все сильнее проявлялась в нем. Теперь он был уже слишком диким и далеким от мира – вернуться обратно становилось все сложнее.

И поэтому Джинук чувствовал одиночество. Он всегда бродил где-то за гранью, каждую ночь ворочался и не мог уснуть, снедаемый чувством одиночества, – ему было некому открыть свою душу. Но Пэк Дохён словно поощрял эту дикость в нем и ориентировался на нее. Он не пытался залезть под крыло матери, не стремился идти по легкому пути – он хотел вырваться на просторы саванн и, может, даже мог бы скитаться вместе с ним. Так ему казалось. Джинук почувствовал в нем товарища.

Вожак волков и тигренок… В них колыхался этот дикий дух, еще сильнее раззадориваемый ветром. Ветер имеет такую силу – он заставляет вспыхнуть чувства, как будто кровь, что давно застыла в жилах, снова начинает циркулировать, и грудь наполняется жаром. Это как желание испытать себя на границе жизни и смерти.

* * *

После возвращения из Кохына они стали парой. Это была их общая тайна – и оттого любовь казалась еще слаще. В этом и есть вся прелесть секретных отношений между сотрудниками в компании.

На важных переговорах Кан Чжунсок время от времени посылал Хан Соджон нежные взгляды. Она отвечала ему – и только он мог понять значение этого взгляда. В такие моменты в мире оставались только они двое.

Наедине они были нежны друг с другом. Они не знали, хорош ли этот мир, а если нет – станет ли он лучше, – но для них двоих он был прекрасен тем, что они были друг у друга. Об этом говорили их полные любви взгляды.

А их диалоги… Вот, например. «Во сколько завтра встреча?» – «В семь утра – утреннее совещание, в десять – встреча по поводу нового проекта, а после обеда – визит на стройплощадку». «А-а-а, сегодня я так устал, все тело словно каменное…» – «Принести чашку ромашкового чая?» Со стороны казалось, что это обыкновенные разговоры между начальником и секретаршей, но в них было большее: «Я хочу быть только с тобой, смотреть только на тебя, хочу взять тебя за руку и заглянуть в глаза, хочу…» Так их можно было расшифровать.

Хан Соджон принимала участие во всех важных встречах и делах компании. Это было естественно, ведь она была личным помощником Чжунсока. Отношения отношениями, а работа работой. Должность помощника была отличной позицией для того, чтобы понимать весь ход работы компании и быть в курсе всех процессов.

Итак, Кан Чжунсок признался Хан Соджон в своих чувствах, да еще и в таком сокровенном для него месте – все шло по плану Академии. Еще немного, и они поженятся.

В семьях крупных бизнесменов браки по любви редкость – приняты так называемые стратегические браки. Стратегия заключается в том, чтобы выбрать подходящего жениха и невесту, от брака которых выиграют обе семьи – это позволит им расширить свое присутствие и сферу деятельности. Традиционно такие стратегические браки широко использовались и в Европе, и в Азии – аристократами и правителями. Поэтому люди считают само собой разумеющимся, что владелец компании должен уметь с легкостью переступить через собственные чувства ради своей компании и пойти на брак по расчету, а не по любви. Стоит ему вступить в брак с обычным человеком не из своего круга, люди неминуемо начинают шушукаться за спиной и тыкать в него пальцем, делая ставки, сколько продлится этот брак, а сотрудники переживают, не обрушатся ли акции и не пошатнется ли имидж компании от такого нелепого брачного союза…

Но это касается лишь первого брака. К супругам, с которыми заключаются второй и последующие браки, проявляют большую терпимость. Во втором браке чаще всего есть место искренней любви. Если они поженятся, история превращения Золушки в принцессу будет у всех на слуху. Кто-то позавидует или позлословит, а кто-то восхитится решением Кан Чжунсока выбрать любовь.

Одним словом, не было никаких проблем. И в любви, и в работе все шло гладко, все развивалось так, как ей и предсказали в Академии. Больше всего ее радовали моменты, проведенные с Кан Чжунсоком. Они были теплыми, спокойными, и благодаря им воспоминания о сложном прошлом отступали, уступая место счастливому и яркому будущему, которое рисовало ее воображение.

Но когда они ели вместе, Хан Соджон вспоминала Хан Донсика. Когда Чжунсок отделял для нее мякоть рыбы от костей, чистил креветок, нарезал идеально прожаренный стейк и выкладывал его ей на тарелку, – она неизменно вспоминала отца.

Соджон вспоминала эту сцену: Хан Донсик, сидя на корточках перед хлипким складным столиком, выкладывал на горку риса только что пожаренную скворчащую яичницу – ему повезло унести с собой пару яиц с птицефабрики. И мелко нарезал кимчхи, которым с ними делилась хозяйка дома. В середине стола он торжественно ставил жестяную кастрюльку с рамэном – они ели из нее, по очереди вытягивая лапшу палочками…

Вот что такое настоящая забота. Когда кто-то пытается воскресить в тебе воспоминания о чем-то светлом и добром, даже если весь мир отворачивается от тебя. Когда есть место, где можно найти покой и утешение. Охваченная этой надеждой, радостью и ощущением безопасности, Хан Соджон еще сильнее привязалась к Кан Чжунсоку. Она знала, чем пожертвовала ради того, чтобы быть с ним здесь и сейчас, и поэтому еще отчаяннее держалась за свои искренние чувства.

Однако в глубине души Хан Соджон не могла избавиться от гнетущего беспокойства: внутри нее словно поднимался черный дым. Когда она не могла уснуть, то выходила в переулок, прислонялась к стене и тяжело вздыхала, съежившись. Ее хрупкие плечи тряслись в темноте. В такие моменты сладкие мечты о счастливом будущем мгновенно растворялись во мгле.

Причина ее беспокойства могла быть лишь одна. Чон Гымхи.

Ее требование к Хан Соджон было неизменным: воздействуй на Ли Джинука так, чтобы Чон Ихва была устранена. Конечно, Соджон сама тоже считала, что Чон Ихва должна оставить пост, – она ведь своими глазами видела, что та натворила. Но одно дело оставить пост по своей воле, а другое – быть устраненной… Это был тот самый способ разрешения проблем, практикуемый Академией, – и Соджон не хотела бы к нему прибегать. К тому же она даже не могла представить, как это событие изменит ее судьбу.

Хоть Соджон и сидела на мягкой подушке, которой ее обеспечила Академия, и снова обрела шанс мечтать о прекрасном будущем, сама мысль о том, чтобы избавиться от Чон Ихва таким образом, вызывала у нее отвращение. Разумеется, она не могла заставить Ли Джинука пойти на это. Более того, сильно сомневалась в том, что может как-то воздействовать на него, как в это верила Чон Гымхи. Неужели он сможет убить свою хозяйку просто потому что Хан Соджон попросит? С чего бы? Попроси она его об этом, он посмотрит на нее как на умалишенную и прыснет со смеху – так Соджон представляла себе эту сцену.

* * *

– М-да… – Чон Гымхи усмехнулась, услышав слова Хан Соджон. – И как это ты, такая наивная, вообще смогла закончить Академию?

Когда Соджон сказала, что Ли Джинук не станет ее слушать, Гымхи посмотрела на нее с сарказмом. Эти слова дались девушке после долгих раздумий – она произнесла их почти умоляюще, пытаясь упросить Гымхи отказаться от своего. Она не хотела, чтобы ее втягивали в противостояние между Чон Ихва и Чон Гымхи. Она только-только оставила позади болезненное прошлое и вступила на путь к счастливому, ничем не омраченному будущему. Но ее беспокоило то, что, ввяжись она в эти дела людей из своего тоже, по сути, прошлого, – и ей не вырваться, ее будущее будет разрушено.

– Что ж, а если я попробую уничтожить Кан Чжунсока?

– Оставьте в покое моего мужчину. Иначе вам не поздоровится.

Чон Гымхи подошла вплотную и пристально посмотрела на нее.

– Твоего мужчину?.. Я смотрю, ты по-настоящему привязалась к нему. Я думала, ты такая же, как я, но, похоже, ошиблась… Ты не собираешься возвращаться к прежней жизни, да? Тогда я забираю свои слова обратно. О том, что позволю тебе снова стать собой, настоящей Хан Соджон. Что ж, так даже лучше.

По лицу Соджон пробежала тень тревоги – Чон Гымхи лишь усмехнулась на ее реакцию.

И вот что произошло дальше.

Злополучный курорт в Янъяне стал началом всех бед. Это был новый амбициозный проект, который Чон Гымхи активно продвигала как площадку для своего дальнейшего роста. Она поручила его реализацию компании Кан Чжунсока. Строительство только началось – был заложен фундамент, начали возводить каркас. Хан Соджон пару раз ездила в Янъян вместе с Кан Чжунсоком в качестве персонального ассистента. Курорт, спроектированный архитектором с мировым именем, был не менее важен и для самого Чжунсока, ибо позволил бы вывести его компанию на новый уровень. По сути, именно из-за этого он и появился на вечеринке, которую устраивала Чон Гымхи.

Но вдруг разлетелся слух, будто Кан Чжунсока заподозрили в мошенничестве при заключении контракта и присвоении крупных средств из бюджета проекта.

Кто-то передал соответствующую информацию в прокуратуру, и там сразу же зашевелились. Услышав об этом, Кан Чжунсок стиснул зубы, а затем с силой ударил кулаком по столу. Обычно он сохранял хладнокровие, но в этот раз все было иначе. Независимо от того, правда это или нет, как только прокуратура начнет копать, проекту будет нанесен серьезный ущерб. Компания, чей успех строился на прозрачности и доверии, могла понести огромные потери. Стоит этому случиться, как застопорятся проекты по строительству домов в новых городах-спутниках. В бизнесе одно-единственное событие влечет за собой большие перемены: если удастся разогнаться, можно взлететь без преград, но стоит появиться лишь маленькой трещине на фасаде – и она вмиг разрастется и обрушит здание.

Хан Соджон впервые видела Кан Чжунсока в таком бешенстве. И тогда она поняла: это все из-за нее. Точнее, из-за Чон Гымхи, прибегнувшей к такому способу, потому что Хан Соджон отказалась выполнять ее требование. У нее не было другого выхода – нужно было срочно встретиться с Чон Гымхи.

– Кан Чжунсок – это «цель». Всего лишь твоя взлетная полоса, по которой ты разгонишься и взлетишь. А ты тратишь на него свои чувства и эмоции… В будущем твоя искренняя привязанность может быть использована против тебя же. Что будет с тобой, если я уничтожу Кан Чжунсока? Тогда и твоя душа уничтожится вместе с ним. Да и будущее – взлетной полосы-то больше не будет… Все для тебя будет кончено – и как ты будешь жить после этого?

Хан Соджон посмотрела на Чон Гымхи с ненавистью. Когда-то она казалась ей великим человеком, который преодолел прошлое, справился с самим собой и завоевал будущее. Но теперь все было иначе. Она превращалась в монстра у нее на глазах.

– Ну, не смотри на меня таким страшным взглядом. Эта старуха в подземелье собирается унести с собой всю бесценную информацию, собиравшуюся в течение многих лет. Нельзя этого допустить – нужно успеть прибрать ее к рукам. Ты вообще понимаешь, насколько безгранична сила того, кто владеет этой информацией? С ней можно изменить мир. Это моя миссия. А для этого нужна еще большая сила.

Каких высот стремилась достичь Чон Гымхи? Ее цель – вся Корея? Хочет изменить мир в правильном направлении? Называет это своей миссией? Разве этими якобы благими намерениями Гымхи не прикрывает обыкновенную жажду власти? И ради этой жажды она готова устранить Чон Ихва, человека, который буквально взрастил и воспитал ее…

– Выбирай. Судьба Кан Чжунсока в твоих руках.

На лице Гымхи играла улыбка, а голос был мягок, будто она предлагала Соджон выбрать блюдо из меню или решить, поливать ли мясо соусом. Это был воистину монстр в обличье человека. Угрожавший ей ласковым голосом и надевший маску заботы – мол, это ради тебя же самой, – чтобы скрыть свой хищный оскал. Она могла себе позволить вертеть судьбой человека как хотела, ради забавы – и это ужасало.

Хан Соджон вздрогнула, тяжело вздохнула и подумала: «Я ничем не лучше. Чтобы защитить Кан Чжунсока и свое будущее, мне придется наступить на кого-то. Стоит появиться чему-то дорогому в жизни, тому, что хочется защитить, надежде на светлое будущее – и неизменно приходится каждый раз вставать перед выбором».

Соджон поняла, что ей нужно найти Ли Джинука. Какие у нее еще были варианты? Стремление во что бы то ни стало сохранить сияние только забрезжившей надежды на светлое будущее толкало ее на это.

* * *

– Приезжай ко мне. Тогда я выслушаю твою просьбу.

Ли Джинук звал Хан Соджон приехать в Австралию.

– Куда именно в Австралии? Подожди… Австралия?!

Голос, звучавший по телефону, был легче и счастливее, чем когда-либо. Такой же голос, как в тот день, когда они впервые встретились в лотерейном магазине.

– Почему ты там?

– В Корее у меня больше нет угла, где можно укрыться. Можно сказать, это мое личное секретное место. – Ли Джинук горько усмехнулся. – Бери билет в один конец. Вернешься ли ты снова в Корею – это уже я буду решать.

Это было его условие.

Ей ничего не оставалось, кроме как согласиться с ним. Сейчас для нее самым главным было защитить Кан Чжунсока и сохранить их будущее – и ради этого она была готова лететь хоть на край света. Ли Джинук был человеком Чон Гымхи. Рассказал ли он ей о просьбе Хан Соджон? А если Чон Гымхи прикажет ему убить ее, он подчинится? Она понимала, что эта поездка могла стоить ей жизни. Но, даже понимая это, она не колебалась. Ей казалось, что это неизбежный поворот судьбы.

Каждый раз Соджон оказывалась на перепутье. Куда бы она ни пошла, ей приходилось выбирать. Она чувствовала, что все больше запутывается, но у нее не было места для отступления. И чем хуже становилась ситуация, тем отчаяннее Хан Соджон цеплялась за светлый луч надежды в своей жизни – свое будущее с Кан Чжунсоком. Ради этого она была готова, скорее всего, на все.

Ведь она была в шаге от того, чтобы снова обрести семью. Она устала быть одна, без поддержки, без родных. Она обязательно станет семьей для Кан Чжунсока. Будет жить с ним в тепле и спокойствии, они вместе состарятся и будут проживать свои дни без забот и опасений… Если кто-то попытается разрушить эту мечту, Хан Соджон будет бороться до конца, готовая растерзать любого, вставшего на пути. И, преисполненная решимости, она села в самолет в Австралию.

Сможет ли она вернуться? Это был ее первый полет на самолете. И, возможно, последний. Хан Соджон сама бросилась в омут этой неизвестности и непредсказуемости. Перед каким выбором поставит ее судьба там, в Австралии?

Голд-Кост. Пляж, сверкающий золотом, рай для серферов со всего мира. Одно из тех мест, которые, как говорят, нужно увидеть хотя бы раз в жизни. Хан Соджон проехала мимо него, направляясь туда, где укрылся Ли Джинук. Она мчалась по дороге, открыв окно. Теплый морской ветер ласкал ее лицо. Волосы разлетались, но она не пыталась их поправить. «Ну и ну, я мчусь вдоль австралийского побережья… Никогда бы не подумала. Ли Джинук сказал, что здесь его секретное место. М-да, тут и правда вряд ли кто-либо нарушит его покой…»

Она долго ехала по дороге Рейнфорест-Уэй. За окнами мелькали зеленые тропические леса и бурлящие водопады. Вдалеке возвышалась величественная гора Ричмонд. Последние лучи солнца исчезали с поверхности воды, унося свое золотое сияние. Кружили птицы.

Нереальность. Мир грез. Край света. Место, где можно вырваться из бесконечного круговорота судьбы. Каково это – жить здесь в одиночестве? Хан Соджон на мгновение представила себя в этом месте. Теплый южный ветер приятно поглаживал ее лицо.

Дом Ли Джинука находился в уединенном уголке у самого моря. Здесь почти не было людей, и пространство вокруг выглядело полностью изолированным – никто не мог догадаться, что здесь кто-то живет. Она заехала в ворота. Перед ней открылся добротный дом посреди участка, раскинувшегося на многие сотни метров. Хан Соджон припарковала машину во дворе и направилась к входной двери. Та была открыта.

Войдя внутрь, она стала искать Ли Джинука. Дом был красивым, наполненным уютом и светлым.

И только теперь она осознала – в Корее Ли Джинук никогда не улыбался. Она даже ни разу не задумывалась об этом раньше. Почему он перестал улыбаться? Как он жил все это время, что они не виделись? Приехав сюда, на край света, и увидев этот светлый дом, Соджон на подсознательном уровне почувствовала, что он, скорее всего, провел слишком много времени во тьме.

Ли Джинук оказался на заднем дворе – рубашка небрежно расстегнута, ноги босые. Он стоял на аккуратно подстриженной лужайке и бросал бумеранг – один.

– О, прибыла, значит! – Заметив Хан Соджон, он улыбнулся.

– Ты бы хоть застегнул рубашку, что ли… – Девушка отвела взгляд от расстегнутой рубашки Ли Джинука и посмотрела на бумеранг.

– Ты пролетела столько километров – и это все, что можешь сказать? – В его голосе слышалось разочарование.

На самом деле Ли Джинук, позвав ее сюда, менял свое мнение сто раз на дню: «Пожалуйста, только приедь! – Нет, лучше не приезжай! – Нет… приедь… пожалуйста… – Нет, лучше тебя не видеть, черт возьми!» И пил в одиночестве.

Оказывается, он был бы разочарован в любом случае. Не приедь Соджон, тогда все ясно – она больше не собирается с ним видеться. Но вот она приехала – так отчего же разочарование сейчас? Все просто – дело в цели ее визита. Она приехала только ради того, чтобы спасти другого мужчину.

– В конце концов, ты все же приехала… – Губы Ли Джинука искривились в горькой усмешке. Не глядя на нее, он плюхнулся на шезлонг.

– Человек проделал долгий путь, а ты ведешь себя вот так? – Хан Соджон недовольно посмотрела на него.

– Присаживайся, – пробубнил Ли Джинук, насупившись, словно ребенок.

Хан Соджон подняла с земли брошенный бумеранг и неловко присела на край шезлонга.

– Чего это ты с ним играешь?

Хан Соджон крутила в руках гладко отполированный бумеранг. Она не знала, с чего начать разговор, и спросила о первом попавшемся. Ли Джинук сначала посмотрел на бумеранг, потом на нее.

– Ты знала, что бумеранг был охотничьим оружием австралийских аборигенов?

– Откуда мне знать…

– Если бросить неправильно, он вернется – и может ранить того, кто его бросил. Хочешь попробовать?

– Нет уж, спасибо.

Хан Соджон недовольно поджала губы. Парадоксально, но теперь, будучи не в Корее, они словно вернулись в старые времена, когда Джинук был сыном владельца лотерейного магазина, а она – дочерью Хан Донсика. Будто вместе с переменой точки пространства нарушился ход времени. Забытое прошлое вдруг подступило к ней.

Горел закат, с моря доносился слабый запах соленой воды. Время от времени слышался мягкий шум разбивающихся волн. Спокойное, тихое, укромное место… Будто во всем мире остались только они двое.

– Если бросить неправильно, траектория может выйти не той, что ты задумывала, и в итоге это может привести к печальным последствиям. Ты понимаешь, о чем я?

Ли Джинук смотрел на Хан Соджон. Это было предупреждение? Или угроза? Она не могла понять, что он хочет ей этим сказать.

– С этого момента и до твоего отъезда имена Кан Чжунсока, Чон Гымхи и Чон Ихва не должны упоминаться в нашем разговоре – это мое условие. Как только ты назовешь хоть одно из них – все закончится.

Точно предупреждение. Хан Соджон кивнула.

– Тогда для начала поедим? Как насчет стейка? Поедем в «Аутбэк». – Джинук резко встал. – Кстати, ты знаешь, что аутбэками в Австралии называют обширные незаселенные территории? Как раз в таком месте мы сейчас и находимся.

Он улыбнулся – и теперь его слова стали больше напоминать детский каприз, чем угрозу.

Стейк был сочным, музыка в ресторане – легкой и ритмичной, а Ли Джинук все время улыбался. Будто их ситуация не была так непроста. Они как будто вернулись во времена своей первой встречи в лотерейном магазине. Весело обсуждали, каким было их первое впечатление друг о друге, и вспоминали, как Ли Джинук присылал ей каждую неделю номера билетов… Вспомнили и ту ночь, когда он не отходил от нее после смерти Хан Донсика.

Они много говорили о том самом дне, когда спасались от бандитов на скутере, – тогда ей казалось, что ее жизнь разрушена и она мчится прямо к краю обрыва.

Во все самые опасные моменты ее жизни рядом всегда был Ли Джинук. Когда за ней гнались бандиты. Когда Ким Хёнсу истекал кровью и лежал без сознания на палубе. Когда ее били ученики в Академии и когда на последнем секретном испытании она оказалась избитой до полусмерти.

– Никто не знает об этом месте, – сказал Ли Джинук по дороге домой.

В округе, кажется, не проживало ни одного их земляка. Впрочем, людей здесь вообще практически не было. Ли Джинук подробно познакомил Соджон со своим домом – уютным, тщательно обустроенным убежищем.

– Если захочешь, можешь бросить все и остаться жить здесь.

В тот момент Хан Соджон не догадывалась, что это будет его последнее предложение ей – последняя просьба. Она лишь интуитивно чувствовала, что Джинук твердо намерен провести остаток жизни в этом уединенном месте, давящем своей тишиной. Почему он хотел исчезнуть без следа? Что сделало его жизнь такой пустой? С чем же он жил, что ему пришлось вынести? Такие мысли роились у нее в голове.

Ли Джинук разжег костер во дворе. Ветер принес легкий запах соленой воды, а звезды ярко мерцали на темном небе. Хан Соджон глубоко вдохнула свежий ночной воздух, будто он мог очистить легкие. Жить в таком месте, наверное, было бы неплохо. Все казалось новым – неудивительно, она же впервые была за пределами Кореи. Ей повезло, что этот первый раз был таким прекрасным.

Сухие дрова тихо потрескивали. Время от времени из костра вырывались искры и устремлялись, словно мотыльки, в ночное небо. Где-то кричала птица – ее крик напоминал заливистый смех; это была кукабарра, которую можно встретить только в Австралии. Хан Соджон никогда не слышала, чтобы птицы вот так смеялись. Они с Ли Джинуком смеялись вместе с этой птицей. На фоне слышался шум волн, беспрестанно то накатывающихся на берег, то отступающих. Словом, воздух был полон звуков природы – вечных, придерживающихся своего ритма и ни с чем не считающихся – и от этого еще более завораживающих.

Хан Соджон молча смотрела на костер. В гулком воздухе, который, казалось, позволял даже услышать, как падают звезды, каждый звук отзывался где-то внутри нее. Впервые за долгое время она могла позволить себе вздохнуть полной грудью – они были в безопасности. По крайней мере, пока что. Сидя у костра, она почувствовала, как в ее груди зарождается какое-то новое смутное чувство, отдающееся по всему телу. Сжавшись в клубочек, обхватив колени руками, Соджон продолжала неотрывно смотреть на огонь.

– Расскажи мне все.

– Что?

– Свою историю.

Наверное, это самое странное чувство заставило ее задать такой вопрос. Ли Джинук лишь внимательно посмотрел на нее.

– Ты действительно хочешь ее услышать?

Соджон кивнула. Тогда он поднялся и ушел в дом. А когда вернулся, в его руках были бутылки соджу и пивной бокал.

– Выпью только три порции – ни больше, ни меньше.

Он открыл бутылку и налил соджу в бокал – все содержимое бутылки[31].

– Это, по-твоему, одна порция соджу?

– Ага.

Ли Джинук усмехнулся и осушил бокал залпом. И это напомнило ей прошлое – когда отец, весь пропитанный запахами птицефабрики и усталый, возвращался домой и, сев за стол, наливал себе соджу в пивной бокал – до краев. В такие моменты ей не нужно было спрашивать, как прошел его день, – все было и так понятно. Такая безнадежная жизнь – все равно что бесконечное падение в пропасть, и он пытался хоть немного смягчить это падение – забыться с бокалом соджу.

Ли Джинук, пьющий из наполненного до краев бокала, пробудил в ней эти воспоминания. Наверное, его жизнь тоже была совсем не легкой. Ей стало до боли его жалко – он выглядел таким уставшим и одиноким… Наверное, поэтому она сказала:

– Налей мне тоже.

Ли Джинук молча посмотрел на нее, затем налил немного соджу в пустой бокал и передал ей. Хан Соджон выпила соджу залпом. Затем протянула его обратно.

– Что? Налить тебе еще?

– Нет, ты пей. Ты же сказал, что выпьешь три.

Ли Джинук долгим взглядом посмотрел на Хан Соджон: она не только не пыталась его остановить, но еще и подначивала его – мол, раз сказал, то давай уж, пей. Затем он снова вылил целую бутылку в бокал – и снова выпил его до дна. И только после этого наконец начал свой рассказ. Историю, которую он никогда никому не рассказывал. Джинук так долго хотел поведать ей обо всем, выговориться… О том, что прошлое каждую ночь возвращается к нему в кошмарах, сжимает сердце и не дает дышать. О совершенных им ошибках, цепь которых полностью разрушила его жизнь, словно та была карточным домиком…

О друзьях – группе «Бетельгейзе». О Филиппинах с их лазурным морем у берегов Себу. И спа «Голдмун» с завораживающим бассейном на краю утеса. О том, что случилось, когда солнце было в зените, а в воздухе чувствовался теплый запах моря, принесенный легким бризом, цветы источали аромат, а их лепестки кружились в воздухе. И о том, что было потом, – о конце пяти перспективных жизней. Как им каждому выдали по пистолету, как они прицелились друг в друга – и раздались выстрелы. И как он, с пулей в боку, прыгнул с утеса и думал, что его жизнь кончена.

– Я… я выстрелил в друга. Своими собственными руками… Убил его!.. Я убил его, чтобы выжить. Это я должен был умереть, а он жить. Но я… я его убил.

Хан Соджон молча подошла и обняла Ли Джинука. На ее глазах выступили слезы.

– Знаешь, почему это должна быть именно ты? – вдруг спросил Джинук. – Ты – единственная, кто мне нужен, я не смогу без тебя, я жив благодаря тебе. – Хан Соджон не знала, что ответить. – Когда я встретил тебя, ты была странной. С раннего утра до поздней ночи перебегала с одной работы на другую – в ресторане, в круглосуточном магазине – и ни разу не жаловалась. А когда я спрашивал, не тяжело ли тебе, ты всегда отвечала одно и то же: «Если думать, что тяжело, то и будет тяжело. Я просто живу сегодняшним днем. Проживая его, как последний». – Ли Джинук осторожно вытер ей слезы. – И при этом ты улыбалась. Поднимая взгляд в ясное небо или глядя куда-то в пустоту, улыбалась так беспечно и легко… Вот в чем причина. Для меня эта улыбка стала всем – моим якорем, привязывавшим меня к этому миру. Тонкой, незаметной нитью, о которой ты сама даже не подозревала.

Он внимательно посмотрел на нее.

«Так вот оно что – во мне ты находил небольшое утешение… Спасительная ниточка, не дающая опустить руки, когда хотелось отказаться от жизни. Вот почему ты всегда был рядом, когда я подвергалась опасности…»

Хан Соджон подтянула колени к груди и на мгновение опустила на них голову. Затем снова уставилась на пылающий костер. Легкое опьянение от выпитого соджу и тепло от огня отдавалось где-то в голове. Она подняла взгляд – звезды тихо мерцали в ночном небе. Уже близился рассвет.

А что, если и правда просто остаться здесь… В этом месте, где никто их не найдет, где так тихо и такая прекрасная природа… Разве здесь они не могли бы прожить другую жизнь? Начать все заново… На мгновение в душе Хан Соджон зародилось сомнение.

– Когда я упал с того утеса, меня спасла ректор Академии, – внезапно сказал Джинук. – То, что тебе нужно… Информация, которую Академия собирала все эти долгие годы и которую так охраняет Ихва, – чтобы заполучить это, мне придется ее убить. Это то, чего ты добиваешься. После того, что я тебе рассказал, – ты все еще хочешь этого?

Ли Джинук пристально посмотрел на Хан Соджон. Она тоже подняла голову и встретилась с ним взглядом. Долгое время они молчали. Соджон не могла собраться с духом и ответить, да он ее и не торопил.

Костер начал постепенно затухать. Хан Соджон должна была дать какой-то ответ. Даже если последствия этого ответа разведут их по разные стороны и разрушат его жизнь, а для нее станут ношей, которую она не сможет в конце концов вынести… Ей ничего не оставалось.

– Хочу.

Выслушав ответ, Ли Джинук долго молчал.

– А нельзя ли заполучить все это, не прибегая к убийству? – выдала Соджон, тяжело выдохнув.

Это были трусливые слова. Она пыталась снять с себя ответственность за подстрекательство к убийству, но в то же время безо всяких жертв получить желаемое. Соджон знала, что это невозможно, – но все равно спросила.

«Это место на самом краю света. Я приехала сюда, оставив свой мир, но сейчас мне во что бы то ни стало нужно в него вернуться. В тот мир, где меня ждет светлое будущее, в котором я обязательно создам счастливую семью. – Она отвернулась, чтобы не встретиться с Джинуком взглядом. Ее сердце сжалось от мучительной боли. – Как я могу так жестоко с ним поступать?»

Ли Джинук наполнил третий бокал и залпом осушил его. Затем поднялся. У его ног валялись три пустые бутылки из-под соджу. Он задел одну, и звон стекла разорвал ночную тишину.

– Хорошо. Я сделаю так, как ты хочешь. А теперь возвращайся в Корею.

После этих слов Джинук оставил Соджон одну и растворился в сером предрассветном воздухе.

Она не смогла его остановить. Просто не смогла. Костер догорел и погас. Долгая ночь подходила к концу. По земле стелился утренний туман. Она знала, что больше ей нельзя оставаться здесь. Но посидела еще – и встала только тогда, когда высохла утренняя роса на траве.

А Ли Джинук с очередной бутылкой соджу в руках в одиночестве брел вдоль побережья. Вокруг не было ни души. Он смотрел на бескрайнюю воду – чем дальше уходил его взгляд, тем бескрайнее и глубже она казалась. Из-за горизонта медленно поднималось солнце, рассеивая утренний туман, и его золотистые лучи, словно золотая пыль, сверкали на поверхности моря. Лодка, похожая на изогнутый рыбий хребет, рассекая водную гладь, медленно плыла вдоль линии горизонта.

Вода, стирающая все воспоминания и растворяющая их в себе, унося в небытие… Ли Джинук хотел быть как вода. Разбиваясь о скалы, петляя в водоворотах и бурля, она никогда не успокаивается.

Он знал. Даже если б Хан Соджон сама не пришла к нему и не озвучила свое решение, у него не было выбора, и он все равно сделал бы все так, как нужно. Из-за Чон Гымхи. Она знала, что Хан Соджон – ключ, который приведет Ли Джинука в движение.

Гымхи уже предупредила его, что если он не добудет оберегаемую Чон Ихва информацию, Хан Соджон не поздоровится. Так она загнала и его, и Соджон в ловушку, ловко угрожая каждому из них по отдельности. Гымхи была уверена, что теперь у них не осталось выбора, кроме как сделать, как она велит.

Но Джинук не интересовался никакой информацией. Его жизнь на самом деле была проста. С Чон Ихва у него был договор. «Если я умру, ты тоже уходи на покой», – как-то сказала она ему. Так что после ее смерти он собирался покинуть Корею и провести остаток жизни в этом месте.

Возможно, Чон Ихва до самого конца не будет подозревать Ли Джинука – и только в тот момент, когда нож окажется у ее горла, она поймет, что ей не суждено прожить даже те жалкие несколько месяцев, оставленные ей болезнью. Он будет действовать решительно, без колебаний. И, выполнив просьбу человека, которого он так любил, исчезнет без следа. Станет пустой оболочкой, скрывшись здесь.

Но все-таки он всегда хотел провести с ней время здесь – хоть один день. Что ж, так оно и случилось… Конечно, в глубине души он надеялся, что если Хан Соджон приедет в это место и увидит все своими глазами, что-то дрогнет в ее душе и она изменит свое решение. Но Джинук решил ни о чем не жалеть. В конце концов, в этот день, проведенный вместе, они много разговаривали, смеялись – и он наконец смог рассказать ей обо всем, что с ним произошло. Этого было достаточно.

Он знал, зачем она приехала и чего хотела, – и теперь у него ничего не осталось. После ее ответа будто что-то умерло внутри него. Теперь ему в жизни было не на что опереться, не в ком искать поддержки. Теперь он мог устранить Чон Ихва без колебаний.

Но он, сам того не подозревая, запустил необратимую цепь событий. В тот момент оба они еще не знали, что это станет началом конца.

* * *

Вскоре после возвращения Хан Соджон в Корею ей пришла посылка от Ли Джинука. Внутри маленькой коробки лежал ключ, похожий на обычный ключ от входной двери дома. Нынче все, как правило, пользовались пин-кодом или пластиковыми карточками, давненько она не держала в руках ключ…

Где-то должна была быть и отворяемая им дверь. Очевидно, что это не дверь в современную квартиру или коттедж. Хан Соджон вертела ключ в руках, разглядывая его. Холодный металл. К нему был прикреплен старый облезший брелок. Брелок Ли Джинука? Эта мысль лишь мелькнула в ее голове, но тут же исчезла в потоке других.

Ключ навел ее на мысль – если она его получила, вероятно, Чон Ихва уже мертва. «Он все-таки ее убил. Из-за меня…» Глубоко в груди, в каком-то неопределенном месте, разлилась глухая боль. Соджон мысленно направила куда-то мольбу: «Пусть только он не пострадает! Пусть с ним все будет хорошо! Пусть этот несчастный человек, которому не на что опереться, не рухнет в бездонную пропасть отчаяния!» Ее мольба была искренней и пронзительной – вероятно, потому, что в глубине души она знала, что ей не суждено быть услышанной. Но Соджон все равно упрямо повторяла ее про себя, словно заклинание, – вместо слез и сожалений.

Как Ли Джинук убил Чон Ихва? Она старалась не думать об этом. Если ее воображение услужливо нарисует эту сцену, от этого легче не станет. Но мысли все равно возвращались к убийству. Ихва умерла от рук того, кому доверяла больше всего. Она считала, что ему можно доверять, потому что он ничему и никому не принадлежал, – и это была ее роковая ошибка. У человека, даже самого пропащего, всегда есть ниточка, за которую он хватается, – на то он и человек. Чон Ихва не догадывалась, что именно эта ниточка станет причиной ее смерти…

– Да, этого о тебе я не знала, – сказала Чон Ихва Ли Джинуку. Ей было сложно дышать, и слова прерывались. Она судорожно глотала воздух, изо рта шла кровь.

– У меня есть человек, которого я хочу защитить.

Чон Ихва, сплевывая кровь, смотрела на чашку чая перед собой. Чай, который она только что выпила. Тот самый, что Ли Джинук предложил ей, сказав, что он поможет от боли. Он еще не успел остыть. Она снова закашлялась кровью.

– Неужели ты не мог подождать…

Все равно ей оставалось жить всего несколько месяцев. Ее одежда окрасилась в алый цвет.

– Я не знала, что у тебя тоже есть что-то, что ты хочешь защитить. Я не знала, что нельзя вверять свою жизнь тем, у кого есть что-то дорогое.

С искаженным от боли лицом Чон Ихва с трудом произнесла эти слова. Ли Джинук подхватил ее, когда она медленно начала оседать на пол. Он стиснул зубы, по его щекам катились слезы. Чон Ихва через силу подняла руку и вытерла их.

– Не плачь. Я бы все равно умерла… – На ее лице мелькнула слабая улыбка. – Я считала тебя сыном. Перед смертью я хотела увидеть, как ты обретешь свободу в сердце…

Ли Джинук не мог промолвить ни слова.

– То, что ты хочешь защитить, – защищай это до конца, несмотря ни на что. Только тогда проживешь без сожалений. – Чон Ихва из последних сил сжала его руку. – И останови Чон Гымхи. Не дай ей превратиться в еще большее чудовище. Академия должна исчезнуть, а вместе с ней – и вся эта информация.

Вот так, со слезами на глазах, угасала Чон Ихва – последний ректор Академии. Всю жизнь она провела здесь, в подземелье, посвятив себя обучению своих учеников. И лишь хотела, чтобы в конце жизни ее признали как настоящего педагога. Но из-за Чон Гымхи даже это ее последнее желание осталось несбывшимся. И Чон Ихва встретила свою жалкую смерть, о которой никто не узнал и не пожалел…

Ли Джинук расстегнул верхние пуговицы блузки на ее бездыханном теле. И увидел то, что и ожидал, – обычный ключ. Он всегда знал, что она хранит его под слоями одежды. Сорвал с ее шеи этот ключ – словно обезглавливая ее. Он еще хранил тепло ее тела. От него исходил характерный металлический запах.

«Из-за этого куска металла… я… убил. Я убил человека, который вытащил меня из лап смерти и дал мне новую жизнь. Человека, последним желанием которого было достойно встретить смерть… а я…»

В тот день Ли Джинук долго плакал. Он лежал, распростершись перед телом Чон Ихва, его рот был сведен от непрерывных рыданий, а голос – сорван от крика. Он рыдал, не сдерживаясь, позволяя всему, что копилось в нем долгие годы, вырваться наружу. Он смотрел на свои руки, проклиная их. Этими руками он убил единственного человека, который спас его, который его понимал. Теперь его жизнь окончена. Ли Джинук осознал это.

* * *

– Никому нельзя верить. В конце концов ты всегда умираешь от руки того, кому доверял больше всего, – сказала, вздохнув, Чон Гымхи. В этом вздохе послышалось что-то, похожее на всхлип. Чон Ихва была ее наставницей и матерью.

Они стояли перед домом на углу тихого переулка на окраине; вдалеке виднелись вершины горы Пукхансан. Место было уединенное, безлюдное. Высокие стены из красного кирпича скрывали все, что находилось внутри.

– Эта старушенция всю жизнь просидела в укромном месте под землей и совсем не понимала, что действительно важно. Она хотела унести с собой ту огромную силу, что накапливалась в недрах Академии с момента ее основания. – Чон Гымхи говорила так, будто Чон Ихва сама обрекла себя на смерть.

Хан Соджон подумала, что Гымхи в этот момент тоже, возможно, поедает боль от чувства вины – как нож вонзается в сердце. Так же, как и ее саму, – это из чувства вины она возносила свою бессловесную мольбу. Да, они были сообщницами в преступлении. Этого и добивалась Чон Гымхи. Теперь они связаны этим преступлением, и Соджон никуда не могла деться.

– Ли Джинук не так уж и глуп, да? Раз он отдал это тебе, а не мне…

Хан Соджон посмотрела на ключ в своих руках.

– Я знаю, что он сделал дубликат, – продолжала Гымхи, – думая, что так я не смогу тебя тронуть. Но Ли Джинук не знает одного. Я и не желаю тебе зла – теперь ты моя сообщница и поможешь мне создать новый мир.

Чон Гымхи забрала ключ из рук Хан Соджон и вставила его в замочную скважину входной двери. Щелк. Тяжелая металлическая дверь ворот со скрипом открылась. Убедившись, что вокруг никого нет, Гымхи и Соджон вошли внутрь.

Просто дом. Обычный дом на поверхности земли. Кто бы мог подумать, что вся информация, накопленная Академией со дня ее основания, скрыта именно здесь?

Они пересекли лужайку, ведущую к дому, и вошли внутрь. Тусклый, но мягкий свет наполнял помещение, придавая ему особую атмосферу. Старый деревянный пол скрипел под их ногами, словно пробуждая эхо времени. Но в этом доме не чувствовалось тепла и уюта, которые обычно исходят от жилых домов. Стены, которые должны были разделять комнаты, снесли, а все пространство было заполнено старыми деревянными книжными шкафами. И ни единого предмета обихода – сплошные документы, исписанные кем-то вручную. Они были упорядочены – по конкретным персонам, по хронологии – и собраны в дорого выглядящие тома с кожаными обложками, стоящими в идеальном порядке. Это был не просто дом – это было хранилище информации, библиотека, таинственная и прекрасная. История, запечатленная на бумаге. Идеальное оружие, остро заточенный нож, готовый ударить в любой момент.

– Кто бы мог подумать, что информация будет храниться вот так, по старинке – на бумаге… Очень в ее духе, – сказала Чон Гымхи, тем не менее не скрывая восхищения. – С этим мы теперь можем сделать всё, что только захотим.

Она вытащила одну из книг, пробежалась по ее страницам и удовлетворенно улыбнулась.

Что же она собирается с этим делать? До каких высот взлетели ее амбиции? Хан Соджон смотрела на нее – и видела монстра. Амбиции, а точнее, жажда власти, как снежный ком, катящийся вниз по наклонной и набирающий скорость, зреет внутри, становясь все больше, пока не выходит из-под контроля. И в итоге этот ком может раздавить не только тебя самого, но и людей вокруг. «Неужели и я стану такой же, как она?» Хан Соджон передернуло от ужаса, пальцы невольно сжались в кулак – и тогда она вспомнила о ключе у нее в руке. Посмотрела на него – точнее, на брелок, который к нему крепился, – и тут ее озарило.

Как он здесь оказался?..

Старый потертый брелок в форме яйца потускнел от времени и дал небольшую трещину…

Почему… Почему она заметила его только сейчас?

Стоило ей понять, что это за брелок, как из глаз сами собой полились слезы.

Этот брелок подарил ей отец, когда еще работал на птицеферме, – по его словам, там он его и раздобыл. Соджон всегда носила этот брелок на своем рюкзаке – и он сопровождал ее во все моменты жизни, побрякивая на ходу: когда она вставала темным утром, чтобы пойти на работу, когда, усталая, еле волоча ноги, шагала в школу и когда поздно вечером, разбитая, снова шла на работу.

Тогда брелок был целым. Убегая от бандитов, в спешке она не успела взять с собой ничего из дома, и этот брелок стал единственным, что осталось от Хан Донсика. Но после того, как Соджон сбежала далеко-далеко, после того, как рассталась с Ли Джинуком, она обнаружила, что брелок исчез – сколько она ни искала, его нигде не было. Подумала: «Наверное, он отвалился, когда мы мчались на скутере». Она поняла, что потеряла последнюю вещь, что осталась от отца, – и, сев прямо посреди дороги, горько заплакала. От этой потери Соджон ощущала себя еще более несчастной и одинокой – и еще острее чувствовала, что оказалась в тупике.

И все это время брелок был у Ли Джинука? Сжав в руке потрескавшееся яйцо, она продолжала плакать. Внутри нее что-то надломилось.

И вдруг Соджон вспомнила еще одну важную вещь. Яиц было два – теперь же только одно. Значит, второе все еще у Ли Джинука? И все это время он бережно хранил этот брелок? Он столько пережил в своей жизни – и пронес этот брелок с собой через все испытания, настолько он был для него важен…

Хан Соджон неотрывно смотрела на маленький треснувший брелок. И тут в ее душе пробилось, словно сквозь тонкую скорлупу, какое-то новое чувство. В момент осознания, что даже такой, казалось бы, пустяк может для кого-то в жизни стать важным предметом, Соджон словно вдруг пробудилась от долгого сна.

Она должна немедленно найти Ли Джинука. Ей нужно рассказать ему о том, что она наконец поняла. Возможно, тогда еще не поздно будет что-то изменить…

Она выбежала из дома, даже не обернувшись на Чон Гымхи, по-прежнему поглощенную попавшей наконец в ее руки информацией, и набрала его номер.

– Ты где?

– Еду в аэропорт.

– Почему?

– Улетаю в Австралию.

Как только Хан Соджон услышала эти слова, она бросилась вниз по улице и поймала такси.

– В аэропорт, пожалуйста, быстрее! – торопила она водителя. И снова в трубку: – Когда вернешься?

– Не вернусь.

– Не вернешься?

– Да. У меня больше нет причин быть здесь.

Он не мог вернуться из-за Чон Гымхи. Соджон узнала, что Ли Джинук встречался с Пэк Дохёном, и поняла, что они собираются заключить союз за ее спиной. У Чон Гымхи теперь было в руках то, что она так хотела заполучить, – и она могла единолично распоряжаться этим по своему усмотрению. И только Ли Джинук был тем человеком, который, в свою очередь, владел информацией о ее собственном настоящем прошлом и представлял для нее угрозу.

Нет, был и еще один – Хан Соджон, но Чон Гымхи даже не брала ее в расчет. Ведь она всегда могла шантажировать ее Кан Чжунсоком. Стоит ей это сделать – и Соджон не посмеет и слова сказать: она не настолько глупа, чтобы пожертвовать своим будущим с ним.

И в таком случае оставалось только устранить Ли Джинука – очевидно, это должно было стать следующим шагом Чон Гымхи. Он его предвидел – и потому-то собирался навсегда покинуть Корею.

Но была ли это единственная причина, почему он так срочно улетал, сбегал в Австралию? Нет. Джинук не мог оставаться здесь и наблюдать со стороны за тем, как Соджон выходит замуж за другого мужчину, рожает ему детей и постепенно забывает его самого. Он знал, что чем ярче будет сиять жизнь Хан Соджон, тем невыносимее и мучительнее будет становиться его собственная. Поэтому думал, что лучше было бы совсем забыть о ней раз и навсегда – уехать в Австралию и тихо доживать там остаток своей жизни в никому не известном месте. «Я должен испариться. Мне нужно исчезнуть – туда, где до меня не будет долетать ни единая весточка о Хан Соджон…»

– Мне нужно тебе кое-что сказать – лично, – проговорила Хан Соджон; она все еще не положила трубку после долгого молчания.

– Приезжай в «Скай гарден» на Енджондо.

Услышав его ответ, она почувствовала, как что-то прорывается из глубин ее души. То, что все это время скрывалось там, не замеченное ей самой. То, что она старалась всеми силами подавить, когда решила для себя, что выбирает Кан Чжунсока. То, что сверлило ее и не давало покоя, когда она была уверена, что идет без оглядки в свое светлое будущее. То, что заставляло ее в бессонные ночи выходить в переулок, прижиматься к стене и тяжело вздыхать. Оно пряталось в темных уголках ее сердца, а затем в нужный момент вырвалось на волю и завладело всем ее существом.

«Но я – подделка! Все во мне – сплошная ложь. Происхождение, родители, образование, карьера – все сведения обо мне сфабрикованы. Я старалась не думать об этом, но когда узнала, что и мои чувства к Кан Чжунсоку навязаны мне Академией, это стало невыносимо. Да и его чувства такие же – он мог полюбить и другую, окажись она на моем месте…»

Хан Соджон ехала в такси на встречу к Ли Джинуку, не отрывая взгляда от брелока. Что-то ей подсказывало, что это может стать ее последним шансом снова обрести прежнюю себя.

Она думала о Ли Джинуке. Тот день, проведенный с ним вместе в Австралии, все изменил. Тогда Джинук словно заразил ее своими мыслями, чувствами – каким-то неведомым образом они передались ей, и она могла прочувствовать, что чувствовал он и что было у него на душе. Раньше Джинук был для нее совсем чужим – а теперь стал человеком, которого она знала как облупленного.

Теперь у каждого из них было по одному яйцу из пары с брелока, подаренного ей Хан Донсиком. Человек, который все это время бережно хранил его, в то время как она совсем позабыла про него, единственный, кто знал ее полностью, – Хан Соджон мчалась к нему. Только теперь она поняла, что все это время рядом с ней был именно Ли Джинук.

Вдруг она вспомнила слова Чон Гымхи: «Если б я осталась той безымянной, никому не нужной девочкой из шахтерской деревни, смогла бы я защитить себя? Может, тогда бы я не чувствовала постоянную угрозу и опасность, как сейчас? Может, я бы не ворочалась от бессонницы, а беспробудно храпела под старым одеялом? До сих пор думаю об этом. Я чувствую, что превращаюсь в чудовище».

«Тогда она горько усмехнулась – не потому ли, что и сама в глубине души горько сожалела о том, что потеряла саму себя? А как должна тогда поступить я?»

Такси неслось на запад, туда, где заходило солнце. За окном вечернее небо окрашивалось в насыщенный алый цвет. Всю дорогу Хан Соджон крутила в руках треснутый брелок. Когда-то он был гладким, но теперь весь облупился…

Пока еще ничего не решено. Она была словно цыпленок, только вылезший из яйца и пока не составивший для себя полную картину мира. «Я еще не сделала какой-либо выбор. Ведь Чон Гымхи сама говорила, что если однажды ступить на этот путь, обратной дороги уже не будет – никто не откажется от такой роскошной жизни, однажды попробовав ее на вкус».

Роскошная жизнь… Для Хан Соджон проводником в такую жизнь был Кан Чжунсок. Встретив его, она чувствовала себя счастливой – может, эти чувства были фальшивыми, но впервые с момента смерти отца она ощутила себя в полной безопасности. Еще не поздно принять эту жизнь – и жить, постоянно закрывая глаза на свои чувства. А что будет тогда с Ли Джинуком – и той Хан Соджон, которая окажется запертой в прошлом вместе с ним?

Соджон снова и снова убеждала себя, что сначала ей нужно встретиться с ним. Они должны поговорить с глазу на глаз – и выложить друг другу всё начистоту. Она должна знать, почему он в конце концов принял решение убить Чон Ихва. С какого момента все пошло не так? И когда это еще можно было исправить? Точнее, можно ли вообще было что-либо исправить?

Соджон пока не знала, что она выберет, а от чего откажется, – но ясно отдавала себе отчет в том, что, от какого бы пути она ни отказалась, всю оставшуюся жизнь будет вспоминать о нем и сожалеть. Однако выбор делать придется.

Чем ближе она подъезжала к «Скай гарден», тем меньше машин было на дороге. Тьма медленно окутывала город. Соджон размышляла: стоит ли ей останавливать Ли Джинука, чтобы он не улетал? А если не сможет его остановить – что ей делать?

Прежде всего нужно было придумать, как противостоять Чон Гымхи – чтобы та не смогла добраться ни до него, ни до нее. Соджон задумчиво смотрела в темную даль, поглощенная мыслями.

И вдруг – громкий звук удара. Жуткий звук. Словно один кусок металла на большой скорости врезался в другой. Этот страшный звук разорвал собой ночную тьму. Где-то неподалеку явно произошла авария.

– Где это? Ну и грохот… При таком столкновении выжить невозможно, – взволнованно сказал таксист.

Хан Соджон опустила стекло и посмотрела вперед. Темная дорога была пуста. Они свернули налево – мимо них проехал крупный грузовик. Не он ли участник аварии? На передней части кузова ясно виднелась вмятина, да и мощь звука как раз говорила, что не обошлось без крупногабаритного транспорта. Хан Соджон пристально смотрела вслед удаляющемуся грузовику. И только после того, как такси завершило поворот, ее взору предстала страшная картина. На обочине дороги лежала машина, перевернутая дном кверху. Таксист резко затормозил.

Что-то заставило Соджон выскочить из такси и броситься к перевернутой машине. На бегу брелок-яйцо выскользнул из руки и упал на землю. Не заметив этого, она случайно наступила на него. Тот, уже давший трещину, совсем раскололся.

Он видел – видел ее, одну-единственную, бегущую к нему…

Сквозь затуманенное сознание Ли Джинук увидел ее улыбку.

«Черт, когда я был жив и здоров, сколько раз просил ее улыбнуться – а она все отмахивалась… и вот наконец увидел…» – Стоило ему увидеть эту улыбку – и перед ним пронеслась вереница событий из прошлого, так отчетливо, будто все было еще вчера.

Вот Хан Соджон впервые вошла в магазин лотерейных билетов, вот она улыбается, стоило ему спросить, не тяжело ли ей, вот она убегает от бандитов, вот она дрожит от ужаса на палубе яхты. А вот… она, такая очаровательная, стоит на вечеринке и улыбается Кан Чжунсоку. Тогда она и правда была необычайно прекрасна…

Все казалось давним сном. Сознание Ли Джинука постепенно угасало, пока он смотрел на бегущую к нему Хан Соджон.

Была лишь одна вещь, о которой он сожалел. Когда Соджон убегала от бандитов, когда он посадил ее за спину на скутер и мчался сквозь ночную тьму… Если б он не оставил ее одну, если б сбежал с ней вместе и они никогда не расставались – как бы тогда сложилась его жизнь?

Умирая, Ли Джинук сожалел о выборе, который он не сделал.

– Открой глаза… Открой глаза! Мне нужно тебе обязательно кое-что сказать, слышишь?

Соджон подбежала к нему и, упав на колени, кричала, взывая к нему и плача. Она обвила лежавшего ничком Ли Джинука руками, крепко прижимая к себе. Из ее груди вырвался крик, разорвавший ночную тьму – или, наоборот, стянувший и сгустивший ее, – разлетевшись на всю округу эхом.

– Мне есть что сказать… Только сейчас я наконец это поняла…

Хан Соджон трясла Ли Джинука, пытаясь привести его в сознание; он не реагировал, и она трясла еще сильнее. Но Джинук по-прежнему не издавал никаких звуков. И тогда она прижалась своей щекой к его лицу. От его тела все еще исходило тепло.

Соджон взяла его за руку. Рука, которая заслоняла ее от опасностей и направляла, которая все время, когда ее не было рядом, бережно хранила половину брелока, – теперь она была безжизненна.

Сжимая эту руку, Хан Соджон поняла: в этот момент ее душа разрушилась. «На самом деле я все это время любила его – по-настоящему. И эта любовь, даже не успев дать ростки, была вот так растоптана… Жизнь жестока ко мне до самого конца. Безжалостная судьба раздавила меня, разорвала на части…» Ее душа была охвачена одновременно невыносимой печалью и поднимающейся злобой – и они окрасили весь ее мир в черный цвет кромешной тьмы.

Соджон, запрокинув голову, рыдала – так же пронзительно и безутешно, как и в тот день, когда умер ее отец. Ли Джинук был последним доказательством того, что она все еще живой человек. После его смерти она осталась сиротой – больше не осталось на целом свете никого, кто понимал ее душу.

История беспросветной жизни и жестокой смерти Ли Джинука оставила на ее сердце рану, словно глубокий порез от кинжала. Слова, которые она так и не успела произнести, разбились в горле на тысячи осколков. В ночном небе над ее головой, безучастный и холодный, пролетал самолет. В перевернутой машине вверх тормашками валялись чемоданы, оставшиеся без хозяина.

* * *

Весна неумолимо продолжала свое шествие по планете, словно ничего и не случилось. Хан Соджон в одиночестве сидела у окна, заслонив лицо от палящих лучей солнца. Она все еще жила в том самом доме, принадлежавшем Академии. Вела обычную, спокойную жизнь – по будням все так же исполняла свои обязанности в качестве персонального ассистента с неизменной улыбкой, а по выходным посвящала себя домашним делам – стирке и уборке – и наслаждалась кофе.

Кофе был горьковатым и ароматным. Соджон смаковала его гармоничный вкус, отпивая маленькими глоточками. Сидя на диване у окна, она вдруг задумалась о солнечных лучах. Этот свет, легко проникающий сквозь преграды, не прилагая никаких усилий, наполняет мир жизнью и пробуждает все живое. Под ним все живое растет и набирается сил – это чудесное и прекрасное явление. Но он становится все горячее. Вроде уже в Европе и Америке летние температуры шагнули за 40 градусов. Из-за безумной жажды денег и амбиций людей даже прекрасный солнечный свет потихоньку превращается в жестокого палача, под испепеляющим взглядом которого погибнет все, что раньше было им же взрощено.

Жуткие человеческие амбиции… Они всегда несут с собой разрушение.

Хан Соджон, держа в руках чашку кофе, поднялась со своего места и подошла ближе к окну. Яркий солнечный свет заставил ее прищуриться. Она встала спиной к солнцу, поставила чашку на стол, взяла в руки телефон и набрала номер Пэк Дохёна.

– У меня есть просьба.

– Для вас – все что угодно.

Соджон знала, что сейчас единственный человек, к которому она могла обратиться, – это Пэк Дохён. После смерти Ли Джинука он пришел к ней и передал его последнюю волю. Перед смертью тот поручил ему закончить начатое и позаботиться о Хан Соджон, если вдруг с ним что-то случится.

Выслушав ее просьбу, Пэк Дохён уточнил, где ей будет удобнее встретиться. Задумавшись на пару мгновений, Соджон наконец ответила:

– Встретимся в «Скай гарден».

Там, где она должна была в последний раз встретиться с Ли Джинуком. Там, где наконец осознала, что было для нее самым важным в жизни, но так и не смогла удержать это в руках, потеряв навсегда. Там, где все, включая и ее душу, было разрушено – она потеряла последнего близкого по духу человека. Там, где ее цепями сковали пронизывающая тоска и чувство одиночества.

* * *

– Здесь я встречался с Ли Джинуком, – сказал Пэк Дохён.

Они стояли на смотровой площадке «Скай гарден». Хан Соджон ничего на это не ответила.

– Если подумать, он всегда хотел покинуть эти места.

Низко над головой пролетал самолет. Не летит ли он в Австралию? Хан Соджон подняла голову, взглядом следя за его траекторией. Внезапно налетевший ветер трепал им волосы.

– Посмотрите.

Пэк Дохён протянул ей фотографию. Хан Соджон помедлила, прежде чем взять ее. Только бы ее предчувствие не подтвердилось! Хотя в глубине души она уже знала ответ – но всеми силами пыталась отвернуться от истины. Снова глянула на самолет.

– Я удивился, когда вы сказали, что вам нужна фотография этого человека.

Наконец она взяла у него из рук конверт. Медленно открыв его и достав фото, поднесла его к лицу – и тяжело вздохнула. Весенний ветер заставил ее задрожать так, словно ее тело пронизал мороз.

Соджон почувствовала, как у нее упало сердце, и сжала фотографию в кулаке, смяв ее. Что теперь делать? Она узнала правду – и что теперь? Что она может сделать?

«Подскажи мне, что делать, Джинук. Пожалуйста…»

– Это он? – спросил Пэк Дохён.

– Да, – ответила Хан Соджон.

– Как я и думал.

На фотографии был изображен мужчина – на вид ему еще не было тридцати. Его волосы были аккуратно зачесаны, лицо не выражало эмоций, взгляд был холодным и пронзительным. Это был он. Она сразу узнала его. Хотя тогда он выглядел иначе – в черной надвинутой на глаза кепке и черной одежде. Но все равно Соджон его узнала. Она бы ни за что его не забыла.

…Когда Хан Соджон мчалась в «Скай гарден», когда ей оставалось совсем чуть-чуть, она увидела грузовик – и этого самого человека за рулем. Тогда она не знала, кем именно является водитель грузовика. Он появился перед ней сразу после жуткого звука удара – она видела его лишь мельком, из окна такси, и сразу же позабыла. Вспомнила только спустя несколько дней – его лицо явственно возникло в ее памяти.

После смерти Ли Джинука Хан Соджон несколько дней не спала. В одну такую бессонную ночь она достала бутылку соджу и пивной бокал и наполнила его до краев, вылив всю бутылку.

– Только один глоток, – сказала она вслух, словно обращаясь к кому-то.

Подняла бокал и залпом осушила его.

Так вот как это ощущается – пить соджу, которое обычно пьют маленькими стопками, из большого бокала… Ли Джинук тогда, наверное, чувствовал то же самое. И пил, когда чувствовал, как зудящее чувство одиночества въедается в его самые кости, когда сон не приходил к нему ночами, когда ему было некому выговориться.

По щекам Хан Соджон потекли слезы. Она опустилась на пол – да так и заснула беспокойным сном.

– Улыбнись мне, – просил ее Ли Джинук во сне.

– Ты что, думаешь, я автомат? Если скажешь мне улыбнуться – я и улыбнусь, словно запрограммированная? – делано недовольным тоном пробормотала Соджон.

Но при этом улыбнулась, глядя на него. Лучезарно и тепло – и правда, ее улыбка была как солнечный луч.

Они шли, глядя друг на друга, держась за руки, мимо магазина лотерейных билетов – того самого. Идущие им навстречу местные жители радостно смеялись, завидев их. Светило яркое теплое солнышко, и смех будто звенел в воздухе.

Старые улицы небольшого городка на окраине Вонджу были настолько исхожены ими вдоль и поперек, что, казалось, сами подстраивались под их шаги. Они словно шли на пикник – их шаги были легки, они неслись почти что вприпрыжку. Находясь рядом с Ли Джинуком и будучи сама собой, Соджон чувствовала себя счастливой – но то был сон.

Вдруг вдалеке на дороге поднялось облако пыли. Они настолько были поглощены друг другом, что не заметили его приближения – и вдруг буквально у них под носом раздался гул грузовика, несшегося прямо на них. Когда их уже разделяло несколько сантиметров, Ли Джинук успел вытянуть руку и дотронуться до щеки Хан Соджон. И она не успела поймать эту руку, всегда протянутую к ней. А затем… затем его тело подбросило вверх от удара, оно упало и осталось бездыханно лежать на земле.

– А-а-а!.. – Она проснулась от собственного крика.

Вскоре после этого Хан Соджон и попросила Пэк Дохёна достать фотографию водителя Чон Гымхи.

…Она смотрела на снимок, сжав губы.

– И что теперь намереваетесь делать? – спросил Пэк Дохён, все это время ждавший ее реакции.

Соджон не ответила – она не могла. Не знала, что делать. Просто смотрела на небо с пустым выражением лица. Когда Ли Джинук стоял на этом самом месте – смотрел ли он так же ввысь на проносившиеся мимо самолеты?

– В случае чего он попросил меня передать это. – Пэк Дохён, внезапно вспомнив, вытащил из своей сумки еще один конверт с документами и протянул его Хан Соджон.

– Что это?

Вместо этого он взглядом указал на конверт, намекая, что ей следовало бы самой проверить его содержимое.

Хан Соджон медленно открыла конверт. Из ее глаз потекли слезы. Она все не могла остановить их и плакала без остановки.

Пэк Дохён стоял неподалеку, глядя в небо, – он давал ей время побыть одной и выплакаться.

– Надо было вам сразу уехать отсюда вместе…

Джинук словно предчувствовал свою скорую смерть – и поэтому просил его об этом. В тот момент Соджон почувствовала, что сердится на него.

Ветер все так же развевал их волосы – и чувства: так уж он обычно действует на человека.

– Я думал, мы станем хорошими друзьями… – Глаза Пэк Дохёна наполнились слезами.

…Ли Джинук поспешно принял решение уехать в Австралию и отправил эти документы Дохёну. Он собирался уехать как можно быстрее, но не знал, чего ожидать от Чон Гымхи.

– Почему ты перекладываешь это на меня? Отдай сам – или уезжай отсюда с ней вместе, – пробурчал Пэк Дохён, перебирая документы.

– Уж ты-то точно не приберешь их к рукам, – ответил Ли Джинук.

Пэк Дохён рассмеялся.

– Это точно – мне-то они ни разу не нужны.

Поскольку, как он и сказал, ему они были не нужны, Пэк Дохён стал временным хранителем этих документов. Недвижимость? Он сам мог бы легко стать обладателем любого дома. Документом было не что иное, как свидетельство о регистрации права собственности на недвижимость – на дом в Австралии. На имя Хан Соджон.

В конверте были и другие документы – банковская книжка к счету, открытому в одном из надежных швейцарских банков, и пароль для доступа к нему. Счет также был открыт на имя Хан Соджон.

…Она не могла остановить рыдания. То, что он ей оставил, было плодами его жизни – жизни в тени. Жизни, полной страданий, но и наполненной единственным лучиком света – искренними чувствами к ней.

И что это была за жизнь – что он перенес и о чем она даже не догадывалась? Все это время Джинук превозмогал невыносимые мучения – и только соджу могло залить его печаль. Возможно, все это время он не жил – а просто проживал, словно по инерции.

Крепко сжимая папку с документами, Хан Соджон продолжала плакать. «Когда же он успел оформить все это на мое имя?» Она вдруг в одночасье стала богатой, но ее сердце словно раскалывалось от пульсирующей боли.

Прижав документы к груди, Соджон вновь посмотрела в небо. Мысленно позвала его. И вдруг поняла – мысль пришла к ней сама собой. Поняла, как она должна действовать дальше. Соджон приняла решение в один момент – и знала, что может привести его в исполнение без тени сомнений.

На ее лице, до этого не выражавшем никаких эмоций, проступила решимость. Она сфокусировала свой взгляд в одной точке; ее губы сжались, а согнутая от рыданий спина вмиг выпрямилась, словно нерушимая колонна.

Хан Соджон посмотрела на Пэк Дохёна, стоящего поблизости спиной к ней. Она не справится в одиночку – ей потребуется помощь. Фигура Пэк Дохёна излучала уверенность и силу. Тигренок, родившийся с золотой ложкой во рту… Если попросить его о помощи, он обязательно выслушает ее. Потому что ему это тоже будет выгодно.

Пэк Дохён будет ей полезен. А она может превратиться в его помощницу на пути к власти внутри семьи… Нет, пускай он сам в этом разбирается – она не будет заходить на его территорию. Так что…

Соджон снова немного задумалась, оценила ситуацию, быстро нашла решение – и тут же перешла к действиям.

– Это я, – сказала она, набрав номер.

– Слушаю, – ответили на другом конце линии.

– У меня есть просьба, – тихим и спокойным голосом сказала Соджон.

– Понял. Все сделаем. – Ответ был таким же бесстрастным.

Голос на другом стороне телефона принадлежал коменданту Академии.

Было невозможно представить, в каком месте вырос и провел свои годы этот человек с лицом без эмоций. Он всегда лишь выполнял свое дело – а посторонние вещи его совсем не волновали. Иногда могло показаться, что в его жизни не было ничего, кроме Академии.

Сначала казалось, что он обращается с учениками как с заключенными, но потом стало понятно, что его строгие методы помогали им лучше адаптироваться к Академии. Теперь они поменялись местами в иерархии – он стал подчиненным Хан Соджон. Она знала, что, узнав о закрытии Академии и смертях Чон Ихва и Ли Джинука, комендант не станет сидеть сложа руки.

Теперь ей нужно было все закончить и поставить точку. Соджон вытерла слезы. Прижав конверт к груди, она медленно побрела вперед.

Пэк Дохён молча смотрел вслед удаляющейся фигуре. Вот так их пути и разошлись… Он зашагал в противоположную сторону. «Я сам добьюсь задуманного. Если хочу занять какое-то место, я должен заслужить его исключительно своими собственными силами».

Так они и шли – каждый навстречу своей судьбе. Уже стемнело, ветер потихоньку стихал. Над головой пролетел самолет, оставив на небе белую линию.

* * *

В просторном зале, расположенном в главном офисе компании, возглавляемой Пэк Сончхолем, вовсю кипела подготовка к мероприятию. По всему залу были аккуратно расставлены стулья и столы для гостей, а на столах красовались цветочные композиции, подготовленные приглашенными флористами. Рядом с ними были расставлены графины с напитками. Чуть приглушенный свет создавал особую атмосферу, а по всей площади помещения расстелили пушистый ковер.

– Не легче ли было просто арендовать зал в одном из отелей?

– Это ведь праздник в честь тридцатилетия со дня основания компании – такое следует подготовить самим, а не платить за аренду чужих помещений. Это же поздравление нашему уважаемому господину председателю, – ответила Чон Гымхи, улыбаясь.

– Но получается, что праздник устраивает лично жена главы корпорации… Я, конечно, благодарен тебе, но боюсь, как бы тебе не было тяжело.

– Не переживайте. После мероприятия я предъявлю вам счет за свои старания – ничего не упущу, – шутливо добавила Гымхи.

Пэк Сончхоль весело рассмеялся.

– Жду не дождусь, – сказал он.

– Убедитесь сами. Это будет действительно замечательный праздник, – ответила Гымхи с уверенной улыбкой.

Она и сама очень этого ждала. Успешно проведенный праздник, успешное продвижение проекта по строительству курорта в Янъяне – все это точно сделает ее второй по значимости фигурой компании.

– Подготовка движется, как и запланировано? – спросила Чон Гымхи.

– Да, госпожа.

– Сколько раз говорить – не называй меня так, когда мы не дома.

– Ах, да… Госпожа председатель. – Сотрудник склонил голову, извиняясь.

– Это исключительно важный день, так что прошу уделить особенное внимание подготовке, – сказала Чон Гымхи, прикрепляя бейджи с именами гостей на стулья.

– Мы могли бы и сами справиться…

Сотрудники нервничали, видя, как сама Гымхи занимается подготовкой вплоть до таких мелочей.

– В такой день, как этот, разве есть разница, кто чем занимается? Не дело мне сидеть сложа руки – помогу, чем смогу, – бодро сказала она.

Сотрудники засмеялись. Чон Гымхи нравилось слышать их смех. Она еще больше укрепилась в решимости обеспечить персоналу стабильную рабочую среду – и обязательно этого добьется.

Гымхи уже полностью освоила всю информацию, собранную Академией, – и хорошо знала, как ее применить. С ее помощью она будет по своему усмотрению контролировать высшие этажи общества, чтобы укрепить его фундамент. Она изменит устоявшийся порядок, согласно которому все блага уходили наверх, словно по улице с односторонним движением. Изменит порядок, из-за которого высшие слои незаслуженно концентрируют в своих руках всю силу и власть, чтобы ресурсы начали плавно перетекать в сторону низших слоев.

Чон Гымхи постоянно пыталась расширить сферу влияния корпорации и укрепить ее всеми возможными способами – ей было нужно больше сил для того, чтобы воплотить в реальность свои планы. Она использовала уязвимые места тех, кто стоял у нее на пути, чтобы расправиться с ними. Использовала их тайны, которые не должны были всплыть на поверхность, – любовные связи, хищения и фальсификацию отчетности. Так она и собиралась расширить свое влияние и создать корпоративную культуру нового образца. Именно созданная ей новая модель корпоративной культуры будет стандартом мирового уровня. И их компания станет местом, куда будут стремиться попасть все. Чон Гымхи верила, что станет новым единственно верным и справедливым ориентиром в этой области, на который все будут равняться. Ее переполняла уверенность, и она еще более, чем когда-либо, пыталась присмотреться к тому, что происходит на самых низших уровнях иерархии компании. Она пыталась удостовериться, что здесь не будет случаев несправедливого отношения к кому-либо из обычных работников, – и готовила для этого почву. Она разрабатывала различные меры для внесения гибкости в корпоративную культуру и старалась быть внимательной к каждому сотруднику.

Все это занимало ее настолько, что она не знала ни минуты покоя. Каждый день был полон работы. Чтобы больше успеть, Гымхи сокращала время на сон, но работы все не убавлялось, и новые вопросы, требующие решения, скапливались на ее рабочем столе в виде различных документов.

– Ты как будто единственный сотрудник – все берешь на себя… Ты совсем не думаешь о собственном здоровье! – с улыбкой сказал Пэк Сончхоль. – Ничего страшного не случится, если ты немного сбавишь скорость.

Раз уж он заговорил о здоровье… Чон Гымхи как раз собиралась, как закончится торжественное мероприятие, предложить отправиться в семейное путешествие вместе с детьми. Может, на побережье Восточного моря, где уже был заложен фундамент будущего курорта, или на Мальдивы, или в Южную Францию, или еще куда… Она уже представила, как будет здорово сидеть на пляже где-нибудь в Греции и смотреть на закат на Средиземном море.

У них не было даже настоящего свадебного путешествия – по настоянию Чон Гымхи они решили отпраздновать свадьбу по-скромному, учитывая, что для Пэк Сончхоля это был второй брак, еще и после смерти первой жены… Теперь же семейное путешествие казалось хорошей идеей. Как приятно было бы это осуществить! Она уже рисовала у себя в голове картину счастливого семейного отдыха.

Но для начала нужно безупречно провести сегодняшнее мероприятие. Чон Гымхи была полна энтузиазма. С завтрашнего дня сотрудники компании больше не будут тревожиться о том, что в один прекрасный день их могут просто взять и уволить. Они смогут спокойно мечтать о будущем, проводить время с семьей и наслаждаться стабильным доходом. И все это благодаря тому, что сегодня она объявит о переводе всех работников на бессрочный трудовой договор.

Пэк Сончхоль обычно активно поддерживал все инициативы Чон Гымхи, но в этот раз он с настороженностью отнесся к ее идее – ибо считал, что еще слишком рано для такого масштабного решения. Однако Чон Гымхи решительно настаивала на своем. Она убеждала его, что с открытием курорта и расширением других дочерних компаний бизнес значительно укрепится. Даже пустила слезу, убеждая его: она хотела бы увидеть, как честные сотрудники с удовольствием работают на корпорацию безо всяких забот о завтрашнем дне. А перевод всех работников на бессрочный трудовой договор укоренит в них преданность и повысит моральный дух. И это, в свою очередь, повысит их производительность и эффективность, словно открывающий невиданные способности адреналин в крови. Такая производительность и рвение тоже будут вознаграждены – с помощью новой системы бонусов.

Чон Гымхи была полна уверенности. Она знала, что теперь, когда в ее расположении есть такая мощная сила, это вполне достижимо. Она почувствовала холодок ключа, висевшего у нее на шее. Этот всесильный ключ станет словно магическим ключом в новый мир. Он станет ориентиром, указывающим на новый, неизведанный путь. А она сама – первопроходцем, ступившим на этот путь.

– Ладно, понял. Думаю, у тебя есть основания думать, что это нам нужно… Что ж, дерзай – глядишь, благодаря тебе свершится то, чего я сам хотел добиться, но пока не смог, – сказал Пэк Сончхоль, кивнув.

Если в этот раз все действительно выйдет так, как она говорила, – может, стоит в дальнейшем доверить ей управление всей группой компаний? Пэк Сончхоль взглянул на Чон Гымхи, которая, как девочка, зарделась от волнения.

Если у нее есть такая решимость и сила воли, можно было бы на некоторое время просто дать ей свободу действий и понаблюдать, что из этого выйдет. Дать идти своим путем. В любом деле есть момент, когда нужно действовать с решимостью. И тогда надо поймать его – и идти до конца. Для Чон Гымхи как раз настал этот момент. Она, словно парусник, подгоняемый попутным ветром, летела вперед, и Сончхоль решил пока что не давать окончательной оценки ее успеху, а понаблюдать еще немного – до каких вершин она еще дойдет?

– Ай! – Сотрудница издала крик боли, и Чон Гымхи тут же подлетела к ней.

– Ну что же ты, надо быть осторожней!

Женщина уронила на пол стакан и поранилась, пытаясь голыми руками собрать его осколки. Гымхи тут же велела принести аптечку, а сама принялась оказывать первую помощь.

– Спасибо вам, госпожа председатель…

– Не за что, мисс… Ким Гымхи – о, так у нас одинаковые имена! – ответила Чон Гымхи, заметившая бейджик на груди девушки.

– Да…

– А ты быстро получила повышение – выглядишь молодо, а уже менеджер: видно, очень способная наша мисс Ким Гымхи!

«Наша мисс Ким Гымхи» смущенно потупилась и покраснела.

– Вы знаете, я вас очень уважаю и равняюсь на вас.

– Ой, да ладно тебе. Нам, Гымхи, нужно держаться вместе.

– Вы серьезно?

– Конечно. Давай я как-нибудь угощу тебя пиццей – знаю отличное местечко!

– Спасибо! Буду ждать.

– О, решительный ответ – ты нравишься мне все больше! – похвалила Чон Гымхи.

Она искренне пыталась понравиться сотруднице – не зря же у них даже одно имя на двоих… Таковы уж люди – даже случайным совпадениям придают большой смысл. День рождения в один день, одно и то же место рождения, вплоть до одной и той же группы крови – Чон Гымхи использовала это все, чтобы расположить к себе людей, чтобы сделать их своими союзниками. Конечно, люди на верху корпоративной иерархии имеют большое значение, но вот такие рядовые сотрудники гораздо полезнее для по-настоящему важных дел – этому ее научили в Академии.

Именно поэтому она уже переманила на свою сторону прислугу из различных сколько-нибудь значимых семей. Они в конце концов могли стать ее информаторами и передать ей важные сведения, которые стали бы ахиллесовой пятой для их хозяев – об их личной жизни, тщательно замалчиваемых болезнях и кругах общения разного уровня близости. Будучи на самом нижнем уровне, прислуга может проникать в самые потайные уголки. Обычно сами хозяева даже не подозревают об этих скрытых действиях – мол, что может сделать тетушка, на коленях ползающая по полу с тряпкой?

Самую важную и актуальную информацию Гымхи уже собрала. И не собиралась на этом останавливаться – свежие данные всегда нужны. С ними она сможет завладеть всеми – прознав об их слабостях, будет их держать под пятой. Соберет как можно больше данных и будет тайно хранить их в том самом доме с записями. Архив, находящийся там, будет непрестанно пополняться. И чем выше к потолку станут подниматься стопки папок – тем мощнее будет ее сила.

Чон Гымхи замечталась об архиве – и о том, как она построит новый мир. Клубок амбиций, алчности, жестокости и сумасшедших фантазий – вот чем она становилась…

Торжественное мероприятие по случаю тридцатилетия компании шло по плану. Гости поздравляли топ-менеджмент. Выбрали лучших сотрудников и наградили их. Плюс всем, вне зависимости от успехов, начислили выплаты по случаю торжества. Повсюду раздавались звуки оповещений о пополнении счета – и радостные возгласы сотрудников. Царила атмосфера праздника, и Чон Гымхи была в приподнятом настроении.

– Сегодня ты выглядишь особенно прекрасно, – отметил Пэк Сончхоль – он тоже был всем доволен.

И вряд ли с ним можно было поспорить – Чон Гымхи казалась более элегантной, чем когда-либо, общалась с сотрудниками на равных и ловила на себе их восхищенные взгляды. Сегодня она явно сияла ярче всех.

– Тогда после мероприятия выполните одну мою просьбу, – сказала она.

– Что вам будет угодно, – ответил Пэк Сончхоль с улыбкой, и Чон Гымхи лучезарно улыбнулась ему в ответ.

Ей нужно было разработать бизнес-стратегию на вторую половину года, подумать о развитии торговли в Европе и Южной Америке, не забывать об укреплении имиджа для увеличения ценности бренда, да и курорт в Янъяне быстро развивался, так что на ней было много дел. Чон Гымхи собиралась потребовать должность директора по стратегическому развитию группы компаний. Пришло время выйти на новый уровень и потихоньку двигаться к контролю над всей организацией.

Мероприятие подходило к концу. Оставалось только показать видео о будущем группы и рекламный ролик курорта в Янъяне – и тогда все отправятся на закрывающую вечеринку.

Чон Гымхи кивнула сотруднику. Свет в зале погас, заиграла музыка. Все собравшиеся уже приготовились внимать речи о стратегии развития – согласно объявлению ведущего. И вот на огромном, во всю стену, экране появились первые кадры.

– Что? Чон Гымхи?.. Как же, знаю такую – она сломала мне жизнь, как я могу ее забыть?

Мужчина на экране в негодовании цокнул языком. Зрители в недоумении переглядывались и шептались, а видео продолжалось.

– Когда-то я был успешным работником в банковской сфере. В старые времена это была уважаемая профессия. Меня даже переманили работать в другой банк как ценный кадр. Но кто бы мог подумать, что все так обернется? Нет, дело было совсем не так, как это потом представили. Она стала меня соблазнять. Когда я в последний раз зашел в отдел, чтобы собрать свои вещи, мы остались наедине. Я не знаю, чем она занималась там после того, как остальные сотрудники разошлись по домам… но увидев меня, сразу начала тереться рядом, чуть ли не приклеилась ко мне – просила взять ее с собой в новый банк. Да, это была моя ошибка, но какой мужчина устоит перед молоденькой симпатичной женщиной, которая к тому же сама активно проявляет инициативу?

Чон Гымхи резко встала со своего места и зло посмотрела на сотрудника, который включил видео. Тот нервничал, не зная, что делать.

Разве не должны были проигрываться видеоматериалы о будущем компании, призванные вдохновить сотрудников и укрепить их доверие? А это что такое? Вместо ярких и вдохновляющих образов весь экран занимало лицо пожилого мужчины несвежего вида. Его глаза были скрыты мозаичным размытием. В гневе он потрясал в воздухе кулаками.

– А потом она заявила, что я ее изнасиловал, – и я оказался в скандале по самые уши. В прежнем банке я уже подписал заявление об увольнении – а в новом, куда меня переманили, решили, что лучше не создавать проблем, и просто отказались от моей кандидатуры. В результате обо всем, конечно же, узнали в моей семье, и я был вынужден развестись. Моя жизнь была разрушена. Я повсюду искал эту гадину. Пускай только объявится – ей не поздоровится… Пусть я сам умру, но и ее заберу с собой. – И мужчина расплакался.

Зал загудел, все были в замешательстве, не понимая, что происходит. Ведущий в зале подал сигнал выключить видео, но по какой-то причине оно не останавливалось. К тому же по неизвестной причине все ответственные за технику сотрудники… заснули беспробудным сном.

Тем временем видео продолжалось – и без остатка завладело вниманием публики. Вскоре на экране появился еще один старик – на этот раз еще более дряхлый.

– Нет, лучше уж спрячьте меня… Если она здесь появится, то и меня прикончит!

Старик, от которого остались одни кости – таким он был тощим, – кричал и метался. И вдруг начал хватать все, что попадалась под руку, и ломать, разбрасывая по комнате.

– Ты думаешь, я не знаю, что ты собираешься меня убить? Дрянь ты этакая… Мало тебе было убить свою мать, так теперь еще и за мной пришла?

Старик, как будто видел кого-то перед собой, с ненавистью смотрел в пустоту. Его взгляд не мог сфокусироваться, руки дрожали. Он размахивал ими в воздухе, словно сражаясь с невидимым врагом.

– Я каждый день ходил в шахту, чтобы прокормить тебя, неблагодарная ты тварь… Как ты смеешь на меня наговаривать? Принеси мне выпить. Принеси мне выпить!

Старик кричал. Казалось, он слышал голоса у себя в голове, как обычно бывает при алкогольной деменции.

– Чон Гымхи, ты больше мне не дочь! Ты пришла меня убить, но не тут-то было… Я не умру! Я буду жить до конца.

Все искоса поглядывали на Чон Гымхи – жену главы, председательницу фонда и ответственную за строительство курорта в Янъяне. Бедняжку Чон Гымхи, которая, как всем было известно, потеряла обоих родителей в детстве и училась в Йельском университете на государственную стипендию. Которая в моменты грусти и отчаяния сидела на лужайке перед величественным старинным каменным зданием в кампусе Йеля и тихонько плакала.

Чон Гымхи вся тряслась от злости. Это явно было провокацией, заранее спланированной против нее. Видео содержало свидетельства очевидцев ее настоящей жизни. Безжалостная змея, работник банка без диплома, мало того что соблазнившая уважаемого человека, так еще и разрушившая его жизнь… Неблагодарная дочь, доведшая до смерти собственную мать и предавшая своего отца, который работал на шахте, чтобы прокормить ее, – и в итоге засадившая его в психушку… И при этом она бессовестно строила из себя благочестивую даму из высшего общества, все это время водя их всех за нос! Вызывающе наглая авантюристка, бесстыдно приблизившаяся к главе корпорации и пролезшая за его счет на самый верх – такой образ рисовало видео.

«Возьми себя в руки!» – кричала она мысленно себе самой. Нужно трезво оценить ситуацию. Что делать? Как выбраться из этого скандала?

Внезапно ей пришло на ум имя. Ли Хещин. Она вспомнила, как та умерла – жена главы одной из крупнейших финансовых корпораций, выпускница Академии. Вспомнила тот праздник, организованный ее стипендиальным фондом. И то, как видео с того мероприятия погубило ее. В нем ее домработница рассказала всем, что хозяйка на самом деле была сиротой, выросшей в детском доме. Что она работала хостесс в одном из клубов Каннама, находящемся в полуподвальном помещении. А затем о ней рассказали разные мужчины – о том, как она громко и вульгарно смеялась и кокетничала с ними. И в ту же ночь Ли Хещин повесилась.

Теперь все стало ясно. Чон Гымхи осознала, что происходит.

Это было делом рук Академии. Именно так она устраняет своих выпускников. Все они утаивали свое происхождение и, прикрываясь вымышленными личностями, поднимались на самый верх. Академия помогала им стереть несчастное прошлое и начать новую жизнь под новой маской, привлекая на свою сторону симпатии людей, словно в сериале, рассказывающем историю успеха. И поэтому при устранении выпускников она использовала такие вот методы.

Разве все было не точно так же с Ли Хещин? Раскрыть всем неблаговидное прошлое на публичном мероприятии и унизить – все равно что совершить социальное убийство, заклеймить позором. Так, чтобы жертве не оставалось ничего, кроме как наложить на себя руки.

«Но я… я не покончу с собой, как Ли Хещин. Я не умру – и обязательно выживу. Все мое существо подчинено лишь одному – выживанию. Жизнь вообще сама по себе – непрерывная череда испытаний. Меня так просто не сломить. В этот раз все будет по-другому. У меня есть сила. Как бы мне ни пришлось действовать, какую бы силу ни пришлось применить, я поверну ситуацию в свою пользу и восстановлю свою репутацию. Я не позволю вот так отнять у меня все – и уж точно не наложу на себя руки. Кто же это все устроил? Неужели… Чон Ихва все еще жива? Если так, значит, тот дом… Нужно успеть добраться туда раньше нее, пока она все там не уничтожила».

Чон Гымхи резко вскочила с места. Пэк Сончхоль схватил ее за руку, требуя объяснений. Она даже не взглянула на него, просто отмахнулась…

Гымхи бежала изо всех сил, словно будучи не в себе. Нужно торопиться. Пока Чон Ихва, эта старушенция, что-нибудь не выкинула. «Нужно успеть спасти тот дом. Он поможет мне все вернуть на свои места. Вся хранящаяся там информация о слабых местах людей – она станет моим щитом… И если Чон Ихва жива, то в этот раз я убью ее собственными руками. Я поставлю точку – раз и навсегда. Она заплатит за то, что посмела покуситься на меня!»

Чон Гымхи сжала зубы. Сев за руль, она все сильнее вжимала в пол педаль газа – быстрее, быстрее! Гымхи почувствовала холод металла на шее. Ключ от дома при ней – а с ним она могла все исправить. Гымхи яростно вперилась взглядом куда-то перед собой.

Дом в конце безлюдного переулка. Она подняла голову и посмотрела на высокую кирпичную стену, затем на плотно закрытые железные ворота – к счастью, не опоздала – и с облегчением выдохнула. Достала ключ с шеи и открыла ворота. Раздался резкий скрежет металла. Гымхи поднялась по каменным ступеням.

Сначала нужно разобраться с видео. Нужно доказать, что мужчина на записи лжесвидетельствовал, а старик с деменцией не является ее отцом. Нужно доказать всем, что это видео сфабриковано и что все было подстроено, чтобы шантажировать ее, вымогая деньги. Осталось только найти того, на кого можно было повесить эту задачу. Таким она рисовала себе сценарий. Генеральный прокурор… Да, фигура подходящая. Зайдя в дом, она пороется в информации о нем, чтобы понять, на что надавить, – и незамедлительно попросит его назначить ей встречу. А дальше все пойдет по ее плану – генеральный прокурор уладит ситуацию так, как ей нужно.

Только добравшись до порога, Чон Гымхи наконец нашла в себе силы улыбнуться. Да, так она все и разрешит. Это неприятное происшествие скоро будет всеми забыто. А в глазах общества она превратится в жертву мошенников. Немного поплачет перед Пэк Сончхолем и прочими. В конце концов, для нее это станет отличным поводом проверить, кто верен ей до конца, а кто все еще сомневается в ней. Так она и отличит верных союзников, готовых идти с ней до конца.

В конце концов все только обернется ей на пользу. Ведь верные союзники, стоящие плечом к плечу с тобой, – вот настоящая нерушимая сила! Что может быть лучше, чем преданные люди рядом? Осталось лишь войти в дом и нарыть информацию, которая заставит генерального прокурора действовать в ее интересах…

Чон Гымхи положила руку на дверную ручку. Хоть на ее лице растянулась улыбка, рука дрожала. Уроженка маленького шахтерского поселка в глубинке Канвондо. Настоящая современная Золушка, через страдания и невзгоды превратившаяся из девочки, чумазой от пепла, в видное лицо в одной из крупнейших компаний страны. Теперь, когда она собиралась открыть новую эру и высоко взлететь, перед ней внезапно разверзлась пропасть.

«Нет, я не утону в этом водовороте судьбы – я выживу. И буду твердо стоять на земле на виду у всех».

Старая входная дверь открылась с протяжным скрипом и с лязгом захлопнулась, стоило Чон Гымхи шагнуть внутрь. Она инстинктивно задержала дыхание и сделала шаг вперед; от ее движения застоявшийся тяжелый воздух всколыхнулся, подняв пыль. Чон Гымхи, сдерживая дыхание, осторожно прошла прихожую и оказалась в гостиной. Она и подумать не могла, что кто-то уже поджидает ее там. Ее лицо искривилось от неожиданности.

– А ты что здесь делаешь? – Голос Чон Гымхи прозвучал резко и напряженно.

– Мне надо вам кое-что сообщить.

Это была Хан Соджон. Та самая – дочь погибшего работника птицефабрики, с неизлечимой раной на сердце попавшая в Академию и, пройдя все испытания, не сломленная ими, в итоге ставшая ее выпускницей. Осознавшая свои истинные чувства к Ли Джинуку только для того, чтобы стать свидетельницей его смерти. Именно Соджон поджидала ее в гостиной дома. Ибо понимала, что Чон Гымхи непременно примчится сюда. Она знала ее лучше, чем кто-либо.

Соджон посмотрела на Гымхи долгим взглядом.

– Сообщить? О чем?

Выражение лица Хан Соджон оставалось холодным, голос – бесстрастным. Чон Гымхи почувствовала, что ситуация развивается не по ее плану.

– Присаживайтесь.

Соджон жестом указала на диван. Гымхи подошла и увидела два бокала вина и канделябр с зажженными свечами на столе рядом.

– К чему весь этот спектакль?

Чон Гымхи не спешила садиться и пристально смотрела на Хан Соджон. В воздухе повисла пауза, а затем Хан Соджон тяжело вздохнула.

– Жаль… Я хотела отпраздновать этот день вместе с вами.

– Что отпраздновать?

– День, принесший с собой конец вашему тщеславию и безумным амбициям. А еще день, когда я снова стану самой собой.

– Конец? Кто его организует – ты, что ли? Думаешь, сможешь со мной тягаться? – Чон Гымхи усмехнулась.

Хан Соджон молча смотрела на нее. Она видела, как глаза Гымхи, искаженные жаждой власти, блестят от алчности, а все лицо перекошено – в тот момент она казалось отвратительной. Куда делась та величественная, уверенная в себе женщина, которая когда-то гордо стояла на вершине?

– Зачем нужно было его убивать? Неужели никак нельзя было без этого?

По щеке Хан Соджон скатилась слеза. Затем, словно поминая кого-то, она молча подняла бокал и сделала глоток.

– Ты… неужели… все это из-за Ли Джинука?

Только сейчас Чон Гымхи поняла, как сильно ошиблась насчет чувств Хан Соджон к нему. Если бы она догадалась раньше… Соджон, возможно, уже не стояла бы перед ней.

Чон Гымхи корила себя за ту жалость, что испытывала к ней. Тогда она увидела в ней прошлую себя и позволила этой слабости взять над собой верх. Возможно, жалея Соджон, она жалела прошлую себя – и в этом и допустила ошибку.

– И как же ты собираешься меня остановить?

Хан Соджон медленно подняла глаза и посмотрела в сторону входной двери. Чон Гымхи проследила за ее взглядом. Кто-то стоял там, у двери, словно призрак, а не человек. Это был комендант.

– Уведите ее, – сказала Хан Соджон коменданту, устроившись на диване.

Тот молча подошел и схватил Чон Гымхи за руку.

– Отпусти сейчас же! Ты хоть знаешь, что я могу в два счета разделаться с тобой, если захочу?! – закричала Чон Гымхи.

– Я скоро догоню вас, – сказала Соджон удаляющемуся по коридору коменданту. Тот кивнул ей в ответ. Гымхи, которую он тащил за собой, продолжала кричать и упираться. – Нужно до конца сохранять достоинство, ну что же вы… – Хан Соджон вздохнула, словно говоря это самой себе.

Она встала и оглядела дом. Дом-архив. Странная и удивительная библиотека. История, запрятанная в кожаные тома. Величественное и могущественное оружие. Данные за сотню лет, сила, накопленная за век существования Академии.

– Пора и мне покинуть это место…

Хан Соджон произнесла это, прощаясь с домом. Затем подняла со стола подсвечник и, будто совершая некий ритуал, подняла его высоко над головой. А затем разжала обхватывающие его пальцы. Подсвечник выскользнул из ее рук и с глухим звуком упал на пол. Пламя, сорвавшееся с подсвечника, следуя по одному ему известному пути, устремилось вперед.

Огонь мгновенно и стремительно распространился по помещениям. В доме был заранее разлит бензин, чтобы пламени было проще.

Из маленького свечного огонька разросся пожар, пожирающий все вокруг. Языки пламени оставляли за собой лишь черный пепел.

– Вот так – этот дом станет пеплом, – с печалью в голосе произнесла Хан Соджон.

Издалека доносились крики Чон Гымхи. Она, некогда яркая, как пламя, теперь тоже стала пеплом.

«Солнце превратится во тьму, и луна – в кровь, прежде нежели наступит день Господень, великий и славный»[32], – внезапно всплыла в памяти Соджон строчка. Где-то она ее видела… Слезы потекли по ее щекам. Вспомнился день, когда умер Ли Джинук. Его затуманивающийся взгляд, до самого последнего вздоха направленный на нее. Его ослабевшая рука, дотронувшаяся до ее щеки. Он умер – и, возможно, именно чувство утраты стало движущей силой, которая привела ее сюда. А может, все наоборот: его смерть была единственным выходом в мире, наполненном утратами и лишениями… Хан Соджон не могла решить.

Огонь, прошедшийся по дивану и остальной мебели, наконец добрался до томов в кожаных переплетах. Все, что он охватывал, мгновенно сгорало, словно изначально таило в себе частичку огня и поэтому легко принимало его и распространяло дальше.

* * *

– Хватит! Прекратите, прошу… Пожалуйста…

Чон Гымхи сначала кричала, а затем стала лишь всхлипывать в железной хватке коменданта. Огонь теперь тянулся к окнам, словно искал выход. Скоро сюда сбегутся люди. Нужно торопиться. К воротам выехала ожидавшая машина. Это был фургон с надписью «Психиатрическая больница».

Дверь машины открылась, и из нее вышла женщина.

– Вы…

Чон Гымхи не успела закончить фразу. Это была врач Академии, Ли Чжонсим. Теперь все стало ясно – Академия действительно занималась устранением неугодных ей выпускников. Но Чон Гымхи до сих пор не могла понять – неужели Чон Ихва жива? Или же… все это дело рук Хан Соджон? Почему эти люди вдруг начали слушаться ее и пытались устранить саму Чон Гымхи?

– Я позабочусь о вас. Скоро вам станет легче, – сказала Ли Чжонсим.

Гымхи завизжала от ужаса. Чжонсим сделала ей инъекцию – и вскоре она почувствовала, как силы оставляют ее, а глаза сами собой закрываются. Комендант и врач подхватили ее с двух сторон и усадили в машину.

– Можете ехать. Здесь я все улажу, – произнесла Хан Соджон.

Они кивнули и вскоре тронулись с места.

Соджон посмотрела на удаляющийся фургон, а затем – на объятый пламенем дом. Ей вдруг подумалось, что подошла к концу одна эпоха и начиналась новая.

Она обвила плечи руками, словно обняв саму себя. Огонь уже успел подняться до самой крыши. Издалека доносился звук сирены пожарной машины. Ей нужно было уходить, но ноги словно приросли к земле.

Вот и всё, теперь не осталось ни одного свидетельства существования Академии. С одной стороны, ее терзали угрызения совести – в конце концов, кто она такая, чтобы вот так бесславно положить конец существованию Академии с вековой историей? Имела ли она на это право? Впрочем, спросить ей было не у кого.

Соджон снова осталась одна. Так, в одиночестве, она зашагала вдоль темного переулка. На углу приютилась кошка. Она было уже собиралась пройти мимо, но вдруг остановилась перед ней. И вдруг спросила ее:

– А ты – знаешь ли ты, что такое жизнь?

Кошка в ответ лишь зашипела.

Эпилог

Может, эпоха и закончилась, но для людей вокруг жизнь шла своим чередом – их собственные истории просто продолжались.

Сколько же времени прошло с тех пор, как Хан Соджон сожгла тот дом и заперла Чон Гымхи в психиатрической больнице?..

* * *

Детектив Ма Чонсик все никак не мог забыть этот странный случай об исчезновении, в котором у него не было ни четких зацепок, ни открытого дела – ровным счетом ничего. Он допросил тех, кто пропал и в одночасье вернулся, словно ничего не произошло, как Ким Хиён и О Юнджу. И продолжал следить за ними.

Общей чертой было то, что у них у всех остались одни и те же воспоминания о том времени, когда они числились пропавшими, – все как один заявляли, что уехали за границу и работали там на ферме. Красивые широкие поля, коровы, свиньи, овцы, запах навоза, туман над водой, рассвет… Даже Майкл, который напивался и бил свою жену, – все рассказы совпадали вплоть до деталей.

Но вдруг один из них, рассказывая о ферме, неожиданно упомянул некую Академию. В сбивчивом рассказе то и дело слышались странные, не имеющие никакого отношения к ферме слова – «комендант», «позорный столб» и прочие.

Ма Чонсик был сбит с толку. Одновременное исчезновение нескольких человек, их рассказы о программе работы за границей, «Солаз» из показаний О Юнджу, и вот теперь – Академия… Что же это такое? Где они находились все это время на самом деле? Неужели где-то на территории курорта «Солаз» есть место, называемое Академией?

У него ныло в затылке. Одно было ясно: где бы ни находилась эта Академия – или ферма, – это место старательно охраняли от посторонних лиц. Стоило ему подойти к нему, как что-то обязательно происходило с его сыном. Это явно было предупреждением: «Лучше не суйся в это дело и не пытайся тут что-то разнюхать».

Он и рад был бы продолжить расследование, но у него закончились все зацепки. Несколько молодых людей исчезли, а затем снова появились – что же здесь такого? В этом было сложно усмотреть следы преступления. У него не было никаких оснований для получения ордера на обыск или арест. Следователь словно был в тумане – и стоило ему зайти вглубь этого тумана, как что-то невидимое начинало ему угрожать и обещало принести большие неприятности. Нельзя было рисковать здоровьем своего сынишки.

«Ладно, пора с этим завязывать. В конце концов, все пропавшие вернулись живыми и невредимыми – значит, и мне стоит забыть об этой чертовщине. Мне и так хватает забот. Нужно достойно вырастить Гиёна – а для этого изо всех сил держаться за свою работу, пусть даже с такой мизерной зарплатой. Произойди что-то со мной или с сыном – и все будет кончено». – Так он решил для себя – забыть это дело и вернуться к рутине своей повседневной жизни.

Но по ночам ему снова и снова снился один и тот же сон – вероятно, это говорило его подсознание, убежденное, что что-то тут нечисто.

Во сне Чонсик видел ту ферму, «Солаз», – ту самую, куда он попросил поехать почти незнакомого человека, мобилизировав все свои связи. И почему он так зациклился на ней, что даже во сне она его не отпускала?

Во сне следователь пробирался на ферму. Он двигался с ловкостью опытного детектива, прячась и осматривая окрестности, будто внутри скрывался какой-то секрет. Но его заметил хозяин. Черт возьми… Ма Чонсик от удивления резко развернулся и бросился бежать. Даже во сне его охватывал страх – вдруг, если его поймают, они что-то сделают с Гиёном? Он мчался изо всех сил, но хозяин фермы, осыпая его проклятиями, неизменно догонял – и выплескивал на него ведро страусиного дерьма. По всей ферме бегали и истошно орали, гадя повсюду, как минимум тысяча страусов.

– Ох, ну и ну…

Ма Чонсик, на голову которого во сне обрушивался поток страусиного дерьма, всегда просыпался в испуге. Этот сон повторялся снова и снова. Он чувствовал, что его постоянно удерживает какая-то неведомая сила, когда он оказывался так близок к разгадке. «Здесь явно скрывается нечто большее, чем простое исчезновение нескольких людей. Ну что ж, выбора нет…»

Ма Чонсик резко скинул с себя одеяло и встал. Еще раз. Последний.

На этот раз он никому ничего не сказал и не сообщил, куда направляется. Тихо, в одиночку, отправился к станции Ёнмун. Следователь был уверен, что именно там находятся все ключи к разгадке. Но сейчас он не ставил перед собой цель обязательно найти доказательства или раскрыть какое-то крупное дело. Ему просто нужно было оправдание для самого себя. Возможность сказать себе: «Я сделал все, что мог».

Чонсик приехал в роскошный курорт «Солаз» – и сразу направился на гольф-поле. Пересек его и вошел в кипарисы. Протискиваясь сквозь густые ветки деревьев, он с трудом продвигался вперед. Как и в прошлый раз, его крупное телосложение мешало ему, и Чонсик застревал, натужно кряхтя.

Он направился туда, где в прошлый раз у стены, примыкающей к горе Ёнмун, увидел нечто похожее на дверь. Теперь следователь совершенно ясно увидел, что это она и есть.

И вот наконец он оказался перед дверью. Какое-то время просто стоял перед ней и поглядывал на телефон – не раздастся ли звонок? Но на этот раз телефон молчал.

Чонсик снова пристально посмотрел на массивную металлическую дверь. Он и представить не мог, что скрывается за ней. Что ж, выход только один – войти в нее и самому проверить.

На двери был установлен сканер отпечатков пальцев. «Черт… Что делать?» Ма Чонсик на мгновение замешкался – а затем безо всякой мысли просто приложил свой палец. Ничего не произошло. Разве обычно в таких устройствах, стоит кому-то, кроме авторизованных сотрудников, приложить свой палец, не загорается красный свет, предупреждающий об ошибке считывания? На всякий случай он потянул дверь – и она поддалась! Вот так просто взяла и открылась ему навстречу…

Тусклый длинный коридор. Приглушенный свет. Больше ничего не было видно. Ма Чонсик зашагал вглубь коридора. Каждый раз он вздрагивал от эха собственных шагов. Стены были холодными, а воздух казался тяжелым.

В конце коридора виднелся лифт. Единственная кнопка – вниз. Стоит ли заходить в него в одиночку? Хоть он оказался в странной ситуации, но, с другой стороны, ему ничего не угрожало напрямую – так что и подкрепление он запросить не мог. Ма Чонсик решил спуститься на лифте.

Лифт остановился примерно на уровне минус третьего этажа. Двери открылись. За ними оказался еще один зал, похожий на вестибюль. Прямо перед ним возвышалась массивная старинная дверь. Над ней висела табличка, на которой буквами в старинном стиле было выведено: «Академия слуг».

– Академия… слуг?

Ма Чонсик сам испугался невольно вырвавшегося звука собственного голоса в тишине. Значит, все они были здесь? В этом скрытом подземном пространстве прямо под роскошным курортом?

Табличка с надписью покрылась толстым слоем пыли, а на ее поверхности уже начали появляться трещины. Стены и пол были выполнены из дорогого дерева, но на них виднелись царапины и потертости. Все это напоминало коридор старой школы.

Когда Ма Чонсик сделал шаг, пол под ним жалобно заскрипел. Это был звук времени, давно застывшего в этом месте. Он как будто на миг перенесся в прошлое, на сотню лет назад.

– Да что здесь вообще происходит?

Ма Чонсик вошел и в эту дверь. Слева висела табличка «Охрана», справа – «Врачебный кабинет». Прямо перед ним находилась большая двустворчатая дверь. Он чувствовал, будто все глубже и глубже запутывается в каком-то странном лабиринте. Здесь не было ни звуков, ни каких-либо других признаков присутствия людей – тишина и пустота.

Внутри кабинета врача находилось три отдельных комнаты – для консультаций, осмотровая и операционная, о чем гласили таблички над ними. Мысль о том, что в этом скрытом подземном пространстве есть операционная, вызвала у него мурашки.

Он обеими руками взялся за ручки двустворчатой двери. Почувствовал, как дрожат пальцы. Затем распахнул дверь.

– Ох ты ж!..

У Чонсика перехватило дыхание, его рот раскрылся от удивления. Он ожидал увидеть все что угодно, только не это. Зрелище перед ним было совершенно неожиданным. Спустившись сюда и каждый раз открывая все новые двери, следователь находил за ними все более поразительные места. Кто мог бы представить, что на такой глубине под землей существует подобное пространство? Разве только в доме миллиардера можно увидеть нечто подобное. Потолок уходил на многие метры ввысь – вероятно, как раз до той высоты, с которой он спустился, зайдя в лифт. В центре висела роскошная хрустальная люстра. Пространство словно затягивало его внутрь.

Посередине находилась зона, из которой открывался панорамный вид на другие части помещения. Роскошный бар, стоящий рядом рояль, высокие и широкие книжные шкафы. В углу комнаты почти всю площадь занимал фонтан. В его центре возвышалась скульптурная композиция с прижатыми друг к другу запястьями и раскрытыми ладонями – две большие руки поддерживали распустившийся каменный цветок.

Рядом возвышались массивные круглые колонны, и именно там Чоонсик увидел герб – прямо над дверью. Внутри круглой рамки помещалось изображение, очень похожее на то, что представлял собой фонтан.

Ма Чонсик прочитал девиз, выведенный под гербом:

Войдя слугой, стань хозяином

Останется только один

– Вот это да…

Он не знал, что и сказать. Зрелище перед ним было слишком необычным и впечатляющим. Академия слуг, говорите? И что означает этот странный девиз? Ма Чонсик был окончательно сбит с толку. Огромное пространство окутывала гнетущая тишина, не было видно ни единой живой души. На полу валялись обрывки бумаги, фонтан высох и был покрыт слоем пыли. Казалось, это место заброшено.

Несомненно, здесь скрывалась какая-то грандиозная тайна. Ма Чонсик решил внимательно осмотреть это опустевшее место – и пошел в центр зала. От центрального фонтана расходились два коридора. Левый вел в жилой корпус, а правый – в учебный. Он решил сначала осмотреть жилой – и зашел в первую же комнату общежития. На стене комнаты висела надпись:

Мир строится не гигантами-Голиафами, а подобными Давиду.

Гений может прийти к успеху, вложив в самосовершенствование десять тысяч часов.

Но ты не гений – и, зная это, ты смеешь думать о сне?

У Ма Чонсика вырвался невольный вздох. Он представил, что раньше здесь находились люди – и с ними происходило то, что немыслимо во внешнем мире. Судя по надписи, это был как раз «Давиды» – и они собирались изменить мир.

Внезапно следователь вспомнил молодых людей, которые исчезали, а затем возвращались. Если подумать, у всех у них были свои проблемы – финансовые или другие, доведшие их до отчаяния. Неужели все это время они находились вот в этом самом месте? Если это так, то что тут происходило?

Ма Чонсик продолжил осматривать это странное учебное заведение. Всюду валялся мусор, под ногами клубилась пыль. Он осмотрел классные комнаты, лаборатории, кухню, столовую, магазин. Наконец оказался в преподавательской, а затем – в кабинете ректора.

Элегантная, роскошная, пышно оформленная, но в то же время утонченная комната… Казалось, к ней можно применить все возможные эпитеты, описывающие великолепие. Ма Чонсик направился к стене, где находился небольшой бар. Несколько дорогих бутылок алкоголя и других напитков по-прежнему стояли на своих местах.

Следователь огляделся, словно проверяя, не следит ли за ним кто-то, хотя в комнате никого не было. Затем небрежно протер запыленный стакан рукавом и налил себе немного односолодового виски. Его аромат тут же заполнил комнату.

Он поднял стакан и медленно осмотрел кабинет ректора. Ощупал несколько предметов, постучал по стенам, провел ладонью по поверхностям – не забывая при этом и о стакане виски у себя в руке.

Кто бы ни был здесь раньше, что бы здесь ни происходило, теперь это место было заброшено. Все, кто здесь находился, ушли – может, они сделали всё, что намеревались, закончили свое дело… Чонсик не знал, останется ли все здешнее навечно под покровом тайны, или же правда когда-нибудь выйдет на поверхность.

Что теперь? Что же делать с этим скрытым, никому не известным, но таким роскошным местом? Он откинулся на диване и медленно попивал виски, поглощенный своими мыслями. Кажется, в баре в огромной гостиной тоже хранилось немало элитного алкоголя…

А что, если превратить это место в собственное тайное прибежище? Подумав об этом, Чонсик усмехнулся. Или все же доложить о нем – и тем самым положить начало полномасштабному расследованию? Но об этом он подумает потом – только не сегодня…

Чонсик залпом допил остатки виски, поднялся и в последний раз осмотрел кабинет. Затем направился к выходу. В коридоре его шаги гулко отдавались эхом, становясь все тише и тише.

– Фух…

Кто-то, затаив дыхание, наконец-то выдохнул с облегчением. Затем убрал руку, закрывавшую рот младенца, и, словно извиняясь за вынужденную меру, крепко сжал его в объятиях. Младенец все это время тихонько посапывал во сне.

– Спасибо, малыш.

Голос раздался из комнаты за стеной в кабинете ректора Академии. Стена тихо разошлась, и из-за нее вышла Сон Боми с младенцем в руках. Стена снова сошлась за ее спиной.

Сон Боми прижалась щекой к младенцу и потерлась о его лицо. Затем перевела взгляд на пустой бокал, который оставил Ма Чонсик на столе.

– Чуть не попались, – тихо засмеялась Сон Боми.

Услышав смех матери, младенец проснулся и сразу начал плакать.

– Малыш, ты проголодался?

Младенец плакал все надрывнее. Сон Боми положила его на диван и медленно подошла к бару. Там взяла в руки хрустальный стакан для виски, стоявший в углу, – и в тот же миг стена снова отодвинулась. В комнате за стеной Сон Боми свила уютное гнездышко для себя и ребенка. Там она взяла недавно приготовленную детскую молочную смесь.

Сон Боми не осталось места во внешнем мире. Когда она была поймана при попытке бежать, отца ребенка куда-то увели – и тогда ей пришлось скитаться одной. Теперь у нее не осталось никаких иллюзий. Она осознавала свою реальность. Получив рану на сердце во внешнем мире, девушка пришла в Академию, где в ее душе родилась робкая надежда; она даже завела отношения – и вот к чему это привело… Стоило снова выйти вовне – и она всего лишь доказала себе, что там ей больше нет места.

Надежда – это самая жестокая вещь в мире. Она заставляет сердце учащенно биться, а потом безжалостно разбивает его на осколки. В конце концов, каждый обречен бесконечно повторять один и тот же процесс – падать, так и не достигнув маячившей перед глазами вершины. Вот что такое надежда.

Сон Боми вернулась в Академию, родила здесь ребенка и растила его. На всем свете для нее не было более безопасного места, чем здесь, под землей. Деньги не были проблемой – здесь, в комнате за стеной, их было предостаточно. Сон Боми решила не покидать это место. Но появился незваный гость – и ей нужно было от него избавиться…

Стоя перед дверью в конце коридора с лифтом, ведущей во внешний мир, она колебалась. Может, стоит запереть дверь изнутри? Но она решила не делать этого сейчас. Когда-нибудь сегодняшний незваный гость пожалует снова. И вот тогда эта дверь захлопнется за ним – чтобы он никогда не вышел отсюда…

Если нужно будет защитить ребенка, она сделает все что угодно. Этот ребенок – ее семья и единственная причина жить. Крепко решив это для себя, Сон Боми тихонько напевала колыбельную.

Ребенок на руках матери улыбнулся в полусне. В этом опустевшем месте, где на полу валялись куски бумаги и пыль, родилась и набиралась сил новая жизнь.

Есть такое выражение: катастрофа всегда одновременно и конец, и начало, и отчаяние, и надежда, и антиутопия, и утопия. Сон Боми хотела создать в этом месте утопию для своего ребенка. Ведь после разрушения всегда приходит новая эпоха – полная жизни и возможностей…

* * *

В психиатрической больнице, в палате 301, Чон Гымхи стояла на коленях и драила пол. Она дышала на деревянные половицы, и когда от ее дыхания на них появлялись капельки влаги, тут же начинала протирать их рукавом. Пол и так уже был отчищен до блеска, но Гымхи все никак не могла остановиться, полностью сосредоточившись на своем деле. На ее лбу проступил пот.

– Ты же уже отдраила все утром, зачем пошла по новой? – сказала Ли Чжонсим, входя в комнату. Гымхи, даже не повернув головы, продолжала работать.

– Это ее привычка еще со времен обучения в Академии – как только ее что-то не устраивало, она начинала драить все вокруг, – сказал кто-то, войдя следом за Ли Чжонсим, и засмеялся. – Эй, подруга! Хватит уже натирать, иди-ка сюда…

«Подруга…» Так ее могли называть лишь те, кто провел с ней вместе год в Академии, ее одноклассницы. Отчисленные ученики, подвергшиеся форматированию памяти, испытывали страшные мучения из-за перестроенных нейронных связей в их голове. Некоторые из них смогли восстановиться и вернуться к нормальной жизни, а кто-то так и не оправился после этого – и такие как раз оказывались здесь, в психиатрической больнице. И эти пациенты с радостью встретили только что поступившую сюда Чон Гымхи.

Ли Чжонсим, поддерживая Гымхи, усадила ее на кровать.

– С днем рождения.

Она и остальные вытащили откуда-то тщательно запакованную коробку. В ней находилась дорогая одежда.

Оглядев всех, Чон Гымхи поняла, что они были одеты в платья, а не в свои обычные робы пациентов. Когда она увидела одежду в коробке, то наконец-то улыбнулась. Сняв робу, переоделась в платье.

– Благодаря тебе мы хоть почувствуем атмосферу праздника – неплохо все-таки иногда такое устраивать!

В узкой палате собрались люди, одетые в яркие платья, и все вместе весело смеялись. Одна женщина вышла ненадолго и вернулась с тортом в руках. Ли Чжонсим и другие начали хлопать в ладоши.

– Ну же, подруга, задувай свечи!

– Рада, что старые друзья пришли к тебе поздравить с днем рождения? – спросила Чжонсим.

Но Чон Гымхи замерла, вперив взгляд в дрожащие огоньки на свечах. И вдруг закричала:

– А-а-а, потушите огонь! Потушите его!

Ее била крупная дрожь, зрачки бешено вращались. Она начала бросаться всем, что попадалось ей под руку.

– Э-э-й, мы тебя тут поздравить пришли, что ты вытворяешь? – недовольно забормотали женщины.

Гымхи забилась в узкое пространство между кроватью и стеной, вся сжавшись. Чжонсим поспешила задуть свечи. Огонь вызывал у Чон Гымхи непреодолимый ужас – в ее сознании он был символом разрушения.

– Всё в порядке. Мы потушили огонь. Давай же, – сказала Ли Чжонсим и осторожно подняла Чон Гымхи.

Все, ворча себе под нос, разошлись по своим палатам. Чон Гымхи не могла унять дрожь. Тогда Ли Чжонсим снова сделала ей укол.

– Теперь можно успокоиться. Скоро станет легче, – сказала она, похлопав Гымхи по спине, словно утешая ребенка. Затем уложила ее в постель. Под действием лекарства веки Гымхи потяжелели.

– Не хочешь посмотреть, кто еще пришел? – спросила Ли Чжонсим, но Гымхи не открывала глаз. Она заснула.

– Всё в порядке. Не будите ее.

У края кровати стояла Хан Соджон. Именно она подготовила платья и торт. Ли Чжонсим кивнула и вышла из комнаты.

Соджон смотрела на Чон Гымхи. Та лежала на больничной койке в роскошном дорогом платье.

Немного поколебавшись, Соджон подняла руку и погладила ее по голове. Уже то там, то сям проглядывала седина – словно пепел, осевший на волосах. Из-за этого они казались еще более спутанными и растрепанными.

– И снова пепел…

От когда-то блиставшей Чон Гымхи, современной Золушки, осталась лишь обугленная оболочка – лишенная надежд, блеска и воли к жизни.

Иногда Хан Соджон задумывалась – как бы все сложилось, не останови она Чон Гымхи? Что бы стало, попади вся эта мощь в ее руки и используй она ее, как сама утверждала, для того, чтобы изменить мир? Была бы Чон Гымхи счастлива в мире, созданном ее благими намерениями, – и стал бы мир действительно чуточку лучше? И если б Соджон была уверена, что это действительно свершится, стоило ли останавливать Чон Гымхи, пускай ее методы грязны?

Кто еще мог так хорошо знать и понимать Гымхи, как не Соджон? Именно поэтому сердце всегда так болело за нее.

– Пожалуйста, не забывайте хорошо питаться и, насколько это возможно, наслаждайтесь жизнью, – напутствовала она Чон Гымхи, вытирая слезы из уголков глаз. Затем вышла из палаты 301 и поднялась на пятый этаж. Палата 503. Здесь находилась О Юнджу.

– Я пришла. Как ты, наша главная героиня? – Соджон всегда теперь называла О Юнджу «главной героиней».

– Пришла? Моя Ступенька… – О Юнджу встретила ее с сияющей улыбкой.

– Эй, на улице сегодня такая замечательная погода! Пойдем погуляем, погреемся на солнце. Чего торчать в четырех стенах?

– Т-ш-ш, говори тише. Ребенок проснется. А я с таким трудом его уложила… – О Юнджу поднесла палец к губам, призывая к тишине.

– Ой, извини, – Хан Соджон заговорила тише.

О Юнджу с нежностью погладила предмет в своих руках.

– Мой малыш… такой прелестный, а?

– Ага, на тебя не похож, поэтому прелестный, – подшутила над ней Соджон, глядя вниз.

В руках у О Юнджу была плюшевая игрушка. Бедняга ни на минуту не выпускала из рук своего «малыша». Единственное, что осталось у нее в памяти, – ребенок; она так боялась его потерять, но потеряла, когда пришла в Академию; Ли Чжонсим выскоблила из нее плод.

– А может, пора искупать малыша? Я вот купила для него отличные ванные принадлежности…

Плюшевая игрушка потемнела от грязи, местами порвалась и неприятно пахла. Но О Юнджу не выпускала ее из рук. Стоило кому-то предложить заменить ее на новую, как она начинала устраивать истерику, так что никто не смел трогать игрушку. Поэтому больница обратилась за помощью к Хан Соджон – единственной подруге О Юнджу.

– Понюхай, аромат просто потрясающий, – сказала Соджон, стараясь сначала привлечь внимание О Юнджу приятным запахом эфирных масел.

– Думаешь, пора? Я и сама собиралась искупать его как-нибудь, – легко согласилась О Юнджу.

Она доверяла Хан Соджон – не зря та регулярно навещала ее, пытаясь выстроить доверительные отношения.

Соджон наполнила небольшую ванночку теплой водой и добавила ароматную пену для купания. О Юнджу улыбнулась и осторожно опустила в воду свою грязную, потрепанную плюшевую игрушку.

– Мой малыш, мой чудесный малыш… Мамочка тебя хорошенько вымоет. – Она осторожно полила игрушку водой с пеной. Хан Соджон помогала ей. Теплая ароматная вода расслабляла.

– Вот, готово… Так, полотенце, – сказала Хан Соджон, доставая большое махровое полотенце и заворачивая в него игрушку. О Юнджу спокойно позволила ей это сделать. – Надо хорошенько вытереть, чтобы малыш не простудился… Кстати, пока посмотри, какие новые игрушки я купила для малыша!

– Ого, так много всего!..

Пока О Юнджу рассматривала игрушки, Хан Соджон незаметно подменила ее старую игрушку. Она разыскала производителя и заказала новую – точную копию.

– После купания твой малыш стал таким чистым и красивым! – радостно и нарочито восторженно сказала Хан Соджон.

– Конечно! Это же мой малыш! – с улыбкой ответила О Юнджу, принимая протянутую игрушку. – И правда, так похорошел! – добавила она, осторожно похлопывая игрушечного малыша и убаюкивая его. Затем запела теплым, тихим голосом колыбельную.

Хан Соджон молча смотрела на них. Ее охватило странное чувство – она будто пыталась восстановить стекло, давшее трещину. Что бы ты ни делал, трещина не исчезнет. И если посмотреть на мир сквозь это стекло, то кажется, что это он дал трещину. Соджон тихо вздохнула. Затем улыбнулась, глядя на О Юнджу и ее малыша.

* * *

Хан Соджон была постоянно занята. Утро начиналось с совещания, после чего она проводила первую половину дня в переговорах с партнерами из других компаний, одновременно проверяя выполненные задачи и планируя следующие этапы работы. На обед успевала на бегу прожевать сэндвич или бургер – и неслась на место стройки курорта в Янъяне. Дорога туда занимала два с половиной часа. Прибыв на стройку, Соджон проверяла, всё ли идет по плану, и тут же общалась с рабочими – всё ли у них в порядке, не испытывают ли они какие-нибудь трудности? Иногда и ужинала вместе с ними, слушая их истории. Ведь любое дело хорошо ладится, если имеет под собой прочный фундамент – и его успех зависит от того, насколько в него вкладываются люди, составляющие этот фундамент. Особенно это важно в строительстве, где рабочие создают настоящий фундамент будущего здания.

Однажды Хан Соджон сидела за круглым столом со встроенной жаровней посередине в ресторанчике, где подавали говяжьи кишки, куриные желудки и свиные шкурки. Она пила соджу вместе с рабочими. Они наполнили им пивные бокалы и передали один Хан Соджон. Все взгляды были прикованы к ней. Соджон высоко подняла его и громко произнесла:

– Так давайте же выпьем за успешное завершение стройки!

С этими словами она осушила бокал залпом. Вокруг раздались возгласы одобрения и восхищения – и все тоже осушили свои бокалы до дна.

– Я-то думал, что женщинам не место на стройке, но вы… двоих мужиков стоите!

– Да я, между прочим, с детства закаленный выпивоха, – с улыбкой ответила Хан Соджон.

Она легко вливалась в компанию – пила, пела, болтала. А потом, словно из нее выжали все соки, уставшая, возвращалась в Сеул, успевала лишь на минутку сомкнуть глаза и на рассвете снова поднималась, чтобы рано выйти на работу. Ее дни проходили в бесконечном вихре дел и забот.

В тот день Хан Соджон, как и обычно, была вся в делах. И как раз в момент, когда она было уже собиралась закинуть в рот очередной ролл кимбапа[33], раздался звонок – да еще и видео.

– Занята?

Она была ужасно занята. Но на этот звонок нужно было обязательно ответить – да она и была рада ему. Соджон отложила кимбап, чтобы не попал в объектив камеры. Если ее собеседница узнает, что вместо полноценного обеда она ест это, – не миновать бухтенья и нравоучений.

– Нет-нет, совсем не занята… Как там у вас?

– Да здесь как в раю. Кто ж знал, что благодаря тебе я могу на старости лет позволить себе так жить?

Это была Ким Бокхи. Она стояла в воде в купальнике, ее волосы еще не успели высохнуть.

– В доме целый бассейн. А я живу в этом доме… Просто не верится.

– Завидую, – улыбнулась Хан Соджон. – Вы выглядите такой счастливой…

Она пошутила, но на самом деле была искренне рада за Ким Бокхи – лицо той светилось счастьем.

– Тетушка, вот вино…

Сзади к Ким Бокхи кто-то подошел и протянул ей бокал вина – а затем спустился в воду вслед за ней. Ким Бокхи передала телефон.

– Похоже, тебе там живется просто замечательно. А я тут каждый день завалена работой! – шутливо проворчала Хан Соджон.

– Конечно, замечательно. Кто бы не наслаждался жизнью, живя в таком месте?

Это была Илия. Подняв бокал, она чокнулась с Ким Бокхи.

– Я тоже, я тоже хочу! – вклинился в разговор взволнованный детский голос.

– А тебе – виноградный сок.

Хан Соджон увидела, как Илия протянула ребенку стакан с соком.

– Спасибо, – ответила девочка, забирая у нее стакан.

– Ну, теперь можно и чокнуться.

И они втроем чокнулись.

– Даже не поздороваешься со мной? – в притворно строгом тоне обратилась к ребенку Хан Соджон.

– Тетенька, привет! Как дела?

– Эй, ну мы же договорились – зови меня тетя Соджон.

– Хорошо, тетя Соджон. А почему вам не нравится, когда я говорю «тетенька»?

Ким Бокхи и Илия прыснули со смеху.

– И в кого же это наша Сохён такая нахальная? – сказала Илия, похлопывая девочку по спине.

Хан Соджон решила взять на себя заботу о Сохён – дочери Кан Юджин, той самой Кан Юджин, ставшей ее хорошей подругой в Академии и лишь ей поведавшей о своей дочери. Каждый раз, когда она слышала голос девочки или видела ее улыбающееся лицо, у нее сжималось сердце. После побега из Академии Кан Юджин так и не смогла встретиться со своей дочерью, а Соджон до сих пор не смогла ее разыскать. Она не могла с уверенностью сказать, что Юджин все еще жива, но не собиралась сдаваться. Решила: пока не найдет ее, пока Юджин не вернется к дочери, она будет заботиться о Сохён. Так Соджон отправила Сохён в Австралию, где Ким Бокхи, Илия и девочка стали жить одной дружной семьей. И вот они втроем весело смеялись под ярким южным солнцем…

Илия повернула телефон к себе и сказала, обращаясь к Соджон:

– Если так завидуешь – приезжай. Твоя комната всегда ждет тебя.

– Как только закончу все дела, сразу прилечу. Тогда втроем устроим вечеринку и напьемся до упаду!

– А я? Почему без меня? – надувшись, спросила Сохён.

– Ладно. Тогда вчетвером.

– Отлично. Приезжай скорее. Посмотрим, кто кого перепьет!

Трое громко рассмеялись. Они выглядели счастливыми. Покинув прошлое без сожалений, они нашли друг в друге опору и радость в Австралии.

«Да, я поступила правильно». – Так подумала Соджон, завершив звонок, и с облегчением выдохнула. Затем ее взгляд упал на коробку с кимбапом, спешно задвинутую ей в угол стола. Было как раз время обеда – и, кроме нее, в офисе никого не осталось.

«Интересно, что едят остальные? Свиные отбивные? Куриные грудки в соусе? Острых жареных осьминогов с рисом? Ох, вкуснятина… Завтра во время обеда точно пойду со всеми – и обязательно съем что-нибудь вкусненькое».

Произнеся это вслух, Хан Соджон улыбнулась. Пускай она не успевала даже нормально пообедать в суматохе дней, все равно чувствовала себя счастливой. Окинув взглядом пустой офис, Соджон ненадолго задумалась. В который раз она снова напомнила себе, что сделала правильно, выбрав такую жизнь.

После смерти Ли Джинука у нее оставалось три пути.

Когда все закончилось, она тщательно обдумывала все, взвешивая за и против – какой выбор позволит ей прожить свою последующую жизнь без сожалений? Тем, кто выжил, нужно продолжать жить во что бы то ни стало; Соджон была уверена, что Ли Джинук не хотел бы, чтобы она застряла в прошлом и потеряла надежду на будущее. Да, она снова начнет все сначала. Нужно двигаться дальше – и это самое важное.

Первым выбором было бросить все, уехать в Австралию и поселиться там в доме, подаренном ей Ли Джинуком. Оставить все – невзгоды и лишения, что она пережила здесь, – и провести остаток жизни там, далеко за океаном. Золотистые пляжи. Теплый морской бриз, обдувающий лицо. Зеленые тропические леса и бурные водопады. Место, где птицы кружатся над золотой гладью воды и скрываются за горизонтом с последними лучами солнца. Нереальность. Мечта. Место, где можно вырваться из оков судьбы…

Хан Соджон вспомнила день, проведенный с Ли Джинуком в Австралии. Тот вечер, когда они развели костер на заднем дворе и пили соджу. Трещащие дрова, звук горящего дерева. Улетавшие в ночную тьму искры. Смеющаяся птица где-то в темных ветвях деревьев. Хан Соджон улыбнулась, вспомнив тот звук. Она впервые услышала такое: чтобы птица – и издавала смех! Они тогда вместе рассмеялись, вторя птице. Доносился шум волн, с механической регулярностью то накатывающихся, то отступающих от берега. Беззаботные и величественные, манящие звуки природы… Там, в Австралии, Ли Джинук часто смеялся. В Корее Соджон никогда не слышала его смеха.

Там, в Австралии, она узнала о всех переживаниях Джинука. Каждую ночь его мучили кошмары, темные воспоминания сжимали его сердце и не давали дышать.

«Я… я выстрелил в друга. Своими собственными руками… Убил его!.. Я убил его, чтобы выжить…» Соджон как наяву слышала его голос, полный всхлипов. И вспомнила, как Джинук признался ей, что именно она была той ниточкой, которая не давала ему сложить руки, – и что ее яркая улыбка была утешением для него…

Поедь в Австралию, она вечно жила бы в плену у этих воспоминаний – слишком живы они были в ее голове. Каждую ночь она будет ворочаться, снедаемая сожалениями, тоской, горечью и неотступными мыслями… Поехать в Австралию было бы все равно что потратить всю жизнь в заложниках у этих чувств.

Хан Соджон покачала головой. Жизнь длинна, и даже в Австралии ей не скрыться от теней прошлого. Нет, лучше посмотреть на ситуацию объективно. В Австралию она успеет перебраться и в старости – и тогда-то как раз можно будет предаться воспоминаниям о былых временах. Австралия от нее никуда не денется. Так она исключила первый вариант.

Второй вариант – выйти замуж за Кан Чжунсока. Хоть она и узнала всю правду и наконец осознала свои чувства к Ли Джинуку, у нее все еще оставался этот выбор – ведь сам Кан Чжунсок находился в полном неведении и был уверен, что его чувства к Хан Соджон – самые настоящие и неподдельные.

Если она выйдет замуж за Кан Чжунсока, яркое будущее ей гарантировано. Но тогда ей нужно будет жить, обманывая саму себя. Если закрыть глаза и выбрать Кан Чжунсока, ее будущее будет безоблачным. Отказываться в данной ситуации от Кан Чжунсока и обеспечиваемого им будущего было безумием.

И, наконец, третьей альтернативой выступало это самое безумие: отказаться от Кан Чжунсока и снова остаться одной, так и проживая день за днем. В конце концов, Хан Соджон была выпускницей Академии. С навыками и знаниями, усвоенными в ее стенах, она не пропадет, куда бы ни попала. К тому же все ее прошлое было стерто, стоило ей стать выпускницей. Все несчастья из прошлого были уничтожены. Ее образ, ее история – все было создано с чистого листа. Теперь она была девушкой, которая родилась и выросла в США, окончила Колумбийский университет. С таким резюме Соджон могла бы устроиться куда угодно.

Да, теперь она сможет жить обычной жизнью – как все. Как одна из тысяч, упорно работая, получая зарплату и оплачивая аренду, иногда выпивая по вечерам, если вдруг вспомнится что-то из прошлого, мечтая о повышении, позволяя себе иногда всплакнуть, но в основном много смеясь. Так вот и жить…

Хан Соджон приняла решение. И это было решение, в котором она была уверена, – так она сможет прожить, не отворачиваясь от действительности и не отказываясь от будущего. У нее были способности – и она хотела проверить, чего может достичь сама с этими способностями. Она начнет все заново. И тогда как знать – может, вот так, потихоньку, и дойдет до вершины сама, без чьей-то помощи… Но сперва нужно найти новое место работы.

Нет, сначала нужно достойно расстаться с Кан Чжунсоком.

И она поехала к нему – чтобы сообщить о своем решении.

В доме того не оказалось. Хан Соджон направилась в теплицу, расположенную позади дома, так как знала, что Чжунсок часто проводит время в выходные именно там.

– О, это ты?.. Подожди немного, сейчас закончу.

Кан Чжунсок работал в огороде. В рабочих перчатках и с культиватором, он сидел на низком стульчике и что-то сажал.

– Присядь пока вон туда, – сказал ей Чжунсок, не оборачиваясь. Недалеко стоял второй такой же стульчик. Хан Соджон села и удобно расположилась, наблюдая за ним – владельцем одной из крупнейших фирм, с довольным видом копающимся в земле.

После того как Соджон определилась с выбором, она раздумывала – а не уйти ли ей по-английски, не прощаясь? Но так поступить она не могла – все же их связывали чувства, в искренность которых Соджон и сама когда-то верила. Нужно было все ему рассказать – и попросить прощения. Рассказать, что она не та, за кого себя выдает, а его чувства к ней – не настоящие. И это станет ее первым шагом на пути возвращения к настоящей себе.

Соджон собралась с мыслями и глубоко вдохнула.

– Мне нужно вам кое-что сказать, – произнесла она, когда он наконец повернулся к ней. Сидя на этих нелепых стульях, они смотрели друг на друга.

– Что за серьезный вид? О чем таком ты собираешься мне сказать? – с улыбкой спросил Чжунсок.

Но ей было не до смеха. Она собиралась рассказать ему об обмане, лжи и предательстве – и это станет для него шоком, потрясением, вызовет ненависть и гнев; он почувствует себя униженным. Но все равно надо было все рассказать – только так Соджон могла начать все с чистого листа. Сначала нужно было вымолить прощение за все свои грехи.

– Мои бабушка и дедушка были беженцами из Северной Кореи. Они встали на ноги на рынке Чагальчи в Пусане, продавая рыбу. На столе у нас было не более трех блюд; носки мы носили, пока они не изнашивались до дыр, а потом штопали и продолжали носить.

Соджон говорила негромко и спокойно. Сюда, на территорию особняка, не долетали звуки с шоссе и прочий шум. Воздух в запотевшей теплице был наполнен влагой.

Соджон говорила осторожно, словно пробиралась сквозь туман, таящий пугающую неизвестность, и каждый шаг давался ей с трудом. Смутное беспокойство не отпускало ее, тянуло назад. Но сейчас, как никогда, нужно было собраться с силами и преодолеть себя.

И вот Соджон все рассказала. О том, как она и Хан Донсик скитались по стране, как она бежала после его смерти, о том дне, когда Ким Хёнсу упал и его кровь стекала на палубу.

И о дне, когда она пришла в Академию – по темному длинному тускло освещенному коридору, пугаясь даже звука собственных шагов. Беспокойство сдавливало грудь, стены были холодными, воздух – тяжелым, и дышать становилось все труднее. Голод, побои, бессонные ночи, учеба. Ученики, которых уводили в неизвестном направлении. Ученики, которые сами накладывали на себя руки. Ученики, пойманные во время попыток сбежать…

И о том, как в этом месте она и узнала все о Кан Чжунсоке – все до малейшей детали. И как, выпустившись, предстала перед ним – заранее зная все и о Лэсси, и о его матери в Кохыне, и о супе из квашеной капусты… Она выложила ему все без утайки. Рассказала и о Ли Джинуке и его смерти, и о том, почему внезапно исчезла Чон Гымхи. О том, как формировались чувства Кан Чжунсока к Хан Соджон в процессе гипноза.

Вот и всё – теперь она снова сможет стать настоящей собой. После того как умер ее отец, погибли Чон Ихва и Ли Джинук, после того как она остановила Чон Гымхи, Соджон наконец могла оставить все позади. Теперь она чувствовала себя легче, сбросив груз с души, и собиралась идти вперед своей собственной дорогой.

Кан Джунсок молча и внимательно слушал ее от начала до конца, будто хотел запомнить каждое слово, не упустив ни детали.

От долгого нахождения в теплице Соджон почувствовала, что ей не хватает воздуха. А может, это было не из-за теплицы… Даже после того как она закончила свой рассказ, Кан Чжунсок не шелохнулся. Так и сидел на низеньком стульчике – с культиватором в руках, не двигаясь, по-прежнему глядя на Хан Соджон.

Теперь она ждала приговора. «Ничтожество, я не хочу тебя видеть, убирайся с моих глаз немедленно! Как ты посмела так жестоко меня обманывать – думала, тебе все сойдет с рук? Да я раздавлю тебя – и глазом не моргну!» И, вскочив с места, он ударит ее. И будет тяжело дышать от гнева. Так она представляла себе его реакцию.

Сколько времени прошло? Для Хан Соджон – словно целая вечность. Наконец Чжунсок заговорил:

– Тяжелая у тебя была… жизнь.

Не такой реакции она ожидала. Чжунсок произнес это тихим спокойным голосом. Выслушав ее откровения о нелегкой доле, он пытался ее утешить – и она всхлипнула, почувствовав это.

– Прямо как у меня, – добавил Чжунсок, словно обращаясь к самому себе и глядя куда-то в потолок теплицы.

Соджон ничего не могла на это ответить.

Чжунсок снова долго молчал. Лишь глубоко вздохнул, оглядел теплицу, и его взгляд на мгновение задержался на грядке. Затем он долго смотрел на землю у себя под ногами.

– Знаешь, когда я сам занялся здесь садоводством и огородничеством, я впервые задумался о значении почвы. Что посеешь – то и пожнешь, так ведь говорят? Я, конечно, только любитель, и мне еще рано говорить что-то с видом эксперта о почве… но я… словно… почувствовал себя живым? Я начал задумываться – что я посажу в свою почву? Все мои решения – они станут зерном. Что из него вырастет – какие они породят результаты?

Кан Чжунсок улыбнулся спокойной улыбкой, глядя на Хан Соджон.

– И это все благодаря тебе. Из-за тебя я впервые обратил внимание на огород и прикоснулся к земле. Я впервые в своей жизни вот так, сидя на корточках, собирал урожай, поливал землю, удобрял ее… Когда ты с любовью растишь что-то для того, чтобы отдать это любимому человеку, и видишь, как он с удовольствием это ест, – ты испытываешь непередаваемое счастье. Счастье делить радость жизни с тем, кого любишь. И все заиграло новыми красками – благодаря тебе я по-другому взглянул на свою жизнь.

Реакция Кан Чжунсока удивила Хан Соджон.

– «Почему деревья скрывают сиянье своих корней?» – этим вопросом задавался поэт Пабло Неруда. Они в земле, скрытые от чужих глаз, но именно корни держат дерево. Говорят, что если идешь один – можешь пойти быстро, но если идешь с кем-то – можешь пойти далеко. Я теперь хочу идти вместе с как можно большим количеством людей. Корни должны быть здоровыми и крепкими, чтобы дерево могло расти и давать плоды. И буду искать разные способы, чтобы достичь этого. Я понял, что это моя задача. Но для этого мне нужна ты, понимаешь?

Он снял резиновые перчатки и взял Хан Соджон за руку. Его рука была теплой. Соджон не могла ничего сказать.

– Ты думаешь, что я полюбил тебя согласно плану Академии? Нет. Я же не дурак. Я оценил тебя по достоинству и признал твои способности. У тебя поразительная способность к эмпатии. Я по-настоящему влюбился в тебя в тот день, когда вы играли с Лэсси в теплице, – ты дала волю эмоциям. И я знал, что ты догадалась о моем прошлом – хоть и не понимал, каким образом. Но благодаря этому ты стала для меня утешением – ведь я никому не рассказывал о своей тайне, рубцом оставшейся у меня на сердце. Я знаю, что ты иногда тайком ездила в Кохын – и там заботилась о моей матери. Я люблю тебя – и не потому, что Академия промыла мне мозги.

Как и сказал Кан Чжунсок, Соджон действительно иногда ездила в Кохын. Она в шутку причитала, что ей уже даже снится этот суп из квашеной капусты – настолько она поражена его вкусом. И мать Чжунсока каждый раз вытирала слезы, когда видела ее.

Хан Соджон старалась как можно подробнее рассказывать ей о Чжунсоке – ее сыне. Какие блюда он любил, какое выражение лица у него было, когда он играл с Лэсси, как иногда он засыпал, облокотившись на стул, и как храпел, когда уставал. Она также рассказала, как он обожал креветочные чипсы и медовые пирожки, съедая по пачке каждый вечер, и шутила, что скоро у него появится животик. Тогда мать Чжунсока смеялась, говоря, что он остался верен своей привычке – он любил их и в детстве. И радовалась, что Хан Соджон хорошо заботится о ее сыне.

– Пусть не любовь – мне достаточного того, что ты по-прежнему будешь моей коллегой и соратницей.

Хан Соджон рассказала ему все о Ли Джинуке. Он прожил гораздо более насыщенную жизнь, чем сам думал. Испытания и страдания закалили его – его раны постоянно то кровоточили, то снова заживали – и превратились в рубцы. А сам он превратился в мощное дерево, крепко стоящее на земле, – его было невозможно пошатнуть.

Хан Соджон заплакала. Как же ей быть с этим человеком, который так ее понимает, сопереживает и поддерживает? Сквозь слезы она увидела незаметно подошедшего Лэсси; тот махал хвостом и, словно пытаясь ее утешить, лизнул ее в щеку. Ну как тут было не улыбнуться? Хан Соджон, вытирая слезы, улыбнулась и погладила Лэсси.

И вдруг вместе с пронизывающей болью к ней пришло осознание. Она поняла, что для нее сейчас самое важное, что ей нужно достать во что бы то ни стало, – даже если для этого придется перешагнуть через саму себя. Стоило ей на минуту расслабиться, рассказав все Кан Чжунсоку и освободившись от груза совести, она снова столкнулась с реальностью: вокруг нее словно сдвигались стены.

Деньги. Ей нужны были деньги – и очень много. И надолго – не только на первое время, но и на будущее. Ей нужно было оплачивать расходы на психиатрическую больницу, посылать средства в Австралию – на жизнь и еще на обучение Сохён. Она взяла на себя ответственность за все это. И на все это нужны были деньги.

После того как закрылась Академия, совет распался сам по себе. Это было естественно – не было той, против кого нужно было объединяться, исчезло то, что им угрожало. И сейчас ей финансово помогал Пэк Дохён – но не может же она вечно сидеть у него на шее? Особенно теперь, когда с его глаз исчезла угроза, объединявшая их, – Чон Гымхи.

На данный момент она могла жить за счет средств, оставленных Ли Джинуком, но это было временное решение. Ей нужны были деньги, чтобы нести свою ношу ответственности, которую она сама на себя взвалила. И эта ответственность придавала ей решимости. Нет ничего невозможного и ни одной преграды, которая не пала бы, сокрушенная человеческой отчаянностью. Только отчаянный человек может контролировать свои эмоции. Да, так она должна была поступить – Хан Соджон приняла решение.

И она снова начала отношения с Кан Чжунсоком, занимая положение где-то между соратницей и возлюбленной.

И некоторое время все шло гладко.

* * *

Курорт в Янъяне находился на стадии активного строительства. Хан Соджон руководила этим проектом. Это была амбициозная задумка, которую готовила Чон Гымхи, – и Соджон собиралась довести его до конца, сделав все идеально. Она попросила передать проект ей после того, как они с Кан Чжунсоком поженились.

Тот без колебаний согласился. Он уже знал о взаимоотношениях Хан Соджон и Чон Гымхи, а также знал, что в итоге произошло с последней. И прекрасно понимал, почему Соджон хотела взять этот проект на себя.

…Раздался стук в дверь кабинета, и Хан Соджон подняла голову.

– Вам пришли документы из банка, – сказала секретарша, передавая ей папку.

– Спасибо, – ответила Соджон с улыбкой, взяв документы у нее из рук.

Она открыла конверт и начала внимательно изучать бумаги. На ее безымянном пальце сверкало бриллиантовое кольцо.

Стоило ей изучить содержание документов, и лицо ее приняло озабоченный вид. Некоторое время она смотрела на бумаги, не отрывая взгляда. Это было уведомление о взыскании. Через несколько дней подрядчикам как раз должны были быть выплачены деньги за произведенные работы. Однако неожиданно банк уведомил о досрочном взыскании средств… После исчезновения Чон Гымхи президент банка стал иначе относиться к Хан Соджон – а теперь решил вообще повернуться на 180 градусов?

Что-то здесь не так, Хан Соджон это почувствовала. Она знала, что банкир был чуть ли не лучшим другом Чон Гымхи. У них была какая-то общая тайна. Что же это? В чем заключалось его слабое место, о котором было известно Чон Гымхи? Теперь, когда та исчезла, банкир, наверное, считал, что ему больше нечего бояться.

Хан Соджон откинулась на спинку кресла и погрузилась в глубокие раздумья, машинально вертя рукой с многомиллионным кольцом предмет, висевший у нее на шее.

Это был тот самый брелок в форме яйца. Свою половину она нечаянно раздавила, в спешке наступив на него на месте, где произошла авария и погиб Ли Джинук. Половина, висевшая у нее на шее, принадлежал когда-то самому Джинуку – он сам отдал его ей перед тем, как остановилось его сердце. Сначала Соджон считала его просто чем-то вроде последнего подарка на память. Подумать только, он всегда носил эту безделушку с собой, до самого последнего момента своей жизни… И от этой мысли ей стало еще больнее, и она заплакала, сидя перед телом Ли Джинука.

Соджон бережно хранила его, нося у самого сердца. Иногда, когда она не могла уснуть ночью, когда сильнее ощущала тоску по тем, кто был ей дорог, брала этот брелок и долго разглядывала его.

И однажды Соджон заметила то, что не видела раньше, – в центральной части по всей окружности яйца будто проходила тонкая линия; было очевидно, что она была процарапана специально. Соджон поднесла яйцо поближе и внимательно осмотрела его. Ощупала его, погладила, а потом начала осторожно крутить в руках то так, то этак.

Щелк. Яйцо открылось, разделившись на две равные половинки. Что это? Хан Соджон была поражена. Внутри оказалась карта памяти. Трепещущими руками она вставила ее в свой телефон и проверила содержимое.

Глубокий выдох. Как это?..

Карта хранила в себе целый дом – тот самый дом с архивом документов, который Хан Соджон подожгла, чтобы поставить точку в этой истории. Дом, скрывающий в себе то, что превратило Чон Гымхи в монстра и из-за чего в итоге погибли Чон Ихва и Ли Джинук. Все, что хранилось в том доме на бумаге, было записано здесь в оцифрованном виде.

Ли Джинук, умирая, оставил Хан Соджон не напоминание о своей любви, а мощное оружие, с которым она могла добиться всего, чего бы только ни пожелала.

Она долго размышляла над этим – как вся эта информация оказалась оцифрованной? Ведь Чон Ихва никому не давала заходить в тот дом – даже своему самому приближенному лицу, Ли Джинуку. Как же он заполучил доступ ко всей этой информации?.. Соджон не могла об этом узнать – ведь и Чон Ихва, и Ли Джинук были уже мертвы. А история была следующая.

Вся информация, которую собирала Академия, была упрятана в толстые тома с роскошными кожаными переплетами. Эта идея не принадлежала Чон Ихва – то была прихоть предыдущей ректорши. По ее повелению все папки, полные документов, были рассортированы и переплетены в тома для большей сохранности. Другими словами, изначально не было никаких красивых кожаных переплетов. Но почему бы не облечь документы в более красивую форму? Такая идея пришла в голову предыдущей ректорше. А для этого ей нужен был тот, кто займется этой работой.

Она отправилась на поиски подходящего. Это были 50-е – годы Корейской войны, – и на улицах полно было детей, оставшихся сиротами. Где-то на окраине города она заприметила мальчика, ползшего по земле, – его ноги были отморожены.

Этот мальчик был брошен родителями. Те привязали его за ногу веревкой к дереву и сбежали. Мальчик перегрыз веревку зубами и выбежал босым. Дело было зимой – и он отморозил себе ноги. Отмершая плоть начала гнить и почернела – хоть кости и были целы, мышцы, лишенные формы, висели на них, словно лохмотья. Этот мальчик без ног ползал по улицам, прося подаяние.

Ректорша забрала мальчика к себе, накормила и одела его. И научила лишь одной вещи – переплетать книги в кожаные обложки. Мальчик не умел ни читать, ни писать и не мог ходить, так как его ноги были изувечены. Так он и вырос – и продолжал жить в Академии, продолжая свое дело.

Когда Ли Джинук впервые его встретил, тот самый мальчик был уже седым стариком. Днями он продолжал переплетать книги, а по ночам пил соджу с Джинуком. Бутылка на бокал. Три бокала в день. Именно от этого старика Ли Джинук и перенял свою странную привычку.

После смерти Чон Ихва старик передал Ли Джинуку камеру. В ее хранилище было запечатлено все.

Старик не умел читать, поэтому он фотографировал документы, сортировал их и аккуратно приводил в порядок, чтобы ничего не перепутать. Он даже не подозревал, какая информация хранится в этих бумагах. Однако догадывался, что именно они стали причиной смерти Чон Ихва. Раз она умерла, ему больше незачем было заниматься переплетами – и камера больше была не нужна. И он отдал ее Ли Джинуку.

Ошибка Чон Ихва заключалась в том, что, будучи ректоршей Академии слуг, она забывала, на что способны собственно слуги, – и не очень-то следила за своими подчиненными. Она не подозревала старика – тот жил в Академии со времен предыдущей ректорши, – так что просто доверила ему продолжать его работу. Она забыла о том, что слуга может сыграть решающую роль в любом деле.

Как же поступит Соджон – особенно теперь, когда у нее в руках обрелась эта могущественная сила? Тайна президента банка – его любовница Ян Чжинсук и их общая дочь, Ян Сэтбёль. Откроет ли она соответствующий файл, узнает ли этот секрет и пойдет ли, вооружившись им, к президенту банка? Возьмет ли на себя обязательства заботиться о матери с дочерью, как это сделала когда-то Чон Гымхи? Станет ли также ангелом-хранителем и другом для этого человека? Сделай она так – и никогда больше ей не придется беспокоиться о финансах на осуществление проектов.

Хан Соджон думала, что окончательно разорвала все связи с Академией, когда сгорел тот самый дом, а Чон Гымхи оказалась упрятана в психбольницу. Теперь она начинала жизнь с чистого листа – полагаясь только на собственные силы. Она была уверена, что никогда не прибегнет к методам Академии. Но теперь сомневалась в этом. Стоит ли ей уничтожить носитель с данными раз и навсегда, чтобы не было соблазна воспользоваться ими? Но ведь Ли Джинук зачем-то передал карту ей… Хотел ли он, чтобы она по совести распорядилась им?

Внезапно перед глазами Соджон всплыл пейзаж в Мукхо. Она вспомнила, как они сидели с отцом на холме с маяком. Маленькая девочка, всегда поджидающая своего отца в номере старой облезшей гостиницы – своего нищего отца, ходившего на судне, ловившем кальмаров. Когда очередной поход в море был успешным, он возвращался с ней с парочкой кальмаров, довольно напевая что-то себе под нос.

– Дочь, я ж говорил тебе: когда на тебя идет буря, не беги от нее, а иди вперед, прямо на нее – только так можно победить.

– Да, папа. Так я и сделаю!

Маленькая дочка сидела с ним, уписывала за обе щеки сладости и послушно отвечала отцу. Оба в тот момент чувствовали себя счастливыми. С пляжа доносились крики уток и шум волн.

Та маленькая дочка выросла и встала на ноги. Соджон иногда казалось, что она не сломалась и смогла пройти все испытания, уготованные ей судьбой, только благодаря данному отцу обещанию. Она никогда не убегала – и бросалась им навстречу, как в бурю, с высоко поднятой головой.

– Папа… Я сдержала обещание. Ты видишь? Твоя дочка живет смело и без сожалений.

Хан Соджон сказала это сама себе, смотря в пустоту. Затем посмотрела на брелок в форме яйца, лежащий в ее руке. Она сдержала обещание отцу и при этом не потеряла себя саму. Чтобы не потерять жизненный ориентир, Соджон всегда вспоминала их разговор на завалинке в Мукхо. На пляже в туманное утро, когда тьма отступала, волны набегали на берег, словно пытаясь заполнить пространство, оставленное ночной тьмой. Зимой в волны падал снег, и это выглядело словно в какой-то волшебной сказке. Стоило взобраться на холм, и казалось, что море подступило близко-близко, и вот-вот пена коснется ног.

Хан Соджон вдруг почувствовала сильное желание увидеть это море. Внезапно ей захотелось поехать в Мукхо. Стоит ли все еще та гостиница? Узнает ли ее хозяйка? Теперь, наверное, она сильно постарела, ее лицо покрыто морщинами… Соджон хотелось бы взять ее морщинистые руки в свои и поговорить о прошедших годах.

Тогда, возможно, она узнает ответ. Чон Гымхи говорила, что сила позволит ей осуществить собственные благие намерения. Хоть ее жизнь и была беспокойной, поскольку над ней постоянно нависала угроза, именно эта жизнь могла позволить ей осуществить задуманное.

Теперь перед Хан Соджон встал вопрос: какой выбор ей сделать? Может ли она избежать того пути, который уже прошла Чон Гымхи?

Соджон подумала о Ли Джинуке. До того, как его сердце остановило свой ход, он успел коснуться рукой ее щеки – и сразу же после этого его рука безвольно упала, ударившись о землю. Именно тогда ее душа была разрушена – когда она схватилась за эту холодную руку. И вместо души у нее появился USB-носитель…

Что ж, вперед – поехали. Хан Соджон встала с места. Она уже решила, что отправится к побережью в Мукхо. Взобравшись на холм, посмотрит на море, несущее свои величественные воды, не ведая о человеческих горестях и заботах. И в какой-то момент ответ придет к ней сам собой. Хотя она, возможно, уже сама знает этот ответ, ей нужно, чтобы что-то – а именно море – помогло ей прийти к нему. Ветер гонит волны и может породить огромные гребни, а может – спокойные пенные всплески, касающиеся берега; все это сила, заставляющая человека излить свою душу. И она там, в море.

Notes

1

Ю Гвансун (1902 –1920) – одна из самых известных борцов за независимость Кореи от Японии, погибшая в тюрьме.

2

Соус на основе цедры плода одноименного цитрусового растения.

3

Брюхоногий моллюск, также известный как морское ушко.

4

От названия знаменитого бейсбольного клуба «Нью-Йорк Янкиз».

5

Здесь: филиппинская валюта.

6

Примерно 63 рубля по курсу на середину февраля 2024 г.

7

Здесь: титул монарха Кореи (Чосона) до основания Коджоном недолговечной Корейской империи (Тэхан чегук; 1897–1910).

8

Активная лотерея предполагает самостоятельное составление комбинации цифр, а на билетах пассивной она уже содержится в готовом виде.

9

То есть последнего, по общему счету – двенадцатого.

10

Также сочжу – корейский алкогольный напиток большого диапазона крепости, дистиллят браги из батата, риса или пшеницы.

11

Один из размеренных музыкальных темпов.

12

Древнеримское крылатое выражение.

13

Тимоти Хэл Шаламе (р. 1995) – популярный франко-американский актер и кинопродюсер.

14

Имеется в виду война между двумя Кореями 1950–1953 гг.

15

Кулинарное растение, внешне отчасти напоминающее ревень и известное также под названиями дашин и колоказия съедобная.

16

Стальной прут, заготовка для арматурных стержней и проволоки.

17

Англ. Cape Doctor – «Врач мыса» (мыса Доброй Надежды, рядом с которым расположен Кейптаун, чье название переводится как «Город у Мыса»).

18

Пик – высшая точка волны, стенка – фронтальная отвесная часть падающей волны, труба – туннелеобразный участок между стенкой и падающим, закручиваясь, верхом волны (губой).

19

В Южной Корее аборты были разрешены только в 2021 г.

20

Англ. «Роскошный клуб», «Шикарное заведение».

21

Англ. «глобальное сожжение».

22

Англ. «потепление».

23

Исп. queso – «сыр».

24

Английский национальный фастфуд, филе рыбы с картофелем фри.

25

Англ. «Пляжный рынок».

26

Перевод с англ. «Потейто хэд» (букв. «Картофельная голова»).

27

Ткань из хлопка или шелка, широко использующаяся при изготовлении мужских сорочек, женских платьев и постельного белья.

28

На самом деле, по всей видимости, изначальное арабское наименование Яд аль-Джауза, искажением которого является Бетельгейзе, означало «Рука Той, что в центре всего».

29

Слово «колли» общего рода, т. е. его род зависит от контекста; здесь употреблен мужской, т. к. в дальнейшем выяснится, что речь идет о кобеле, и это имеет под собой основание: Лэсси – известный книжный и киноперсонаж и во всех сюжетах является сукой, однако воплощали ее образ на экране всегда кобели, как более приспособленные для съемок.

30

В этом корейском фильме (2003) главный герой, содержавшийся в частной тюрьме 15 лет и получавший в качестве еды только кёджа, после освобождения пытается выйти на след того, кто его посадил, пробуя различные жареные пельмени, чтобы найти те самые, какими его потчевали тюремщики.

31

Обычно соджу разливается в тару объемом 360 мл; при этом пить его принято стопками.

32

Деян. 2:20.

33

Корейская версия суши-роллов.

Content

Ким Иын
Тайная академия слуг

Часть I

Глава 1 Академия

Глава 2 Выпускница

Глава 3 Уроки

Часть II

Глава 4 Экзамены

Глава 5 Выпуск

Эпилог

Notes