Фейт Гарднер

Эхо наших жизней

Роксане Тулип и Зоре Фаерлили

Copyright © 2022 by Faith Gardner

Jacket art © 2022 by Ricky Linn

© Алиса Атарова, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025. Popcorn Books®

Часть 1

Глава 1

«СРОЧНЫЕ НОВОСТИ: СТРЕЛЬБА В МАГАЗИНЕ —

ОДИН ПОГИБШИЙ, ЧЕТВЕРО РАНЕНЫХ».

Больница чистая и белая, будто яичная скорлупа, телевизор транслирует местные новости. На экране перед магазином одежды кишат полицейские в темно-синей форме. Вывеска гласит: «Гламур». Желтая лента обтягивает разбитую витрину, где позируют лысые манекены в модных нарядах, будто не замечающие осколков стекла и машин скорой помощи вокруг. Зеваки тычут пальцами и снимают все на телефоны. Внизу экрана бежит строка: «В РЕЗУЛЬТАТЕ МАССОВОЙ СТРЕЛЬБЫ В ТОРГОВОМ ЦЕНТРЕ ЭМЕРИВИЛЛЯ ПОГИБ ЧЕЛОВЕК».

Мне приходится сосредоточиться, чтобы осознать: погибший человек – сам стрелок, раненые – женщины, в которых он стрелял. Я слышала эти выстрелы, а магазин – последнее место, куда я заходила.

Я была там.

Черт возьми, посмотрите на кадры из новостей: это же я. Это я стою рядом с матерью и сестрой, стою и рыдаю. На мгновение я будто стала зрителем собственной жизни.

В палате никого, кроме меня, моей сестры и подключенного к ней аппарата, издающего мерные звуковые сигналы. На ней халат и нескользящие носки, она дремлет, ее грудь тяжело вздымается. На табличке рядом с ней написано: «Джой Мейпл Лавелл». Понятия не имею, сколько сейчас времени, но за окнами без занавесок кромешная тьма. Жуткие кадры произошедшего проносятся у меня перед глазами, и я застываю в неверии. Этого не может быть. СТРЕЛЬБА В МАГАЗИНЕ – ОДИН ПОГИБШИЙ, ЧЕТВЕРО РАНЕНЫХ. Да, это голые факты. Но сейчас они кажутся ложью, потому что совсем ничего не говорят о настоящей истории.

Глава 2

Вчерашний день был словно вечность назад. Я отработала на стажировке в «Ретрофит». За мной заехала мама. Джой уже была в машине. Я забралась на заднее сиденье потрепанного «Приуса», захлопнула дверь и попросила маму приглушить музыку. Это был Элвис. Это всегда Элвис. Диск застрял в магнитоле несколько месяцев назад, а радио сломалось.

– Спасибо, что подвозишь, но если я услышу этот альбом еще раз, то точно свихнусь, – сказала я.

Мама в огромных солнцезащитных очках долго смотрела на меня в зеркало заднего вида, а затем прибавила громкость.

– Ну ты и тролль, – сказала я.

Она засмеялась и выключила музыку.

– Бетти, – сказала она, – как же легко тебя довести.

Без Элвиса, поющего о дожде над Кентукки, нам стали различимы приглушенные электронные биты и крики, доносящиеся из наушников Джой. Она сидела спереди, тоже в солнцезащитных очках. Ее лица не было видно в зеркале. Никаких признаков жизни.

– Привет, Джой, – сказала я.

Тишина.

– И я рада тебя видеть, – добавила я.

Моя сестра – оторва. Ездит на мотоцикле. Играет на бас-гитаре. Набила татуировку в виде черного сердца на запястье. У нас разница в три года и миллион лет крутизны.

Мама встала у автобусной остановки с включенной аварийкой, и в этот момент позади нас остановилась другая машина и начала сигналить.

– Ну извините, терпеть не могу, когда меня торопят! – крикнула мама.

Она в своей обычной неторопливой манере отъехала от обочины. Наверняка кто-то обернулся. Я уже давно перестала обращать внимания на эти взгляды, когда рядом мама, иначе я бы только этим и занималась. Моя мама красивая – и громкая.

– Поедем в торговый центр? – спросила она. – Мне нужны новые блузки. Оказывается, мой повседневный деловой стиль слишком уж повседневный и недостаточно деловой.

– Это они тебе сказали?

– Сегодня они разослали служебную записку о джинсах. А я единственная на этаже, кто позволяет себе ходить в них.

После нескольких лет работы в офисе средней школы, где я училась, мама перешла на должность помощника руководителя в финансовую компанию. На новую работу она вышла на этой неделе. Там платили больше, так что, возможно, дни сломанных магнитол и съемных квартир с ограниченной рентой скоро подойдут к концу.

– Нам обязательно ехать в торговый центр? – спросила я.

– Где еще я смогу купить одежду в 17:11 в четверг? – спросила мама. Когда я не ответила, она добавила: – А потом я угощу вас ужином.

– Заметано.

В час пик в районе Залива, как обычно, были пробки. Непрерывный поток машин. Непрерывное гудение. С одной стороны за окном высились пышные зеленые холмы, с другой – мерцал Залив с серебристым мостом и силуэтами небоскребов. До Эмеривилля мы добрались почти в шесть. Припарковались на третьем ярусе парковки на Бэй-стрит, в торговом центре под открытым небом. Это длинная узкая улица, снизу сетевые магазины, а сверху – квартиры. Мы поднялись на лифте. Джой тут же начала ныть, и я к ней присоединилась, но мама пригрозила, что никакого ужина мы не получим, если не прекратим жаловаться, ведь она тоже ненавидит магазины и только что «проехала через адские пробки».

Маленькие детали, которые я вспоминаю теперь, когда все изменилось.

Первым делом мы пошли в «Гламур». Мама бродила между рядами в очках для чтения и щурилась, разглядывая ярлыки на брюках. Она бормотала слова вроде «клеш», как будто изучала новый язык. Джой перебирала черное кружевное белье. Все казалось совершенно обычным. Подростки меряли лифчики прямо на одежду и давились смехом; какая-то женщина разговаривала по телефону на громкой связи; продавцы, словно зомбированные, складывали леггинсы. Я сказала Джой и маме, что загляну в соседнюю кондитерскую с капкейками. Мне некуда было торопиться. Я уселась за пластиковый столик, усыпанный конфетти, и развернула ванильный кекс с глазурью из соленой карамели, листая ленту в телефоне. Откусив кусочек, я зажмурилась: соль и сахар вместе – просто божественно. До меня доносилась музыка из «Гламура» по соседству – какая-то навязчивая попса о том, что жить нужно здесь и сейчас, – а девушка за кассой напевала себе под нос.

И тут раздался хлопок. Щелчок. Как взрыв петарды – два, три, четыре. Я открыла глаза. Девушка за кассой перестала напевать.

– Блин, это что, пистолет? – спросила она.

Глава 3

После осмотра мама присоединяется ко мне в больничной палате. Кажется, что она в порядке, но в то же время она, возможно, уже никогда не будет в порядке. Ее лицо белое от шока, тушь размазалась. Она злится, видя на экране телевизора новости, а когда я говорю – со всей возможной мягкостью, – что пульта нет, она вырывает штекер из розетки. Затем она падает в мои объятья и рыдает, и я тоже рыдаю, хотя мне и кажется, что у меня нет на это того же права, что и у нее. Меня не было в магазине, когда все случилось. Никого не застрелили на моих глазах. Не я пряталась за вешалками с одеждой, шепча молитвы в ладони в течение тех пяти минут, что растянулись на кошмарную вечность.

Когда мы с мамой отстраняемся друг от друга, наши плечи мокрые и черные от слез и туши.

– Поверить не могу, что это взаправду, – повторяет она.

Я киваю.

– Мы же просто ходили по магазинам, – продолжает она. – Я выбирала брюки для работы.

Я киваю.

– А потом он просто… просто… зашел и начал стрелять. Он все стрелял и стрелял и не останавливался. Как же он нас не подстрелил?

– Меня подстрелили? – спрашивает Джой с кровати.

Мы с мамой ахаем, потому что Джой очнулась. Мы бросаемся к ней. Джой смотрит на нас стеклянным, затуманенным взглядом, ее глаза еще у́же, чем обычно. Она стягивает одеяло с ног, ища ранения.

– Нет, нет, нет, – говорит ей мама. – Ты ударилась головой, когда пыталась спрятаться под прилавком.

Джой трогает затылок.

– Ты упала, – говорит мама, – и притворилась мертвой.

– Но в меня не попали? – спрашивает она.

– У тебя даже сотрясения нет, – говорит мама. – Тебе вкололи успокоительное, потому что ты впала в истерику, когда приехали парамедики.

Джой хмурит темные брови:

– Точно.

Мы замолкаем, оставляя ее наедине со своими мыслями. Ее глаза расширяются. Она начинает часто дышать. Я кладу ей руку на плечо, но она ее стряхивает.

– Джой, – окликает мама.

– Я помню, как он покончил с собой, – говорит Джой, и ее голос повышается с каждым словом. – Он был всего в десяти футах от меня. Я старалась не открывать глаза. Я лежала на полу и слышала, как это случилось. Я приоткрыла на секунду глаза, а там сплошная кровь и… и… все остальное… и я так обрадовалась. Так обрадовалась, когда увидела его, лежащего там. Потому что все кончилось.

Она закрывает лицо руками, и мама обнимает ее. Они плачут, будто единое целое, будто одно травмированное существо, а я не могу понять, что они пережили. Не могу понять, через что им пришлось пройти, потому что я была в нескольких шагах – всего нескольких – от всего этого. Я впиваюсь ногтями в ладони, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой бесполезной боли.

– Как голова? – спрашивает мама, отстраняясь и убирая пальцами черную челку Джой.

– Кто погиб, мама? – спрашивает Джой, игнорируя ее вопрос и вытирая глаза. – Кроме стрелка? Неужели погибли все, кроме нас, кто был там?

– Я не уверена, – говорит мама. – Всех отправили в больницу. Я помню каталки… много каталок… Не знаю.

– В новостях сказали, что погиб один человек и четверо ранены, – говорю я им. – Только стрелок. Только стрелок погиб.

Джой и мама удивленно оглядываются на меня.

– Больше никто не погиб? – спрашивает мама. – Ты серьезно?

– Они так сказали, – говорю я.

– Нам жесть как повезло, – говорит Джой. – Там было столько пуль. Мы должны были умереть.

– Я так рада, что с тобой все хорошо, – говорит мама, прижимая голову Джой к груди. Джой закрывает глаза и поджимает губы, борясь со слезами. И проигрывает.

– Я так рада, что с вами обеими все хорошо, – говорю я.

От слез я чувствую себя ужасно глупо, но, наверное, я всегда чувствую себя глупо, когда плачу. Я беру коробку с салфетками и маленькие стаканчики с водой для них, и несколько минут мы сидим молча, потягивая воду, сморкаясь и глубоко дыша, пока плач не переходит в шмыганье, затем в сопение, во вздохи и, наконец, в тишину. В общую тишину. Я встаю и подхожу к окну. Город еще никогда не выглядел так привлекательно – небоскребы, освещенные желтым светом, темный парк, усеянный дубами, – все потому, что мы живы.

– Тук-тук. – Дверь открывает медсестра.

Мы с мамой вытираем глаза и садимся на стулья.

Ботинки медсестры сильно скрипят. Она представляется Канделарией. У нее длинные волосы, заплетенные в косу, спускающуюся по спине, мультяшные персонажи на халате и татуировка креста на мощном предплечье.

– Как вы себя чувствуете? – заботливо спрашивает она Джой.

– Я в порядке. А как остальные? – отвечает Джой.

Канделария молчит. Она изучает пищащий аппарат и, кажется, остается довольна, снимая монитор с кончика пальца моей сестры.

– Остальные жертвы перестрелки, – повторяет мама.

– На самом деле я не знаю подробностей обо всех пострадавших, поступивших сюда, – говорит Канделария, выключая аппарат и отодвигая его в угол. – Тут был самый настоящий хаос. Но в коридоре ждет полицейский, который хочет с вами побеседовать. Я хотела убедиться, что вы в сознании и готовы к этому.

– Да, конечно, – говорит Джой.

– Тогда я позову его.

– Я чувствую себя странно, – говорит моя сестра. – Как будто меня здесь нет. Как будто это все нереально.

– Это обычная сонливость после успокоительного, что мы дали вам. – Канделария похлопывает Джой по ноге, укрытой одеялом. – Все будет хорошо.

Она, конечно, права, но мне кажется, будто это просто отговорка.

Я выхожу из комнаты, чтобы Джой и моя мама могли поговорить с полицией. Меня уже допросили еще на месте происшествия, и я рассказала им, что видела: ничего. Я только слышала выстрелы.

Я захожу в приемный покой, где светло и многолюдно. Кажется, все обсуждают стрельбу. Телевизоры в верхних углах комнаты также включены на третий канал, поглощая все наше внимание. Там те же самые кадры, что и раньше, которые перемешиваются с другими сценами, кажется, снятыми снаружи этой самой больницы.

В нижней части экрана появляется надпись: «СТРЕЛЬБА В МАГАЗИНЕ: ОДИН ПОГИБШИЙ, ТРОЕ РАНЕНЫХ, ОДИН В КРИТИЧЕСКОМ СОСТОЯНИИ». «Критическое состояние» звучит не очень хорошо.

Затем появляется фотография мужчины с надписью: «СТРЕЛОК ОПОЗНАН».

Я ахаю. Это он, стрелок, но только здесь он больше похож на мальчишку, и пистолета при нем нет; он улыбается с фотографии будто из выпускного фотоальбома. У него прыщи. И длинные ресницы.

Я видела его раньше.

Глава 4

Прошло три месяца с тех пор, как я окончила школу, и всего три недели с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, но кажется, что времени пролетело намного больше. Закончились дни, разделенные на шесть уроков, наполненные тяжелыми рюкзаками, обедами в столовой, морем знакомых, но не всегда дружелюбных лиц. Недавно, будучи в центре Беркли, я проходила мимо своей средней школы, и она показалась мне совсем другой, будто ее выкрасили свежей краской, и у детей, стоящих на углу, до сих пор был юношеский жирок на щеках. Я удивилась: неужели все это было лишь несколько месяцев назад? Неужели это был прошлый год? Кажется, лето – это целая жизнь.

Джошуа Ли учился в моей средней школе, в классе Джой, на два года старше меня. Я не была с ним знакома и никогда не разговаривала, но мы бывали в одних и тех же местах, и я и сейчас могу представить его бредущим по коридору: сальные волосы чуть ниже ушей, хмурый взгляд, шрамы от прыщей, кадетская униформа. Я ничего о нем не знала, кроме того, что он поджег мусорный бак во время обеда и был отстранен от занятий. О нем даже ходили слухи, что он домогался учительницы. В целом создавалось стойкое ощущение, что от него, как и от некоторых других, стоит держаться подальше, и я этому чувству не сопротивлялась. Его младший брат, Майкл, учился в моем классе, и вот с ним я сталкивалась с первого года в школе – на уроках английского и биологии. Но мы почти не общались. Майкл был милым, но чертовски застенчивым. А вот Джошуа – отбитым. По нему было видно.[1]

Или, может, я так думаю сейчас, потому что он пытался убить кучу народу.

На самом деле, хоть я и училась с ним в одной школе два года и проходила мимо, наверное, сотни раз, стояла за ним в очереди за буррито и сидела в двух шагах от его брата на нескольких предметах, по-настоящему я задумалась о нем только сейчас, когда увидела его лицо, мелькнувшее в новостях по телевизору в приемном покое с надписью: «СТРЕЛОК ОПОЗНАН».

Какая же невероятная хрень, правда?

Глава 5

Джой выписывают из больницы. Мы берем такси до почти пустой парковки торгового центра, где стоит машина мамы. Мы молчим, но крепко держимся за руки, сжимая ладони друг друга, когда спешим к «Приусу». Когда мы садимся в машину и захлопываем двери, ее салон кажется таким знакомым и безопасным, что мы вместе выдыхаем.

Мама лишь с третьего раза заводит машину. Она включает радио, и магнитола загорается, Элвис запевает о подозрениях. Мы с Джой одновременно восклицаем:[2]

– Мама!

Мама выключает музыку и трогает с места. Пока она выезжает с парковки, мы молчим. Еще нет и десяти часов. Не могу поверить, что мы приехали сюда меньше пяти часов назад. Кажется, что уже три ночи. Мы выезжаем на темные улицы. Никто из нас не смотрит назад, за спину, где стоит торговый центр, в котором произошла стрельба. Мы глядим вперед, на дорогу, текущую перед нами, словно черная река. Светофоры настолько яркие, что вокруг них появились ореолы. Вывески гипермаркетов почти божественно сияют.

Даже луна наверху – желтовато-голубая – практически идеально круглая.

Все вокруг кажется иным.

Мы проезжаем мимо модных лофтов, кирпичных зданий и кофеен с закрытыми ставнями. «Добро пожаловать в Окленд» – гласит баннер, а следом за ним сразу же можно увидеть еще один: «Добро пожаловать в Беркли». В ушах звуки выстрелов, а перед глазами – лицо Джошуа Ли на экране телевизора. Я представляю, как прячусь в куче одежды или лежу на полу, притворяясь мертвой. Мне становится дурно, но не так, как крутит в животе, а словно душу воротит.

Никто из нас ничего не говорит. На нас это не похоже – такая тишина. Я жду, когда они заговорят, потому что понятия не имею, что сказать.

– Перекусим? – спрашивает мама.

– Конечно, – говорит Джой.

– Давайте, – говорю я.

Мы молча едим гамбургеры и картошку фри на парковке. Я не чувствую вкуса. Даже несмотря на то, что Земля все еще вращается, а мои сестра и мама живы-здоровы. Даже несмотря на то, каким чудом кажется и воняющая через открытое окно помойка, и мужчина, толкающий по тротуару тележку, полную пиратских DVD, и женщина на велосипеде, пьяно орущая в динамик автомата для заказов.

Теперь я понимаю, как ценен, как хрупок, как опасен этот мир.

Какое чудо, что все мы выжили.

Глава 6

Не знаю, о чем я думала, когда схватила свою сумочку и выбежала из кондитерской, стоило мне услышать хлопки. Спешила на полной скорости навстречу этим звукам. Хотя нет, знаю. Я была будто зомби, охваченная паникой, и в моей голове осталось лишь два слова: мама и сестра.

Снаружи, перед магазином, хлопки стали еще громче. Я все считала. Семь, восемь, девять. Я понятия не имела, что делать, куда бежать. Я замерла под только что зажженными фонарями, вокруг меня застыли еще несколько человек с пакетами в руках, и все мы переглядывались в поисках ответа. Что это такое? Это реально? Мы в опасности? Люди начали кричать внутри «Гламура», и мне мгновенно поплохело. Я замерла рядом с витриной, но все, что я видела, – это манекены за стеклом. Несколько человек вокруг меня бросились бежать вверх по улице, кто-то вызвал полицию и начал кричать, а я упала на землю. Я лежала там, пока не услышала, как разбилась витрина. Я потеряла счет хлопкам. Все, о чем я могла думать, это: «Сестра, мама, сестра, мама…

Сестра, мама и я – мы все умрем».

Я услышала сирены. Хлопки ускорились, а потом прекратились вовсе. Я лежала, крепко зажмурившись, как ребенок, которому снится кошмар. Я и была этим ребенком. Подъехали полицейские и пожарные машины, и кто-то спросил, в порядке ли я. Я не хотела открывать глаза. Я не хотела видеть мир, в котором кто-то застрелил мою семью. Но когда я открыла глаза, пожарный выводил мою маму и сестру через выход, перешагивая через разбитое стекло. И тогда я зарыдала.

Глава 7

Мы открываем входную дверь, щелкаем выключателем. Золотистый свет ламп в гостиной кажется таким ярким. Наши книги (мамины книги) с радужными корешками во встроенных книжных шкафах, продавленный диван с пестрым пледом, птичья клетка в углу со свечой внутри – поначалу наш дом кажется незнакомым. Джой сразу же идет в ванную, и я слышу, как включается душ. Я следую за мамой на кухню. Она кладет свою сумку и начинает перебирать почту, как в обычные дни, только вот это вчерашняя почта, и она уже вскрыта. Отложив ее, она подходит к окну и отдергивает занавеску. Окно выходит на наш боковой двор. Оно смотрит на мусорные баки наших соседей. На дворе ночь, так что все равно ничего не видно.

– Мам, – окликаю я, стоя за ее спиной, – на что ты смотришь?

Она не отвечает.

– Мама, – снова окликаю я.

Мне не нравится, как звучит мой голос: будто мне четыре, и мне нужна ее поддержка.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Да, Бетс.

– Уверена?

Она поворачивается ко мне. От эмоций ее макияж давно смылся, а лицо кажется изможденным. Мама на дюйм ниже меня. Я нечасто замечаю это, потому что она всегда в движении и всегда командует мной. Но сейчас я это вижу. Ее глаза влажные, но слезы не проливаются.

– Я зла, – говорит она. – Я так чертовски зла сейчас.

– Правда? – удивленно спрашиваю я.

Не знаю, почему я так удивлена. Я ожидала, что она будет не в порядке, что она боится. Расстроена. Но не зла.

– Еще никогда в жизни я так не злилась, – говорит она. – Этот… – Она подыскивает слова. – Этот кусок дерьма чуть не убил сегодня меня и мою дочь. И за что? Почему нас, почему? Мы ничего ему не сделали.

Я открываю рот, но она продолжает говорить:

– Я столь многое пережила, так тяжело работала, и все ради того, чтоб у меня это просто отняли? В дурацком магазине «Гламур», когда я покупаю, – она показывает воздушные кавычки, – «повседневную деловую» одежду для дурацкой работы, на которой я вряд ли вообще хочу работать?

У меня возникает искушение отступить на шаг подальше от маминого гнева, словно от полыхающего огня. Но я этого не делаю. Моя мама напористая. У нее на все свое мнение. Иногда она бывает вспыльчивой – может огрызнуться на нас, когда у нее плохое настроение. Но что-то подобное? Нет, это совсем другое.

– Мы учились с ним в одной школе, – говорю я ей.

– Со стрелком?

– Да.

Она трясет головой:

– Откуда ты знаешь?

– Я видела его фотографию по телевизору в приемном покое, пока вы разговаривали с копами.

– Я и не знала, – говорит она. – Это кажется… должно иметь какой-то смысл.

– Джой что-нибудь сказала полицейскому? Может, что узнала его?

– Нет. Нет, не сказала, – говорит мама.

– Не то чтобы мы знакомы, – говорю я. – Он просто учился в нашей школе.

Мама открывает холодильник и растерянно заглядывает внутрь, а потом снова закрывает его.

– Черт, – говорит она. – Твой отец. Я должна снова попытаться дозвониться до твоего отца.

– Что ж, удачи, – говорю я. – Лучше попробуй телепатию.

Мой отец сейчас где-то в Испании, проводит один из своих ретритов по «цифровому детоксу». Люди платят ему космические бабки за то, чтобы отдать ему свои мобильники, пить зеленые смузи, делать странные дыхательные упражнения и накуриваться десять дней подряд. Мой отец – гуру. У него есть сайт с его улыбающейся фотографией с подстриженной бородкой и сияющими глазами, где он сидит в расслабленной позе. Там полно отзывов людей, рассказывающих о чудесном просветлении, которого он помог им достичь. Сейчас я скучаю по нему. Но это уже вошло в привычку – скучать по папе.

Я возвращаюсь в свою комнату, услышав начало ее телефонного разговора.

– Алло, это Секвойя? Привет, я получила твой номер телефона от людей из «Дом Намасте». Я пытаюсь связаться с Кайлом. Да, учителем Кайлом. Да, я знаю, что он сейчас «недоступен»…

Я закрываю за собой дверь. Переодеваюсь в пижаму и проверяю телефон. Мне пришло два сообщения: от Адриана и от Зои – оба они понятия не имеют, что мои сестра и мама чуть не погибли сегодня. Кто знает, попало ли это в новости Сиэтла и Нью-Йорка вообще. Я не открываю их сообщения. Уже поздно. Что я могу ответить? Я захожу в соцсети, и люди – в основном одноклассники из моей школы – репостят статью из местных новостей о стрельбе. На фотографии в ней – «Гламур», кишащий полицией, желтая лента, разбитое стекло, каталки, заплаканные лица.

Я открываю ее.

«СТРЕЛЬБА В МАГАЗИНЕ ЭМЕРИВИЛЛЯ: ЧЕТВЕРО РАНЕНЫХ, ОДИН ПОГИБШИЙ

Округ Аламеда, штат Калифорния.

Вооруженный автоматом мужчина открыл огонь в магазине "Гламур" в торговом центре на Бэй-стрит в Эмеривилле, ранив четверых человек. Еще один пострадавший получил незначительные травмы. Стрелок покончил жизнь самоубийством на месте преступления.

Стрельба началась около 17:45 в четверг вечером и продолжалась менее десяти минут. Оружие и пули, найденные на месте преступления, соответствуют автоматической винтовке AR15. По данным офиса шерифа, оружие заклинило, после чего стрелок воспользовался принесенным пистолетом и застрелился. По прибытии полиции он был объявлен мертвым.

Торговый центр является одним из самых посещаемых мест для шопинга в районе Ист-Бэй.

Пострадавшие были доставлены в больницу Кайзер в Окленде. Сержант Сесилия Гарсия сказала, что жертвы «потрясены и находились в тяжелом состоянии», а один человек получил серьезные ранения, и ему потребовалась срочная операция.

Стрельба началась в центре магазина рядом с примерочными. "Гламур" – это магазин женской одежды.

"Ужасно то, что стрелок открыл огонь в подобном общественном месте, где много семей, женщин, подростков и детей. Сотрудники торгового центра, очевидцы и все жители города потрясены до глубины души", – сказала Гарсия.

Офис шерифа сообщил, что были десятки свидетелей как внутри, так и снаружи здания.

"Мой ангел-хранитель точно был сегодня поблизости, – сказала менеджер "Гламура" Дезире Джонсон. – Пули просвистели прямо мимо моего лица. Это было похоже на жужжание осы у уха".

Мужчина на правах анонимности рассказал, что увидел стрельбу через витрину и побежал.

"Я никак не мог поверить: неужели это происходит взаправду? – сказал он. – А потом я услышал звуки, заглянул в витрину и увидел, как этот парень ходит по магазину и палит во все подряд, будто возомнил себя Лицом со шрамом".

Одна женщина, двадцатипятилетняя Эмма Фаруки, вела прямую трансляцию стрельбы в соцсети со своего смартфона. Она оказалась в ловушке в примерочной "Гламура".

"Понятия не имею, зачем я это сделала, – сказала она. – Наверное, я надеялась, что кто-то увидит это и позовет на помощь. Я просто хотела записать происходящее, чтобы моя семья знала, что произошло, на случай, если я не выживу".

Стрелок был опознан как двадцатилетний местный житель Джошуа Ли. Мотив пока неясен».

Мое сердце бешено колотится, когда я дочитываю статью. Сам факт ее прочтения кажется чем-то, что я не должна была делать, будто я что-то нарушила, но почему? Ведь я же была там. Это просто новость для всех. Странно читать, что мою сестру описывают как «еще одну пострадавшую». Странно, что мне таким спокойным, объективным тоном пересказывают детали, из которых сложился худший день в моей жизни, – словно подобное происходит каждый день.

Хотя, наверное, так и есть.

Глава 8

В Испании сейчас позднее утро. У них на девять часов вперед. Мой папа, наверное, пьет травяной чай или делает приветствия Солнцу. «Будь здесь и сейчас», – вот что он, вероятно, сказал бы мне, будь он здесь сейчас. Он частенько это говорит. У него даже есть такая татуировка на левом запястье. Я часто думаю об этой татуировке, хотя, возможно, не закладываю в нее тот же смысл, что и он.

Последние десять лет после их развода я мечтала, чтобы он был рядом, чтобы мы с Джой были для него столь же важны, как паломничество к индейцам или ретриты с аяуаской в перуанских джунглях. И только когда я выпускалась из школы, в моей голове что-то щелкнуло. Я посмотрела на переполненные трибуны, где сидела моя мама в огромной красной шляпе, явно видимой из космоса, на Джой рядом с ней, всю в черном и со скрюченной спиной. И я поняла: он не вернется. Никогда. И даже если вернется, будет уже слишком поздно. Я знаю его по электронным письмам, видеочатам и запоздалым открыткам на день рождения с шокирующими ошибками. Я не видела его лично с моих восьми лет. Я выросла без него. Моя мама, сестра – это все, что у меня есть. И этого достаточно.[3]

Во всяком случае, так я себе говорила.

Но, возможно, это оказалось не такой уж и правдой, потому что сейчас он мне нужен, пусть даже на экране или по телефону. Даже если он будет болтать о том, что Джой называет «тупой американской брехней о самопомощи», типа «будь здесь и сейчас», «наблюдай за своими мыслями, как за листьями, которые несет поток» или «сосредоточься на ритме своего сердца». Я прижимаю ладонь к груди. Меня это не успокаивает.

(Тук. Тук-тук. Живот крутит от этих тук-тук.)

Я никак не могу заснуть. Я выхожу в гостиную. Мама и Джой сидят на диване в халатах – мамин розовый и пушистый, Джой – с леопардовым принтом. Джой говорит тихо, напряженно, и ни одна из них не замечает моего появления, когда я сажусь в кресло рядом.

– Думаю, это была его кровь, – говорит Джой напряженным голосом.

– Ну, теперь ее на тебе нет, – говорит мама.

Джой поворачивается ко мне:

– Я оттерла его кровь со своей шеи.

– Гадость, – говорю я прежде, чем успеваю себя остановиться. – Прости, – тут же поправляюсь я. – То есть мне очень жаль.

Джой выглядит сейчас совсем иначе: никакого темного макияжа, волосы убраны назад, все лицо в веснушках. Она вытирает нос, глаза. Она будто протекающая труба.

– Это был Джошуа Ли, – говорит она мне.

– Я знаю.

– Тот парень из нашей школы.

– Я знаю.

– Мама сказала, что ты сказала… А я и не поняла.

– Да, так сказали в новостях.

Она сказала, что она сказала, что в новостях сказали. На какой же странной карусели мы прокатились.

– Он вошел – просто вошел и сказал: «Какая сука хочет быть первой?» – и начал стрелять, – рассказывает Джой.

– Я услышала выстрелы из соседней кондитерской, – говорю я.

– Я не слышала, чтобы он кричал, – говорит мама. – Я услышала выстрелы, а потом одна из консультанток… я увидела, как она пригнулась, и тогда я тоже спряталась.

– Я подумала: «Серьезно? Я погибну, покупая трусы?» – говорит Джой.

– А я подумала: «Не надо было браться за эту дурацкую работу», – говорит мама. – Потому что, если бы не этот тупой дресс-код…

– Ты думала об этом? – спрашиваю я.

– Это промелькнуло у меня в голове, наряду со многими другими вещами, – говорит мама. – Но главное, о чем я думала, это: «Пожалуйста, хоть бы нас не убили, пожалуйста, хоть бы не конец».

– Я помню, думала: «Я столько лет видела эти истории в новостях, и вот я здесь, это происходит со мной», – говорит Джой.

О чем бы я думала, находясь там, в метре от агрессивного человека с автоматом? Какие бы мысли мелькали в моей голове? А вместо этого я оказалась на шаг снаружи, лежала, закрыв глаза, дрожа от страха и думая только о маме и сестре.

Они не сказали, что думали обо мне.

Какая же я эгоистка, если у меня вообще возникла эта мысль.

– Я услышала выстрелы и не знала, бежать ли мне туда, – говорю я. – Я упала на землю и замерла. Зажмурилась.

– Джошуа Ли, – говорит Джой. – Это из средней школы? Кто он вообще такой?

– Помнишь парня, которого отстранили от занятий за то, что поджег мусорный бак? – напоминаю я ей.

– Может быть, – говорит она.

Я вижу, что она не помнит.

– Но… почему он? – спрашивает мама. – Думаешь, у него была какая-то причина нацелиться на тебя, Джой?

– Я с ним никогда не общалась. Я даже не узнала его, – говорит она.

– Он крикнул: «Вы, суки», – как будто у него была какая-то определенная цель, – говорит мама.

– Реально. Как будто он на нас злился, – говорит Джой.

– Мне кажется, что сейчас мы вряд ли поймем почему, – говорю я.

– Конечно нет, – говорит мама. – Но что мешает нам попытаться?

Мама встает и ставит пластинку: Блоссом Дири, старую белокожую джазовую певицу с тонким голоском. Мама приносит хрустальный графин с бурбоном и три бокала и садится рядом с Джой на диван. Она никогда не доставала ни бурбон, ни три бокала. Она и пьет-то редко, только по особым случаям: повышение на работе, выпускной, когда мы выиграли дело против нашего арендодателя прошлой осенью. И никогда не наливала нам. Она ставит бокалы на кофейный столик, три стука. Вздергивает одну бровь, три плеска. Мы поднимаем стаканы высоко в воздух и мгновение молчим.

– За жизнь, – наконец говорит мама.

– За жизнь, – повторяем мы.

Мы чокаемся. Мы пьем. Жжет. Слава богу, что жжет.

Глава 9

На следующее утро я просыпаюсь в сидячем положении, вся в поту. Пищит будильник. В комнате светло. Я надеваю очки, моргаю, и комната становится четкой. Реальность настигает меня тошнотворной паникой. Кровь, полицейские огни – трудно описать весь ужас, когда вспоминаешь столько кошмарных деталей одновременно. Выстрелы. Разбитая витрина. Заголовки новостей. Его лицо на экране телевизора.

«Джошуа Ли из нашей средней школы», – думаю я.

Моя одежда со вчера лежит на кровати. Она кажется сдувшимся человеком.

(Впервые увидев каталки и людей на них, я подумала, что это трупы.)

Будильник все еще пищит.

(Сирены. Так много сирен.)

Я выключаю будильник и смотрю на телефон. Там фотография винтажной куклы, которую я увидела в комиссионке, с черными пустыми глазами и в викторианском платье. Мои обои.

(Манекены в модных позах посреди разбитого стекла.)

Я не могу этого сделать сегодня. Не могу.

Что может быть хуже, чем отпроситься с моей шикарной стажировки? Впасть в истерику прямо там.

Я звоню своему боссу, вечно жизнерадостной женщине по имени Тэмми.

– Тэмми у аппарата, – говорит она, беря трубку.

Я зажмуриваюсь:

– Тэмми, я хочу взять сегодня больничный.

– О нет.

– Ты видела новости о стрельбе в «Гламуре»?

– Да, и я понимаю, о чем ты беспокоишься. Но уверяю – и наше руководство вовсю работает над этой проблемой прямо сейчас, – мы относимся к безопасности здания очень серьезно.

– А. – Я даже не думала об этом на самом деле – о том, что из-за произошедшего вчера все мы, работники индустрии женской одежды и розничной торговли, теперь будем бояться ходить на работу. – Нет.

– А вот и да. Я говорю чрезвычайно серьезно. Нам уже сегодня установят тревожную кнопку. А в нашем магазине на этой неделе также поставят металлодетекторы. Об этом тебе, конечно, и не стоит беспокоиться, так как ты работаешь в офисе, но, знаешь, на всякий случай говорю, если ты волновалась.

Я представляю, как бедняжка Тэмми всю прошедшую ночь пыталась найти решение проблемы, которая вообще не должна существовать. Тэмми, ангел-хранитель стажеров и копирайтеров, которая всегда посылает ободряющие сообщения с эмодзи диско-шаров и танцующих огурцов, когда кто-то преуспел хотя бы в своих обязанностях, Тэмми, которая волнуется, удобно ли нам в офисе, есть ли в комнате отдыха закуски без глютена для того единственного человека, который не ест глютен.

– Вообще-то я была там во время стрельбы, – говорю я ей.

Странно произносить это вслух. Это все еще кажется настолько нереальным, и правда оставляет послевкусие лжи.

– О боже! – восклицает она.

– Ага, но я в порядке.

– В тебя ведь не попали, правда?

– Ну, я была не совсем в магазине, – говорю я. – Я была снаружи. Я услышала выстрелы и, когда подбежала… Витрина разбилась. – От эмоций слова застревают в горле. – Мои сестра и мама были внутри.

– Правда? И они?..

– С ними все в порядке.

– О боже правый, – снова восклицает Тэмми, и я слышу, как она с облегчением выдыхает. – Вы все, должно быть, в шоке.

У меня горит в носу, и я уговариваю себя не разрыдаться во время разговора с боссом. Из всех возможных моментов для слез этот – самый неподходящий.

– Да.

– Отдохни столько, сколько потребуется, – говорит Тэмми.

– Я должна была присутствовать на совещании по поводу весенней коллекции…

– О, дорогая, не волнуйся. Мы сделаем для тебя заметки.

Но дело не в этом. А в том, что это первое предварительное совещание, на котором мне разрешили присутствовать. Такие совещания – это возможность впервые взглянуть на большие проекты следующего года. Присутствие там означало бы, что у меня был бы шанс поучаствовать в мозговом штурме с редакторами, шанс показать людям, что я умею писать и генерировать хорошие идеи. Первый шаг к тому, чтобы в конце концов меня взяли на работу с реальной зарплатой и льготами.

– Спасибо, – говорю я ей. – Надеюсь, выйду в понедельник.

Глава 10

Я не глупая. Я знаю, что мир опасен, что даже в солнечные дни на открытом шоссе с ветром в волосах случаются автокатастрофы, а в дорогих районах происходят грабежи и разбивают окна. Беркли – это чудесный край фанки-хауса, растаманских магазинов и йога-студий, но и в нем есть что-то зловещее. Наркоманы дремлют в Народном парке, за углом улицы может вспыхнуть драка, а на обочине блестит разбитое стекло от автомобильных окон. Каждый раз, проезжая по ССЗЗ мимо станции Вест-Окленд и наблюдая, как за окнами темнеет, я прекрасно осознаю, что сейчас мы движемся по подводному туннелю на сто тридцать два фута ниже уровня моря, летим со скоростью восемьдесят миль в час, и если вдруг случится землетрясение…[4]

Впрочем, я всегда была оптимисткой. Потому что, несмотря на осознание мимолетности жизни и печалей, скрытых в переулках, я всегда держу голову высоко, дыхание – ровным и стараюсь сосредоточиться на хорошем. Сегодня я тоже пытаюсь это сделать. Я заставляю себя думать о том, как же нам повезло, что мы выжили. Вместо того чтобы подсчитывать, каковы шансы, что стрельба вообще могла произойти с нами, я пытаюсь вычислить вероятность того, что автомат заклинило именно в тот момент.

– Повезло? Да пошла ты, Бетти, – говорит мне Джой, когда я пытаюсь донести это до нее.

Я стою в дверях ее комнаты. Она сидит на кровати в халате, свет приглушен. Ее одежда – вся черная – лежит кучей у ее ног. В углу стоит ее бас-гитара, на столе непонятная ведьминская шляпа, и единственное яркое пятно в комнате – это странная картина в виде глаз, парящих в космосе, написанная ее бывшим парнем Лексом.

Большинство людей удивились бы, услышав от сестры «пошла ты», но «пошла ты» – такая же обыденная часть лексикона Джой, как и «доброе утро» у нормального человека. Выражение «пошла ты» многогранно: оно может означать «бесишь», «ни за что» или, как в данном случае, «я не согласна с твоим мнением».

– В каком месте нам повезло? – спрашивает она. – Я видела, как какой-то чувак вышиб себе мозги в десяти футах от меня.

– Ага, – говорю я.

Имея в виду, что согласна с ней.

Кажется, мне никогда не удается подобрать нужные слова для сестры. Когда она начинает плакать, я подхожу обнять ее, а она кричит, чтобы я оставила ее в покое.

Я отступаю, положив ладонь на дверную ручку.

– Закрой с той стороны! – говорит она.

Я стою в коридоре пару мгновений, слыша ее плач и ненавидя себя за то, что никогда не могла никому помочь. Странно, как приятно мне от этой мысли – почти тепло, комфортно, когда я виню во всем себя.

– Меня она тоже выгнала, – говорит мне мама из своей комнаты.

Коридор, что ведет к нашим трем спальням, короткий. Если двери открыты и мы все сидим по своим комнатам, то можем спокойно переговариваться, не крича. Мамина дверь открыта. Я заглядываю к ней. Она лежит на кровати с открытым ноутбуком, утренний солнечный свет проникает внутрь, подсвечивая медовый блеск ее волос.

– Иди сюда, – говорит она.

Я послушно сажусь у нее в ногах. Она использует одно и то же стеганое одеяло с тех пор, как наш отец съехал десять лет назад. Она поменяла двуспальную кровать на односпальную, а одеяло у нее с единорогами, как будто здесь спит маленькая девочка. Она сказала, что это чтобы не совершить ошибку снова – не привести в этот дом другого мужчину; пока это работает.

– Просто оставь ее, – говорит мама. – Ты же знаешь, какая она. Помнишь, она сломала запястье и два дня ни с кем не разговаривала? Вот так она и справляется со своей болью.

– А ты как справляешься? – спрашиваю я.

– Я как раз в поиске. – Она разворачивает ноутбук, чтобы я видела экран. «ГРУППЫ ПОСТТРАВМАТИЧЕСКОЙ ТЕРАПИИ ИСТ-БЭЙ» – гласит поиск. Мама переходит на вкладку и показывает мне электронную таблицу, над которой она работает, под названием «ГРУППЫ ПО СТРЕЛЬБЕ».

– Ну конечно, ты уже сделала табличку, – говорю я.

– Меня это успокаивает, – говорит она, листая созданную ею таблицу.

Вот это – табличка с ресурсами по лечению посттравматического расстройства в алфавитном порядке, созданная менее чем через сорок восемь часов после того, как она чуть не умерла, – все, что нужно знать о моей маме, чтобы понять ее.

– Что такое МЗБО? – спрашиваю я, указывая на запись.

– «Матери за безопасность оружия», – говорит она. – Какая-то местная организация, продвигающая контроль за оружием. Первый раз вижу. Они регулярно проводят собрания. Может быть, что-то интересное.

– Ты что, правда хочешь пойти туда поболтать об оружии?

– Я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы подобное больше не повторилось.

Я восхищена мамой, честное слово, но я-то хочу двигаться дальше. Я хочу вернуться на работу на следующей неделе и не думать ни о чем, кроме красивых шмоток. Я хочу забыть об оружии раз и навсегда.

Отец не звонит. Наверное, он все еще проходит цифровой детокс, и Секвойя из Испании не смогла до него достучаться. Суббота, считаю я: от его десятидневного ретрита прошло уже семь дней. Не знаю, каких слов или действий я от него ожидаю и как он сможет хоть что-то изменить, но, когда я думаю о нем, меня как будто что-то бьет под дых. Пропасть между сейчас и через три дня кажется огромной, непреодолимой. Он нужен нам сейчас.

Странно, но в эти выходные у меня тоже почти цифровой детокс. Я уверена, что люди все еще пишут, что они «в безопасности», репостят статьи и рассказывают, как чудом избежали смерти. («Я была в “Гламуре” всего за неделю до случившегося!» Хрень собачья.) Часть меня изнывает от любопытства: кто что говорит? Но в то же время мне плевать. Я знаю, что скоро вернусь на работу и в мир, но пока я могу лежать в халате, есть хлопья, листать «Вог», смотреть «Милашек» и лепить стразы на мои туфли с ремешком. Я могу делать и все наоборот, как мама, которая полдня болтает по телефону с работником нашей страховой, а потом оставляет голосовые сообщения на автоответчики потенциальных психотерапевтов.[5]

Джой опубликовала в соцсетях пост о том, что пережила стрельбу, и теперь мою почту завалила лавина сообщений. Некоторые из них – от моих школьных друзей, некоторые – от друзей Джой, некоторые – от Лекса – любви всей ее жизни или, по крайней мере, ее жизни с четырнадцати до девятнадцати лет, – который сейчас находится в туре со своей группой Electric Wheelchair. Лох-Лекс, как я всегда его называла. Но только наедине. В своей голове. А теперь уже и не важно, лох ее бывший или нет. (Все-таки да.) Потому что болезненность всего – каждого разбитого сердца, каждого разрыва – снизилась пропорционально тяжести вчерашней стрельбы.

Перед сном я пишу сообщение Адриану о том, что у меня все хорошо, а потом копирую его Зои. Я знаю, что это плохо и грубо, но это слишком похоже на разговор ни о чем. Привет. Как дела. Как погода. Мы на днях чуть не погибли во время стрельбы. Поболтаем позже.

Я быстро отвечаю своему соседу по офису и другу-по-стажерству Антонио, который также увидел в социальных сетях новость о том, что я стала свидетельницей стрельбы.

Привет, спасибо, что написал. Да, это трудно описать… До сих пор не верю, что это произошло. Надеюсь, увидимся в понедельник!

Еще раз спасибо.

Я заставляю себя спать. Слушаю шум дождя на телефоне и вытесняю страшные мысли из головы. Удивительно, но это работает.

Хотя на следующее утро я встаю выспавшейся и осознающей всю ужасную реальность.

Я ничего не могу с собой поделать. Я просматриваю новости – снова и снова. Вот так я и провожу свое воскресное утро. В интернете появляется все больше статей – теперь не только в «Берклисайд», но и в «Кроникл» и даже в «Лос-Анджелес Таймс». Там та же самая информация, что я прочитала еще вчера, но с некоторыми новыми деталями. Оказывается, Джошуа Ли познакомился с девушкой в приложении для знакомств, а она работала в «Гламуре», хотя в день стрельбы была и не ее смена, а странички Джошуа Ли в соцсетях показывают, что он активно комментировал группы, защищающие права мужчин и Вторую поправку.[6]

Я гляжу на эти факты, будто они на иностранном языке, и не понимаю, что они значат, к чему ведут.

Я смотрю на него, он смотрит на меня в ответ – три фотографии из новостных статей таблоидов. На первой он в зеленой военной фуражке, улыбается как обычный нормальный человек, а не непонятный монстр, который чуть не убил моих маму и сестру. Моя кожа покрывается мурашками. Вторая фотография из выпускного альбома нашей школы. Он в смокинге. Я думаю, что у него мертвые глаза. Я гляжу в эти глаза и знаю, что они принадлежат убийце.

Но это, конечно, вранье, потому что я видела эти глаза на протяжении двух лет, и ни разу такая мысль даже не мелькнула.

Я стучусь в дверь Джой.

– Джошуа Ли встречался с девушкой, которая работала в магазине, – говорю я. – Вот почему он нацелился на «Гламур». Ты тут ни при чем.

Джой сидит по-турецки на кровати, положив руку на нераспечатанный учебник по астрономии, и красит ногти в темно-синий цвет.

– Кто сказал, что я тут при чем?

Мне кажется, будто она это говорила или мама, но, возможно, я ошибаюсь.

– Не знаю, – говорю я наконец.

– Ты приходишь ко мне вся такая радостная, что он выбрал целью какую-то несчастную девушку из «Гламура», – говорит Джой. – Как будто ты, черт побери, в восторге.

– Просто подумала, ты захочешь узнать, – говорю я.

– Неправильно подумала.

– Лекс никак не может до тебя дозвониться.

– Я знаю. Мы переписывались, – тихо говорит она.

Если вы хотите размягчить мою сестру – до такой степени, что она почти сломается, – упомяните Лекса.

– А еще «Лос-Анджелес Таймс» и «Кроникл» написали о том, что произошло…

Она в отчаянии закрывает глаза:

– Мы можем поговорить о чем-то другом, кроме стрельбы, или это теперь единственная тема в этом доме?

Я быстро закрываю дверь. Я оставляю ее на кровати с закрытыми глазами. На сегодня Джой с меня достаточно.

Моя сестра обладает невероятным даром заставлять меня чувствовать себя тупицей, хотя, наверное, я и сама как-то ей в этом помогаю. Но бывают и светлые моменты – когда мы смотрим фильмы ужасов в ее темной комнате и смеемся над спецэффектами, когда она покрасила мои волосы в фуксию в прошлом году, или на прошлой неделе, когда я столкнулась с ней перед колледжем Беркли, а она на глазах у всех своих друзей-панков закричала: «Это моя младшая сестренка!» – и обняла меня.

Я ничего не могу с собой поделать. Я знаю, что буду продолжать гуглить. Я хочу перечитать статьи, осмыслить всю информацию. Я хочу найти профиль Джошуа Ли в соцсетях. Я знаю, что Джой не понравится, если она узнает об этом.

Глава 11

Я дружелюбная. Я улыбаюсь даже тем, кто смотрит хмуро. Я начинаю задавать множество вопросов, когда долго сижу на автобусной скамейке с незнакомцем.

«Иногда ты говоришь, как будто берешь интервью», – сказала мне однажды мама.

Ничего не могу с собой поделать. Мне любопытны люди, то, что у них внутри. Это любопытство как струна, что тянет меня вперед в этом мире. Туда устремляются мои мысли, когда я наблюдаю за картиной жизни из окон. Так много людей, так много душ, так много прожитого опыта, который по большей части непознаваем и бесконечно глубок и увлекателен.

У меня много друзей: серебряных и золотых, как поется в той песне. Друзья детства, как Зои, может, и пошли своим путем, но навсегда остались в моем ближнем кругу. Я дружу со своими бывшими – со всеми тремя. Адриан, Молли и Хасан.[7]

С Хасаном мы встречались в девятом классе: улыбающийся уголок губ, очки в проволочной оправе и деловой стиль в одежде. Мне нравилось, как он держал меня за руку, но я ненавидела его язык у меня во рту.

Я любила играть с ним в видеоигры, но ненавидела то, что он посвящал стихи моим мягким губам. Мы по-прежнему дружим. Иногда мы переписываемся, а перед его отъездом в Массачусетский технологический институт мы целый день рубились в пинбол в музее, посвященном ему в Аламеде.

Затем была Молли. Никто и никогда не заставлял меня смеяться так сильно, как Молли, – до рези в животе, до одышки. Молли – невысокая, кругленькая, с непослушными волосами – театральная зануда, преображающая комнату, только войдя в нее. Мы с ней то встречались, то расставались на протяжении всего десятого и одиннадцатого года старшей школы. Я обожала ее, но этого всегда казалось недостаточно. Я не жаждала ее так, как она, кажется, жаждала меня. Я всегда была рада провести с ней время, но, если она уезжала на неделю, я не скучала. Она окончательно, официально и по-настоящему рассталась со мной в конце одиннадцатого класса, потому что она и Кейси Блут влюбились друг в друга после поцелуя в «Двенадцатой ночи», и я сказала: «Рада за тебя», потому что я действительно была рада, а Молли уставилась на меня и сказала: «Это жестоко». Молли, буквально три года подряд получавшая награду за лучшую женскую роль в нашей школе, вулканическая, до невероятности талантливая, была не той девушкой, с которой можно легко расстаться. Все ее бывшие теперь ее заклятые враги. А я? Мы созванивались по «Фейстайм» в ее первую неделю в Лос-Анджелесе. Я отправила ей посылку в общежитие. Я не могу смириться с мыслью, что потеряю человека, с которым мы разделили столь многое, независимо от того, что пошло не так или, может, все с самого начала было не так.[8]

И еще есть Адриан Рока, самый вдумчивый, артистичный и сложный человек, которого я когда-либо встречала. Адриан со своими длинными юбками ручной работы и брюками клеш, на которых перманентным маркером написаны стихи. Адриан – флейтист, художник с безупречными чертами лица и твердым взглядом римской статуи. Мы никогда не говорили, что встречаемся, на протяжении этого года, но мы обнимались, и признавались друг другу в любви, и засыпали, общаясь по «Фейстайм» каждую ночь. Я так сильно влюбилась в Адриана, что порой мне становилось не по себе, потому что от Адриана я никогда не слышала подтверждения наших отношений. Когда я позволила себе влюбиться, то больше не чувствовала себя в безопасности. Я гадала, не это ли чувствовала Молли. Потом настало время колледжа, и всё: мне пришлось смириться с тем, что теперь Адриан живут в Сиэтле. Каким-то образом расстояние принесло мне облегчение. Я почувствовала, что могу начать все сначала. Теперь я могла любить Адриана свободно, без груза возможностей.[9]

Я дружелюбная. Я проверяю Джой, которую не видела выходящей из комнаты с тех пор, как она выставила меня дурой сегодня утром. Близится время ужина. Я приношу ей поесть и пытаюсь подбодрить. Она убирается. Возле ее шкафа стоят коричневые сумки со старой одеждой. Я перечисляю всех, кто написал мне и спрашивал о ней. Она говорит, что ей не нужен секретарь. Я не секретарь, говорю я. Я твоя сестра. Твоя подруга. Ты можешь поговорить со мной. Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной, верно?

– А могу я не говорить с тобой? – спрашивает она. – Как насчет этого?

Я стою и не отвечаю. Моя мама продолжает, что, возможно, Джой просто нужно побыть одной. Что такого страшного в личном пространстве и зачем я пытаюсь настоять на обратном?

Позже я ем миску хлопьев на ужин – моя утешительная еда, если вы не поняли, – и слышу вскрик. Мама в своей комнате, она в халате-кимоно. Она выходит в коридор с телефоном в руках, и я могу ее видеть из своей комнаты и, вероятно, Джой тоже. Ее глаза дико выпучены за очками для чтения.

– Со мной связались из NBC, – говорит она. – Стоит ли мне поговорить с ними?

– Зачем? – спрашивает Джой.

– Думаю, они хотят взять у меня интервью о стрельбе, – говорит мама с явным удивлением. – Что мне сказать? Они спрашивают, могу ли я сейчас подъехать в их студию в Беркли… Кажется, это для утреннего эфира.

– Это… неожиданно, – говорю я.

– Думаешь, это попадет в телик? – спрашивает она. – Никогда бы не подумала, что меня покажут по телику.

– А ты хочешь попасть в телик? – спрашиваю я.

– Да я раньше об этом и не задумывалась, – говорит она. – Но это может стать отличным шансом… Не знаю, ну, чтобы поговорить о случившемся. Разве разговор о проблеме не является первым шагом к ее решению?

Я слышу, как Джой встает и закрывает дверь.

– Ну, может быть, – говорю я. – Но все уже кончилось. Он мертв. Так что… проблема как бы решилась сама собой.

– Нет, дело гораздо серьезнее, – говорит мама. – Тебе не кажется? Сегодня утром я читала в интернете, что за последние восемь лет количество стрельбы в публичных местах увеличилось в три раза. Это просто взрывает мозг.

На самом деле я совсем не хочу говорить об этом сейчас. Я предчувствую тираду на тему политики, поэтому просто говорю:

– Ага. Тогда ты должна перезвонить им.

– Да, я должна, – повторяет она, будто пробуя слова на вкус.

Я киваю. Она уходит в свою комнату и закрывает дверь.

И вот так моя мама завирусилась в Сети.

Глава 12

На следующее утро, в понедельник, я отправляюсь на стажировку, хотя все еще в шоке – и еще больше в шоке от того, что шок не проходит уже четыре дня. В шоке от своего шока.

Сидя в метро, я представляю, как врывается человек и расстреливает из пистолета нас, пассажиров, любовно смотрящих в свои девайсы или книги. Я с трудом вытесняю этот образ из головы. Пока лифт поднимается в офис, я гадаю, есть ли оружие у остальных четырех пассажиров. Я работаю на тринадцатом этаже высотки в центре Окленда, и теперь у нас новый пропускной режим… Мне приходится рыться в телефоне в поисках кода и набрать его один, два, три раза, прежде чем я попадаю внутрь. Спасибо, конечно, за меры безопасности, но это та еще головная боль.

Здесь работают семнадцать человек плюс сменяющие друг друга стажеры с оленьими глазами. У нас просторный опенспейс в конфетных оттенках, окруженный кабинетами руководителей. «РЕТРОФИТ» – гласят трафаретные буквы. Все здесь кажется шикарным – уж точно гораздо шикарнее той забегаловки с сэндвичами, где я работала до этого. Из окон открывается вид на Окленд: беспорядочное скопление городских кирпичных зданий, мерцающие улицы и озеро Мерритт – будто зеркало на фоне холмов. Деревья, квартиры, люди – все сливается в нечто похожее на фиолетовый шум, сверкающий в лучах солнца. Этот вид для меня до сих пор в новинку, а вот остальные сотрудники проходят мимо, как будто это просто еще одна стена.

Иногда мне кажется, будто я не вписываюсь в круг этих двадцати-тридцатилетних людей, будто я просто выдаю себя за взрослую, а внутри остаюсь ребенком. Может, именно так чувствуют себя на самом деле все взрослые.

– Бетти, – шепчет Антонио позади меня. Я знаю, что это он, потому что больше никто не станет шептать мне на ухо, а еще в здешнем коллективе работает всего двое мужчин, включая его. Я оборачиваюсь. Антонио очарователен. Он носит галстуки-бабочки и укладывает волосы назад, как мальчик из фильма пятидесятых годов. У него явно были какие-то проблемы с кожей, но все прошло, и теперь он скрывает постакне под аккуратно подстриженной бородой. Он один из трех стажеров и быстро стал одним из моих друзей по работе. – Как дела, Бибс?

– Все хорошо. Спасибо за сообщение.

– Я типа в шоке.

– Думаешь, ты в шоке?

– Ну конечно же, – говорит он. – Конечно.

– Я просто стараюсь не думать об этом.

– Понял, – кивает он.

Наступает тишина.

– А вообще, не понял, – продолжает он. – Мне так неловко сейчас. Я в этом очень плох. Типа, что мне сказать тебе?

– Как насчет «привет, как прошли выходные?»

– Ну и как прошли выходные?

– Странновато, врать не стану.

– Хочешь поговорить о… том самом?

– Честно, только не здесь. И не сейчас. Может быть, позже за обедом. А сейчас я отчаянно пытаюсь сохранить макияж.

– Услышал и принял к сведению.

Мы идем обратно в зону для стажеров, мимо звуконепроницаемых кабинок, которые обычно занимают сотрудники отдела продаж (болтуны, телефонные балаболы), мимо тихой команды ИТ‐специалистов за их общим столом.

Мы с Антонио садимся в эргономичные кресла спиной друг к другу. Включаем свои ноутбуки.

– У меня тоже были странные выходные, – говорит он. – Не настолько, как у тебя, конечно. Но я ходил на свидание с одним парнем.

– Рассказывай.

Личная жизнь Антонио интереснее, чем реалити-шоу.

– Ну, сначала он показался мне классным. Он не то чтобы красавчик, но, знаешь, выглядит неплохо. Как если бы у Джеффа Голдблюма был внук, и с каждым поколением терялась какая-то часть его сексуальности.

– Окей.

– А еще он работает в ИТ. В какой-то компании, занимающейся видеостримингом. Он инженер. Так что, кажется, богат. Один из этих, джентрификаторов.

– О‐о-о.

– Вот-вот. Таких терпеть не можешь, пока не окажешься у них дома и не обнаружишь, что там и джакузи, и бильярдный стол, и вид на город. И тогда задумываешься: типа, ладно, может, он и неплох.

Я увлеченно выравниваю на столе свой ноутбук, коробку с салфетками и желтый блокнот, которым я почти не пользуюсь, потому что на дворе двадцать первый век.

– Бибс, – говорит Антонио, – он устроил мне целую экскурсию.

– Это эвфемизм для секса?

– Нет, в самом деле экскурсию: будто он риелтор, показывающий свои квадратные метры. И угадай, что он мне показал?

– Свой член?

– Какая ты грубая, – вздыхает он. – Эйчар! Эйчар! – притворно зовет он. – Но если серьезно, то нет. Он показал мне детскую.

– О, так у него ребенок, – говорю я, думая, что это и есть конец истории.

Антонио – отличный рассказчик, и у него хорошо получаются неожиданные повороты.

Я открываю почту, нашу интрасеть, рабочий чат. Логотипы пляшут в разных частях моего экрана, открывая окна.

– Нет, у него не ребенок, – шепчет Антонио. – У него около сотни детей.

Я медленно поворачиваюсь на своем вращающемся стуле. Антонио уже ждет, отвернувшись от стола и глядя на меня большими глазами.

– Знаешь таких реалистичных кукол? Супержутких? – шепчет он. – Он их собирает, и вся его вторая спальня ими завалена. Коробки на коробках.

– И как ты отреагировал?

– Я притворился, что у меня болит голова, и смылся домой. Ну, типа, как после такого может что-то быть?

– Где ты вообще находишь таких парней? – спрашиваю я.

– Это что-то да говорит обо мне, не так ли? – грустно спрашивает он. – То, что у меня случаются мэтчи с подобными людьми?

Я качаю головой. Именно из-за таких историй я никогда не буду пользоваться приложениями для знакомств.

Вообще, странное чувство, что я достаточно взрослая, чтобы ими пользоваться.

Еще страннее думать о том, что, если верить той статье, которую я прочитала, причина, по которой Джошуа Ли устроил стрельбу в «Гламуре», может быть в том, что он познакомился с девушкой в приложении для знакомств.

– Я тебя утомляю, – говорит Антонио, – своей бесконечной болтовней. Это потому что я нервничаю, видишь? Эта стрельба – я все еще думаю о ней. Ты правда в порядке, Бибс?

Я растеклась бы в лужу прямо сейчас, если бы могла себе позволить это. Но я этого не делаю. Вместо этого я представляю, что мое лицо – это маска, и выравниваю дыхание. Закаляю себя.

Этот блеск в его глазах – жалость, как мне кажется, – я бы хотела больше никогда не видеть.

– Похоже, получше, чем ты, – издевательски отвечаю я. Разворачиваюсь на триста шестьдесят градусов в своем кресле.

– Она прекрасна… прекрасна и опасна, – говорит он.

Да, это он обо мне, но это также внутренняя шутка. Это ужасно дрянной слоган нашей компании, который повторяется во всех роликах нашей осенней коллекции.

– Я правда в порядке, – говорю я Антонио.

Он кивает:

– Хорошо.

– Тогда хорошо.

– Хорошо!

Мы хихикаем, разворачиваемся и наконец-то приступаем к выполнению своих задач.

И тут я вижу письмо с кричащим заголовком «ТВОЯ МАМА!!!!!» от 6:11 утра, отправленное Зои. Я замираю на мгновение, боясь открыть его. Я боюсь, что случилось что-то плохое, – хотя как такое может быть? Я слышала, как она вчера вечером вернулась домой, как хлопнула входная дверь. Она в порядке. Джой, наверное, еще спит. Никого больше не подстрелили. Все хорошо.

Никогда раньше я не повторяла про себя эти слова – снова и снова, как мантры, пытаясь кирпичик за кирпичиком заново построить иллюзию безопасности.

Глава 13

От кого: Зои Хаяси

Кому: Бетти Лавелл

Тема: ТВОЯ МАМА!!!!!

Привет-приветики.

Слушай, я знаю, что ты еще не отошла от стрельбы в «Гламуре». Только и думаю, что о тебе и твоей семье. Представляешь, парень, который это сделал, учился в нашей школе?! Мы ходили вместе на физкультуру в девятом классе, и все, что я помню о нем, – это что он ходил в одной и той же спортивной форме. Короче, я решила, что письмо – наименее навязчивый способ, но, Бетти, Я БЫЛА ОБЯЗАНА написать тебе после сегодняшнего утра…

Сегодня меня разбудило сообщение мамы, которая, как ты знаешь, постоянно смотрит новости по телеку и в «Твиттере». Она прислала мне утренний ролик с NBC, и там ТВОЯ МАМА!!! И она была охренеть как убедительна!! Я реально завизжала в коридоре своей общаги. И глянь – сколько уже просмотров у видео? Его запостили только вчера, а уже почти пять тысяч!!

То, что она сказала, было так правильно, и, несмотря на то что стрельба в «Гламуре» была супербольшой трагедией, это так круто, что хоть кто-то говорит о ней так, как оно и было на самом деле. Передай своей маме, что я ее обожаю. Люблю тебя. Надеюсь, наберешь меня попозже.

Я дочитываю до конца, где прикреплены ссылка и превью видео с маминым лицом, застывшим на скриншоте новостей NBC. Я закрываю глаза. Кровь словно замедляется в венах. Мне опять тошно из-за стрельбы, уши закладывает, страх оживает и накрывает меня с головой. Но я не могу не посмотреть видео после письма. Моя мама в эфире NBC.

Я встаю с телефоном, иду в туалет, закрываю дверь и нажимаю на экране маленький треугольник «воспроизведение».

Ведущая – блондинка с шлемообразной прической и такими белыми зубами, что они флуоресцируют, – перекладывает какие-то (наверняка пустые) бумаги на столе. За ее спиной – фотография разгромленного «Гламура».

– Меня зовут Тифф Бреннер, – говорит она. Ох уж эти ведущие. Что у них за голос такой? Все эти взлеты и мелодраматические падения тона, немигающий взгляд. Кто так вообще разговаривает? – Два дня назад произошла стрельба в магазине, которая потрясла общину в районе Залива в Калифорнии. Пока власти разбираются с причинами случившегося, жертвы – выжить посчастливилось всем – задаются вопросами. И они не собираются молчать.

В нижней части экрана белым цветом светятся слова: «МЕСТНАЯ АКТИВИСТКА ВЫСКАЗЫВАЕТСЯ ПОСЛЕ СТРЕЛЬБЫ В “ГЛАМУРЕ”».

Затем появляется моя мама. Она сидит вся такая наряженная, будто собралась на собеседование, – в черном блейзере и любимых серьгах (серебряных молниях, от которых отражается свет). У нее ярко-розовые губы. Ага, вот оно. Очевидно, что моя мама эффектно выглядит на камеру. Но это второстепенно. «БЕВЕРЛИ ЛАВЕЛЛ, МЕСТНАЯ АКТИВИСТКА»? С каких это пор моя мама стала «местной активисткой»?

Видимо, с этого момента.

– Наша стрельба не была чем-то особенным, – говорит мама. – Совсем нет. На самом деле в этот же день произошла другая стрельба в кампусе колледжа в Техасе, и погибли два человека. Это происшествие серьезнее. Я должна быть благодарна.

Я прибавляю громкость на телефоне. Ничего не могу с собой поделать. Эмоции выдают ее, почти не скрываясь за дрожью в голосе, за остекленевшими глазами.

– Я должна быть благодарна, – повторяет она. – Нас чуть не застрелили во время шопинга. И… вот я здесь, и думаю… а насколько я должна быть благодарна? Вот что происходит сейчас в нашей стране. В кого мы превратились? Когда это стало нормой? Мы живем в стране, где оружие настолько боготворят и фетишизируют, что в сериалах людей расстреливают, даже не моргая, даже пульс не сбивается; где мои дети и их одноклассники должны прятаться под партами и в шкафах во время учений на случай, что заявится какой-нибудь стрелок, и эти учения становятся настолько обыденными, что дети над ними шутят.

Я содрогаюсь. Она говорит обо мне. Я не воспринимала эти учения на случай стрельбы всерьез. Я шутила, будто надеюсь, что они произойдут и спасут меня от контрольных работ и заданий. Я никогда о них не задумывалась, они были похожи на любую формальную, раздражающую часть школы – бег на милю на физкультуре, психологические тесты.

Мама продолжает говорить с моего телефона, ее речь становится все более страстной.

– Младенцы ежедневно погибают от шальной пули из-за безалаберных владельцев оружия. Ежедневно. Люди говорят о безопасности оружия. Владельцы оружия клянутся, что очень заботятся о безопасности. О, а еще есть Национальная стрелковая ассоциация, вот для чего она? А вы вообще знаете, что НСА тратит менее десяти процентов своего бюджета на безопасность и просвещение? Каждое утро заголовки газет кричат о массовых расстрелах – так часто, что мы даже не переходим по ссылкам. Статистика говорит, что в нашей стране самый высокий уровень убийств с применением огнестрельного оружия среди развитых государств мира. Кем мы стали? Что с нами стало, если человек заходит в магазин, открывает огонь, подстреливает четырех женщин, совершает самоубийство, и про это даже не говорят в национальных новостях? Я чуть не умерла. Моя дочь чуть не умерла. Наш случай не особенный, и это отвратительно.

Ролик кончается. В комментариях бушует буря от «давай, проповедуй, сестра» до «закрой рот, сучка». Типичный интернет. Но речь идет о моей маме, поэтому у меня поднимается давление, и я перестаю читать. Зои ошиблась. У видео не пять тысяч просмотров.

У него уже двадцать.

Глава 14

Я с головой погружаюсь в работу. Я публикую посты в наших социальных аккаунтах и два часа редактирую презентацию. Беспокойство на задворках сознания никуда не исчезает. Из-за моей мамы по телевизору. Со своим громким заявлением. Она всегда была такой – не боялась говорить даже неудобную правду. Когда я училась в девятом классе, она заявилась в школу, чтобы поговорить с моим учителем по английскому и сообщить ему, что его учебная программа расистская и сексистская. «Я посчитала авторов из списка литературы, – сказала она ему. – Целых восемьдесят восемь процентов из них – белые мужчины». Она сделала круговую диаграмму, чтобы проиллюстрировать свою точку зрения. На прошлых выборах она заставила меня вместе с ней ходить от двери к двери, рассказывая о какой-то женщине, баллотирующейся в собрание штата. Это была скудоба – слово, которое я придумала, чтобы описать что-то одновременно скучное и постыдное. К тому же как мама могла считать оскорбительным, что люди из церкви ходят по домам с проповедями, но в то же время приемлемым вот так стучать во все двери и призывать людей голосовать за Уиллу У? Один мужчина пытался убедить нас, будто все политики – рептилоиды. Другой мужчина кричал: «Неолибералы! Неолибералы!», пока мы не ушли с его порога. Каждый раз, когда мама надевает свою футболку YES WE WILLA! тонкую и мягкую, как винтажная рубашка, я вспоминаю об этих неприятных разговорах.

А теперь моя мама проповедует на телевидении, и у нее более двадцати тысяч просмотров. Я должна написать ей поздравления. Все, что она говорила, – это правда, насколько я могу судить. Она хочет, чтобы мир стал лучше, чтобы в нем было меньше оружия, чтобы террористы не стреляли в торговых центрах. Она имеет полное право говорить об этом по телевизору.

Почему же тогда это ощущается так?

Я не люблю быть в центре внимания. И никогда не любила. Я фанат одежды, в частности винтажа в стиле шестидесятых. Мои стены увешаны коллажами супермоделей, но не потому, что я интересуюсь модельным бизнесом. Мне это нравится как искусство. Я хочу стать редактором отдела моды или работать в журнале. В старших классах меня тянуло к диким театральным ребятам, к спектаклям на черной сцене, к которым я рисовала декорации. Мне нравится громкость, но сама я не люблю кричать.

С улицы слышится резкий звук выхлопной трубы, и я задыхаюсь, впадая в полную панику из-за этого «выстрела».

– С тобой все хорошо? – спрашивает Антонио.

– Да, все хорошо, – говорю я почти скороговоркой.

В течение всего дня слова моей мамы стучат в моей голове, как мячики для пинг-понга. «Наш случай не особенный, и это отвратительно». Честно говоря, я не знаю, что хуже: то, как громко она говорит, или то, что она права.

Мне почти грустно, когда я заканчиваю работу и спускаюсь на лифте к станции метро. Здесь, в окружении стен кабинетов, за запертой входной дверью с надежными индивидуальными кодами, на высоком этаже в охраняемом здании я чувствовала себя безопаснее всего с момента стрельбы. Я делала свою работу и делала ее хорошо. Я знала, что сказать. Знала, что делать.

Кажется, это единственное место, где это на самом деле правда.

Глава 15

Вернувшись домой, я с удивлением обнаруживаю, что Джой все еще в пижаме и в своей комнате, – ничего не изменилось с тех пор, когда я уходила утром. Ее комната такая чистая, какой я не видела ее все последние годы. Деревянный пол подметен, книги расставлены по полкам, стол убран. Но шторы по-прежнему задернуты, а свет приглушен. Ее рюкзак и учебники лежат рядом с дверью вместе с кожаной курткой, словно терпеливо ожидая ее возвращения к нормальной жизни.

– Не ходила сегодня на пары? – спрашиваю я с порога.

– Пока нет, – отвечает Джой.

– Можно зайти?

– Конечно.

Я понимаю, что в прошлом месяце, в августе, мне уже исполнилось восемнадцать, а ей будет двадцать один в следующем, но я все равно испытываю благоговейный трепет, когда она приглашает меня в свою комнату. Я сажусь рядом с ней на кровать. Она откладывает телефон и слабо улыбается мне. Она выглядит лучше, чем вчера.

– Видела маму по телеку? – спрашиваю я.

– Ага, – говорит она. – Что это вообще было?

– А мне показалось, что она хорошо сказала.

– Мне тоже, но все равно странно видеть маму на NBC.

– Это да.

– Как работа?

– Таблично. Презентатично. А как прошел твой день?

– Сегодня утром была у психиатра.

– Правда?

– У меня случилась паническая атака возле больницы. Честно, я думала, что умру.

– Джой! – Я кладу руку на ее плечо.

– Ага, – говорит она, – это жесть.

– Ты пошла одна?

– Я думала, что справлюсь. У мамы свой прием. Мы были в одном здании.

– Я могла бы сходить с тобой, – предлагаю я.

– Мне не нужно, чтобы меня опекала младшая сестра, – отрезает она.

Она моргает, словно решая, стоит ли уколоть меня посильнее или нет. Ее глаза мутного цвета – я никогда не могла решить, какой в них побеждает: зеленый или карий.

– В любом случае, по крайней мере, паническая атака случилась до приема, – говорит она. – Мне прописали кое-что от тревоги. И это очень помогло. – Она лезет в карман, достает пузырек с таблетками и встряхивает.

Я беру оранжевый пузырек и читаю этикетку.

ДЖОЙ ЛАВЕЛЛ

КЛОНОПИН

Действующее вещество: КЛОНАЗЕПАМ, 0,5 МГ

Для приема внутрь. 1–2 таблетки по необходимости, при бессоннице – перед сном.

Может вызывать сонливость и головокружение. Алкоголь и марихуана могут усилить этот эффект. Соблюдайте осторожность при управлении автомобилем, судном (например, лодкой) или механизмами.

Немедленно позвоните своему врачу, если у вас возникли психические изменения / изменения настроения, такие как спутанность сознания, новые / ухудшающиеся чувства печали / страха, мысли о самоубийстве или необычное поведение.

– Выглядит серьезно, – говорю я, передавая пузырек обратно.

– Ну, пока работает.

Она говорит так, будто таблетки у нее уже дольше, чем пару часов.

– Сколько ты приняла? – спрашиваю я.

– Всего две. Одна-две таблетки по мере необходимости. – Она возвращает пузырек в карман.

Кажется, дни после массовой стрельбы, в которой тебя чуть не убили, – это как раз самое время принимать препараты от тревоги. Я чувствую искушение попросить таблетку, но одергиваю себя. Я не нуждаюсь в них и не заслуживаю.

Мы слышим, как хлопает входная дверь, и оба выпрямляемся, когда слышим голос мамы.

– Очень удобно, Кайл. Слишком удобно, – громко говорит она.

Кайл. Так зовут моего отца. От звука его имени, одного этого слога, у меня учащается пульс. Я слышу, как мама сбрасывает туфли.

– О да, я ужасно рада, что теперь твой дух очистился. – Мамин сарказм настолько силен, что его можно уловить из космоса. – А ты вообще понимаешь, что я и твоя дочь попали в массовую стрельбу? И что это значит?

Мама появляется в дверях Джой, показывает нам экран и говорит: «Ваш папаша», как будто мы еще не поняли. Мы с Джой привстаем, чтобы поговорить с ним, но я быстро осознаю, что Джой имеет большее право на этот разговор, учитывая, что она чуть не погибла на днях. Мама передает телефон Джой, и я встаю, чтобы покинуть комнату. Джой закрывает за мной дверь. Я пытаюсь внушить себе, что мне все равно.

– Поздравляю, – говорю я маме, когда она открывает морозилку и достает замороженную пиццу. – Я видела ролик на NBC.

– Ага, что это вообще была за чертовщина? – спрашивает мама, широко распахивая глаза. Она снимает пластик с пиццы.

– Эм, не знаю. Это же ты сказала все эти вещи.

– Нет, но я имею в виду… что это привлекло столько внимания. Даже твой папаша видел его, а он сейчас в Испании, на своем хиппи-ретрите.

– Правда?

– Видимо, это и побудило его наконец позвонить, – говорит она. – А не мои сто тысяч сообщений, которые Секвойя, видимо, так и не передала. Боже, эта Секвойя такая безалаберная.

На самом деле мы даже не знаем Секвойю. Думаю, именно поэтому ее так легко ненавидеть. Она всего лишь голос по ту сторону телефонной линии с придыханием и неопознаваемым европейским акцентом.

– Как папа? – спрашиваю я, пока мама запихивает пиццу в духовку.

– О, ну ты его знаешь. Как обычно. Самоуверенный и напыщенный. – За эти годы я, наверное, выучила больше вычурных словечек из пренебрежительных высказываний моей мамы, чем за все школьные уроки английского.

– А ты как? – спрашиваю я.

Мама прислоняется к столу, распускает пучок и встряхивает волосами.

– Нормально, – говорит она с такой беззаботностью, будто это не ее четыре дня назад чуть не застрелили. – Но вот у Джой была паническая атака.

– Она рассказала.

– Мы должны присматривать за ней, – говорит она, расчесывая пальцами волосы. – Я волнуюсь за нее.

– Но вы же обе пошли на терапию?

– Да, – подтверждает мама.

– И… страховка это покрывает?

– Сейчас да, – говорит мама. – Одна сессия в неделю, через «Кайзер». Они одобрили нам каждой по восемь сеансов.[10]

– И этого достаточно? – спрашиваю я.

Моя мама – мать-одиночка. Мы снимаем жилье с ограниченной рентой, ходим по комиссионкам и собираем купоны. Мы бедные жители района Залива, одного из самых дорогих мест для жизни в стране. Мы постоянно думаем об экономии.

– Пока да, – говорит она. – А если нет, то мы что-нибудь придумаем.

– Я могу помочь, – говорю я.

– Бетс. – Она наклоняется и берет меня за подбородок.

– Что? Я правда могу.

Она отпускает меня:

– У тебя неоплачиваемая стажировка. Как ты можешь помочь?

– Я могу найти работу.

– Весь смысл того, что ты взяла перерыв от учебы на год и пошла работать в «Ретрофит», в том, чтобы ты могла получить опыт и начать настоящую карьеру в индустрии моды. Я не собираюсь заставлять тебя жертвовать этим и искать какую-нибудь дрянную работенку, чтобы оплатить лечение своей сестры.

Я не говорю ей о том облегчении, которое почувствовала, – потому что мне нравится моя стажировка, и я безумно хочу, чтобы она превратилась в настоящую работу. Но в то же время я правда мечтаю зарабатывать реальные деньги. Я бы никогда не смогла пойти на неоплачиваемую стажировку, если бы не жила и ела бесплатно за мамин счет. И Джой никогда бы не смогла учиться очно в городском колледже последние два года, если бы не моя мама, которая оплачивала учебу и позволяла ей жить дома. Моих друзей отправили в колледжи за пределами штата за родительский счет. Их плата за обучение, наверное, больше, чем то, что мама зарабатывает за год. Я и мои друзья жили в одном городе, но в совершенно разных мирах.

Через стену я слышу смех Джой. Мой отец умеет рассмешить ее, как никто другой. Мне больно это слышать, хотя на моем лице все еще улыбка. Я хочу услышать шутку. Я хочу участвовать в разговоре.

– Зои прислала мне клип по электронной почте, – говорю я маме. – Ее супервдохновили твои слова.

– О, передавай Зои привет. Как ей в Нью-Йорке?

– Прекрасно, – говорю я, хотя понятия не имею, правда ли это.

Мама сжигает пиццу, совсем чуть-чуть, и, когда Джой выходит, у нее румяные щеки и улыбка на губах. Она протягивает мне телефон. Вот он, мой папа, мой карманный папа на экране. В моей руке. Нас разделяют океан, континент и миллион сложностей, но что ж, привет. Я оставляю пиццу и иду в свою комнату, закрываю дверь, плюхаюсь на кровать.

– Вот ты где, – говорит он.

– Я всегда здесь, – говорю я ему.

Он кивает. У моего папы есть такая манера – не моргать и не отвечать, передавать целые сообщения, даже не открывая рта. Наверное, поэтому он и стал своего рода гуру. Моя мама часто жалуется на те же самые его качества, которые заставляют людей ехать на его ретриты. То, что одни считают упрямством, другие принимают за святость. У моего папы загорелая от полуденных прогулок кожа, седеющие волосы до плеч и яркие, ясные, бледно-кофейные глаза – такого же цвета, как у меня, с такими же густыми и длинными ресницами, как у Джой.

– Расскажи мне об этом, – говорит он.

Я знаю, что он имеет в виду под «этим».

– Это какое-то безумие, – говорю я. – Парень, который стрелял, учился в нашей школе.

– Чудовищно. Позволь заметить: я все еще не могу поверить, что Секвойя не прервала мою сессию.

– Да кстати, почему?

– Она не поняла, что сказала ей твоя мать.

– Что тут можно не понять? «Произошла стрельба».

– У Секвойи проблемы со слухом. Она отказывается носить слуховые аппараты. Это ее выбор.

Я могла бы возразить: «Зачем же ты тогда нанял ее отвечать на звонки в “Дом Намасте”? Это твой выбор». Но я не спорю. В общении с папой у меня наготове поварешка, но я никогда не опускаю ее в кастрюлю.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он.

– Нормально, – отвечаю я. – Меня же там не было.

– Нет.

– Я была снаружи.

– Ну, я нахожусь за тысячи миль оттуда и даже здесь чувствую рябь, так что представить не могу, через что ты проходишь.

Я рассказываю ему о том, что произошло. Это уже целая история, которую я выучила наизусть, – не только свою часть, но и те, что не видела своими глазами. О том, что женщины, в которых стреляли, выжили, но одна из них до сих пор находится в критическом состоянии, и о том, что мама теперь «активистка с большой буквы» на телевидении. Папа говорит, что хотел бы быть здесь, с нами, и хотел бы защитить нас, но осознает, что не может. Так обидно слышать, как он это признает. Даже если это иллюзия, но мне кажется это естественным порядком вещей: что отцы должны думать, будто они могут защитить своих дочерей.

Вместо этого папа рассказывает мне историю. Он умеет выделять каждый слог, удлиняя слова так театрально и завораживающе. А еще у него есть акцент, который невозможно определить, поскольку он много лет путешествовал по миру.

– Лиззи, – говорит он. (Мой отец всегда называет меня Лиззи.) – Несколько лет назад я оказался в затруднительном положении. Ничего похожего на то, через что проходишь ты, но я пережил потерю и вытеснение. И я поступил как любой нормальный человек.

Я приподнимаю брови.

– Я купил билет на поезд в один конец до Таиланда, побрил голову и решил стать монахом.

– Ну конечно.

Он усмехается, почти с озорством, и на миг его всегда собранное выражение лица исчезает.

– Я жил в вате рядом с рекой, где водились сиамские крокодилы.[11]

Я смеюсь, потому что он всегда умеет удивить.

Его ухмылка расслабляется.

– Ват – такое странное место, тропики просто буйствовали вокруг этой длинной прямоугольной дорожки, что огибала территорию. Повсюду стояли золотые статуи Будды, выглядывающие из-за пальм. Там было много экспатов из Штатов. Я познакомился с некоторыми. Один из них – Калеб, молодой парень, лет тридцати. Такой веселый, такой… просветленный. В итоге я поделился с ним своей болью, которая заключалась в финансовых проблемах и житейских неурядицах. Мой бизнес прогорел, о, бедный я. А он в ответ поведал мне свою историю, и, черт возьми, я почувствовал себя таким болваном, что вообще открыл рот. Он был высокооплачиваемым руководителем фармацевтической компании в Штатах, и за несколько дней до свадьбы его невесту убил ее какой-то совершенно невменяемый бывший парень. Господи. Я не знал, что сказать. А ты бы что сказала на такую историю?

– Не знаю.

– Я тоже не знал! Я потерял дар речи. Он уехал на следующий день, но его история осталась со мной. Позже я обсуждал ее с одним из монахов – и спросил его: как можно объяснить такую жестокость? Как нам продолжать жить и принимать других людей после таких случайных актов насилия? Он ответил мне словами Будды: «Взгляни на весь мир, и ты не найдешь никого, кто был бы тебе дороже, чем ты сам. Ведь каждый человек любит прежде всего самого себя. Пусть те, кто любит себя, не приносят вреда другим».

Я позволяю этим словам задержаться в душе. Я знаю, к чему он ведет, но именно начало этого пути ставит меня в тупик. Разве это не ужасно одинокая мысль – что я самый дорогой для себя человек? Что я – это все, что у меня есть? Я отказываюсь принимать это. И еще – какой человек вообще будет запоминать подобные отрывки, а потом выплескивать их на тебя по «Фейстайм»? Я вот даже свой ПИН‐код помню с трудом.

Когда мне было еще двенадцать, мой отец, всю жизнь боявшийся открытых вод, заядлый путешественник, ездивший только на поездах и автомобилях, впервые пересек Атлантику. Это стало для него настолько травмирующим событием, что стюардессе пришлось удерживать его в кресле во время панической атаки. Приземлившись в Париже, он поклялся никогда больше этого не повторять. Я никогда не просила его приехать к нам, хотя и хотела бы. Я слишком боялась снова услышать от него «нет».

– Я скучаю по тебе, – говорит он мне. – Двери «Дома Намасте» всегда открыты, если ты вдруг захочешь приехать в гости и посмотреть Испанию.

– Когда-нибудь, – говорю я с улыбкой. Я правда ценю его предложение. Он приглашал и раньше. Но как я за это заплачу? Воображаемыми деньгами за неоплачиваемую стажировку? Хуже того, скажи я маме, что хочу поехать, она, скорее всего, устроится на вторую работу, чтобы отправить меня туда, хотя терпеть не может моего папу. Это меня точно уничтожит – она и так много работает, так что не стоит ей беспокоиться еще и о том, чтобы отправить меня в Испанию. Я бы, наверное, могла попросить денег у папы, но я ничего не знаю о его финансовом положении, кроме того, что коллекторы до сих пор иногда стучат в наши двери.

Мы никогда не говорим друг другу: «До свидания». Он всегда произносит: «Пока наши души не встретятся вновь». Я знаю, что он говорит так, потому что считает эту фразу обнадеживающей, но по мне, это звучит пугающе. Так, будто один из нас может умереть и мы больше не увидимся вживую. Я никогда не боялась подобного, но теперь, после стрельбы, страх появился.

Глава 16

Прошла неделя. Я пытаюсь, но мне все время хочется, чтобы это был сон и я наконец проснулась. Я делаю все возможное, чтобы двигаться дальше и забыть о стрельбе. Джой не ходит в колледж всю эту неделю. Она также не появляется на работе в комиссионке на своих двух дневных сменах. Вместо этого она сама подстригает себе волосы, пришивает заплатки к брюкам, без конца чистит и убирается. Она существует исключительно в своей комнате.

– Я обустраиваю свое пространство, – говорит она мне.

Ее губы накрашены фиолетовой помадой, на ней странное викторианское платье, будто она куда-то собралась, но на деле у нее «Фейстайм» с Лексом через несколько минут. В ее комнате сильно пахнет антисептиком. Как бы я ни беспокоилась о ней, какой бы бледной она ни была, в ее глазах воодушевление.

– Может, пойдем прогуляемся вместе или куда-то сходим? – говорю я.

Ей нужно выйти из дома. Я этого не говорю, потому что безопаснее поджечь себя, чем указывать Джой Мейпл Лавелл, что ей делать.

– Может, ты позволишь мне заниматься своими делами? – говорит она. – И перестанешь корчить такую рожу.

– Я корчу рожу?

– Почти постоянно. – У нее звонит телефон, и она восклицает: – Привет, детка! – И закрывает дверь.

Что ж, думаю, «привет, детка» – это уже хорошо, даже если адресовано Лексу.

– Приходили ее друзья, – сообщает мне мама, размазывая по лицу тональный крем и глядя в зеркало в ванной. – Мус. Та девочка с работы, Тамика. И еще эта… та, с которой она чуть не создала группу, – Бри.

– Ну это хорошо, – говорю я.

– Не волнуйся о ней, – говорит мама.

– А что насчет тебя? Могу я волноваться о тебе?

– О нас, – заканчивает она, закручивая колпачок на тональнике.

Я пальцами размазываю крем по ее челюсти. Она закрывает глаза, принимая мою помощь.

– Пожалуйста, перестань волноваться, – говорит она.

– Легко сказать.

Такого я в себе раньше не замечала. Я всегда считала себя человеком, который ни о чем слишком сильно не задумывается. Каждый раз, когда я мысленно углублялась в вещи, которые мне не нравились, я отвлекалась на журнал, брала телефон и листала ленту или набирала кому-нибудь сообщение. Я начинала размышлять о платьях, которые хотела бы надеть, или о том, как красиво переливается листва, когда деревья колышутся. Но с тех пор как произошла стрельба, я слышу далекий шум бурлящей реки беспокойства и тревоги где-то в мире.

Опасный гул, скрытый за покоем, что я пытаюсь сохранить.

– Хочешь что-то сделать? – спрашивает мама. – Пойдем со мной на собрание МЗБО на следующей неделе.

На собрании МЗБО пару дней назад она стала практически знаменитостью. Они сразу же выбрали ее представителем, и теперь у нее даже есть какой-то официальный статус – и все из-за того видео в интернете. Завтра у нее очередное интервью на крупном телеканале по вопросу безопасности оружия. Она сказала, что в МЗБО ей посоветовали называть это «безопасностью оружия», а не «контролем над оружием», потому что это выражение лучше вирусится.

– Преврати свою тревогу в действие, – продолжает она. – Думаю, тебе понравится на встречах. Там все такие целеустремленные и интересные. Есть симпатичные парни, студенты твоего возраста. И девушки тоже.

Мама всегда добавляет это, эту оговорку. Она старается быть понимающей и заботливой, и я это ценю. Но она вставляет это так неловко. Будто это что-то второстепенное. Как бы то ни было, я не собираюсь идти на собрание по безопасности оружия и сидеть там, разглагольствуя о том, как ужасен этот мир и как много у людей пушек. Это только еще больше усилит мою тревогу. Я ведь стараюсь меньше думать об ужасных проблемах этого мира, а не больше. К тому же даже в противном случае я бы не стала знакомиться с кем-то в подобном месте.

– Может, в следующий раз, – говорю я ей.

Жаль, что следующего раза не будет.

Никто не погиб во время той перестрелки, кроме Джошуа Ли. И все же я почему-то скорблю.

Глава 17

Когда я звоню Адриану, они спрашивают, как я поживаю, и меня прорывает. Что я в шоке, но в порядке. Что моя сестра забаррикадировалась в квартире, что мне странно от того, как мама завирусилась. Я уже собираюсь спросить, что шьет и носит Адриан и на что похож Сиэтл, но они резко переводят разговор на Джошуа Ли. Странное облегчение охватывает меня от того, что разговор уходит в эту сторону, – потому что я наконец могу обсудить убийцу, который не выходит у меня из головы с момента стрельбы.

– Поверить не могу, что мы учились с ним в школе, – говорят Адриан. – Я все время смотрю на его фотографию и не могу припомнить вживую.

Здесь стоит отвлечься и добавить, что я ничуть не удивлена. Адриан Рока провели четыре года старшей школы исключительно на курсах по выбору, в художественном классе, театральном зале и в оркестре. Сходить на танцы, заглянуть в столовку или во двор – никогда, спортивные мероприятия – ни за что, ведь они часть «токсичной культуры конкуренции». Адриана интересуют только определенные события и люди, остальноя просто белый шум. То, что я вообще попала в поле зрения Адриана, не говоря уже о каких-то романтических чувствах, я воспринимала чуть ли не как высший знак благоволения от старушки Вселенной.

Я напоминаю Адриану, что Джошуа Ли был старшеклассником, когда мы только поступили в старшую школу, а также о подожженном мусорном баке и слухах, что он домогался учительницы. Но Адриан совсем ничего не помнят.

– Похоже, он с самого начала излучал вайбы психопата, – говорят Адриан. – А ты знала, что около четырех процентов американцев – психопаты?

– Какой ужас.

– Ты помнишь о нем что-то еще? Джой его знала?

– Нет, не знала. Может, она с ним сталкивалась, но я не хочу допытываться. Он убил себя прямо у нее на глазах. Ей пришлось смывать с себя его кровь.

– Охренеть.

Наступает тишина, и в ней появляется звук – гул от восьмисот миль между нами.

– Я больше помню его брата, чем его самого, – говорю я.

– А кто его брат?

– Майкл Ли, тот же год, что и мы. Мы вместе ходили на биологию.

– Подожди-ка… Майкл Ли? Миленький мальчик с лохматыми волосами – этот Майкл Ли? В очках? Всегда в худи?

– Да, кажется, это он.

– Он играл с нами в оркестре. На барабанах. Ого. Кто бы мог подумать, что эти двое – братья.

Эти двое и правда казались разными – не только в выборе одежды и отношения к жизни, но и семейного сходства между ними особенно не наблюдалось, кроме темно-каштановых волос. Да и с такой фамилией, как Ли, их вообще непросто соединить. Как я вообще догадалась, что они братья? Мгновение я понятия не имею и думаю, что, может, и вовсе поспешила с выводами, но затем всплывает воспоминание: я сижу в классе на первом уроке по биологии, а мой учитель, мистер Янг, проводит перекличку. Дойдя до Майкла Ли, он окинул его взглядом и спросил:

– Вы не родственник Джошуа Ли?

– Это мой брат, – пробормотал Майкл, черкая в своей тетради.

– Будем надеяться, что вы будете более дисциплинированы, чем он.

Несколько человек засмеялись. Мистер Янг сказал:

– Из-за него мы теперь имеем законное право препарировать кальмаров. Это не шутка.

Засмеялось еще больше людей.

Раньше я об этом не вспоминала.

– Алло, ты еще тут? – спрашивают Адриан, возвращая меня в настоящее.

– Да, извини. Ладно, как там Сиэтл?

По словам Адриана, времени для шитья совершенно нет, как и места для швейной машинки в общежитии. Но зато удалось сходить на выставку квир-искусства в кампусе; там кто-то соорудил целую инсталляцию из туфель дрэг-квин.

– Звучит круто! – говорю я.

Я за практичность. Я люблю заостренные носы и необычные принты, но они должны быть на плоской подошве, потому что я всюду хожу пешком. Но мне нравятся шпильки и платформы, когда их носит кто-то другой.

– Я пришлю тебе несколько фотографий, – говорят Адриан. – Давно собираюсь. Просто столько дел было.

Я представляю, как Адриан исследуют новый город, посещают квир-выставки, общаются со своими соседями по комнате, сидят в классе и поднимают руку каждый раз, когда профессор задает вопрос. (Классические Адриан.) А я тут, сижу в своей спальне – в той же самой, в которой живу со времен учебы в средней школе.

– Я скучаю по вам, – говорю я Адриану.

– Я тоже скучаю по тебе, Бу, – отвечают они.

Закончив разговор, я сажусь за ноутбук. Я говорю себе, что просто собираюсь проверить социальные сети, но на самом деле точно знаю свою цель. Я не могу удержаться от мысли, что Джошуа Ли и правда мог был психопатом. Или человеком, нуждающимся в психиатрической помощи. Может быть, он сильно страдал. Как сказал мой отец на прошлой неделе – что он там сказал? Та буддийская мудрость о любви к себе? Ментально здоровый и любящий себя человек не сделал бы того, что сделал Джошуа Ли.

У нас с Джошуа Ли есть два общих друга со старшей школы. Не настоящие друзья, скорее знакомые.

Эта страница выглядит как все остальные: белый фон, синий шрифт Helvetica. Здесь не найти ничего, что могло бы предупредить о том, что я смотрю на страницу человека, который покушался на убийство, или на страницу мертвеца. На его баннере изображена змея на желтом флаге с надписью «Не наступай на меня». На маленькой аватарке он улыбается, стоя в лыжной куртке и солнечных очках.[12]

Я нажимаю на фотографию Джошуа.

«Тахо?» – спрашивает кто-то по имени Элисон.

«Так точно», – отвечает Джошуа.

«Отлично выглядишь!» – пишет Майкл Л.

«Это называется стрижка, ХИППИ!!! Можешь тоже попробовать!» – отвечает Джошуа.

Я не могу понять, шутит он или нет. Майкл Л., должно быть, его брат.

У Джошуа не так много фотографий. Пролистав пять, я попадаю на два года назад. На снимке он в старшей школе, очевидно, на выпускном, приобнимает миниатюрную девушку с вьющимися волосами и в очках – я не знаю ее имени, но узнаю́ лицо. Я останавливаюсь и ненадолго задерживаюсь на этом фото. Я вижу в нем что-то – что-то до-чудовищное, до-человеческое. Счастье, надежду в его глазах. Такого Джошуа я никогда не видела в школе: слишком большой смокинг, сутулые плечи, неуверенность в глазах. Я возвращаюсь на одну фотографию назад и вижу Джошуа, лежащего на диване в обнимку с большим лабрадором. Он корчит рожицу и широко, криво и невинно улыбается в камеру. Он выглядит иначе, чем на других фотографиях, и иначе, чем хмурый парень в кадетской форме в школьных коридорах. Мальчик в футболке и носках в захламленной комнате. Мальчик.

«Таким я хочу тебя запомнить», – комментарий от Майкла.

Вчерашний.

У меня глаза лезут на лоб. Майкл тоже листает эти старые фотографии. Но он листает их с другой стороны горя. Изнутри. От лица того, кто слишком хорошо знал Джошуа, а не от лица незнакомки, которая лишь мельком видела его в старшей школе и наблюдала снаружи за его последними злобными моментами жизни.

«Майкл Л.». Я нажимаю на профиль. Я с трудом узнаю в нем того мальчика, с которым была едва знакома в школе: уже без очков, волосы до плеч, обтягивающая футболка группы, в руках пара барабанных палочек.

«ГОРЯЧ!» – комментирует некто по имени Пигглс Вордсмит. У этого комментария столько же лайков, сколько у фотографии.

Я изучаю лицо Майкла. Если присмотреться, он похож на Джошуа, хотя его лицо длиннее, на тон темнее, да и стиль совершенно другой. На его страничке написано, что он работает в Amoeba. Это магазин пластинок на Телеграф-авеню, недалеко от Калифорнийского университета в Беркли. Кажется, не все мои одноклассники разъехались по модным колледжам.

Я закрываю ноутбук и выхожу поприветствовать маму. Я только что слышала, как она зашла домой. Я собираюсь предложить приготовить завтрак на ужин, когда замечаю выражение ее лица. Она не улыбается. Она бросает сумочку на диван, и из нее вываливаются косметика, ключи, кошелек, свернутые в комок салфетки и перцовый баллончик.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Шандра Пенски умерла.

Шандра Пенски. Звучит… как-то знакомо. Или, может быть, мне это кажется, потому что теперь на имени лежит груз смерти. Я напрягаю мозг в поисках ответа и моргаю.

– Жертва стрельбы. Та, что была в критическом состоянии.

– О боже, она умерла?

– Да. Джой знает?

– Кто может знать, что известно Джой? – Я качаю головой. – Ужасно жаль эту женщину и ее семью.

– Я собираюсь послать им цветы и сделать пожертвование в МЗБО от ее имени.

– Это очень мило с твоей стороны.

Мама встает на колени в чулках и складывает все обратно в сумочку. Наблюдая за ней, я ощущаю, как растет чувство вины. Последний час я провела, изучая страницу Джошуа Ли на «Фейсбуке». А в это время погибла жертва, и я даже не знала ее имени, пока не [13]узнала, что она мертва. Я встаю на колени рядом с мамой и передаю ей перцовый баллончик и помаду.

Я все же готовлю завтрак на ужин. Мама рассказывает Джой о Шандре Пенски, и Джой ничего не отвечает. Она меняет тему и рассказывает о том, что Лекс приезжает в Калифорнию с гастролями через месяц, что у них выходит новый альбом – настоящий альбом, на лейбле, а не просто что-то на Bandcamp. Джой также рассказывает маме, что сегодня ходила к психотерапевту. Не знаю, зачем ей врать об этом, но ключи Джой лежат на том же месте, что и несколько дней назад: они упали с гвоздя, на котором висели, в горшок с хлорофитумом в гостиной. Ее сумка на прежнем месте – под моим пальто, которое я не надевала уже неделю, на вешалке. Так что я ей не верю.

После ужина мама уходит в свою комнату и звонит какому-то человеку из МЗБО по поводу новостей о Шандре Пенски. Я люблю маму, но она так громко говорит, что я слышу ее сквозь стены. Как же я рада, что она никогда не приводила парней домой.

Я подхожу к комнате Джой и стучусь. Она открывает дверь. Она жжет благовония и смотрит «Звездный путь», на экране застыл какой-то инопланетянин с открытым ртом. Давным-давно, когда Джой училась в младших классах, она просто обожала «Звездный путь». Я бы даже назвала ее «треккером». Она также зубрила математику, постоянно играла в шахматы и завела крысу. Потом она перекрасилась в синий за лето до старшей школы, сходила на свой первый панк-концерт и переключилась на ужастики. Есть что-то очаровательное в том, что она смотрит «Звездный путь» сейчас.

– Я сейчас спрошу кое-что, – говорю я ей тихо, – но ты, пожалуйста, не обижайся.

– О, фантастика. Люди говорят «пожалуйста, не обижайся» как раз тогда, когда собираются сказать что-то обидное.

– Ты правда ходила на терапию?

– Да.

Она не моргает, и я тоже.

– Честно? – спрашиваю я снова.

– Ты что, из полицейских психиатров? Да.

– Тогда почему твоя сумка лежит на том же месте?

– Вот же любопытная сучка, – говорит она.

«Сучка» может быть похвалой, оскорблением или и вовсе нейтральным словом в речи моей сестры.

– Это была онлайн-сессия, – говорит она. – А теперь убирайся из моей комнаты, пожалуйста.

– Что ты чувствуешь по поводу новостей о Шандре Пенски? – спрашиваю я.

– Ты что, прослушиваешься на роль моего нового психотерапевта? – Она почти ласково берет меня за плечи и выводит в коридор. – Здесь, – говорит она, махнув рукой в сторону своей комнаты, – зона, свободная от стресса. Понятно?

Она закрывает дверь. Я открываю ее снова.

– Прости, – говорю я ей, – за то, что не поверила тебе.

Она снова закрывает дверь.

– Можно я посмотрю с тобой «Звездный путь»? – спрашиваю я у закрытой двери.

Через мгновение она открывает дверь.

– Зона без стресса, – подчеркивает она.

– Ага, я поняла.

Мы сидим по-турецки на ее кровати в мерцающем свете, и она позволяет мне укрыться своим пушистым одеялом. В этой «зоне без стресса» что-то есть. Здесь просто рай, в воздухе витает аромат сандалового дерева, красные рождественские гирлянды развешаны вдоль ее низкой полки с пластинками. Это чувство восторга от того, что мне дозволили войти в ее пространство и в ее компанию, кажется, никогда не исчезнет. Я снова ребенок, мы снова в безопасности, и здесь только мы, сестры.

Глава 18

Шандра Пенски мертва. Так что стрельба в «Гламуре» снова возвращается в новости. Число погибших увеличилось с одного до двух. В соцсетях появляются посты, посвященные ей, картинки по ее фотографии с улыбкой и сверкающими карими глазами. Она училась в школе медсестер, ей было всего двадцать три. Я смотрю на ее фотографию так долго, что глаза начинает печь. Я не знаю ее, но могу представить, будто знаю. Если я долго смотрю на фотографии незнакомых людей в интернете, живых или мертвых, мне кажется, что мы знакомы.

Моя мама посещает мемориал Шандры, а затем митинг в Сакраменто, посвященный ее имени, в поддержку безопасности оружия. Я не присутствую, но смотрю онлайн-трансляцию. Моя мать снова берет микрофон и заполоняет собой весь интернет. Выложенные ролики вирусятся под заголовками:

СМОТРЕТЬ ВСЕМ: АКТИВИСТКА РАЗНОСИТ ОРУЖЕЙНОЕ ЛОББИ ЗА ТРИ МИНУТЫ

ПОКАЖИТЕ ЭТО ВИДЕО ВСЕМ, КТО ВСЕ ЕЩЕ УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ОРУЖИЕ БЕЗОПАСНО!

«НОВАЯ НОРМА НЕПРИЕМЛЕМА», – ГРОМКО ЗАЯВЛЯЕТ ВЫЖИВШАЯ ПОСЛЕ СТРЕЛЬБЫ

«Активистка». «Выжившая после стрельбы». Странно, как событие, над которым ты не властна, может навсегда изменить твою личность.

На этот раз ей понадобился всего час, чтобы набрать десять тысяч просмотров. Здорово. Я закрываю ноутбук. Я закрываю свое сердце или пытаюсь, во всяком случае. Я достаю швейный набор и начинаю пришивать обтрепавшиеся пуговицы.

Я слышу, как Джой в своей комнате громко поет, включив колонки. Я скучаю по тем дням, когда оставалась дома одна. Когда Джой гуляла с подругами и допоздна занималась в колледже. Я говорю себе, что скоро все вернется на круги своя. Кажется, ей намного лучше. Странно, но именно это меня и беспокоит. Она как будто в норме. Чаще улыбается, чем прежде. И все же она не хочет выходить из дома. Это не имеет никакого смысла.

Я не должна думать, будто у нее все зашибись. Конечно, не зашибись. Я до сих пор просыпаюсь по ночам от того, что она плачет в маминой комнате, что они вдвоем обнимаются в постели в приступе паники, которую я не могу понять до конца. По утрам я вижу, как за завтраком она прикладывает руку к сердцу и глотает таблетку, закрывает глаза, сглатывает и ждет, пока ее дыхание выровняется. Недавно кто-то поджег фейерверк на улице, и она начала кричать. Однако в основном она сидит в своей комнате, примеряет шубы, бренчит на бас-гитаре или разговаривает с Лексом низким мягким голосом до поздней ночи. Кажется, ей больше нравится ее комната и она сама, чем весь остальной мир.

– Каждый справляется по-своему, – говорит мама, поправляя помаду перед очередным собранием МЗБО. Она улыбается мне, и я обнимаю ее. Впервые в жизни я не говорю ей, что у нее помада на зубах.

Я хожу на работу. Приятно отвлечься от происходящего на глянцевые каталоги, долгие, страстные обсуждения брюк с высокой талией и создание про них рекламных текстов. «Легкое платье с клеверным принтом и рукавами-фонариками – прекрасный выбор для дегустации вин в день летнего солнцестояния». Я смотрю в окно на озеро Мерритт, плещущееся в центре Окленда, как зеркальная лужа, и думаю: может, мне стоило заняться придумыванием подписей для открыток Hallmark.

– Бибс, ты опять отключилась, – говорит мне Антонио.

– А? – переспрашиваю я, оборачиваясь.

– Пять минут назад ты сказала, что собираешься за кофе, – говорит он. – Но кофе все еще нет.

– Ой, прости.

Я снова смотрю на город, который отсюда выглядит так, будто это диорама.

– Как давно ты стажируешься? – спрашиваю я Антонио.

– Год и три месяца, – отвечает он. – Но платить мне начали через год. – Вздох.

– Не знаю, смогу ли я заниматься этим целый год, – говорю я. – И ради чего? Чтобы делать то, что делаешь ты? Стать оплачиваемым стажером? Без обид, но ты подрабатываешь по выходным в такси, чтобы свести концы с концами. Зарплата, наверное, отстойная.

Мы практически шепчемся, хотя кабинки, диваны и столы опенспейса не менее чем в пятнадцати футах от нас.

– Она и правда отстойная, – шепчет он. – Но мне здесь нравится. Это то, чем я хочу заниматься.

– Все мои друзья пошли в колледж, – шепчу я в ответ. – Они делают домашки, живут в общежитиях и ходят на художественные выставки.

– Тихо-тихо. Ты слишком молода для кризиса четверти жизни.

Тэмми выходит из своего кабинета и замечает нас, сидящих у окна с напряженными лицами.

– Все в порядке? – спрашивает она.

– Все отлично! – кричим мы вдвоем.

Тэмми колеблется, но все же уходит в туалет и оглядывается через плечо перед тем, как свернуть за угол.

– Бетти, – решительно говорит Антонио. – Нам нужно работать. Но я думаю, что готов вывести наши отношения на новый уровень. Думаю, я готов сделать тебя другом по жизни, а не только по работе. – Он ведет меня к нашим столам. – Давай встретимся на выходных. И тогда можем поболтать. О моем последнем свидании с парнем, у которого была ручная обезьянка, о твоем кризисе четверти жизни, обо всем.

– Ручная обезьянка? – переспрашиваю я.

Но он уже надел наушники и открыл ноутбук. Из них слышна классическая музыка. Может, он прав. Может, это то, чего не хватает в моей жизни: друзей.

Позже, дома, мы с Зои долго разговариваем по «Фейстайм», где она знакомит меня со своим новым парнем, имя которого я тут же забываю, потому что, будем честны, она, скорее всего, расстанется с ним уже через неделю. Зои влюбчива и неизбирательна. Клянусь, она может втрескаться в кого угодно. Она утверждает, что я – ее полная противоположность. Она права. Я готова ждать.

– Признайся, тебя уже год не тискали за сиськи, – говорит она.

Я ужасно рада, что ее парень уже ушел из ее комнаты на этом моменте.

– Почему одно тисканье сисек является мерилом для чего-либо…

– Ты поняла, о чем я, – говорит Зои.

Ее волосы убраны в небрежный пучок, и она сплевывает семечки в салфетку. Она сидит посреди разноцветной кучи белья.

– Надеюсь, твоя соседка не помешана на чистоте, – говорю я.

– О, моя соседка пожаловалась на меня и мой храп, и теперь я живу одна.

– Я спала с тобой в комнате кучу раз, ты не храпишь.

– Ага, я притворялась.

Это так похоже на Зои. Зои, которая считает, что правила существуют для всех, кроме нее. Королева Зои, как называют ее родители. Звучит, будто она совершенно невыносима, но она так всеми командует, словно заслуживает подобного обращения. Я не перестаю восхищаться ею.

– Ты притворно храпела, – говорю я.

Она грызет семечку.

– М‐м…

– И сколько ночей?

– Три. Но это того стоило, Бетти. Она была религиозной фанатичкой, ела только протеиновые батончики и носила носки с сандалиями. А еще она поднимала такие крошечные гири по вечерам. – Зои изображает, как ее соседка поднимала гири, страдала и недовольно пыхтела, будто маленький бурундук.

Я смеюсь. Вот такие у нас отношения: я была ее лучшей подругой всю жизнь, но я также и ее самый преданный слушатель.

– А еще она стопроцентно расистка, – продолжает Зои. – Первое, что она спросила, когда мы познакомились, было: «А ты откуда?»

– И ты сказала…

– «Из вагины моей мамы». Это заставило ее ненадолго заткнуться. Но потом она все равно спросила, не из Китая ли я. И я такая: ну нет, не сегодня.

Зои родилась и выросла в Беркли, как и я. Ее семья эмигрировала из Японии четыре поколения назад. Даже в прогрессивном районе Залива некоторые, видя ее, думают, что она не говорит по-английски, или что она из Китая, или что она студентка по обмену. Люди могут быть такими тупыми. И такими расистами.

– Ладно, ты оправдана. Теперь я понимаю твой тактический ход с храпом, – говорю я ей.

Как и в разговоре с Адрианом, разговор неизбежно переходит на Джошуа Ли.

Зои помнит те же тревожные сигналы, что и я, из наших школьных лет – подожженный мусорный бак, превратившийся в легенду, – и удивляется, почему никто не подумал, что ему нужна помощь. Хотя как можно помочь человеку, который, по сути, был огромным говнюком? Я повторяю то, что сказал мне Адриан: о том, что четыре процента американцев – психопаты.

– Черт. И я уверена, что это не лечится, – грустно говорит Зои.

Как страшно думать, что на свете живет четыре процента людей, которые ничего не чувствуют, не раскаиваются и не имеют никакой надежды излечиться.

Когда я напоминаю Зои, что ходила с Майклом Ли на один предмет, она предлагает мне связаться с ним и выяснить, почему его брата так «перещелкнуло».

– Я же не могу просто написать парню, которого почти не знаю, и начать задавать странные вопросы о его мертвом брате-убийце, – говорю я. – Это так… некрасиво.

Хотя, не буду врать, Зои именно так и поступила бы. Для нее нет ничего невозможного.

– Но ты же заслуживаешь ответов, разве нет? – спрашивает она. – Неужели тебе не хочется узнать мотив? А что насчет твоей семьи?

Я не уверена, что есть смысл искать мотив, когда ущерб уже нанесен. Я говорю ей об этом. Но признаюсь: в глубине души я все равно хочу знать. Как будто причина может защитить меня. Как будто причина может защитить нас всех.

Глава 19

В последнее время мама так занята, что я почти ее не вижу, – а когда вижу, то она отчаянно мечется с утра по кухне, прихлебывая обжигающий кофе перед работой. Или бормочет что-то про республиканцев, подкрашивая губы красной помадой перед зеркалом в ванной во время подготовки к очередному мероприятию. Календарь на стене забит делами: обед в МЗБО, выступление в местном колледже, митинг у мэрии. Она приходит домой так поздно, что я слышу ее из своей комнаты, только когда укладываюсь спать, и меня охватывает сладкое облегчение от звука легких шагов в чулках по ее спальне. Глупо, я знаю. Я уже взрослая. Но что-то тревожит меня, когда мама до глубокой ночи задерживается на собраниях и благотворительных вечерах, в людных, общественных местах… Я боюсь, что она мишень. Я боюсь, что с ней случится что-то плохое.

«Гугл» подтвердил мои подозрения. «Насколько известно медицине и психиатрии, психопатия не поддается лечению». Там также говорится, что психопаты составляют скорее один процент населения, чем четыре, но меня это не успокаивает; один из ста – это все равно слишком много психопатов.

Затем «Гугл» также приводит меня к статье, напоминающей, что не все психопаты склонны к насилию, что некоторые из них проходят терапию, а многие живут нормальной жизнью. Я ищу информацию о массовых стрелках, и оказывается, что не все они психопаты.

Спасибо, «Гугл». Теперь я не знаю, во что, черт возьми, верить.

Не буду врать, в мою голову закралась мысль последовать ужасному совету Зои и связаться с Майклом Ли. Но это будет большой ошибкой.

Я хочу быть умной, как мама. Заинтересованной в том, чтобы сделать этот мир лучше. Но мир настолько опасен, что я понятия не имею, с чего начать.

И все же, когда я закрываю ноутбук и вместо этого устраиваюсь под одеялом и открываю модные журналы, пахнущие свежей печатью и образцами духов, когда я смотрю на отбеленные улыбки и отретушированные ноги, на рекламу и жизнерадостный пробник сахарозаменителя, внутри меня возникает ноющее чувство пустоты, не просто тревоги, а тоски, будто всего этого недостаточно.

Я швыряю журнал через всю комнату.

Глава 20

В эти выходные у Джой день рождения. Порадовать ее подарком сложнее всего, потому что она придирчива, как королева Англии, и обычно я спрашиваю идеи у мамы. Мама – это тот редкий внимательный человек, который подмечает абсолютно все мелочи. «О, разве ей не понравилась юбка в черно-белую полоску, которую она видела на той девушке в телешоу?» или «Разве она не говорила, что хочет попробовать вырастить фиолетовые тюльпаны на подоконнике?». Но в этом году у меня действительно есть идея. Джой слушает пластинки и проводит кучу времени в своей комнате, поэтому я собираюсь подарить ей что-нибудь на виниле.

Да, я осознаю́, что делаю. Пока я иду полчаса от нашего розового триплекса в Южном Беркли через засаженные деревьями кварталы, мимо других викторианских домов, отреставрированных в стильных пастельных тонах, мимо кофеен с расписанными вручную вывесками и творческой мастерской с барабанами посередине, грохочущими через открытую дверь, мимо продуктового магазина «Беркли-боул», перед которым люди, похожие на ньюйоркцев в час пик, пытаются втиснуть свои машины на переполненную парковку, до Телеграф-авеню с ее длинной чередой магазинов с винтажной одеждой, постерами, танцующими Шивами и сари в витринах, я точно знаю, что делаю.

Я иду в Amoeba Records.

Это все ради сестры, повторяю я себе. Это правда. Я хочу сделать подарок сестре на день рождения. Но в то же время это не вся правда. Я иду туда, потому что знаю, что там работает Майкл Ли. И какая-то нездоровая часть меня хочет его увидеть, хочет найти повод, чтобы столкнуться с ним. Я понимаю это, даже не осознавая – осознавая это только темным уголком моего сознания, куда не смотрю дольше секунды. Я замираю перед дверью, и чернокожий мужчина с дредами и ленивым глазом, стоящий у киоска с благовониями и шапочками, с улыбкой кивает мне. В витрине – роботы, играющие на музыкальных инструментах. Я с любопытством разглядываю их глаза-бусинки и тусклые серебристые конечности, прежде чем войти внутрь.

Amoeba Records – это рок-н-ролльный хаос. Из подвесных колонок доносится ровный грохот барабанов, грязная гитара и сопливый, но мелодичный мальчишеский голос. Я не была здесь уже несколько лет. У меня есть аккаунт на Spotify. Я даже не совсем понимаю, почему люди до сих пор покупают пластинки, но Джой их любит, так что я здесь. Магазин огромный, и я сразу же теряюсь. Повсюду надписи со словами вроде «Метал», «Джаз», «Хип-хоп», Классика», «Редкости». С чего мне начать?

Белая девушка с зелеными волосами и татуировкой русалки на руке спокойно переворачивает раздел под названием «Новые релизы», одну за другой, пластинки тихонько стучат друг о друга, пока она их перебирает. Кажется, она знает, что делает. Подражая ей, я подбираюсь к другому краю витрины и просматриваю альбомы в полиэтиленовой упаковке, словно я здесь тоже завсегдатай. Я останавливаюсь и рассматриваю обложки альбомов, как будто они для меня что-то значат: морщу лоб, глядя на одну с мультяшной лягушкой, курящей косяк, щурюсь на ту, что выглядит как группа клоунов-готов, размышляю над названием группы The Boo Boo Girls – три надутые девушки с пластырями на лицах.

Мир такой странный.

На обложке одного из альбомов изображен чувак, направляющий пистолет в камеру, и у меня тут же поднимается давление. Я уже хочу перейти к следующему разделу, когда на табличке наверху, на видном месте, обращенном ко мне, замечаю название альбома, которое узнаю: Electric Wheelchair. Черно-белый искусно нарисованный скелет в инвалидном кресле, в солнцезащитных очках и с электрогитарой на коленях. Всего пять пластинок, и на них указывает кричащая табличка «ВЫБОР СОТРУДНИКОВ». Я беру одну и переворачиваю.

Вот и он – длинноволосый, взбудораженный, на живом снимке с концерта: «Лекс Дуд, гитара и вокал», гласит надпись ниже. «Лекс Дуд» звучит гораздо круче, чем его настоящее имя – Александер Дуди. Так странно держать в руках альбом парня, который ел наши замороженные вафли прямо из морозилки, появлялся нетрезвым на пороге нашего дома с раздавленными цветами, которые явно сорвал в соседском дворе, и икал, блея: «Джой», который разбил сердце моей сестры в прошлом году, из-за чего она каждую ночь рыдала в ванной. (Она бы никогда в этом не призналась, но в конце концов, у нас же стены из бумаги.) И вот он – после дебюта на крупном лейбле. Я нащупала золотую жилу – это идеальный подарок для Джой.

Я немного брожу вокруг, рассматриваю постеры и проигрыватели, похожие на чемоданы. Краем глаза я замечаю Майкла, долговязого парня с волнистыми волосами до плеч. Мое сердце от страха начинает биться как бешеное. Что я вообще могу ему сказать? «О, привет, помнишь меня, со старшей школы? А еще твой мертвый брат-убийца чуть не застрелил мою сестру». Магнит, притянувший меня сюда, был не более чем нездоровым любопытством. Но точно не Майкл. Я обхожу магазин еще раз, но больше не вижу его. А когда я подхожу к кассе, мне кивает парень с фиолетовым афро, одной серьгой в виде павлина и бейджиком на груди с именем «Макс».

– Как делишки? – спрашивает он.

– Делишки отлично, – отвечаю я.

«Делишки отлично»? Я бы хотела провалиться под землю прямо сейчас. Клянусь, мои социальные навыки испарились: сначала все мои друзья разъехались по модным колледжам, а потом еще и «Гламур». Я кладу пластинку на стойку и достаю бумажник из сумочки. Когда я поднимаю глаза, кто-то шепчет Максу на ухо. Этого кого-то я узнаю. Темные волосы до плеч.

Майкл Ли.

Он появился словно из ниоткуда, хотя теперь, присмотревшись, я вижу дверь в наклейках с надписью «Только для сотрудников». Кажется, что-то случилось, потому что Майкл и Макс перешептываются, а потом Макс делает жест в мою сторону и говорит: «Обслужи ее, а я пока вызову сантехника», и Майкл вдруг оказывается моим кассиром. Макс исчезает. И я чувствую, как скручивает живот. Как будто я пришла заигрывать с опасностью, сыграть в «кошки-мышки» со случайностью и проиграла.

На Майкле Ли футболка какой-то группы, настолько выцветшая, что я не могу прочитать название. На его лице всегда – и это даже жутко – полуулыбка, неизменная, как у человека под кайфом, и которая уж точно не подходит тому, чей брат-убийца мертв. У него такие длинные ресницы и такие идеальные брови, что я ему завидую. Мы сидели рядом в старших классах, но он сильно изменился с моих воспоминаний: стал выше, стройнее, кожа лучше, осанка тоже. Все, о чем я могу думать, – это фотографии его брата в новостях и то, что Майкл совсем не похож на Джошуа. Никогда не подумаешь, что они родственники. Возможно, это ложь, сказка, которую я себе придумала.

– Electric Wheelchair, – говорит он, нажимая несколько кнопок на кассовом аппарате. – Пойдешь завтра на концерт?

– Завтра, – повторяю я, потому что, видимо, превратилась в какого-то робота.

– На Гилмана, – говорит он.

Я не совсем понимаю, о чем именно он говорит. Я киваю, не глядя ему в глаза и надеясь, что оплата поскорее пройдет.

– Эй, я тебя знаю, – говорит он. – Ты из школы Беркли. Бетти, верно?

Ну вот, моя попытка «не смотреть в глаза» провалилась. Я поднимаю взгляд, растягиваю губы в улыбке.

– О, привет. Да, это я.

– Майкл, – говорит он.

– Да, я тебя помню.

– Как жизнь? – спрашивает он.

Забавно, что ты спрашиваешь, Майкл. У тебя есть неделька, чтобы поболтать об этом? Но я просто пожимаю плечами.

– Сойдет, – говорю я ему.

– Так вот, – говорит он. – Моя группа открывает концерт на Гилмана.

Он кладет пластинку в желтый пластиковый пакет и пододвигает ко мне по стойке. Затем лезет в задний карман и кладет сверху маленький черно-белый флаер. Он похож на записку о выкупе: вырезанные из журналов буквы с названиями групп, фотография того парня на атомной бомбе в конце фильма.[14]

– Мы называемся Dr. Crusher, – говорит он.

– А что играете?

– Хеви-метал, знаешь, что-то типа… Melvinsy. Но пободрее. И ближе к восьмидесятым.[15]

– Хм-м-м, – говорю я так, чтобы казалось, будто я действительно понимаю его слова.

– Парень, который только что был здесь, Макс, играет на клавишах.

– Круто.

– Короче… если тебе нравятся Electric Wheelchair, то обязательно приходи. Это единственный концерт в Ист-Бэй, который они дают в этом году.

– Может, и схожу, – говорю я, глядя на флаер.

У меня пересыхает в горле от той лжи, которую я сказала. Я знаю, что не собираюсь слушать его группу. Я оглядываюсь на него – за прилавком с его ростом он кажется просто гигантом. Он улыбается мне такой доброй улыбкой, что во мне расцветает чувство вины за то, что я пришла сюда с надеждой его встретить. Так эгоистично и нездорово, как будто, увидев его вживую, я бы что-то смогла понять. А вместо этого мой живот скручивает узлами.

– Рада была тебя видеть, – говорю я ему.

Я глупо махаю ему рукой и отступаю от стойки.

– Береги себя, – говорит он почти удивленно.

Он провожает меня улыбкой – совсем не сходящей с лица, – и я выхожу из магазина с флаером в дрожащей руке.

Лишь четыре квартала спустя мое сердце перестает колотиться. Четыре квартала книжных, магазина носков, кофеен, магазина травки, байкера, играющего на гитаре с двумя струнами, женщины в свитере и без штанов, выпрашивающей у меня мелочь, и проповедника-любителя с мегафоном, кричащего о Сатане. Почему у меня так колотится сердце? Может, потому что мои мысли мечутся в неправильном направлении, назад, к «Гламуру»? Это из-за Джошуа Ли? Вот почему я прижимаю к себе сумку, а мой лоб покрыт потом? Или это из-за Майкла Ли, которого я только что каким-то образом объективизировала – как брата чудовища – и превратила его трагедию в индивидуальную выставку, придя поглазеть на него? Майкл Ли – человек, осознаю я по мере того, как модные магазины Телеграф-авеню кончаются и начинаются акупунктурные клиники, офисные здания и трепещущие кленовые листья, окрашенные в оранжевый цвет осени. Майкл Ли – человек, который потерял своего брата самым шокирующим и отвратительным образом. Страдающий человек, который тем не менее пытается продолжать жить, работать, находить радость в мелочах. Прямо как я.

Мне следовало быть добрее, любопытнее. Мне следовало задать вопросы о его группе. Я должна была ответить на его улыбку, а не поджимать губы. Я бы не сказала ему, что Джой оказалась на месте стрельбы, – не там, не в Amoeba Records, пока он обслуживает меня, – но, возможно, я могла бы сказать ему, что видела новости. А кто не видел? Я могла бы спросить, как у него дела, и сказать, что думала о нем. Выразить сочувствие, или сопереживание, или подбодрить любым добрым словом, в котором есть слог «со». А не поджать губы, неловко посмотреть и свалить.

Я должна была показать себя лучшим человеком.

Глава 21

Джой официально пропускает занятия уже пару недель. Мама поддерживает ее решение, что меня удивляет, потому что обычно она в этом плане жесткая. Но опять же, правила меркнут перед трагедиями. Джой официально – по словам ее онлайн-психолога – страдает от посттравматического стрессового расстройства. Так что мама идет на уступки.

Мама ставит условие: «До тех пор, пока ты работаешь».

И Джой говорит, что работает, по средам и пятницам, с десяти до двух, как всегда. Она также поливает комнатные растения, стирает белье и убирает кухню по утрам. Она делает это с радостью, без нытья. Это тревожит меня даже больше, чем то, что Джой не ходит в колледж: моя угрюмая, слишком крутая сестра – и поет, намывая вручную посуду? Та, что увиливала от домашних обязанностей, теперь моет окна и драит плитку в ванной? Кто этот человек?

На работе одним серебристо-белым октябрьским утром я уже собираюсь на встречу с Тэмми и командой маркетологов, чтобы обсудить, как мы собираемся распространить новость о том, что теперь у нас есть кошельки (раньше я бы обрадовалась, а теперь это откровение для меня ничего не значит), когда срабатывает пожарная сигнализация и все здание эвакуируют. И когда эта сигнализация раскручивает свою карусель из бьющих по ушам звуков, я хватаю свою сумку и, черт возьми, бегу к лестнице.

Я реагирую первой, даже не думая об остальных коллегах.

Я громыхаю своими оксфордами по лестнице запасного выхода, словно спасаясь от самой смерти. Потому что так и есть.

Все, о чем я могу думать: «Это опять стрельба».

«В здании человек с оружием, и я должна бежать подальше, как можно дальше от него».

Я слышу их в своем сознании – взрывы попкорна, выстрелы, – и, хотя все это нереально, мое сердце тоже скачет и стреляет.

Почему-то, когда я цепляюсь за перила и спускаюсь по головокружительной лестнице и мои колени подкашиваются, я думаю об Испании: о «Доме Намасте» и моем отце, словно о какой-то утопии. Как будто если я избегу этой чрезвычайной ситуации, то смогу добраться дотуда.

На улице спокойно, ужасно спокойно. Машины паркуются, кто-то переворачивает табличку с «Закрыто» на «Открыто» на двери барбекю-ресторана. Женщина пишет сообщение, курит и выгуливает свою чихуахуа в чепчике. Позади я слышу, как прибывает толпа эвакуированных людей, как многоголосые разговоры перерастают в ровный гул. Мне следует остаться здесь, подождать десять минут, которых, как я уверена, достаточно, чтобы приехали пожарные и заявили, что никакой ЧС нет, что это просто опять кто-то сжег свой обед, – но вместо этого я быстро иду вверх по улице в сторону бесплатного шаттла до ССЗЗ и подальше отсюда.

«Что ты творишь? – спрашивает тонкий голосок внутри меня. – Неужели тебе наплевать на стажировку? Разве тебя не волнует, что подумает Тэмми, если ты сейчас уйдешь и не будешь участвовать в разработке рекламы для коллекции кошельков?»

Но, должно быть, я изменилась, потому что я продолжаю идти. А этот тонкий голосок, от которого я отмахиваюсь, как от комара, зудящего над ухом? Это я в прошлом. Это был мой голос. А теперь… теперь я как будто выросла достаточно, чтобы не обращать на него внимания.

Как только я сажусь в вагон, мои руки начинают дрожать. Антонио присылает сообщение.

«Ты что блин *сбежала*? Ты в порядке?» – спрашивает он.

«На самом деле меня триггернуло, – отвечаю я. – Можешь сказать Тэмми, что мне пришлось уйти домой, чтобы успокоиться?»

«Конечно, Бибс. Я могу чем-то еще помочь?»

Можешь построить машину времени, чтобы вернуть меня в то время, когда мы все притворялись, будто жить безопасно?

«Нет, ничем, – отвечаю я. – Приду завтра».

Между последней оклендской станцией и моей остановкой ССЗЗ, «Эшби», поезд выезжает из подземки на наземную линию. Из черноты туннеля, где непонятно, где я и что проезжаю, я оказываюсь во внезапной яркости. Слева мелькают фермерский рынок, пекарни, палатки бездомных и ясени, которые как будто передают какое-то сообщение своей изумрудной дрожью. Из ниоткуда я попадаю домой. Солнце пробивается сквозь облака, как яичный желток, и мне почему-то хочется плакать. Но причин для слез нет. Я выхожу из поезда вместе со всеми остальными – со всеми этими незнакомцами, которые едут домой вместе, но в разные дома.

Может, это случайность, что именно сегодня я прогуливаю работу из-за пожарной тревоги, потому что это и день рождения Джой. Когда я проснулась, она еще спала. Теперь я успеваю заскочить в винтажный магазин, где она работает, и принести ей что-то из «Сладкой Аделины». Я выбираю морковный торт, ее любимый, и черный кофе с двумя ложками сахара. Я прохожу два квартала до работы Джой, распахиваю дверь, звенит колокольчик. Запах – едва уловимый запах бесчисленных шкафов, чужого пота и времени – смешивается с горящей палочкой наг-чампы. Я единственный посетитель. Место такое крошечное, что, пройдя пять больших шагов, можно упереться в стену, и оно полностью забито стойками с одеждой. Я как-то купила здесь несколько симпатичных платьев. За прилавком сидит женщина-хиппи с ведьминским лицом, начищая ковбойские сапоги поверх витрины с украшениями. Я ее знаю.

– Привет, Джамайка, – говорю я. – А Джой здесь?

Она ставит сапог и снимает очки для чтения.

– Как тебя там зовут? – спрашивает она.

Она спрашивает меня об этом каждый раз при встрече. Джой однажды сказала, что Джамайка «древнее, чем Бог, и уж точно повыше него». Джамайка старше моей бабушки и курит больше травы, чем братство Санта-Круз.

– Бетти, – напоминаю я ей.

– А, сестра Джой! – почти кричит она, звеня браслетами в узнавании. – Где Джой?

Она спускает сапог, который до блеска начистила, на пол, залезает туда ногой и идет ко мне.

– С ней все в порядке? – спрашивает она.

– Она… она в порядке.

Тут нужно мгновение для передышки – во всяком случае, мне точно, – потому что я застываю, сжимая в руках кофе и торт, смотрю в мутные от катаракты глаза Джамайки и понимаю: что-то здесь не сходится, и я точно знаю, что именно.

Иногда наступает такой момент осознания. Осознания того, что в глубине души ты и так знала. Так что на самом деле это своего рода переосмысление. Или ты наконец позволяешь себе столкнуться лицом к лицу с тем, что давно подозревал. Привет. Приветики. Я – правда, и я здесь уже давно. Готова посмотреть мне в глаза?

Правда в том, что моя сестра не ходит на работу уже несколько недель. Больше месяца. С момента стрельбы в «Гламуре». На самом деле я даже готова поспорить на Chanel Haute Couture, что моя сестра не выходила из дома ни разу с тех пор, как впервые посетила психиатра. Она не работала, как обещала. Она лгала моей маме и лгала мне.

– Что случилось? – спрашивает Джамайка, кладя холодную руку мне на плечо. – Ты ее видела?

– Да, я вижу ее каждый день, – говорю я с замиранием сердца.

– Я думала, что она померла, и я не шучу, – говорит Джамайка. – Вот так просто пропасть, не отвечать на звонки, сообщения, ни на что? – Она качает головой. – Ты уверена, что она в порядке?

«Нет, – хочу сказать я. – Я уверена, что она совсем не в порядке».

– Мне очень жаль. – Я двигаюсь к двери. – Я ничего не знала. Я… честно говоря, я думала, что она все еще здесь работает.

– Можешь попросить ее позвонить мне? – говорит Джамайка. – Ключи до сих пор у нее.

Я открываю дверь:

– Конечно, я ей передам.

– Два года здесь проработала, а потом – пуф – и исчезла. – Джамайка щелкает пальцами.

– Не знаю, что сказать…

– Она и правда меня подставила, понимаешь? – говорит Джамайка, и ее лицо заметно меняется от неверия к гневу.

– Простите, – говорю я, и дверь захлопывается за мной. Я спешу за угол, сбегая от этой невероятно неудобной ситуации.

Мгновение я в шоке стою под солнечными лучами рядом с граффити, на которой смеющиеся люди всех рас держатся за руки. Они выглядят такими чертовски счастливыми. Я швыряю в них контейнер с тортом в столь несвойственной мне ярости, что к тому моменту, когда пластиковый контейнер ударяется о тротуар, я уже бегу поднимать его, словно это был несчастный случай.

– Прости, – шепчу я слегка помятому, но все еще целому контейнеру с тортом. Я оглядываюсь по сторонам – вдруг кто-то это видел, – но никого нет, кроме парня без рубашки, который голосит песню об Иисусе, крутя педали детского велосипеда по неправильной стороне дороги, но он, кажется, слишком пьян, чтобы обращать на меня внимание.

Я иду три квартала пешком до нашего дома. Мы живем на верхнем этаже, над нашим хозяином в одной квартире и его матерью в другой. На мгновение я замираю на крыльце и пытаюсь понять, что, черт возьми, я собираюсь сказать Джой. Я не знаю, но я должна что-то сказать. Это зашло слишком далеко. Ей нужна помощь. Я захожу домой и сбрасываю обувь. Я слышу незнакомый смех. Вернее, слишком знакомый смех. Хохот Джой, сплетенный с низким мужским смехом. Я прохожу в гостиную, из нее – в коридор. Я замираю и заглядываю в открытую дверь, только чтобы убедиться: это и правда Лекс. Лекс вернулся, и он с моей сестрой в ее комнате, сидит рядом на кровати. Они выглядят так, будто созданы друг для друга: оба в черной облегающей одежде, с растушеванной подводкой для глаз. Он показывает ей что-то на своем телефоне. Оба поднимают на меня глаза.

– Привет, – неловко говорю я, и мое присутствие сразу прерывает смех.

– Привет, Старушка, – говорит он.

Это его давнишнее прозвище для меня. Ну знаете, старушка Бетти. Все потому что я выгляжу старомодно и люблю милые платья в стиле шестидесятых. Очень изобретательно.

– Почему ты дома? – удивленно спрашивает Джой.

– На работе сработала пожарная сигнализация, – отвечаю я. – А почему ты дома?

– У меня день рождения, – говорит она.

Она отвечает так автоматически, так бесстрастно, что это действительно что-то с чем-то. Хотя, думаю, здесь она не лжет. У нее и правда день рождения. Но дома она не поэтому. Она дома, потому что теперь она всегда дома.

– А ты что здесь делаешь? – спрашиваю я Лекса.

– Пришел в гости, а что, не видно? – говорит Джой. – Боже. Ну да, большое спасибо за поздравления.

Стыд раскрашивает мои щеки. Я подхожу и протягиваю ей торт в пластиковом контейнере и остывший кофе.

– С днем рождения.

– О, это очень миленько, – говорит Джой, принимая их. – Но что, прости господи, случилось с тортом?

– Прости, – говорю я.

– Ничего, я все равно его съем. – Она улыбается и обнимает меня. От нее пахнет духами и чем-то еще – виски? Не исключено, что это все Лекс. Он всегда отрывается по полной. Мы отстраняемся друг от друга, и я вижу на кровати позади нее пластинку Electric Wheelchair – точно такую же, как я купила ей на день рождения. Я снова чувствую себя ужасно глупо, впрочем, ничего нового. Джой садится за стол с кофе, и они с Лексом начинают есть торт руками. Я оставляю их в этом отвратительном умиротворении, закрывая за собой дверь.

Затем я иду в свою комнату, снимаю очки, собираю волосы в хвост и плачу в подушку ровно три минуты. Я ненавижу плакать. Ненавижу позволять себе плакать. От этого я всегда чувствую себя слабой, кто бы что ни говорил. Но время от времени я все же позволяю себе это – или, скорее, разрешаю, – чтобы выплеснуть те негативные чувства, что накопились внутри меня. Вымыть их. Очиститься, будто промыть засор. Обычно это помогает. После я как новенькая. Готова снова встретиться с миром. Я иду в ванную, умываюсь и надеваю очки.

Но, честно говоря, на этот раз я не чувствую себя лучше.

Глава 22

Джой говорит, что хочет доставку из Homeroom на день рождения. Homeroom – это хипстерский ресторан в Северном Окленде, где подают только макароны с сыром по абсурдно высоким ценам. Пока мы вместе едим, до меня доходит, что хуже того, что Джой не выходит из дома сегодня и вообще – не просит, как обычно, сводить ее в спа на день рождения или подарить ей билеты на хеви-метал-шоу (моя сестра успешно сочетает в себе и ту и другую сторону), – это то, что мама сидит рядом, поглощает еду, болтает о повседневных делах и, кажется, совершенно не замечает, что ее старшая дочь превратилась в полноценную агорафобку.

Я погуглила это слово: «агорафобия». Оно происходит от греческого «страх рынка», что трагически уместно, учитывая, что все началось со смертоносной стрельбы в торговом центре. Глядя на этимологию слова в dictionary.com, я почувствовала себя увереннее и решила твердо встать на защиту Джой. Значит, она боится общественных мест. Ну конечно же, боится. Да и кто страннее за этим обеденным столом, который заставлен контейнерами из доставки и освещен праздничной свечой с Иисусом в цилиндре, нарисованным маркером, – агорафобка или женщина, которая планирует спасти мир?

– Я и правда думаю, что в ближайшее десятилетие мы можем дойти до того, что отменим Вторую поправку, – говорит мама. – Я знаю, что это звучит фантастически, но я обсуждала это с МЗБО, и это моя следующая тема для обсуждения со СМИ. Итак, у вас есть террористы, устраивающие расстрелы в детских садах, торговых центрах, кинотеатрах, но нет никого, кто готов принять какой-нибудь мало-мальски важный закон, чтобы прекратить это, – что ж, ладно. Вы показали, что не умеете ответственно относиться к оружию. Вы потеряли свою привилегию, американцы.

Это, кстати, мамин ответ на мой вопрос, как прошел ее день. Я ожидала услышать новости с работы. Вместо этого она начала проповедовать. Рассказывать, что у нее на уме. Вот тебе и с днем рождения, Джой. Я почти надеюсь, что моя сестра отупела после всего виски, выпитого с Лексом. Ее щеки красные, но, может быть, тому виной острый соус в ее макаронах с сыром, романтический флер от визита Лекса или мамины рассуждения. Кто знает.

– Ладно, – говорю я, чтобы прервать эту обличительную речь. – Лекс заходил. Что это вообще было?

Улыбка пляшет на губах Джой, пока она тыкает вилкой в брюссельскую капусту.

– Знаете, как бывает: не видел кого-то целую вечность и вот внезапно встречаешь, а за это время столько всего произошло, но все равно… все равно между вами как будто все по-прежнему? Как будто ничего не случилось? И ничего в мире не изменилось?

– Иногда я чувствую себя так с вашим отцом, – говорит мама. – Но в негативном смысле. Скорее, будто рана никогда не затянется.

Я перевожу взгляд на маму, удивленная этим признанием. То есть, конечно, я это знала, чувствовала, но услышать это все равно шок.

Джой мечтательно жует брюссельскую капусту, не обращая внимания на то, что только что сказала мама.

– Ну, я чувствую себя так же с Лексом.

– Кстати, Electric Wheelchair завтра играют на Гилмана, – говорю я.

– Я знаю, – отвечает Джой.

– Пойдем?

– Вместе? – спрашивает она, вскидывая брови.

– Ну да. Давай сходим. Я училась в старшей школе с парнем, который играет на разогреве. Dr. Crusher.

Я смотрю на нее не мигая, чтобы узнать, что она скажет.

– Звучит весело, – блекло отвечает она.

– Какая прелесть: мои девочки вдвоем пойдут на концерт, – говорит мама. – А я завтра вечером выступаю перед группой людей, переживших вооруженное насилие.

– Ты вообще собираешься останавливаться? – спрашивает Джой. – Иногда я устаю, просто слушая тебя; не могу даже представить себя на твоем месте.

– Мы все справляемся по-своему, – говорит мама, закрывая контейнер с остатками еды и заворачивая его в фольгу.

Мама дарит Джой серьги в виде черепушек и дневник, обложка которого сделана из старой пластинки, – подарки, которые заставляют Джой завизжать и броситься на нее с объятьями.

Когда Джой открывает мой подарок, она смеется.

– Да-да, знаю, – говорю я ей. – Я так гордилась собой, когда нашла ее. А потом я вернулась домой, увидела Лекса и поняла, как сглупила.

Джой долго и крепко обнимает меня, все еще сотрясаясь от смеха. Я не понимаю, что тут настолько смешного. У мамы глаза на мокром месте, когда она рассказывает о рождении Джой и о том, какой это был страх, когда она не закричала. Какое у нее было серьезное крошечное личико с прищуренными глазками. Она крепко обнимает Джой и говорит ей:

– Я так рада, что ты родилась, Джой Мейпл Лавелл.

– Мамуля-я-я, – говорит приглушенно Джой, прижимаясь к маминому плечу.

– И я так рада, что ты жива, – говорит мама.

Ее голос срывается. Она отстраняется, встает и промокает глаза салфеткой. Затем принимается убирать полупустые контейнеры с теплой едой.

Когда все убрано, маме звонит кто-то из МЗБО, и они разговаривают по громкой связи, а я иду за Джой в ее комнату. Она лежит на кровати с блаженным видом, закрыв глаза и потирая живот.

– Когда мне был двадцать один, это был очень хороший год, – поет она со всей страстью.[16]

«Но правда ли это, Джой?» Я не подхватываю песню. Я захлопываю за собой дверь и сажусь на кровать рядом с ней.

– Почему ты здесь, а не отрываешься в баре? – спрашиваю я. – Это же твой день рождения.

– Сама знаешь почему, – говорит она, не открывая глаз.

– Ты не выходила из дома с момента стрельбы, так ведь.

Это не вопрос. Это утверждение.

Она открывает глаза. Она не выглядит удивленной. Белки ее глаз розовые. Через мгновение она говорит:

– Мне нравится сидеть дома.

– Я думала, что тебе прописали лекарства.

– Я и принимаю их, очень добросовестно, – говорит она, присаживаясь и тут же заводясь с пол-оборота. – И я хожу на все онлайн-сессии, занимаюсь спортом и, мать твою, даже медитирую. А об этом ты знала, Бетти?

– Это хорошо.

– Я пытаюсь. Пытаюсь просто до усрачки, так что хватит сидеть здесь с таким лицом.

– Каким лицом?

– Как будто пытаешься развести меня на эмоции.

– Я ходила сегодня к Верховной жрице.

Она падает обратно на кровать и закрывает глаза, тут же притворяясь мертвой.

– Поверить не могу, что ты просто загостила своего босса, – продолжаю я. – Она же была так добра к тебе.

– А что я должна была сделать? – спрашивает она, лежа неподвижно, как робот. – Что я облажалась, потому что у меня особый вид психического расстройства?

– Ты можешь говорить все что хочешь до тех пор, пока это правда.

– У меня день рождения, а ты тут читаешь мне нотации.

Я открываю рот, чтобы ответить, но она права. У нее день рождения, а я правда пришла надавить на нее. Я отступаю.

– Я надеюсь, что ты и правда пойдешь со мной завтра на концерт, – тихо говорю я. – Было бы здорово пойти вместе.

– Было бы и правда очень здорово, по миллиону чертовых причин, включая тот факт, что там будет Лекси, а я так хочу его увидеть, – говорит она, и ее голос на мгновение срывается. – Но я… Честно сказать, я не могу.

– Почему?

– Потому что стоит мне представить себя там, в переполненном клубе, в темном зале, наполненном шумом и музыкой, и я просто… ну то есть, а что, если кто-то там начнет стрельбу? Я не смогу веселиться, зная, что это может произойти. Я больше не могу ходить в такие опасные места.

– Ох, Джой, – говорю я.

Слезы начинают течь по ее лицу. Но ее выражение лица пустое. Она будто в раздражении смахивает слезы. Это разбивает мне сердце. В этом доме три женщины, и ни одна из них никогда не позволяет себе плакать. И вот за последние несколько дней в нас всех что-то сломалось.

Я пытаюсь обнять ее, но она поднимает руку, отпихивая меня.

– Мне не нужна твоя жалость, – предупреждает она. – Лучше не надо. И пожалуйста, прошу тебя, никому об этом не рассказывай. Я это сама ненавижу и изо всех сил пытаюсь справиться, клянусь. Пожалуйста, не говори маме.

Мольба в ее голосе как нож. Больно видеть, как кто-то настолько сильный ведет себя так слабо.

– Ты же знаешь, мама могла бы тебе помочь, – говорю я. – Она же проходит через все это вместе с тобой. Но она выходит наружу, пытается изменить мир к лучшему.

Джой качает головой:

– Она не понимает.

– Но она была там!

– Она не понимает, Бетти.

– Тогда помоги нам понять, – говорю я.

– Не нужно мне никакое чертово собрание МЗБО. И бесполезные политические шоу, – говорит Джой. – Мне лишь нужно реально понять, почему это произошло. Мне нужно узнать, как вычислить убийцу и где лучше не появляться. Мне нужен ответ, как не допустить повторения со мной подобного.

То, о чем она просит, кажется невозможным.

– Можешь ли ты пообещать, что, если пойдем мы завтра вечером на концерт, там не случится ничего плохого? – спрашивает она, ее слезы высохли, а глаза не мигая смотрят на меня.

– Никто не может обещать подобного.

Она садится:

– Ну, я могу пообещать, что если останусь в своей комнате, то точно ничего плохого не случится.

Мне хочется спорить. Конечно, я понимаю причину ее страха. Но плохое всегда случается. Пожары, землетрясения, кражи со взломом. Я не говорю ей об этом. Я не хочу разрушать тот хрупкий пузырь безопасности, который она создала, пусть он и воображаемый. К тому же ее, кажется, на этом заклинило, и настроение совсем испортилось. Она надевает леопардовый халат и крепко обнимает себя руками.

– Я сказала Лекси, что напишу ему, – говорит она. – Он может заехать после концерта.

– Звучит неплохо, – говорю я.

– Не таким я себе представляла свое двадцатиоднолетие, – говорит она. – Сижу дома, все еще живу с мамой, бросила колледж и страдаю ПТСР.

– Я тоже не ожидала, что моя жизнь окажется такой, – говорю я.

– Может, нам стоит перестать ожидать чего-то, а? – размышляет она. – Потому что, похоже, это не очень работает.

Я ухожу, оставив ее переписываться с Лексом. Я иду в свою комнату и принимаюсь расчесываться, мое сердце кажется кирпичом в груди. В моем мозгу будто перематывается пленка, и я обдумываю то, что она сказала. Я прокручиваю это снова и снова.

«Мне лишь нужно реально понять, почему это произошло.

Мне нужно узнать, как вычислить убийцу и где лучше не появляться.

Мне нужен ответ, как не допустить повторения со мной подобного».

Я вижу кадры по кругу – Джошуа Ли в коридоре с сердитым лицом, в кадетской форме. Срабатывает пожарная сигнализация, дым поднимается к солнцу от горящего мусорного бака в школьном дворе. Ученики сплетничают о том, что он домогался учительницы. Никто не мог определить, о какой учительнице речь. Никто не знал, правда ли это.

От психопатии нет лекарства.

Но вообще я могла бы остановить Джошуа Ли. Я могла бы распознать симптомы, если бы понимала, что это симптомы. Будь я бдительнее в день стрельбы, возможно, я заметила бы его в окно, пока ела тот кекс. Возможно, безумное выражение его лица, набитая спортивная сумка – что-то могло мне подсказать. У меня было столько шансов остановить это. У многих людей было столько шансов остановить это. Но никто ничего не сделал.

Мы потерпели неудачу.

Мы подвели Джой.

Мы подвели Шандру Пенски.

Мы должны были сделать больше – мы должны сделать больше.

Должно быть решение получше, чем просто более прочные замки и пуленепробиваемые стекла. Должно быть что-то существеннее, чем Вторая поправка. Уже есть так много теорий, почему это произошло: свобода на ношение оружия, психические проблемы, мизогиния. Их высказывают моя мама, журналисты в интернете и крикуны в соцсетях. Но они не знали Джошуа Ли. Никто из нас не знал. Так почему же так вышло? Что превратило его в монстра? Как он из мальчика, обнимающего собаку на фотографии в «Фейсбуке», стал тем, кто решил расстрелять толпу? Если я смогу найти ответ на этот вопрос – если я действительно смогу найти его, [17]узнать обстоятельства его случая, понять Джошуа Ли, проанализировать эту трагедию, – возможно, я обнаружу что-то близкое к ответу. И мы будем знать, как предотвратить это, а Джой снова начнет выходить из дома.

Меня охватывает прозрение и такая уверенность, что она кажется экстрасенсорной. Я точно знаю, что будет дальше.

Завтра я пойду на концерт.

И я собираюсь подружиться с Майклом Ли.

Часть 2

Глава 23

Черное прямое платье с короткими рукавами а-ля летучая мышь прекрасно сочетается с расшитым бисером кардиганом для нескучного офисного наряда или с джинсовой курткой для похода на концерт. 220 долларов.

И вот она я, стою в дизайнерском платье, джинсовке и ботинках, словно живая иллюстрация своей же дурацкой рекламы. Губная помада аварийно-красного цвета (одолжена у мамы). Перед выходом из дома в тусклом свете спальни, вся такая накрашенная и налаченная, я ощущала себя красоткой, девушкой с обложки своих же фантазий. Но здесь я чувствую себя как чучело. Даже хуже – как расфуфыренное чучело.

Я стою снаружи под бежевой вывеской с курсивной надписью The Caning Shop. Это Гилмана, 924 – легендарный подвальный панк-клуб. Здесь шумно и многолюдно. У всех прорехи в одежде, крашеные волосы или пирсинг в эпидермисе (эпидермис? понятия не имею, зачем это сказала). Здесь шумно, просто оглушительно громко. Девушка с косичками заплетает волосы другой девушке, стоя у стены кирпичного здания, они перекрикиваются, обсуждая какую-то любовную драму с парнем по имени Скутер; мальчик в широких штанах с гавайским принтом и футболке с надписью «ОТВАЛИ» делает трюки на скейтборде. Вокруг полно черной одежды – ее большинство, и Джой наверняка бы слилась с толпой. Несмотря на то что концерт еще не начался, из-за входных дверей льется флуоресцентный свет и грохочет стереофоническая музыка. Здесь одна молодежь, некоторые младше меня. Мне все время кажется, что я узнаю лица. И все же меня охватывает паника, что это ошибка. Что мне нужно домой. Что я слишком разоделась. Что я не принадлежу себе – причем сразу в нескольких смыслах. Хуже того, в моей голове звучит голос Джой: «А что, если произойдет стрельба?» Мое сердце трепещет, подгоняемое внутренним ветром страха.

Теперь я вижу общество и вижу мишень.

Это ужасно.

– Привет, – говорит Антонио, трогая меня за плечо.

Я испытываю такое облегчение от его появления, что крепко обнимаю. От него хорошо пахнет, чем-то печеным и сладким. И мне нравится, что сегодня он надел галстук, но с черепами; я понимаю, что впервые вижу его вне работы. И он точно такой же, только капельку круче.

Как будто зеркальное отражение.

– Несогласованные объятия? – спрашивает он меня, когда мы отстраняемся. – Это запрещено отделом кадров.

Мы оба смеемся, потому что он делает отсылку на очень плохое видео, которое нас заставляли смотреть на работе. Там ужасные актеры следовали хреново написанному сценарию, а закадровый голос и устаревшая графика кричали: «Это запрещено отделом кадров!» – каждый раз, когда кто-то делал что-то неподобающее.

– Я так рада, что ты здесь, – говорю я ему.

– Почему?

– Одна я чувствовала себя глупо.

– Разве это не странно? При этом если, например, ты один дома, то у тебя все хорошо. А стоит выйти на улицу, как тут же чувствуешь себя глупо в одиночестве, – говорит он.

– И правда.

– Я стараюсь бороться со стигмой, – говорит он мне. – Хожу в кафе один, в бары один, в кино один.

– Клево.

– Наверное, – отвечает он. – Но разве я бы выбрал это специально?

Я думаю о своей сестре в ее комнате.

– Все может быть.

– Ну да. Глянь-ка на меня: только появился, поздоровался и тут же нырнул на десять миль в глубину. – Он приобнимает меня за плечи. Я все еще чувствую себя ужасно глупо, слишком аляповато и модно, но он, кажется, этого не замечает. – А что играет группа, которую мы пришли послушать?

– Кажется, хеви-метал. Ну знаешь, как Melvinsy, с клавишами.

– Понятия не имею, о чем ты вообще.

– Я тоже, честно говоря, – негромко говорю я на ухо Антонио. – Парень из группы на разогреве… я училась с ним в старшей школе.

– Ах вот оно как, – говорит он, поднимая брови. – Так вы вместе учились в старшей школе.

Как будто «старшая школа» – это эвфемизм для чего-то большего.

– Я не настолько хорошо тебя знаю, чтобы читать между строк, но если ты намекаешь на что-то неприличное… – говорю я.

– Я всегда намекаю на что-то неприличное.

– Тогда нет. Хочешь правду? Его брат… – И теперь я на полном серьезе шепчу ему на ухо, потому что не хочу показаться грубой. – Он был стрелком в «Гламуре».

Резкий вдох.

– И, – продолжаю я шепотом, – бывший моей сестры играет в группе-хедлайнере.

Еще один вдох. Он прикладывает руку к сердцу и говорит в голос:

– Ты не говорила, что этот концерт настолько пронизан историей. Вот это драма. Так и зачем ты сюда пришла?

Я открываю рот, чтобы ответить. Где-то внутри меня есть ответ. Но я не нахожу слов. На первый взгляд, я не знаю, чего хочу и зачем пришла, но где-то глубоко-глубоко внутри я знаю: я пришла, чтобы подружиться с Майклом Ли, потому что он может обладать чем-то похожим на ответ для моей отчаявшейся сестры. Каким-то ключом, который откроет клетку, что она возвела вокруг себя, и заставит ее вновь почувствовать себя в безопасности.

Я уже собираюсь признать это, но в этот момент группа начинает играть. Мы с Антонио протискиваемся к двери, стоим в образовавшейся очереди и достаем кошельки, чтобы расплатиться.

– По дороге домой напомни мне рассказать о парне, с которым я на днях ходил на свидание, и он оказался сайентологом, пытавшимся обратить меня в свою веру, – говорит он.

Теперь я поднимаю брови.

– Да-да, – говорит он. – Я думаю, что мне пора писать сборник стихов «Тиндер не для слабонервных» обо всех этих ужасных свиданиях, на которых я был.

– А мне нравится эта идея. Не знала, что ты пишешь стихи.

– Пишу, – отвечает он с некоторой робостью.

Я рассказываю ему о том, как Зои устраивала среды поэтического слэма в «Звездном плуге», ирландском пабе по ту сторону станции метро «Эшби». Я делюсь приятными воспоминаниями о том, как пила «Арнольд Палмер» и болела за нее, сидя за шатким столиком прямо у сцены. Затем я упоминаю, что однажды в десятом классе выиграла районный поэтический конкурс.

– Чего-о? – вскрикивает Антонио. – Я хочу это прочесть!

Но я никогда не позволю ему увидеть это. Оно меня ужасает, то стихотворение. Это эмо-сонет о том, как сильно я скучала по отцу и как нас разделяло номинальное «Море неловкости». Сонет пропитан расплывчатыми метафорами. Даже не верится, что за него я выиграла подарочную карту «Амазона» на сто долларов.

– Это фигня, – говорю я. – Я не настоящая поэтесса. Просто попробовала.

– Зато ты хороший писатель. Я имею в виду, на работе. Ты хороша.

– О да, это же нужно столько таланта, чтобы придумывать подписи для каталогов.

– Я серьезно. Правда нужно.

Я не могу понять, то ли его сарказм настолько тонок, что его невозможно обнаружить, то ли он и правда говорит серьезно.

Наш разговор прерывается, когда мы протискиваемся через двери, оплачиваем и покупаем членские карточки – оказывается, они нам были нужны, и теперь мы члены клуба, – а затем проходим внутрь, в темное помещение. Стены выкрашены в черный. В конце стоит сцена, освещенная красными огнями, задник украшает граффити, там уже играет группа. Толпа бурлит от возбуждения. Несмотря на тепло, исходящее от множества тел, меня пробирает дрожь, когда дымовая машина выплевывает облака на пол сцены. Я отмечаю выходы, туалеты. Я прижимаюсь к дверям запасного выхода слева от сцены, думая, что, если бы кто-то начал стрелять прямо сейчас, я могла бы спрятаться под столами с мерчем. Именно эту позицию я и выбираю для просмотра концерта. Меня убивает, что теперь я думаю о таких вещах. Раньше я не проверяла каждое общественное место на наличие неоновых указателей выхода. Честно говоря, раньше я вовсе не замечала их.

По крайней мере, со мной Антонио. Я рада, что не одна в этой толпе. Мы вставляем беруши, которые купили на входе, и обмениваемся улыбками. Группа играет так громко, что я чувствую это через свои ботинки. Их усилители, наверное, выше меня. Макс из Amoeba играет на синтезаторе, девушка, чье лицо скрыто завесой рыжих волос, – на гитаре, а Майкл бьет по барабанам и трясет головой в такт. Я не музыкальный человек, да и не слушаю такой стиль, что бы это ни было, но даже моих скудных познаний достаточно, чтобы понять: эта группа чертовски хороша. Песня тяжелая, но цепляющая, а синтезаторы заставляют пританцовывать. Их вокалистка, энергичная девушка в солнцезащитных очках, завладевает сценой. Люди в передних рядах раскачиваются вместе с каждой нотой, некоторые танцуют, а когда песня заканчивается, воздух наполняется восторженными криками.

– Они реально хороши, – говорит мне Антонио на ухо. – С кем из них ты ходила в старшую школу?

– Барабанщик.

– Они мне нравятся, – говорит он, звуча изумленно.

– Мне тоже, – соглашаюсь я.

Майкл щелкает барабанными палочками, и начинается другая песня. Я никогда раньше не была на подобных выступлениях. Я была в Греческом театре Калифорнийского кампуса на паре концертов, но там одни сидячие места. Один раз мы с Адрианом ходили на симфонический оркестр, и один раз с Зои – на регги-шоу. Здесь же все совершенно другое. Все наэлектризованы. Как будто музыка проходит сквозь нас, что-то зажигая внутри каждого. Я машинально начинаю покачивать головой в такт и пританцовывать каблуками. Я забываю о знаках запасного выхода. Забываю об опасности. Как бы мне хотелось, чтобы Джой была здесь и забыла об всем вместе со мной.

Джой ходила на многие концерты в этом зале. Она даже была волонтером на Гилмана, когда еще училась в старшей школе. К одиннадцатому классу она перешла от панка к металу, отрастила свой зеленый ирокез, покрасила волосы в черный цвет и стала ходить на концерты на стадион вместе с Лексом. Если кто-то и может понять электричество, что я испытываю, то это точно Джой.

Когда сет Dr. Crusher заканчивается, загорается верхний свет и открываются двери. Мы выходим из здания на тихую промышленную улицу. Ночной воздух обдает облегчающей прохладой мое вспотевшее лицо. Мы с Антонио стоим на фоне кирпичного здания и делаем совместное селфи. К черту скромность, мы выглядим чертовски мило. Вокруг нас снуют компании, парочки, скейтеры, курильщики, сливающийся гул их разговоров покалывает мои уши вместе со звоном после Dr. Crusher.

– И как хорошо ты знаешь того барабанщика? – спрашивает он.

– Да не очень-то. Мы сидели рядом в школе, но он был суперзастенчивым.

– Так-с… И зачем ты тогда пришла?

– Я столкнулась с ним в Amoeba. Он там работает. И дал мне флаер. Не знаю, я подумала, что будет весело.

– Думаешь, он симпатичный?

– Не думала об этом.

– Я бы с ним пообжимался.

– Да ты бы с кем угодно пообжимался.

Он вздыхает с притворной обидой.

Но это правда. Я не очень хорошо знаю Антонио, но его планка гораздо ниже моей.

– О да, ты же такая избирательная, – говорит он. – Тогда с кем бы ты пообжималась?

– С бариста.

Напротив «Ретрофита» через дорогу есть кафе, в котором работает бариста, и я, как известно (Антонио, по крайней мере), влюблена в нее. У нее большие, почти черные и идеально подведенные глаза, светло-коричневая кожа и губы, которые она красит розовым, как мороженое. Она обесцвечивает свои короткие волосы в платиновый и обладает охренительным чувством стиля.

– Так, а кто еще?

Я задумываюсь.

– Не знаю, наверное, тот парень, что раньше работал в отделе продаж. Ну тот, с ярко-голубыми глазами.

– Ник? Да он же одевался как мажор. И ему нравился бейсбол.

Я пожимаю плечами.

– У тебя совершенно непредсказуемый вкус, – говорит Антонио.

– Видел бы ты моих бывших.

Я рассказываю ему о Хасане, Молли и Адриане, которые настолько разные, что могли бы сняться в ремейке «Клуб “Завтрак”». Единственное, что их объединяет, – они все очень умные.

Мне сложно влюбиться в кого-то только по внешности. В основном меня привлекают люди с мозгами. Бариста, например, мне нравится еще и потому, что в свободное время она рисует скетчи, и ее рисунки – я подглядела – великолепны. А у Николаса был самый невероятный словарный запас из всех, с кем я когда-либо сталкивалась. Я скачала толковый словарь на телефон после того, как однажды разговорилась с ним в комнате отдыха.

Антонио начинает рассказывать мне о сайентологе, когда выходит группа: один за другим они выносят оборудование к фургону, припаркованному в пятнадцати футах от нас на парковке напротив клуба. Они выкатывают свои огромные усилители, носятся мимо нас с инструментами в футлярах. Майкл несет стопку барабанов, он ловит мой взгляд и кивает. Этот дружеский обмен – словно прогресс в моей миссии. Галочка поставлена. Я машу рукой и улыбаюсь, думая про себя: «Не могу поверить, что твой брат убил совершенно незнакомого человека. И пытался убить еще многих. Ты, Майкл, ключ к пониманию, почему это случилось».

Затем на меня накатывает вина из-за этой мысли, ведь Майкл наверняка думает, что я просто его бывшая одноклассница, пришедшая послушать концерт. Он не знает, что моих сестру и маму чуть не застрелили в тот день, что между нами есть эта ужасная связь, и именно эта связь в первую очередь заставила меня прийти сюда.

Как могли два человека иметь общую ДНК, быть ближе друг другу по крови, чем мать и дочь или отец и сын, быть практически близнецами, правда, не быть ими на самом деле, и в итоге оказаться такими разными?

– Ты ведь прослушала все, что я тебе рассказал, верно? – спрашивает Антонио.

– Прости, – говорю я, снова поворачиваясь к нему. – Я… отвлеклась.

– Ничего. Если вкратце, то я думал, он везет меня к себе перепихнуться, а на самом деле он хотел протестировать меня Е‐метром и заставить посмотреть какой-то пропагандистский фильм.

– Кошмар.

– Я притворился, что у меня что-то случилось дома, и убрался оттуда подальше.

– Ну и слава богу.

Я сканирую толпу, ища Майкла. Нельзя, чтобы он ускользнул, чтобы эта ночь прошла зря. Фургон, в который они загрузились, закрыт. Но мое внимание привлекает кое-что другое. Рядом с фургоном Dr. Crusher припаркован другой, из его окон валит дым и доносится знакомое покашливание. Я бы где угодно узнала марихуановый кашель Лекса. Кроме того, на фургоне красуется скелет – логотип Electric Wheelchair. Я не вижу Лекса, но знаю, что он наверняка там.

– А ты вообще как, нервничаешь? – спрашивает Антонио. – Быть в толпе после… всего произошедшего?

Вот это, кстати, одна из страннейших вещей, ставших моей реальностью после стрельбы. Большинство людей не хотят называть ее своими словами, не говорят «стрельба». Они говорят «после всего произошедшего», или «после инцидента», или «после, ну, ты сама знаешь чего». Вряд ли они понимают, что если не называть это своими словами, то это не сделает случившееся менее пугающим, чем оно уже есть.

– Да, – говорю я. – Точнее, ну, ты видел, как меня стриггерила пожарная тревога.

– Потому и спрашиваю. – Его голос звучит так мягко, будто я очень хрупкая. – Так… есть ли что-то, что могло бы заставить тебя почувствовать себя в безопасности?

Я наблюдаю за девушкой, которая делает трюк на скейтборде, а кто-то снимает ее на телефон и кричит:

– Охренеть! Просто охренеть!

Внутри клуба кто-то настраивает гитару на сцене.

– Типа если бы у них были металлодетекторы на входе? – спрашивает он.

Я качаю головой.

Как же сказать ему, что ничто не может заставить чувствовать себя в безопасности, если только это не знание, как вычислить монстра? Что именно поиск этого знания и привел меня сюда сегодня?

От ответа меня спасает то, что концерт возобновляется. Антонио отворачивается и следует за толпой ко входу. Я хочу последовать за ним. Но терплю неудачу. Кто-то хлопает меня по плечу. Я оборачиваюсь – это Майкл. Меня будто молнией поражает. Я делаю шаг в сторону, позволяя всем остальным стекаться к музыке – Антонио в том числе, потому что он не оборачивается и не замечает, что я отстала. Все, о чем я могу думать, глядя на улыбающегося Майкла, это: «Боже, надеюсь, он не слышал наш с Антонио разговор». Конечно, не слышал. Мы шептались у стены в стороне от всех остальных. Майкл выглядит возбужденным, его волосы мокрые от пота, а глаза бегают.

– Ты пришла! – восклицает он.

– Вы клево сыграли, – говорю я.

«Клево». Из всего разнообразия наречий на свете я выбрала просто «клево».

Но, кажется, ему плевать на изощренность моих комплиментов. Он ухмыляется:

– Спасибо.

Через минуту-другую последние люди заходят внутрь послушать следующую группу, и суета стихает. Остаемся только мы с Майклом, под светом фонаря, мое сердце стучит громче, чем барабанщик на сцене. Вот он, мой шанс. Меня немного подташнивает от того, как взволнованно он смотрит на меня, словно я искренний, добрый человек, интересующийся его музыкой и личностью, а не заблудшая душа, эксплуатирующая его в поисках ответов на вопросы о его мертвом брате-убийце.

– Я никогда не была здесь на концертах, – говорю я, чтобы разорвать тишину. – Но моя сестра постоянно сюда ходила.

– И как тебе?

– Хм-м, не знаю. Энергично.

Он ухмыляется. Мне даже не стоит обращать на это внимание, потому что Майкл, кажется, ухмыляется все время. Даже когда он был на сцене, его улыбка оставалась неизменной.

– А я провел здесь слишком много времени от своей потраченной впустую юности.

– А мне кажется, не впустую. Ну, по крайней мере, ты часть сообщества. Я вот впустую потратила юность на собрания клуба моды и дружбу с людьми, которые разъехались по крутым колледжам.

– Странно, как много людей покидают здешние края, да?

– Привилегии обеспечивают некоторую дистанцию.

– Аминь. Моей семье удалось закрепиться здесь только благодаря продуктовым талонам и ограниченной ренте. Колледж даже не рассматривался. Забавно, что, будучи таким бедным, я застрял здесь, в самом дорогом городе страны.

– Ирония судьбы, – соглашаюсь я. – Моя семья точно такая же.

Снова повисает тишина. В моей голове проносится мысль, что его мать, выживающая за счет талонов и контролируемой ренты и без того ведущая не самый легкий образ жизни, недавно потеряла сына. Когда жизнь держит тебя в ежовых рукавицах, кажется, будто она только продолжает и продолжает подкидывать тебе новые трудности. Но потом я отмахиваюсь от жалости, напоминая себе, что нельзя жалеть убийцу. Я здесь не для этого.

Но я жалею не Джошуа. А тех, кого он оставил после себя.

Никто не захочет, чтобы их сын или брат стал таким, как он.

– А ты играешь? – спрашивает Майкл.

– Если бы. Но я не настолько творческий человек. Я стажируюсь в «Ретрофите».

Он моргает, и на его лице появляется выражение, ясно говорящее о том, что он понятия не имеет, что такое «Ретрофит».

– Это компания по производству одежды. Я пишу рекламные тексты. Бесплатно! – Я демонстративно машу руками.

– О, одна из тех вожделенных неоплачиваемых стажировок, – говорит он.

– Именно. Отличная «возможность». Ступенька к низкооплачиваемой стажировке.

– После моих друзей, которые разлетелись по колледжам за пределами штата и погрязли в критическом уровне долгов по учебе, и тебя, с этой твоей неоплачиваемой стажировкой, я уже не чувствую себя так плохо на своей работе в музыкальном магазине, где нет никакого даже намека на карьерный рост.

– Эй, ты получаешь зарплату. Это уже лучше, чем ничего.

С Майклом, оказывается, так легко разговаривать. Он охотно поддерживает разговор, остроумен и самокритичен, не высокомерен и совсем капельку бестолковый. Мы стоим у кирпичной стены и болтаем о наших родителях, странно похожих – у обоих матери-одиночки с отцами-трусами, живущими далеко. Он смеется, когда я рассказываю ему о «Доме Намасте».

– Мой отец сбежал жить в коммуну в Орегоне, – говорит он. – Они делают гамаки и ветряные колокольчики.

– Ты шутишь.

– Если б я шутил, то придумал бы что-то пооригинальнее. Я серьезно. Это веганская безглютеновая утопия, в которой существует своя денежная система, основанная на желудях.

– Похоже, твой отец превзошел моего.

Разговор опасно приближается к братьям и сестрам. На мгновение его ухмылка сходит на нет, и он пинает кедами гравий.

– Думаю, нам пора внутрь, – говорит он.

– Ага, а то мой друг наверняка гадает, куда мы пропали.

Но мы оба шаркаем по асфальту и снова забалтываемся. Мы говорим о старшей школе и о том, какой кретин учил нас английской литературе: он вечно приволакивал в класс эти старые телевизоры и заставлял нас смотреть адаптации Шекспира вместо того, чтобы читать его. А еще он читал нам отрывки из «Над пропастью во ржи» с каким-то непередаваемым акцентом.

– Что это вообще было? – спрашивает Майкл.

Я так сильно смеюсь, что мои глаза начинают слезиться.

– Понятия не имею.

– Бруклинский? Бостонский? Он слишком старался изобразить Холдена Колфилда. Помнишь, он даже нацепил охотничью шапку? Этот парень был больше похож на Майкла Скотта, решившего преподавать литературу. Он либо бесконечно включал адаптации классики, либо начинал изображать из себя невесть что… И так по кругу.

Все его слова – чистейшая правда. У меня не было друзей, которые ходили бы на тот же предмет, и, честно говоря, после выпуска я никогда обо всем этом не задумывалась. Я просто терпела эти уроки, как и большинство старшеклассников. А теперь, оглядываясь назад, это кажется ужасно смешным.

– Каким же далеким все это теперь кажется, – говорю я.

– Я выпустился досрочно, поэтому для меня это вообще как будто сто лет назад, – говорит он.

– Что? А зачем?

– Хотел быть рыцарем в сияющих доспехах, зарабатывал деньги для мамы, работал, чтобы спасти брата.

Моя улыбка сходит на нет при упоминании слова «брат». Я вспоминаю свою сегодняшнюю миссию, зачем я вообще искала его. На секунду показалось, что мы просто два обычных человека. Изнутри звучит музыка. Снаружи это кажется просто шумом.

– О, – говорю я.

– Маме удалось сохранить квартиру, но мы потеряли моего брата, – говорит он. – Так что в конечном счете это все равно провал. Но хотя бы я вырвался из школы.

«Мы потеряли моего брата». Это так отличается от истории, которую я рассказывала себе, от истории, которую я видела повсюду, – что его брат был агрессором, преступником. Никто его не терял. Это он искал путь ненависти и насилия. Он нашел его и на этом закончил.

Наверное, правда и то и другое.

Я думаю о том, что мне следует записать все это, пока я не забыла. Мой язык пытается найти ответ, когда взрыв смеха и хлопанье дверцы машины прерывают наш разговор. Я поднимаю глаза и вижу девушку в длинном черном платье под руку с Лексом ака Александером Дуди. Изо рта у них свисают сигареты, а глаза краснее Марса. Лекс замирает передо мной и тычет пальцем в лицо.

– Ты, – говорит он.

– Как всегда, само красноречие, – отвечаю я. – Привет, Лекс.

Я пытаюсь не отводить от него глаз, но не могу побороть искушение бросить взгляд на его готическую шлюшку. Она такая дешевая копия Джой, только, наверное, моложе, и я уверена, что она во всем уступает моей сестре. Интересно, упоминал ли Лекс об этой девице в сообщениях или поздних ночных визитах к Джой? Мое сердце болит за Джой, потому что я знаю, что если бы она была здесь, то это ее он бы обнимал. А если нет, то она, вероятно, оттаскала бы эту суку за волосы (она бы наверняка назвала ее сукой). Но вместо этого она сейчас, наверное, глотает бензокаин и в который раз крутит по кругу «Следующее поколение» в своей комнате, украшенной рождественскими гирляндами.

Бедная моя сестра.

– Ты его знаешь? – спрашивает Майкл, когда Лекс уходит.

– Бывший моей сестры, – говорю я.

– Он играет в Electric Wheelchair.

– Ага.

– Он… что ж, ты, наверное, и без того знаешь, какой он. От низкой самооценки не страдает.

– Для меня все еще загадка, что моя сестра нашла в нем.

– Ну, он сексуальный, – говорит Майкл. – Я могу понять. Еще и харизматичный. Я бы с ним завис. Но доверил бы я ему хотя бы минуту своей жизни? Черта с два.

– Согласна на тысячу процентов.

– Вот и я о том же.

Мы с Майклом шаг за шагом продвигаемся вперед, а потом снова замираем, продолжая разговор. К тому времени, как мы добираемся до входной двери (так как боковая закрыта во время выступления групп), группа уже заканчивает выступление, и люди снова выходят. Я не могу поверить, что мы настолько увлечены разговором. И все же я ни на дюйм не продвинулась в том, ради чего пришла сюда: в каком-то понимании его брата, какой-то перспективы. Я как будто болтаю со старым другом, как когда мы говорим с Зои по телефону – когда мы так изголодались друг по другу и так много сказали, но это порождает еще больше тем для обсуждения.

Антонио выходит и бросает на меня взгляд – Взгляд с большой буквы, а его брови максимально подняты вверх. К нам присоединяются остальные члены группы Майкла и их команда, и в мгновение ока нас становится целая компания.

– Это Макс, – говорит Майкл.

Я протягиваю руку для рукопожатия, но Макс делает в мою сторону странное движение кулаком, и я говорю:

– О.

Это так неловко, что мы оба смеемся.

– И его девушка, Вера, – заканчивает Майкл, указывая на девушку с прической вамп и в кукольном платье, стоящую под руку с кудрявой блондинкой в меховом пальто и балетках.

– Партнер, – поправляет его Макс.

– Привет, – говорит Вера, махая рукой. – Я… неважно. Человек Макса. А это моя подруга Анна.

Девушка в шубе машет рукой и отвечает хриплым голосом:

– Привет-привет! А тебя как зовут?

– Бетти. – Все смотрят на меня так, будто я должна пояснить. – Я знаю Майкла еще со стародавних времен.

– Еще со школы, – поясняет Майкл.

Я улыбаюсь Максу:

– Вы очень круто сыграли.

Все эти люди кажутся на несколько лет старше и гораздо более расслабленными, чем я. В миллионный раз за сегодня мне хочется, чтобы Джой была здесь. Она бы произвела на всех впечатление, просто будучи собой. А я могу лишь тявкать «круто», «клево», как щенок.

– Данке, – говорит Макс и без всякой причины делает лунную походку назад.

Все смеются. Антонио присоединяется к нему и спрашивает, правильно ли он все делает, а затем они проходятся вместе. На минуту меня охватывает сладостное чувство. Вот она я, смеюсь с людьми, которых до сегодняшнего вечера никогда не встречала. Мне кажется это таким незнакомым и в то же время хорошо известным, воскресающим в памяти что-то из прошлого, и тут меня осеняет: впервые после стрельбы, после того как жизнь превратилась в простое выживание, я уловила что-то большее на едва различимой дороге впереди – что-то непредсказуемое, наполненное жизнью, музыкой и вечной добротой незнакомцев, которые могут стать друзьями. Впервые после стрельбы я могу представить себе будущее Бетти Берч Лавелл. И осознание этого становится для меня ударом в самое нутро, потому что это означает, что все это время мне не хватало самой себя.

Глава 24

Осень всегда была моим любимым временем года. Хотя в Калифорнии, где мы живем, сезонов нет, в Беркли многие деревья желтеют, становятся оранжевыми, краснеют, коричневеют и наконец лысеют. Воздух меняется, легкая прохлада стоит по вечерам и ранним утрам. Часы идут назад и затемняют время наших перерывов. У дверей продуктовых вырастают горы тыкв, на уличных углах появляются прилавки с хэллоуинской тематикой: ухмыляющиеся скелеты и фальшивая паутина. И что самое важное, мода добавляет так много возможностей для многослойности – шарфы и перчатки без пальцев, кожаные ботфорты, чулки и пико. «Это кашемировое платье-свитер – ваша ожившая мечта об уютном электроодеяле, воплотившаяся в рабочем мире. 299 долларов». По ночам я засыпаю под жужжание обогревателя, а еще лучше – под стук моросящего дождя.

Невозможно точно определить, когда и как зарождается дружба. В школе, где я сидела рядом с Майклом и делила с ним одно пространство, не обмолвившись и словом? Или это было в Amoeba, когда я взяла флаер на его выступление и осмелилась посмотреть в глаза? Или же это было в ту ночь, когда он играл и мы впервые поболтали? Я не знаю, когда человека официально можно назвать другом, но недели сменяют друг друга, осень вступает в свои права, и мы переписываемся настолько часто, что если я не получаю от него ответа в течение нескольких дней, то начинаю волноваться. Я до сих пор не узнала ничего, что позволило бы мне понять его брата (это не совсем та тема, которую поднимаешь в переписке), но я как будто случайно стала его другом. Мы ни разу не встречались после концерта. В основном наши разговоры сводятся к тому, что он рекомендует мне музыку, или я жалуюсь на свою стажировку, или мы смеемся над абсурдной жизнью в районе Залива. Он присылает мне фотографию человека, одетого как свинья, на прокатном скутере, а я ему – фотографию церковной вывески с надписью «У ИИСУСА БЫЛО ДВА ОТЦА, И ОН ВЫРОС ПРЕКРАСНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ».

На Хэллоуин он приглашает меня на домашний концерт Dr. Crusher, но я отказываюсь, потому что Джой в костюме ведьмы планирует дома раздавать детям конфеты. Джой, которая в подростковом возрасте праздновала Хэллоуин с рвением пятилетнего ребенка в Рождество, которая кутила всю ночь напролет. Которая еще год-два назад была бы той, кто пошел на этот концерт. Теперь она раздает детям шоколадки с арахисовой пастой и делает вид, что ей весело. В перерывах между звонками в дверь мы краем глаза смотрим плохой и старый хэллоуинский фильм про подростков, которых режет ножом какой-то чувак в маске. Она сжимает мою руку и кричит на страшных моментах. Я сижу, смеюсь, радуюсь ее близости и печалюсь по той же причине. Она без конца проверяет свой телефон – бросает на него взгляд и тут же разочарованно гасит экран.

Лекс снова в пути. В Европу. Он нечасто выходит на связь.

– Разница во времени, – говорит Джой.

Точно. Наверняка это она.

Странно, что именно я начинаю притворно зевать и ищу отмазку, чтобы пойти спать, а не моя сестра, которая большими глазами смотрит на меня, уже готовая включить сиквел слэшера на экране.

– В этом фильме вернется его сын! – говорит она. – Здесь уже следующее поколение вляпается в дерьмо. Мы могли бы заказать пупусы.

– Джой, мне с утра на работу, – говорю я, вставая и потягиваясь. – У нас собрание по весенней коллекции.

– О, весенняя коллекция, круто, и что там будет? – спрашивает она.

Она говорит так искренне, что я чувствую сарказм, но потом я вижу ее влажное, воодушевленное лицо и большие глаза. Она широко улыбается, а ее губы накрашены не для кого-то, а для меня. Мое сердце немного болит от ее счастливого вида. Я скучаю по ее вредности. Я скучаю по тому, как ее не бывало дома. Кажется странным скучать по таким вещам. И все же они были ее частью. Этот же человек, который может радоваться таким унылым вещам, не тот, кого я знала раньше.

– Это просто глупое обсуждение того, что мы будем делать дальше, – говорю я. – Будем сидеть там и пытаться выдумать, как заставить людей радоваться тому, что они тратят на нашу продукцию деньги.

Эти слова вдруг ощущаются такими тяжелыми, будто обухом по голове. Очевидно, что я сильно изменилась.

Но тревожнее всего становится, когда прибывает папина посылка на день рождения Джой – конечно же, с опозданием почти на месяц. Это уже превратилось в нашу шутку: каждый год он присылает посылки с рандомными вещами, которые нам не нужны и которые демонстрируют, насколько мало он о нас знает. Они приходят так поздно, что к тому времени мы уже забываем про день рождения. Однажды он прислал мне пару старых сабо не моего размера и деревянную куклу ручной работы без руки. В другой раз я получила несколько просроченных шведских конфет и пластиковую упаковку с мылом, маской для глаз и мочалкой, явно из гостиничного номера. С годами мы научились смеяться над этим, потому что в противном случае тот факт, что наш отец едва нас знает или забывает о наших днях рождения, наверняка заставил бы нас плакать.

В этом году папа прислал Джой запыленную свечу с золотой надписью «Расслабься», книгу по самопомощи под названием «Хахаффирмации: шутки для пробудившихся» и набор для макраме. Я ожидаю какого-нибудь язвительного комментария, но Джой восклицает: «Как мило с его стороны!» К концу дня свеча уже наполовину сгорела, Джой закончила вязать салфетку из набора и процитировала мне анекдот из своей книги о том, что сказал Будда продавцу хот-догов.

– И что он сказал? – спрашиваю я.

– Я буду одно со всем, – говорит она и усмехается.

Я киваю с улыбкой, думая про себя: «Ну, вот и все. Я больше не могу притворяться, что Джой в норме». Наверное, нижняя граница у каждого разная, но полагаю, для нее это смеяться над тупой шуткой и вязать салфетки.

Я беспокоюсь о Джой и не могу поговорить об этом дома. У нас слишком тонкие стены, а Джой всегда рядом. Кроме того, мама занята каким-то бойкотом, который устраивает МЗБО, так что я почти ее не вижу. До сих пор я не сказала ни единой душе о том, что моя сестра перестала ходить на работу, а мама и не спрашивала. В последнее время все чаще всплывают слова «в следующем семестре» – это туманная фраза со множеством возможностей, которой обмениваются Джой и мама. В следующем семестре она пересдаст те предметы, которые забросила, или в следующем семестре она начнет искать университет, или в следующем семестре она может уйти в академ и выйти на полную ставку работать. Я слышу эти разговоры из своей комнаты, и они звучат так омерзительно обыденно, что я всякий раз закрываю дверь.

После инцидента с салфеткой мы с мамой встречаемся как-то вечером в центре Окленда, чтобы поесть пиццы после работы. Она все еще в костюме, и, пока она рассказывает об опасностях глушителей, я обращаю внимание на то, что на ее лице, кажется, слишком много румян, и еще ей удивительно идет этот блейзер из комиссионки с подплечниками. Интересно, вернутся ли подплечники в моду? Она разглагольствует о том, на сколько децибел глушители снижают громкость выстрелов, перечисляет убийства, в которых они использовались, и штаты, где глушители запрещены, а я киваю и заставляю себя не паниковать, не представлять себе оружие как что-то реальное, прямо сейчас. Я в пиццерии, сижу над дымящимся, прекрасным сырным треугольником мечты. Я обжигаю рот о пиццу. И странно благодарна боли, потому что она вытесняет тревогу.

– Ты какая-то тихая сегодня, – говорит мама.

– Я просто слушаю твой монолог о глушителях, – говорю я, – заглушив все остальные голоса.

– Ха, – говорит она без улыбки.

– Просто поражаюсь, как у тебя хватает на все сил. Ну то есть ты днем работаешь, а каждый вечер проводишь в МЗБО.

Я произношу «МЗБО» как-то неловко, почти ревниво. Почему? Потому ли, что мне нужно ее внимание, или я тоже хочу иметь столько энергии на что-то большее, чем собственная жизнь?

Она делает паузу, чтобы проглотить свою пиццу, а затем отвечает:

– Я делаю это ради вас.

– О‐о.

– Ради моих девочек. Потому что вы этого заслуживаете, – говорит она, показывая на окно, за которым люди гуляют, смеются и катаются на скутерах, голуби весело снуют по тротуарам, а машины лениво замирают на желто-красном светофоре. – Вы заслуживаете того, чтобы чувствовать себя здесь в безопасности. Я позабочусь об этом.

Она звучит так искренне, и все же я вспоминаю ее проповедь с крошечного экрана.

Вот прямо сейчас – идеальный переход.

– Не думаю, что беспокоиться тебе нужно обо мне, – говорю я ей.

Она протягивает мне свою корочку – наш негласный договор с пяти лет. Я с хрустом жую.

– Ты имеешь в виду, беспокоиться надо о Джой? – спрашивает она.

– Мама, она связала салфетку, – говорю я. – С помощью набора для макраме, который папа прислал в посылке на день рождения.

– Да, я видела, – говорит она с беспокойством. – Хотя, надо признать, салфетка вышла неплохая.

– Папа прислал ей сборник анекдотов, и… мама, – говорю я. – Мама.

– Что? – спрашивает она, подаваясь вперед.

– Она смеется над ними.

Мама закрывает глаза рукой, в которых проскакивает боль.

– Она сама не своя, – говорю я.

– Это так, – соглашается мама, убирая руку и совсем не улыбаясь, лишь задумчиво шевеля губами. – Но мы все не те, что раньше. А ты не думала, Бетс, что, возможно, мы никогда уже больше не вернемся к прежнему?

Я прижимаю язык к тому месту, где пицца обожгла небо, – тайная плотская боль.

– И что, тебя устраивает, что она навсегда останется такой? – спрашиваю я.

Мама качает головой и проверяет телефон. Я собираюсь рассказать ей, что у Джой больше нет работы, – эта информация уже сидит у меня в горле, несмотря на то что я поклялась не говорить. Но тут мама показывает мне экран. Ее рука едва заметно дрожит, и даже малейший запах ее слабости убивает меня. В этот момент я вспоминаю, каково это – осознать, будучи ребенком, что она человек и способна ошибаться. Это перевернуло весь мой мир.

– Вот с чем я сталкиваюсь сейчас, – говорит мама.

Я даже не понимаю, что она мне показывает, – статью? Это что, снова чертово МЗБО? Я беру телефон, поправляю очки и, прищурившись, смотрю на экран. Это письмо с почты diebeverlylavelle@gmail.com, датированное сегодняшним днем.

«ВЫ ЛИБЕРАЛЫ ТОЛЬКО И БОЛТАЕТЕ ЧТО О ПУШКАХ! СТАНА В ДЕРЬМЕ! ЖДУНЕ ДОЖДУСЬ КОГДА СМОГУ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ СВОИМИ ПРАВАМИ ПО 2Й ПОПРАВКЕ ПРОТИВ ТЕБЯ ТВРЬ! Я НАЧИСТИЛ СВОЙ АК И СКРО МЫ ВСРЕТИМСЯ

АЛЬБЕРТ СМИТ»

– Что это? – спрашиваю я.

Она показывает мне другое письмо, датированное парой дней назад, отправитель тот же. В нем говорится:

«ВИДЕЛ СЕГОДНЯ ГНТЕРВЬЮ И СКА СБЛЕВАЛ! ОСНВАТЕЛИ ПИРЕВЕРНУЛСЬ В СВОИХ МОГИЛАХ! Я СТРЕЛЯЮ ПО МИШЕНЯМ И НАПЕЧАТАЮ ОДНУ С ТВОИМ ЛИЦОМ! ПРАКТИВА!!

АЛЬБЕРТ СМИТ»

– «Практива», – повторяю я, пытаясь усмирить свое взволнованное сердце, которое стучит кровью в барабанных перепонках.

– Думаю, он имел в виду «практика», – говорит мама.

– Или «проактивность»?

– Да какая разница.

– Выглядит страшно. И еще, Альберт Смит? Кто подписывает хейтерские письма?

– Кто знает, настоящее ли это имя? Этот парень уже неделю присылает мне на почту подобную чушь, – говорит она. – На данный момент я получила семь писем.

– Значит, теперь ты получаешь письма ненависти, – говорю я. – С угрозами. С ошибками и капсом. Замечательно.

– Это идет в комплекте с моей деятельностью, – говорит мама, возвращая телефон в сумочку. – Ты же читала комментарии к постам.

– Я старалась избегать этих постов.

– Ну, хейтеры существуют всегда.

Мое сердце все еще стучит, и мне это ненавистно. Как бы я хотела телепортироваться домой в одно мгновение. Если хейтеры везде, то они могут быть и здесь. Это могут быть те парни в бейсболках, которые вместе смотрят видео на телефоне. Это может быть человек с накладной бородой и в тапочках, который смотрит в пустоту, жуя пеперони. Хейтеры, психопаты, убийцы. Они проходят мимо нас и не дают никаких подсказок в нужное время. В этом мире никогда не бывает безопасно.

Пицца в моем животе напоминает о себе тошнотой.

Мама убирает наши тарелки. Поправляет волосы. Достает шарф, завязывает двойной узел.

– Ты стараешься избегать постов, – говорит она, когда мы встаем.

– Так и есть, – отвечаю я, когда мы выходим из пиццерии, и ноябрьская прохлада встречает нас на ветреной улице.

– Даже тех, которыми я делюсь? Даже тех, что касаются МЗБО и нашей работы?

– Мама, – говорю я. – Тебе это все кажется продуктивным, и это замечательно. Но как только я просто открываю эти статьи и задумываюсь обо всех этих вещах, то чувствую, что тону.

– Тогда как же ты обратишь на это внимание? Что ты делаешь, чтобы обезопасить мир? – В ее тоне нет вызова. Скорее любопытство. Но ее вопрос все равно звучит для меня как вызов, который я не могу принять. – И чем же ты тогда отличаешься от Джой и ее салфеток?

Джой и ее салфетки. Джой и ее шутки. Я и мои журналы. Я и мои рекламные тексты. По дороге домой я молчу в машине, впитывая мамину праведность, уязвляясь своей бесполезностью, пытаясь не обращать внимания на свое глупое лицо в отражении и смотреть сквозь стекло на мир. Но лицо снова отвлекает.

Глава 25

Оказывается, мы с Майклом живем довольно близко. В нормальном мире я бы как-нибудь пригласила его к себе домой, но нормальный мир перестал существовать несколько месяцев назад. Сейчас я даже не думаю о том, чтобы его позвать. Во-первых, дома будет моя сестра, потому что она теперь там всегда, – что, если она узнает его, соединит точки и поймет, что я общаюсь с братом террориста? (Мама сказала, что МЗБО хочет «сместить нарратив» и называть массовых стрелков «террористами».) А представьте наоборот: Майкл придет, соединит все точки и поймет, что мои сестра и мама были там во время стрельбы, – как он будет ошеломлен и ошарашен, если узнает, что именно эта извращенная связь привела меня к нему в первую очередь?

Итак, когда мы встречаемся в первый раз после месяца переписки, то идем в местечко около станции ССЗЗ, где делают тако. Это крошечное помещение с разноцветными флагами, украшающими его снаружи. Пахнет довольно вкусно, но я замечаю, что в меню пугающе часто упоминается «текстурированный соевый белок», а сыра нет вовсе. Я несколько раз перелистываю меню, прежде чем до меня доходит.

– Майкл, – говорю я. – Кажется, это веганское место.

– Ага, тут круто. Я веган – все нормально?

– Конечно.

Веганская мексиканская еда никогда не бывает нормальной, но я не собираюсь спорить. Я заказываю пару такито, а потом он говорит кассиру: «Мы вместе», заказывает тамале и расплачивается за нашу еду.

«Мы вместе? – думаю я, прикусывая губу. – О нет».

Мы садимся за столик.

– Я подумал, что раз уж я собираюсь разочаровать тебя веганской мексиканской едой, то могу и заплатить за нее, – говорит он.

– Я выгляжу настолько разочарованной?

– Выражение лица Бетти стоит тысячи слов.

Я гримасничаю и улыбаюсь:

– Прости.

– Забей.

Теперь я, по крайней мере, чувствую облегчение, что он заплатил за мою еду не потому, что это свидание. Потому что это совершенно точно не свидание.

– Так… и почему ты веган? – спрашиваю я.

– Неизбежный вопрос, – говорит он, кладя бумажник на стол, который так сильно обклеен скотчем, что я даже не могу определить, что за ткань под ним. – Ну… во‐первых, конечно, «отвратительно и жестоко есть животных, выращенных на фабриках».

– Ну да, – соглашаюсь я, потому что, в общем-то, он прав.

– Но потом у моей мамы начались проблемы со здоровьем, а почти все время готовлю я, и я вроде как заставил нас всех перейти на веганскую диету, потому что не хочу, чтобы она умерла. Мне типа нравится, что она рядом, понимаешь?

– А что у нее со здоровьем?

– Так много всего, что и не перечислишь.

Молчание затягивается, и я понимаю, что он не хочет рассказывать подробности и, возможно, мне стоило придержать язык.

– Стать веганом не так сложно, как ты думаешь, – говорит он. – Да и миру от этого больше пользы. Изменение климата и прочая фигня.

– Да, наверное.

В голове невольно проскальзывает мысль: как же странно, что Майкл так озабочен своим углеродным следом, что не тронет пальцем и курицу, а в то же время его брат – массовый стрелок. То есть террорист. Я улыбаюсь Майклу, делая вид, что все в порядке, что я не думаю об оружии, мертвых братьях и травмированных сестрах. Он улыбается в ответ, и мне интересно, что скрывается за его улыбкой.

Такито жирные и хрустящие. На вкус и близко не похожи на мясо, да и здоровой пищей их не назовешь, но в целом ничего. Мы едим молча, и атмосфера как будто становится все плотнее над нашим столом, словно невидимое облако ворвалось в помещение вместе с толпой, пришедшей пообедать, и впитало всю радость от встречи. Я гадаю, насколько неловкой является эта тишина и похоже ли это на плохое свидание. Что за мысли в его голове, какие чувства в сердце? Мы переписывались и шутили, но в этот момент я понимаю, как мало о нем на самом деле знаю.

Вернувшись домой, я решаю, что я противный, насквозь фальшивый человек, раз пошла на эту дружескую встречу с Майклом. Но тут я слышу, что Джой в соседней комнате смотрит фильм ужасов, который мы видели столько раз, что я узнаю его по саундтреку сквозь стену. Суббота, а она в полном одиночестве пересматривает «Психо». И я думаю: нет, все нормально, потому что сегодняшняя встреча была разведкой. Я собирала информацию, как журналистка, ведущая расследование. Чем больше я узнаю о Майкле, чем больше сближаюсь с ним, тем больше, возможно, узнаю о Джошуа, и в конце концов я составлю список признаков убийцы – перечень причин, почему это произошло, перечень отличительных черт, симптомов и обстоятельств, по которым стоит избегать кого-то. И тогда я смогу рассказать Джой, почему именно это случилось, и мы больше не допустим повторения подобного с нами.

После выпуска в июне, начала стажировки и, как мне казалось, новой блистательной жизни я купила себе дневник. Я надеялась, что буду писать о чем-то, кроме рекламок сарафанов в цветочек и ситцевых комбинезонах. Писать о новой жизни. Я думала, что это начало моей истории – как взрослого человека с серьезной стажировкой, – или, по крайней мере, забрезжила такая надежда. Вместо этого в дневнике всего одна запись, сделанная моим до неловкости убористым, кривым почерком.

1 июля. Сегодня мой первый день в «Ретрофите», я еду в метро как взрослая, одетая в юбку-карандаш. Вчера сделала укладку и маникюр. Хочу, чтобы все прошло идеально!

А потом огромная размазанная клякса, потому что моя ручка потекла. Это единственная запись. Мне кажется, что она о многом говорит.

Сегодня я снова открываю дневник и перечитываю эту запись – полную надежд, испачканную чернилами запись. Я размышляю обо всем, что произошло за эти короткие четыре месяца. Я вырываю страницу и скомкиваю. Я бросаю ее в свою крошечную мусорную корзину. Потом встаю, вытаскиваю комок и несу его к мусорной корзине на кухне. Я останавливаюсь у двери Джой, слышу негромкий гул киношного диалога, а затем возвращаюсь в свою комнату.

Мой дневник теперь свежий и чистый, полный ярко-белых листов. Чистый лист. Свежее начало. Я записываю то, что знаю о Майкле.

Он играет на барабанах и учится гитаре.

Он ненавидит школу и имеет проблемы с концентрацией, но время от времени выдает всякие умные словечки, вроде «сизифов труд» или «глубокое просветление», или случайный исторический факт, который меня впечатляет.

Он коллекционирует пластинки и сет-листы с концертов.

Он фотографирует нелепые граффити, например слово «лебеда», нарисованное аэрозольной краской на закрытом Pizza Hut, или слово «кек», написанное красивым курсивом на стене магазина на углу в нашем районе.

У него очень маленькая щербинка между зубами, которую наверняка бы многие не заметили, но, поскольку он постоянно улыбается, ее трудно игнорировать.

Он редко проверяет свои соцсети.

Его отец действительно живет в Орегоне в коммуне и время от времени присылает ему открытки, сделанные из какой-то натуральной бумаги, которую можно посадить в землю и вырастить из нее полевые цветы.

Его мама больна.

Его брат – мертвый монстр.

Я смотрю на список. Меня подташнивает, и я ненавижу себя. Почему? Потому что Майкл мне нравится. Теперь, расписав случайные фрагменты его личности, я только еще сильнее убеждаюсь, что он действительно мне нравится. Мне нравятся эти фрагменты. Мне не нравится расписывать их таким образом, потому что, по сути, все, чем он является, – это дополнение к монстру. Монстру, о котором он, кстати, вообще не говорит.

Когда я захожу поздороваться с Джой, она будто пьяная или типа того. Я уверена, что она не пьяна. Я смотрю на таблетки на ее подоконнике – оранжевые, высокомерные, прописанные. «Нам разрешено быть здесь, – будто говорят они. – Нас пригласил врач».

– Никогда не доверяй мужику, который слишком обожает мать, – говорит она, указывая на экран компьютера, где Норман Бейтс в парике качается на кресле-качалке.

– Неужели в этом реально виновата его мать? – спрашиваю я.

– Во всем всегда виновата мать.

– М‐м-м…

– Например, пошли бы мы в тот день в «Гламур», если бы не мама? – спрашивает Джой, садясь и убирая челку с лица. Она наконец смотрит прямо на меня. – Ты вообще думала об этом? Матери – они же должны защищать. Но что, если они поступают ровно наоборот?

Прямо сейчас мама на конференции, посвященной запрету штурмового оружия. Я напоминаю об этом Джой. Она фактически работает на второй работе, чтобы защитить нас.

После моих слов воцаряется тишина, и я вспоминаю об угрозах, которые присылают маме на почту. Что, если, пытаясь защитить нас, она навлекает опасность на себя? Но я отбрасываю эту мысль. Потому что жить в страхе перед крошечными человечками в телефоне – все равно что жить в страхе перед микробами. Они, конечно же, реальны, но насколько? Если ты их не видишь, не чувствуешь, не можешь унюхать?

Майкл пишет мне: «Было очень весело! Буду рад повторить!»

«Он перебарщивает с восклицательными знаками», – добавляю я в свой новый старый дневник.

«Определенно!» – отвечаю я, не без доли ненависти к себе.

Глава 26

Каждый год, около двух часов после того, как покупной тыквенный пирог на День благодарения съеден, мы достаем трехфутовую ядрено-розовую елку, включаем гирлянду, и вуаля – наступает предрождественская пора. Сколько себя помню, мы все очень любили Рождество. У мамы есть все старые рождественские пластинки Элвиса, которые крутились по кругу, а еще мы делали ужасные пряничные домики и надевали эти чудовищные рождественские свитера. Мы так долго делали это в шутку, что это перестало быть иронией. Даже Джой присоединялась, хотя свитер не надевала. У нее собственный рождественский альбом Judas Priest.

В нашей семье есть свои традиции. Например, каждый год мы катались на карусели в парке Тилден – старинной карусели, приютившейся среди секвой на холме, украшенной надувными Сантами и десятками наряженных елок. Но в этом году мама занята по вечерам, а Джой не выходит из дома. Мама до сих пор не замечает, что Джой не покидает дом, а сестра у меня на глазах врет ей, словно дерзит мне.

– Как работа сегодня? – спрашивает мама.

– О, скукотища, – отвечает Джой. – Ничего не продала. – Она смотрит на меня, пока я жую.

Я ничего не говорю. Но я сгораю от негодования.

Джой проверяет меня. Я знаю, что проверяет. Это тест на преданность, который я опять прошла.

– Джой, хочешь пойти со мной сегодня на карусель? – спрашиваю я.

Теперь она жует супермедленно.

Мама листает телефон и бормочет «вот же вы уроды» каким-то незримым, далеким людям, так и не прикоснувшись к пирогу.

– Нет, спасибо, – говорит Джой. – Я слишком стара для этой фигни.

Я жую свою курицу так долго, что она теряет весь свой вкус. Я делаю это, чтобы занять рот, чтобы не ляпнуть что-нибудь колкое в ответ, например: «Но при этом ты не слишком стара, чтобы вечно сидеть дома без работы, бросив колледж и слишком боясь выйти на улицу?» Отвращение, что я испытываю к ней в этот миг, шокирует меня, ледяной водой обливает мою душу – я не привыкла к нему, и мне не нравится это чувство. Вторая ледяная волна, и мне становится стыдно.

Мы с Майклом переписываемся каждый вечер, хотя и не виделись с прошлого месяца – после того веганского мексиканского кафе. Эта встреча прошла не блестяще, но наша переписка превращает нас в подобие близких друзей. Я не знаю, как это объяснить. Ощущение, будто в сообщениях я становлюсь лучшим человеком.

Я добавила несколько страниц в свой дневник, больше фактов о Майкле, но есть несколько и о Джошуа. Майкл никогда не говорит о случившемся с ним прямо. Он ни разу не сказал: «Мой брат устроил массовую стрельбу и покончил с собой» или типа того. Вместо этого он говорит о нем вскользь. Изредка упоминает. Так что у меня есть несколько случайных записей вроде:

У Майкла с Джошуа разные отцы. Он упомянул об этом в сообщении 13 ноября. Отец Майкла был фолк-певцом, который прожил в браке с его матерью всего три года, после чего уехал жить в коммуну. Отца Джошуа он описал только как «бездельника».

Джошуа вроде как буллил брата. 19 ноября Майкл вскользь упомянул, что брат однажды сбрил ему волосы и брови во сне. Джошуа также говорил Майклу «расистские и гомофобные вещи». (Отец Джошуа был белым, отец Майкла – американским индейцем.)

Джошуа постоянно торчал в одиночестве в своей комнате перед компьютером. 21 ноября я сказала Майклу, что моя сестра тоже почти не выходит из дома.

«О Боже, сочувствую! – ответил он мне. – Она лечится? Надеюсь, что ей помогает». Я ответила, что да. «У твоего брата тоже была агорафобия?» – спросила я в ответ. Только после отправки я поняла, что использовала прошедшее время и тем самым, возможно, раскрыла, что уже знаю о смерти его брата. Мои щеки покраснели, как будто меня, двойного агента, вдруг разоблачили. Но Майкл просто написал: «Нет. Но у него было много других проблем». Мое сердце заколотилось – кажется, я наконец нарыла что-то стоящее. Я уже собиралась спросить: «Что за проблемы?», но Майкл прислал: «Спокойной ночи, Элизабет!» (Он дал мне прозвище – мое полное имя.)

Я взяла за правило прятать дневник под матрасом, потому что, честно говоря, я знаю, как странно это выглядит, и мне заранее стыдно. Кое-что я не записываю туда, например то, что Майкл, как и я, пансексуален и что иногда я задумываюсь, не переходят ли наши шутки в нечто большее. Где заканчивается дружелюбие и начинается флирт? Я никогда не могла это понять. Уже бывало такое, что мои намерения неверно истолковывали. Поэтому я не добавила в дневник еще одну запись: я соврала Майклу и сказала, что мы с Адрианом поддерживаем отношения на расстоянии, – просто чтобы упростить ситуацию. Чтобы Майкл не подумал, будто между нами что-то может быть.

«Ага, то же самое», – ответил он.

Этот ответ так ошеломил меня, что я пару секунд тупо смотрела в экран, прежде чем напечатать сообщение:

«…то же самое в каком смысле?»

«У меня тоже отношения на расстоянии».

«А‐а».

«Ага, познакомился с ней онлайн».

«Круто-круто. Значит, мы в одной лодке».

Меня так разволновал этот разговор, и я понятия не имела почему – и это беспокоило меня больше всего. Кто знает, может, он просто соврал про отношения на расстоянии, чтобы я не подумала, будто нравлюсь ему? (Но разве это хуже, чем мой выдуманный парень в качестве буфера между нами? Может, я просто проецирую?) А еще я подумала о том, как подозрительно, что он никогда не упоминал об этом раньше. (Опять же, во мне говорила собственная вина.) И наконец – и я больше чувствовала это, чем осознавала, – во мне проснулась какая-то зависть к тому далекому человеку и его связи с Майклом. Потому что, сколько бы мы ни переписывались, для меня Майкл все еще оставался загадкой, и я была почти ей одержима, если судить по записям в дневнике. Точнее, я вроде как должна быть одержима Джошуа, но почему-то больше тратила чернила, упоминая Майкла.

«Тебе когда-нибудь бывает одиноко?» – спросил он.

«Эх, я как-то была гораздо более одинока в отношениях ИРЛ».[18]

«Я тебя услышал. Вернее… прочитал».

Но на самом деле я хотела написать: «Бывает». Я постоянно чувствую одиночество. Но честно говоря, чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне кажется, что отношения на расстоянии мне подходят больше. Может, мне правда стоит попробовать. Потому что с Хасаном, Молли и Адрианом всегда что-то мешало – не мили, а я. Расстояние, которое выдерживаю я.

Как кстати, звонит мой папа.

Глава 27

Я закрываю дверь в комнату и с трепещущим сердцем отвечаю на звонок. Прошли недели – даже, кажется, месяцы? – с тех пор как он звонил. И вот он объявился – когда я открываю видеозвонок, на его лбу красуется «НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР». Я убираю волосы, поправляю очки, чтобы свести блики к минимуму. Он сидит на улице за столом, позади него зелень и струится фонтан. Он одет в нечто похожее на выцветшую спортивную футболку. На его плече виднеется поблекшая татуировка в виде знака мира. Между нами такой контраст: он в каком-то зеленом раю, а я – на фоне белых стен квартиры.

– Лиззи! – восклицает папа.

– Папа! – я копирую его тон.

– Ты получила мои сообщения?

– Нет… ты писал?

Папа никогда не пишет. У него даже нет своего мобильника – слишком сильное радиоизлучение. Письма тоже не его конек, открытки на день рождения (да и то с опозданием) – вот единственное, что можно от него получить. Его орфография и почерк шокируют грубыми ошибками, особенно учитывая, что он умный, грамотный человек.

– Нет, не писал, – говорит он. – Но тебе что-нибудь снилось? Например, пляж?

– Пляж… – Я совершенно теряюсь, не зная, что и сказать. – Чего?

– Я тут побывал на семинаре, посвященном астральной проекции, – говорит папа. – Тебе знакома эта концепция?

«Папа, господи боже мой, – стону я про себя. – Пожалуйста, пусть это будет не всерьез». Я удерживаю улыбку на губах и умоляю себя не закатывать глаза.

– Я слышала об этом, – говорю я. – Техника внетелесного опыта.

– Так вот, на семинаре рассказывали, что многие люди, живущие на большом расстоянии, используют ее для общения, даже те, кто «экзистенциально отдален».

«Экзистенциально отдален»? Через пару секунд до меня доходит.

– Ты про мертвых?

– Так они называли их на семинаре – интересная концепция, не правда ли?

– Я люблю тебя, папа, но это звучит нелепо.

– Мои маленькие скептики, – смеется он. – Вся ваша троица.

«Возможно, если вокруг тебя собрались одни скептики, стоит задуматься, не являешься ли аномалией ты сам», – думаю я, но не говорю вслух.

Вместо этого я тоже смеюсь:

– Так ты теперь решил присоединиться к культу астральной проекции?

– Знаешь, мудрому человеку не обязательно верить во все, чтобы принимать это.

– Это Будда?

– Аристотель, парафраз. Так вот, послушай, хоть семинар по астральной проекции и был немного слишком, но в снах я правда совершил прорыв. Каждую ночь я находил тебя и Джой, – говорит папа. – Мне снился один и тот же сон каждую ночь семинара – семь ночей подряд.

– И что в нем было?

– Мы вместе сидели на роскошном пляже – голубой океан, искрящийся белый песок на многие мили вокруг, пальмы, такие высокие, что их макушки касались облаков, – и ты все твердила, что тебе что-то от меня нужно. Ты настойчиво повторяла мне вновь и вновь, что тебе что-то нужно. Все дергала меня за рукав, как в детстве.

Странно вспоминать о том времени, когда он физически находился достаточно близко, чтобы я могла дернуть его за рукав рубашки. И эта мысль приносит боль.

– А потом ты обернулась маленьким голубым крабом и прыгнула в океанские волны.

– Вот это звучит довольно глупо.

– А потом и Джой обернулась крабом и побежала за тобой.

Я продолжаю улыбаться, хотя этот сон волнует меня гораздо меньше, чем его.

– Дай угадаю: потом ты обернулся крабом и побежал за нами обеими.

– Нет! Я начал кричать океану: «Лиззи, я здесь! Лиззи, я здесь, если я тебе нужен!» А потом сон кончился.

– Напряженно.

– Один и тот же сон, каждую ночь. Тебе не снилось что-то похожее?

– Нет.

– Я спрошу Джой – может, ей снилось.

– Может, это больше не про нас, а про тебя.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает он, наклоняясь к экрану.

– Например, может, это не о том, что мы говорим тебе в этих снах – астральной проекции или что это еще, – а больше о тебе и твоих чувствах.

– О, – говорит он. – О моем бессилии. Я тебя услышал. Да, в этом есть смысл.

Я, конечно, не психолог, но символизм здесь настолько очевиден, что это даже смущает.

– Я подумал, что вам что-то нужно от меня, – говорит он.

– У меня все хорошо. Уже за полночь, так что, наверное, я лучше пойду спать.

– Верно. Утром у тебя колледж, я и забыл.

– Стажировка, но да, мне надо рано вставать.

– Ты такая мудрая, – говорит он. – Так твердо стоишь на ногах. Древняя душа. Надеюсь, ты знаешь, как сильно я горжусь тобой.

– Люблю тебя, – говорю я, и мы прощаемся.

Я выключаю свет и ложусь в кровать. Я слышу Джой сквозь стену – она теперь не спит по ночам. В ее комнате звучит музыка. Затем я слышу ее возглас: «Папа!» – и понимаю, что он позвонил следом.

Я лежу в постели и некоторое время не могу заснуть. Я включаю белый шум на телефоне, чтобы заглушить все остальные звуки. Этот звук напоминает мне об океане, и я представляю себя на пляже в папиной астральной проекции. Внезапно меня охватывает ужасная злость на него за то, что он позвонил мне посреди ночи из-за дурацкого сна, в котором, как он думал, я посылала ему телепатические сообщения о том, что мне от него что-то нужно. Но он никогда не давал мне ничего из того, что мне было нужно. Нуждаться в нем – это плохая привычка, от которой я давно отказалась.

Можешь ли ты пересечь океан, чтобы быть рядом с нами, папа?

Можешь ли ты помочь мне разобраться в этом бессмысленном мире?

Можешь ли ты сделать хотя бы что-то минимальное – быть доступным? Помнить, сколько мне лет? Правильно рассчитывать часовые пояса? Кажется мне, что нет.

Глава 28

Папа ушел от нас десять лет назад, то есть я уже прожила без него дольше, чем с ним. Когда он ушел, единственное, что я запомнила, – это как была раздавлена мама, как она так сильно похудела, что у нее выступали ключицы, а ее глаза были постоянно красные от слез. Как у нее вылезла странная сыпь. И все же она не переставала повторять, что с ней все хорошо. Что так будет лучше. Что мы переедем куда подешевле, она будет работать сверхурочно и все станет хорошо, хорошо, хорошо.

Чем чаще она повторяла это «хорошо», чем больше улыбалась и просила нас не волноваться, тем сильнее я волновалась. Я наблюдала, как она собирает в коробки его книги по искусству, ловцы снов и оставленные вещи – пиджаки и рубашки, будто призрак того человека, каким он был до полноценного погружения в новую эпоху, призрак работника технологической компании. Эти изменения можно проследить по фотографиям, что мама сохранила на диске для нас: вот он с чистым, юношеским лицом на свадебной фотографии, весь такой красивый в сером костюме, а мама рядом с ним беременна Джой и сияет в свадебном платье; вот папа с малышкой Джой, на его коленях – я, завернутая как буррито, глаза у него усталые, борода только начала расти; вот папа на пляже – улыбается, татуировка знака мира на плече свежая и новая, самоучитель о том, как стать счастливым, лежит рядом с ним на песке; вот папа занимается йогой, а я стою у него на спине; вот он один ухмыляется с вершины Хаф-Доума в Йосемитском национальном парке. Помню, в тот день мы всей семьей отправились в парк, и, когда мы не смогли за ним угнаться, он в одиночку поднялся на монолит, а незнакомец его сфотографировал. Мы ждали папу у подножья, мама тихо кипела от ярости. Когда он увидел нас, то сказал, будто испытал духовное пробуждение, но сейчас, оглядываясь назад, мне кажется, что на это «пробуждение» ушли годы. Он уволился с работы и бросил нас на следующий же день.

Понятия не имею, нужно ли мужество, чтобы бросить свою семью и все, что у тебя есть, в погоне за мифической духовной истиной, или для этого надо просто быть эгоистичным засранцем, но, может, верно и то и другое. В одном я уверена наверняка: мужество нужно, чтобы собрать осколки семьи и продолжать двигаться вперед после того, как тебя бросили. Мама покупала пиджаки в комиссионке и ходила по собеседованиям, нашла для нас доступное жилье в квартале от школы и начала новые традиции. В первый год после папиного ухода мы праздновали Рождество с невиданным размахом: мы пошли петь рождественские гимны. Мы катались на коньках на Юнион-сквер. Мы ездили на Рождественскую елочную аллею, гуляли по освещенному огнями зоопарку, прошлись по кладбищу Маунтин-Вью с вишневыми деревьями, увешанными золотыми гирляндами, и пили яблочный сидр. Ничего из этого мы никогда не делали с папой, который называл Рождество «праздником потребительства» и относился ко всему праздничному сезону как к гигантскому трюку, который разыгрывают с нами капиталистические свиньи. Мама снова подарила нам дух Рождества. Мы завели новые традиции, к которым папа не имел никакого отношения. С годами многие из этих традиций ушли, но одна осталась, по крайней мере до прошлого года, – это тилденская карусель.

Парк Тилден – вечнозеленая жемчужина Беркли, которую можно увидеть издалека с холмов. Это огромная вселенная из секвой, ручьев, пешеходных тропок, беседок для пикников, озера, в котором можно купаться, детского поезда, маленькой фермы, где можно покормить животных, и, конечно, старинной карусели. В праздники она всегда выглядит волшебно: кругом гирлянды, из колонок льется рождественская музыка, на лужайках надувные аттракционы и лотки. Вокруг карусели стоят десятки украшенных рождественских елок, дети в пуховиках выстраиваются в очередь на встречу с Сантой, а люди вдоль забора потягивают горячий какао. В прошлом году я была здесь с Джой и мамой. Мы сидели на скамейке, наблюдая за кружащими вокруг раскрашенными пони, и болтали о планах на следующий год: Джой собиралась набрать предметов, чтобы поскорее перевестись, я – окончить школу и начать стажироваться, а мама – найти новую работу. Хотя кое-что из этого воплотилось, жизнь совсем не такая, какой я себе ее представляла. Кажется, неизменным в жизни является только тот факт, что ничто не остается неизменным.

Вот я сижу на той же скамейке, только рядом со мной Майкл. Я наобум спросила, не хочет ли он пойти на карусель вечером. И он согласился. Он заехал за мной на мамином минивэне с леопардовыми чехлами на сиденьях, от которых пахло псом. Я впервые ехала с ним за рулем и снова заглянула в его жизнь. Я разглядывала салон машины в поисках улик, чего-то, что мог оставить Джошуа, однако, судя по блестящей фигурке «Брэнди» на зеркале и множеству пустых банок от розового лимонада на полу, здесь не могло быть никаких следов его пребывания.

«Его маму зовут Брэнди, – я представляю, как вечером запишу это в дневник. – Она любит леопардовый принт и газировку».

Сама мысль об этом мне ненавистна. Я заставляю себя сосредоточиться, быть здесь и сейчас. Мы сидим бок о бок на скамейке, воздух прохладен, рядом светится и поет рождественская инсталляция. Майкл жует крендель, напевает You’re a Mean One, Mr. Grinch и понятия не имеет о моем мерзком любопытстве.

– Поверить не могу, что ты здесь никогда не бывал, – говорю я.

– Правда? Я выгляжу как фанат каруселей?

– Ну вообще-то да.

Он берет лицо в ладони:

– Это из-за моего лошадиного лица?

Я смеюсь:

– Но разве ты не прожил здесь, типа, всю жизнь? Мама что, никогда не водила тебя сюда?

– Моя мама в целом не делала многого из того, что должна делать мать, – говорит он. – И водить нас на карусели – лишь еще один пункт в ужасно длинном и унылом списке.

– Извини.

– Никогда не извиняйся передо мной. – Когда на лице Майкла нет улыбки, то невольно замечаешь в нем две вещи: синеву в глубине его глаз и морщинки вокруг рта от всегдашней ухмылки.

– Ладно. Я не хотела тебя обидеть.

– Я не обиделся, просто мне невыносима мысль, что ты можешь меня жалеть.

Прежде чем я успеваю ответить, он встает и выбрасывает обертку от кренделя в урну.

– Ну что, прокатимся? – спрашивает он, махнув в сторону карусели, улыбка снова на его лице.

– Непременно, – говорю я.

Майкл выбирает петуха в кепке, а я – кота с ленточкой на шее. Мы сидим бок о бок. Карусель начинает вращаться, и мир расплывается в великолепии мерцающих огней, стволов деревьев, оленей и счастливых людей. Я вспоминаю, каково это – быть ребенком в мире, одновременно безопасном и захватывающем. На мгновение воспоминания заполняют не только мой разум – они гудят в моем теле в такт рождественской музыке. Рождество, кокосовый аромат маминых объятий, простая красота украшенной елки. Этот гул поднимается по моим конечностям, по горлу, наполняет теплом мои щеки. Я представляю маму, машущую мне из толпы, и Джой рядом со мной, но когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на сестру, то вижу Майкла – спокойного и в благоговении улыбающегося кружащемуся миру, в центре которого мы.

Карусель замедляется, и гул стихает на моем лице. Он обостряется где-то за глазами, и я делаю вдох, чтобы задержать его в легких. Звенит колокольчик, чтобы мы слезли, и в этот момент я узнаю кого-то в очереди: не может быть. Но я бы узнала эту прическу где угодно. Это Адриан, в длинной бархатной юбке и перчатках без пальцев. Они с отцом. Адриан выглядит красивыми и повзрослевшими. Они меня заметили? Меня начинает тошнить. Боюсь представить, что будет, если мы с Майклом столкнемся с Адрианом – вот это будет позорище. Майкл сразу же догадается, что я соврала об отношениях с Адрианом, а Адриан увидят, что я общаюсь с Майклом, братом Джошуа Ли…

Когда мы с Майклом выходим с аттракциона, он спрашивает, не хочу ли я покататься еще раз.

– Нет! – почти кричу я. – Лучше пойдем отсюда.

– Уверена? – спрашивает он, показывая мне буклет. – Мы же купили билеты на всё.

– Меня немного… укачало, – говорю я и тяну за руку в сторону парковки.

Майкл удивленно смотрит на наши сцепленные руки, а затем еще крепче стискивает мою ладонь, пока мы идем по парковке. Странно, как естественно это ощущается: наши переплетенные руки. Он отпирает минивэн, и я забираюсь внутрь. Мое сердце бешено стучит. Я не соврала Майклу, что мне плохо. Мне правда плохо. Все из-за растущей вины. Мне кажется, что я ужасный человек, и причин для этого огромное множество, и поэтому я не заслуживаю его доброты. Мне кажется, что чем сильнее я пытаюсь разобраться в этом беспорядочном мире, тем больший хаос создаю. Лучше бы я не пошла на карусель, лучше бы я осталась дома. Мне стоило остаться дома, как Джой. Теперь я понимаю, почему она никогда не покидает безопасное убежище своей комнаты.

– Прости, – говорю я ему, когда мы сворачиваем прочь от смеха, музыки и огней и выезжаем в ночь, черную от деревьев.

– Что мы обсуждали раньше?

– Прости, что я постоянно извиняюсь.

– Я прибью тебя, – весело говорит он.

Он, конечно, шутит, но смех рассыпается в воздухе, и я гадаю, не вспоминает ли он о Джошуа Ли и о том, что тот сделал. Я протягиваю руку, касаясь подвески «Брэнди» на зеркале заднего вида.

– У моей мамы безупречный вкус, не правда ли? – говорит он.

– Мне вообще-то тоже нравится леопардовый принт.

– Моей маме он не просто нравится, это ее суть.

– Как человек, работающий в сфере моды, могу сказать, что он всегда будет актуален.

– Она будет счастлива это узнать.

Я всегда думала, что по стилю вождения можно много понять о человеке. Например, моя сестра резко давит на газ и тормозит, а мама соблюдает все правила и никогда не превышает скорость, но при этом ругается на всех подряд. А вот я вообще не вожу машину, потому что так и не получила права, что в целом соотносится с тем, что я все еще живу дома и не знаю, что делать со своей жизнью. Майкл же водит машину, откинувшись на спинку, одна рука на руле, вторая барабанит в такт Metallica. Он ведет машину расслабленно. Едет медленно. Останавливается перед каждым знаком.

– Может, тебе стоит как-нибудь заехать и познакомиться с моей мамой, – говорит он, тормозя перед моим домом. – Ты ей понравишься. И она охотно поболтает о леопардовом принте и послушает о «Ретрофите». Думаю, вы бы поладили.

– Конечно, – с удивлением говорю я. – Я была бы рада с ней познакомиться.

– Но ты не подумай, это не что-то типа «эй, давай познакомлю тебя с родителями», – говорит он, ставя машину на «аварийку» у обочины. – Я знаю, что ты кое с кем встречаешься. – Он смотрит на меня и поднимает брови.

На долю секунды я пугаюсь, что он тоже видел Адриана – и узнал их. Может, это попытка уличить меня во лжи?

– Ага, и ты тоже, – говорю я.

– Верно.

Прежнее чувство – чувство вины – исчезло, и его место заняло что-то другое. Что-то теплое и хорошее, скрытое в улыбке, которой я обмениваюсь с Майклом. Будто он знает, что я наврала, и ему все равно. Будто связь между нами так сильна и проста, что даже можно врать. У меня никогда раньше не было такого друга, как он.

– Встретимся в сообщениях, – говорит он. – Было приятно пообщаться с тобой ИРЛ.

– ИРЛ всегда так странно звучит, когда произносишь это вслух.

– Эмодзи «палец вверх».

– Спасибо, что подвез.

– Не за что.

Он ждет, пока я поднимусь по лестнице и зайду в дом, и только затем уезжает. Мама однажды сказала, что это признак хорошего друга – он никогда не уйдет, не убедившись, что ты в безопасности.

Глава 29

Погода на улице просто ужасна, зато это платье со снежинками ТАК прекрасно! Праздничный принт льдисто-голубого цвета, чтобы быть самой красивой? Есть. Элегантный кружевной воротничок и рукава? Есть. Хлопковый сатин, мягкий, как объятья? Есть. Это платье – воплощение декабрьской мечты. Почувствуйте себя Снежной королевой на балу Щелкунчика! Всего за 399 долларов.

Я просыпаюсь, надеваю рождественское платье и подкрашиваю губы красным. Это утро Рождества, когда миру положено сиять. Все детали уже на местах: Элвис напевает из колонок, мама включила обогреватель в гостиной, а в воздухе витает аромат блинчиков. (Мама готовит раз в году: только сегодня.) Но когда я отдергиваю штору с узором пейсли и выглядываю наружу, мир выглядит как вчера: дождливый и сонный. Какая-то женщина болтает по телефону, выгуливая собаку, другая в заклеенном скотчем пончо толкает тележку с бутылками, а потом принимается копаться в мусорном контейнере у обочины. Куда она идет, что празднует? Почему я здесь, а она там? В памяти всплывает фотография Шандры Пенски, а затем, со вспышкой боли, – ее скорбящая семья. Мать Майкла Ли, Брэнди, потерявшая сына в этом году. Иногда меня изумляет, что мы продолжаем веселиться, невзирая на бесконечно происходящие трагедии. Как мы смеем? Однако… что еще нам остается?

Я делаю селфи и нажимаю «Отправить».

«Веселого Рождества, если вы празднуете, – пишу я Майклу. – А если нет… то просто веселого обычного дня!»

«Ты очаровательна, – пишет он в ответ. – Спасибо! То что нужно!»

В ответ он делает селфи со своей собакой. Джекпот. Я увеличиваю задний план, надеясь разглядеть книги на полке в поисках… наверное, подсказок? Но я не могу прочитать корешки. Я замечаю фотографию, кажется, детская фотография Майкла и Джошуа.

Я звоню Зои по «Фейстайм». Она на Гавайях вместе с семьей, это их ежегодные рождественские каникулы. Они все пьют «мимозу» и шумно играют в «Монополию». Зои и ее братья одеты в одинаковые рождественские свитера, что одновременно мило и немного тревожно. Она разворачивает меня к своей семье, я здороваюсь с ними, а потом Зои уходит в свою комнату. Она живет тут уже три дня, и комната завалена кучей одежды, огромными пакетами с покупками, а на полу лежит непонятное гигантское чучело кенгуру, опутанное гирляндами. Разговаривая со мной, Зои так бурно жестикулирует, что ее «мимоза» проливается. Она этого даже не замечает.

– А еще от него странно пахло, – продолжает она объяснять, почему рассталась с тем парнем, которого представляла на прошлом звонке. – Как от перезрелого банана. И он никогда не слушал, даже если казалось, что слушает. Не знаю, как объяснить.

Хотя Зои может начать встречаться практически с кем угодно, она быстро находит миллион и одну причину, почему эти отношения ей не подходят. Так что, думаю, в конечном счете она все-таки довольно разборчива. Мне приносит облегчение мысль, что, несмотря на тысячи миль между нами, несмотря на ее модный колледж, она совсем не изменилась.

– А что насчет тебя, маленькая шалунья? – говорит она. – Только взгляни на себя: вся такая сексуальная и праздничная!

– Эм, спасибо, что ли?

– Как семья?

– О, они в порядке. Джой…

– Я должна признаться. Я просто фанатею от твоей мамы. Она рассказала тебе о нашем интервью?

– Нет, – произношу я так медленно, что слово кажется многосложным.

– Я буду писать о ней статью для курса журналистики! Хочу рассказать о пересечении феминизма и культуры борьбы с оружием. Думаю продать статью «Сучке».

– Сучке? – переспрашиваю я.

– Это журнал такой.

– А.

– Разве не круто?

– Реально, – говорю я, продолжая улыбаться, хотя внутри я кричу.

– Кстати, ты говорила с Адрианом?

– Еще нет, – говорю я, радуясь смене темы. – Мы переписывались, но… Я еще не видела их.

«Если опустить тот момент, что я сбежала от них на карусели», – думаю я.

– Ну, кажется, они устраивают новогоднюю вечеринку и приглашали нас. Вроде как они присматривают за домом. Но точно я не знаю. Это может быть весело. Своеобразная встреча выпускников.

– Звучит интересно, – говорю я.

В комнату врывается один из братьев Зои и кричит:

– Все же ждут!

– Фу, ты что, только что пернул в моей комнате?

Он смеется.

– Это обонятельное насилие! – говорит она и снова поворачивается ко мне. – Завидую, что у тебя только одна сестра, а не два вонючих брата. ДА ИДУ Я, ИДУ! – кричит она в сторону. – Ладненько, передавай маме привет и скажи, что я ее главная фанатка! С Рождеством!

– С Рождеством! – говорю я, но она уже отключилась.

Мы едим блинчики, обмениваемся подарками и смотрим рождественский фильм. Но я все время выпадаю. Я думаю о том, что Джой уже несколько месяцев не выходит из дома, а маме это даже не кажется проблемой или она вовсе не замечает. Я думаю о том, что мама теперь больше чем просто моя мама: она – человек, на которого другие, даже друзья детства, равняются и у которого хотят взять интервью, человек, который получает по почте смертельные угрозы от незнакомцев. Я думаю о мире – большом и широком, о семьях, потерявших своих близких. Приходит Лекс, и они с Джой хихикают и целуются в ее спальне. Мама открывает ноутбук и закрывает дверь, а я сижу разодетая и пялюсь на маленькую розовую елку. Все эти годы, прожитые в этом доме, все Рождества только для нас троих. Может, в этом году это в последний раз. Самая мрачная и при этом самая яркая мысль звенит в моей голове, как колокол: «Надеюсь. Надеюсь, что так и есть».

Глава 30

Двадцать шестого декабря наш семейный автомобиль глохнет на парковке в центре Окленда. Мы с мамой только встретились после работы, чтобы вместе поехать домой. Я сижу на пассажирском, а мама снова и снова пытается завести двигатель. Пять минут мучительного скрежетания, в течение которых мама периодически уговаривает машину, одновременно осыпая ее руганью: «Ну давай-давай, глупый кусок дерьма, я знаю, что ты можешь», – а затем я похлопываю ее по руке и спрашиваю, задумывалась ли она когда-нибудь, что эта машина проехала уже двести тысяч миль и, возможно, отжила свое.

– Хватит, Бетти, мне надоел твой постоянный негатив! – кричит она.

В замкнутом пространстве, в тихом маленьком кубике автомобильного салона ее крик ударяет по ушам. Кончики пальцев покалывает.

– Господи, чего ты на меня-то орешь? И что значит «постоянный негатив»?

– Да ты же постоянно дуешься и молчишь. Даже вчера – мы должны были вместе провести праздник, а ты на полдня изолировалась в своей комнате.

– О чем ты вообще? – спрашиваю я, жар заливает мои щеки. – Я рассматривала книгу с винтажными обложками Vogue, которую ты мне подарила. Наслаждалась твоим подарком. А вот ты заперлась в своей комнате, пока Джой в своей миловалась с Лексом.

– Да ты ко всему относишься мрачно и депрессивно. От тебя так и исходит негатив. Машина совсем не отжила свое.

– Прекрасно! – говорю я, всплескивая руками. – Значит, машина в полном порядке.

– Ей просто нужно время. – Мама вставляет ключ и снова пытается его повернуть, но двигатель издает лишь печальный щелкающий звук. Мама закрывает глаза и откидывается на спинку. Она превращается в манекен. Мама кажется спокойной, но это иллюзия: если мама затихает, погружается в себя и выглядит так, будто постигла дзен, это значит, она так зла, что пытается сдержать себя от взрыва.

– Мам, – говорю я. – Мы можем поехать домой на метро. Это не такое большое дело.

– Это уже слишком, – бормочет она. – Я не могу позволить себе еще и это. – Она качает головой. Ее подводка размазалась на одном глазу, но я помалкиваю. – Я сейчас свихнусь. Пожалуйста, дай мне минутку.

Мы сидим в гробовой тишине, мама закрыла глаза, руки на бесполезном руле, а вокруг нас снуют люди в модных костюмах, открывают свои машины и выезжают с парковки. Я достаю телефон. В новостях очередная стрельба в школе. Иногда мне хочется выкинуть свой мобильник в окно, как будто именно в нем скрывается вся опасность и ярость мира.

«Как твой день?» – пишет Майкл.

«Сижу на парковке с мамой, которая сходит с ума, потому что ее машина сломалась. Весело провожу время!»

«Дерьмо. А где?»

«Парковка на углу Франклина и 14-й».

«Я вас подвезу. Я как раз вышел с работы и суперблизко».

«Не надо!!!»

«Поздно, я уже в пути».

«Майкл, серьезно, остановись».

Он не отвечает.

«МАЙКЛ!!»

Ничего.

Я издаю стон. Мама открывает глаза и смотрит на меня.

– Что?

– Мой друг подвезет нас до дома, – говорю я.

– Что за друг?

– Его зовут Майкл.

– Даже не знала, что у тебя есть друг по имени Майкл. Как мило с его стороны.

Мне плохо. Я не хочу, чтобы мама с ним встречалась, – это же просто чертов кошмар. Она не сможет промолчать про стрельбу в «Гламуре» и оружии. Они обязательно обо всем догадаются.

«Майкл, правда, мы можем поехать на метро. Я не хочу, чтобы ты зря ехал сюда».

Тишина.

– Мне сегодня сделали выговор на работе, – говорит мама.

Я откладываю телефон.

– Это второе предупреждение, – продолжает она. – После третьего меня уволят.

– За что?

– За то, что беру слишком много отгулов. На прошлой неделе я взяла отгул для интервью, за неделю до этого – для митинга в Сан-Франциско, а еще до этого я участвовала в мероприятии МЗБО. Сегодня мне пришлось отлучиться для разговора с полицией Беркли, и, думаю, это стало последней каплей.

– Зачем ты говорила с полицией Беркли?

– Сегодня утром я получила пугающее голосовое сообщение от мужика, который сказал, что знает, где я живу, и ждет не дождется встречи со мной. Он сказал, что хочет – цитирую – «показать мне свою коллекцию оружия».

– Какого хрена, мам? – восклицаю я, мой желудок переворачивается. – Это тот самый мужик?

– Ага. Он сказал, что его зовут Альберт Смит.

– Это реально пугает.

– Оказывается, это не считается угрозой, поэтому полиция ничего сделать не может. Так что меня просто так отчитали на работе.

– В смысле, это не считается угрозой? Что значит «полиция ничего не может сделать»?

– Сообщение было длинным, странным и пришло с заблокированного номера. Он сказал, что живет за пределами Вегаса, и если это правда, то он вообще не в их юрисдикции, и технически он мне не угрожал. Полиция сказала, что если он оставит какие-то более конкретные угрозы или заявится к нам домой, то я могу получить судебный запрет.

– Заявится к нам домой?!

– Да не заявится он.

– Тогда почему ты вызвала полицию?

– Не знаю, Бетс, я и так стараюсь изо всех сил, окей? Моя машина – кусок металлолома, на работе я на грани увольнения, Джой бросила колледж и не идет на поправку, а мой бар пустой. Ты пила мой алкоголь?

– Пила ли я… нет.

– Что ж, вчера вечером я хотела налить себе стаканчик, а в баре пусто.

– Лекс приходил. Думаю, он приложил руку. А может, это Джой все выпила.

– Понятия не имею, почему вообще беспокоюсь о виски – это реально наименьшая из моих проблем. Если я потеряю работу, то понятия не имею, что буду делать, – говорит мама. – Не думаю, что Джой зарабатывает достаточно на своей работе, чтобы покупать нам продукты, а ты и вовсе на неоплачиваемой стажировке. Мы будем в полной заднице.

Сейчас явно не тот момент, чтобы поправлять маму и рассказывать, что Джой на самом деле бросила работу и не выходит из дома уже несколько месяцев. Поверить не могу, что мама до сих пор не замечает этого, но, опять же, она и без того по уши в дерьме.

– Уверена, что, если бы ты сказала на своей работе, что тебе угрожают, они бы немного отстали, – говорю я.

– О, конечно, они будут в восторге. Ведь ходячая мишень – это отличное дополнение к офису.

– Мам, меня реально беспокоят эти угрозы. Это уже слишком.

– Конечно слишком. Все это слишком.

– Ты не думала… бросить МЗБО? Просто залечь на дно на какое-то время?

– Бетс, – говорит мама. Мгновение она молчит, подбирая слова. – Работа с МЗБО – это самое значимое, что я делала в жизни. Как будто… знаю, это звучит странно, но эта стрельба и моя роль в ней словно заставили меня очнуться. Я наконец почувствовала себя живой, настоящей, у меня появился смысл жизни. И, только очнувшись, я поняла, что именно этого смысла – этой цели – мне не хватало всю жизнь.

– Вау. Ну спасибо, – говорю я.

– Конечно же, вы тоже мой смысл жизни, – говорит она. – Но в более глобальном плане, будто по-другому связанном с миром. – Она сжимает мою ладонь. – Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю. Необъятность моей любви к тебе – это движущая сила моего желания сделать этот мир лучше. Понимаешь?

Я киваю, хотя и не особо активно.

– Я не хочу возвращаться к тому, что было раньше, – продолжает она, убирая руку. – Этот хренов инцидент заставил меня понять, насколько хрупка, насколько драгоценна моя жизнь. Как мало времени у меня есть. Я больше не хочу тихо-мирно ходить на работу и… снова пробивать табель, накручивать еще милю на одометре, закрашивать еще один квадратик в календаре… Я хочу быть частью чего-то грандиозного. И я наконец-то чувствую, что это так, да, из-за этого инцидента, но все-таки это как подарок свыше, понимаешь?

«Не понимаю», – думаю я.

– Понимаю, – произношу вместо этого.

Меня пугает ее способность сохранять спокойствие перед лицом угроз. Но еще больше я завидую ее уверенности. Иногда я не могу поверить, что я ее дочь. Будто акула родила медузу.

– Я пойму, если тебе хочется дистанцироваться от того, что я делаю, – говорит она. – Это нормально. Вы с Джой уже взрослые, скоро мы с вами пойдем разными путями. Я бы ни за что ничего не делала, если бы правда думала, что подвергаю моих девочек опасности. Но я также хочу иметь возможность делать то, что считаю важным.

Мысль о том, что она пойдет своим путем, заставляет меня передернуться, хотя это и неизбежный финал… в общем-то, всего.

Экран моего телефона загорается.

«На каком вы этаже?»

Перед тем как ответить, я на мгновение задерживаю дыхание.

«Второй этаж, около лифтов. Маленькая золотистая машина с кучей стикеров на бампере».

– Мой друг приехал, – говорю я маме. – Давай подождем снаружи.

Через минуту Майкл подъезжает на минивэне и машет рукой, на его лице вечная улыбка.

– Красивый друг, – говорит мне мама.

– Мам, пожалуйста.

– Просто сказала.

– Вот просто и не говори.

– Привет, Майкл, – говорит мама, открывая дверь и забираясь на переднее сиденье. – Я Беверли, мама Бетти.

– Рад познакомиться, – говорит он, выключает хеви-метал и пожимает ей руку.

Я сажусь сзади, молясь богу – любому свободному на данный момент богу, – чтобы Майкл не узнал мою маму из-за интервью, чтобы мама не заговорила об оружии и чтобы они не догадались, что их связывает.

– Приятно познакомиться с тобой, Майкл. Спасибо, что заехал за нами.

– Да ничего такого, – говорит он, отъезжая. – Рад помочь!

– Еще и в час пик, да ты настоящий ангел. Правда.

– В любое время. Я серьезно.

– Где ты нашла этого парня? – спрашивает мама, глядя на меня в зеркало заднего вида.

– Мы вместе учились в школе, – говорю я.

– Правда? – спрашивает мама.

– Да, у нас было несколько смежных предметов, – говорит Майкл.

– Видели новости об утренней стрельбе в Техасе? – как по заказу спрашивает мама. – Чудовищно.

Я в ужасе. Какой же кошмар.

– О, жесть, – говорит Майкл.

Я пытаюсь сквозь зеркало разглядеть в его глазах какой-нибудь проблеск боли, но он смотрит только на дорогу.

– Мам, – спрашиваю я, – мы можем поговорить о чем-нибудь менее депрессивном?

– Прости. О чем ты хочешь поговорить, Бетти?

– Ну, у меня на работе скоро будет выпуск весенней коллекции, – говорю я. – И, судя по всему, высокая талия и пастельные тона снова в моде. – Все что угодно, чтобы наполнить эту тишину и увести разговор от новостей. – А еще мы впервые выпускаем клатчи и кошельки, так что должно быть интересно.

Молчание в машине говорит о том, что это далеко не так интересно.

– Мы делаем целую коллекцию брюк капри с цветочными принтами, – продолжаю я. – Я пишу для нее рекламные тексты.

– О, круто, Бетти, – говорит Майкл. – Я не знал, что ты пишешь.

– Ага, но это просто рекламки.

– Она потрясающе пишет. Она писала стихи в старших классах, – восторгается мама. – Могла бы стать писательницей, если б захотела.

– Но я и так писательница, – напоминаю я.

– Я имею в виду той, кто пишет что-то крупнее брошюр, – говорит она, оборачиваясь.

– Ну спасибо.

Она снова оборачивается:

– И не смотри на меня так. Ты знаешь, о чем я.

– Рекламные тексты – это тоже важно, – говорит Майкл. – Я работаю в музыкальном магазине, и наши менеджеры решают, что закупать, именно по рекламе в каталогах дистрибьюторов.

– Слова – самое мощное оружие, – соглашается мама. – Вон наш дом, розовый, с выключенным светом.

Майкл останавливает минивэн у обочины:

– Я помню.

– Да? – говорит она, и по тону ее голоса я понимаю, как высоко взметнулись ее брови. – Еще раз спасибо.

– Да, спасибо, – добавляю я.

– Было приятно познакомиться, Беверли, – говорит он. – Хорошего вечера.

– И тебе, Майкл, – говорит она.

Мы поднимаемся по ступенькам, и он дожидается, пока мы зайдем внутрь, прежде чем уехать.

– Он такой заботливый, – говорит мама, выглядывая из-за жалюзи.

– Он просто друг.

Она ставит сумочку и снимает пальто:

– Об Адриане ты говорила то же самое.

– Реально, прекрати. Все правда не так. Хватит. – Я тяну маму за рукав и шепчу на ухо: – Не говори Джой об угрозах.

– Почему нет?

– Она до сих пор напугана. Ты не заметила?

Два смеющихся голоса наполняют коридор. Это Лекс и Джой. Мы слышим их через стену. Они как будто со вчера не покидали комнату, а может, он просто снова пришел.

– О да, она звучит так испуганно, – говорит мама с язвительной ухмылкой.

– Ну не прямо сейчас.

– Я ей не скажу, – говорит мама. Она протягивает руку и приглаживает мою челку, как делала это в детстве, только теперь ей приходится тянуться вверх, а не вниз. Потому что я больше не коротышка. А вот она – да. – А ты перестань волноваться, хорошо? Если мне снова будут угрожать, я обещаю, что скажу тебе и полиции. А пока просто не забывай запирать дверь. Мы живем на втором этаже. Здесь безопасно.

– От этого мне не легче.

– Тогда прими ванну с пеной, – говорит она. – Прекрати тревожиться.

Я принимаю ванну с пеной, и это действительно помогает, правда я слышу, как Лекс и Джой через стену вместе поют. Песня отстойная, но они играют ее снова и снова. Мама говорит, что я пессимистка. Возможно, она права. Я начинаю ненавидеть эту песню и заурядную мелодию без барабанного боя. Может, во мне просто что-то сломалось.

Я должна быть рада за Джой, потому что знаю, что она любит Лекса больше всего на свете, за исключением, пожалуй, черного цвета. Но я ему не доверяю. Лекс приходит и уходит, Лекс все время чем-то занят. Лекс вечно наобещает ей с три короба – что они будут вместе играть в группе, что она поедет с ним на гастроли. Он проносится как циклон и снова исчезает. И он даже ее не знает. Они только и делают вместе, что смеются и играют. Он не проверяет, плачет ли она по ночам. Он не хранит ее секреты.

Глава 31

Адриан приглашают меня на новогоднюю вечеринку, о которой мне рассказывала Зои, и я решаю пойти. Честно говоря, я бы лучше отказалась. Придется встречаться с бывшими одноклассниками, а кроме Адриана и Зои, я ни с кем не поддерживала связь. Все они учатся в своих шикарных колледжах за пределами штата. Многие знают, что мои сестра и мама были в «Гламуре» в день стрельбы, так что эта тема неизбежно всплывет. Раньше, как в прошлом году, я бы пошла на вечеринку без задней мысли. Но как раньше уже не будет, и мыслей у меня порядочно. Очень много. Я бы даже сказала, что только и делаю, что размышляю.

К счастью, Антонио пойдет со мной. В прошлом месяце он начал с кем-то встречаться, поэтому мы нечасто видимся, но его Парень-Банкир сейчас в командировке в Нью-Йорке, так что я получила своего друга обратно. С тех пор как Антонио встретил этого Парня-Банкира, он не затыкается о нем. Я все чаще пользуюсь на работе наушниками, а пару недель назад Тэмми пересадила меня в другую часть офиса, ближе к маркетингу. Плюсы? Я стала работать лучше. Тэмми сказала, что я более сосредоточенна. Нет худа без добра.

– А чего ты не взяла своего барабанщика? – спрашивает Антонио. Мы сидим на заднем сиденье такси, которое едет вверх по холму. Здания меняются от квартир к кондоминиумам, от бунгало к особнякам. На них все еще горят рождественские гирлянды, сверкая вспышками, когда мы проезжаем мимо.

– Перестань так его называть.

– Ба-да-ба-да-бумс, – напевает он.

– Я не взяла его с собой, потому что Адриан и Зои с ним знакомы и знают, что стрелял его брат. Это было бы суперстранно.

– Но разве вы не вместе учились в старшей школе?

– Вместе, но Майкл с нами не тусовался тогда.

– И? Школа закончилась несколько месяцев назад. У тебя появились новые друзья. Типа, приветик?

– Да, но я еще не говорила о нем Адриану и Зои. Это сложно объяснить.

– Почему ты его так прячешь? Он наверняка тебе нравится.

– Он мне не нравится.

– Он тебе точно нравится.

– Слушай, даже если ты там милуешься со своим банкиром, это не значит, что все остальные тоже должны с кем-то встречаться.

Он не отвечает, и я понимаю, что он готов свернуть тему, хотя поднятая бровь намекает, что не навсегда.

– Шикарно выглядишь сегодня, – говорит он. – Галстук с рубашкой? Очень андрогинно.

– Спасибо, – говорю я и улыбаюсь. – Рада тебя видеть. Ощущение, будто мы как корабли в ночном море, хотя и сидим в одном офисе.

– С тех пор как тебя пересадили к отделу маркетинга, у меня там стало одиноко. К тому же весь их отдел сплошь братаны.

– Они не так уж и плохи.

Водитель останавливается перед огромным колониальным домом с колоннами, газоном, сверкающим от росы, и длинной подъездной дорожкой, на которой стоит около полудюжины машин.

– Ни хрена себе, у тебя шикарные друзья, – говорит Антонио.

– Они присматривают за домом, – напоминаю я ему. – Это ненормально.

– Да, не очень.

Когда мы звоним в дверь, проигрывается целая мелодия. Адриан открывают, в одной руке открытая бутылка шампанского, другой сдерживают немецкого дога. Адриан выглядят потрясающе: ботфорты, полузастегнутая полиэстровая рубашка, прическа – чистые семидесятые, только кудри свои. Сверкая глазами, они криво улыбаются, пытаясь удержать пса.

– Вот и она, – говорят Адриан. – Без опозданий, точно вовремя, и какая модная штучка!

– Адриан, – говорю я. – Это мой друг Антонио.

– Приятно познакомиться. А теперь заходите скорее, пока это чудовище не выволокло меня, – говорят они.

Мы заходим, и пес лает на нас. Антонио встает на одно колено, принимаясь его гладить.

– Вы гляньте на этого милашку! – восклицает он.

– Ого, Наполеону ты понравился! – говорят Адриан. – Это ужасный, невоспитанный, слюнявый монстр лает на всех подряд. Так что почувствуй себя особенным, потому что это так и есть. – Адриан начинают сюсюкать, наклоняясь и обращаясь к псу: – И изо рта у тебя пахнет какашками, правда? Правда?

– Он прекрасен, – говорит Антонио.

– Мы как раз собирались запереть его в подвале, потому что он без конца лает. – Адриан жестом показывают на открытую дверь из холла в гостиную: море кремового ковра и кожаной мебели. – Кухня там. Идите налейте себе что-нибудь. Я буду через секунду.

Мы заходим на кухню. Там шесть человек, трое из них – мои школьные знакомые, и, честно говоря, я забыла о них сразу же, как вышла с выпускного бала. Тем не менее я обнимаю их, представляю Антонио, и они наливают нам шампанское в винные бокалы. На кухне несколько кофемашин, мраморные столешницы и люстра. Семья Адриана водит знакомства с недосягаемой публикой.

– Ты. Роскошная. Девчонка, – кричит кто-то с другого конца помещения.

На середине фразы я поднимаю глаза и вижу Зои, несущуюся ко мне. Через мгновение я попадаю в объятья искусственного меха и ванильных духов.

– Вы только посмотрите на нее! Боже, какая секси. Пожалуйста, скажи мне, что ты встречаешься с этой сексуашкой, – говорит Зои Антонио, отстраняясь и разглядывая меня.

– Я бы с удовольствием, будь у меня хоть унция влечения к ее полу, – отвечает Антонио. – Но увы.

– Это Антонио, мой друг с работы, – представляю я. – Антонио, это моя подруга Зои.

– Подруга? Ты имела в виду лучшая подруга. Мы вместе с чертова пятого класса. Мы укололи пальцы и стали сестрами по крови.

– Это правда, – говорю я ему.

– Впечатляет.

Я не уверена, про что он сказал: про «сестер по крови» или про общий вайб Зои. Так или иначе, подходит ко всему.

Адриан поднимаются наверх без пса, но с набором для покера и несколькими надувными животными для бассейна. Приходят еще люди – мы перекрикиваемся приветствиями и знакомимся друг с другом под музыку. Стаканы наполняются, пиво открывается, пицца заказана, а затем доставщик и вовсе присоединяется к вечеринке. В какой-то момент все вытекают на воздух, кто-то достает синтезатор, гитару, и все полупьяным хором поют диснеевские песни. Кто-то снимает чехол с бассейна, Зои прыгает в него в одежде и начинает целоваться с доставщиком пиццы. Я не настолько пьяна, чтобы плавать, но снимаю обувь и опускаю ноги в воду.

Адриан присаживаются рядом со мной тоже, и мы болтаем, деля бутылку белого вина, потому что я не помню, где оставила бокал. Мы говорим о моей сестре. Я говорю им, что, с одной стороны, она в порядке, а с другой – совершенно нет. Я рассказываю, что она без конца глотает успокоительные и не выходит из дома, но, если не считать отсутствия у нее работы, она вполне счастлива. Затем к нам подплывает парень, с которым мы учились в школе, – широкоплечий чувак, который выглядит как футболист, но на самом деле лучше всех плясал чечетку в театральном кружке, и все звали его Дурик. Дурик присоединяется к разговору. На нем блестящие солнцезащитные очки, которые были на Зои еще час назад.

– Слышал, что ты попала в стрельбу! – кричит Дурик.

– Не я, а мои сестра и мама, – отвечаю я.

– Тот парень, Джошуа Ли, был полным фриком, – говорит он.

– Эй, как гордые представители фриков, мы глубоко оскорблены, – говорят Адриан.

Дурик брызгает водой на Адриана. Зои подплывает в лифчике и трусах, ее красная помада размазана по ее лицу, а также по лицу доставщика пиццы, который сейчас плавает на надувном фламинго в нескольких футах от нас.

– Болтаете обо мне? – спрашивает нас Зои.

– Ну конечно. О чем еще мы можем говорить, – говорят Адриан и закатывают глаза.

– У меня сейчас дежавю, – говорит Зои, вставая в воде и улыбаясь нам. – Дайте выпить.

Адриан протягивают бутылку, и Зои пьет. Я решаю, что мне хватит. Я так редко пью, и у меня каждый раз выходит не очень: я либо напиваюсь, либо не пьянею достаточно. Сейчас же мне хорошо. Новый год наступает с несколькими маленькими фейерверками, поцелуями и криками. А через секунду старый год заканчивается, и все кажется таким же, как прежде.

Мы вспоминаем о школе, о том, кто чем занимается, и вскоре разговор возвращается к Джошуа Ли. Я забираю у Зои бутылку вина и быстро выпиваю еще, оглядываясь по сторонам в поисках Антонио, который все еще играет в покер на другом конце двора под навесом с розоволосой девушкой, которая пронзительно смеется над каждым словом. Я слышу ее отсюда, но не могу поймать взгляд Антонио, чтобы он спас меня, сменив тему. Сначала Зои восхищается моей мамой, какая она крутая и как Зои хочет взять у нее интервью, потом подплывает доставщик пиццы. Зои отвлекается и начинает рассказывать ему историю со стрельбой, во всех подробностях а также о том, что моя мама теперь почти знаменитость. Я сижу все это время с легкой улыбкой, наблюдая, как бледно-голубая вода бассейна бликует, словно стекло, от навесных фонарей и звезд, которые кажутся дешевой имитацией. Я киваю и продолжаю пить, когда Адриан вступают в разговор, вслух задаваясь вопросом, не являются ли все эти перестрелки отвлекающим маневром СМИ в интересах сильных мира сего, а Зои начинает спорить, что все это бредовая теория заговора. Адриан утверждают, что освещение их в СМИ и повышенное внимание активистов к этим инцидентам на самом деле даже потенциально вредно («Ты уж прости», – говорят они мне, кладя ладонь на мою руку, и я понимаю, что они намекают, будто моя мама – часть проблемы), и что они увековечивают убийства-подражания, и это превращается в бесконечный порочный круг. Зои кричит в ответ что-то о том, что патриархату необходимо напоминать о жертвах-героинях вроде моей мамы, а Адриан говорят что-то о ложных флагах – не то чтобы они в это верили, но что, если на самом деле недавняя стрельба в школе произошла как раз в тот момент, когда разразился скандал с президентом, а всеобщее здравоохранение получило огромный удар в судах, и для тех, кто наверху, очень удобно, чтобы мы стреляли друг в друга и злились из-за этого, вместо того чтобы обращать внимание на тех, кто устанавливает правила. Я приканчиваю вино, оглядываюсь по сторонам и понимаю, что, кажется, перепила. Я наконец открываю рот:

– Вы оба говорите так уверенно, так аргументированно, но на самом деле не говорите ничего.

Воцаряется тишина. Кажется, Дурик и доставщик пиццы давно ушли. Я поднимаю глаза на веранду, но стеклянный столик Антонио пуст. Я слышу смех и звуки фильма внутри дома. Я сижу между Зои, дрожащей в своей шубке и капающей водой, и Адрианом, наши ноги в воде.

– Это ты ничего не говоришь, – подает голос Зои. – Я думала, что ты совсем упилась.

– Пыталась, – говорю я.

Деревья не в фокусе. Слова словно застыли у меня во рту.

– Не хочу это слушать, – говорю я. – Вы оба неправы, и вы оба правы. Зои, моя мама не героиня, в этом весь смысл ее деятельности, вернее, крестового похода. – Я рыгаю. Я должна извиниться, но не делаю этого. – Адриан, что, черт возьми, с вами не так? Какие еще ложные флаги? Я была в том сраном магазине, и внутри были мои мама и сестра!

– Мы не имели в виду, что это был ложный флаг!

– Тот факт, что вы вообще говорите нечто подобное, это… это шок для меня. Это ужасно тупо, Адриан. И звучите вы тупо. Вот такие разговоры – об увековечивании – и приводят к тому, что люди не верят в реальность. А если мы не сможем договориться о том, что такое реальность, цивилизация рухнет.

– Боже, Бетти, ты совсем напилась, да? – спрашивает Зои.

– Она точно пьяна, – соглашаются Адриан. – Мы видели ее пьяной только единожды – и она была такой же.

– Вот-вот, – кивает Зои. – Вся такая логичная и аргументированная.

Они говорят обо мне так, будто меня здесь нет. Я встаю под навесными фонарями и шумящим от ветра дубом и иду так прямо, как только могу. Я прохожу через открытую стеклянную дверь, мимо людей, которые смотрят мультфильмы и едят тесто для печенья. Я пьяна, и тело завладело контролем над разумом. Я спускаюсь по лестнице в теплый подвал, заставленный коробками с вещами и удобной не подходящей друг к другу мебелью. Антонио здесь, на диване, спит в обнимку с огромным псом под афганским пальто. Я снимаю его очки и кладу на стол. Забираюсь на другую сторону дивана, сворачиваюсь калачиком рядом с ним и собакой и пытаюсь не блевануть, пока мир кружится.

Глава 32

В детстве я плакала каждое новогоднее утро. Праздничное веселье стихало, небо серебрилось, мама снова запихивала маленькую розовую елку и рождественские чулки в шкаф. В первую неделю января в воздухе витала скорбь – коричневые, иссохшие, голые елки, будто трупы, появлялись на обочинах, мусорные баки были переполнены лентами и скомканными обертками. Холод щекотал мне щеки по утрам по дороге в школу, а солнце хитро пряталось в облаках.

Наша начальная школа представляла собой двухэтажное здание, украшенное красочными граффити, а вокруг него был съедобный сад. По утрам мы с Джой ходили в школу вместе. Помню, однажды мы шаркали вдоль ограды с внешней стороны. Там, внутри, наши одноклассники играли на асфальте; стучали баскетбольные мячи и скакалки, вдалеке слышались свист, смех и крики. Мы остановились, глядя сквозь ограду. Тогда Джой была уже на дюйм выше меня, волосы заплетены в две аккуратные косички. Она еще не любила черное и обожала радугу. Она носила с собой йо-йо и показывала с ним трюки.

– Хотела бы я, чтобы школы не было, – сказала я.

– А что бы ты тогда делала?

– Сидела бы дома весь день. Шила. – Мне тогда только подарили первый швейный набор, и я научилась шить вручную. Сначала я шила юбки – они были уродливые, но я все равно носила их в школу.

– Дома стало бы ужасно скучно, если ты бы все время там торчала, – сказала она.

– Нет, неправда.

– Ты бы никогда не видела своих друзей.

– Но я бы видела тебя и маму. Я бы не была одна.

– Ты ведешь себя так каждый год. Кажется, у тебя фобия. – Она улыбнулась и поправила очки на моем лице. – Здесь в январе холоднее всего в году. Но знаешь ли ты, что в южном полушарии сейчас самое жаркое время года? Где-то там люди потеют, и им так душно, что у них мозги кипят. Мне больше нравится холод, чем жара.

– Это там, где папа? – спросила я.

За год или около того после отъезда папы он прислал всего несколько открыток из разных мест. Сначала он отправился в Южную Америку, потом снова поехал на север, а затем в какой-то момент совершил тот самый трансатлантический перелет, который стал для него последним. Самое странное в отъезде папы было то, что мы почти не скучали по нему. Я больше беспокоилась о психическом состоянии мамы, чем о том, что могу его больше никогда не увидеть. Он много работал и часто огрызался на нас, а свободное время проводил, занимаясь йогой, медитацией и очищением чакр. Духовно он покинул нас на несколько лет раньше, чем физически.

– Кто знает? – ответила Джой.

Мне нравилось представлять, что мой отец где-то в жарком, ужасно жарком месте, что он потеет и стонет под солнцем и мучается жаждой. А мы с Джой здесь, в наших одинаковых уютных джинсовых куртках с меховой подкладкой.

Она взяла меня за руку и повела ко школьному входу.

– Когда-нибудь, когда мы вырастем, то отправимся в южное полушарие в январе, и ты будешь намного счастливее, – сказала она.

– Мы будем купаться на пляже.

– И устроим пикник под кокосовой пальмой.

– Поплаваем с аквалангом.

– А я хочу выпить такой модный коктейль с крошечным зонтиком, – сказала она. – Когда мне исполнится двадцать один.

Прозвенел школьный звонок, а я уже снова улыбалась, потому что Джой подняла мне настроение. Мы разошлись по классам, но я все хранила в голове эту картинку – открытку с пляжем, наши обещания, – и меня это согревало.

Сейчас снова январь, Джой двадцать один год, но мы не в южном полушарии. На самом деле что в северном, что в южном полушарии быть агорафобом – почти одно и то же. Все эти обещания – пустая болтовня, как и новогодние резолюции.

– В этом году, – говорит мне Джой, – я хочу создать группу.

Я в дверях ее комнаты. Джой стоит, гитара на шее, подключена к усилителю. Он ужасно громко гудит. Перед ней микрофон на стойке и еще один небольшой усилитель, настроенный на вокал.

– Я пришла попросить, чтобы ты сделала потише.

– Вот же грымза, – говорит она совсем не злобно. Затем делает потише. – Страдаешь от похмелья?

– Я была на вечеринке вчера вечером и перепила. Голова раскалывается. Так что… наверное.

– Вот же милота! – восторженно восклицает она. – Она бросает бас-гитару на кровать и бросается обнимать меня. – Маленькая девочка-скаут наконец выросла! Что за вечеринка? Копы приходили? Целовалась с кем-нибудь? – Ее глаза горят любопытством.

– Джой… я хочу прилечь и не хочу снова слышать эту песню.

– Это я сочинила. Я работаю над ней, чтобы потом дать послушать Лекси.

– Лекс заходил вчера?

– Нет, он был занят. Вчера вечером он был на концерте. Он придет позже.

– Тебе следовало пойти с ним.

– Ты же знаешь, что я не могу, – говорит она, и ее лицо мрачнеет. – Перестань давить на меня. Ты что, хочешь, чтобы у меня снова была паническая атака?

– Как ты собираешься создать группу, если не можешь даже выйти из дома на концерт?

Ее лицо становится непроницаемым. Я зашла слишком далеко.

– Убирайся нахрен из моей комнаты, – говорит она.

– Прости. Я пытаюсь помочь.

– Ты облажалась.

– Может, мы с тобой просто прогуляемся? Чисто пройдемся до нашей школы? Один квартал. Не хочешь попробовать начать так?

– А ты знала, что две недели назад на этом углу было ограбление? А ближе к станции метро в прошлом месяце произошли куча инцидентов и два нападения с огнестрельным оружием.

– Откуда… ты все это знаешь?

– В интернете есть карты преступлений. Я тебе покажу.

– Не хочу даже смотреть. Вот почему я не читаю новости, Джой. Если ты будешь видеть только плохое, что происходит в мире, ты больше никогда не сможешь выходить из дома.

– Или начнешь понимать, как всего этого избегать, – говорит она. – Глядя на эти карты, я понимаю, какие улицы более опасны, а какие маршруты для прогулок самые безопасные.

– Но ходишь ли ты по ним?

Ее глаза превращаются в щелочки, подведенные черной подводкой.

– Помнишь, мы договаривались, что поедем в южное полушарие в январе? – спрашиваю я.

– Это явно была не я. Ненавижу жару. Зачем мне обсуждать подобное?

– Чтобы развеселить меня. В детстве ты сказала, что, когда тебе исполнится двадцать один, мы поедем в южное полушарие. Что мы будем сидеть на пляже, а ты – пить модный коктейль с зонтиком.

– Ты все выдумываешь.

– Джой, – говорю я. – Давай просто прогуляемся по округе. Я буду с тобой. Возьмем твои таблетки, а у меня будет телефон. При свете дня.

– Ты самый раздражающий человек на свете. Убирайся из моей комнаты.

Я ухожу. Я слишком давила на нее. С Джой такая штука, что ее ни за что не заставишь что-либо делать. Чем больше на нее давишь, тем сильнее она упирается. Я так и не научилась заставлять ее делать то, что я хочу. Восемнадцать лет живу, а она для меня все еще загадка.

Я возвращаюсь в свою комнату, а она опять начинает петь, громко крича в микрофон, и ее искаженный бас скрежещет поверх голоса.

– Армия ведьм на метлах из АДА

Идут, чтобы отомстить!

«Сестра все утро записывает свою хеви-метал-песню, – пишу я Майклу. – Об армии ведьм на метлах из ада. У меня похмелье, и я уже мечтаю о смерти».

Сразу после отправки я жалею, что не переписала концовку сообщения. Я, конечно, пошутила, но смерть – это не то, над чем можно шутить или даже просто говорить. Эта недосказанность между нами – невидимый океан, который мы игнорируем.

«Хахаха! Твоя сестра такая крутая! Хочешь, принесу тебе “Гатогара”? Или суп? И еще скажи сестре, что у меня есть олдскульный 8-track для демо, если она захочет одолжить!»

«Очень мило с твоей стороны, но не надо».

Его бесконечная доброта заставляет меня ненавидеть себя. Я возвращаюсь в кровать, ничего больше не написав, и листаю свой дневник. Моя сестра просматривает карты преступлений, чтобы узнать, что плохого творится в нашем районе. Я записываю все о Майкле, чтобы понять, что было не так с Джошуа. Я исписала уже кучу страниц, но ни на дюйм не приблизилась к ответу.

Пока.

«Хочешь прийти в пятницу на ужин? – спрашивает Майкл. – Мама очень хочет познакомиться с тобой».

Моя сестра кричит очередную строчку из своей недопесни для несуществующей группы, которая, конечно, отыграет тонну не-концертов.

«Конечно, – отвечаю я. – Звучит здорово».

Глава 33

День за днем я хожу на работу и ужасно стараюсь. Я пялюсь в экран и вникаю во все тонкости рекламных текстов. Я увлекаюсь узорами, принтами и превью. Мое сердце учащается, когда я открываю чистую страницу, а пальцы замирают над клавиатурой, и я понимаю, что мне предстоит описать очередной комбинезон в шевронную елочку, который я никогда не надену, но восхищаюсь с чисто эстетической точки зрения, и словами выразить его уникальность. А потом расцветает облегчение, будто прилив эндорфинов, когда слова облекаются в игривую форму в моей голове – где-то в мозгу, но при этом пританцовывая в улыбке за губами, – и вытекают через конечности в мои пальцы, на клавиши компьютера и на страницу передо мной. Я знаю, что просто пишу об одежде, но она очень важна; так мы выбираем, в чем предстать перед миром. Все остальное мы получаем от рождения. Мои бесполезные пыльно-голубые глаза, непокорные волнистые волосы, плохая осанка, маленькая грудь – с этим я родилась. Но эти потрясающие наряды? Это платье «Мондриан» с туфлями гоу-гоу? Эти подмигивающие стразы в уголках моих очков? Все это можно выбрать.

Должна признать, что с тех пор, как меня перевели в другой конец офиса от Антонио, я стала гораздо лучше работать. Тэмми стала присылать мне всё больше заданий. Я начинала как корректор, а затем она стала приглашать меня на совещания вести протоколы, и последняя жемчужина – написание рекламных текстов для каталогов. Я подаю свои питчи (предложения по каждому товару в предстоящем каталоге) вместе с другими писателями, работающими на полную ставку. Технически мы работаем в отделе маркетинга, а Антонио – в отделе по работе с клиентами. Антонио тоже хочет писать, но до сих пор ему не давали шанса попробовать себя в рекламном копирайтинге. Вместо этого он пишет успокаивающие письма примадоннам, недовольным нашей одеждой.

– Чую я, что тебя готовят к должности копирайтера, – говорит Антонио за обедом. Мы сидим на площади Джека Лондона, под зарослями пальм, и наблюдаем за сверкающей голубой водой со скамейки. Делим на двоих сэндвич с индейкой, завернутый в бумагу. На улице так холодно, что мы сидим в шарфах, но яхты, солнце, пробивающееся сквозь облака, – все это стоит прохладных укусов воздуха.

– Ты завидуешь? – спрашиваю я.

– Честно говоря, да. Я пробыл там дольше. Бесконечно целовал их задницы. Почему меня никто не обхаживает?

– Обхаживать – какое жуткое слово.

– Ну, что есть, то есть. Слушай, я правда рад за тебя, Бибс. И у тебя классно получается. Я просто… я знаю, что они планируют предложить тебе какую-нибудь хрень на серебряном блюдечке, но нужна ли она тебе вообще?

– Конечно нужна. И они мне ничего не предлагают – сейчас даже нет открытой вакансии копирайтера.

– Никогда не мог тебя понять, – говорит Антонио. – Как в тот вечер, когда ты привела меня на вечеринку, а сама все время флиртовала с бывшим…

– Антонио, – говорю я, скрещивая руки в воздухе. – Я не флиртовала с Адрианом.

Его рот набит едой.

– Что ты…

– Антонио, любовь моя, мне кажется, что мы говорим на разных языках.

Он проглатывает сэндвич, вытягивает руку, прося подождать, и выпивает полбутылки воды. Там, в порту, столько яхт. Я вижу, что Антонио задерживает на них взгляд. Я знаю, что его Парень-Банкир внезапно начал его избегать после нескольких недель ночевок и разговоров о вечности; я знаю, что хобби Парня-Банкира – ходить под парусами. Я представляю, как Антонио вспоминает об этом.

– Итак, ты вроде как с этим парнем, Майклом, но на самом деле нет. Ты флиртуешь с Адрианом, но это не так. Ты не хочешь здесь жить, но ты здесь. Тебе вообще наплевать на эту работу, но в то же время не наплевать. Ты меня удивляешь. Так чего же ты хочешь, Бетти? Ты хоть сама знаешь?

Я качаю головой:

– Вообще ни одной идеи.

Антонио приобнимает меня, и мы сидим так некоторое время, бросая крошки чайкам. Потом мы оба листаем ленту в комфортной друг для друга тишине.

Уже в офисе Тэмми заходит в мою кабинку. Это даже не кабинка, скорее стол с сетчатой стенкой, но он мой – мое личное рабочее место, у меня там стоит кактус, а к сетчатой стенке приколота винтажная обложка Vogue с Вильгельминой Купер в красном тюрбане из лакированной кожи, обозначая только мою территорию. Короче, ко мне заходит Тэмми.

– Как дела? – спрашивает она.

– Отлично, – отвечаю я, включая компьютер. – А у тебя?

– Живу как в сказке! – говорит она.

Она отпивает из чашки с надписью «Жизнь как сказка». Так что, думаю, она и правда живет как в сказке.

– Забежала сказать, что ты отлично поработала над текстами для Grannypack, – говорит она мне.

Grannypack – это линейка милых рюкзачков с узором, который я с легкой руки назвала «бабушкины обои». Писать для них тексты было реально сложно, поэтому я так удивлена похвале Тэмми.

– В итоге мы решили использовать большую часть того, что ты прислала, на сайте, – продолжает она. – Жду не дождусь, чтобы показать тебе. Я буквально умираю от желания.

«Ты умираешь фигурально, а не буквально», – думаю я.

– Правда? – говорю вслух.

– Абсо-вкусно!

– Вау, спасибо.

– В этом году, может, появится, а может, и нет, еще одна вакансия копирайтера. Ничего не обещаю, конечно, – но, если она появится, я очень надеюсь, что ты подашься.

– Да, конечно, я с удовольствием подамся. – Форма глагола звучит странно. – Подам, – исправляюсь я. – Подам заявку.

– Чудесно! – восклицает она и уходит.

По ту сторону офиса я замечаю, что Антонио смотрит на меня сквозь сетчатую стену своей кабинки. Он качает головой.

– Что? – говорю я одними губами.

Экран телефона загорается.

«Чудесно. Мне никогда не говорили “Чудесно”!»

«Хватит подслушивать».

«В опенспейсе нет такой штуки, как подслушивание. Но вообще: я же тебе говорил, Бибс».

Я должна быть счастлива. Я знаю, что должна. Тэмми только что предложила мне подать заявку на настоящую работу. Конечно, пока это несуществующая вакансия, но остальным стажерам она не сказала подать заявку. Но вместо этого я чувствую себя недостойной. Антонио пробыл здесь дольше. Он хочет работу больше. Он искреннее и лучше меня, талантливее, квалифицированнее. Почему же удача обрушилась на меня, хотя я даже не просила? Почему я не оказалась в «Гламуре» в день стрельбы? Почему мне предложили работу? Я должна быть счастлива.

«Если что-то должно быть, это никогда не будет чем-то хорошим», – сказал мне однажды папа.

Ой, заткнись. Я выкидываю его из головы. Открываю браузер – просматриваю ленту в соцсети и вижу, что мама отправила мне приглашение на шествие во имя безопасности оружия в Вашингтоне, – и выкидываю это тоже из головы. Я приступаю к работе: изучаю коллекцию брюк клеш, открываю толковый словарь и подыскиваю синонимы для слова «клеш». Но иногда синонимов нет.

Глава 34

Район Залива перенаселен, эта полоска земли зажата между водой, мостами, холмами, лесами и особняками, а пробки – его хроническая болезнь. Майкл живет в Крокетте, другом городке на северо-восточном краю полуострова. Навигатор говорит, что до его дома девятнадцать миль, но мы добираемся больше часа. Он приехал аж в Беркли, чтобы забрать меня. Он составил плейлист из местных групп для этого случая. Он чертовски мил. Пока мы ползем по автостраде, меня грызет чувство вины. Я смотрю, как солнце опускается за силуэт Сан-Франциско. Я втерлась в доверие к Майклу. Но я его не заслужила.

– Красиво, правда? – спрашивает он, заметив, что я любуюсь закатом, пока мы застыли в пробке.

– Ага, – отвечаю я, переключаясь на отражение Майкла, наблюдающего за мной. За окном небо перетекает от розового к прохладно-голубому. Кажется, я знаю, как ощущается закат.

Возможно, я совершила ошибку, но я не могу повернуть назад.

– Ты всегда там жил? – спрашиваю я.

– Мы переехали несколько месяцев назад, – говорит он. – В местечко поменьше. Нужно было что-то поменять после… после.

Он не заканчивает предложение. «После» наполняется особым смыслом.

– Нам нужно было что-то поменять, – повторяет он.

Обычно в такие моменты я задавала вопросы, выпытывала подробности, но сейчас у меня пересохло во рту. Я чувствую, как он задумался, как ему тяжело. Он включает музыку.

Крокетт, хоть и находится всего в нескольких милях от ближайшей станции метро, будто принадлежит другому штату или времени. Центр города старомодный и безлюдный. Мост очень близко и вырисовывается на заднем плане, как стальной гигант, а рядом с ним дымит сахарный завод. Мы проезжаем мимо парка, протяженного и зеленого, в котором никого нет. Квартира Майкла находится над салуном на углу, его двери выкрашены в красный свет, а сверху вывеска Toot’s. Мы заходим во входную дверь, поднимаемся по лестнице с выцветшим цветочным ковром, затем проходим через еще одну дверь, а внутри коридора воняет будто десятилетним сигаретным дымом. Пока Майкл возится с ключами, я слышу, как за стеной работает телевизор. Это уже стена их квартиры? Что она смотрит? Я собираю информацию. Позже я все запишу. Когда-нибудь я разберусь во всех факторах, что привели Джошуа Ли к попытке убить моих мать и сестру.

Майкл замирает у двери:

– Моя мама… Не знаю, как объяснить. С ней тяжело.

– С моей тоже, – говорю я. – Я прошла целый курс подготовки к матерям с тяжелым характером.

– Нет, это… Бетти. – Он кладет ключи обратно в карман. – Бетти, давай пройдемся.

Я спускаюсь за ним по лестнице в заднюю часть здания. Мы открываем дверь и выходим на улицу, на цементное крыльцо с двумя ящиками из-под молока. Мы садимся на них. Сплетенные лианы ипомей взбираются на козырек крыльца и стелются по земле. Под моими ногами банка с окурками. Мое сердце колотится. Майкл вспотел, не улыбается, не смотрит в глаза.

В наступившей тишине меня осеняет: вот оно. Тот самый момент, когда он скажет то, о чем мы все время молчали. Мой желудок сжимается в ожидании, словно я нахожусь на вершине американских горок и теперь мне некуда лететь, кроме как прямиком вниз.

– В «Гламуре» стрелял мой брат, – говорит он. – Это он стрелок.

Я не знаю, как реагировать. В тишине начинает расцветать облегчение, когда я слышу неприкрытую правду.

– Джошуа Ли был моим братом, – говорит он.

Эти пять крошечных слов способны изменить все.

– Окей. Вау. – Лишь произнеся эти слова, я понимаю, что мой тон звучит так, будто я только что узнала об этом, а значит, я солгала.

– Прости, что вываливаю это вот так. Я хотел рассказать. Просто… не знал, как это сделать. Я думал, что ты не захочешь быть моей подругой, если узнаешь.

Я сглатываю. Я пытаюсь заглянуть ему в глаза, но он не смотрит в мою сторону.

– Я все еще хочу быть твоей подругой, – говорю я.

Он вскидывает на меня глаза, и я не осознаю, как жаждала, чтобы наши взгляды снова встретились, пока это не происходит. Я вдруг чувствую странную тягу к нему, когда вижу его в другом эмоциональном состоянии. Он отличается от меня – ему стыдно, страшно, что я могу уйти. И в то же время я понимаю: именно сейчас я должна рассказать ему, что моя сестра была там во время стрельбы. И я уже знала, что Джошуа Ли – его брат, и потому искала его. Но я не могу выдавить ни слова – особенно когда он хватает мою руку, переплетает наши пальцы и сжимает. Затем он отпускает меня и устало улыбается.

– Я так рад, что ты все еще хочешь дружить, – говорит он.

– И я все еще хочу познакомиться с твоей мамой, – говорю я.

– Хорошо. Она правда жаждет с тобой встретиться. Но я должен был рассказать. Потому что, возможно, мама об этом упомянет. Это точно всплывет.

– Я понимаю.

Мы долго смотрим друг другу в глаза. Я все понимаю, и он тоже думает, что понимает, но на самом деле я понимаю гораздо больше. И в то же время понимаю недостаточно.

Мы встаем, и секреты, которые я храню, становятся еще тяжелее, чем до того, как мы сели. Конечно, он понятия не имеет о том, что моя сестра попала в стрельбу, – откуда бы ему знать? Имя Джой нигде не указывалось. Мама завирусилась в интернете, но я сомневаюсь, что он смотрит ролики о контроле над оружием, да и большинство людей все равно не уловили бы связь. Он раскрыл мне душу, а что я? Я продолжила притворяться.

Меня пригласили в дом, но вместо честности я веду расследование.

«В его доме пахнет ароматизатором манго» – я представляю, как записываю это, как только он открывает дверь. И правда пахнет. Химический запах фруктов и облака вейпа витают в воздухе. Его мать сидит на фиолетовом бархатном диване с подушками из искусственного меха. Она костлявая, с наращенными волосами и яркими тенями для век, как рокерша из другой эпохи, которая так и не повзрослела. Она затягивается, выдувает очередное конфетное облако и откладывает вейп. Она встает и говорит: «Привет, я Брэнди. Приятно познакомиться, очень приятно!» – и сжимает мою руку. Как и обещал Майкл, она правда в леопарде – на ней розовая майка с леопардовым принтом.

– Привет, я Бетти, – говорю я.

– Я о тебе столько слышала, Бетти, – говорит она, подмигивая Майклу. У Брэнди налитые кровью глаза такого же цвета, как у Майкла. Она улыбается, обнажая серебряный зуб. От нее сильно пахнет манго и чем-то еще, чем-то почти антисептическим. Мне не нравится это ее подмигивание Майклу, будто они вдвоем знают обо мне какой-то секрет. Я сразу же замечаю фотографии на книжкой полке – портрет Джошуа на выпуске. Я стараюсь не смотреть на него, но он там, буквально кричит мне в лицо. Я чувствую его присутствие – присутствие зла. Поверить не могу, что пришла сегодня в этот дом.

Меня подташнивает.

Брэнди хочет знать все о «Ретрофите», пока Майкл готовит на кухне ужин (чана масала, пахнет изумительно). Я сижу, сложив руки, за пластмассовым столом в столовой вместе с его мамой и рассказываю, как я пришла к написанию рекламных текстов, а Брэнди так сильно облокачивается на стол, что я боюсь, как бы она его не сломала. По ее виду кажется, будто я интересный человек, определенно интереснее, чем того заслуживаю.

– Знаешь, я работала в сфере моды, – говорит она. – Майкл тебе рассказывал?

Я качаю головой. Она говорит так легкомысленно, так свободно, что кажется намного моложе. «В чем они с Майклом похожи: носы, скулы. В чем отличаются: у Майкла кожа более оливковая, у нее же пухлее губы».

– Я работала в Нью-Йорке в середине девяностых, – говорит она. – Переехала туда из Кентукки. – Она встает, распахивает окно и показывает мне свой вейп. – Не против, если я покурю?

– Без проблем, – говорю я.

Она выдувает струйку в окно. Ароматизатор манго окутывает меня со всех сторон.

– Ага, я работала стажером в Sassy, – продолжает она. – Ты молода. Наверное, и не слышала никогда о Sassy.

– Не-а.

– Это журнал для подростков, его выпускали задолго до твоего рождения. Меня взяли на работу за несколько месяцев до его закрытия. Я хотела писать о моде.

– А где вы работали после этого?

– После этого я встретила таксиста, влюбилась, залетела, родила Джоши и устроилась делать медицинские расшифровки. Потом я бросила мужа – он был абьюзивным мудаком, уж прости за выражение, – и переехала в Калифорнию. Там я встретила Амира и родила Майки.

У меня голова идет кругом. Джоши. Майки. Брэнди прямо как фонтан. Она выплескивает информацию – важную информацию – слишком быстро и открыто, чтобы мой мозг поспевал за ней. Все это нужно обязательно записать позже.

– Я многие годы мечтала вернуться в Нью-Йорк и поступить в школу моды, – говорит она. – Но мой первый муж был такой мразью, понимаешь. Таким дерьмом. До сих пор не могу без содрогания смотреть на желтые такси.

От этого замечания чуть не вздрагиваю уже я.

– Боже, мне так жаль, – говорю я.

– Но, блин, как я люблю Нью-Йорк, – говорит она, будто ходячая курящая сувенирная футболка. Она закрывает окно и снова садится рядом. – Так ты училась вместе с Майки в старшей школе?

– Ага, – говорю я.

– Вы двое… были тогда друзьями?

– Нет, увы.

– А ты знала Джоши? – спрашивает она, глядя на меня ясными глазами, но в дрожи ее голоса я слышу предвестник слез.

– Не знала.

– А… – Она кивает, будто ее это огорчает.

– Хотелось бы мне знать.

Я не лгу, но меня шокирует собственная смелость, побудившая произнести это вслух. На мгновение повисает тишина. На кухне Майкл слушает Slayer, визжат гитары, и я слышу звон тарелок и столовых приборов.

Брэнди вытирает глаза, хотя те сухие.

– Хотелось бы мне, чтоб весь мир его знал – хотя бы с лучшей стороны.

Она встает, идет на кухню и возвращается с пивом. Майкл идет за ней со стопкой тарелок, салфеток и вилок и начинает накрывать на стол. Он уходит за едой. Брэнди пьет пиво.

– Хотелось бы мне, чтобы к нему не было такого пристального внимания, к Джоши, – сдавленно говорит она, будто с трудом сдерживает ярость. Мне кажется, будто пиво глоток за глотком медленно гасит в ней этот огонь.

– Наверное, – говорю я.

Я не знаю, к чему это «наверное», что вообще сказать и как мы дошли до этого разговора.

– То, что с ним случилось, это эпидемия, – настойчиво говорит она. – Да, он совершил преступление. Но он также жертва эпидемии.

– Эпидемии чего?..

– Соцсетей, – говорит она. – Я пытаюсь уговорить адвокатов выдвинуть иски против тех групп хейтеров в интернете. Мальчики не просто так становятся радикалами, знаешь ли.

– О нет, только не это, – говорит Майкл, входя с двумя тарелками. Он ставит их на стол. – Что угодно, только не это.

– А почему они должны уйти безнаказанными? – спрашивает она, накладывая нам еду.

– Потому что люди сами ответственны за свои поступки, – бормочет он. – Ладно, хватит об этом. Я бы лучше послушал твои модные идеи, ма. Ты же хотела рассказать Бетти про свою идею с сумочкой, помнишь?

– Сумочки меня больше не волнуют, – тихо говорит она, уставившись в тарелку.

– У мамы возникла идея сделать сумочку, которая трансформируется в средство защиты, – говорит Майкл. – Чтобы женщины чувствовали себя в большей безопасности.

Брэнди встает, и ее стул издает мучительный скребущий звук. Она идет на кухню, берет еще одну банку пива – вторую она выпила почти залпом – и свой вейп.

– Было приятно познакомиться с тобой, Бетти. – Сложив пухлые руки в жесте «намасте», она выходит из комнаты.

Это ужасно неловко, и я уверена, что совершила ошибку, приехав сюда, и что Майкл втайне со мной согласен. Но когда я поднимаю глаза и смотрю на него, он наслаждается едой и ухмыляется мне, будто это не у его мамы только что случился странный сбой настроения после разговора со мной о мертвом сыне и не она сбежала из гостиной. Как будто в этой комнате изначально были только мы.

– Я же говорил, что с моей мамой тяжело, – говорит он.

– Ну, она через многое прошла.

– С ней всегда было тяжело, даже до всего этого. – Он дует на вилку с помидором и нутом. – Я очень хочу, чтобы у нее все было хорошо.

– Так она не работает?

– Она на инвалидности. Депрессия, фибромиалгия. Она почти не выходит из дома.

– У нас с тобой есть кое-что общее, – говорю я ему.

– Вот почему ты мне так нравишься, – он продолжает есть. – Как друг, – добавляет он с полным ртом.

– Конечно. – Я делаю паузу. Я не могу понять, шутит он или нет. И сама не знаю, шучу ли. – Не могу поверить, что ты такой… жизнерадостный после всего случившегося.

– Не могу поверить, что ты не ешь мою еду.

Я помешиваю еду в тарелке, затем беру кусочек и дую на него, как он.

– Другого пути нет, если честно, – говорит Майкл. – Улыбка – это клей, который удерживает меня целым.

– Ты всегда был таким?

Он задумывается:

– Да, наверное, всегда.

– Что-то не припомню, чтобы ты часто улыбался на совместных уроках.

– Это же был первый урок. Слишком рано для улыбок. И не притворяйся, что вообще замечала мое существование.

– Ты тоже меня не замечал.

– Ты понятия не имеешь, что я замечаю.

Он отличный повар, а этот странный разговор, кажется, на грани флирта, или мне так только кажется. Может, я просто изголодалась по любви и потому вижу ее там, где ничего нет. В то же время я поражаюсь тому, насколько комфортно себя здесь чувствую, в этой столовой-гостиной, даже после общения с Брэнди, даже в окружении фотографий мертвого террориста – мальчика, Брэнди назвала его своим мальчиком. Джошуа, вероятно, сидел за этим же столом, а потом пытался застрелить мою сестру. И вот я здесь, наслаждаюсь едой, и мне лишь чуть-чуть тошно.

После ужина я помогаю загрузить посудомоечную машину, и Майкл показывает мне свою комнату. Сначала я нервничаю, что он может попытаться меня поцеловать, но он вместо этого нацепляет на меня противошумные наушники и играет на барабанах. Эта огромная барабанная установка втиснута в самую маленькую в мире спальню рядом с матрасом. Все стены и даже потолок завешаны плакатами – отовсюду глянцевый блеск. Я смотрю на Майкла, как сильно он бьет по барабанам, как крутит палочки в руках, словно фокусник. Я хлопаю, когда он заканчивает.

– Очень круто, – говорю я.

– Спасибо, спасибо.

– А соседи не жалуются?

– Тут из соседей бар внизу и в соседней квартире – хозяин здания, буквально глухой. Так что нет, не жалуются. Хотя, когда Джошуа жил со мной, он это ненавидел. В нашей старой квартире я никогда не мог играть, когда он дома.

– А что он мог сделать? – спрашиваю я, не в силах сдержать любопытство.

– О, залетел бы сюда и стукнул меня. У меня на двери была защелка. – Он убирает палочки в чехол, давая понять, что закончил играть. – Он всегда приходил и начинал драку. Хэй, кстати, ты слышала мою первую группу? Давай я покажу тебе нашу семидюймовку…

Он показывает мне свою коллекцию пластинок и даже ставит несколько. На фоне музыки мой разум шепчет: «Стукнул бы меня». Я представляю, как Джошуа врывается в дверь в приступе агрессии. Жаль, что здесь нет Джой; она бы смогла подобрать слова для пластинок Майкла намного лучше меня. А я же задаю такие вопросы, как: почему такое название группы? Что за смешная обложка? Это хеви-метал? А Майкл отвечает на них, как терпеливый воспитатель детского сада.

– Я подвезу тебя домой? – спрашивает он через некоторое время.

Пока он везет меня обратно, я размышляю о двух вещах. Первая: неужели я правда ему не нравлюсь? Не то чтобы я хотела быть с ним, но, если он действительно общается со мной так тесно, на грани флирта, и при этом я ему даже не нравлюсь… тогда стоит задуматься о том, что во мне нет ни искры, ни привлекательных для других людей черт. И это пугает.

Вторая вещь гораздо важнее, поэтому я спрашиваю вслух. Иначе зачем вообще все это было?

– Как думаешь, почему твой брат сделал это?

Он долго не отвечает, так долго, что я убеждаюсь: задавать этот вопрос совсем не стоило.

– Он сделал это, потому что был в полном дерьме и нуждался в помощи. И никто его не остановил, – говорит он.

– Какой помощи?

– У него были проблемы. Он то принимал, то бросал лекарства от СДВГ, приступов гнева и кучи другой херни. Он всегда был неуравновешенным, даже в детстве. Устраивал припадки, истерики. Был жестоким. Его отец тоже был жестоким, не знаю, может, он перенял это в детстве. Честно говоря, понятия не имею, что могло бы ему помочь, но уверен, этого не случилось.

– Похоже, ты очень сожалеешь об этом.

– Я учусь с этим жить, – говорит он, а потом его голос становится намного бодрее: – Эй, замечала когда-нибудь этот знак?

Он указывает на большую табличку, мимо которой мы проезжаем по автостраде. На ней написано: «Акапулько Рок энд Соил».

– Я много лет ездил мимо нее и все думал, что там какой-то крутой клуб, – говорит он. – «Акапулько Рок энд Соул». Только недавно я узнал, что там просто продают грязь и написано «рок энд соил». Я все время неправильно читал табличку.[19]

– Забавно, – говорю я. – Наверное, мы видим то, что хотим видеть.

Он ухмыляется, барабаня пальцами по рулю. Бывают в жизни моменты, когда ты задумываешься, что за немыслимая цепь событий привела тебя именно туда, где ты находишься, – и это один из них. Я рада, что знакома с Майклом, хотя и не совсем понимаю, что у него на душе. Мне бы хотелось, чтобы Джошуа никогда не существовало. Чтобы его преступный поступок и его смерть перестали разъедать пространство между мной и Майклом. Конечно, без Джошуа мы бы никогда не сблизились. Я смотрю в окно на мост – поток машин на нем сверкает, как рождественские гирлянды. Я смотрю на множество огоньков жизней, которые я никогда не узнаю, на далекие фары, мчащиеся к чужим домам. Мир такой большой, а я такая маленькая.

– Ты знаешь, что кусаешь щеку, когда крепко задумываешься, Бетти? – мягко говорит Майкл. – Не ешь себя поедом.

– Я правда так делаю? – спрашиваю я, дотрагиваясь до щеки.

– Делаешь, – говорит он.

Я тру щеку. Он прав.

– Я и не заметила.

Я без конца смотрю в окно. Ночь – цвет всего, что мне неизвестно.

Глава 35

После той новогодней вечеринки я больше ни разу не говорила по душам с Адрианом или Зои. Мы лишь перекидывались бессмысленными сообщениями в группе – сплетнями о том, что наша школьная учительница по театру начала встречаться с тренером по плаванию, и о каком-то дрянном реалити-шоу, которое Адриан и Зои смотрели: о людях, играющих свадьбу после быстрых минутных свиданий. Всего несколько месяцев назад Адриан и Зои были моими самыми близкими друзьями. Год назад я думала, что влюблена в Адриана, а Зои – мой платонический соулмейт, но теперь я даже не знаю, кто мы друг другу. Я без конца прокручиваю в голове наш разговор в Новый год, чувствуя, как сводит живот при воспоминании о том, как Зои восторгалась моей мамой, как Адриан сделали странное замечание о ложных флагах, а потом я… Я уверена, что мои слова звучали пьяно и глупо. В одиночестве своей комнаты я мучительно краснею, вспоминая все это. Но почему? Это же была правда.

– Угадай, кто только что брал у меня интервью? – спрашивает меня мама, заходя домой с пластиковым контейнером китайской еды в одной руке и кипой писем в другой. Она скидывает туфли, вешает сумочку и кладет почту с едой на кухонный стол.

– Эм-м… CNN? – спрашиваю я.

– Еще одна попытка.

– Fox News?

– Я уже готова поставить на тебе крест.

– Ну и кто же?

– Зои Хаяси.

– О, клево. – Я не думала, что это выйдет так равнодушно, почти на грани с сарказмом, но…

– Что такое? – спросила моя мама. – Ты поссорилась с Зои?

– Нет, у нас все хорошо. Она типа теперь настоящая воинствующая феминистка и одержима тобой. Все в порядке.

Мама застывает на месте, держа руку над китайской едой:

– Зои увлечена важным делом, и я думаю, что это замечательно. Ты не веришь в необходимость разрушения патриархальной системы? Ты не веришь, что нужно бросить вызов культуре, которая потакает насилию над женщинами?

– Конечно верю, но неужели мы должны говорить об этом постоянно?

– Шутишь, что ли? Как часто ты участвуешь в дискуссиях о политике?

– Не часто, потому что, честно говоря, меня заколебало постоянно слушать о ней вокруг себя, – говорю я ей. – Без обид.

– Окей, Бетс, продолжай затыкать уши и напевать: «Обожаю моду, ла-ла-ла». Уверена, это изменит мир.

Это словно пощечина. Меня так задевает ее замечание, что я отворачиваюсь и достаю тарелки, делая вид, что занята.

– Зои должна невероятно гордиться собой, – продолжает она, распаковывая еду. – Она переехала на другой конец страны, учится в потрясающем колледже и даже организовала акцию протеста в своем общежитии – ты слышала об этом?

Я ставлю тарелки на стол:

– Может, если бы я была из семьи, которая может позволить отправить меня в колледж, я бы тоже занялась разрушением патриархата.

– Ой, не надо, не навязывай мне свою апатию. Нет-нет-нет. Это дерьмо, может, и подействует на кого-то, но точно не на меня. Ходила ли я в модный колледж? Была ли моя семья богата? Мой отец был чертовым телемаркетологом. А моя мать убирала дома.

– Опять эта тема? – спрашивает Джой, заходя на кухню. Она в халате, волосы в хвосте, на губах блаженная улыбка. – Старый монолог о том, что бабушка была уборщицей?

– Никакой это не монолог, – говорит мама, садясь на стул. – И тебе здравствуй, Джой.

– Любое высказывание – это монолог, – бормочу я.

– Чего? – переспрашивает мама, кажется, искренне не расслышав мои слова.

– Ничего.

Мы накладываем еду в тарелки.

– В последнее время Бетти чаще дерзит, заметила? – спрашивает Джой у мамы.

– Скорее, стала угрюмее.

Джой лукаво улыбается:

– А мне нравится эта дерзкая угрюмая Бетти.

– А ты сама – почему ты все время улыбаешься? – спрашивает мама. – Выглядишь так, будто только вернулась из спа-салона.

– Я проспала четыре часа, – говорит Джой.

– М‐м. А ты уже записалась на предметы? – спрашивает мама.

В блаженной улыбке Джой появляется трещина.

– Еще нет. Но обязательно запишусь.

«Чушь собачья», – думаю я.

И возможно, они правы. Может, я и правда угрюмая и / или дерзкая. Я всегда была покладистой, милой. Никогда не огрызалась. Никогда не говорила то, что думаю. Никогда не острила и не провоцировала. Даже про себя я отгоняла эти мысли. Я всегда старалась мыслить позитивно. А теперь не уверена, какой я вообще человек.

После ужина, чтобы загладить вину за почти спровоцированную ссору, я мою посуду и убираю остатки еды. Я протираю стол, стараясь привести кухню в лучший вид, чем было до этого. Я складываю почту в стопку. Выравнивая конверты по углам, я замечаю обратный адрес на том, что лежит под рекламным буклетом. Я вытаскиваю конверт и читаю. Неровными большими буквами на нем маркером написано: «АЛ СМИТ». Город? «ЛАС ВЕГАС, НЕВАДА».

На мгновение я будто окоченевший труп. Я проверяю Джой – она в своей комнате, играет на бас-гитаре и поет «Позволь мне стать твоей супервумен» за закрытой дверью (ее новый хит) – и иду стучать в мамину дверь.

– Да-да? – спрашивает она.

Я открываю дверь. Мама сидит на кровати в очках для чтения и смотрит в экран ноутбука.

– Только что прочитала историю о собаке, которая застрелила хозяина из пистолета. Можешь поверить, что это реальность, в которой мы сейчас живем? Что такое вообще появляется в новостях?

– Как?.. Ладно, неважно. Мам, вот это действительно пугает.

– Ага, пугает. Собаки случайно застреливают людей, младенцев убивают из огнестрела. Что за больной мир…

– Не это. Это, конечно, хреново, но я говорю вот об этом.

Я протягиваю ей конверт. Она щурится, а затем округляет глаза:

– О, опять этот биомусор.

– Он знает, где ты живешь? Он уже посылал угрозы?

– Это впервые.

– Открой. Что там говорится?

Она разрывает конверт и читает послание. Со стороны я не могу разглядеть, что там написано, только вижу, что большая часть страницы пуста, а остальная заполнена капсом черным маркером. Она сминает бумагу и закрывает глаза. Она выглядит такой спокойной, но на самом деле это предвестник извержения вулкана. Я отступаю на шажок, просто на всякий случай.

– Мам, – говорю я.

– Все нормально, – отвечает она, открывая глаза. – С нами все будет хорошо. Я завтра же свяжусь с полицией и найду охранную фирму, и мы установим сигнализацию. Посмотрю мастеров на Yelp.

– Зачем? Что там написано?

– Ничего, что могло бы тебя обеспокоить. Ничего, о чем тебе стоит беспокоиться.

– Дай мне посмотреть, – говорю я.

Но она качает головой, продолжая держать комок в руке.

– Там угроза? – спрашиваю я.

– Ничего там нет.

Я возвращаюсь в свою комнату, кипя от ярости. Ложусь на кровать и смотрю на окно. Не наружу, не в черную ночь, а на желтое отражение моей комнаты с моделями из бумаги на стенах. Впервые за долгое время мне хочется сбежать отсюда. Не только из этой квартиры, которую вычислил безумный Ал Смит, но и из этого города, из этого штата, из этой страны. Купить билет на самолет и спрятаться в «Доме Намасте», чтобы распевать мантры с папой. Или еще дальше – на необитаемый остров, подальше от остальных людей. Блин, это же фантазия. Я могу отправиться хоть на Луну. Хотя, конечно, как только я наконец окажусь в безопасности, появится другая проблема: мне станет одиноко.

«Хочешь отправиться на Луну?» – пишу я Майклу.

«Конечно! Уже собираю вещи».

Вот почему я люблю его. Я не писала ему два дня, а потом набираю это, и он отвечает мгновенно и положительно. Подождите-ка… Я только что сказала, что люблю его?

Я долго сижу с этой мыслью в голове. Я снимаю очки и ложусь на кровать, трещины в потолке исчезают, мир размывается до знакомой слепоты. Как странно, что мне пришла в голову фраза «Вот почему я люблю его». Я не люблю его. По крайней мере, не так, как я любила кого-то раньше. Я не скучаю по нему так сильно, как по Адриану, когда их не было рядом, и не хочу так, как меня хотела Молли. До этого момента я и вовсе не думала о сексе с ним – и это так странно. У меня никогда не было секса с мальчиком; я понятия не имею, понравится ли мне. И это же Майкл!

– Это же Майкл, – говорю я в пустоту.

А потом добавляю: «Я люблю Майкла», – как бы пробуя слова на вкус.

А потом я встаю и спрашиваю у воздуха:

– Люблю ли я Майкла?

Фильмы, сериалы всегда твердят, что любовь имеет определенную форму. Она в основном гетеросексуальна, страстна и эротична, дарит тоску, бриллианты, медовый месяц, детей, старость вместе; любовь – конец всего, финальная цель. Я наблюдала, как Антонио месяцами гонялся за ней, но встречал лишь сплошные катастрофы: то парень с куклами, то теперь этот банкир. Я видела, как любовь раздавила мою маму, а моя сестра снова и снова от нее глупеет. Не от самой любви, а от ее идеи, обещания, которое никогда не сбывается.

А что, если любовь не такая? Что, если в рецепте настоящей любви не обязательно есть это все? Что, если любовь – это встреча с человеком, который вам подходит, с которым можно помолчать в неловкой тишине, и это не будет иметь значения; что, если любовь – это друг с уникальной особенностью: связью, которую невозможно повторить больше нигде в жизни? Что, если любовь также содержит секреты, ужасные совпадения и трагедию?

Что, если?

«Итак, я собрался и готов к выходу, – пишет Майкл. – Встретимся в штаб-квартире НАСА через полчаса».

Я не отвечаю, но долгое время сижу с закрытыми глазами и включенным светом, представляя, что эта фантазия реальна. Луна такая холодная, такая голубая. И я уверена, что с такого расстояния, оттуда, где Земля – лишь сапфировый гвоздик, все перестанет иметь значение, все наши правила и истории перестанут существовать, и как это было бы прекрасно.

Глава 36

Мама отправилась на марш в Вашингтоне – тот самый, на который она приглашала меня в соцсети, но я отказалась. Мама, человек-ураган, сегодня вечером (в пятницу) полетела на другой конец страны, чтобы завтра (в субботу) присутствовать на марше и произнести речь, а на следующее утро (в воскресенье) улететь обратно. Перед отъездом она установила некоторые меры безопасности. Теперь у нас на окнах куча электронных замков, на двери камера, которая подключена к приложению на ее телефоне. Она оставила нам записку со своим расписанием-календарем и золотой подарочный пакет на кухонном столе. Джой явно думает, что там что-то интересное, но, когда она достает пластиковые упаковки, ее лицо мрачнеет.

– Что это за херня? – спрашивает она.

Это перцовый баллончик. Это буквально написано большими красными буквами на упаковке.

– Перцовый баллончик. – Я провожу пальцем по надписи.

– Окей, – говорит Джой, убирая упаковку обратно в золотой пакет и смущенно морща лоб. – Я думала, там шоколадки.

– Это было бы в разы лучше.

– А знаешь что? Я закажу шоколадку прямо сейчас. – Джой улыбается и хватает телефон. – И может, еще закажем пиццу на ужин? И например… чипсы? Давай устроим пицца-вечеринку! Можем посмотреть «Звездный путь»!

– Ага, – говорю я.

– Что, ты теперь слишком крута для пиццы и «Звездного пути», раз у тебя появился парень?

– Понятия не имею, откуда ты это взяла, но это неправда.

– Мне мама о нем рассказала.

– Он просто друг.

– Майкл, и ты училась с ним в школе. Какая у него фамилия?

Мои щеки вспыхивают.

– Пицца-вечеринка звучит весело. Закажи мне еще газировки.

– О, какая ты модняха, – пропевает она, делая заказ. – О‐о-о, а хочешь, еще сделаем маски?

– Звучит круто.

Я иду в свою комнату и переодеваюсь в пижаму. Застегивая пуговицы, я понимаю, что мои руки дрожат. Это очень тяжело – хранить секрет, который никто не знает. Это похоже на неизлечимую болезнь, но я не могу остановиться и осознать это. Я делаю хвостик и слышу, как Джой поет из-за стены. Она напевает песенку из «Мэри Поппинс». Как она может быть такой чертовски счастливой? Почему она не задает вопросы о замках на окнах и перцовом баллончике? Как она смеет чувствовать себя в такой безопасности в этом пузыре, который мы называем домом?

Джой, должно быть, меня и правда сильно любит, потому что делится одной из своих дорогущих масок для лица, которые она получила в прошлом году на день рождения. Странно, но, хоть я и обожаю моду, я никогда не была поклонницей маникюра, масок и прочих девчачьих штучек. Мокрая бумажная маска холодит и липнет к лицу. Я слышала, что эта штука должна сделать мое лицо гладким, как кожа младенца, но я похожа на маньяка из фильма ужасов. Точнее, мы обе похожи, когда надеваем их на лица перед зеркалом.

– Господи, – восклицает Джой и начинает хихикать. – Давай сделаем фотку для Лекса? Я хочу напугать его до чертиков.

– Как там Лекс? Он что-то пропал.

– Он в Техасе, записывает альбом. «Лекс в Техасе» – звучит почти как стихи.

– Так вы двое снова парочка?

– Мы не парочка, мы два влюбленных человека.

– Это официально?

– Бетти, иногда ты ужасно раздражаешь. Ты должна была стать журналисткой. Можем мы просто сфоткаться, чтобы я напугала Лекси? Спасибо большое.

Я иду у нее на поводу и открываю глаза пошире для фото.

– Ты глянь на нас! – смеется она, показывая экран.

– Пожалуйста, удали это немедленно.

– Но это смешно.

– Нет, это ужасно.

– Ты меня извини, – со вздохом говорит она, выключает свет и идет в свою комнату, – но когда ты стала такой пессимисткой?

– А когда ты превратилась в оптимистку? – бормочу я в темноте.

Я следую за ней, и она включает «Звездный путь». Я смотрю в экран, но ничего не вижу. Мои мысли громче фильма. Год назад я бы писалась от радости, попроси меня Джой поесть с ней пиццу и сделать маску под «Звездный путь» в пятницу вечером. Но теперь это кажется повинностью. И особенно раздражает, что она постоянно отвлекается и даже не смотрит фильм, на который мне с самого начала было наплевать, – она пишет Лекси, смеется над его стопроцентно тупыми ответами и поглядывает в окно в ожидании доставки.

– «Кики едет к вам», и это было пятнадцать минут назад. Я могла бы дойти до магазина за это время, – говорит она.

– Тогда почему не сходила?

– Какая же ты умная стала, – гордо говорит она и ерошит мои волосы.

Я отталкиваю ее руку.

Через минуту Кики звонит Джой и говорит, что она здесь, но мы не слышим дверного звонка. Мы с Джой встаем, подходим к двери, открываем ее, но там никого. Когда я смотрю на пустое, залитое светом крыльцо, я невольно содрогаюсь при мысли об Але Смите. За крыльцом темный мир, деревья, тускло освещенные тротуары и машины. Что, если он затаился там?

– Но ты не здесь, Кики, – говорит Джой в трубку. – А я здесь, вот смотрю на крыльцо, а тебя нет. – Она делает паузу и закатывает глаза. – Окей, если увидишь кусты роз, значит, ты не в том доме, ты явно в угловом. – Джой на секунду замолкает. – Эта дура такая бесполезная. Я сейчас взорвусь, если немедленно не получу свою пиццу.

– Надень обувь и выйди к дороге. Похоже, она в двух домах отсюда.

– Ты выйди.

– Я не хочу.

– Бетти, пожалуйста, – говорит она.

И она произносит это так жалостливо, с такой мольбой в больших глазах, в которых нет и следа смеха, что меня охватывает дрожь, отдающая легкой болью.

– Джой, да ладно тебе. Это в двух домах отсюда. Ты боишься пройти даже два дома?

– Просто сходи ради меня, сделай мне крошечное одолжение. Пожалуйста?

Мы смотрим друг на друга. Она все еще держит телефон в руке, отключив звук. Женщина повторяет «Алло» снова и снова. По телевизору идет очередной бой не на жизнь, а на смерть из фильма, на который мне совершенно все равно.

– Нет, – говорю я Джой. – Ты сама сходишь.

– Почему ты такая злобная сука? – взрывается она. – Ну серьезно, я заказываю нам еду, а ты не можешь даже выйти и забрать ее?

– Я хочу увидеть, как ты выйдешь на улицу.

– Иди на хрен, Бетти. Серьезно. Иди на хрен. – Она выглядит пугающе в маске для лица, с расширенными от гнева глазами. – Пошла вон из моей комнаты, и знаешь что? Никакой тебе пиццы. Наша вечеринка окончена.

– Ладно, – говорю я.

Я возвращаюсь в свою комнату и закрываю дверь. Я сижу на кровати и ничего не делаю, я жду. Наконец я слышу, как дверь открывается и хлопает. Какой сладкий звук, и тишина наполняет воздух. На мгновение мне кажется, что я парю. Моя сестра наконец вышла из дома впервые за несколько месяцев. Ура! Но через минуту я слышу всхлипывания. Я слышу их за окном. Я пытаюсь открыть его, но чертовы электронные замки мешают. Вместо этого я ругаюсь сквозь зубы так, что мама бы загордилась мной, а затем встаю и иду к входной двери. Я открываю ее. Моя сестра сидит на ступеньках на полпути вниз и рыдает, зарывшись в волосы. Она делала так в детстве, когда ей было особенно грустно: собирала волосы в охапку и плакала в них, как в платок. Это мерзко и одновременно очаровательно, и это та ее версия, которую я не видела как минимум лет десять.

– Эй, – говорю я, садясь рядом.

– Дело не в том, что я не хочу, – глухо говорит она в волосы. – А в том, что не могу. Я даже не могу пошевелиться вот сейчас. Не могу поднять глаза. Я просто хочу исчезнуть.

– Я здесь, все хорошо.

– Знаешь, это как твой страх высоты: как тебе страшно наверху, голова кружится, хочется свернуться в клубок и закрыть глаза?

– Ага, – отвечаю я, хотя после стажировки в высоченном здании мой страх притупился.

– Вот таким меня теперь кажется весь мир. Представь, если бы весь твой мир был на высоте двенадцати этажей. – Она всхлипывает. – Я это так ненавижу.

– Я и не подозревала, что все настолько плохо, – говорю я. – Вернее… я подозревала, но, Джой, ты кажешься такой довольной жизнью, что про все опасения легко забыть.

– Я буду довольна жизнью, если не придется никогда больше выходить. – Она шмыгает носом, но головы не поднимает. – Честно говоря, у меня, кажется, сейчас начнется паническая атака.

– Хочешь, я принесу твои таблетки?

– Да, но я также не хочу, чтобы ты уходила. – Она снова начинает всхлипывать.

– Как насчет такого: ты возьмешь меня за руку, закроешь глаза, встанешь, и мы вместе зайдем домой за таблетками? Прости, что заставила тебя выйти.

– Я хренова пародия на человека, – говорит она в волосы.

– Давай вернемся в квартиру.

Я помогаю ей встать, и она закрывает глаза. На тротуаре у подножия лестницы стоит мужчина в плаще и смотрит на нас большими страшными глазами. Мое тело встряхивает от адреналина, а разум услужливо шепчет имя: «Альберт Смит».

– Заходи внутрь, Джой, – говорю я как можно спокойнее, запнувшись о ступеньку в попытке побыстрее завести ее домой. Когда я закрываю дверь, то мельком замечаю, что мужчина уходит с собакой на поводке. Закрыв дверь, я вижу себя в зеркале в коридоре и понимаю, что как маньяк выгляжу я – все из-за маски для лица. Понятно, почему тот мужчина так уставился. – Где пицца? – спрашиваю я у Джой, стоя в теплом, похожем на утробу матери свете нашей светлой гостиной.

– Кики оставила ее на пороге дома с розовыми кустами. – Джой стягивает маску, щуря красные глаза. – У меня глаза горят, надо смыть это дерьмо.

– Я схожу за ней, окей?

– Хорошо. Спасибо, Бетти.

Я выбегаю на улицу и пугаю еще одного случайного собачника, пока забираю доставку с чужого порога и возвращаюсь домой. Я открываю пакет. Там пицца, шоколад, газировка и бутылка виски.

– Джой? – спрашиваю я, стоя в дверях ванной и показывая ей виски.

– А, да, – говорит она, забирая бутылку. – Хочешь? – Ее таблетки лежат на столике, рядом с пустым стаканом воды.

– Ты же не мешаешь алкоголь с таблетками? – спрашиваю я.

– Ой, отстань, – говорит она.

Она возвращается в свою комнату. Открывает виски и падает на кровать:

– Уж простите, если я хочу расслабиться в пятницу вечером после позорной панической атаки. Ты принесла пиццу?

Я разогреваю пиццу. Я смотрю на мамин бар, на почти пустую бутылку виски и вдруг все понимаю: куда делся алкоголь, почему моя сестра так счастлива, несмотря на обстоятельства, откуда у нее эти перепады настроения, бурный смех, все.

Но теперь я и лучше понимаю. Я знаю, что чем больше заставляю ее, тем сильнее отталкиваю. Вот почему я ничего не говорю. Еще несколько минут я вместе с Джой смотрю неинтересный мне фильм. Она пьет совсем немного, может быть, несколько глотков, и убирает бутылку под кровать. Я делаю вид, что не вижу. Я умываюсь и иду в мамину комнату за свежим полотенцем. Я захожу в ее ванную и вытираю лицо, и почему-то мне становится грустно от вида маминых кремов, засушенной розы в пустой синей бутылочке, флакона с духами на столике. Мне грустно, потому что кажется, что мама уехала совсем не на одни выходные, что мы уже не те, что раньше, и что я одновременно хочу уехать отсюда и не могу представить себе это.

У меня болит поясница от того, что я весь вечер просидела на кровати Джой, поэтому я беру подушку с маминой кровати перед возвращением к сестре. И замечаю на полу между маминой тумбочкой и кроватью свёрнутый листок бумаги. Я беру его в руки, и сердцебиение резко ускоряется. Я точно знаю, что это. Но правда ли я хочу это прочесть? Нет. Но я должна. Когда-то, возможно, я бы просто положила его обратно. Но теперь я изменилась.

Я расправляю белый лист бумаги в руках: скомканный, мятый, изломанный от тени.

«ТВОИ ДАЧУРКИ ТАКИЕ МИЛЫЕ» – написано там.

Вот оно.

Комплимент, пронизанный угрозой. Меня тошнит.

Звенит таймер духовки. Я комкаю письмо и прижимаю его к сердцу, закрыв глаза. На мгновение мне становится так страшно, что кажется, будто я рухну на месте. Возможно, это даже к лучшему. Теперь, впервые за долгое время, я наконец понимаю, что΄ чувствует моя сестра.

Часть 3

Глава 37

СМЕЛОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ: АКТИВИСТЫ ПРОТИВ ОРУЖИЯ СОБИРАЮТСЯ ОТМЕНИТЬ И ИЗМЕНИТЬ ВТОРУЮ ПОПРАВКУ

СПИКЕР ГРУППЫ БЕЗОПАСНОСТИ ОРУЖИЯ: «ОТЦЫ-ОСНОВАТЕЛИ ЗАДУМЫВАЛИ, ЧТОБЫ КОНСТИТУЦИЯ МЕНЯЛАСЬ»

ОРГАНИЗАЦИЯ «МАТЕРИ ЗА БЕЗОПАСНОСТЬ ОРУЖИЯ» БЬЕТ РЕКОРДЫ ПО ФИНАНСИРОВАНИЮ ПОСЛЕ МАРША В ВАШИНГТОНЕ, ОБЪЯВЛЕНИЕ НОВОЙ СТРАТЕГИИ

Моя мама возвращается из Вашингтона. В ее усталых глазах горит огонь, а голос охрип до кваканья.

– Боже мой, бедная мама, – говорю я ей и обнимаю.

– Я так много кричала и говорила, – хрипло говорит она. – А где Джой?

– Все еще спит, – говорю я.

– В час дня?

– Ты удивлена?

Она снимает босоножки и падает на диван рядом с чемоданом:

– Я не спала с трех тридцати по времени Восточного побережья, так что простите за мой помутившийся рассудок.

– Твой голос звучит ужасно, – говорю я. – Давай я сделаю тебе чаю.

– Спасибо, Бетс, – отвечает она с закрытыми глазами.

Я наполняю бирюзовый чайник и включаю газ. За окном у раковины рядом с соседским домом растет маленькая голая слива. Каждый год я наблюдаю, как она постепенно расцветает, как наливаются плоды, как бледнеют листья и как осыпается зимний скелет. И вот мы снова здесь. Мне нужно так много рассказать маме. С чего бы начать? С записки психопата Ала Смита, которую я нашла в ее комнате, и с того, что я чувствую себя преданной, потому что она ничего не рассказала мне или Джой? С разбитого состояния Джой, которое нельзя больше игнорировать? Я хочу рассказать маме, что, увидев сегодня в новостях ее выступление, фотографию, «дерзкую речь» и «смелое заявление», я пришла в ярость от эгоистичности ее кампании, которая угрожает нашей с Джой безопасности. Кто знает, сколько еще угроз расправы мы получим теперь, когда она объявила крестовый поход на Вторую поправку к Конституции США?

Однако моя мама во многом похожа на Джой: единственный способ с ней общаться – это мягкий вдумчивый подход к сложной дискуссии. Если я начну критиковать или злиться, мама станет только упрямее.

Так что, выглянув в коридор и убедившись, что сестра все еще спит, я приношу маме чашку чая с ромашкой.

– Вот, держи, – говорю я ей.

Мама открывает глаза и берет чай.

– Спасибо, – говорит она хриплым голосом.

Я сажусь рядом. Я начну с истерики Джой на крыльце. Так я заведу разговор, а потом упомяну, что видела письмо Ала Смита, пришедшее по почте, – это станет своего рода резюме, почему мама должна что-то сделать, что-то изменить, как-то исправить ситуацию ради нас. Ведь, в конце концов, она вообще ввязалась в это МЗБО, потому что любит нас и хочет для нас лучшей жизни. Если я намекну, что мы в ней нуждаемся, она точно прислушается. Она – наша мать. Защищать нас – ее обязанность.

– Мам, – начинаю я.

– У меня есть новости, – она перебивает меня и делает глоток чая. – Мне тяжело это говорить, но лучше сорвать пластырь быстро: МЗБО предложила мне работу на полную ставку в этой новой кампании в Вашингтоне, и я подумываю согласиться.

Эта новость парализует все подготовленные мною слова. Мой язык немеет, и я с трудом пытаюсь найти ответ. Часть меня, отвечающая за логику, говорит: «Бетти, держи себя в руках. Не рассказывай ей о своих чувствах». Но, похоже, в последнее время эта часть меня редко берет верх.

– Не могу поверить своим ушам, – говорю я, так сильно стараясь контролировать голос, что он звучит странно глухо.

– Ты хоть следила за новостями о марше и нашем заявлении? – спрашивает она, а потом бормочет: – Конечно нет, зачем я вообще спрашиваю.

– Да, мама, следила. – Странно, я говорю прямо как Джой сейчас. – Вы собираетесь добиваться отмены и изменения Второй поправки. Отцы-основатели задумывали, чтобы Конституция переосмысливалась и изменялась со временем, и вы хотите возвращения к «хорошо организованному» в «хорошо организованном ополчении», которое защищает Вторая поправка.

Признаться, даже не знаю, кто больше удивлен моим связным резюме кампании – я или мама. Я и не подозревала, что в глубине меня скрывается такой хорошо информированный ответ. Думаю, чтение статей в телефоне все-таки было не пустой тратой времени.

Мама поднимает бровь:

– Хорошо сказано.

– Все это, конечно, круто, но что насчет нас? – Слезы наворачиваются за стеклами моих очков, и я прикрываю глаза, умоляя их не проливаться. Но они все равно текут по щекам. Я мечтаю провалиться сквозь землю. С закрытыми глазами я могу притвориться, что мама меня больше не видит. Но слезы все текут и текут. Я прикусываю губу, чтобы не всхлипнуть, не выдать себя. Мама все равно замечает.

– Малышка моя, – шепчет она и обнимает меня за плечи. – Неужели это так плохо?

– Какой-то безумец намекает, что хочет тебя убить, и прислал нам письмо, в котором написал: «Твои дочурки такие милые». С Джой все совсем плохо, мама, совсем, ты хоть заметила? Она не выходила из дома с момента стрельбы. Она бросила колледж, работу, все. Она тайком пьет виски в своей комнате. Как ты можешь притворяться, что у нас все хорошо?

– А ты думаешь, я считаю, что у нас все хорошо? Не обижайся, любовь моя, но ты понятия не имеешь, о чем я думаю. – Ее голос звучит так странно, будто передо мной не мама, которая кричит во всю силу легких о безопасности оружия, а перегоревшая, измученная ее версия.

– Ты услышала мои слова о том, что она не выходит из дома уже несколько месяцев?

– Ты думаешь, я слепая? – Мама убирает руку и смотрит на меня. Даже скорее показывает, что видит меня.

– Тогда почему ты ничего не делаешь? – спрашиваю я.

– Я делаю все что могу каждый гребаный день, – говорит она. – Каждую минуту всей этой работы с МЗБО я думаю о вас, мои девочки, как о пламени, что я держу перед собой, чтобы освещать путь, чтобы напоминать мне, зачем я вообще ввязалась в эту борьбу.

В этот момент я понимаю, что глаза мамы тоже полны слез.

– Тогда как ты можешь думать о том, чтобы нас покинуть? – спрашиваю я.

– Потому что я должна спросить себя: где я могу принести больше всего пользы?

– Здесь, рядом со своими прекрасными дочерями! – почти кричу я.

– Бетс, – вздыхает она. Она игриво дергает меня за косичку и отпускает. – Тебе восемнадцать. Джой двадцать один. Я не могу заботиться о вас вечно.

– Но это же ты виновата, что этот психопат нас преследует! – Мой голос повышается. – Ты должна защитить нас!

– Как бы мне ни было больно это говорить, милая, – говорит она (а когда мама произносит такое общее нежное слово, как «милая», стоит готовиться к худшему), – лучший способ защитить вас – это переехать на другой конец страны. Подальше от вас. Потому что дальше будет только хуже.

– Ты собираешься нас бросить, – говорю я, чувствуя, что слезы уже засыхают на щеках.

– Как драматично, – говорит она, снова дергая меня за косу.

– Хватит.

– Ты уже взрослая, – напоминает мне мама. – Пора задуматься о своем будущем.

– Я работаю на неоплачиваемой стажировке, а Джой безработная. Ты оставишь нас на улице, если переедешь в Вашингтон.

– Не нагнетай. Я не перееду в Вашингтон еще по крайней мере месяц. И конечно же, я могу предоплатить вам квартиру на несколько месяцев, чтобы у вас было время решить, что делать дальше.

– Мама, пожалуйста, не уезжай. – Я умоляюще смотрю на нее. Я говорю тем же тоном, что и Джой вчера, который так меня расстроил. Кажется, любовь – это просто еще один вид отчаяния, еще одна возможность превратить нас в попрошаек.

– Элизабет, – произносит она мое полное имя и кладет ладонь на мои руки, и я тут же понимаю, что она вообще не собирается меня слушать. – Все это для меня больше, чем просто работа. Мое время на планете так коротко, ужасно коротко – как и время каждого. Мысль о том, что у нас есть все время в мире, лишь иллюзия. Мне повезло, что меня чуть не застрелили, потому что это помогло мне понять: единственное, что я по-настоящему создала, единственное, что я когда-либо любила, единственное, ради чего я готова умереть, – это вы с Джой. Мои девочки – моя жизнь – вы для меня все. – Из ее глаз капают угольные ручейки, подгоняемые гравитацией. Она вытирает их дрожащими пальцами. – Пожалуйста, разреши мне сделать то, что лучше для всех нас. Сражаться на этой войне. Сделать этот мир лучше, чем он есть. Дай мне шанс делать то, что у меня, как оказалось, получается лучше всего и что важно для мира. Чтобы однажды, когда вы заведете детей – если заведете, – они выросли в мире, где им не грозит опасность в торговых центрах, где им не надо проходить учения на случай стрельбы в начальной школе, где они не будут настолько страдать от ПТСР, что не могут выйти из дома. Я делаю это ради не только вас, но и ваших детей. Ты понимаешь?

Я киваю, хотя мне трудно представить мир, в котором у меня есть дети, тогда как я даже не могу понять собственную тягу и сексуальное влечение к другим людям и принимаю близость с братом Джошуа Ли за любовь. Но я киваю. Потому что в глубине души – там, где только чувства, но нет слов, – я понимаю, о чем она говорит. Она ввязалась в долгую игру. И я уважаю ее выбор.

– А как же Альберт Смит? – спрашиваю я.

– Я уже связалась с частным детективом, он выяснит, кто это такой, и будет за ним следить, раз уж полиция оказалась бесполезной. Если понадобится, я найму частную охрану. Но я уверена, что, когда перееду на Восточное побережье, а у вас с Джой будет свое жилье, он отстанет от вас. Вы всегда можете использовать фамилию своего отца, если захотите.

– Ты же знаешь, что я не буду этого делать, – говорю я. – Папа не заслуживает того, чтобы мы носили его фамилию.

Она смеется, хрипло, прерывисто, и я тоже начинаю смеяться. Она похлопывает меня по колену – на ее ногтях маникюр, со сколом на указательном пальце.

– Ты точно моя дочь, – говорит она.

Я накрываю ее руку своей, а затем подаюсь вперед и обнимаю ее. Я зарываюсь лицом в мамино плечо:

– Я буду очень скучать.

Она сжимает меня, вдыхает:

– Я еще даже не согласилась на работу. Я обдумываю.

– Похоже, ты уже все обдумала.

Мы отстраняемся и смотрим друг на друга. Впервые я вижу в ней себя, во всяком случае, настолько. Я замечаю свои миндалевидные глаза в ее, и круглую форму наших щек, и наши непослушные волосы, то ли прямые, то ли кудрявые. Видит ли она то же самое во мне – более молодую, дикоглазую, не такую самоуверенную версию себя? Возможно, я – это она, а она – это я, и тысячи миль этого не изменят. Это не похоже на моего папу и непреодолимое море; мама никогда бы не оставила нас, не так, как он.

– Я склоняюсь к «да», – говорит она. – Но мне нужно решить еще пару вещей.

– Я тоже склоняюсь к «да», – говорю я, поглаживая ее по руке.

Она кивает, открывает рот, чтобы что-то сказать, а затем, словно эмоции поглощают это слово, снова закрывает рот.

– Спасибо, – наконец произносит она срывающимся голосом. – Это так много для меня значит.

– Я так тобой горжусь, – говорю я. – Я надеюсь, что когда-нибудь стану такой, как ты.

– Ты уже такая. Ты даже больше. Лучше. Неужели ты не видишь этого? В твоем возрасте я мечтала лишь о том, чтобы влюбиться и родить детей и, может быть, еще получить высшее образование. А посмотри на себя: ты готова перевернуть «Ретрофит», стать штатным сотрудником в успешной молодой компании меньше чем через год после окончания школы, и все благодаря собственным упорству и целеустремленности. Никто тебе не помогал.

– Спасибо, – говорю я, улыбаясь.

Но правда в том, что я очень понимаю ее: в том, что такой жизни недостаточно, что нужна более значительная цель, и в этом плане я, возможно, гораздо сильнее завидую ее увлеченности этой целью, чем злюсь из-за того, что она бросает нас ради нее. «Ретрофит» – это здорово. «Ретрофит» – это хорошая возможность. Может быть, как намекала Тэмми, скоро откроется вакансия и я получу официальную работу на полный день. Но все же тоненький голосок внутри меня спрашивает: «И этого достаточно? Этого ли я вообще хочу?»

Я ухожу после разговора с мамой, разбившего на части мой мир, с мыслью, что, вполне возможно, я не знаю, кто я, что мне нужно и хочу ли вообще того, ради чего так старательно работаю. Я не знаю, во что верю; или, может, верю, но не могу сформулировать. А где-то глубоко внутри, как биение сердца, пульсирует цель – цель со своим ритмом и местом, моя цель, негромко гудящая под штилем повседневной жизни. Она где-то там. И теперь, когда я знаю, что мама, вероятно, покинет нас, чтобы следовать ритму своего сердца, может быть, пришло время начать прислушиваться к моему собственному.

Глава 38

Всю неделю льет дождь. Из хорошего – я достала свой радужный плащ, красные резиновые сапоги и платки. Из плохого – в нашей квартире куча протечек, и кухня заставлена кастрюлями и сковородками.

Джой восприняла мамины новости о переезде на другой конец страны спокойно – даже, пожалуй, слишком спокойно. Выслушав мамины сердечные объяснения, она просто сказала: «Круто! Тебе стоит это сделать». И вернулась в свою комнату, чтобы продолжить бренчать на бас-гитаре песни для своего «нового альбома». Наверное, она опять напилась и закинулась таблеткой. Я написала Лексу в соцсети, чтобы узнать, все ли в порядке у моей сестры. Он ответил только в три часа ночи, прислав бессмысленное сообщение, похожее на белый стих:

«хэй, старушка, твоя сеструха – неудержимая душа даже если она не выходит из дома чего париться?

мы все еще чатимся,

рачок всегда будет моей королевой, ладненько я в дороге пытаюсь вести тачку прямо сейчас

твоя ава кстати секси скажи Джой я все послушаю позже».

Я не рассказываю Джой об этой стремной переписке, которая мне ничего не дала, кроме подтверждения, что Лекс все тот же лузер, каким я его помню. Не знаю, на что я вообще надеялась – на то, что кто-то вмешается? Кто-то поможет собрать осколки? Стать ее новым соседом? Я до поздней ночи смотрю вакансии, сгрызя все ногти, потому что я не знаю, как смогу позволить себе жить здесь без мамы, и понимаю, что мне придется придумывать что-то не только для себя, но и для сестры. Я не понимаю, как Джой может продолжать смотреть телик, петь песни, принимать таблетки и делать вид, что мира за пределами ее четырех стен не существует. Неужели Джой не понимает? Даже безопасное убежище ее комнаты обречено. Я часто выглядываю из-за шторы, ожидая увидеть Альберта Смита; я представляю его с мешком за спиной и безумным взглядом.

Однажды ночью мне снится кошмар, что в моей комнате человек с пистолетом, и я просыпаюсь, отчаянно дыша. Электронные замки и камеры наблюдения не могут защитить меня от Альберта Смита, проникнувшего в сны. Я пролистываю свой дневник, в котором записано все, что я узнала за месяцы общения с Майклом, – страницы записей, сделанных разноцветными ручками, – и пытаюсь вынести какой-то урок, который я могла бы применить в этой ситуации. Но, похоже, никакого реального прогресса я так и не добилась. Я открываю ноутбук, ввожу поисковый запрос и пролистываю тонну Альбертов Смитов: все они могут быть как безобидными, так и опасными. Это все равно что смотреть на фотографию Джошуа Ли. Контекст – вот что делает монстра чудовищным. Еще один поисковый запрос подсказывает мне признаки, как выявить психопата.

Я делаю несколько заметок, но вздыхаю, перечитав их про себя. «Ложь, обаяние как инструмент, отсутствие эмпатии» – да, это чек-лист. Но все это абстрактные модели поведения. Ничего из того, что я могу легко и быстро заметить в незнакомце. Этот чек-лист не помог мне помешать Джошуа Ли расстрелять людей в «Гламуре» или оценить уровень опасности по профилям Альбертов Смитов. Я в разочаровании швыряю дневник через всю комнату.

В день, когда дождь наконец кончается, мама снова уезжает на все выходные в Вашингтон. Солнечное небо не отражает мое внутреннее состояние. Майкл спрашивает, не хочу ли я сходить в небольшой поход. В новом году он пообещал себе чаще бывать на природе и следует этой резолюции: он постоянно шлет мне селфи из лесов, с берегов и русел ручьев. Он забирает меня в воскресенье утром на минивэне своей мамы. Он делает нам домашние сэндвичи и берет термос с травяным чаем, потому что он настоящее чудо. Кроме того, он подстригся, и теперь я могу видеть форму его шеи и линию челюсти. Он красив, ужасно мил, и я его за это ненавижу. А может, не ненавижу. Может, как раз наоборот.

– Привет, – говорю я, застегивая ремень безопасности. Он отъезжает, а я касаюсь подвески «Брэнди» на зеркале заднего вида. – Как мама?

– В глубокой депрессии, – бодро отвечает он. – А твоя?

– Планирует бросить нас ради работы в Вашингтоне, а моя сестра притворяется, что все окей.

– Вот же веселуха.

– А еще Джой тайно пьет.

– Становится все лучше и лучше, не правда ли?

– О да, я живу в сказке, – говорю я, вспоминая о кружке Тэмми.

Мы оба смеемся. Я вдруг осознаю, что такое поведение Майкла – вечно жизнерадостного перед лицом, казалось бы, бесконечных трудностей, – это не просто защитный механизм. Это на самом деле приносит облегчение. Особенно если ты не один.

Майкл едет в парк Редвуд, что на Оклендских холмах. Это укромный лесной уголок, который заставляет меня забыть о безумном клубке автострад, о грохочущих поездах метро, о лиловом мегаполисе, пораженном раком небоскребов. Когда мы выходим из машины и начинаем идти в самую гущу, мои легкие наполняются запахом деревьев и свежей земли. Спокойствие разливается по всему телу, пока я следую за Майклом по пустой тропинке в тени зелени, мои руки в карманах, его – тоже, мы синхронно шагаем. Некоторое время мы идем молча, лишь время от времени обмениваясь взглядами и улыбками; он показывает на ястреба над нами. Я останавливаюсь и смотрю вверх на изящный размах его крыльев. Когда я оглядываюсь на Майкла, он уже не смотрит на ястреба. Он смотрит на меня.

Что-то в нем сейчас – из-за тени ли секвой, а может быть, из-за этой толстовки, которую я никогда на нем не видела, или новой стрижки – что-то кажется другим. Я представляю, как дергаю пуговицы его пальто или провожу руками по его волосам. Я представляю, как обнимаю его за шею. Будто у нас одно сознание на двоих, он протягивает руки и обнимает меня. Я чувствую его запах – лимонного мыла, – когда он заглядывает мне в глаза. Желание охватывает меня от пальцев ног до щек. Никогда в жизни я так сильно не жаждала прикоснуться губами к другим губам, и предвкушение поет в моих нервах. Очень медленно он наклоняется ко мне. Я закрываю глаза, чувствуя покалывание этого момента. А затем меня охватывает паника, я открываю глаза и отстраняюсь от него прежде, чем что-то успевает произойти.

У меня не может быть таких моментов с Майклом. Я даже не должна быть здесь с ним.

Я обманывала его все то время, что узнавала его, сближалась и даже начала что-то чувствовать к нему. Я так больше не могу.

– Черт, – говорит он. – Кажется, я все неправильно понял.

Я качаю головой:

– Нет, это не так.

– Бетти, – говорит он и пытается меня обнять, но я его отталкиваю.

– Нет, – говорю я.

Я снимаю очки, чтобы вытереть глаза платком, и возвращаю очки на нос.

– Прости, – снова говорит он. – Я просто…

– Все это неправильно, – говорю я.

– Что неправильно?

– Я плохой человек, – наконец говорю я. – Я не была добра к тебе.

– Бетти, – говорит Майкл. – Ты была не просто добра ко мне, ты – лучшее, что есть в этом дерьмовом периоде моей жизни.

Я открываю рот и понимаю, что сейчас вывалю все, что сдерживала месяцами. Должно быть, именно так чувствуешь себя, выдергивая чеку гранаты.

– Единственная причина, по которой я подружилась с тобой – это моя… извращенная увлеченность твоим братом, – говорю я, не в силах смотреть ему в глаза. – Из-за стрельбы в «Гламуре». Мои мама и сестра были там – их не подстрелили, но они там были. И когда я узнала, что это сделал Джош, я вспомнила, что ты его брат. И у меня появилась… какая-то одержимость. Я искала его в интернете, пыталась понять, почему он так поступил, чтобы… не знаю, получить ответ, который помог бы моей сестре снова почувствовать себя в безопасности в этом мире. Я нашла тебя в интернете. Я узнала, что ты работаешь в Amoeba, пришла туда, а ты дал мне флаер на свой концерт и был так добр. Ты был так добр. – Я зажмуриваюсь. – И я пошла на тот концерт не потому, что хотела тебя увидеть, – то есть я правда хотела тебя увидеть, – но больше потому, что ты брат Джошуа Ли.

Наконец я смотрю ему в глаза, ожидая увидеть гнев. Но он кивает, будто все в порядке. Как он может так смотреть на меня? Его доброта сводит с ума. Это ненормально.

– Понимаю, – говорит он. – Спасибо, что поделилась со мной.

Он что, робот?

– Ничего ты не понимаешь, – говорю я. – Я использовала тебя для сбора улик, Майкл. У меня есть целый дневник, куда я записываю заметки о Джошуа, чтобы попытаться разобраться во всем этом – чтобы дать своей сестре объяснение, почему он это сделал.

– Это помогло? – спрашивает он.

Я поражаюсь тому, насколько он сейчас спокоен. Кажется, злиться начинаю уже я.

– Нет! Не помогло.

– Прости.

– Какого хрена ты извиняешься? – спрашиваю я, пиная землю. – Ты серьезно? Ты что, даже не злишься на меня? Неужели тебя совсем не коробит, что я подружилась с тобой, потому что твой брат был убийцей?

– Бетти, присядь, – говорит он, указывая на огромное, покрытое мхом поваленное дерево. – Пожалуйста.

Меня трясет. Я хочу кричать. Но я делаю, как он просит, и сажусь рядом с ним.

– Я знал, что твоя семья была там во время стрельбы, – говорит он. – Честно говоря, когда я увидел тебя в Amoeba, я захотел подружиться с тобой по странно похожей причине.

Я не знаю, что ответить, поэтому молчу.

– После стрельбы я увидел в интернете ролик, где твоя мама рассказывала о ней, – продолжает он. – Я увидел фамилию Лавелл, запомнил ее и поискал в соцсетях. Я узнал, что это твоя мама и мама Джой. Я прочитал пост Джой о том, что она попала в стрельбу. Я осознал, что ты ее сестра, и, конечно, вспомнил тебя еще со школы. Когда ты пришла в Amoeba, мне показалось, что это… будто Вселенная дала мне шанс попытаться исправить ужасную ошибку. Я подумал: «Эй, возможно, мне удастся подружиться с ней. Возможно, так я облегчу ей жизнь после того, что сделал мой брат».

С тех пор как Джой ударила меня в третьем классе, я совсем забыла это чувство, словно весь воздух покинул мое тело. Мне нужно мгновение, чтобы снова начать дышать.

– Ты поэтому решил подружиться?

– В основном, – говорит он. – Поначалу.

Мимо нас проходит пара, они держатся за руки в варежках и бормочут приветствия. Мы с Майклом выпрямляемся, улыбаемся и тоже здороваемся, пока они не уходят, а потом оба сбрасываем улыбки. Я поднимаю на него глаза, не зная, что сказать. Не могу понять, я зла на него, обижена или оправдана.

– Видишь ли, – продолжает он, и я замечаю легкую дрожь в его голосе, хотя это по-прежнему его обычный бодрый тон. – Хм. Как бы это сказать? Хм. – Он улыбается, глядя вперед, и затем я понимаю, что он сдерживает слезы. – Хочешь знать, почему мой брат это сделал?

– Майкл, – говорю я.

– Нет, ну ты же пошла на все трудности, верно? Искала ответ. И вот твой ответ, хорошо? Я знаю, почему мой брат стрелял во всех этих людей. Это все из-за меня. Да, конечно, были соцсети, оружие, то, как хреново он принимал лекарства, и никто за ним не следил, и прочее. Но угадай, кто был с ним в тот день перед всем случившимся? Я.

– Это не делает тебя виноватым.

– Бетти-Бетти-Бетти, – говорит он, вытирая глаза. – Ты не понимаешь. Мой брат предупредил меня, а я проигнорировал это.

– Что?

– Ты правда хочешь знать? Но ты меня возненавидишь.

– Что он сказал?

Майкл поворачивается ко мне с несвойственно серьезным видом. Из-за этого его лицо кажется чужим.

– Он сказал: «Я собираюсь сегодня покончить с собой и прихватить с собой несколько сучек».

Слова ударяют по мне обухом и быстро тонут.

– Я сидел на диване и ответил: «Повеселись». – Он качает головой. – Я снова и снова прокручиваю это в голове. Я мог быть тем человеком, который его остановит. Он прямо сказал мне, что собирается сделать, а до этого уже несколько дней вел себя неадекватно – орал на маму, пытался избить меня, болтал о странных заговорах, – и в тот день у меня было ужасное предчувствие, но я не хотел, чтобы это было правдой, и проигнорировал его. Я отнесся к этому как к идиотской шутке. Я сидел там, как последний идиот, слушал его угрозы и смотрел, как он выходит из дома с вещевым мешком, и я сказал ему: «Повеселись».

– Ты… ты не мог знать.

– Говорю тебе, я предчувствовал. Где-то в глубине души. И я ничего не сделал.

Минуту мы сидим в тишине, похожей на похоронную. Он шмыгает, а вся эта информация кружится вокруг меня, как извращенная карусель сожалений. Может, он прав, может, он был способен это предотвратить. Может, он и есть тот самый ответ, который я искала все это время, но я совсем не чувствую радости. Как это поможет мне почувствовать себя в безопасности? Как эта информация поможет мне помочь Джой?

Он протягивает мне термос с чаем.

– Значит, все это время, – говорю я, наблюдая, как из термоса поднимается пар, – ты был так добр ко мне, потому что чувствовал вину из-за того, что твой брат чуть не убил моих маму и сестру. Все эти приятные вещи, которые делал – подвозил меня, приглашал на обед, был моим другом, – все это из-за чувства вины.

– Нет.

– Но ты так сказал. – Я закручиваю крышку термоса и возвращаю ему. – Ты только что это сказал. Ты не можешь просто забрать свои слова назад.

– Ты подружилась со мной, потому что хотела узнать о Джоше, так чем же это так отличается?

Я провожу языком по зубам, подыскивая слово, чтобы описать это громадное чувство потери.

– Это очень отличается.

– Чем?

– Просто отличается.

– Отличается, как отражение в зеркале. Оно перевернуто, углы противоположны, но суть одна и та же.

– Это не одно и то же, – говорю я.

Я слышу крик птицы, и мне кажется, будто я получила глубокую рану.

– Мои чувства к тебе реальны, – говорит он. – И они выходят за рамки того, что мой брат сделал с твоей сестрой.

– Хорошо.

– Пожалуйста, не делай этого.

– Слушай, можешь больше не притворяться, что тебе на меня не наплевать, – говорю я, глядя вдаль, на фиолетовую вершину, до которой мне никогда не добраться. – Ты проделал свою благотворительную работу, подружившись со мной. Теперь мы можем двигаться дальше.

– Хочешь сказать, что ничего настоящего ко мне не чувствуешь? Что все это время дело было только в Джоше? Что я был просто твоим исследовательским проектом и ничем больше?

– Конечно нет.

– Что ж, очевидно, это верно в обе стороны. У меня есть к тебе чувства, – повторяет он. – Настоящие чувства. – Кажется, он ловит себя на какой-то мысли. – Хотя я и знаю, что ты с кем-то встречаешься.

– Я соврала, и ты знаешь, что я соврала.

Он смотрит на свои руки, сложенные на коленях, как у пай-мальчика:

– Я надеялся, что ты соврала. Это странно?

– А ты врал?

– Ну, я вроде как встречался с девушкой онлайн, но теперь все кончено.

Почему-то это меня задевает: что некая часть его истории была правдой, а моя – лишь жалкой ложью.

– Все это неправильно, – говорю я и встаю.

– Бетти, – мягко произносит он. – Это не так. Пожалуйста, не ненавидь меня после всего, что я тебе рассказал.

– Я не ненавижу тебя, – говорю я, но не могу встретиться с ним взглядом. – Но я больше не хочу притворяться, что это нормально. Я думаю, мы совершили ошибку, став друзьями. Все это было ошибкой.

– Мне больно слышать это.

– Честно, я думаю, что так будет лучше. Забудь обо мне. Я забуду о тебе. Я забуду твоего брата, а ты забудешь, что он сделал с моими мамой и сестрой, и мы сможем двигаться дальше.

– Как?

– Пожалуйста, просто отвези меня домой! – почти кричу я.

– Конечно, – выпаливает он так быстро, что мне почти больно. Он встает и направляется вниз по тропинке. – Все что захочешь.

Я смотрю в его спину и механически следую за ним. На тропинке попадается развилка, и я думаю пойти по той, что ведет в темноту, подальше от него. Мы проходим мимо смеющейся пары, ссорящейся семьи, задумчивого собачника. Мое сердце бьется ровно и слишком громко в венах, умоляя, чтобы его услышали. «Я не знаю, – будто говорит оно. – Я не знаю, не знаю, я ни хрена не знаю».

– Вот и правда все? – спрашивает он. – Так все и закончится?

– Лучше оторвать пластырь быстро, – говорю я, вспоминая слова мамы.

Я рада, что иду за Майклом, потому что не знаю, где мы были и куда идем. Глядя ему в спину, такую знакомую и одновременно незнакомую, – потому что он и есть незнакомец, потому что я хоть и получила привилегию определенной близости, но при этом почти не знаю его, – я так сильно хочу его. Хочу идти с ним в ногу, сжать его руку своей рукой, но я не могу. Потому что не знаю, как преодолеть пропасть, такую глубокую, что включает смерть или почти смерть наших близких. «Я не знаю, не знаю, не знаю», – жалко заикается мое сердце, которое, напоминаю я себе, всего лишь несносная мышца, обреченная пожизненно сокращаться.

Глава 39

Такой тошнотворной грусти у меня не было с тех пор, как Адриан порвали со мной год назад. Тогда солнце уже село, но свет еще не потух. Была весна, и моросил дождь; белые почки на фиолетовых ветвях были набухшими и сочными. Мы пришли на фильм Куросавы в Тихоокеанский киноархив, стояли в очереди за билетами. Я хотела взять их за руку. По тому, как они уклонились, я поняла, что сейчас произойдет что-то плохое.[20]

– Слушай, – сказали они. – Мы можем кое-что обсудить до начала фильма?

«О нет», – подумала я. Но мой рот сам произнес:

– Конечно.

Мы с Адрианом вышли из очереди и обогнули здание, направляясь к фасаду – блестящий серебристый космический корабль с экраном, на котором мелькали кадры из премьер. Адриан посмотрели на меня и положили руку на мое плечо.

– Сегодня пришла новость, что мы поступили в Вашингтонский университет, – сказали они.

– Вау, поздравляю!

– Спасибо. Но это значит… что я скоро уеду. И я не смогу уделять тебе столько внимания, сколько ты заслуживаешь. – Адриан улыбнулись. – Ты такая чудесная, красивая, веселая, милая и идеальная. Надеюсь, мы останемся друзьями.

Такая куча лестных прилагательных еще никогда не ощущалась столь болезненно. Я кивнула и заставила себя улыбнуться. Я ничем не выдала, что у меня сжалось в груди.

– Конечно, будем. Я понимаю, правда, – вместо этого сказала я. – Сейчас не время для долгих отношений.

Я понятия не имею, как связано это унизительное воспоминание, которое я похоронила очень глубоко, с моим сегодняшним разговором с Майклом. Люди уходят, люди оказываются не теми, за кого себя выдают, люди никогда не обращают на тебя достаточно внимания и по правильным причинам. Много лет назад именно эти уроки преподал мне папа, и, похоже, мне еще учиться и учиться. Я хочу поговорить обо всем с Джой, но она уже напилась в своей комнате. По крайней мере, мне так кажется, потому что сначала она ноет по телефону, что Лекси ее недостаточно любит, а потом долго бренчит на своей гитаре песню о том, что человек в черном никогда ее не любил. Будь это вчера, я бы написала Майклу, и мы бы вместе посмеялись. Но вчера прошло и больше не повторится.

Я пишу Антонио и спрашиваю, какие у него планы на вечер. Я давно ему не писала. С тех пор как я переехала на другой конец офиса, мы мало общались. Антонио отвечает, что планов нет, он ест кукурузные палочки и пишет стихи, смотря какой-то дрянной сериал.

Такой культурный. Что там с банкиром?

Он больше не банкир. Помнишь, что он пропал и был вне доступа? Оказывается, он бросил работу, купил яхту и переехал в Сан-Диего.

!!!!

Ага, уже как неделю.

Вот же мудачье.

Вообще, кажется, что у него был нервный срыв.

Это долгая история. Но я все еще надеюсь. Я сумасшедший?

У нас все было серьезно. По-настоящему.

Понимаю.

(Потому что понимаю.)

Мы с Антонио решили встретиться в «Звездном плуге» на вечере открытого микрофона. Я надеваю платье в пол, джинсовую куртку и шарф. Две косы, красная помада. «Я отлично выгляжу», – думаю я, глядя в зеркало. И тут же вспоминаю, как близко губы Майкла были к моим. Какой преданной я себя ощутила. Я даже не знаю, почему мне так больно, ведь я обошлась с ним так же гадко, как и он со мной. Он открылся мне, повинился, раскрыл свой главный страх, свое уродство, а я просто сбежала, отвергнув его чувства. Все, что произошло между мной и Майклом Ли, совершенно бессмысленно.

– Пока-пока, – говорю я Джой по пути к двери, просовывая голову в ее комнату. – Иду на открытый микрофон.

Она сидит с телефоном в руке с кислым лицом – полностью накрашенная, одетая к выходу, никогда не подумаешь, что она не может / не хочет выходить из дома.

– Повеселись.

– Уверена, что не хочешь с нами?

– Ты когда-нибудь прекратишь? – спрашивает она.

– Нет.

– Просто проваливай уже, – сердито говорит она.

Я замечаю, что ее тени размазались больше обычного:

– Ты плакала?

– Не твое дело.

– Ты пила?

– Ты что, моя новая мамочка? Хочешь меня удочерить?

– Нет, но, кажется, мне придется это сделать, когда мама переедет.

– Пошла ты, – говорит она, закатывая глаза.

– Джой, прости…

Она встает, выталкивает меня и закрывает дверь.

– Джой…

Мгновение висит тишина, а потом Iron Maiden начинает грохотать так громко, что кричать становится бесполезно. Я чувствую вину, но в то же время это кажется уже странной новой нормой. Я выхожу из дома, боясь опоздать.

Антонио в галстуке в горошек и красных подтяжках у дверей «Звездного плуга» – как глоток свежего воздуха. Я подбегаю к нему и крепко обнимаю. Я закрываю глаза, вдыхая его одеколон. Мы стоим на улице, рядом с красочным граффити людей в баре, и болтаем. Я пытаюсь как можно подробнее рассказать обо всем, что произошло с Майклом, но ничего не могу объяснить. Как только я формулирую мысли, все кажется еще более запутанным.

– Подожди, так… типа… вы оба захотели узнать друг друга получше из-за стрельбы? – спрашивает он.

– Типа того.

– И поэтому ты… разозлилась? – Он поднимает руку. – Я правда пытаюсь понять тебя, Бибс.

– Просто… все это было притворством, понимаешь?

– Но для тебя это было чем-то настоящим?

– Да, – после паузы говорю я. – Я не хотела, чтобы так вышло, но оно вышло.

– А почему ты думаешь, что для него это не так?

– Он подружился со мной, потому что ему было жаль меня. Представляешь, как это хреново?

Антонио некоторое время молчит, а потом произносит:

– Я сочувствую ему. Он через многое прошел. Представь, каково это – постоянно мучиться от такого чувства вины? Понимать, что ты мог это предотвратить, но не сделал этого?

Я могла быть в «Гламуре» во время стрельбы. Я могла зайти туда с сестрой и мамой. Я могла глазеть по сторонам, как обычно это делаю, и заметить вошедшего мальчика, выглядящего не совсем обычно, с сумкой на плече, заметить, как он открыл ее и достал оружие. Я могла крикнуть маме и сестре, и мы бы могли выбежать до начала стрельбы. Я могла бы включить пожарную сигнализацию. Я могла бы набрать 911 на телефоне. Я могла бы посмотреть Джошуа Ли в глаза и выкрикнуть нужную комбинацию слов, чтобы он понял: то, что он собирается сделать, никогда не изменить, что он лишит незнакомку по имени Шандра Пенски жизни, которая только началась, что это не тот способ, которым стоит запомниться миру. Я тоже могла остановить Джошуа Ли.

– Могу представить, – говорю я.

Мы заходим внутрь. В зале много народу, но мы находим маленький угловой столик и заказываем лимонад. Мы наблюдаем, как беловолосая женщина фристайлит о садовых инструментах под ритм, исходящий от детской клавиатуры Casio; затем трио казуистов; оперный певец по имени Билли Боб Билби; затем ведущий называет имя Антонио, и, к моему бесконечному шоку, Антонио играет мне бровями и выбегает на сцену. Он не сказал мне, что собирается читать свои стихи! Я встаю и тут же начинаю снимать его на телефон. Антонио берет микрофон, и толпа в ожидании затихает.

– Это стихотворение о любви, которая стоила каждой минуты боли, – начинает он. – Я написал его только сегодня. У него нет названия.

Мы опоздали. Мы все опоздали,

Неизвестный умер,

Последний автобус ушел.

Нас связали туннель, люди и шпалы,

Скорой мигалки и корвалол.

Шепота тучи, обрывки слов:

«Суицид», «сам прыгнул»,

Гомон, слезы и вскрики,

Тихий, назойливый зов мертвецов.

Сотни испуганных чужих глаз.

И ты был там.

И я был там.

Смерть и любовь второго шанса не дают.

Я встретил тебя в миг страшных минут,

Но ты, незнакомец, подошел и спросил:

«Подбросить тебя?»

Я согласился, про смерть позабыл.

Я подумал о том, кто нас задержал,

Кто мир весь ждать обязал,

Потратив на это целую жизнь

И платформу в церковь на ночь превратив.

Мы бежали прочь, под дождем сцепив пальцы,

И в мыслях крутилась смерть чужая,

Наши губы встретились, будто скитальцы,

Но незнакомец застыл между нами, мешая.

Его призрак врывался в любой разговор,

Мы гадали: куда ушел он, теперь уж навсегда?

Мы удивлялись: как смерть его нас свела!

Но смех замирал, проходил и задор.

И в тишине, когда умолкали страсти,

Мы слышали далекий шепот поездов.

Ты ушел, разбив мое сердце на части,

Я вытираю щеки и виню лишь дождь.

Я яростно аплодирую, до боли в ладонях. Когда Антонио возвращается к столику, я стискиваю его в объятьях и шепчу, какой он замечательный поэт и человек. Мы садимся и смотрим еще несколько выступлений: бородатого мужчину с банджо, студента с уморительными лимериками о кошках. Прикончив лимонады, мы выходим наружу прогуляться по окрестностям. Наше дыхание создает маленькие облачка в кусачем февральском воздухе.

– Это стихотворение, Антонио… очень крутое, – говорю я. – Поверить не могу: сидел со мной рядом, а потом вдруг вскочил на сцену и прочитал такое стихотворение. Которое ты написал сегодня. Кто ты и что сделал с Антонио?!

– Иногда приятно выплеснуть все наружу, понимаешь?

– Это стих о вашей первой встрече с банкиром?

– Ага.

– Я знала, что вы встретились благодаря задержке метро… Понятия не имела, что кто-то умер.

– Вот и я о чем. Как я не догадался, что эти отношения обречены?

– Это было проникновенно.

– Тебе тоже стоит написать стихотворение, Бибс. Организуем кружок.

Я улыбаюсь:

– Может, я и правда попробую.

Мы обнимаемся и расходимся на углу Аделин и Вулси, где кто-то красным баллончиком написал на тротуаре слова: «Личное – политичное». По пути домой я размышляю о стихотворении Антонио, о том, как печально, что тот человек покончил с собой – кем он был? Что он скрывал внутри, что его мучило, что он оставил после себя? Я хочу знать каждую историю, каждый секрет, но не могу, и это величайшая трагедия жизни. И все же, несмотря на все, что мы не можем знать и контролировать, – несмотря на всех незнакомцев, которые по какой-то причине убивают или кончают с собой, – иногда даже худшие моменты могут объединить людей. Возможно, они даже могут послужить новой и прекрасной цели. Я гадаю, сожалеет ли Антонио о встрече с банкиром, но, кажется, уже знаю ответ.

Подходя к дому, я замечаю впереди припаркованную пожарную машину и моргающие огни полиции. Я с любопытством ускоряю шаг. Это в моем квартале. Напротив моего дома. О господи. Я срываюсь на бег. Даже быстрее бега. Я лечу домой, а живот скручивает от тошнотворных воспоминаний о стрельбе в «Гламуре». Это мой дом. Входная дверь распахнула, окно разбито, а наш домовладелец разговаривает внизу с полицейским. В голове проносится тысяча вариантов, один ужаснее другого. Я взлетаю по лестнице.

– Простите, – говорю я полицейскому, стоящему в дверях. – Я здесь живу. Что происходит? Где моя сестра?

– Вы здесь живете? Как вас зовут?

– Элизабет Лавелл. Где моя сестра?

– Она там, – говорит он. – Разговаривает с моим коллегой. С ней все в порядке. И все уже хорошо.

– Что случилось? Могу я ее увидеть?

– Буквально через минуту. Давайте сначала зайдем и переговорим.

Мы садимся на диван. Наша квартира кажется крошечной по сравнению с ним. Горит свет, на полу стекло и следы крови.

Я начинаю задыхаться:

– Что, черт возьми, произошло? Это кровь Джой?

– Это кровь злоумышленника, – говорит он. – Мы скоро поможем все убрать.

– Злоумышленника?

– Он вломился в квартиру, вероятно, с целью ограбления. Судя по всему, он ничего не взял. Ваша сестра его спугнула, и он сбежал.

– Сбежал? Вы его не поймали?!

– Пока нет. Мы ищем. Ваша сестра сказала, что у вас установлена система видеонаблюдения, так что мы просмотрим записи с нее, как только получим пароль. Вы знаете пароль и логин?

– Моя мама знает. Она в Вашингтоне, – говорю я. – Кем был тот злоумышленник?

– Мы пока не уверены. Полицейские ведут расследование.

– Я должна увидеть сестру, – говорю я.

Я встаю и иду в комнату Джой. Она сидит на кровати с другим полицейским. Она плачет и, возможно, пьяна. Я уже ничего не знаю.

– Бетти, – говорит она, – какой-то ублюдок вломился к нам домой.

– Знаю, – говорю я, подхожу и обнимаю ее. – Ты его разглядела?

– Нет, я услышала его, выскочила и завизжала, а он выпрыгнул обратно в окно. Было темно. Я ничего не разглядела.

Меня трясет. Я обнимаю сестру, которая тоже дрожит. Я проклинаю маму. Во всем виновата мама – громкая, назойливая, самоуверенная, она сделала нас всех мишенями, а потом посмела бросить здесь совсем одних, переехать в Вашингтон, чтобы быть там такой же громкой, назойливой и самоуверенной. Наверное, мне стоило испытывать какие-то другие чувства, но я злюсь.

Я рассказываю полицейским об Альберте Смите, и они тщательно записывают информацию, а также контакты моей мамы, чтобы получить доступ к видеозаписям. Джой онемевает, услышав эту информацию. Она ничего не говорит, только открывает свой оранжевый пузырек и глотает таблетку. Когда полицейские уходят, Джой без конца повторяет, что этот человек вернется.

– Он выследил нас, – говорит она. – В нашем собственном доме. Вот к чему привели эта сраная сигнализация и умный звонок. Безопасности нет. Нигде нет спасения. Что, если он вернется? Снова влезет в окно?

– Я не допущу этого, – говорю я ей. – Джой, я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.

Наш домовладелец поднимается наверх и прибивает доски крест-накрест к разбитому окну, не переставая ворчать под нос. Джой принимает еще одну таблетку и отрубается. А я до омерзения бодра. Я беру с кухни большой нож и кладу под кровать. Не знаю, как смогу заснуть. Я так зла, так зла. Я звоню маме и оставляю дюжину голосовых сообщений, зная, что она возвращается сегодня вечером и, скорее всего, уже в самолете. Я подумываю позвонить Майклу, но это совершенно неуместно по сотне причин, первая из которых, что сейчас почти два ночи.

Но если здесь почти два часа, то в Испании уже почти одиннадцать.

Хотя я редко туда звоню, номер «Дома Намасте» в моем телефоне сразу за «Джой». Позвонить в «Дом Намасте» и сразу попасть на моего папу – это примерно то же самое, что выиграть в лотерею. Я дозваниваюсь до Секвойи, старой доброй Секвойи, прошу позвать «сеньора Паса» (в «Доме Намасте» его называют по-испански «Отец Мир», что заставляет меня морщиться всякий раз, когда приходится произносить это вслух) и говорю ей, что это срочное семейное дело. Каким-то чудом Секвойя понимает меня и просит подождать, а потом я долго слушаю музыку, звон водопадов и ветряных колокольчиков, и это так расслабляет, что я сажусь на пол в комнате и чуть не засыпаю. Но потом я вскакиваю, чтобы проснуться, и разглядываю каждый постер с винтажной моделью на стене, кричащий цветом, на идеально ровном расстоянии друг от друга. Почему? Почему они вообще когда-то для меня что-то значили? Сейчас они лишь окна в небоскребе, заполненном куклами. Музыка в трубке все звучит, а мое сердце замирает, и я понимаю, что папа не появится, что он снова меня подвел. Я начинаю рыдать. Я разрываю на части каждую страницу журналов со звуком рвущихся бинтов на ранах, пока на полу не остается небольшая гора из обрывков, с глянца на меня смотрят лица, великолепные и бессмысленные.

– Лиззи? – Я слышу голос папы и зажимаю рот рукой от неверия. – Лиззи? Какое срочное семейное дело?

– Папочка, – говорю я, делая глубокий вдох. – Папочка, ты взял трубку.

– Конечно взял. Что случилось?

– Кто-то вломился в наш дом, – говорю я. – Копы были здесь, все это так страшно.

– Но кто это был? Вы в порядке?

– Я в порядке, Джой тоже. Я не знаю, кто это был, и мы ждем итогов полицейского расследования, но мне так страшно. Я положила нож под кровать.

Я слышу, как он втягивает воздух и выпускает его.

– Пожалуйста, не делай ничего неразумного. Ты знаешь, что ножи, ружья – все это скорее навредит тебе самой. Негативная энергия притягивает лишь негатив.

– Я не знаю, что делать! – почти кричу я.

– Что ж, – говорит он в растерянности. – А что твоя мать? Где она?

– Она в Вашингтоне, пап. Она нас покидает. У нее эта ее новая работа, она теперь знаменитая активистка с великой целью, и она нас бросает. О, и еще за ней охотятся все эти фанатики оружия. Так что, вероятно, этот взломщик один из них – наверное, это тот чувак, который слал ей письма с угрозами. Угрожая расправой и нам с Джой.

– Это все… я впервые об этом слышу. Я испытываю сейчас очень сильные вибрации.

– Ага, я тоже, – говорю я. – Мои вибрации сейчас очень сильны, учитывая, что мне угрожает какой-то сумасшедший из интернета, наше окно разбил чувак, которого до сих пор не поймали, чья кровь забрызгала пол в нашей гостиной, а моя сестра переживает медленный нервный срыв в соседней комнате, мама собирается бросить нас, чтобы переехать в Вашингтон и пожертвовать собой ради отмены Второй поправки, а у меня нет оплачиваемой работы и я живу в самом дорогом районе страны. О, у меня очень сильные вибрации, папа.

– Все это звучит очень агрессивно, – говорит он. – Ты пробовала медитировать?

– Агх. – Я плюхаюсь на кровать. Я ожидала услышать от папы чепуху, но это уже выходит за все рамки.

– Хотел бы я тебе помочь, – говорит он.

– Ты можешь. – Я закрываю глаза, потому что они слезятся. – Ты можешь, папа. Просто сядь на самолет, прилети сюда и помоги нам. Джой разваливается. Ты можешь приехать и помочь ей – знаешь, как много для нее это будет значить? Если бы ты вошел в нашу дверь, удивив ее словами, что пересек океан ради нее? Знаешь, как много это бы значило для меня?

– Я знаю, – говорит он ужасно тихо.

– Мама всегда была рядом, – продолжаю я. – Каждый день. Она пожертвовала всем, чтобы быть с нами. Она делала все это так охотно, будто ей самой только это и надо. А что насчет тебя? Что ты сделал? Когда ты вообще был рядом? Черт возьми, да ты хоть раз позвонил мне в день рождения или отправил подарок, который был бы интересен хоть одной из нас? Твоя тату – ложь, ты никогда не был рядом, даже в каких-то банальных ситуациях. Вот, давай. Накачайся наркотой, мне все равно; найди себе животное эмоциональной поддержки; помолись Будде; очисти чакру; но найди уже способ сесть на самолет и прилететь нам на помощь.

Моя мольба приземляется в тишине между нами. В этой неподвижной, безмолвной части разговора я вспоминаю, что сейчас между нами не только океан, но и само пространство. Я представляю, как наши слова рикошетят от одиноких серебристых поверхностей лун и мраморного пламени планет. В этой тишине я осознаю, как далеко мы друг от друга и как маловероятна встреча, которой я так жажду, что чувствую ее привкус на языке.

– Мне бы очень этого хотелось, – говорит он.

В его тихом, сдавленном голосе я слышу страх и тревогу. Это не та часть его личности, которую можно увидеть поверхностным взглядом. Это привилегия и в то же время разочарование.

– Спасибо, что ответил на мой звонок, – говорю я. – Хорошего тебе дня под испанским солнцем.

– Лиззи, – говорит он.

– Пожалуйста, зови меня Бетти, – отрезаю я. – Так меня зовут.

Я кладу трубку и прижимаю телефон к сердцу, которое тяжело колотится. Я закрываю глаза и удивляюсь, что слез нет. Джой рыдает за стеной. Когда я встаю и стучусь к ней, она говорит, чтобы я шла спать, что с ней все нормально. Что с ней все будет хорошо. Она постоянно повторяет это «хорошо», и я вспоминаю маму в те дни, когда ей было хуже всего. У Джой все совсем не хорошо.

Я так волнуюсь за нее.

Я захожу в интернет и листаю новости: на побережье Калифорнии выбросился на берег кит; на острове в Юго-Восточной Азии произошло землетрясение; очередной мужчина убил свою девушку; очередная стрельба, на этот раз на спортивном матче. На страничке Зои ссылка на конкурс эссе для молодых писателей, который проводится на местном книжном фестивале, где работает ее мама. Срок сдачи – завтра. Тема – «Ответственность». Это может быть что угодно. Но я вижу это слово и будто прозреваю: слова, идеи переплетаются друг с другом, обретая смысл. И, словно в те моменты, когда я точно знаю, что ответить в разговоре или как правильно продать вычурное платье, сейчас я точно понимаю, как выглядит ответственность и как ее описать. И поэтому, дорогой читатель, я описываю ее.

Глава 40

Моя мать возвращается домой в кризисном режиме. Она звонит мне из аэропорта и говорит, что приедут стекольщики починить окно и что она просмотрела запись с камеры и передала ее в полицию. Она сказала, что это был молодой человек, которого полицейские узнали по другим взломам в этом районе, и, похоже, он не имеет отношения к угрозам, которые она получала. Но мама заверила меня, что все еще планирует получить судебный запрет для Альберта Смита, как только ее частный детектив сможет его разыскать. Она также заплатила онлайн-сервису, чтобы тот подтер ее данные из публичных источников.

– Мне очень-очень жаль, – повторяет она, стоя в дверях моей комнаты с чемоданом.

– Я рада, что это была случайность и нас не выследили. – Я все еще лежу в постели, мои глаза закрыты, потому что солнце только-только взошло. – Спасибо, что рассказала.

Она уходит распаковываться, а я с полузакрытыми глазами смотрю уведомления на телефоне. Конкурс эссе благодарит меня за участие. Это что, правда? Неужели я правда сделала это прошлой ночью – написала целое эссе с нуля и дерзко отправила его на конкурс? Я даже не хочу перечитывать то, что написала. Я уверена, что это чудовищно. Стыд с примесью тревоги охватывает меня, но я вытесняю его из головы.

Джой лежит в кровати весь день. Я прихожу, предлагаю приготовить ей поесть, посмотреть что-то вместе, сделать маски для лица.

– Нет, спасибо, – отвечает она.

Мне было бы гораздо легче, если бы она сказала мне отвалить. Подобная вежливость не в характере Джой. Она как будто сломалась прошлой ночью.

От Майкла ни строчки. Ни сегодня, ни на следующий день, ни всю следующую неделю. Сначала я хотела ему написать, но затем дни проходили один за другим, и казалось, что пропасть увеличивается. Чем больше я думала о нашем разговоре (хотя «думала» слишком слабое слово, скорее – «без конца прокручивала в голове»), тем больше приходила к выводу, что у меня глубокие, настоящие чувства к Майклу, а это опасно, потому что наша симпатия друг к другу возникла по неправильным причинам, а наша дружба – пылающий костер из покрышек. Спустя неделю без его сообщений я достаю дневник и выбрасываю в мусорку.

Джой совсем не в порядке. Я и раньше считала, что Джой не в порядке, но теперь, когда я вижу эту ее новую стадию, становится очевидно, насколько лучше ей было раньше. Она уже неделю не переодевается в халат и не расчесывается. Она заказала и установила решетки на свои окна. Она сделала это сама, с помощью электродрели, что купила в интернете. А еще установила себе задвижку. Мать злится.

– Это не наш дом! – говорит она. – Мы не можем устанавливать подобное.

– Плевать я хотела, кто что подумает, мам, – говорит Джой из-за двери. – Пусть весь мир катится к черту. И ты в том числе.

Мама стоит в коридоре, ее лицо спокойно, глаза закрыты. Уголок глаза начинает подергиваться. Она борется со слезами. Я беру ее за локоть, веду в ее спальню, и мы садимся на кровать.

– Я не знаю, что делать, – говорит мама. – Я не знаю, что с ней делать. Я записала ее к врачу, чтобы скорректировать лекарства, а она не хочет идти. Я записала ее к психологу, чтобы выяснить, на какие курсы ей записаться, а она так и не пришла. Я нашла ей список вакансий, на которые можно устроиться, и ни-че-го.

– Она не может выходить из дома.

– Она не хочет выходить из дома. Есть разница.

– Я думаю, она правда не может, мам.

– Понятия не имею, что делать, – говорит мама, качая головой. Краем глаза я вижу нас в ее напольном зеркале. Она все еще в своем рабочем костюме, я в своем. Две женщины в пиджаках и с наполовину распущенными волосами. – На этой неделе я согласилась на ту работу, но я не могу переехать в Вашингтон. Не могу. Как я могу?

– Джой может поехать с тобой.

– Не понимаю, как уговорить девушку, которая не может выйти из спальни, переехать за три тысячи миль.

Я не решалась говорить этого вслух, чтобы не сглазить, но все же говорю:

– Ну, в эту пятницу я собеседуюсь на должность копирайтера.

Она взволнованно подпрыгивает:

– В «Ретрофит»?

– Да.

– Бетс, это так здорово!

– Если я получу эту работу – а я совсем не уверена в этом, – я смогу арендовать эту квартиру или найти нам с Джой другое жилье.

Мама качает головой:

– Это несправедливо по отношению к тебе. Ты не должна тащить на себе сестру.

– По отношению к тебе это тоже несправедливо.

– Нет, но она мой ребенок.

– Она уже не ребенок.

– Но она не в состоянии позаботиться о себе.

– Она же не останется такой навечно, – настаиваю я. Я не уверена, кого пытаюсь убедить этими словами: маму или себя.

Мамины глаза начинают слезиться.

– Я не хочу оставлять вас двоих.

– Знаю. – Я обнимаю ее. – Но ты должна согласиться на эту работу. Ты ее хочешь и заслуживаешь, и когда-нибудь, надеюсь, я тоже буду относиться к чему-то с той же страстью, что и ты. Ты должна это сделать, чтобы я могла убедить себя, что когда-нибудь тоже смогу так поступить.

Мы долго обнимаем друг друга. Она отстраняется и вытирает глаза:

– Иногда я вспоминаю время, когда вы были маленькими; когда вы с Джой заплетали косички, носили в школу радужные ланчбоксы и притворялись феечками. Тогда я говорила себе: «Сейчас мне тяжело, потому что они такие маленькие и так зависят от меня, но скоро будет легче. Они вырастут, повзрослеют, и станет легче». Но теперь я хочу вернуться назад, встряхнуть себя и сказать: «Легче не становится, все еще тяжело, но по-другому». Сейчас я хотела бы снова провести один из тех дней – один из тех долгих дней наедине с двумя девочками, которым надо вытирать носы, завязывать шнурки, которые так сильно любят меня и верят, что со мной безопасно.

Я не знаю, что сказать, поэтому просто сжимаю ее руку.

– Я горжусь тобой, – говорит она мне. – Ты выросла таким спокойным добрым человеком. Ты так хорошо заботилась о своей сестре, пока я где-то витала. Я с нетерпением жду новостей о твоем пятничном собеседовании.

– Спасибо, мам, – говорю я.

Задумавшись об этом, я тоже хочу вернуться в какой-нибудь длинный день из детства. Хочу вернуться хотя бы в длинный день прошлого года, когда Джой взяла себя в руки, когда я думала, что Адриан мне идеально подходят, когда работа в «Ретрофит» и перспективы карьеры в сфере мод казались блестящим будущим. Я гадаю, каково это: потерять кого-то навсегда? И как мое подглядывание в прошлое болезненно для Майкла и его мамы, для семьи Шандры Пенски, для тех, чьи потери огромны.

В пятницу утром я трачу больше времени, чем обычно, подбирая одежду для собеседования. Мама вышла пораньше, чтобы завезти несколько налоговых форм в офис своего бухгалтера. Перед выходом из дома я стучусь в дверь Джой. Мне приходится умолять ее встать и отпереть щеколду. Она бледна, кажется слишком худой в большом халате, под налитыми кровью глазами темные круги. В ее комнате стоит кислый запах, а решетки на окнах образуют длинные тени, пересекающие тускло освещенную комнату. Рядом с ее кроватью выстроился ряд оранжевых пузырьков с таблетками. Недавно ей выписали снотворное и еще одно лекарство от тревоги, доставленное по почте в пластиковом пакете. Можно лишь гадать, что она сейчас принимает, в каких количествах и следит ли кто-то за этим.

– Это не выглядит безопасным, – говорю я Джой, глядя на замок.

– Вообще-то выглядит. В этом и суть. – Она смотрит на мой наряд. – Миленько.

– Спасибо, у меня собеседование по поводу новой работы.

Она не спрашивает, что за работа.

– Удачи, – коротко бросает она.

– Джой, ты в порядке?

Ее лицо ничего не выражает, глаза полузакрыты.

– Я волнуюсь за тебя, – говорю я ей.

– Бесит, сколько людей тратят энергию на беспокойство обо мне, – говорит она. – Я стала какой-то черной дырой.

– Нет, не стала.

– Лекси больше не отвечает на мои сообщения, – говорит она. – Он сказал, что я слишком все драматизирую.

Джой любит пускаться в длинные переписки и требовать немедленного ответа, так что я не особо удивлена. Но все же.

– Лекси – эгоистичный кусок дерьма.

– Я не хочу больше быть черной дырой, – произносит она.

Я поглядываю на свой телефон, одновременно желая остаться и понимая, что опоздаю, если сейчас же не побегу на поезд.

– Видишь? – говорит она. – Даже сейчас я тебя задерживаю. Высасываю твое время, когда у тебя, очевидно, есть дела поважнее.

– Мне просто нужно на работу, и все, – говорю я. – Может, принести что-то на ужин? Пиццу?

– Не парься, – говорит она. – Мне не нужна твоя пицца из жалости.

Она закрывает дверь и щелкает щеколдой.

– Джой, – говорю я. – Прости, мне правда нужно идти. У тебя все будет хорошо?

Она не отвечает.

Я закатываю глаза и вздыхаю.

– Ты правда слишком много драматизируешь, – шепчу я.

Я нахожу Антонио в комнате отдыха «Ретрофита», на нем пурпурный галстук и щеголеватый жилет, волосы зачесаны назад.

– Ты выглядишь бомбически, – говорит он мне. – Сегодня у тебя собеседование на копирайтера?

– Ага, – говорю я. – Подожди-ка, а ты тогда?

– Будь осторожна, сучка, – угрожающе шепчет он. Потом смеется: – Шутка.

– Так ты тоже или нет?

– Тоже.

– А знаешь, кто еще подался?

– Несколько людей извне. Мы с тобой единственные кандидаты из компании, – говорит он.

Внутренние кандидаты всегда имеют преимущество. Мы стоим и смотрим друг на друга. Не знаю, почему я решила, что он не подастся на эту должность. Он работает здесь дольше и заслуживает ее больше. То, что Тэмми убедила меня отправить заявку, еще ничего не значит.

– Надеюсь, что ее получишь ты, – говорю я ему.

И я правда так думаю. Хотя и мысль о том, что я могу не получить работу, вызывает панику (Что я буду делать? Какую работу придется тогда искать взамен? Неужели мне придется протирать столы или стать одним из тех бесячих волонтеров, что выпрашивают пожертвования во Всемирный фонд дикой природы?), я также не хочу отнять работу у того, кто заслуживает ее больше меня. Лучше пусть мир будет справедливым, чем моим.

– Почему ты такая милашка? Я хотел возненавидеть тебя и зарядиться духом соперничества, но не могу, потому что ты модный ангелочек, – говорит он.

Я протягиваю руки и обнимаю его.

– Это запрещено отделом кадров, – хмыкает он мне в волосы.

Я смеюсь.

Когда Тэмми выходит из своего кабинета и спрашивает: «Антонио, ты готов?», я улыбаюсь ему из-за стенки своей кабинки и говорю: «Удачи!»

Даже если он получит эту работу, ничего страшного. Шансы еще будут, вакансии еще откроются. Когда друг добивается того, что хочешь ты, это в каком-то смысле и твоя победа. Но я все равно собираюсь выложиться на собеседовании, потому что это мой единственный шанс.

На столе пищит телефон. Это четыре сообщения от Джой. Джой всегда пишет по строчке. Вероятно, она все еще злится из-за нашего утреннего разговора или хочет поделиться какой-то ерундой о сериале, что смотрит. Я вслепую смахиваю уведомления. Но тут снова раздается жужжание.

«Удачи тебе сегодня и каждый день.

Я хочу, чтобы ты знала, что ты не просто моя сестра, ты моя лучшая подруга.

Мой единственный друг.

Я всегда буду любить тебя, сестричка».

Когда мы были маленькими – то есть совсем маленькими, по колено взрослому и почти не умели говорить, – Джой не могла произнести мое полное имя из четырех слогов и называла меня «сестричка». Это слово затрагивает такое глубокое, похороненное в нас воспоминание, что мне требуется время на осознание его значения. Кажется, прошло больше десяти лет с тех пор, как я слышала это слово от нее. Сейчас, когда я смотрю на экран, «сестричка» кажется не столько ласковым прозвищем, сколько тревожным звоночком. Словно Джой полностью откатилась до чего-то первобытного, крошечного, до человека, еще не сформировавшегося, не способного выжить самостоятельно. Я пытаюсь сосредоточиться на собеседовании, которое будет через пятнадцать, десять, пять минут… но это сообщение уже встревожило меня. Оно навело меня на мысли, которые я не осмеливаюсь повторять, страшные мысли о моей сестре, самоуничтожающейся в нашей квартире.

«Ты напилась?» – пишу я, но не получаю ответа.

Антонио выходит из кабинета Тэмми.

– Бетти? – говорит Тэмми. – Готова?

– Ага. – Я встаю. В последний момент я беру с собой телефон, кладя в карман. Чертова Джой. Отвлекает меня тогда, когда я наконец могу в чем-то преуспеть.

У Тэмми угловой кабинет с видом на мэрию и центр Окленда с его недостроенными небоскребами, радужной сеткой домов, переплетением автострад со сверкающими огнями машин. Я сажусь в кресло напротив ее стола. На нем фотографии ее детей, двух мальчиков – я думаю о Майкле и Джошуа. Я думаю о фотографиях, которые до сих пор стоят в их квартире, о том, что Брэнди всегда носит этого маленького мальчика с собой, хотя он уже мертв и, что еще хуже, стал убийцей.

– Я так рада, что ты подалась на эту вакансию, – говорит Тэмми, открывая ноутбук. – Знаешь, ты нас всех очень впечатлила. У нас еще никогда не было стажера, чьи тексты так часто принимали, так что ты должна гордиться собой.

– Спасибо, – говорю я.

Я тайком проверяю свой телефон, пока Тэмми что-то печатает. Ничего. Джой не отвечает.

– Итак, эта работа очень похожа на ту, что ты уже делаешь, так что я пропущу несколько вопросов для кандидатов извне. Давай начнем с самого интересного. Какие у тебя цели на будущее?

– Мои цели на будущее, – повторяю я, пытаясь выиграть время, чтобы придумать подходящий ответ.

Несколько месяцев назад я бы сказала, что моя цель на будущее – стать редактором в модном журнале. Но теперь я уже не знаю. Я смотрю в окно, на пролетающий мимо самолет. Почему Джой не отвечает? Эта мысль не дает мне покоя. Что-то не так. Я вспоминаю рассказ Майкла. «Повеселись!» – сказал он, когда его брат вышел из дома с сумкой, набитой оружием. И теперь это всегда с ним, каждый день. Он улыбается через боль и чувство вины.

– Все хорошо? – спрашивает Тэмми.

– Да, – говорю я. – Эм… моя цель на будущее – стать редактором моды. Кем-то, кто может ярко писать о стиле.

Эти слова звучат так же глупо и растерянно, как и я себя сейчас чувствую. Сестричка. Моя сестра. Нет, мода. Сосредоточься. О чем я говорила?

Сестринство развивает какое-то шестое чувство. Я раньше других узнавала о проблемах сестры, о том, что творится в ее жизни. Я могла предсказать землетрясения в ее мире. До того как ее наказали за тайные встречи с Лексом в старшей школе, до того как она забила на домашку в седьмом классе, до того как у нее начались приступы лунатизма после того, как папа нас бросил, я ощущала ее беспокойство, незримое, как связь близнецов. Я смотрела на ее улыбку, ее немигающие глаза и понимала, что в ней что-то бурлит. Что-то не так. Что-то совсем не так. Я чувствую это сейчас, за много миль от нее, по нескольким сообщениям, возникшим на экране моего телефона.

Это было не просто сообщение – это было прощание.

– Мне очень жаль, – говорю я Тэмми, вставая. Я еще раз проверяю телефон: ничего. Я знаю, что не могу просто сидеть здесь и пытаться получить работу копирайтера, когда моя интуиция кричит, что моя сестра может саморазрушаться дома. Любя кого-то, ты нутром понимаешь, когда что-то не так. С любовью приходит и ответственность. Я писала об этом в том эссе. Я должна знать. – У меня срочное семейное дело.

– Прямо сейчас? – Тэмми выглядит встревоженной.

– Да. Я знаю, что это ужасное совпадение. Мне правда нужно бежать. – Я встаю и направляюсь к двери. – Антонио заслуживает эту работу – вы должны выбрать его.

– Мы можем перенести встречу, – говорит Тэмми, вставая и следуя за мной. – Тебе понадобится отгул? Ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Не уверена, – говорю я и выхожу из ее кабинета. Антонио удивленно смотрит на меня, когда я хватаю свою сумочку и выбегаю из офиса. Внизу я пишу Джой сообщение.

«Пожалуйста, ответь. Я волнуюсь.

Я серьезно, просто напиши мне хоть одно слово, хоть что-нибудь.

Я ушла с работы, профукав это интервью».

Я беру такси до дома. Я кусаю губы. За окном женщины в деловых костюмах стоят на углу улицы, кто-то болтает по телефону, мужчина едет на скутере с бумбоксом на плече, из которого доносится классическая музыка. Фонари проносятся мимо, качаются деревья, люди куда-то спешат на своих машинах, тоже кусая губы. Что их беспокоит? Кого они потеряли? Кого боятся потерять?

Добравшись до дома, я взбегаю по лестнице. Достав ключи, я отпираю дверь и вижу свое отражение с паникой на лице в новом стекле. В гостиной темно, тихо, чисто. Сейчас это сочетание кажется зловещим. Вещи сестры теперь вечно висят возле двери, как и ветровка, которую мама почти никогда не надевает.

– Джой? – кричу я.

Я подхожу к ее двери и стучу. Ответа нет. Тишина поселяет во мне панику, и я пытаюсь открыть дверь, выкрикивая ее имя. Но там дурацкая щеколда. Дверь не поддается.

– Джой, пожалуйста, это не смешно, – кричу я. – Джой, проснись! Проснись!

Я начинаю пинать дверь. Когда это не помогает, я иду на кухню, беру нижнюю часть блендера – тяжелый кусок металла – и бегу обратно к двери Джой. Я начинаю бросать его раз за разом в центр двери. Я вскрикиваю, когда случайно раню палец, и он начинает кровоточить. Но это меня не останавливает. От двери на пол летят щепки, куски дерева и белая краска. Я вдруг думаю: «Это какое-то безумие. Что, если Джой просто вышла? Что, если она пошла ко врачу? Что, если она спит?» Но нутром я чувствую. Именно поэтому я пробиваю дыру в ее двери, потому что чувствую и не хочу рисковать, проигнорировав интуицию, как Майкл проигнорировал Джошуа.

Вскоре в двери появляется дыра, достаточно широкая, чтобы в нее заглянуть. Я вижу свою сестру, скорчившуюся на полу.

– Джой! – кричу я.

Я просовываю руку в дыру и открываю щеколду, распахивая дверь. Я бегу к сестре, лежащей на ковре.

Она лежит лицом вниз. Я поднимаю ее, кладу голову себе на колени. Кажется, она еще дышит. Трудно сказать. На ее рубашке немного рвоты. Я легонько бью ее по щекам.

– Эй, Джой, Джой, – говорю я.

Она не отвечает. Она ужасно бледна. Я думаю, она умирает. Я начинаю рыдать.

– Джой, зачем ты это сделала? – спрашиваю я. – Ты не можешь этого сделать, не можешь. Пожалуйста, очнись. Пожалуйста, просто очнись.

На ее кровати трио оранжевых пузырьков с таблетками. Я тянусь к ним и встряхиваю, но не слышу никаких звуков.

– Джой, – всхлипываю я, гладя ее по щеке.

Я звоню в службу 911 и выпаливаю скороговоркой:

– У моей сестры передозировка рецептурных лекарств, пожалуйста, срочно пришлите скорую помощь.

Женщина на том конце провода говорит мне перевернуть Джой на бок, на случай, если ее снова вырвет, пока она без сознания. Я продолжаю плакать и разговаривать с сестрой, пока жду.

– Джой, – говорю я ей сквозь слезы. – Все ведь было не так плохо. Это просто дерьмовые несколько месяцев, но так же будет не всегда. У тебя вся жизнь впереди. Ты должна закончить свой альбом! Закончить колледж! Ты не можешь вот так просто бросить нас с мамой. Ты не можешь. Не имеешь права.

Я держу ее голову и наклоняюсь к ее губам, не зная, дышит ли она еще. Она такая холодная. Боже мой, боже мой. Я бью ее по щекам – ничего. Я начинаю судорожно искать в телефоне, как делать искусственное дыхание, когда раздается звонок в дверь. Я встаю, чтобы впустить парамедиков.

– Я не знаю, дышит ли она еще, – кричу я им, когда они входят. – Помогите ей, пожалуйста. Быстрее!

Они спрашивают меня, где она, и толпятся в ее комнате. Та кажется меньше, когда в ней находится столько людей в униформе, а на фоне них тело Джой еще крошечнее. Они измеряют ее пульс, и один из них переворачивает Джой на спину. Они пытаются разбудить ее, но не получается. Они спрашивают меня, сколько таблеток она приняла и когда, пила ли она, а я отвечаю, что не знаю. Это случилось где-то в последние два часа, с тех пор как я ушла на работу. Я показываю им на пустые пузырьки на ее кровати. Медики о чем-то переговариваются, а потом передают по рации, и в этой суете я слышу какие-то обрывочные термины, типа «не реагирует» и «дыхательная недостаточность», и все, что я могу делать, – это рыдать, качать головой и смотреть на сестру, мою неподвижную сестру, старшую сестру, которая вдруг стала такой маленькой. Кто-то просит меня отойти в сторону, чтобы освободить место для каталки. Я наблюдаю за всем из-за дверного проема, прикрывая рот рукой, вцепившись в свое лицо, все кажется таким сюрреалистичным, а мысль «Джой мертва» бьется в мозгу, эти ужасные два слова, о которых я никогда в жизни раньше не думала.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Она дышит, – отвечает мне один из врачей скорой помощи, – но не реагирует.

– Она умрет?

– Мы отвезем ее в отделение скорой помощи. Можете поехать с нами.

Я выхожу на улицу вслед за ними. Наш домовладелец стоит внизу, на его лице написано: «Что, черт возьми, опять произошло». Сначала копы, теперь медики; мы явно проблемные жильцы.

– У меня нет времени сейчас объяснять, – кричу я.

Когда они открывают задние двери машины скорой помощи, Джой приоткрывает глаза. Она кажется озадаченной, но не испуганной, на лице любопытная полуулыбка.

– Джой! – кричу я, бросаясь к ней. – Джой!

– Э‐э? Где мы? – невнятно произносит она. – Это «Дом Намасте»?

Она закрывает глаза и снова засыпает. По ее виду не кажется, что ей лучше, особенно когда медики надевают на нее кислородную маску и ставят капельницу прямо по дороге. Но я цепляюсь за надежду, что она еще здесь. Она все еще она. Она не покинула нас, еще нет.

Глава 41

Больница чистая и белая, будто яичная скорлупа, по телевизору крутят местные новости. «МЕСТНАЯ СОБАКА НАЖАЛА В МАШИНЕ НА ГАЗ И ЕЗДИТ ЗАДНИМ ХОДОМ УЖЕ ЧАС» – сообщает бегущая строка. Множество кадров полицейских, беспомощно стоящих на месте, пока собака ездит по кругу. «Идите на хрен», – думаю я. Моя сестра чуть не умерла, а по телику вот такие новости? В каком же тупом мире мы живем. Я говорю об этом маме, и она растерянно поднимает глаза на экран.

– Лучше пусть это будут тупые новости, чем плохие. – Она возвращается к телефону, выписывая что-то в блокнот на коленях. – В этой статье говорится о неоднозначном успехе применения флумазенила для снятия передозировки бензодиазепинов. И что иногда при передозировке назначают активированный уголь для абсорбции, но я не уверена, что это рабочий вариант, учитывая, что анализ крови показал наличие алкоголя и СИОЗС в ее организме.[21][22]

– Мам, закрой это все, – говорю я. – Пусть врачи просто делают свою работу.

– Я должна как-то помочь, – настойчиво говорит она. – Это моя вина. Это моя работа – помогать ей, и я ее не сделала. Я должна все исправить.

– Это не твоя вина.

– Отчасти моя, – говорит мама, глядя на меня, тушь расплывается вокруг ее глаз.

Я обнимаю ее и говорю, что она ошибается, хотя понимаю ее чувства.

Разве мы все не несем ответственность друг за друга? Разве мы не единственная защитная стена между опасностью и нашими близкими? Разве не могли мы что-то сделать, что бы изменило нынешнее положение вещей? Разве поступок каждого человека – это не камешек, брошенный в воду, которая рябью расходится на многие мили? И все же мы не можем жить в постоянном сожалении обо всем, что не сделали или не смогли сделать, потому что иначе нас просто парализует. Но как найти этот баланс? Эти вопросы – вопросы, которые я написала всего несколько дней назад в эссе, – звучат в моей голове сегодня, пока я обнимаю маму, пока я жду новостей о сестре в той же больнице, на том же этаже, от тех же врачей, что лечили ее от ПТСР всего шесть месяцев назад.

Через несколько минут врач сообщает нам, что состояние Джой стабилизировалось. Мама тут же выуживает телефон и спрашивает обо всех лекарствах, о которых она вычитала в интернете, и врач говорит:

– Мисс Лавелл, перестаньте, пожалуйста, гуглить.

Мама неохотно возвращает телефон в сумочку. Врач говорит нам, что поставил Джой капельницу и она уже проснулась, хотя все еще сонная и в прострации. Он говорит, что ее оставят на ночь, а утром переведут в психиатрическое отделение.

Я облегченно выдыхаю. Моя душа снова озаряется солнцем – Джой жива, она очнулась. Я знаю, что психиатрическое отделение не Диснейленд, но там ей помогут.

– С ней все будет хорошо? – спрашивает мама. – Нет ли… травм мозга, проблем с дыханием? Я прочитала в интернете, что некоторые люди могут впасть в кому.

Врач качает головой:

– С ней все будет в порядке.

– Видишь, мам? – бормочу я. – Хватит гуглить.

– Ее вовремя доставили, – продолжает врач. – Случись это позже, были бы последствия. Но она точно поправится. И при определенном лечении, надеюсь, она снова станет собой.

Такое странное выражение, если задуматься: «снова станет собой». Как будто все это время Джой не была собой. Как будто кто-то чужой занял ее тело. Такая терминология, конечно, неверна. Мы всегда остаемся собой, даже в самые трудные времена. Но мне понятно это выражение, потому что именно так это ощущается. Именно поэтому я постоянно скучаю по сестре, даже когда она всего в нескольких дюймах от меня.

Я скучаю по ней и сегодня.

Она полусидит на больничной койке, в больничном халате и кожаной куртке задом наперед, с одним рукавом – в другой голой руке торчит игла капельницы. Она выглядит почти такой же бледной, как простыни кровати под ней.

– Привет. Простите меня, – это все, что она говорит, когда мы к ней заходим. Мама садится с одной стороны койки, я – с другой. Эта больничная палата находится на пятнадцатом этаже, и из окна открывается вид на Моссвуд-парк, раскинувшийся над бульварами со сверкающими машинами; вид простирается до самого залива, мостов, зеленых холмов и колокольни на территории кампуса Беркли. – Мне правда очень жаль.

Голос у нее хриплый и все еще немного невнятный, как у напившегося человека.

– На самом деле я мало что помню. Знаю только, что доктор был разочарован моим поведением и беспокоился за мое самочувствие. Я знаю, что совершила большую глупость.

– Ты приняла все свои бензодиазепины, антидепрессанты и запила их алкоголем, – говорит мама.

– Ага, и еще мое снотворное. Не забудь о нем. Это они мне сказали. Да, я знаю. Простите меня. – В ее глазах стоят непролитые слезы. – Хотя могло быть и хуже. Я знаю, что у меня заканчивались лекарства.

– Ты помнишь, как это сделала? – спрашиваю я.

Она на мгновение задумывается:

– Смутно. Урывками.

– Почему, Джой? – спрашивает мама. – Почему ты это сделала? Ты никогда раньше даже не заикалась о подобных мыслях.

– Потому что я импульсивная дура. Какой еще ответ ты хочешь услышать? – говорит Джой. – Гляньте на меня. Я сраная неудачница. Я не могу выйти из дома, у меня ни друзей, ни амбиций, а когда ты переедешь, Бетти унаследует меня, как какой-то благотворительный проект по работе с инвалидами. Даже Лекси не хочет со мной разговаривать. А ты знаешь, какой конченой лохушкой надо быть, чтобы Лекси отказался терпеть твое дерьмо?

Джой не плачет. Она выглядит сердитой, искренне сердитой. В этом есть что-то освежающее – она так долго пребывала в этом странном состоянии агорафобного блаженства, что я забыла о ее остром языке.

– Может, ты теперь не та, какой себя считала, – говорю я.

– В смысле? – спрашивает она.

– Ну, по крайней мере, ты вышла из дома. Это уже немало.

Джой смотрит в окно:

– О да, вот это успех.

– Мы найдем тебе помощь, – говорит ей мама. – Я уже изучила варианты. Есть несколько групп борьбы со злоупотреблением психоактивными веществами, которые собираются здесь по будням вечером. А еще есть группа по борьбе с тревожностью, которую, я думаю, стоит посетить. И я знаю, что это звучит банально, но как ты смотришь на то, чтобы обратиться к лайф-коучу?

– Мам, – произносит Джой, закрывая глаза. – Тебе обязательно все время быть такой… мамой?

– Что? Тебе не нравится идея с лайф-коучем? – спрашивает мама.

– Я просто устала, – говорит Джой. – Может, забудем пока о завтрашнем дне? Завтра – это именно то, от чего я хотела сбежать.

– Конечно, я пришлю тебе несколько вариантов, посмотришь их, когда будешь в состоянии, – говорит мама. – Я позвоню на работу и скажу, что завтра меня не будет. Они хотели, чтобы я поработала на выходных и успела сдать несколько проектов.

– Ты не должна пропускать работу из-за меня, – говорит Джой. – Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

– Что они могут сделать, уволить меня? – спрашивает мама. – Я уже подала заявление. Нет уж, я останусь дома, чтобы побыть с тобой завтра, Джой.

– Все время это завтра, – бормочет Джой.

Мама выходит из палаты с телефоном в руке. Уже почти вечер. Люди с моей работы недавно вернулись домой и, наверное, как раз ужинают. Темнота за окном кажется странной. За последние шесть часов столько всего произошло, что мне кажется, будто я уже должна была поседеть.

– Ты помнишь, как очнулась возле нашего дома после приезда скорой? – спрашиваю я Джой.

– Не-а. Я ничего не помню между приемом таблеток и тем, как проснулась здесь.

– Ты спросила, не в «Доме Намасте» ли мы.

Она фыркает:

– Наверное, я думала, что умерла и попала в ад.

– Серьезно. Почему ты вообще такое спросила?

– Черт его знает. Я приняла кучу наркоты. Я и сейчас под ними. Сейчас я под таки-и-им кайфом.

Она и звучит так, будто под кайфом. Но она гораздо более вменяема, чем я ожидала, когда входила в палату. Видимо, нужно много чего, чтобы высосать Джой из Джой.

– Это ты меня нашла? – спрашивает она.

– Да.

– Как это вообще случилось?

– Ты написала мне. Была странно милой. Назвала меня «сестричка».

– Сестричка, – мечтательно произносит она, глядя в пустоту, и я понимаю, что она видит. Она видит маленьких нас с более светлыми, более кудрявыми волосами, с непоцарапанными душами, яркими глазами и бесконечным будущим.

– Я ушла с работы, вернулась домой и пробила дыру в твоей двери, чтобы открыть твою дурацкую щеколду.

Она ахает:

– О нет.

– Ага.

– И что ты увидела?

– Ты лежала на полу с блевотиной на рубашке и выглядела мертвой. – Мои губы дрожат. – Это был худший момент в моей жизни. Это было похоже на то, что было после стрельбы в «Гламуре», – тошнотворное мерзкое чувство, что я потеряла тебя и ничто никогда не будет как прежде.

– Ты думаешь, что все еще может стать как прежде? – спрашивает она.

– Нет. – Я кладу руку на ее плечо, поверх кожанки. – Но все определенно может стать лучше, чем сейчас.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что оно должно, – говорю я.

Она кладет свою руку на мою. Я смотрю на наши ладони, на ее обломанные черные ногти и руку с капельницей. Мне кажется, что во всем мире нет никого более восхитительного, чем моя сестра сейчас, именно такая, как она есть: все еще существующая, все еще знакомая мне Джой, свирепая, с кучей недостатков, совершенная в своем несовершенстве.

– Сестричка, – говорит она, улыбается и качает головой. Затем она глубоко задумывается, и улыбка тает, лицо пустое, глаза бегают. – Спасибо, что, кажется, спасла мне жизнь.

– Кажется?

– Я должна поправиться, и тогда я буду точно знать, правда ли это. – Она смотрит на меня, и по ее щеке бежит слеза. Джой смахивает ее, как досадную помеху. – Мне было очень тяжело.

– Я знаю, – говорю я и обнимаю ее. – Я знаю.

Мы еще немного болтаем, пока Джой не устает и не ложится спать. Мы с мамой едем домой на такси, и в машине я пишу Майклу первое сообщение после того ужасного разговора во время прогулки по величественным секвойным лесам. Что мы вообще обсуждали? Какое это имело значение? Мне трудно вспомнить сейчас, я оцепенела после сегодняшнего дня. Но кое-что мне хочется ему сказать, и я это пишу: «Привет, Майкл. Я хотела поблагодарить тебя. Ты сыграл роль в спасении жизни моей сестры сегодня».

Меня не должно удивлять, что он не отвечает, – после того, как я с ним обошлась.

Глава 42

Джой выписывают из психиатрического отделения в центре Беркли в первый день весны – день, когда солнце иссушает лужи, а вишневые деревья стоят в цвету. Вчера шел дождь, и это, кажется, делает сегодняшний день ярче и искристее. Припаркованные машины приобретают особый блеск, трава сверкает, мир еще влажный и насыщенный красками. Я прихожу забрать Джой, на ней солнцезащитные очки и кожаная куртка. Она сидит на ступеньках здания психиатрической лечебницы – простого белого здания с рядами одинаковых окон.

– Разве сегодня не роскошный денек? – спрашиваю я.

– Ненавижу солнце, – говорит она.

– Ну вот ты и снова стала готкой.

– Не зря у меня началась агорафобия.

– Травма была слишком сильна?

– Ну вообще-то да. А еще я наполовину вампирша.

Мы идем по Шэттак мимо магазина тканей и клиники иглоукалывания. На другой стороне улицы стоят палатки, где бездомные устроили лагерь. Джой задерживает на них взгляд, пока мы ждем зеленого на светофоре.

– Мне нужно понять, что делать со своей жизнью, – говорит она.

– А ты уже думала об этом?

Она пробыла в лечебнице три недели, отвыкая от противотревожных препаратов и принимая новый антидепрессант, а также посещая группу борьбы со злоупотреблением психоактивными веществами. Каждый раз, навещая ее, я удивлялась тому, насколько счастливой она выглядела и как хорошо переносила лечение. Она играла с собаками-терапевтами, участвовала в вязальной терапии и каждое утро медитировала, с гордостью рассказывая окружающим, что ее отец – гуру. Она радостно присоединилась к программе «Двенадцать шагов», чтобы бросить пить и злоупотреблять препаратами. Но она пока не говорила о своем будущем, а я и не спрашивала. Мама донимала ее этим за нас двоих, даже завела Джой дневник целей, который она быстро заполнила текстами хеви-метал-песен о ядовитых женщинах-змеях и драконоборцах.

– Немного, – говорит она. – Думаю, следующей осенью я вернусь в колледж. Может быть, буду изучать психологию. Знаешь же эту историю? Кто-то сходит с ума и тут же решает, что из него выйдет отличный психолог. Это реально американская мечта.

– И правда.

– А пока я даже не знаю. Может, я попрошу Лекси сделать меня роуд-менеджером для Electric Wheelchair.

– Это ужасная идея.

– Но я хочу куда-нибудь попутешествовать, а это хотя бы будет бесплатно. И тогда тебе не придется беспокоиться о том, чтобы искать квартиру для нас двоих.

Мы должны съехать первого мая. Мама улетает в Вашингтон в конце марта, всего через две недели. Все меняется слишком быстро.

– Джой, ты не должна ощущать себя обузой. Это не так.

– Я знаю. Но это трудно объяснить. Я заперла себя так надолго, а теперь лев выбрался из зоопарка, и я жажду убраться отсюда нахрен.

Существует куча причин, почему я не хочу, чтобы она роудила (такое слово вообще есть?) с Лексом. Во-первых, он полный придурок. Во-вторых, он постоянно тусуется, и Джой снова вернется к своим вредным привычкам. В‐третьих, какой же это прогресс? Таскать усилители и продавать футболки для группы своего бывшего? Но я знаю Джой. Мне нужно быть мягче со своими предложениями, иначе она их сразу завернет.

Я не знаю, что будет со мной, и уже сама начинаю паниковать. «Ретрофит» отдал работу Антонио, и он, безусловно, ее заслужил. Но он сказал, что слышал, будто скоро откроется еще одна вакансия копирайтера, так что я не теряю надежды, что смогу попытать счастья в следующий раз.

В нашей квартире царит хаос. Куски ее исчезают, и на местах, где стояли стулья или висели картины, появляются пыльные пустоты; в маминой комнате осталась только кровать. Она собрала всю свою жизнь и отправила ее в Вашингтон в коробках. Она кучу раз предложила остаться, но мы с Джой продолжаем отказываться. Чем ближе к дате ее отъезда, тем больше панических списков и писем с различными ссылками мы от нее получаем. Мама начала присылать мне различные вакансии. Она составляет нам резюме. В ночь перед отлетом в Вашингтон, чтобы въехать в свою новую квартиру – студию в кирпичном здании, с балкона которой, очевидно, видно здание Капитолия, – она дарит нам свое обручальное кольцо и говорит, чтобы мы заложили его, если понадобится.

– Мам, мы не будем продавать твое обручальное кольцо, – говорит Джой. – Мы не в таком отчаянии.

– Продайте его, – говорит мама. – Оно все равно ничего для меня не значит.

– Это слишком странно, мам, – соглашаюсь с Джой я и отдаю шкатулку с украшениями маме обратно.

Мы сидим в креольском ресторане в нескольких кварталах от нашей квартиры – местечке с новоорлеанским флером, манекенными головами с бусами Марди Гра и кучей китчевых картин в рамках на оранжевой глянцевой стене. Мы ели тут много раз, и мне постоянно приходится отвлекать себя от чувства глубокой утраты в связи с маминым переездом. Я не заикаюсь о том, как боюсь ее отъезда и своего нырка во взрослую жизнь, потому что иначе она останется. А ведь она сейчас такая оживленная, показывает фотографии своей новой квартирки, нового офиса, округа Колумбия, покрытого снегом, памятников, музеев и всего того, что ей так интересно исследовать. Она как будто выглядит моложе, чем за всю мою жизнь, глаза горят в нервном ожидании грядущего.

– Ладно, – говорит мама. – Я пока придержу его. Но если вам будут нужны деньги, сразу звоните, и я продам его и переведу вам.

Мы едим молча. Какое чудо этот момент, как долго мы втроем не ели вне дома вместе. Я лелею это время, пытаясь запечатлеть все мелочи в памяти.

– Я горжусь тем, сколь многого ты добилась, Джой, – говорю я ей.

– Отвали с этим своим снисходительным тоном, – говорит Джой.

– Джой, – раздражается мама, – обязательно так грубить?

Я улыбаюсь.

– Как я рада, что ты вернулась, – говорю я сестре.

– Фу-у, гадость, прекрати.

– О! – говорит мама, роняя вилку. – Я же забыла рассказать вам, помните того частного детектива, которого я наняла? Он наконец нашел Ала Смита.

– Ты все еще получаешь угрозы от этого больного чувака? – спрашивает Джой.

– Вообще-то нет. Я получила лишь одно письмо месяц назад, и оно было совершенно бессмысленным. И теперь, когда детектив его выследил, я, кажется, знаю почему. – Мама вытирает рот салфеткой. – Алу Смиту девяносто четыре года, и он живет в доме престарелых в Неваде.

– Чуваку, который слал тебе угрозы… девяносто четыре года? – спрашиваю я.

Джой фыркает от смеха.

– Верно, – говорит мама. – Так что, полагаю, вам не о чем беспокоиться.

– Так вот как он проводит свою пенсию? – спрашиваю я. – Рассылает угрозы активистам?

– Fox News – это адский наркотик, – говорит мама. Она протягивает руку и сжимает мою ладонь. – Я бесконечно счастлива, что ты назвала меня активисткой.

– Ну так это же то, что ты делаешь, – говорю я, удивленная ее растроганным видом. Неужели я впервые использую это слово?

Когда мы выходим, мама подходит к женщине в большом свитере с кошачьей мордой и что-то спрашивает, пока мы с Джой ждем в дверях.

– Они принимают на работу! – громко говорит мама, направляясь к нам. Все в ресторане оборачиваются, но она даже не замечает этого. – Она сказала, что вы можете принести свои резюме!

– Вообще-то я больше сюда в жизни не приду, – говорит мне Джой. – Спасибо, мам.

Мы медленно бредем домой. Мы болтаем о новых заведениях, что появились в этом районе: йога-центре с панорамными окнами, новом ресторане афроамериканской кухни, о кофейне размером со шкаф – и обо всех тех, что были здесь еще с тех пор, как мы переехали в этот район после ухода папы. Магазин на углу с оборванным тентом, прачечная с рядами сушилок, крутящих разноцветную одежду, антикварная лавка с кушетками и лампами в стиле Тиффани. Мы проходим мимо нашей начальной школы, и мама стоит за воротами, обнесенными цепью, и смотрит на нее так, будто у нее в голове прокручивается фильм. Кажется, мы все постоянно смотрим фильмы у себя в голове. Мы одновременно пребываем в двух местах – прошлом и настоящем. Некоторые из нас – еще и в будущем. Наша способность жить в нескольких реальностях в одно и то же время – это то, что делает нас людьми.

На следующей неделе я просыпаюсь в полупустом доме, без мамы, с тихой болью и страхом перед будущим. Этот страх выталкивает меня в мир с папкой, наполненной распечатанными резюме. Я не оставляю ни одного в креольском ресторане, но отдаю в кафе афроамериканской кухни и кофейню-шкаф; я отношу резюме в продуктовый, поднимаюсь по Телеграф-авеню и заношу его в магазин травы, и в аптеку, и в тату-салон, и в винтажный магазин, и в магазин носков, и в книжный, а потом останавливаюсь, когда в папке остается лишь несколько листов, и смотрю на вывеску Amoeba Records, мое сердце бешено бьется. Я прохожу мимо человека в вязаной шапке, продающего вязаные шапки, и человека, сжигающего благовония и продающего их, тяну за стеклянную дверь и захожу внутрь.

Здесь кругом краски, постеры на каждом сантиметре магазина, повсюду пластинки, наклейки покрывают поверхность прилавка. Но все, что я замечаю в этом море визуального и звукового шума, – это профиль высокого шатена, стоящего за одной из касс. Он не видит меня, когда я подхожу к прилавку, по крайней мере сначала. Он смотрит в пустоту, на его лице нет улыбки, вид такой серьезный. У него большие глаза, когда он не щурится от смеха. Он поворачивается, замечает меня и вздрагивает – он буквально вздрагивает при виде меня, и это больно, хотя я этого заслуживаю; особенно потому, что я этого заслуживаю.

– Привет, – говорю я.

– Вау, – говорит он через мгновение. – Привет.

– Мне очень жаль, – говорю я.

– В самом деле? – резко бросает он.

– Да, – говорю я, и мои глаза наполняются слезами. Мне стыдно за эмоциональность, и я утыкаюсь взглядом в свои оксфорды, чтобы собраться с мыслями.

– Мне тоже, – говорит он, когда я снова поднимаю глаза.

– Правда?

– Ага. Но в моем случае сожаление – это, по сути, вечное состояние души. Хроническая болезнь.

– Так не должно быть.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.

– Ищу работу, – говорю я, показывая ему стопку резюме. – Вы нанимаете?

– Я могу отдать твое резюме Максу, – говорит он. – Зачем тебе эта дерьмовая работа? Разве ты не хочешь работать в сфере моды?

– Моя мама переезжает в Вашингтон, и мне нужно найти работу и квартиру за месяц. Отчаянные времена.

– Твоя мама переезжает? – спрашивает он. – А что насчет твоей сестры?

– Я и сама не знаю. Это долгая история. А как твоя мама?

– Эта история еще дольше. Извини, мне надо помочь посетительнице, – говорит он, указывая на женщину, ожидающую со стопкой пластинок.

– Конечно, – говорю я. – Я просто зашла поздороваться. Надеюсь, у тебя все будет хорошо.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, а он кричит:

– Элизабет!

И я снова оборачиваюсь.

– Не хочешь задержаться… – Он смотрит на свой телефон. – На двадцать минут? После этого я буду свободен.

– Конечно, – говорю я с улыбкой, чувствуя себя так, будто он только что вручил мне весь мир.

Он дарит в ответ огромную сияющую улыбку.

И в этот момент я понимаю, как сильно по нему скучала.

Глава 43

Оказалось, что Майкл даже не получил моего сообщения. Его телефон на неделю отключили, потому что его мама не оплатила счет; она ушла в, как это назвал Майкл, «запойнейший из всех запоев» и в итоге загремела в больницу с обезвоживанием, потому что несколько дней пила только спиртное, а потом ее положили лечиться от зависимости. Мы сравниваем время и с удивлением понимаем, что она находилась в одной лечебнице с Джой в одно время.

– Наша с тобой злополучная связь работает самым извращенным способом, – говорит Майкл.

– Какого хрена?

– Ты хотела сказать «черта»?

– Нет. Именно хрена.

Я пишу Джой.

«Точно, Брэнди, та, что с наращенными волосами и крутым мейком? Охренительная женщина, – отвечает она. – Мы вместе играли в пинг-понг».

От наших горячих кокосов пар поднимается в воздух, как дым. Мы сидим на скамейке площади Спраул Плаза в Калифорнийском университете, в нескольких кварталах от Amoeba. Целую жизнь назад эта площадь видела знаменитое Движение за свободу слова – массовый студенческий протест 1960-х годов, ради которого мама таскала нас по куче скучнейших музейных экспозиций. Раньше я о нем никогда не думала, но сегодня я сижу здесь, в тихом, освещенном уличными фонарями кампусе с причудливыми деревьями, обращенными к луне, как шишковатые руки, и понимаю, что мир, который у нас есть сейчас, не мог бы существовать без сражений и битв, что были до нас. Тишиной, которой мы наслаждаемся, мы обязаны незнакомцам с громкими голосами.

В общем, я показываю Майклу эссе, которое отправила, и объясняю предысторию. Я говорю ему, что, не будь у нас того разговора, не расскажи Майкл мне о чувстве вины из-за того, что не послушал интуицию и отпустил Джошуа, я бы никогда не прислушалась к своему чутью. И Джой была бы мертва.

– Если бы Джош не устроил стрельбу в «Гламуре», твоя сестра, вероятно, никогда бы и не пыталась покончить с собой, – говорит он. – Так что в каком-то смысле я виноват в том, что она вообще оказалась в этой ужасной ситуации.

– Майкл, хватит. Ты должен прекратить, – говорю я. – Прекрати тащить этот груз. Хватит. Ты хороший человек. Лучший из всех, кого я знаю. Ты должен найти способ простить себя, увидеть, что жизнь продолжается, несмотря на то, что произошло и чего ты не сделал.

– Когда я с тобой, – говорит Майкл, глядя на меня, – я это понимаю. Ты… серебряный свет.

– Для меня ты тоже, – тихо говорю я.

Ночь холодная, слишком холодная для калифорнийского апреля. Но это дает мне повод сесть ближе к нему.

Глава 44

Всем известно, что жизнь может измениться в считаные мгновения – стрельба, взлом, нервный срыв, политическая революция. Но не только трагедии и потрясения происходят внезапно. Большая радость и удача могут распуститься, как цветы весной. В один день я получаю две хорошие новости, которые вызывают у меня облегчение, а затем шок. Во-первых, мне напрямую предлагают другую вакансию копирайтера в «Ретрофите», которая открылась специально для меня. Аллилуйя! Мне даже не нужно проходить собеседование. И не успела я уронить челюсть на пол, как получаю еще одно письмо – о том, что я выиграла конкурс эссе молодых писателей. И мое эссе было опубликовано в интернете. Я возвращаюсь домой после работы и вижу эту новость, повсюду уведомления, пометки в социальных сетях от разных незнакомцев, поздравления от самых разных людей. Зои присылает мне сообщение, написанное большими буквами: «ТЫ ТАКАЯ ЖЕ КРУТАЯ, КАК ТВОЯ МАМА!!!» А Адриан присылают: «Черт возьми, это было глубоко». Есть еще голосовое от мамы, на котором она плачет и говорит, как гордится мной и каким глубоким было эссе. Меня захлестывает смесью неверия и ужаса.

«Вот же черт», – думаю я. Я даже не помню, что писала в тот момент! Кажется, что это было сто лет назад. Я просто настрочила его и тут же отправила, не перечитывая. Теперь я слишком страшусь открыть ссылку, которую все мне кидают, боясь, что устыжусь собственной пафосности.

«Спасибо!» – я пишу, я комментирую.

Даже папа звонит, чтобы сказать, как мной гордится. Мой папа. Он прочитал мое эссе. Мама отправила ему. Я не могу поверить, что мама обратилась к папе по какому-то другому поводу, кроме чрезвычайной ситуации, и я говорю об этом своей сестре, которая уже в семь вечера лежит в постели.

– Круто, – говорит она, приглушенная горой одеял, в которые она зарылась. – Рада за тебя.

Я сажусь рядом.

– Что? – спрашивает она.

Я начинаю осторожно, хотя во мне громко звенит тревога. Я понимаю, что не видела, чтобы Джой выходила из дома уже несколько дней, может быть, даже с тех пор, как мама уехала неделю назад. Я так отвлеклась, пытаясь найти работу, изучая возможное жилье, нагоняя с Майклом.

– Ты лежала в кровати весь день?

– Я не собираюсь больше пытаться покончить с собой, окей?

– Звучит очень утешающе. Но все же… когда ты собираешься начать жить?

– Я не знаю, – говорит она, закрывая глаза.

Я нюхаю воздух. Это алкоголь? Нет, не может быть. Она только начала свою программу из Двенадцати шагов. Я заглядываю под ее кровать и в ужасе вытаскиваю полупустую бутылку виски.

– Какого хрена, Джой? – спрашиваю я.

– Проваливай из моей комнаты, ищейка, – кричит она, садясь на кровати. – Ты не моя мать!

– О господи, – говорю я. – После всего случившегося? Серьезно?

Она выхватывает бутылку у меня из рук, и я думаю о том, чтобы побороться с Джой за нее, но не делаю этого. Вместо этого я встаю и смотрю на нее, одетую в пижаму, с бутылкой в руке. Я думала, что все наладится, что после госпитализации ей лучше, но тут до меня доходит, что быстрого решения проблемы не существует. И это высасывает из меня все силы.

Я иду в свою комнату и мгновение сижу, тупо уставившись на пустую стену, где когда-то висели винтажные плакаты моделей. За этой стеной моя сестра, возможно, допивает ту бутылку. И у меня нет сил ее остановить. Да, можно бросать камешки в воду и смотреть, как расходится рябь, но, полагаю, для этого вода должна быть стоячей. А если бросить камешек в бурлящую воду, то нихрена не выйдет. Я чувствую, что смысл моего эссе, которое получило столько похвал, – это полная чушь. Мы действительно несем ответственность за тех, кого любим, но иногда этой ответственности недостаточно. Личное – это политичное, и все, что мы делаем и не делаем, имеет значение и формирует общую картину, но при этом люди имеют множество изъянов, обид и по большей части лишены самосознания. Я чувствую такую безнадежность, что слезы наворачиваются.

И тут меня осеняет идея.

Выигрыш в конкурсе эссе шел вместе с призом в невероятную тысячу долларов, денежное чудо, которое мне прислали на PayPal. Конечно, я планировала отложить эти деньги на будущую квартплату, ведь через три недели я стану бездомной, если ничего не придумаю. Но вместо этого я захожу в интернет и ищу рейсы в Барселону. Выбираю самый дешевый день и покупаю билет в один конец на имя Джой. После этого я принимаю душ, ужинаю и проверяю Джой, которая отключилась в кровати, но все еще дышит нормально. Затем я сливаю ее виски в туалет и звоню в «Дом Намасте». Секвойя берет трубку и сообщает, что мой папа сейчас в соковом баре на утренней чистке.

– Секвойя, мне нужно, чтобы ты передала моему папе сообщение, – говорю я ей. – Моя сестра Джой приедет в «Дом Намасте» через четыре дня. О ней нужно позаботиться, хорошо? Мой папа должен о ней позаботиться. Ей нужны… все эти чистки, йога, медитация и прочее. Он сказал, что мы можем приехать в любое время.

– Дорогая, конечно, – говорит Секвойя. – Конечно, я передам это твоему отцу.

Я вешаю трубку, понятия не имея, поняла ли что-то Секвойя из моих слов и записала ли хоть что-то. Но на следующее утро звонит папа, воодушевленный новостью. Он плачет. Он правда плачет, когда я говорю ему, что Джой приедет. Он хочет, чтобы я тоже приехала, но я поясняю, что у меня новая должность и мне хватило только на один билет, но когда-нибудь я точно приеду, клянусь. Я иду рассказать Джой, которая все еще в постели под горой одеял, и она тоже плачет, но не от радости.

– Какого хрена, сучка? – спрашивает Джой. – Ты отсылаешь меня в «Дом Намасте»? Я сорвалась всего один чертов раз, а меня сразу изгоняют в рай для хиппи?

– Ты хотела попутешествовать, – напоминаю я ей.

– Ненавижу тебя, – говорит она сквозь слезы. – Я никуда не поеду.

Ее слова больно ранят, хотя в детстве я пережила сотни «ненавижу». Я пыталась поступить правильно. Я потратила свои призовые деньги на невозвратный билет в качестве последней попытки вернуть сестру к нормальной жизни. Какая пустая трата денег и импульсивная, глупая идея с моей стороны.

Вскоре после этого ей звонит отец, и через несколько часов Джой заходит в мою комнату, где я перебираю, какую одежду отдать. Ее лицо опухшее, глаза красные.

– Хорошо, – говорит она. – Я поеду. Прости, что сказала, будто ненавижу тебя.

– Поедешь? – потрясенно спрашиваю я.

– Я поговорила с папой, и он был так рад… кто знает, может, это пойдет мне на пользу. Я все равно не знаю, что делать.

– Я так рада. Я имею в виду, рада, что ты едешь.

– Он прислал мне несколько фотографий. Там красиво. Не знаю. Он сказал, что они находятся рядом с какими-то безумными замками и соборами.

– Ты отлично проведешь время, – говорю я. – И ты всегда можешь вернуться домой.

– Ага, ты, что ли, оплатишь обратный билет, если понадобится? С твоей-то зарплатой?

– Всегда есть мамино обручальное кольцо, – напоминаю я ей.

– Точно. – Она фыркает. – Разбираешь вещи? Нашла жилье?

– Мой друг сказал, что я могу пожить у него, пока что-нибудь не найду.

– Ах, твой «друг».

– Он и правда друг. Мой лучший друг.

– Лекси был моим лучшим другом.

– Нет, не был.

– Ладно, правда. Ты мой лучший друг, – говорит она и обнимает меня. Она рыдает на моем плече. Я все еще не привыкла к ее слезам или ласковым словам. Пару секунд я медлю, убеждаясь, что она не язвит или что-то типа того, и только затем обнимаю ее в ответ.

– Сестры – это больше, чем лучшие друзья, – говорю я ей. – Лучшие друзья могут уехать, или отдалиться, или расстаться с тобой, или уехать в колледж, но сестра никогда не перестанет быть сестрой.

– Тебе следует придумывать надписи для открыток Hallmark, – говорит она, отстраняясь и вытирая глаза. – Никогда не думала об этом?

– Вот знаешь ты, как испортить момент, – говорю я ей.

– Таков мой путь, – говорит Джой, вставая. – Ну, блин, кажется, мне лучше пойти собирать вещи и решить, что, черт возьми, делать со всей своей мебелью.

Несколько дней спустя я еду с Джой в метро до международного аэропорта Сан-Франциско и обнимаю ее на прощание. Я наблюдаю, как она уходит с чемоданом, обмотанным скотчем с черепом, и не оглядывается. По дороге домой, несмотря на то что поезд переполнен и залит искусственным светом, я не могу избавиться от чувства одиночества. Все мои связи исчезли. Моя мама, сестра, папа за тысячи миль; моя лучшая подруга, мои бывшие – в разных штатах, и от них не осталось ничего, кроме слов, которые периодически возникают на моем экране. Но когда я въезжаю в тоннель, спускаюсь вниз под залив, когда я еду в окружении толщи воды, а потом, словно по волшебству, лечу сквозь землю обратно в Окленд, меня осеняет: теперь я свободна так, как никогда раньше; эти незнакомцы, что меня окружают, этот блеск и сияние огней, улицы за окном – все это теперь мой город.

Это моя жизнь, которая только начинается.

Глава 45

Я работаю уже два дня копирайтером в «Ретрофите», когда получаю от мамы письмо. Она знакомит меня со своей подругой из МЗБО, которая руководит некоммерческой организацией. Та прочитала мое эссе и хочет предложить мне работу. Я пишу этой женщине, Бхавани, и она просит меня прийти в их офис в Окленде, в квартале от «Ретрофита». Я прихожу туда во время обеденного перерыва. Офис находится в таком же здании в стиле деко, но внутри совершенно иная атмосфера: здесь есть классы, в которых старшеклассники разбирают тексты хип-хопа и ведут страстные дискуссии по поводу новостных статей. Это внешкольная писательская программа для молодежи из неблагополучных семей.

Я сажусь в кабинете Бхавани на желтый диван рядом с пальмой в горшке. Мы говорим о политике, о моем эссе, в частности, и о том, что произошло в «Гламуре». Она говорит, что больше всего в моем эссе ей понравилась часть о том, как все фокусируются на разных аспектах – кто-то на безопасности оружия, кто-то на женоненавистничестве, кто-то на социальных сетях и онлайн-радикализации, кто-то на расизме, кто-то на психических заболеваниях. Как все мы ведем себя так, словно между этими аспектами соревнование, хотя это не так и решать все проблемы надо комплексно. Но гораздо важнее попытаться понять людей, а чтобы их понять, мы должны понять тех, кто рядом с нами, а не только тех, кто стреляет в торговых центрах.

Я благодарю ее, не говоря, что до сих пор не перечитала свое эссе.

И тут она молниеносно предлагает мне работу в качестве помощницы по связям с общественностью в своей организации. Я пытаюсь сказать ей, что у меня нет квалификации, но она отказывается это слушать. Это все равно должность помощницы. Она знает мою маму. У меня большой писательский опыт благодаря «Ретрофиту».

Достаточно произнести всего одно слово, чтобы полностью изменить траекторию жизни.

– Да, – говорю я ей.

Тем же вечером я возвращаюсь к своему эссе, которое все изменило, и наконец набираюсь смелости, чтобы перечитать собственные слова:

«Мир меняет нас, да, он начинает эти изменения, но, что еще важнее, это верно и в обратную сторону».

Глава 46

Пару дней я живу на диване у Майкла, пока его мама переезжает в новый реабилитационный центр. Он готовит для меня. Он позволяет мне выбирать, что смотреть по телику. Он знакомит меня с коллегой по имени Эбби, у которой есть свободная комната в Беркли, недалеко от кампуса. Она живет в другом викторианском доме, разделенном на квартиры, в окне висит табличка Black Lives Matter, на лужайке перед домом расположились грядки. Эбби впускает нас в гостиную, заставленную велосипедами, коробками с пластинками, растениями в горшках.

– Это моя подруга Элизабет, активистка, о которой я тебе рассказывал, – говорит Майкл, когда я пожимаю ей руку.

Активистка? С каких это пор? Как я стала активисткой? Это из-за новой работы? Или того, что я написала? Я могла бы поправить его, но вместо этого улыбаюсь и пожимаю Эбби руку. Она очень симпатичная, темные брови, фиолетовые волосы, круглое лицо.

– Много о тебе слышала, – говорит она. – Майкл не затыкаясь болтает о том, какая ты классная.

Майкл поднимает брови:

– Так это правда.

Она показывает мне комнату в задней части дома – маленькую, с потертым деревянным полом, но с окном, за которым растет лимонное дерево. Оно так близко, что я могу открыть окно и сорвать фрукт. Я могу представить себя здесь: здесь я бы поставила кровать, сюда повесила бы новые фотографии из журналов.

– Мне нравится, – говорю я.

– Супер. Можешь въехать на следующей неделе? – спрашивает меня Эбби.

– Да.

Я отправляю ей депозит. И вот так, в одно касание, у меня появляется дом.

На улице, на тротуаре, я визжу от восторга. Мое собственное жилье. Мое! Я протягиваю руки и обнимаю Майкла так сильно, что он чуть не падает. Он широко улыбается, глядя на меня сверху вниз. Мне нравится, как его кудри обрамляют лицо. Мне нравятся его бакенбарды и необъяснимый оттенок его глаз. Я сжимаю его так крепко, будто никогда не хочу отпускать, и в этот миг понимаю, что мне и не нужно. Он нежно обнимает меня в ответ. Позади нас ясени шепчутся с ветром. На мгновение мы замираем, просто принимая друг друга на таком коротком расстоянии, всего в нескольких дюймах друг от друга.

– Когда я смотрю на тебя, Бетти, – говорит он, – я забываю обо всех сожалениях.

Я наклоняю голову, закрываю глаза и следую за магнитом своего сердца. Когда мы целуемся – когда его теплые губы наконец встречаются с моими и превращаются в одну вечную великолепную песню, когда сдерживаемое желание наконец высвобождается и захлестывает мои нервы, – кажется, что Вселенная может вместить только нас двоих. Все остальное исчезает. Больше нет угроз, нет катастроф. Меня оберегают. Я защищена.

Ведь что такое любовь, если не прекрасная иллюзия безопасности?

Благодарности

То, что на обложке указано только мое имя, – это огромная ошибка, потому что этой книги бы не было, если бы не все эти люди.

Клэр Андерсон-Уилер, агент с бесконечным терпением, добротой и яркими идеями.

Кристен Петтит, редактор-суперзвезда, которая улучшила мою работу своим блестящим умом и проницательностью.

Клэр Вон, Лаура Харшбергер, Маринда Валенти и все остальные волшебницы и волшебники из HarperTeen, которые превратили кучу слов из текстового документа в связную напечатанную историю.

Дизайнеры обложки Корина Лупп и Элисон Клаптор, а также художник Рики Линну – спасибо вам за создание совершенно потрясающей обложки.

Спасибо всем библиотекарям, книготорговцам и рецензентам, чья страсть к литературе наполняет смыслом все это.

Моим друзьям, которые всегда поддерживали меня и мою писательскую деятельность.

Моей семье – моим любимым людям на этой планете.

Джейми, Рокси и Зора: моему сердцу.

И тебе, мой дорогой читатель.

Примечания

1

Форма кадетов Корпуса подготовки офицеров запаса в США.

2

Песня Элвиса Пресли Suspicious Minds, выпущена в 1969 году синглом.

3

Аяуаска – напиток-отвар, энтеоген и галлюциноген, традиционно изготовляемый шаманами индейских племен в Амазонке и употребляемый местными жителями для «общения с духами» в целях получения практических знаний об окружающей природе и достижения организмом человека целительных способностей. В России считается наркотическим веществом и запрещена.

4

ССЗЗ – скоростная система Зоны залива (англ. BART, от Bay Area Rapid Transit) – система скоростных электропоездов в области залива Сан-Франциско, соединяющая города Сан-Франциско, Окленд, Беркли, Фримонт, Уолнат-Крик, Дублин, Плезантон, а также международный аэропорт Сан-Франциско и международный аэропорт Окленда. Считается метрополитеном.

5

Too Cute! – американское телешоу про взросление маленьких милых зверюшек, который транслировался на «Планете животных» с 30 апреля 2011 по 2 января 2017 года.

6

Вторая поправка к Конституции США гарантирует право граждан на хранение и ношение оружия.

7

Речь идет о песне RuPaul – New Friends Silver, Old Friends Gold (досл. «Новые друзья – серебро, старые – золото»).

8

Старшая школа в США – это 9–12-й классы, четыре года обучения.

9

Адриан – небинарная персона, поэтому использует местоимение «они».

10

Речь идет о Kaiser Permanente – калифорнийской страховой компании, штаб-квартира находится в Окленде.

11

Ват – буддийский храм или монастырь в Юго-Восточной Азии.

12

Флаг и лозунг – это Гадсденовский флаг, исторический флаг США и один из символов либертарианства. В настоящее время используется правыми либертарианцами и анархокапиталистами, а также является символом «движения чаепития», возникшего в 2009 году как группа активистов, протестовавших против реформы медицинской системы.

13

Facebook – сервис, принадлежащий компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории РФ.

14

Фильм Стэнли Кубрика 1964 года под названием «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу».

15

Вероятно, имеется в виду рок-группа Melvins, основанная в 1983 году, играющая в стиле гранж.

16

Строчка из песни Фрэнка Синатры “It was a very good year”.

17

Facebook – сервис, принадлежащий компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории РФ.

18

IRL (In Real Life) – в реальной жизни (англ.).

19

Soil (англ.) – почва, грунт.

20

Тихоокеанский киноархив – художественный музей, кинотеатр и архив, часть Калифорнийского университета в Беркли.

21

Флумазенил – селективный антагонист бензодиазепиновых рецепторов. Он может быстро устранять угнетение центральной нервной системы, вызванное бензодиазепинами, но не может отменить действие других препаратов, подавляющих ЦНС, если их эффекты не связаны с бензодиазепиновыми рецепторами.

22

СИОЗС – селективные ингибиторы обратного захвата серотонина. Класс антидепрессантов, используемых для лечения клинической депрессии.

Content

Фейт Гарднер
Эхо наших жизней

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть 2

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Часть 3

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Благодарности

Примечания